Стивен Хантер

Третья пуля

Посвящается друзьям второй половины жизни, так украсившим ее:

Гэри Голдбергу

Джею Карру

Эду ДеКарло

Фрэнку Старру

Роджеру Трупу

Пора кончать с этим, ребята, что это за звук? Гляньте, что происходит вокруг.

«For What It’s Worth»

Buffalo Springfield

ЧАСТЬ 1

США

Здесь что-то происходит

Глава 01

Балтимор

Тротуар вздымался вверх и нырял вниз, продуваемый наискось ветром, воющим в ночи.

Стоп! Необходимо уточнение. Не было никакого вздымания и ныряния. То же самое относится к «продуваемому наискось» и «воющему в ночи».

Так только казалось Эптэптону, поскольку ветер, нарушавший стабильность тротуара, дул исключительно в его сознании. «Зефир», вызванный водкой, существенно удлинял дорогу от бара, из которого он только что вышел, до дома, где жил. Расположенного в нескольких сотнях метров.

Эптэптон – алкоголик, успешный писатель, меланхолик и любитель оружия – находился в состоянии, которое можно назвать опьянением средней степени. Его болтало на ветру, словно тростинку, и он был очень счастлив – ведь три порции водки с мартини могли полностью удовлетворить человека, обладающего весьма умеренными способностями к поглощению алкоголя, а лежавший впереди путь, хотя и сопряженный с некоторыми трудностями, не казался непреодолимым. В конце концов, ему нужно пройти еще несколько метров, перейти улицу и затем…

Лирическое отступление. Пауза для автобиографической интерлюдии. Под воздействием алкоголя это допустимо. Одно предполагает другое, и в данном случае предположение вполне уместно.

Улица называлась Лайт-стрит[1], и это предполагало весьма обнадеживающее завершение вечера. Свет сердца, свет души, свет в конце туннеля, свет как символ надежды и жизни. Но также «Свет» – знаменитая газета, редакция которой находилась примерно в километре по той же самой Лайт-стрит. Она выходила ежедневно на протяжении ста восьмидесяти лет, или около того, из которых он проработал в ней двадцать шесть, а его жена работала там до сих пор.

Да, это тот самый Джеймс Эптэптон, журналист, знаменитость местного масштаба, который со временем занялся литературным трудом и начал писать книги в твердой обложке, посвященные перестрелкам и героям-стоикам. Ему минуло шестьдесят пять, он находился в зените довольно скромной славы и был, в общем, доволен собой. У него имелось все: красавица жена, пара миллионов, прекрасный дом в сказочном районе города, определенная репутация, достаточная для того, чтобы наслаждаться ею, щедрый контракт, чрезвычайно заманчивый проект на будущее и целый арсенал оружия.

Причиной поглощения трех порций водки с мартини было освобождение, а не празднование некого события. Его жена отсутствовала – ха-ха-ха, – тем хуже для нее. Она была в гостях у своей сотрудницы, кажется, на вечеринке по случаю дня рождения – кстати, почему женщины так серьезно относятся к дням рождения? – и поэтому он в одиночестве отправился в близлежащее бистро, где съел бургер, выпил кружку «Будвайзера», затем бокал № 1, который существенно ослабил его решимость противостоять соблазну со стороны бокала № 2. Тот, в свою очередь, камня на камне не оставил от его решимости противостоять соблазну со стороны бокала № 3. К счастью, бокала № 4 не последовало, иначе он просто заснул бы в туалете.

Ну, ладно. Где я был до лирического отступления? Что это за место? Где я нахожусь?

Ха-ха-ха.

Ах, да. Его целью был дом. Он. Шел. Домой.

Улица отклонилась в сторону, потом завертелась. Она то выгибалась, то опадала – и тогда открывался вид на долину. Она раскачивалась. Вращалась. Тряслась. Грохотала. Извивалась. Пузырилась. Кипела. Волновалась.

Он рассмеялся.

– Ты находишь себя забавным? – всегда спрашивала жена, и он действительно считал, что это так.

Настроение улучшилось благодаря химическому воздействию продукта, полученного из картофеля потомками кулаков. Тот самый Джеймс Эптэптон добился признания. Такое редко, но происходит в низшей лиге литературных знаменитостей.

– Мистер Эптэптон?

Уже выпивший половину бокала № 3, он поднял глаза и увидел молодого человека серьезного вида, похожего на помощника менеджера.

– Я только хотел сказать, что прочел все ваши книги. Меня к ним пристрастил отец. Мне они очень нравятся.

– Ну, что же, – сказал Эптэптон, – скажем, большое спасибо.

Молодой человек присел рядом и принялся изливать свое восхищение творчеством Эптэптона, а тот поделился с ним опытом. Эта сделка принесла выгоду обоим, и когда после завершения бокала № 3 в потоке хвалебных речей возникла пауза, Эптэптон деликатно извинился, попрощался (с Томом? может быть, Джеком? или Сэмом?) и удалился. Таким образом, настроение у него было прекрасным. Он пересек Лайт-стрит, и теперь от горизонтального положения в постели его отделяла лишь узкая аллея, носившая имя Черчилля.

В угнанном черном «Камаро», припаркованном на Лайт-стрит, сидел русский и смотрел в окно. С терпением, присущим истинному профессионалу, он занимал этот наблюдательный пункт уже в течение трех дней, и один из его талантов заключался в умении точно определять, когда обстоятельства благоприятствуют ему, а когда нет.

Так, полицейский сканер выдал свой усеченный десятизначный код и лаконичные идентификаторы местоположения, что свидетельствовало об отсутствии полиции в зоне, непосредственно прилегающей к Федеральному холму. Улицы, блестевшие росой, пусты, если не считать периодически перемещавшиеся взад и вперед компании подвыпивших молодых людей.

Функциональные возможности появившегося клиента были ограничены вследствие алкогольного опьянения и чрезмерной любви к себе.

Русский увидел мужчину в джинсах и твидовом пальто, в очках, похожих на те, что носят писатели. Троцкий, трансформировавшийся из Оруэлла с помощью Армани или кого-нибудь в этом роде. Такие очки можно увидеть в Нью-Йорке. Лицо круглое, самодовольное, поросшее бородой а-ля Хемингуэй. Из всех человеческих качеств наиболее явственно из него выпирал нарциссизм. Дорогие красивые туфли. Элегантно одетый тип.

Если исключить непредвиденное вмешательство сверхъестественных сил, которые благоприятствуют авторам триллеров, как никому другому в мире, это, по всей вероятности, должно произойти сегодня вечером. Русский не верил в сверхъестественные силы – лишь в силу быстрого автомобиля, способного сломать позвоночник бедному, ничего не подозревающему идиоту вроде этого в ста случаях из ста. Он видел, как делают это другие, он делал это сам. У него хватало хладнокровия и жестокости для того, чтобы причинять такие страшные травмы и не испытывать при этом особых эмоций. Он хорошо оплачиваемый профессионал.

Сегодняшний клиент, ослабленный воздействием алкоголя, сумел пересечь Лайт-стрит, не упав. Он перемещался в пространстве, прилагая чрезмерные усилия по контролю над собой, что характерно для пьяных. Рывок вперед, движение по инерции при отсутствии способности его адаптации: он оказывался не там, куда стремился, а там, куда его влекла неведомая сила, и в последний момент, пошатнувшись, производил боковую корректировку положения тела, как это делают клоуны.

Все это ровным счетом ничего не значило для русского, который не находил в данной ситуации ничего смешного. Он отмечал расстояния, углы и поверхности, чтобы правильно рассчитать скорость и, соответственно, силу удара. Буднично соединил два проводка из вырванного из приборной панели блока зажигания – и могучий, похожий на зверя автомобиль сразу ожил. Его многочисленные лошади под капотом, как и газы в выхлопной трубе, не производили слишком сильного шума. Он включил первую передачу, выехал на пустую улицу и немного подождал, поскольку ему требовалось по меньшей мере три секунды для разгона до скорости восемьдесят километров в час, необходимой для смертельного удара.

По обеим сторонам дороги простиралось не что иное, как Балтимор. В конце аллеи Черчилля, где с одной стороны высилась церковь, а с другой тянулась череда одноквартирных домов, предназначенных для миниатюрных людей 40-х годов XIX века, Эптэптон изменил направление и пересек перекресток. В городских документах место, по которому он теперь перемещался в пространстве, значилось улицей, хотя много лет назад она была проложена как аллея. Обрамлявшие ее крошечные кирпичные домики некогда служили жилищами для слуг или использовались в качестве административных и хозяйственных зданий и располагались позади больших домов, выходивших фасадами на более широкие, более презентабельные улицы. На протяжении ста лет эта аллея была завалена отходами жизнедеятельности свиней и лошадей вперемежку с кровью и потом негров и иммигрантов, обеспечивавших роскошную жизнь обитателям больших домов. Затем она неизбежно превратилась в трущобный закоулок, но дома здесь стояли добротные, и сносить их не стали. Последовавшее облагораживание выразилось в форме влажно поблескивавшей брусчатки из позапрошлого века, маленьких стилизованных газовых фонарей, аккуратных садиков, расписанных стен. Крошечные домики подверглись полномасштабной реконструкции и дали приют модной городской молодежи. Эптэптон принялся развлекаться изобретением сексуальных извращений, которые, как он воображал, имели место по обе стороны аллеи Черчилля. И тут до его слуха донесся шум автомобильного двигателя.

Ага. Это означало, что он должен отрегулировать свой плохо функционировавший внутренний гироскоп и перейти с брусчатки на тротуар. Сзади нарастал низкий рокот.

Эптэптон обернулся и увидел в тридцати метрах обтекаемые формы «Камаро». Его ослепил яркий свет фар. Он поднял руку и дружелюбно улыбнулся, давая понять, что уступает превосходящей мощи и сейчас предпримет мужественную попытку сойти на обочину. В тот же самый момент он застыл на месте, пораженный неожиданной мыслью.

Происходящее напомнило ему ситуацию, описанную в одной из его книг: плохие парни, заядлые автомобилисты, использовали «камаро», «чарджеры» и «транс-амы», чтобы сбивать людей. Работая над этой книгой, он решил, что нужно на время отказаться от огнестрельного оружия и заменить его автомобилем. Однако, судя по всему, это не очень понравилось читающей публике. В другой книге он попробовал прибегнуть к мечам – тоже без особого успеха. У него, поклонника огнестрельного оружия, лучше всего получалось описание перестрелок.

Во всяком случае, это походило на сцену из «Грозового вечера», когда человека окликнули, а он рассмеялся, увидев в конце аллеи расплывчатые очертания черного, сверкающего, покрытого влагой автомобиля, блестящая поверхность которого таинственным образом отражала преломляющиеся лучи уличных фонарей – как в фильме в стиле «нуар».

«Это из моего подсознания», – подумал он.

В следующую секунду автомобиль набрал скорость.

Эптэптон не представлял, что можно ездить так быстро, но у него не осталось времени для обработки этой информации. Ноги оторвались от земли, и он взлетел в воздух.

Он не почувствовал никакой боли, хотя удар сопровождался сильным глухим стуком. Не было боли и тогда, когда он опустился на землю бесформенной массой изломанного тела. «О, как же она разозлится на меня!» – думал он, лежа на брусчатке, поскольку знал, что у него большие проблемы с женой.

Глава 02

Айдахо

В Кэскейде все ходят к Рику. Даже Свэггер.

Он появлялся там время от времени – может быть, три-четыре раза в месяц, – окруженный мифами и поражающий своей скромностью. Он всегда сидел за стойкой в одиночестве и пил черный кофе. Джинсы, стоптанные башмаки, куртка, линялая красная бейсболка с надписью «Razorbacks»[2]. Он вполне мог сойти за рыбака, водителя грузовика, фермера или стрелка. Его тело было подтянутым, мускулистым, без признаков жировых отложений. Он всегда приходил в одно и то же время – в пять часов пополудни – вместе с фермерами. Говорили, будто у него проблемы со сном, и если после захода солнца ему не удавалось заснуть, он ехал к Рику, не столько для того, чтобы присоединиться к обществу, сколько для того, чтобы удостовериться в том, что общество находилось здесь.

Это была главная роль заведения Рика в общей схеме местного мироустройства.

Ассортимент блюд небогат – здесь главным образом завтракали; виртуозно работавший повар знал все способы приготовления яиц, а также обладал даром правильно определять пропорции хрустящей корочки, жира и жареного картофеля. Ранние визитеры, приезжавшие в Кэскейд, чтобы заплатить налоги, нанять мексиканцев, поохотиться или по каким-либо другим делам, всегда останавливались здесь, чтобы зарядиться энергией на весь день.

Свэггер, хотя и не будучи рубахой-парнем, похоже, любил компанию и с удовольствием слушал шутливые беседы фермеров, разговоры об успехах футбольной команды «Бойс Стэйт»[3] и погоде. Он знал, что ни один дурак не обратится к нему с вопросами, просьбами или предложениями и что эти жилистые джентльмены являются добродушными шутниками, а не ораторами, и всегда играют по правилам.

Что касалось их, они знали только то, что слышали о нем, хотя не были уверены, где именно слышали это. Герой войны. Бывший морской пехотинец. Воспоминания о войне, которую мы проиграли. Предположительно лучший стрелок на всем Западе, или, во всяком случае, чертовски хороший стрелок. Любитель оружия и владелец большой коллекции стволов, приобретенных в магазинах «Мидуэй Ю-Эс-Эй» и «Браунеллс». Поздняя дочь, наполовину японка, ставшая победительницей чемпионата по родео для девушек до двенадцати лет – судя по всему, рожденная для верховой езды. Красавица жена, которая вела затворнический образ жизни и управляла конюшнями, принадлежащими семье, в трех или четырех штатах. Успешный бизнес. Повидал большой мир, но предпочел жить в этом маленьком мирке. Кто-то однажды сказал, что он похож на киногероя, и все согласились.

В заведении царила спокойная атмосфера, и даже Рик со своими двумя девушками, Шелли и Сэм, выглядел умиротворенным. Это продолжалось до тех пор, пока не появилась китаянка.

Впрочем, возможно, и не китаянка. Она была азиаткой неопределенного возраста – в широком диапазоне между молодой и немолодой – с крупным носом, темными умными глазами, взгляд которых мог бы пронзить сталь, если бы она того пожелала. Хотя она редко демонстрировала эту способность, ее улыбка могла разбивать сердца и изменять сознание. Невысокого роста, с большой грудью, она выглядела довольно крепко сбитой для женщины.

Она пришла в пять часов, заняла стул за стойкой, заказала кофе и в течение двух часов что-то читала в своей электронной книге. В семь ушла, оставив хорошие чаевые. Приятная, скромная, погруженная в себя. Присутствие веселой компании фермеров, казалось, ее ничуть не смущало.

Она приходила ежедневно в течение двух недель, никогда не привлекая к себе внимания, всегда оставаясь в одиночестве и храня молчание. Парням не потребовалось много времени для того, чтобы понять, что ни один из них не интересует эту сдержанную и загадочную красотку и что приходит она сюда исключительно ради Свэггера. Она выслеживала его.

Она могла быть журналисткой, писательницей, агентом из Голливуда – кем угодно, кто стремился заработать немного денег, выведав секреты, таившиеся под боевой маской на лице Свэггера. Тем не менее, когда он приходил, она не подавала виду, что проявляет к нему интерес. Он моментально замечал ее, как и все вокруг, но тоже никоим образом это не демонстрировал. Они сидели за стойкой – их разделял пустой стул – и пили черный кофе. Она читала, он, как всегда, слушал и иногда предавался воспоминаниям.

Это ритуал продолжался в течение двух недель и стал одной из главных тем сплетен в Кэскейде. В конце концов – скорее чтобы удовлетворить любопытство городских пустомель, нежели поддавшись внутреннему импульсу, – Боб подошел к ней.

– Мэм?

– Да, – произнесла она, подняв на него глаза. Он увидел, что она довольно красива.

– Мэм, вот эти парни полагают, что вы приехали в наш город для того, чтобы поболтать с человеком по имени Свэггер. Свэггер – это я.

– Здравствуйте, мистер Свэггер.

– Я хочу избавить вас от дальнейших неудобств, поскольку мне кажется, что вы могли бы проводить время в местах и получше, чем бар Рика в Кэскейде, штат Айдахо. В принципе я ушел из мира, и если вы приехали сюда только для того, чтобы увидеться со мной, вынужден разочаровать вас. Я ни с кем не общаюсь. Жена, дочери и сын – практически весь мой круг общения. Бо́льшую часть времени сижу в кресле-качалке и наблюдаю за тем, как солнце движется по небосводу. Всеми делами занимается жена. Поэтому, что бы ни привело вас ко мне, сэкономлю ваше время и скажу, что вам едва ли удастся добиться этого. И сказанное мною сейчас – это больше, чем я обычно говорю за год. Поэтому мне пора остановиться.

– Прекрасно, мистер Свэггер, – сказала женщина. – Время для меня не проблема. Я могу ждать годы, если нужно, и теперь никуда не спешу.

Боб не знал, что ответить на это. Ему было лишь хорошо известно, что у него нет никакой необходимости возвращаться в то место, которое он называл на жаргоне той войны, закончившейся много лет назад. Мир. Каждый раз, когда Свэггер соприкасался с ним, это дорого обходилось ему. В последний раз это стоило ему женщины, о которой он позволил себе позаботиться, и Боб не хотел вновь испытать глубокую печаль – по крайней мере, во время бодрствования. Ему хватало забот с двумя дочерьми и сыном, и в свои шестьдесят шесть, с пулей в бедре, с покрытым шрамами телом и с воспоминаниями о погибших товарищах, он не желал больше никаких приключений, никаких потерь, никакого горя. Он боялся всего этого.

Женщина заговорила вновь:

– Я знаю о вас все, чем вы занимались на войне. Эта профессия, судя по всему, требует терпения. Вы сидите и ждете, ждете, ждете. Не так ли?

– Совершенно верно, умение ждать – часть этой профессии, мэм.

– Я не умею делать ничего такого, что произвело бы на вас впечатление. Не умею ни стрелять, ни скакать на лошади, ни карабкаться по скалам. Ни одна из прочитанных мною книг не поразила бы ваше воображение. Ни одно из моих достижений не отразилось бы на экране вашего радара. Но я продемонстрирую вам терпение и дождусь того, что мне от вас нужно. Неделя, две недели, месяц, два месяца, и так далее. Я обязательно дождусь, мистер Свэггер. Я произведу на вас впечатление своим терпением.

Такого он не ожидал. Его напоминавшее маску лицо не выражало никаких эмоций. Возможно, он моргал своими круглыми, как у ящерицы, глазами или облизывал пересохшие губы. При каждом движении его тело издавало разнообразные звуки, ибо ни одно из пережитых им приключений не осталось без последствий. Солнце и ветер придали коже лица цвет гончарных изделий индейцев навахо, глаза выцвели, и в них не было места сочувственному выражению.

– Хорошо, мэм, – сказал он, – посмотрим, у кого терпения больше.

Их соревнование длилось три недели. Каждый раз, приходя к Рику, Свэггер думал, что женщина больше не появится. Но она каждый раз появлялась и сидела в углу, уткнувшись в свою электронную книгу и не поднимая головы. Он не приближался к ней, полагая, что это рано или поздно вынудит ее сдаться. Не тут-то было.

Наконец в середине четвертой недели она подошла к своему арендованному автомобилю и обнаружила, что рядом стоит черный «Форд Ф-150». Подтянутый и худощавый Свэггер в неизменной бейсболке стоял, прислонившись к его крылу, – рыбак, герой вестерна «Шейн», дальнобойщик.

– Ну ладно, – сказал он, – если бы вы затеяли это ради денег, то уже давно оставили бы эту затею. Если были бы просто сумасшедшей, то не смогли так долго выдерживать болтовню стариков в этом баре. Ваше упорство свидетельствует о высокой цели, стоящей перед вами. Вы выиграли и полу́чите то, что хотите, насколько это в моих силах и если мне не придется при этом изменить себе.

– Мне нужно немногое, – сказала она. – Это не деньги, не контракт и не выгодное дельце. Я приехала не из большого, шикарного города, а из скромного ржавого ведра, называемого Балтимор. Мне нужно услышать ваше мнение. Вы обладаете знаниями, которых нет у меня. Я покажу вам кое-что, и вы скажете, есть в этом что-то или это полная чушь, простое совпадение. Вот и всё. Забыла добавить – дело это весьма скучное.

– Хорошо, – сказал он. – Вы заслужили право наскучить мне. Я могу позволить себе испытывать скуку, это не проблема. Мы можем встретиться в ресторане «T.G.I.F.» рядом с автомагистралью в Айрон-Спрингс завтра в два. Это та еще дыра, но зато там многолюдно, шумно и никто ни на кого не обращает внимания. Мы выпьем кофе и поговорим. Я выбрал это место потому, что не хочу, чтобы старые козлы в этом заведении хихикали, увидев нас вместе.

– Справедливо, мистер Свэггер. Договорились.

Она явилась точно в назначенное время и нашла Свэггера сидящим в кабинке в задней части безвкусно оформленного ресторана, чья грязноватая веселость резко контрастировала с суровым выражением изборожденного разбегающимися от глаз морщинами лица Боба. Говоря проще, без ореола военной романтики он выглядел стариком, изрядно потрепанным жизнью. Тем временем многочисленные посетители ресторана, по всей очевидности, принадлежавшие к категории граждан, которые воспринимали это заведение в качестве символа свободы и райской жизни, громко разговаривали, поедали мороженое, кричали на детей и проявляли все признаки принадлежности к моторизованной цивилизации.

– Послушайте, мэм, я даже не знаю вашего имени.

Она расположилась за столиком напротив него.

– Меня зовут Жанна Маркес. Я филиппинка, но родилась и выросла здесь. По профессии журналист, хотя к делу это не относится. В данном случае газету не представляю. Мои родители оба врачи, мне пятьдесят пять, и я вдова.

– Прискорбно слышать о вашей утрате, миссис Маркес. Я потерял нескольких близких мне людей и знаю, какую это причиняет боль.

– Да, наверное. Зовите меня Жанна. Так меня зовут все. Имя моего покойного мужа – Джеймс Эптэптон. Оно говорит вам что-нибудь?

– Хм… – произнес Свэггер и задумался, нахмурившись. Спустя несколько секунд его лицо прояснилось. – Кажется, вспомнил. Это писатель, который рассказывал о снайперах? Знаток оружия, не так ли? Я не встречался с ним и не читал его книг, но не раз слышал о нем. Теперь, вспомнив, думаю, не меня ли он вывел в своих книгах под именем Билли Дон Верное Сердце, что-то в этом роде?

– Что-то в этом роде. Да, Джим был знатоком и любителем оружия. Если бы вы прожили с ним двадцать лет, как я, то привыкли бы к тому, что оружие повсюду вокруг тебя. Со временем он стал достаточно состоятельным, чтобы позволить себе купить пистолет-пулемет «томпсон» за семнадцать тысяч долларов. Если вы захотите взять его напрокат, дайте мне знать. Я могу предоставить его вам по приемлемому дневному тарифу.

– Буду иметь это в виду, но надеюсь, что мой собственный «томпсон» мне еще послужит.

– У нас в доме всюду было оружие, журналы по оружейной тематике, биографии людей вроде Элмера Кейта и Джона М. Браунинга, головы убитых животных и все такое прочее. Мне приходилось мириться с этим. Он никогда не интересовался политикой, его единственной страстью было оружие. Я относилась к этому терпимо, поскольку он был довольно забавным во всем, в том числе и в этой своей страсти. Добрый человек, после достижения успеха никогда не скряжничал и всегда достойно вел себя по отношению к нашим детям, своей матери, моей семье и всем друзьям и знакомым. Он покупал оружие, пил водку и веселил людей. Все, кто знал его, очень горевали по поводу его кончины и еще долго будут вспоминать о нем.

– От чего он умер?

– Однажды вечером этот идиот отправился в бар и выпил там целых три бокала водки с мартини вместо положенного одного. По дороге домой он потерял ориентир и попал под колеса автомобиля, водитель которого тут же скрылся.

– Мне очень жаль. Его потом разыскали?

– Нет. В этом-то и проблема. Ежегодно свыше двух тысяч человек становятся жертвами наездов, и в девяноста восьми процентах случаев эти преступления раскрываются. Не исключена вероятность того, что это было умышленное убийство. Мне представляется, что какой-то сидевший за рулем парень увидел старика, бредущего по улице, и нажал на педаль. Ради развлечения, ради смеха. Не знаю. Но… а может быть, и нет.

– У меня есть опыт общения с человеком, намеренно сбившим прохожего насмерть. Это более чем вероятно. Автомобиль с профессионалом за рулем – смертельное оружие. Полагаю, вы расскажете мне, почему считаете, что это могло быть убийством.

– Да. Переходим к скучной части. Может быть, вам заказать кофе?

– Мне нравится ваш муж. Мне нравитесь вы. Все отлично. Попробуйте нагнать на меня скуку.

– В этой истории, которую я собираюсь вам рассказать, почти ничего не происходит. В ней нет ни ярких персонажей, ни неожиданных поворотов судьбы, ни драматических событий, ни юмора. Это произошло много лет назад на рабочем месте.

– Звучит обнадеживающе.

– Все весьма туманно, и подтверждений этому никаких нет. Возможно, речь идет о мистификации, но история эта настолько мрачная, что не могу представить, как из нее можно извлечь какую-либо выгоду. Мне неизвестны точные даты. Впервые она была изложена в письме, затем спустя несколько лет – во втором письме, и спустя еще несколько лет – в третьем письме. Я не читала ни одно из этих писем, и промежутки времени между ними дают основания полагать, что их авторы, вследствие ухудшения памяти, каждый раз что-то упускали из виду. Эту историю я узнала от мужа и, должна признаться, не придала ей особого значения, так что моя память тоже не может служить надежным источником. В целом, как свидетельство преступления эта история довольно трогательна.

– Наверное, она все еще продолжается?

– Да. Люди не могут просто взять и забыть о ней. Они думают, что забыли, и живут обычной жизнью, но среди ночи она возвращается и будит их. Она будила авторов трех писем и моего мужа. Она неоднократно будила меня, вынудив навести справки о мистере Бобе Ли Свэггере, разыскать его в засиженном мухами баре маленького городка Кэскейд, штат Айдахо, и потратить почти два месяца на то, чтобы добиться у него аудиенции.

– Следует заметить, пока ваш рассказ вызывает у меня интерес. Вы меня заинтриговали.

– Начнем историю с молодого человека, выпускника инженерной школы в Далласе, штат Техас. Время неизвестно, но я думаю, середина семидесятых. Он умен, амбициозен, трудолюбив и скромен. Он мечтает устроиться в какую-нибудь крупную строительную фирму и возводить гигантские здания. Однако ему удается найти лишь место инженера по лифтам.

– Лифтам?

– Совершенно верно. Должность не самая блестящая. Однако лифт, который мы воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, представляет собой сложную инженерную конструкцию. Он требует чрезвычайно больших трудозатрат на разработку, техническое обслуживание, регулировку, и ни один человек, выполняющий эту работу, не воспринимает его как само собой разумеющееся. Фирма, в которую устроился молодой человек, занималась установкой лифтов и их техническим обслуживанием, дабы они могли проходить ежегодные испытания и не роняли периодически десяток человек с высоты пятидесятого этажа.

– Разумно.

– Это тяжелая, неприятная работа. В шахтах и машинных отделениях царит тьма, отсутствуют кондиционеры, они плохо вентилируются. В те времена условия были еще хуже, чем сейчас. Рабочее пространство ограничено, и приходится проявлять чуть ли не акробатические способности, чтобы добраться до механизмов. Кроме того, эта работа очень нервная, поскольку строительные менеджеры не любят закрывать лифты, так как жильцы выражают недовольство. Вам ясна картина?

– Вполне.

– Наш молодой человек со своей бригадой находится в машинном отделении на крыше здания. Они устанавливают фонари, определяют степень износа тросов, шестеренок и электрических двигателей, смазывают движущиеся части, работая в спешке, чтобы как можно быстрее пустить лифт. В машинном отделении жарко, тесно и темно – освещается оно только фонарями. И вдруг – бабах!

– Бабах?

– Один из рабочих неловко двигается, задевает что-то на стене, раздается громкий треск – это что-то падает на пол. Поднимается большое облако пыли со странным запахом, все кашляют, хрипят. Лучи всех фонарей направляются на упавший предмет. Выясняется, что рабочий наткнулся на висевшую на стене полку. Крепившие ее болты проржавели, штукатурка стены частично осыпалась, поэтому сбить полку не составляло большого труда. На пол просыпалось находившийся на ней материал. Такова мизансцена.

– Мое сердце колотится в груди от нетерпения. Я весь внимание.

– А дальше действительно скучная часть истории. Они выясняют, что случилось с полкой, вешают ее обратно и начинают укладывать на нее материал, представляющий собой, как выясняется, обрезки ковра. Дело в том, что на полу в вестибюле здания лежит большой ковер, и кто-то решил, что машинное отделение лифта является идеальным местом для хранения его обрезков, которые могли бы понадобиться для пришивания заплат и других целей.

– Звучит довольно таинственно.

– И вдруг кто-то говорит: «Эй, взгляните-ка на это». Как бы вам понравилось, если бы там оказалась винтовка? Варианты: ящик аммонита, снайперский прицел, шпионская радиостанция, что-нибудь из арсенала Джеймса Бонда…

– Это было бы чрезвычайно интересно.

– К сожалению, это всего лишь пальто. Я же говорила, это будет скучная история.

– Она вовсе не лишена интереса. Пожалуйста, продолжайте.

– Это мужское пальто, размер XL, габардиновое, довольно высокого качества, в очень хорошем состоянии. Почти новое. В свое время оно было аккуратно свернуто и уложено между остатками ковра. И опять – никаких дат, никаких деталей, ничего.

– Понятно, – произнес Свэггер.

– Они разворачивают пальто и тут же делают открытие. От него исходит чрезвычайно неприятный смрад. В лучах фонарей их взорам предстает пятно на левой стороне груди – явно химического происхождения. Даже сейчас, по прошествии многих лет, это пятно издает очень сильный запах. Его так и не удалось вывести. Таким образом, доставшееся им бесплатно пальто требует химчистки, и нет никакой уверенности в том, что от пятна и исходящего от него запаха можно избавиться. Оно оказывается никому не нужным, отправляется в мусор и исчезает. Навсегда. Конец истории. Не такая уж она содержательная, не правда ли?

– Да, но в ней присутствуют любопытные моменты. – Боб задумался. В этой истории, вне всякого сомнения, было нечто заслуживающее внимания. Даллас. Оставленное пальто. Пятно со странным запахом.

– Далее, – продолжила женщина, – инженер переходит на работу в крупную строительную фирму, как и мечтал. Затем опять идет на повышение, поскольку отличается умом и трудолюбием. Он принадлежит к тому типу людей, которые создали Америку. Со временем становится совладельцем фирмы, женится на бывшей однокласснице, у них рождаются три прекрасные дочери, и они переезжают в фешенебельный пригород, где живут его партнеры по бизнесу. Он вступает в члены престижного клуба и приобретает солидную репутацию. Его дочери очень удачно выходят замуж. Я опускаю подробности, но вы получаете общее представление. Одна из его дочерей обручается с сыном процветающего фермера. Фермер и его жена приглашают инженера с женой для знакомства на барбекю. Они сидят в просторной, отделанной панелями гостиной и видят через венецианское окно плавательный бассейн, привязанную к ограде белую лошадь, зеленые луга. Инженер замечает странную вещь: усадьба заполнена чучелами животных. Оказывается, фермер является заядлым охотником, объездившим весь мир. Животные самые разные: львы, тигры, медведи, горные козлы, соболи, антилопы. Они пьют виски с содовой, задушевно беседуют, и тут фермер говорит: «Послушайте, Дон, не хотите посмотреть мою мастерскую?»

Дон соглашается, и они идут в мастерскую. Инженер видит там ружья, головы зверей, мишени, фотографии охотников с убитыми животными, старый календарь с Мэрилин Монро, инструменты – все то, что имелось и у моего мужа, хотя, я думаю, коллекция фермера содержалась в большем порядке. Инженера поражает стоящий в мастерской запах. Это старинный, очень старинный запах. Не знаю, известно ли вам, что психологи считают обонятельные сигналы мощнейшими факторами напоминания. Запах способен вернуть вас в прошлое и воссоздать сигналы для других органов чувств. Вы возвращаетесь в то место и в то время, где и когда впервые ощутили этот запах. И, разумеется, Дон возвращается в машинное отделение лифта на крыше здания на тридцать лет назад.

– «Джи-Ай» или «Хоппс 9»? – спросил Боб.

– «Хоппс», – ответила она, – химическое средство для чистки огнестрельного оружия. Имеется в продаже с двадцатых годов. Именно этот запах ощущает Дон в мастерской своего нового приятеля и понимает, что ощущал его много лет назад в здании, которое я, конечно, не назвала.

– Вы хотите сказать, что это Книгохранилище штата Техас?[4]

– Если бы. Нет. Это здание, расположенное на Хьюстон-стрит непосредственно напротив Книгохранилища штата Техас. Оно называется «Дал-Текс». В 1963 году оно уже существовало. Его название расшифровывается не Даллас-Техас, а Даллас-Текстиль, поскольку в нем располагалась штаб-квартира управления легкой промышленностью города. В этом здании, наряду с сотней других, находился офис Эбрахама Запрудера. Оно ничем не примечательно, за исключением того, что имеет ту же высоту и расположено под тем же углом к Элм-стрит вблизи Дили-Плаза, что и здание Книгохранилища, которое использовал наш друг Ли Харви Освальд. Теперь вы понимаете, почему эта история продолжается?

– Понимаю, – сказал Боб, пытаясь воспроизвести в сознании Дили-Плаза, этот треугольник травы в сердце американской тьмы. У него ничего не получилось. Не возникли ни образ, ни ощущение места.

– Это здание фигурирует в нескольких тысячах конспирологических версий. Я изучала их, и среди них нет ни одной интересной или убедительной. Кое-кто утверждает, будто на фотографии можно различить винтовку на треноге, установленной на камине, но это всего лишь тени. После того как здание закрыли спустя несколько минут после выстрелов, были произведены «аресты», но они ничего не дали. Некоторые люди заявляют, без каких-либо доказательств, будто это одно из девяти или двенадцати мест для стрельб, тайно использовавшихся ЦРУ, «Сирс», «Робак»[5], ВВС Канады и «Проктор и Гэмбл». Так что достоверной информации совсем немного.

Боб кивнул.

– Но история продолжается, – сказала женщина, – особенно для инженера. Он не может выбросить ее из головы. Надеюсь, вы понимаете, почему?

– Наличие «Хоппс» позволяет предположить, что кому-то понадобилось почистить винтовку, а это, в свою очередь, свидетельствует о присутствии винтовки. И есть все основания полагать, что во время процедуры чистки растворитель каким-то образом пролился на пальто. Пальто было аккуратно свернуто и спрятано, словно тот, кто пролил на него растворитель, не хотел, чтобы оно стало достоянием общественности. Многие люди в Техасе, в том числе большинство полицейских, сделали бы правильные выводы, увидев его, а главное, почувствовав издаваемый им запах. В те времена «Хоппс» являлся универсальным средством для чистки огнестрельного оружия. Это вполне могло произойти 22 ноября 1963 года. Поэтому история и продолжается. Согласно ей, винтовка оказывается там, где ее не было. Но это малоубедительно.

– Вот именно. Проходит несколько лет. Инженер не знает, что ему с этим делать. Он не дурак и тоже понимает, что история слишком малоубедительна, чтобы идти с ней в полицию. Затем ему попадается книга под названием «Стрельба в Пенсильвании», написанная моим мужем и его другом. Она посвящена покушению на Гарри Трумэна в 1950 году, закончившемуся перестрелкой посреди улицы, средь бела дня, в центре Вашингтона, прямо напротив Белого дома. Двое погибших, четверо раненых. Почти забытая история. Но инженер читает книгу. В частности, об агенте спецслужб по имени Флойд Барринг, который руководил людьми, осуществлявшими наблюдение из Блэр-Хауз, где произошла перестрелка, и считался героем. Он убил одного из покушавшихся выстрелом в голову и, возможно, спас Гарри Трумэну жизнь. Инженер узнает из книги о том, что Флойд еще жив и что через тринадцать лет после своего геройства в Вашингтоне он, все в том же качестве агента спецслужб, находился в Далласе в момент убийства президента, а затем давал показания Комиссии Уоррена. Инженер наводит справки о Флойде, который производит впечатление честного, порядочного, преданного своему делу человека. Он представляется ему идеальным кандидатом на роль слушателя. Так появляется первое письмо. Инженер пишет Флойду и излагает все, о чем я вам рассказала.

– Однако сами вы это письмо не читали.

– Я рассказала вам то, что слышала от Джима, хотя и слушала не очень внимательно.

Свэггер кивнул и представил старого агента, получающего толстый конверт от неизвестного ему человека и медленно изучающего его содержимое.

– Как же отреагировал этот парень из спецслужб?

– Никак. Вероятнее всего, он просто выбросил письмо в мусорную корзину. Ему наверняка надоело читать и выслушивать всяческий бред по поводу убийства Кеннеди. Опять-таки, он фигурировал в некоторых версиях, что ему, очевидно, совсем не нравилось. Кроме того, он в то время тяжело болел, жил в доме престарелых в Силвер-Спринг, оплакивал смерть жены и знал, что скоро настанет и его черед.

– Понятно.

– И все же история продолжалась. Инженер не мог забыть о ней. Через несколько лет он пишет письмо – полписьма – моему мужу. Оно осталось незаконченным и не было отправлено. Возможно, он передумал. Кто знает? Как бы то ни было, он умирает. Продолжения больше нет. История закончилась. Однако еще через несколько лет его дочь находит незаконченное письмо и отсылает Джиму. Итак, спустя годы после того, как обнаружили пальто, как идентифицировали запах, как об этом сообщили отставному агенту спецслужб, благодаря дочери инженера мой муж получает это письмо.

– И он видит перспективы?

– Еще какие. Он заключает контракт, согласно которому должен писать по одной книге в год, и успевает написать одну, когда ему приходит письмо от Флойда, полученное тем в свое время от инженера. Джим понимает: в этом что-то есть. Несколько дней он проводит расследование – изучает карты, просматривает книги, – и на него снисходит озарение. Он утверждает, будто раскрыл тайну убийства Джона Кеннеди. Подозреваю, определенную роль в этом сыграла водка. Ему приходит на ум мысль, которая до сих пор никому не приходила. Он должен ехать в Даллас. И Джим едет.

– Ему удалось что-нибудь выяснить?

– Он переговорил со многими людьми и, похоже, побывал в здании «Дал-Текс». Вернулся Джим чрезвычайно возбужденный и принялся работать как одержимый. Спустя неделю он отправился в бар немного выпить, и этот поход завершился сломанным позвоночником в результате наезда.

– Вы думаете, его убили из-за того, что он изучал некую версию гибели Кеннеди?

– Я всего лишь изложила факты. Фактом также является то, что эта история теперь известна только мне одной. И она продолжается. Я не могу отмахнуться от нее. Мысль о существовании связи между ней и внезапной смертью моего мужа не дает мне спать по ночам. Во всем этом должен разобраться знающий человек, работавший в данной сфере. На эту почетную роль я выбрала вас. И теперь задаю вам вопрос, ради которого прошла столь долгий путь: есть в этом что-нибудь?

Свэггер тяжело вздохнул.

– Что все это значит? Вы считаете меня идиоткой? Думаете, что вся эта история – чушь собачья? Что я впустую потратила массу времени?

– Нет, чувствую, в этом что-то есть. Я не говорю, что на сто процентов верю в правильность заключения Комиссии Уоррена о стрелке-одиночке. Хотя я и не проводил расследование, но, как и вы, считаю, что большинство этих «версий» придуманы людьми, надеявшимися заработать немного денег. В этом преступлении разбирались так долго и так много людей, что едва ли в нем осталось что-нибудь неисследованное.

– Пожалуй.

– Давайте взглянем на это дело с иной точки зрения. Мне кажется, вы кое-что упустили, как упустили ваш муж, Флойд и инженер. То, что вы упустили, находится в Техасе. Там любят оружие. В Балтиморе вы вынуждены объяснять, зачем вам оружие, в Техасе же вас наверняка никто об этом не спросит. Там все имеют оружие. Жители ходят с ним на барбекю, в оперу и на пляж. В присутствии винтовки в том здании нет ничего необычного. Я могу придумать сотню причин ее нахождения там, помимо намерения кого-то убить президента. Какие-то ребята собрались поохотиться на оленей после работы и в целях экономии времени оставили там свое оружие. Один из них видит, что его винтовка нуждается в чистке, и проделывает эту процедуру. Он прислоняет винтовку к стене, и один из его товарищей задевает ее своим пальто. Увидев пятно, владелец пальто выбрасывает его в мусорный бак. В тот же вечер уборщик находит его и решает взять себе. Но запах «Хоппс» так силен, что он засовывает его куда-то, а потом забывает о нем. Спустя годы его находят рабочие, обслуживающие лифты. Подобное могло произойти и не в сезон охоты на оленей, поскольку техасцы отстреливают множество птиц – голубей, ворон, галок. Присутствие винтовки удивило вас только потому, что вы не знаете Техас.

– Я понимаю.

– Мэм… извините, Жанна, вы обладаете тем, что в морской пехоте называют интеллектом. В этой истории нет ничего такого, ради чего стоило бы предпринимать какие-либо действия. Существует слишком много других версий, заслуживающих изучения. Мой вам совет: поздравьте себя с тем, что вы в полной мере выполнили долг перед мужем, и возвращайтесь к обычной жизни. Думаю, ваш муж со временем тоже пришел бы к этому. Возможно, он воплотил бы эту историю в книгу, но реального смысла она не содержит и наверняка никак не связана с его гибелью. Извините за прямоту, но вы напрасно проделали такой путь и потратили столько времени.

– Нет, мистер Свэггер, вы не правы. Думаю, вы наставили меня на путь истинный.

– Надеюсь, что оказался полезен вам. И мне очень жаль вашего мужа. Может быть, к вашему возвращению полиция уже отыщет этого парня.

– Может быть.

– Позвольте мне проводить вас к автомобилю, и мы покинем это богом забытое место.

– Благодарю вас.

Они поднялись, и Жанна оставила на столе несколько купюр официантке.

– Думаю, мы никогда не узнаем, – сказала она, садясь в автомобиль, – кто переехал его на велосипеде.

Боб слушал ее вполуха, глядя украдкой на часы, поскольку обещал Мико позаниматься с ней верховой ездой и бросанием лассо.

– Простите? – переспросил он – Что вы сказали?

– На задней стороне пальто имелся отпечаток длиной сантиметра три, который, по мнению инженера, мог быть следом шины английского велосипеда – ну такого, знаете, с тонкими колесами. Второстепенная деталь. Я просто забыла…

– У вас есть список людей, которых посетил ваш муж?

– У меня есть его записная книжка. У него был неважный почерк, но там есть несколько имен и адресов. А что вы хотите?

– Мне нужно кое в чем разобраться. Это займет неделю. Я хочу, чтобы вы вернулись домой, нашли эту записную книжку и переслали ее мне через «ФедЭкс». Если у него были компьютерные файлы с информацией о поездке в Даллас или какие-нибудь заметки, пришлите мне их тоже. Я отправлюсь туда, как только закончу дела здесь.

– Вы хотите взять напрокат «томпсон»?

– Пока нет.

– Вы не шутите?

– Нет, мэм.

– Вы не хотите, чтобы я оплатила расходы? Я достаточно состоятельна и могла бы…

– Нет, мэм, мне это вполне по карману.

Глава 03

На углу Хьюстон-стрит и Элм-стрит под сенью старых дубов сидел на скамейке человек. Перед ним располагалось нечто вроде церемониального прямоугольного бассейна из белого цемента. Вокруг него бурлила la vie touristique[6]. Различные подтипы человеческого поведения объединяли маленькие группки причудливо одетых людей с камерами, не соответствовавшими масштабам этого урбанистического пространства, называемого Дили-Плаза, в котором они находились. Все это казалось очень странным. Иногда какой-нибудь смельчак выбегал на проезжую часть Элм-стрит во время короткого перерыва в движении и вставал на один из двух знаков Х, отмечающих место, где был застрелен человек. Бездомные просили милостыню или продавали по пять долларов газету под названием «Хроники заговора» с последними версиями преступления века.

На противоположной стороне Элм-стрит стоял семиэтажный кирпичный дом – неприметный, но знаменитый, носящий название Техасское книгохранилище. Несмотря на свою банальность, он имел один из самых узнаваемых фасадов в мире, и особенно узнаваемым был угол седьмого этажа, где сорок девять лет назад сидел в засаде человек. Небо было по-настоящему техасским, то есть ярко-синим, дул слабый восточный ветер. Поток автомобилей двигался по Хьюстон-стрит, совершал замысловатый поворот на сто двадцать градусов налево, двигался по Элм-стрит к выезду на Стеммонс-фривэй за тройной эстакадой. Люди занимались своими делами, куда-то спешили, и для большинства жителей Далласа трагедия Дили-Плаза давно стала достоянием истории.

Свэггер сидел в одиночестве и мысленно переживал события 22 ноября 1963 года. Он смотрел по сторонам, вверх и вниз, оборачивался назад, рассматривал свои ботинки, кончики пальцев и пытался вспомнить. Тот день походил на этот: безоблачное небо, синее, словно глаза кинозвезды. По крайней мере, так писали газеты. Сам Боб в то время спал, находясь на другом конце света – на японском острове Окинава. В ту пору он был семнадцатилетним младшим капралом в составе снайперской команды и готовился провести три недели на стрельбище, всаживая пули из «гаранда» в черные мишени с дистанции пятьсот метров или около того. В тот момент ему ничего не было известно, и он оставался в неведении еще многие годы.

Но в 12.29 в Далласе президентский кортеж свернул с Мейн-стрит, проехал один квартал по Хьюстон-стрит, по северной границе треугольного открытого парка Дили-Плаза. Сейчас он видел его: черный длинный «Линкольн». На переднем сиденье водитель и агент спецслужб, за ними губернатор Конналли с женой, далее президентская чета – харизматичный Джон Ф. Кеннеди в строгом костюме и его жена Джеки в розовом платье, оба приветственно машут толпам стоящих вдоль проезжей части людей.

«Линкольн» достиг Элм-стрит и повернул налево, направляясь к Стеммонс-фривэй, куда можно было въехать только с Элм-стрит. Это был поворот на сто двадцать, а не на девяносто градусов, и поэтому водителю, агенту секретной службы по фамилии Греер, пришлось притормозить. Вновь набрав скорость, он миновал несколько деревьев и продолжил движение по Элм-стрит. Справа от него находилось Книгохранилище, которое сейчас высилось над Свэггером. Боб поднял голову, устремил взгляд на угол седьмого этажа и увидел… всего лишь окно.

В тот день, в 12.30, когда автомобиль проезжал мимо деревьев, раздался звук, который практически все приняли за звук выстрела. Казалось, непосредственно никого он не поразил, но по крайней мере один свидетель, человек по фамилии Таг, заявил: в него попало нечто, что можно было бы принять за фрагмент пули, врезавшейся в бордюрный камень позади автомобиля. Пули разлетаются на фрагменты, в этом нет ничего странного или необычного. Примерно через шесть секунд раздался второй выстрел, и большинство людей предположили, что он был произведен из здания Книгохранилища. Эта пуля вошла президенту в спину, возле шеи, вышла через горло, надорвав галстук, прошла сквозь запястье Джона Конналли и ударила ему в бедро, но не смогла проникнуть внутрь. В тот же день ее нашли на каталке в больнице. Ее назвали «волшебной», поскольку то, что сделала она, по мнению многих, не могла сделать обычная пуля.

Спустя несколько секунд – сколько именно, так и осталось невыясненным – раздался третий выстрел, произведенный с седьмого этажа Техасского книгохранилища. Пуля попала президенту в затылок. Судя по всему, она распалась или взорвалась, поскольку несколько трасс ее прохождения, в лучшем случае, противоречат друг другу. Пуля вырвала из черепа большой кусок мозгового вещества и разворотила правую часть головы.

Последовал хаос. «Линкольн» с двумя тяжело раненными мужчинами и их женами помчался в больницу. Полиция – очевидно, недостаточно быстро – оцепила дом, из которого, по всей видимости, стреляли. После проверки наличия служащих выяснилось, что отсутствует Ли Харви Освальд, хотя в тот день его видели, и офицер полиции даже столкнулся с ним в столовой сразу после выстрелов.

Среди полицейских распространили описание Освальда, и в нескольких километрах от места преступления, в районе Далласа Оук-Клифф, офицер Дж. Д. Типпит заметил человека в автомобиле, соответствовавшего этому описанию. Типпит окликнул его и вышел из автомобиля. Подозреваемый выстрелил четыре раза, и тот скончался на месте.

Подозреваемый попытался скрыться. По городу уже поползли слухи об убийстве Кеннеди, и его странное поведение привлекало внимание окружающих. Они заметили, как он вошел в кинотеатр, и вызвали полицию. Так был арестован Ли Харви Освальд.

Тем временем полицейские обнаружили на седьмом этаже Книгохранилища «снайперское гнездо» из картонных коробок из-под книг у углового окна с тремя гильзами от патронов калибра 6,5 мм, а в тридцати метрах, у лестницы, ведущей вниз, – карабин «манлихер-каркано», модель 38[7], с дешевым и плохо закрепленным оптическим прицелом японского производства. У него был передернут затвор, в патроннике находился патрон.

На карабине и на картонных коробках снайперского гнезда нашли отпечатки пальцев Освальда. Выяснилось, что утром того дня он принес в Книгохранилище подозрительную сумку со «штангами для штор» и что незадолго до этого заказал – под вымышленным именем – карабин «манлихер-каркано» и револьвер «смит-и-вессон», использованный при убийстве Типпита. Кроме того, было хорошо известно, что он исповедовал левые взгляды, считал себя коммунистом, служил в морской пехоте (отсюда снайперские навыки), избивал жену и, согласно всеобщему мнению, являлся подонком.

Он так и не предстал перед судом, поскольку утром 24 ноября 1963 года был убит Джеком Руби, когда его вели к бронированному автомобилю, чтобы перевезти в более безопасное место.

Таковы факты, которые после долгих споров признала и приняла широкая общественность. Свэггер признавал и принимал их – вплоть до своей беседы с Жанной Маркес.

Ее слова пробудили в нем воспоминания из давнего прошлого. Однажды, во времена бурной молодости, его преследовала группа людей, и рассказ Жанны о следе протектора на спине пальто был исполнен для него особого смысла. Удивительно, что спустя столько лет этот след вновь настиг его.

– Не могу поверить, что я нахожусь здесь, – произнес кто-то, прервав путешествие Свэггера во времени. Это был его друг, более молодой, лучше одетый – на вид преуспевающий далласский чиновник, в шерстяном костюме от «Хики Фримен»[8], – севший на скамейку рядом с ним.

– Мы включили в группу, расследовавшую убийство Кеннеди, самого неразговорчивого стажера, – сказал человек, после того как они обменялись приветствиями и рукопожатием. – Ежедневно он принимал от десяти до двадцати звонков от людей, которые точно знали, что в этом преступлении замешаны цыгане, Ватикан и японская императорская разведка.

В настоящее время Ник Мемфис служил специальным агентом, руководившим далласским управлением ФБР. Большинство людей назвали бы эту должность тепленьким местечком, но для него она стала последней ступенькой перед выходом на пенсию. Его карьера достигла кульминационной точки, когда новый директор Бюро услышал, что тот принимал непосредственное участие в расследовании трагического инцидента, произошедшего в огромном торговом центре в Миннесоте[9], и решил, что ему следует находиться подальше от центрального управления. Помощник директора, желчный тип по фамилии Ренфро, взял на себя деликатную миссию уговорить Ника перейти с должности заместителя директора в региональное управление, достаточно крупное и успешно расследовавшее больше дел, чем в среднем по стране, и вместе с тем не требовавшее радикальной перетряски или внесения кардинальных перемен в стиль руководства. Отныне его служба не была сопряжена с особыми хлопотами. Он должен подписывать требования, утверждать бюджет и следить за тем, чтобы следственные группы укомплектовывались надлежащим образом.

Свэггер молчал. Он знал, что привел своего более молодого приятеля в изумление несколько дней назад странной просьбой и что Нику нужно выговориться. Он дал ему возможность выпустить пар.

Свэггер был, как всегда, лаконичен и отстранен. Невольно возникало ощущение, будто он облачен в камуфляж, хотя на нем был костюм цвета хаки, напоминавший хозяйственную сумку, надетую на пугало. Он неловко закинул ногу на ногу, демонстрируя видавшие виды ботинки «нокона». Сидя он выглядел моложе, поскольку несколько старых ран придавали его походке некоторую несбалансированность и неуверенность. Другой морщился бы от боли, которая пронзала его бедро, и удивлялся, почему старик с таким упорством отказывается использовать болеутоляющие средства. Но сегодня по крайней мере он не надел традиционную выцветшую бейсболку с надписью «Razorbacks».

– Я должен тратить на тебя средства из программы защиты свидетелей Департамента юстиции, – кипятился Ник. – Кем ты себя возомнил, Марком Лейном?[10] Это сделал Освальд, и больше никто. Об этом свидетельствуют результаты всех расследований, самые последние компьютерные реконструкции, к этому заключению пришли все комиссии. Только сумасшедшие и вегетарианцы верят в заговор. Послушай, приятель, если станет известно, что я влез в это дело, Ренфро надерет мне задницу.

– Ценю твое расположение, – нарушил наконец молчание Свэггер. – И, пожалуйста, не думай, будто я сошел с ума. Я считаю, мой мозг функционирует вполне нормально. Медленно, как всегда, но нормально.

Ник издал звук, означавший разочарование.

– Приятель, мне не следовало даже пытаться перехитрить тебя. Кеннеди! Мог ли я подумать, что ты залезешь в эту яму с дерьмом!

– Если тебе нужно оправдание, ты можешь сказать им, что занялся расследованием убийства. Человек приезжает из Балтимора в Даллас, затем возвращается домой и погибает при обстоятельствах, которые очень напоминают профессионально организованное убийство.

– Расследование убийства в Балтиморе не входит в нашу юрисдикцию, – с раздражением возразил Ник. – Оно находится в компетенции местных властей.

– Сбивший его водитель приехал в Балтимор, чтобы выполнить эту работу, откуда-то – возможно, из Далласа. Это абсолютно точно, поскольку во всем мире одновременно действуют не более двух-трех профессиональных автомобильных киллеров, и, насколько мне известно, в Балтиморе их нет.

– Это ровным счетом ничего не значит. Его мог сбить пьяный.

– Я видел рапорт, составленный в Балтиморе. Там был свидетель: девушка, выгуливавшая собаку. Она все видела. После наезда он нажал на акселератор и умчался по прямой линии, не виляя и не отклоняясь в стороны, затем совершил резкий поворот влево на большой скорости и секунды через три скрылся из вида. При этом не было слышно визга тормозов, не осталось следов юза или заноса на обочину. Налицо все признаки профессионального вождения, пусть даже в Балтиморе и не обратили на это внимания. Если он приехал в город откуда-то, это твой клиент, и если ты задержишь его и докажешь, что он пересек границы между штатами, чтобы совершить преступление, то им наверняка заинтересуется прокурор Балтимора, и этот парень сгниет в тамошней тюрьме.

Ник знал, что этого едва ли будет достаточно. Он тщательно обдумал ситуацию, пытаясь понять, что из нее можно выжать. И пришел к выводу: заказные убийства случаются довольно редко, и арест киллера может стать хорошим достижением в карьере, несмотря на препоны со стороны мистера Ренфро. Возможно, если этот водитель-ас окажется закоренелым преступником и будут представлены достаточно убедительные доказательства – а Свэггер умеет это делать, – они могут привлечь группу экспертов из «Формулы-1», чтобы прикрыть его задницу и избавить всех от препирательств в суде. Пресса любит, когда ребята из «Формулы-1» выводят злодеев на чистую воду.

– Если будешь иметь дело с представителями местных властей, не упоминай фамилию Кеннеди. Ни в коем случае. Речь идет о межштатном преступлении. Я не хотел привлекать местного агента и воспользовался услугами одного парня, который работал раньше на ФБР. Которого я знаю и которому доверяю. Вот так. Кстати, кто ты на этот раз?

– Некий Джон «Джек» Брофи, горный инженер на пенсии, проживающий в Бойсе. Я навел справки о себе: эти ребята проделали действительно хорошую работу. Сегодня такое встретишь нечасто, – ответил Свэггер.

– Программа защиты свидетелей была разработана с целью сохранения жизни осведомителям в стане мафии, дабы те могли начать новую жизнь. Правда, обычно они вновь становятся самими собой. Эта процедура стоит дорого и занимает много времени. Поэтому-то я и не люблю применять ее в отношении кого бы то ни было, если его не зовут Вито[11].

– Хорошо, если тебе так больше нравится, зови меня Вито.

– Изложи мне свой план, Вито.

– У меня имеется записная книжка погибшего. Информации из нее можно почерпнуть немного, так как его почерк настолько ужасен, что бо́льшую часть записей прочитать просто невозможно. Она содержит расписание его встреч. Знаю точно, куда он ездил, с кем беседовал и о чем. Я пойду по тому же самому пути. Возможно, кто-то попытается разделаться со мной. Тогда что-нибудь и выяснится.

– Боже мой, неужели ты это серьезно? Тебе шестьдесят шесть лет, у тебя уже десять лет не работает бедро, – и ты собираешься выступить в роли приманки? С чего ты взял, что сможешь противостоять профессионалу, который лет на сорок моложе тебя, и при этом остаться в живых?

– Если дело дойдет до оружия, я до сих пор выбиваю девяносто девять из ста.

– Ты вооружен? – спросил Ник.

– Пока нет. Если почувствую, что оказался в чьем-то прицеле, у меня имеется «супер» калибра.38 с тремя обоймами, спрятанный в моей комнате в отеле «Адольфус». Я думаю, если придется стрелять, то через ветровое стекло или дверные панели. Следовательно, понадобятся скорость и сила, а не пространство.

– Эти винтовки рикошетят как сумасшедшие.

– Я знаю. Буду соблюдать осторожность.

– Хорошо. Дам тебе номер телефона, по которому будешь звонить мне каждое утро и сообщать о своем расписании и планах на день. По возможности буду обеспечивать группой поддержки, для пущей уверенности, что у тебя никого нет на хвосте. Если кто-то обнаружится, я позвоню на мобильник, который ты получишь от меня, и мы устроим на него засаду. Я не должен говорить тебе это как друг, но как федеральный служащий – обязан: не надо строить из себя ковбоя. Стреляй только в том случае, если стреляют в тебя или если твоя жизнь подвергается опасности. Мне очень хочется, чтобы дело обошлось вовсе без стрельбы – не потому, что боюсь, что ты промахнешься, а потому, что один из них может застрелить осиротевшего вундеркинда-скрипача по пути в Осло за Нобелевской премией мира. Держи меня в курсе, брат Брофи, иначе я буду вынужден арестовать тебя.

– Я всегда играю по правилам.

– Нет, никогда! Что уже немало поспособствовало моей карьере. Если ты скажешь, что это в конечном счете связано с тайной, которую мы почти раскрыли двадцать лет назад, но которая в последний момент выскользнула из наших рук, – замечательно. Я приму это с осторожностью, как боящийся отправиться на пенсию бюрократ, коим уже давно являюсь. Но я помню: все, что я имею, – это только благодаря той бешеной гонке, которую мы начали в Новом Орлеане. В девяносто третьем я стал звездой Бюро. И никогда не забуду, что ты спас мне жизнь во время этой гонки. Я всегда буду чувствовать себя обязанным тебе и буду рядом в этой последней бешеной гонке, пусть это даже и безумие. Просто… будь осторожен.

– Спасибо, Ник. Держись меня, и мы добьемся, что тебя вернут в Вашингтон.

– Ну да, – сказал Ник. – Скорее всего, в гробу или в наручниках… Так, где первая остановка?

– Вон там, – ответил Боб, дернув плечом в сторону окна в углу седьмого этажа. В сторону снайперского гнезда.

Он заплатил тринадцать с половиной долларов и получил нечто вроде портативного магнитофона с ремешком для ношения на шее. Ему показали кнопку, на которую нужно нажать, когда лифт доставит его на седьмой этаж, дабы аппарат начал воспроизводить комментарии по мере его перемещений по этажу с определенной скоростью и в определенном направлении. Он прекрасно понимал: эта запись была предназначена не для того, чтобы служить гидом для посетителей, большинство из которых прекрасно знали, где они находятся и что видят, а для того, чтобы изолировать их, заставить идти в заданном темпе и воспрепятствовать болтовне, создавая ощущение, будто это святилище.

И оно таковым и было, содержа не останки святого, а останки прошлого. Заваленное пустыми картонными коробками, заброшенное помещение на седьмом этаже, каким оно являлось сорок девять лет назад, превратилось в музей Джона Кеннеди – зримое свидетельство событий того дня, выдержанное в нейтральном ключе, без негодования и ярости. Бобу не требовались напоминания, поэтому он не стал включать магнитофон и проскользнул сквозь небольшую толпу туристов, стоявших маленькими группками возле каждого из стендов с фотографиями. Маршрут заканчивался у главной достопримечательности.

Свэггер окинул ее взглядом. Добродетельные отцы Далласа решили оградить святыню от ребяческих попыток некоторых не в меру впечатлительных посетителей представить себя Ли Харви Освальдом и прицелиться из воображаемой винтовки с того самого места, в котором тот находился, и из того самого положения, которое тот занимал в момент выстрела. Они установили у окна плексигласовый куб, словно заключив в него, как насекомое в куске янтаря, злой дух из прошлого.

Боб смотрел на груду коробок из-под книг издательства Скотта Форсмэна, расположенных в том самом порядке, в каком их расположил этот чокнутый из Нового Орлеана, соорудив из них нечто вроде маленькой детской крепости. Коробки скрывали его от всех, кто находился на седьмом этаже, и в то же время обеспечивали прекрасный обзор пространства за окном. В молодости Освальд служил в морской пехоте, и там его научили правильно выбирать и оборудовать позицию. Было очевидно, что он не забыл эти уроки.

Свэггер никак не мог определиться с тем, какие чувства должен испытывать. Слишком многие приходили в этот грязный уголок грязного здания и смотрели сквозь грязное окно, чтобы проникнуться ощущением судьбоносности произошедшего здесь некогда события. Боб подошел к окну – не к тому, через которое стрелял Освальд, оно было недоступно из-за плексигласового куба, – а к соседнему, чтобы посмотреть, как близко сходятся две диагонали на улице. Если он не ошибался, самая длинная составляла восемьдесят метров. Выстрел в голову. Меньше ста метров. Дистанция не имела такого значения, как угол прицеливания: он пришел сюда именно ради этих углов. Этот был выходящий, около трех или четырех градусов влево, слегка уменьшающийся с увеличением дистанции, смещавшийся справа влево, но столь же медленно. При наличии современного охотничьего снаряжения и сто́ящей какую-нибудь сотню долларов оптики «уолмарт», произведенной на китайских заводах вроде «Би-Эс-Эй» или «Таско», сделать подобный выстрел не составляет труда. Устойчивость тщательно сконструированного сооружения из коробок обеспечивала его высокую точность.

В глаза Свэггеру бросилось и кое-что другое. Во-первых, когда огромный лимузин совершал поворот в сто двадцать градусов, он должен был почти остановиться или, по крайней мере, двигаться настолько медленно, что его движение не имело никакого значения для прицеливания. Кроме того, он находился так близко – двадцать пять метров, почти вертикально внизу. Грудь и голова Кеннеди должны быть хорошо видны отсюда. Боб попытался понять, почему Освальд не воспользовался такой возможностью. Вероятно, потому, что тогда ему пришлось бы слишком далеко высунуться из окна. Или потому, что если бы у него была более выгодная позиция, то у полицейских тоже. Хороший стрелок с четырехдюймовым «смит-и-вессоном». 357 или «кольтом». 45 АСР, которыми в те времена была вооружена далласская полиция, мог вытащить пистолет и произвести выстрел в течение секунды. Возможно, Освальд стал бы единственной жертвой в тот день, кому пуля из «смит-и-вессона» агента спецслужб вышибла бы мозги. Возможно, у него затуманился взор, либо он испытал сомнение, приступ страха, чувство сожаления, или утратил решимость, уверенность в себе. Все это могло послужить причиной, но что же все-таки ею послужило?

Свэггер посмотрел вправо. Освальд не произвел этот выстрел. Он позволил автомобилю завернуть за угол и скрыться за шеренгой дубов, после чего стрелял сквозь них. Почему он совершил такую глупость? Был ли он идиотом, безнадежным неудачником, или его просто охватила паника?

Затем Свэггер бросил взгляд на первый знак Х на Элм-стрит, куда попала вторая пуля Освальда, после первого промаха. По всей вероятности, это была его лучшая возможность, но он упустил и ее – по крайней мере, в том смысле, что попал не в голову, а в верхнюю часть спины, под шею. Да, только что произошла отдача, но цель находилась всего в шестидесяти метрах внизу и под углом, под которым она не выглядела перемещавшейся в пространстве слишком быстро. Можно считать, что он промахнулся и, с учетом отсутствия видимой реакции президента на выстрел, мог решить, что совершил абсолютный промах. Тем не менее напрашивается мысль, что если он намеревался попасть в голову, то обязательно попал бы в нее с первого раза, даже с большего расстояния, когда она представляла бы собой меньшую по размерам цель. Он же попал в нее только с третьего раза. Никакие сомнения, никакие сожаления, никакие страдания, никакие силы не способны отменить тот факт, что пуля калибра 6,5 мм поразила Джона Кеннеди в голову в 12.30 22 ноября 1963 года и потрясла мир жестокой реальностью расколотого черепа, дымящегося мозга, предсмертных конвульсий.

«Мог ли Освальд произвести этот выстрел?» – размышлял Боб. Вопрос отнюдь не абстрактный. Он мог обладать необходимыми навыками, но они зависели от типа использовавшегося им оружия и конкретных обстоятельств. Парень был полным ничтожеством, стрелявшим в президента Соединенных Штатов в спешке, используя незнакомое ему оружие – его обучали стрельбе из старой полуавтоматической винтовки «М1 Гаранд», как и Боба, – и у него в организме наверняка произошел мощный выброс адреналина. Следует также учитывать охотничью лихорадку и явный дефицит кислорода. И все же он выстрелил.

Это легкий выстрел. Боб мог бы выполнить его экспромтом, как и любой из дюжины снайперов, которых он знал. И что с того? Вопрос заключался в следующем: мог ли этот подонок, с его ненавистью, ожесточением и бредовыми политическими взглядами, с его никчемностью и длительной историей неудач произвести тот самый выстрел, в тот самый день, в то самое время?

Чтобы ответить на этот вопрос, нужно знать характеристики и возможности винтовки. Свэггер обернулся, и, словно по волшебству, перед ним предстал карабин «С2766 Манлихер Каркано», модель 1938, изготовленный в Терни, Италия, в 1941 году неизвестным механиком. «Оружейным кузнецом» – было бы слишком громко сказано. Дрянной четырехкратный прицел из Японии, еще не успевшей вырастить своего послевоенного гения оптики, располагался в держателе из медно-свинцового сплава, который крепился на двух винтах вместо четырех. Его изображение предстало перед глазами Боба на фотографии в натуральную величину, висевшей в паре метров от него. Он подошел к ней и внимательно ее рассмотрел.

Судебные эксперты-баллистики ФБР тщательно исследовали карабин, но Боб, изучив их заключение, нашел его несколько сомнительным. Агент Фрэзиер пользовался в Бюро репутацией крупного специалиста по оружию, но Свэггер знал, что он специализировался в стрельбе по крупным, неподвижным мишеням на больших дистанциях из служебных винтовок через открытые прицелы. Он обладал такими навыками, как выносливость, тонкое чувство ветра, контроль над спусковым крючком и нервной системой. Но не был хорошо знаком с телескопическим прицелом и высокоточной стрельбой. Мантра снайпера – один выстрел, один убитый – ему чужда. Хотя его свидетельства в определенных областях представлялись не вполне убедительными, Свэггер решил познакомиться с ними более тщательно на следующий день.

На фотографии винтовка, во всем блеске своего двухмерного изображения, выглядела так, как если бы принадлежала восьмилетнему оловянному солдатику в кителе из красного папье-маше – юной версии Щелкунчика. Он появился на сцене, когда Никки переживала свою балетную стадию и еще помнила мальчиков с негнущимися ногами и нарисованными на щеках красными кругами, в высоких псевдогусарских киверах из картона. Такой миниатюрной и причудливой казалась эта винтовка. Она совсем не напоминала боевое оружие.

Как и многим другим, изготовленным в странах Средиземноморья, ей недоставало серьезности и внушительности. Из нее едва ли можно точно поразить цель на расстоянии полтора километра, а прикрепленным к ней штыком вряд ли можно было выпустить кишки человеку, что под силу винтовкам «маузер», «спрингфилд», «ли-энфилд». Ее можно было бы использовать для охоты на кроликов вследствие небольшого калибра: максимум.264 в эпоху, предшествовавшую появлению высокоскоростного пороха, но не.30 с его тоннами дульной энергии.

Баллистические свойства не производили большого впечатления. Боб рассмотрел штампованный медно-свинцовый держатель прицела, хорошо видный на фотографии, и заметил два пустых отверстия для винтов, предназначенные для крепления прицела на винтовке. Какое влияние могло оказать их отсутствие на события того дня? Как долго могли эти винты жестко удерживать прицел, если они вообще когда-нибудь затягивались? Каковы последствия неплотного крепления прицела, который произвольно менял свое положение после каждого выстрела, что негативно сказывалось на точности? Все хорошие стрелки плотно затягивают крепежные винты, прежде чем приступить к стрельбе.

Сделал ли это Освальд? Знал ли он о необходимости этой меры? В Корпусе морской пехоты его не учили пользоваться оптическим прицелом, он был знаком лишь с системой крепления пип-сайта винтовки М1 – блестящим механическим устройством той эпохи. Знал ли Освальд концепцию регулировки прицела? Был ли этот прицел отрегулирован? Было ли потом восстановлено его положение? Все эти вопросы требовали ответов, и только после этого можно вынести вердикт по поводу возможностей данной конкретной винтовки.

Если именно из нее были произведены роковые выстрелы, он должен узнать о ней как можно больше. Боб решил приобрести эту модель – они продавались всюду и стоили не больше трех сотен. Мог ли он изучить отдачу? Мог ли он быстро найти цель через этот маленький четырехкратный и не очень чистый прицел? Могла ли винтовка сохранять точность прицела на протяжении серии выстрелов? Мог ли этот импровизированный ремень улучшить точность прицела, если это действительно Освальд, имевший опыт обращения с ружейным ремнем со времени службы в морской пехоте, приспособил его при подготовке к стрельбе? Все это требовалось выяснить.

Свэггер устал от этого места. Ничего особенного, никакой эмоциональной реакции на иностранных туристов, резвившихся детей, приезжих из Огайо нелепого вида. Просто пришло время отправляться восвояси.

Рядом с оживленной улицей, в самом центре города, высился поросший травой холм. В его склон было встроено некое подобие античного храма, свидетельствовавшее о том, что когда-то в Америке отдавали дань древнегреческой модели государственного устройства. Правда, сегодня это походило на декорации к фильму о Древнем Риме, и при виде ее возникало ощущение, что вот-вот появятся люди в тогах.

Свэггер стоял на вершине холма, у расположенных по окружности колонн, и старался не думать о тогах. Он определял углы. Всего метрах в двадцати под ним по Элм-стрит автомобили мчались к тройной эстакаде. Травянистый склон сбегал прямо к обочине. Улица перетекала в Стеммонс-фривэй, а еще дальше простиралось напоминавшее поверхность бильярдного стола зеленое поле Дили-Плаза.

Лучшую позицию для стрельбы трудно найти. Группа профессиональных киллеров, не имевших доступа в здание строительной компании Ти-Би-Ди, маячившее слева, за несколькими тонкими деревцами, наверняка выбрала бы это место. Они вполне могли пронести сюда автоматы времен Второй мировой войны – «томпсоны», «шмайссеры»[12], коими Америка изобиловала в 1963 году, – и устроить настоящую бойню, в которой едва ли кто-нибудь выжил. Потом могли бы огнем проложить себе путь отхода, но им вряд ли удалось бы прорваться за ближайший блокпост в нескольких километрах от центра города, где они неминуемо попали бы под ливень пуль подоспевшей полиции.

А если стрелок один, и он знал, что необходимо поразить цель первым выстрелом, причем произвести его одновременно с одним из неуверенных выстрелов этого ничтожества Освальда, который непременно промахнулся бы? У него был бы угол обзора девяносто градусов, и он мог бы уверенно попасть в пассажира автомобиля, двигавшегося с неизвестной для него, возможно, непостоянной скоростью. Сидевший за рулем агент спецслужб непременно нажал бы на акселератор в потенциальной зоне обстрела, чтобы как можно быстрее покинуть ее. Какое преимущество могло быть достигнуто за счет использования такой схемы?

Освальд не мог играть главную роль. Ему пришлось бы потратить массу времени, чтобы добиться высокой скорости и точности стрельбы из винтовки, учась стрелять по тарелочкам. Приобретение навыков быстроты реакции и меткости в этом очень сложном виде стрельбы требует от новичка многомесячных тренировок. Некоторые люди достигают в овладении этим искусством поразительных успехов. Их мозг, функционирующий, словно компьютер, раз за разом мгновенно соотносит угол отклонения с перемещением мишени и точно определяет момент нажатия на спусковой крючок. Кое-кто способен стрелять подобным образом с бедра, либо поворачиваясь назад, либо наклоняясь назад, либо между ног. Это столь редкий дар, что его обладатели становятся артистами, а не наемными убийцами.

Но при скоростной стрельбе череда пуль рассеивается по мере увеличения расстояния, поэтому дистанция имеет большое значение. Пуля с неровной поверхностью, попавшая в край тарелки, способна легко разбить ее, точно так же, как несколько пуль, попавших в середину. Стрелок на холме использовал бы не автоматическую винтовку, а обычную. Боб знал, что большинство «теоретиков» полагали, будто это был легкий карабин М1, возможно, использовавшийся одним корсиканским мафиози, но сам он считал, что речь идет о винтовке калибра.22 с повышенной точностью стрельбы, вроде помпового «винчестера», из которого великий Херб Парсонс в пятидесятых годах за два дня поразил двадцать тысяч кубиков, подброшенных в воздух. Скорострельная винтовка.22 могла быть достаточно скорострельной для того, чтобы причинить немалый ущерб с этой позиции… а могла и не быть. Кто это может знать? И пуля, в металлургическом плане, настолько сильно отличалась бы от пули «манлихер-каркано», что по результатам изучения материалов ее оболочки и сердечника любой судебный эксперт очень быстро раскрыл бы секрет второй винтовки, опровергнув тем самым маскировочную версию «одиночного стрелка».

«Я пришел сюда, чтобы найти ответы, – думал Свэггер, – а вместо этого сталкиваюсь с все новыми и новыми вопросами».

Ковыляя, он с трудом спустился по склону и остановился на обочине, в каких-нибудь двух метрах от знака Х, отмечающего местоположение автомобиля в тот момент, когда голову президента поразила третья пуля. Он видел его столько раз, что не испытал никаких эмоций, но вдруг вспомнил звук пули, поражающей человеческую голову, который ему доводилось слышать не раз. Он не хотел этого, но память, помимо воли, неожиданно воспроизвела этот звук из его полузабытого жестокого прошлого, напоминавший удар бейсбольной биты о грейпфрут, после которого плод разлетается ошметками мякоти и брызгами сока. В воздухе оставалось облачко пара из мелких частиц мозга, достаточно плотное для того, чтобы его смогла зафиксировать кинокамера Запрудера до того, как оно рассеялось, когда автомобиль с расстрелянным президентом умчался в больницу.

Свэггер потряс головой. Он не ожидал, что вновь переживет этот ужасный момент. Срочно требовалось очистить сознание. Он устремил взгляд вдоль Элм-стрит на куб здания Книгохранилища с разными по размеру окнами, на арку и площадь, на которой ныне отсутствовала безвкусная эмблема фирмы по прокату автомобилей «Герц», присутствовавшая в 1963 году. Окно Ли Харви Освальда находилось в девяноста метрах от него и в двадцати метрах над поверхностью земли. Но Боб увидел кое-что еще. Дождавшись, когда светофор загорится зеленым, он преодолел два метра до знака Х и обернулся.

Перед ним высилось здание. Оно тоже представляло собой кирпичную коробку и располагалось напротив Книгохранилища через Хьюстон-стрит. Если смотреть отсюда, его окно на седьмом этаже находилось всего в нескольких метрах справа от гнезда Освальда. Из него тоже открывался прекрасный обзор пролегающей внизу улицы. Этим зданием был «Дал-Текс».

Поскольку писатель Эптэптон провел там полдня, Свэггер посетил зал местной истории Далласской публичной библиотеки на Янг-стрит, расположенной в нескольких кварталах от его отеля. Здание библиотеки, стилистически соответствовавшее находившемуся напротив муниципалитету, напоминало останки рухнувшего на землю космического корабля. Оно представляло собой перевернутую пирамиду с широкими и глубокими окнами. Это был типичный образчик архитектуры семидесятых.

Зал местной истории выглядел приятнее большинства других залов, а молодая женщина за стойкой воплощала обаяние. Заглянув в записную книжку Джеймса Эптэптона, Свэггер сказал ей, что хотел бы посмотреть «Далласские желтые страницы» начиная с 1963 года. Меньше чем через минуту он уже сидел за столом с копиями.

По всей вероятности, с точки зрения серьезного расследования это было бесполезно. Но Боб понял, что писатель использовал материалы для воссоздания атмосферы города в 1963 году. Очевидно, ему помогало в поисках знание того, как назывались транспортные компании, куда жители Далласа сдавали в химчистку свою одежду, где они фотографировались, где покупали холодильники и одежду. Телефонный номер Книгохранилища тогда был RI-7—35-21, а список церквей занимал восемь страниц. И только всего один стриптиз-клуб – «Карусель» Джека Руби, находившийся «недалеко от отеля «Адольфус». Свэггер узнал, что отведать блюда мексиканской кухни можно в ресторане «Эль Феникс», приобрести алкогольные напитки – в магазинах мистера Сигела. Остановиться – в отелях «Мэйфэр», «Кабана» или «Адольфус», выпить – в барах «Табу Рум», «Стар Бар» или «Лэйзи Хорс Лаундж», купить патроны для винтовки – в «Кетчем энд Каллэм» на Клейст-стрит в районе Оук-Клифф или «Уолдс», купить книги – в «Норт Даллас Бук Сентер», послушать музыку – в «KBOX», «KJET» или «KNOCK». Да, кто-то, возможно, и нашел бы все это интересным, но Свэггер очень скоро заскучал. Он шел по следу писателя, побуждаемый исключительно силой воли.

Выйдя из здания библиотеки, Боб остановил такси. Водитель-афроамериканец располагал маленьким волшебным ящичком, указывавшим маршрут, с помощью которого очень быстро доставил клиента по адресу Северный Беркли, 1026, в районе Оук-Клифф. Это место значилось в записной книжке Эптэптона. И Свэггер знал, что в течение полутора месяцев перед убийством Кеннеди Освальд снимал жилье в этом доме.

Писатель наверняка приезжал сюда, чтобы увидеть этот деревянный сарай под деревьями с неряшливым двором, выходившим на бульвар Занг, и с мансардной крышей, закрывавшей то, что должно быть небольшим верхним этажом. Очевидно, он был больше, чем выглядел с Норт-Беркли-стрит. В нем имелось множество маленьких комнат, в одной из которых жил молодой киллер. Ничто не свидетельствовало о его особом месте в истории. Он стоял среди других гниющих деревянных домов, постепенно сползая в состояние ветхости. Для Свэггера он не содержал никаких тайн.

Боб велел водителю ехать дальше по Норт-Беркли к Десятой улице, ибо по этому маршруту Освальд проследовал в последний раз в качестве свободного человека. Казалось, он ехал по Норт-Беркли-стрит без всякой цели, затем свернул на Кроули, а с нее – уже на Десятую. Когда они подъехали ко второму повороту, оказалось, что повернуть здесь не удастся, и им пришлось объезжать кругом церковную парковочную площадку, загораживавшую проезд. Они очутились на темной улице, где Освальд столкнулся с офицером полиции, прямо перед пересечением Десятой с Паттон-стрит. Здесь прогремели три из четырех выстрелов Освальда, все оказавшиеся смертельными. На месте гибели Дж. Д. Типпита, среди ветшавших бунгало и нестриженых газонов, не было никакой таблички. Тишину нарушал лишь шелест листьев, которые гнал по земле упрямый техасский ветер. Атмосфера была пропитана ощущением несправедливости.

Затем на главной улице района Оук-Клифф, называемой Джефферсон-стрит, у ряда невысоких зданий магазинов, окружавших Техасский театр, прозвучал еще один выстрел. Театр сохранился до сих пор, все еще назывался Техасским и был узнаваемым благодаря миллиону репродукций, посвященных выстрелам, произведенным в 14.30 22 ноября 1963 года из тупоносого.38 «спешл» угрюмым молодым человеком, которого скрутили полицейские, поставив ему при этом синяк. Ему повезло, что он не получил пулю калибра 0.357, поскольку в те времена полицейские Далласа не больно церемонились с убийцами своих коллег.

Театр тоже не произвел на Свэггера особого впечатления. Архитектурный стиль и декоративные элементы старого здания традиционны для тридцатых годов, а испанский шатер свидетельствовал, что им завладела новая волна наследников.

Свэггер сказал водителю, чтобы тот возвращался в «Адольфус», поскольку, к счастью, наступила пора дневного сна.

Он так и не уснул. Даже после того, как задернул шторы. Слишком много мыслей теснилось в голове.

Теория заговора. Второй стрелок. Третий стрелок. Триангуляция огня. Материалы Оливера Стоуна. Как можно вообще думать об этом деле, когда оно обросло таким количеством дерьма? Цель не видна, слишком много камуфляжа. Правда, перемешанная с ложью и откровенным безумием. И чего тут только нет – Кастро, ЦРУ, противоречия внутри правительства, трехсторонняя комиссия…

Он сказал себе: «Думай. Напряги мозги. Сосредоточься».

Мог ли быть второй стрелок где-нибудь на Дили-Плаза? Нет никаких оснований для отрицания возможности того, что он занял позицию на здании компании «Ти-Би-Ди» или на одном из других зданий, окружающих площадь, – «Дал-Текс», «Рекордс билдинг» или даже здании Уголовного суда.

Но… что я упускаю из вида? Что?

У него ничего не было. Затем что-то появилось.

Большинство, если не все, приверженцы версии стрельбы с травянистого холма, не утруждали себя поиском достоверных доказательств и исходили из необоснованных предположений. Некоторые из них полагали, будто о том, что произошло 22 ноября 1963 года, было известно заранее. Это неправда. Нужно абстрагироваться от всей этой чуши и сконцентрироваться на том, что было известно на день 22 ноября, а не после него. Многие из них неспособны на это.

Следовало учитывать один непреложный факт: найдена лишь одна пуля, которая могла причинить смерть Джону Кеннеди. То есть имело место то, что называется аномалией. Свэггер знал из собственного опыта, что они присущи многим случаям стрельбы: то, что нельзя предсказать, невозможно ожидать. И все же это случалось, поскольку реальность не заботится о том, что думают или ждут люди.

Никакой здравомыслящий организатор покушения не мог предполагать, что будет найдена только одна пуля, WC399, которая впоследствии стала известна как «волшебная пуля». Любой организатор покушения с использованием нескольких стрелков, то есть группы на травянистом холме, должен предполагать, что выпущенные ими пули тоже будут найдены. Такой вариант наиболее вероятен. Если так, зачем нужно использовать Ли Харви Освальда в качестве «козла отпущения»? Почему нельзя выполнить работу без всяких уловок и скрыться? Почему нельзя использовать автоматическое или полуавтоматическое оружие и изрешетить цель вместо того, чтобы производить три отдельных выстрела с интервалом в несколько секунд?

Хороший стрелок с «томпсоном» на травянистом холме мог бы уложить всех находившихся в том автомобиле в течение двух секунд. Единственное объяснение того, почему с холма произвели единственный выстрел, состояло в том, что организатору покушения было необходимо засветить операцию прикрытия и выдать Освальда за настоящего убийцу. Зачем нужно делать это, если пуля, которая, по его предположению, будет найдена, очень скоро выдала бы этот план? Версия, будто Освальд был единственным стрелком, просуществовала бы до того момента, когда судмедэксперт извлек бы пулю из головы Джона Кеннеди, левого плеча миссис Кеннеди, легкого Джона Конналли или обивки сиденья лимузина.

Любой «сценарий другого стрелка» без какой бы то ни было баллистической фальсификации, обосновывающей то, что в действительности произошло с винтовкой «манлихер-каркано» Освальда, выглядел бы в высшей степени несостоятельным. Удивительно, что такая версия не была высмеяна сразу, как только появилась, хотя никто из представителей прессы не разбирался до такой степени в баллистике, чтобы кто-то из них мог заметить эту несостоятельность.

Свэггер откинулся на спинку кресла. Это уже кое-что. Он рассмотрел эту идею с тысячи разных точек зрения и не нашел никаких изъянов. Всё в порядке.

Прогресс? Возможно, небольшой.

Итак, планы на завтра. Он достал записную книжку Эптэптона и нашел запись: «Национальный институт расследования убийства, 2805 Н. Креншоу».

Глава 04

Как это часто случается с учреждениями, носящими громкие названия, Национальный институт расследования убийства размещался в подвале одноэтажного ветхого, обшарпанного дома, давно не знавшего даже косметического ремонта, еще в одном районе Далласа, застроенном довоенными бунгало. Казалось, небоскребы Нового Далласа из стекла и стали находятся где-то очень далеко от этих трущоб.

Когда Свэггер прошел через ворота в ограде и ступил на дорожку, заваленную сырыми листьями, ему в глаза бросилась табличка с надписью «Книжный магазин в задней части здания». Он вошел в дверь дома и нашел лестницу, ведущую вниз. Через несколько ступенек оказалась еще одна дверь, на которой висела еще табличка, с надписью «Звоните в звонок», что он и сделал.

– Входите, открыто, – раздался голос из-за двери.

Он вошел в комнату, сплошь заставленную книжными полками, скрипевшими и стонавшими от тяжкого бремени тысяч лежавших на них страниц. Спертый воздух был насыщен запахом, типичным для подвальных помещений. Полки несли на себе указатели со сделанными от руки надписями: ЦРУ, РОССИЯ, Л.Х.О. РАННИЙ, Л.Х.О. ПОЗДНИЙ, КОМИССИЯ УОРРЕНА ЗА, КОМИССИЯ УОРРЕНА ПРОТИВ, ДОКУМЕНТЫ, ПОКАЗАНИЯ СВИДЕТЕЛЕЙ, ФБР, ДЖЕК РУБИ и так далее. Боб попытался отыскать указатель ДАЛ-ТЕКС, но таковой отсутствовал. Он немного походил между полками, время от времени вытаскивая с них папки с измочаленными листами, на которых излагались различные теории заговора, обвинявшие в убийстве Кеннеди мафию, КГБ, Кастро, представителей военно-промышленного комплекса, нефтяных магнатов, крайних правых. Ни одна из них не представляла особого интереса. Чем больше он читал подобные материалы, тем в большей степени утрачивал ясность сознания, а также способность мыслить логически и отличать одно от другого.

Разве можно разобраться, что в этом потоке информации достойно доверия, а что подлежит сомнению? Слишком много заявлений, утверждений, спекуляций и лжи, нацеленной на извлечение той или иной выгоды. Впечатление такое, будто вырвавшийся из сумасшедшего дома вирус паранойи заражает всех, кто вступает с ним в контакт.

– Добрый день! – послышался голос. – Извините, был занят. Могу я чем-нибудь помочь?

К нему обращался худой долговязый мужчина лет сорока пяти с копной светлых волос, похожий на ученого с подорванным здоровьем. Его очки на эластичном шнурке были сдвинуты на лоб. Явно несвежая зеленая водолазка под твидовым пиджаком с проеденными молью дырками на лацканах. На впалых щеках отчетливо виднелась суточная щетина. Он улыбнулся, констатируя факт, что ему нигде не удалось найти полоски для отбеливания зубов, и протянул ладонь с длинными пальцами. Боб пожал ее, обнаружив, как он и ожидал, что она влажная, и улыбнулся в ответ.

– Дело в том, что в моей голове как будто поселился жучок, который без умолку твердит: «Дал-Текс, Дал-Текс». Если был второй стрелок, он мог находиться только там – с учетом целого ряда факторов. Я подумал, возможно, у вас имеются соответствующие материалы.

– Так, – задумчиво произнес директор института. – Очень интересно.

– Я стоял на отметке Х на Элм-стрит и не мог не заметить, насколько близка его траектория к Гнезду Снайпера.

– Согласен. Очень многие находят это удивительным.

– Я недавно занимаюсь всем этим, поэтому извините мое невежество. Наверное, этот вопрос уже изучен вдоль и поперек, и я не хочу впустую тратить время на выяснение того, что уже кто-то выяснил до меня в 1979 году.

– Я не виню вас, друг мой, – сказал мужчина, непринужденно присев на стол и сложив руки на груди, – особенно теперь. С приближением пятидесятой годовщины мы ожидаем большой всплеск интереса и внимания. Похоже, не один Стивен Кинг работает над книгой об убийстве Кеннеди. В последнее время многие зашевелились.

– Я не писатель, – сказал Боб. – Бог свидетель, не смогу связать двух слов, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. В этом деле меня занимает исключительно его загадочность, и мне очень хочется разрешить эту загадку.

– Слушаю вас, – сказал мужчина. – Меня зовут Ричард Монк. Я являюсь заведующим и одновременно вахтером Национального института расследования убийства. А также клерком, бухгалтером и разнорабочим. Чертовски престижное служебное положение.

Боб вытащил бумажник, вынул из него карточку и протянул мужчине.

Джон П. Брофи (доктор философии)

(Национальная ассоциация профессиональных инженеров)

«Джек»

Горный инженер (в отставке)

Бойсе, шт. Айдахо

– Всю жизнь рыл ямы по всему свету, – сказал он. – Однажды, когда я жил в палатке в Эквадоре, мне вдруг стало скучно. Начал читать – и читал все время, когда не рыл ямы, не спал, не пил и не распутничал. Года три назад обнаружил, что у меня скопилось пять или шесть миллионов книг, и вышел на пенсию. Я здорово подсел на тему убийства Джона Кеннеди и принялся изучать это дело. Мне уже кажется, что занимаюсь этим всю жизнь. Каждую неделю я заходил на ваш сайт, чтобы узнать новости. В конце концов у меня появились собственные идеи, и я решил приехать в Даллас и проверить, имеют ли они что-нибудь общее с реальностью.

– Стало быть, вас интересует «Дал-Текс»… Я могу свести вас с парочкой больших поклонников этой версии.

– Очень хорошо, – сказал Боб. – Но я стараюсь соблюдать осторожность…

– Понимаю. У вас имеется своя версия, это ваша интеллектуальная собственность, вы не хотите предавать ее гласности. Все мы таковы. Жаждем поделиться своими знаниями и боимся, как бы у нас их не украли. Все будет нормально, не беспокойтесь.

– Вы знаете всех и вся?

– Я собаку съел на убийстве Кеннеди, – со смехом сказал Ричард. – Живу и дышу этим, Джек. И имею несчастье обладать фотографической памятью. Стоит мне что-то прочитать, и это навсегда запечатлевается в моем сознании. Или, по крайней мере, надолго. Возможно, вскоре наступит такой момент, когда от очередного факта моя голова просто взорвется.

Свэггер рассмеялся. Ричард Монк был занятным парнем, пусть и немного странным, и не проявлял болезненную подозрительность, свойственную очень многим членам «сообщества исследователей убийства».

– Если обойтись без церемоний, каково сейчас положение дел с «Дал-Текс»?

– Некоторое время его владельцы великодушно разрешали проводить исследования в здании, при условии предварительной договоренности. Недавно их политика претерпела изменения. Подозреваю, это связано с приближением пятидесятилетия и усилением ажиотажа. Они стараются сдать в аренду как можно больше офисных помещений. Я знаком с менеджером здания и могу организовать для вас визит туда.

– Это было бы замечательно.

– Говоря откровенно, не стоит ожидать слишком многого от этого посещения. После 1963 года дом дважды подвергался реконструкции. Теперь это современное шикарное здание вроде тех, которыми застроен Гринвич-Виллидж. Они даже встроили атриум, поднимающийся по центру на всю высоту, как в «Брэдбери билдинг» в Лос-Анджелесе. Так что всякие связи с 1963 годом оборваны.

– Ну, хотя бы окна остались там, где были?

– Это да, – сказал Ричард. – И вы, конечно, удостоверитесь в том, что расположение некоторых из них почти идеально соответствует углу и траектории выстрела в голову, якобы произведенного Л.Х.О. в тот день.

– Отлично. Видите ли, я заинтересовался этой историей из-за оружия, поскольку очень люблю стрелять. Охотился гораздо больше, нежели распутничал, пил и жалел себя, и много раз видел, как умирают животные, а также люди, получив мощную и даже, верите или нет, не очень мощную пулю калибра 6,5 мм. Я много занимался оружием и баллистикой и сейчас хочу разобраться, что же в действительности могло произойти в тот день.

– Понял. Очень хорошо, что вы подошли к делу без предубеждения вроде «это наверняка дело рук ЦРУ» или «это наверняка дело рук нефтяных магнатов», так как это искажает видение.

– Совершенно с вами согласен.

– Знаете что, Джек? Снайпер из меня очень плохой. Я перебиваюсь благодаря торговле по почтовым заказам. Без Интернета мне пришлось бы жить на майорскую пенсию от «Биг Грин».

– Армия?

– Разведка. Двадцать лет, преимущественно в Германии. Я вот думаю, не поужинать ли нам вместе? По-моему, нам есть о чем поговорить. Как вы на это смотрите?

– Только если расходы возьму на себя я.

– Прекрасно. Это превзошло мои ожидания. Где вы остановились? Я хотя бы заеду за вами.

– В «Адольфусе».

– О, тогда «Французский Зал». – По тону Ричарда Свэггер догадался, что это шутка, поскольку был назван дорогой роскошный ресторан при его отеле, отделанный в декадентском стиле. – А если серьезно, пройдем один квартал в сторону Мейн-стрит, затем по Мейн-стрит, и там будет великолепное мексиканское заведение под названием «Соль Ирландес».

– Договорились, – сказал Свэггер.

– Тогда в восемь.

– Замечательно. – Ричард сделал большой глоток пива «Текате». – Я не взял с собой никаких материалов, потому что все у меня в голове. Но когда вы вернетесь домой, я отправлю вам все фотографии и примечания к ним. Если хотите, могу переслать их по электронной почте.

– Отлично, – сказал Свэггер.

– А между тем позвоню Дэйву Эронсу, который заведует зданием от имени его владельцев, «Гэлакси кэпитал лимитед». Дэйв – нормальный парень. Скажу ему, что вы мой старый друг, достойный абсолютного доверия, и он все организует. Он просто не любит осаждающих здание лунатиков в станиолевых шляпах.

– Я оставил свою в Бойсе.

Зал ресторана заполнял мерный гул голосов посетителей. Судя по всему, это место пользовалось популярностью – возможно, потому, что сальса здесь была хороша. Свэггер прихлебывал диетическую кока-колу.

– Кстати, они всячески преуменьшают свою связь с убийством, хотя и открыли посвященный ему сувенирный магазин рядом со зданием, на углу Хьюстон-стрит и Элм-стрит.

– Я обратил на него внимание, но не заходил, – сказал Боб.

– Теперь они называют его «501, Элм-стрит», а не «Дал-Текс».

– В этом есть определенный смысл.

– Думаю, хороший маркетинговый ход. В настоящее время «Дал-Текс» фигурирует по меньшей мере в тридцати восьми из двухсот шестидесяти пяти официально признанных конспирологических версий. Оно обеспечивает нужные углы, и, как вы увидите, доступ в него и пути отхода были в то время более или менее легкими. Закрывалось здание поздно, и группа стрелков могла беспрепятственно покинуть его. Но вам, вероятно, известно, что Баглиози и Познер[13], два известных последователя версии Комиссии Уоррена, которые изучали все эти версии, даже не потрудились опровергнуть их. Такая операция потребовала бы немалой смелости: войти в общественное здание, проникнуть в офисное помещение, застрелить президента и выйти, насвистывая «Дикси», за десять секунд до появления полиции. Смелости и удачи. Между прочим, в здании в то время работали больше двухсот человек.

– Наверное, большинство из них находилось на Дили-Плаза, подобно мистеру Запрудеру?

– Там всегда околачиваются какие-нибудь ребята.

– Может быть, они были переодеты.

– Возможно. Но в кого? В гигантские браслеты с брелоками? Незнакомцы, в кого бы они ни переоделись, не способны внушить доверие.

– Гигантские браслеты с брелоками?

– Извините, это из фильма Вуди Аллена. Жалко, что вы его не любите.

– Должно быть, я пропустил его, – сказал Свэггер. – Маскировка могла носить длительный характер. Группа сняла офисное помещение и после убийства оставалась там еще полгода, пока не закончился срок аренды… Хотя нет, подождите, черт возьми, ведь маршрут проезда президента не был известен до двадцатого числа!

– Это дает вам возможность разработать грандиозную версию о том, как некая злая сила проникла в правительство и организовала заранее все так, как ей нужно.

– Я инженер и не верю в грандиозные планы, поскольку зарабатывал деньги тем, что исправлял последствия их осуществления. Поверьте мне, ни один грандиозный план не выдерживает столкновения с реальностью.

– Вы говорите как военный, Джек. Я служил в армии двадцать лет и видел, как они осуществляются.

– Я служил в морской пехоте…

– Во Вьетнаме? – перебил Ричард. – Потому и хромаете?

– Нет, в Эквадоре. Там я кое-чему научился. С точки зрения инженерного дела план – это ряд предположений или диаграмм, которые неверны или неосуществимы. Все влияет на все, все меняется, и вы оказываетесь там, где никогда не предполагали оказаться.

– Согласен.

– И все же, черт возьми, расположение этих шести окон позволяет произвести выстрел в голову президента из любого из них. Это весьма привлекательный факт для теории заговора.

– В самом деле. Говорите, вы разбираетесь в баллистике?

– Да. Мне кажется, я понял, каким образом могла быть задействована еще одна винтовка, но никаких доказательств у меня нет.

– Очаровательно. Но не говорите мне, иначе завтра будете кусать локти от злости на себя.

– Я и не собирался. «Интеллектуальная собственность», как вы говорите. Для горного инженера мир ограничивается правами на добычу полезных ископаемых. То, что я выяснил, не дает мне покоя.

– Замечательно. К сожалению, ничего не смыслю в оружии, так что все равно не смог бы оценить это.

– При проведении расследования этого убийства была совершена традиционная ошибка, – сказал Боб, отхлебнув немного кока-колы. – Слишком много заключений об оружии, вынесенных людьми, ни черта в нем не смыслившими. Потрачена впустую уйма времени.

– Я скажу вам, почему. Это слишком масштабное дело. Для того чтобы вникнуть в его суть и сделать правильные предположения, нужно обладать опытом в очень многих областях. Врачи ничего не знают об оружии, специалисты по оружию ничего не знают о мафии, мафиози ничего не знают о ЦРУ, люди из ЦРУ ничего не знают о кубинцах. Рано или поздно наступает момент, когда вы делаете предположение о том, о чем ничего не знаете, и в результате получается ерунда.

– Позвольте задать вам вопрос, Ричард, – сказал Боб. – У вас имеется собственная версия?

– Моя беда в том, что я слишком много знаю. И уже не могу выносить суждения – во всем вижу изъяны и противоречия. Я мог бы в течение двадцати минут рассуждать о металлургическом анализе фрагментов пули, найденной на полу лимузина, или о версии второго стрелка. Но у меня нет своего мнения, и я не могу встать на чью-либо сторону и сказать, кто прав, а кто нет. Как я могу судить об этом? Мне бы хотелось забыть кое-что из того, что знаю, но это невозможно, и в этом мое проклятие. С другой стороны, благодаря этому я хороший аналитик, и это помогает мне в работе.

– Понятно.

– Поскольку вы платите, не возражаете, если я закажу еще пива?

– Разумеется.

– Поделюсь с вами одной версией, которая объясняет все. Я мог разработать ее сам, мог от кого-то услышать. Не знаю. Она просто однажды появилась в моем сознании. Возможно, ее внедрил туда Бог. Она учитывает каждый нюанс, каждую непоследовательность и путаницу в показаниях свидетелей – буквально все. Существует лишь одна проблема: как только я поделюсь ею с вами, мне придется вас убить.

«Куда это он клонит?» – подумал Свэггер.

– Я не собираюсь слишком долго задерживаться на этом свете, поэтому можете рассказывать.

– Сделайте мне одно одолжение. Не перебивайте, когда я говорю что-то не согласующееся с тем, что мы, словно в насмешку, называем «историей». В конце все станет ясно.

– Я вас внимательно слушаю.

– Двадцать второго ноября 1963 года, – начал Ричард, – чокнутый марксист, неудачник по имени Ли Харви Освальд, по причинам слишком банальным, чтобы в них можно поверить, произвел три выстрела в президента Соединенных Штатов, который по чистой случайности проезжал под окном его офиса. Первый не достиг цели, потому что Освальд был идиотом. Второй выстрел поразил Кеннеди в верхнюю часть спины, под шею. Пуля прошла через его тело, отклонившись вследствие мощности шейной мускулатуры президента, впилась в спину губернатора Конналли, пронзила его запястье и наконец ударилась в бедро. Третий выстрел Освальда не достиг цели, потому что он был идиотом. Освальд не заслуживает внимания, но уделим его персоне немного времени. Его охватила паника, он бросился вниз и столкнулся с офицером полиции по имени Марион Бейкер, который приказал ему остановиться. Не подчинившись этому приказу, он пронесся мимо и выбежал из дверей Техасского книгохранилища. Бейкер выхватил пистолет и выстрелил. Освальду настал конец. Главное в нашей истории – то, что случилось с Кеннеди. Его водитель, агент спецслужб, меньше чем через пять минут примчался в «Паркленд Хоспитал», и бригада врачей высшей квалификации тут же приступила к работе. Утром состояние Кеннеди наконец стабилизировалось. Несмотря на страшную рану, благодаря невероятной воле к жизни, Кеннеди победил смерть – на радость миллионам людей во всем мире. Процесс выздоровления протекал медленно и мучительно. В его отсутствие Линдон Джонсон взял на себя функции президента, действовал осмотрительно, следуя рекомендациям советников Кеннеди и не допуская трагических ошибок. Никакого Вьетнама. Тем временем здоровье президента крепло день ото дня. Были опасения, что у него поврежден позвоночник и что он останется парализованным, но, к счастью, ему удалось этого избежать. Стоит ли говорить о том, что все это время Джеки порхала, словно ангел, вокруг его кровати, и, по всей вероятности, ее любовь сыграла не последнюю роль в его выздоровлении. В марте 1964 года он уже сидел, в мае сделал первые шаги, а в августе вернулся в Белый дом и приступил к выполнению своих обязанностей, хотя еще и не в полной мере. На съезде демократической партии в середине августа он уже смог выступить с речью, и его вновь единодушно выдвинули кандидатом на пост президента. Он практически не принимал участия в предвыборной кампании – у него не было в этом нужды. На выборах в ноябре его соперник Барри Голдуотер потерпел сокрушительное поражение. Меньше чем через год после трагедии в Далласе Кеннеди переизбрали на второй срок. Но он изменился. Первое время это являлось очевидным только для ближайшего окружения, но по мере того, как рассеивался возникший вокруг его фигуры ореол мученичества, они стали заметны сначала прессе, а затем и широкой публике. Сложилось впечатление, будто он, что называется, «увидел свет». То, что Кеннеди побывал на пороге смерти, оказало на него глубокое влияние. Долгие месяцы изоляции, когда он общался исключительно с врачами и близкими родственниками, тоже сделали свое дело. Не стало больше антикоммуниста, расчетливого воина «холодной войны», прожженного политика, способного на всяческие грязные делишки. Не было больше и интрижек, злоупотреблений наркотиками, игр с прессой в стиле кнута и пряника, роскошных вечеринок и ауры Камелота. Он стал аскетом.

– Кем? – переспросил Свэггер.

– Человеком с большой самодисциплиной и четкими моральными принципами. Истинно верующим.

– Понятно.

– Ощутив дыхание смерти, он возненавидел ее и делал все, чтобы та не напоминала о себе. Ощущение хрупкости и недолговечности жизни, осознание того, что она может прерваться в результате малейшего акта насилия, превратили его в пацифиста. Теперь он понимал, что война – это зло, и как абстрактное, и как конкретное понятие, что сила – это жалкая маскировка страха, что миролюбие и сдержанность могут добиться гораздо большего. Он вывел десять тысяч американских солдат из Вьетнама, сократил бюджет Министерства обороны на сто миллионов долларов, начал переговоры с Кастро. Приказал ЦРУ прекратить подрывную деятельность против Кубы и вмешательство во внутренние дела латиноамериканских и африканских стран, во многих из которых в скором времени установились коммунистические режимы, как это случилось с республикой Южный Вьетнам, который без сопротивления захватили коммунисты с севера. Для него не имело значения, что мы «потеряли» эти страны. Мы «выиграли», избежав войны и сохранив драгоценные жизни наших парней. Его главной целью было прекращение гонки ядерных вооружений с русскими. У него вызывала ужас и отвращение мысль о том, что миллионы людей во всем мире боятся, как бы какой-нибудь безумный генерал, руководствуясь собственной прихотью, не нажал кнопку, после чего наша планета погрузится в бездну атомной катастрофы. В 1967 и 1968 годах его основные усилия стали направлены против эскалации гонки вооружений и накопления ядерных устройств и средств доставки, поскольку угроза их случайного срабатывания становилась все более и более реальной. Он призывал русских сделать все, чтобы как можно дальше отойти от края пропасти безумия взаимного уничтожения. Мир содрогался от страха, наблюдая за тем, как «Атласы» и «Посейдоны», СС-12 и СС-14 размещались в шахтах на Американском Западе и в Сибири, а B-52 и «Туполевы» разрисовывали небо пушистыми инверсионными следами вблизи границ воздушного пространства двух сверхдержав по двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Все это постоянно напоминало нам о том, как близки мы к катастрофе и насколько ненадежны механизмы обеспечения нашей безопасности. Что касается русских, они не реагировали на инициативы Кеннеди. Да, либералы в Политбюро ратовали за смягчение подходов, но сторонники жесткой линии, изумленные готовностью президента идти на односторонние уступки, отстаивали принцип бескомпромиссности и хотели увидеть, что еще можно получить от этого парня, которого они считали сумасшедшим, хотя и не говорили об этом вслух. Второй срок Кеннеди близился к концу. Пресса стран Восточного блока превозносила его за стремление снять взрыватели с бомб, угрожавших миру, и перейти от воинственности к взаимопониманию. И тут президент совершил немыслимое. Он объявил об одностороннем отказе от ядерного оружия. Распорядился посадить на аэродромы В-52, отключить компьютеры Командования воздушно-космической обороны Северной Америки и радары линии DEW, слить топливо из ракет «Минитмен» и приступить к нейтрализации и уничтожению боеголовок. Он распорядился приостановить осуществление экспериментальной программы МХ. В конце концов он добился мира, лишив Соединенные Штаты статуса ядерной державы. В двенадцать минут первого ночи, во вторник, 5 ноября 1968 года, русские произвели пуск ракет с ядерными боеголовками.

– Вот это да! – произнес Свэггер. – Ричард, это уже слишком, вам не кажется?

– Джек, вы обещали не перебивать меня.

– Хорошо, что я уже давно бросил пить, а то сейчас набрался бы «бурбона», да еще начал бы приставать к молодым женщинам и полез бы в драку, как пьяный матрос.

– У меня пересохло во рту. Мне нужен еще бокал пива.

– Еще бы, после того, как вы уничтожили мир. – Боб подозвал официанта. – Принесите еще один «текате» и еще один бокал диетической кока-колы.

– Хорошо. Вы не хотите посмотреть меню десертов?

– Поскольку меня испепеляет ядерный пожар, мороженое – неплохая идея, – отозвался Боб.

Ричард рассмеялся.

– Это уже лучше.

Официант принес пиво, и Ричард вознаградил себя большим глотком за уничтожение западного полушария, в то время как Свэггер осушил свой бокал в память о горящих городах и миллионах людей, погибших во сне.

– Ладно, Ричард, – нарушил паузу Боб. – По-моему, я достаточно подготовлен, чтобы пройти через это.

– Вам только кажется, что правда невыносима, – сказал Ричард. Он перевел дыхание и продолжил: – Кто может винить их? Вероятно, это даже не было решением Кремля. Я думаю, инициатором выступил обычный генерал в каком-нибудь командном бункере неподалеку от Владивостока. С точки зрения его национальной философии и железной логики Доктрины Взаимного Уничтожения он поступил правильно. После того как слово «взаимное» было удалено из уравнения, пуск ракет с ядерными боеголовками стал вполне логичным решением. Спустя тридцать минут после начала нападения погибли свыше ста миллионов американцев. Все командные бункеры были уничтожены. Инфраструктура Командования воздушно-космической обороны Северной Америки обратилась в радиоактивную пыль. Ракеты с мегатонными ядерными зарядами стали бесполезны в своих шахтах, поскольку их отключили от компьютерной сети. Более того, они уже перенацелены на небольшие американские города, так что всякие там Дюбуки, Седар-Рапидсы и Лоутоны сгорели бы на термоядерной сковороде. Таким образом, русские легко выиграли третью мировую войну. К сожалению, они не были столь же успешны в четвертой, начавшейся на следующий день. Полагая, что британцы будут вести себя тихо, они сильно ошибались. Королевские ВВС превратили Восточную Европу в погребальный костер. В ответ британские аэродромы подверглись обстрелу ракетами среднего радиуса действия СС-7. Погибли еще около двадцати миллионов человек. Силы ВМФ Соединенных Штатов мало пострадали в ходе ядерного нападения. Американские эсминцы рыскали в море, отыскивая и отправляя на дно русские субмарины. Самолеты с авианосцев уничтожали ракетами корабли русского надводного флота, располагавшиеся недалеко от побережья установки тактического ядерного оружия и скопления танков, а также атаковали города, имевшие несчастье оказаться в пределах радиуса их действия. И, наконец, одна американская субмарина, находившаяся в плавании во время нападения и благодаря этому избежавшая гибели, произвела без команды пуск ракет. Шестнадцать «Посейдонов». Шестнадцать мегатонн. В результате к концу первого дня четвертой мировой войны русские потеряли около двухсот миллионов человек. Их военной инфраструктуре был причинен огромный ущерб. Казалось, теперь планету унаследуют китайцы, африканцы и латиноамериканцы. Ха-ха-ха, это шутка. Началась ядерная зима – одно из неизбежных последствий использования ядерного оружия. В небе повисло одеяло радиоактивных отходов, закрывшее солнце. Вся растительность погибла. Средняя температура снизилась на сорок градусов. Вода в морях и океанах была отравлена. Морская фауна и флора вымерла. Возникли всевозможные мутации, наряду с гриппом, чумой и холерой свирепствовали болезни, появились новые паразиты, расплодились болезнетворные бактерии, с которыми прежде успешно боролись с помощью воды и мыла. В результате погибли еще миллионы. Среди выживших смертность превышала рождаемость. Человечество вымирало, и ничто не могло изменить эту демографическую тенденцию. К 2014 году создалось критическое положение. Люди, которых осталось меньше сотни тысяч, пришли к заключению, что у них есть только один выход. Собрались все выжившие ученые, инженеры, врачи, военные и мыслители. Это было одно из величайших собраний в истории, вроде Манхэттенского проекта, колоссальное мероприятие, призванное посредством огромных умственных усилий – невиданных с тех самых времен, когда австралопитек убил бедренной костью своего первого тапира в африканской саванне, – спасти человечество. Они были вынуждены послать человека обратно в прошлое.

– Кажется, я видел этот фильм, – произнес Боб. – Он называется «Терминатор».

– Хм, никогда не слышал о таком фильме, – сказал Ричард, допив свое «текате» и протянув руку за следующим бокалом. – Теперь, когда вы упомянули его, мне тоже кажется, что я видел его.

– У меня такое впечатление, будто я был с вами вплоть до путешествия во времени. Я рою ямы в земле, глубокие прямые ямы. Другими словами, живу в грязи и воюю с ней. Грязь – настоящая стихия, Ричард, и особенно отчетливо это ощущается, когда между вами и тем, что вы пытаетесь выкопать, лежит ее слой толщиной десять километров. Поэтому мне путешествие во времени представляется чем-то совершенно невероятным. Я просто не в состоянии постигнуть это своим умом. Так что на этом мне придется остановиться.

– Поверьте мне, Джек, согласно законам физики, теоретически путешествие во времени возможно. Не буду утомлять вас математическими выкладками, но весь секрет заключается в положении тела в пространстве. Видите ли, если вы отправите одного из этих привлекательных молодых людей из этого замечательного ресторана на сто лет в прошлое, он моментально погибнет, поскольку окажется в открытом космосе. Там нет воздуха, температура близка к абсолютному нулю и летает всякое дерьмо со скоростью света, поскольку его ничего не сдерживает. Земля, Солнечная система и Вселенная находятся в постоянном движении. Вам сначала придется разработать такой суперкомпьютер, который способен точно рассчитать, где это место находилось сто лет назад, и только потом отправить его туда с помощью луча.

– У меня начинает болеть голова, – сказал Боб.

– Мы почти закончили, – успокоил его Ричард и сделал еще один глоток пива. – Этот человек должен быть не каким-то особенным, но абсолютно надежным. Его выбирали с помощью тщательного психологического тестирования среди тысяч людей, которые поклялись, что смогут выполнить задачу. Но в 2015 году все понимали, что соблазн остаться в прошлом может оказаться непреодолимым. Прошлое гораздо лучше, нежели неуклонно ухудшавшееся настоящее. Им нужен был человек, готовый пожертвовать собой ради мира, который он никогда не увидит, ради детей, которых он никогда не узнает. Он же обречен не только на смерть, но и на забвение. Последующие поколения никогда не узнали бы о его существовании. И такого человека выбрали. Возможно, он похож на вас, Джек, – сильный, умный, бывалый, постоянно держащийся настороже и находящийся в некотором напряжении, будто всегда готовый увернуться от пули. Настоящий герой, прихрамывающий вследствие ранения, о котором никогда не рассказывает. Его отправили в прошлое. Он оказался в юго-западном углу Техасского книгохранилища в 12.29 по центральному поясному времени 22 ноября 1963 года. У него оставалось всего около минуты для подготовки. Он не знал ни колебаний, ни сомнений, ни страха, ни сожаления. Очень тренированный, Джек Брофи, если он вообще существовал. Прекрасно разбиравшийся в оружии, он имел с собой винтовку – ничего особенного или сложного, – хороший прицел и несколько обойм патронов. Эта амуниция случайно уцелела после ядерных войн, и ее с большим трудом нашли наши потомки в 2015 году. Герой на крыше прицелился в голову полного сил, привлекательного молодого человека, известного под именем Джон Фицджеральд Кеннеди, и увидел, как в него попадает вторая пуля Ли Харви Освальда. Президент дернулся, но не упал, затем поднес руки к горлу, приняв так называемую «позу Торберна», свидетельствовавшую о повреждении спинного мозга. Человек из будущего сосчитал до пяти и нажал спусковой крючок. Его пуля пронзила череп Джона Кеннеди. В этот момент он исчез. Исчезла винтовка. Исчезли все следы пули. Исчезли все свидетельства существования второй винтовки. Именно поэтому никто и никогда не сможет «раскрыть» это убийство. Охваченный паникой Освальд бежал с места преступления. Никому не было до него дела. Важно то, что в момент смерти Кеннеди прекратили существование следующие сто лет. Кеннеди был убит, а не ранен. Он не выздоровел, не вывел войска из Вьетнама, не пошел на уступки русским, не отказался в одностороннем порядке от ядерного оружия и не ввергнул тем самым мир в катастрофу. Не было ни ядерного холокоста, ни гибели миллиардов людей, ни ядерной зимы, ни разрушения экосистемы, ни исчезновения сельского хозяйства, ни отравления морей и океанов, ни демографического коллапса, ни второго Манхэттенского проекта. Мы как вид и наша планета получили еще один шанс на выживание.

Он помолчал, затем продолжил:

– Вот где мы теперь находимся, Джек, – во втором варианте реальности пятидесятилетней годовщины событий 22 ноября 1963 года. Вьетнам, Уотергейт, Джимми Картер, Рональд Рейган, Буш Первый, Клинтон, Буш Второй, 11 сентября, война с терроризмом, Ирак, Афганистан – одна проблема за другой. Но миллиарды нас не сгорели в топке ядерной войны, мы все еще пьем воду и дышим воздухом, Джек. Так что, возможно, стрелок-одиночка сделал для нас в конце концов доброе дело.

– Да, – сказал Боб, – вы обещали мне версию, и это та еще версия.

– Видите ли, большинство людей предполагают, что, останься Кеннеди в живых, последствия были бы позитивными. Это предположение ни на чем не основано. В соответствии с этим чертовым законом неожиданных последствий, они могли быть негативными, трагическими и даже катастрофическими. Никто это знать не может.

– Ричард, вы либо гений, либо безумец. Не знаю, кто именно.

– Вы наверняка не удивитесь, узнав, что я уже несколько раз слышал нечто похожее прежде. Теперь переваривайте все это, а завтра к одиннадцати часам подходите в вестибюль «Дал-Текс», и Дэйв Эронс проведет вас по зданию.

Свэггер вернулся в отель с головной болью, будто после попойки. Он и чувствовал себя как пьяный, после этой научно-фантастической истории Ричарда с путешествием во времени и прочей ерундой. Что за чертовщина? В истории имелся какой-то смысл, но какой именно, он не понимал.

Боб чуть ли не жалел, что не выпил, и, как всегда, испытывал соблазн пойти в бар, чтобы осушить стаканчик, потом другой, потом третий и так далее.

Ему следовало подумать и о кое-чем еще, отгородиться от безумных мыслей, сверливших мозг. Свэггер оделся, спустился вниз и быстро прошел двенадцать кварталов в темноте, прохладе и пустоте до Дили-Плаза, не обращая внимания на боль в бедре.

Он хотел взглянуть на него еще раз, увидеть его в темноте – без деталей, одну лишь форму. Это кошмарное место стольких безумств: травянистый холм.

Без деталей, в северной части площади он выглядел невзрачным. Боб приблизился, вскарабкался на него и бросил взгляд на проносившиеся по Элм-стрит автомобили. Он представил себя тем самым легендарным французским гангстером, кандидатом в киллеры в одной из первых версий, которая получила широкое распространение и бытовала довольно долгое время. Корсиканец, похожий на злодея из старого голливудского фильма, деградировал до такой степени, что был готов убить самого прекрасного, самого блестящего человека в мире. Он залег здесь со своим карабином М1 в тот день, в 12.30, прицелился в голову президента и нажал на спусковой крючок.

Однако…

Нет, это не так! Французский киллер не мог убить президента. Тот ехал с неопределенной скоростью, и французу пришлось бы держать под прицелом точку, находившуюся в пятнадцати сантиметрах перед его головой, чтобы попасть. Эта техника называется стрельбой с поправкой, и она требует определенного таланта и практики. Некоторые люди просто неспособны овладеть ею.

Большинство людей полагают, что французу на холме стрелять было легче, чем Освальду, поскольку он находился ближе к автомобилю Кеннеди. По их мнению, ближе – значит легче. Освальд находился на расстоянии восемьдесят метров, француз – двадцать пять. Понятно, что эти люди никогда не стреляли по движущимся мишеням.

Свэггер определил, что француз находился под углом девяносто градусов по отношению к автомобилю, который собирался прибавить в скорости. Для того чтобы выстрелить – а он мог произвести только один выстрел, дабы не разоблачить операцию прикрытия, – француз должен стрелять с поправкой. Это труднейший выстрел, называемый «кроссер». Чтобы овладеть им, нужно очень долго тренироваться, учась определять опережение в зависимости от скорости перемещения цели. Француз должен был поймать цель в прицел, сдвинуть винтовку вперед, дабы она опережала ее на определенное (неизвестное) расстояние, и нажать на спусковой крючок, не нарушая плавное перемещение ствола. Свэггер знал, что «кроссер» довольно трудно производить из автомата, очередь из которого поражает довольно широкую зону, и почти невозможно из винтовки, если стреляет не профессионал высочайшего класса. Результат такого выстрела без пристрелки совершенно непредсказуем. Теоретически он может оказаться успешным, но для группы профессионалов было бы неразумно полагаться на одного стрелка, стреляющего впервые в незнакомых условиях, если только это не гений винтовки, а такие люди большая редкость и их очень трудно найти.

Что касается Освальда или кого бы то ни было, кто стрелял из здания Книгохранилища, он находился в совершенно иных условиях. Его выстрел, если пользоваться терминологией стрельбы по летящим целям, был исходящим. В нем нет ничего сложного. Когда лимузин ехал по Элм-стрит, стрелок находился по отношению к нему под углом меньше пяти градусов и в его прицеле медленно перемещался справа налево – возможно, даже незаметно для него. По мере удаления автомобиль уменьшался в размерах. Эти условия не требовали стрельбы с поправкой, требующей навыка определения опережения. Он имел возможность точно прицелиться, сконцентрироваться на спусковом крючке и произвести точный выстрел. Если прицел отрегулирован должным образом, такой выстрел не представляет никакой сложности. Разница в дистанции не имеет особого значения. Для Боба, с его снайперскими мозгами, выстрел сзади и сверху гораздо легче выстрела под углом девяносто градусов в автомобиль, ускоряющийся до неизвестной скорости.

«Выстрел должны были произвести сзади», – подумал Свэггер.

Глава 05

Душ, гардероб, кофе, газета. Тот же мешковатый костюм цвета хаки. Тот же красный галстук. Он вышел из номера. «Дал-Текс» находился примерно в восьми кварталах, и он проделал тот же путь до Дили-Плаза, что и вчерашним вечером. Такие прогулки шли на пользу его бедру.

Он сразу обратил на них внимание. Их было двое. Один стоял, другой сидел за рулем автомобиля, похожего на «Шевроле ’09». Автомобиль подъехал к обочине тротуара, и первый сменил на водительском месте второго. Один из них был черным, в черном костюме, без галстука, в мягкой шляпе с загнутыми краями и темных очках. Другой – полный, с угрюмым выражением лица, в клетчатом пальто и слаксах, без галстука, шляпы и очков. Это явно не любители.

Боб шел по Мейн-стрит, мимо высоких зданий из стали и стекла, которых здесь не было сорок девять лет назад. Прошлым вечером он прошел по маршруту, остро ощутив, как кондиционеры вытеснили культуру открытых окон. На фасадах сорокаэтажных гигантов Свэггер не увидел ни единого открытого окна.

В эпоху Кеннеди все было иначе. Дома, построенные главным образом в двадцатые и тридцатые годы, приземистее и тучнее, украшенные многочисленными декоративными элементами, всевозможными арками и куполами, искусно выполненными из кирпича и камня. И окна. Кеннеди проехал мимо пятидесяти тысяч открытых окон, и стрелок мог затаиться в любом из них. Президент сам не раз шутил по этому поводу, вызывая натянутые улыбки, поскольку такой исход был более чем вероятен. Окна заканчивались. За зданием Книгохранилища тянулось открытое пространство, вплоть до Трейд-Март, где он собирался произнести речь. В пятьдесят тысяч первом окне затаился стрелок. Конец истории.

Как когда-то Кеннеди, Свэггер достиг Дили-Плаза, но вместо того, чтобы повернуть влево и продолжить путь по Мейн-стрит, повернул вправо, на Хьюстон-стрит. Пройдя квартал, оказался на пересечении Хьюстон– и Элм-стрит, где рядом друг с другом, словно два близнеца, стояли два кирпичных здания – Техасское книгохранилище и «Дал-Текс».

Он принялся внимательно изучать последнее. Высокое семиэтажное офисное здание из красного кирпича с плоской крышей и арками, большие, заглубленные открытые окна, толстые каменные плиты по периметру крыши. В угловой части здания заметны новые, более светлые, оранжевые кирпичи, к которым прикреплена табличка с новым адресом – 501, Элм-стрит. Там же размещались кафе и сувенирный магазин «Музей седьмого этажа», хотя неясно, имеет ли он отношение к музею в здании «Ти-Би-Ди», расположенном через улицу, и не использовалось ли это название просто в качестве маркетинговой уловки. Свэггер отметил, что пожарная лестница, которая в 1963 году простиралась на всю высоту здания, сейчас отсутствовала.

Взгляд Боба сместился влево, через оживленную Хьюстон-стрит, и уперся в снайперское гнездо Освальда на седьмом этаже. С перекрестка двух улиц окно казалось огромным. Отсюда до него не больше тридцати метров, и величина угла никак не влияла бы на траекторию вследствие малого расстояния. Ничто не мешало всадить пулю в тело президента, целясь в белую рубашку – ветер отсутствовал, спусковой крючок функционировал нормально.

Свэггер стоял на углу, вновь представляя, как большой автомобиль совершал медленный поворот под углом сто двадцать градусов. Визуально он почти не двигался, а в окне засел стрелок.

И опять: почему он тогда не выстрелил? Цель прекрасно видна, грудь располагалась под прямым углом, Конналли сидел впереди и не мог загородить Кеннеди, как и сидевшая справа Джеки. Любой бойскаут мог бы произвести точный выстрел.

Что же происходило с Освальдом в его гнезде? Еще одна неразрешимая тайна, которая умерла вместе с Джеком Руби, всадившим в Освальда пулю из своего.38 «спешл».

Свэггер дождался зеленого света, перешел улицу, преодолел четыре ступеньки и вошел в «Дал-Текс».

Он очутился в просторном помещении. Атриум обнажал внутренности нескольких этажей с балконами. Стоявший возле вахтерской кабинки хорошо одетый человек приятной наружности, лет сорока с небольшим, поприветствовал Свэггера.

– Мистер Эронс? Меня зовут Джек Брофи. Полагаю, мой друг Ричард Монк звонил вам по поводу меня?

Они обменялись рукопожатием, и Эронс сказал:

– Да, звонил, мистер Брофи…

– Пожалуйста, зовите меня Джек.

– Хорошо. Я отлично отношусь к Ричарду, поэтому с удовольствием проведу вас по зданию и отвечу на все ваши вопросы.

Свэггер постарался. Первый касался атриума, которого в 1963 году еще не было. Он появился после реконструкции, осуществленной в девяностых годах. Боб обратил внимание на то, что общая стилистика здания выдержана в модернистском духе. Старые элементы подверглись облагораживанию. Дизайнер оставил, где возможно, грубую кирпичную кладку. В здании царила атмосфера сдержанной элегантности, которую подчеркивали присутствовавшие всюду элементы из структурного дерева. Потолки покрытые штукатуркой, обнажали толстые железобетонные балки, служившие каркасом здания наряду с все еще прочными деревянными брусьями.

– Полагаю, эти три лифта были и до реконструкции? – спросил Свэггер, когда они поднимались вверх.

– Да, с самого начала, – ответил Эронс. – Разумеется, их переоборудовали. Кабину изготовили из нержавеющей стали, отделали тиковым деревом и снабдили зеркалом. Но шахта всегда находилась здесь.

– Понятно. А имелись ли здесь когда-нибудь лифтеры? Конкретно, в 1963 году?

– Лифтеров не было никогда.

– А охрана?

– Охраны тоже. То есть до последнего времени.

Свэггер понял, что внутри здание меньше, нежели снаружи, несмотря на атриум. Кроме того, внутри оно выглядело квадратным за счет идеальной симметрии, тогда как снаружи – несколько продолговатым.

Они поднялись на восьмой этаж, и Эронс провел его по пустовавшим офисным помещениям, выходившим окнами на запад, на Хьюстон-стрит, и располагавшимся напротив Техасского книгохранилища. Его крыша виднелась в семи с половиной метрах, но лучше всего просматривался угол с Элм-стрит, за которым полностью открывалась улица с меткой Х, обозначающей место выстрела в голову.

Не требовалось быть гением, чтобы заметить, насколько легко можно поразить отсюда президента в голову или в спину. Кроме того, широкий подоконник обеспечивал прекрасную опорную поверхность, и, поскольку окно являлось заглубленным в охватывавшую его арку, дуло винтовки нельзя увидеть с улицы даже из здания «Ти-Би-Ди», расположенного напротив, на другой стороне Хьюстон-стрит. Угол по отношению к автомобилю и телам его пассажиров отсюда почти идентичен углу из окна Освальда и зависел от нюансов поворота туловища и головы президента и губернатора.

– А окна? Они всегда открывались сверху вниз, как эти, а не распахивались наружу?

– Всегда сверху вниз.

– А полы? Деревянные, как сейчас? И всегда покрыты коврами?

– Они были точно такими, какими вы их видите, за исключением того, что в то время кирпичную кладку покрывал слой сухой штукатурки. Тогда, как и сейчас, в здании размещались офисные и складские помещения. В 1963 году здесь было значительно больше людей – в основном оптовых торговцев одеждой. Они использовали его в качестве распределительного центра, и, в определенном смысле, оно выполняло функции склада, особенно нижние этажи. Офисы размещались на верхних четырех.

Боб хотел определить угол из окон фасада, то есть тех, что выходили на Элм-стрит. Устроить это оказалось делом простым, и в скором времени он смотрел на улицу под более сложным углом. И все же если бы стрелок стоял слева от окна, то выстрел не представлял бы никаких затруднений. Кроме того, он был бы невидим с улицы, если бы стоял или сидел слева от окна, и угол при этом составлял бы примерно сорок пять градусов.

Свэггер также заметил одного из наблюдателей, который сидел на скамейке на углу Элм– и Хьюстон-стрит, в верхней части Дили-Плаза, на которой на днях сидели они с Ником. Это был черный. Он делал вид, будто читает газету, но в действительности пристально смотрел на входные двери «Дал-Текс» через щель между нижней кромкой шляпы и верхним краем газеты. Грубая работа. Лучше бы ему было пройти дальше по улице и расположиться у «Даллас рекордс билдинг», на другой стороне Элм-стрит, где он не так бросался бы в глаза.

Затем настала очередь крыши. Доступ к ней осуществлялся по узкой лестнице, заканчивавшейся площадкой, и через горизонтальную дверь. На крыше человек оказывался невидимым, поскольку в непосредственной близости не было ни одного более высокого здания. Там находилось лишь одно строение – лифтовая будка, представлявшая собой свободно стоящую кирпичную коробку в задней части здания. Она явно подвергалась переоборудованию во время одной из реконструкций. Ее интерьер был на удивление минималистическим. Будка содержала три больших блока для подъема, каждый из которых подключался к электронной плате, управляемой, по очевидности, компьютером.

На этом экскурсия завершилась. Ни одна из загадок не нашла разрешения, но и ни одна из возможностей не стала исключенной. Когда они спустились в вестибюль, Свэггер поблагодарил Дэйва, пожал ему руку и вышел на улицу. Он ждал звонка от Ника, и тот застал его на полпути к отелю.

– Ты заметил их?

– Да, черный парень в шляпе, костюме, без галстука. Белый парень, тучный, без шляпы, в клетчатом пальто. Приехали на красном «Шевроле ’09». Мне следует их опасаться?

– Нет. Это местные хрены. Бывшие детективы. Работают на «Джексон-Барнс», детективное агентство. Как правило, следят за неверными мужьями и собирают компромат. Чем пикантнее фотоснимок, тем выше сумма откупа. Сцена с оральным сексом может стоить какой-нибудь шишке миллиона два. Невероятно. Эти ребята хороши только в слежке за программистами, миллионерами и нефтяными магнатами. Тебе они не ровня.

– Кто их нанял? Неужели Ричард?

– Да. Один из наших агентов имеет в их офисе источник информации.

– Вот уж не думал, что Ричард способен на это.

– Весьма интересный тип. Живет скромно, одевается скромно, полностью поглощен преступлением века, но стоит свыше пяти миллионов. Дважды в год ездит в отпуск – в Бангкок.

– Что-нибудь противозаконное?

– Выясняем. Пятьдесят два года. Диплом Университета Брауна. Двадцать лет прослужил в военной разведке. Прекрасные отзывы. Несколько удачных секретных операций, главным образом в Германии. Фотографическая память, за что очень ценился. Шустрее компьютера. Женился на немке, развелся. Вышел в отставку в 2004 году в звании майора. В Далласе появился в 2005 году. Основал институт. Свел знакомство со всеми экспертами, завоевал их доверие и симпатию. Убедил всех в том, что является безобидным полупомешанным. Судя по всему, грешит порнографией. Дело нешуточное. Он покупает множество DVD из Японии и состоит членом нескольких чатов «Япорн», где пользуется большим авторитетом.

– У каждого свои маленькие слабости. Кто платит за «институт»?

– Он существует на ежегодный грант от Фонда Томпсона из округа Колумбия, учредители которого исповедуют левые взгляды и поддерживают учреждения, ратующие за усиление контроля над оружием и защиту окружающей среды. Проследить дальше у нас не получается, поэтому я не могу сказать, от кого исходит инициатива слежки за тобой.

– Не пора ли мне собирать вещи?

– Нет. Эти два типа, как я уже говорил, не представляют никакой опасности. Оба они занимаются исключительно выявлением порока, никогда не принимали участия в силовых акциях, работают строго с девяти до пяти и после окончания рабочего дня спешат домой, чтобы поиграть с детьми.

– Хорошо. Тогда они мне не помешают.

– «Джексон-Барнс» почти наверняка собирает информацию о «Джеке Брофи», но Департамент юстиции может легко воспрепятствовать этому. Ты съедешь из отеля. Ричард поверит, что ты тот, за кого себя выдаешь. Так что с того?

– Сегодня, когда Тупой и Еще Тупее отправятся домой, я съеду из отеля и исчезну. Пусть Ричард погадает, остался я или нет. Через пару дней я неожиданно встречусь с ним и начну задавать прямые вопросы. Если он не просто параноик, то непременно предпримет в отношении меня какие-то действия. Тогда и посмотрим, что произойдет.

– Мне не нравится это, Свэггер. Ты спровоцируешь их на активные действия, и мы не успеем вмешаться вовремя.

– Не волнуйся, я буду все время на связи. Когда наступит подходящий момент, мы проведем операцию и посмотрим, что нам удастся раздобыть.

– Никакого оружия.

– Если только я не увижу, что на меня охотятся. Тогда начну охотиться я.

Свэггер провел еще один нормальный день. Он заглянул в книжный магазин Ричарда и приобрел три старые книги со скидкой 25 процентов – Баглиози, Познера и сокращенный вариант доклада Комиссии Уоррена. Они имелись у него дома, но он не захватил их с собой. После этого Боб отправился на Дили-Плаза, где прогулялся и посидел на скамейке, затем вернулся в «Адольфус», поужинал и лег спать. Весь день он чувствовал за собой «хвост».

В 4 часа утра Свэггер проснулся, принял душ, побрился, проверил сумку, в которой лежали книги, кое-что из одежды, туалетные принадлежности, 38 «супер», несколько обойм и кобура для скоростной стрельбы, спустился в фойе, расплатился за номер и выскользнул через боковую дверь на улицу. Он прошел девять кварталов по пустынным улицам, стараясь не попадать в свет фар проезжавших время от времени полицейских автомобилей, дабы не привлекать излишнего внимания. Впереди показался «Даллас Вест-Энд», ночной клуб, находившийся в нескольких кварталах к северо-западу от Дили-Плаза, где было множество такси.

Через двадцать минут Свэггер доехал до места назначения, выбрал первый попавшийся отель – «Эконо Лодж», расположенный на шоссе, ведущем в аэропорт, – снял номер и заплатил наличными за неделю вперед, чтобы никто не мог найти его по кредитной карте. Едва ли Ричард располагал такими возможностями, но крупное детективное агентство вполне могло. Боб позвонил Нику, сообщил ему новый адрес и вновь отправился в постель.

Ник позвонил в три часа пополудни.

– Эти ребята сбились с ног, разыскивая тебя.

– Пускай попотеют.

– Какие у тебя планы?

– Хочу отсидеться здесь пару дней и перечитать еще раз всю эту чушь. Он сказал, что это чертовски великая вещь, и не имеет значения, с какой стороны туда входишь, все равно заблудишься в лабиринте. Попробую проштудировать все это повнимательнее.

– Я думал, ты, как специалист по винтовкам, уже все усвоил.

– С винтовками все в порядке, но я никак не могу разобраться со временем. Как они сумели сделать все так быстро? Если бы не такая быстрота, у них ничего не вышло бы. Ли Харви – плохой мальчик, Роберт Эптэптон попадает под колеса автомобиля пьяного подонка, а Боб Ли возвращается в свое кресло-качалку, став мудрее, но беднее. От этого можно сойти с ума.

– Многие бедолаги уже сошли, – сказал Ник, – я, например.

– Через пару дней я неожиданно нагряну к Ричарду, и мы сыграем с ним в новую игру.

– Хорошо. Дай мне знать, чем я могу тебе помочь.

На том и порешили. Три дня Боб изучал приобретенные книги, пытаясь связать разрозненные факты в единую логическую схему. Миллион людей до него пытались сделать это, и, как и все они, он потерпел неудачу. Ничего. Никаких зацепок. Выходило, что никто, кроме Освальда, не мог сделать это. Иных вариантов просто не было. Выстрел из здания «Дал-Текс»? Эта версия находилась на грани физически возможного и не была подкреплена какими-либо свидетельствами, за исключением широко распространенного мнения, будто третья пуля прилетела сзади и сверху, и того факта, что некоторые окна «Дал-Текс» находились в пределах конуса траектории, который компьютерный век наложил на картину событий давно минувших дней. Не было ни единой фотографии верхних этажей здания, сделанной в тот день около 12.30 и подтверждавшей, что одно или несколько из этих окон были открыты.

Появился и еще один факт: кто-то убил Джеймса Эптэптона. Однако даже если это и убийство, оно могло быть и не связано напрямую с выстрелами в Кеннеди. Возможно, Эптэптон поделился с этим парнем своей версией, а тот, увидев, что она нова и оригинальна, решил присвоить ее себе и устранил подлинного автора. Убийства совершаются по гораздо менее серьезным причинам – ради нескольких долларов, игрушек и спортивных туфель, из гордости, тщеславия и предрассудков. Не исключено, что это был сам Ричард, хотя он едва ли подходил на роль киллера. Но, возможно, если «Джек Брофи» поговорит с Ричардом начистоту, тот выскажет какие-либо соображения по поводу того, кто из сообщества исследователей убийства Кеннеди способен на такое.

Свэггер не знал, что ему делать дальше.

На третий день бездействие начало действовать Бобу на нервы. Он вышел из отеля, поймал такси и поехал в один из пригородов Далласа по адресу, обнаруженному в Интернете. Это был большой магазин спортивных товаров, называвшийся «Аутдор вэрхауз» и вполне соответствовавший собственному утверждению, согласно которому «он располагает почти всем, что может понадобиться на свежем воздухе». В нем имелся охотничий отдел, где в сверкающих витринах стояли замечательные винтовки самых различных типов, вариации калибров 9 мм, 38/.357 и.45. Патроны тоже были представлены в широком ассортименте, и между 6,5 «кридмор» и 6,5 «суэд» он обнаружил несколько коробок с 6,5 «манлихер-каркано». Чешские патроны, изготовленные на заводе «Први Партизан», весом 162 грана[14]. Они поражали своей дешевизной – всего пятнадцать долларов. Стоявший за прилавком мальчик лет тринадцати не скрывал иронии по поводу того, что пожилой мужчина покупает коробку 6,5 «манлихер-каркано» – здесь, в Далласе, штат Техас.

Вернувшись в свой номер, Боб открыл коробку, достал из нее двадцать патронов, взял один и внимательно его рассмотрел. Тот напоминал маленькую блестящую тупоносую ракету. Пуля была непропорционально длинной по сравнению с гильзой, и ее тупой нос свидетельствовал о том, что она появилась еще в 1890-х годах, будучи тогда последним достижением технического прогресса.

Свэггер разглядывал пулю под десятком разных углов, пытаясь разгадать ее секреты. Она была похожа на пулю, которую, как принято считать, выпустил из своей винтовки Освальд.

Хотя это была волшебная пуля, сегодня она выглядела старомодной и забавной со своей закругленной «méplat»[15]. Боб вспомнил, сколько ранений она причинила, пронзив президента в верхней части спины, пройдя сквозь его тело и поразив губернатора Конналли в запястье и ногу. Под определенным углом эта пуля – Вещественное Доказательство Комиссии Уоррена № 399 – выглядела «чистой», как та, которую рассматривал Свэггер, держа ее на расстоянии восьми сантиметров от глаз. Но Боб помнил: под другими углами видно, что ее основание изуродовано и сдавлено в результате удара. Таким образом, она была далеко не «чистой», но в то же время казалась подозрительно невредимой.

По собственному опыту Боб хорошо знал, какие разрушения производят пули в человеческом теле. Он не видел ничего загадочного в том, что пуля причинила столь многочисленные ранения, поскольку не поражала кости до тех пор, пока не покинула туловище президента, вошла ему в запястье и раздробила его. К этому моменту ее первоначальная скорость, составлявшая шестьсот метров в секунду, значительно снизилась, и, соответственно, она утратила бо́льшую часть своей энергии и уже не могла получить серьезные повреждения при столкновении с твердыми поверхностями.

Свэггеру не давала покоя ее старомодность. Даже по стандартам 1963 года. Когда эта пуля поразила президента, по конструкции и дизайну ей исполнилось уже восемьдесят два года. Люди, в подавляющем большинстве своем, упустили из вида этот факт. Для них это ничем не примечательная пуля.

Кроме того, необходимо было изучить происхождение и назначение пули. Слишком многие идиоты писали об убийстве Кеннеди, не затрагивая эти два важных вопроса. Слишком многие воспринимали пулю как всего лишь кусок свинца, вставляемый в гильзу и выстреливаемый из винтовки в произвольном направлении. А в 1891 году дизайну и характеристикам пули придавалось очень большое значение. Задолго до того, как в домах появился водопровод и горячее водоснабжение, публиковались солидные математические трактаты по баллистике.

Итак, Свэггер держал в руке ту самую пулю – в латунной гильзе, весом 162 грана, с медным покрытием необычной толщины, длиной три сантиметра, с закругленным кончиком. Спроектированную после длительных исследований и многочисленных экспериментов, имевших целью наделить ее боевыми характеристиками, которые, по мнению командования итальянского Генерального штаба, имели бы большое значение в конце XIX и начале XX века. В ней не было ничего случайного. Она призвана не просто убивать, а убивать конкретного врага в конкретных обстоятельствах.

Боб вспомнил, что для того, чтобы понять сущность Вещественного Доказательства Комиссии Уоррена № 399, ему сначала пришлось понять реалии итальянской армии 1891 года. Когда в качестве стандартного пехотного патрона был принят круглый – в эпоху общего для Европы перехода от однозарядных ружей к магазинным винтовкам, таким как «Маузер К98», французская «лебель», британская «ли-энфилд» и, наконец, американская «спрингфилд».

С кем планировало воевать командование итальянского Генерального штаба и в каких условиях? В те времена внешняя политика Италии не отличалась особым экспансионизмом, и до прихода Муссолини к власти оставалось еще тридцать лет. Итальянцы не были великими колонизаторами, и им не приходилось обеспечивать безопасность заморских владений, подобно британцам. Их солдаты не воевали в Африке[16], Азии и на островах Тихого океана. Они должны лишь защищать свою прекрасную, обогреваемую теплым солнцем родину, изобиловавшую природными ресурсами, виноградом и пастой.

В 1891 году итальянцы понимали, что грядущие битвы будут носить преимущественно оборонительный характер. Они не собирались нападать[17]. Они собирались защищаться. Их задача заключалась в предотвращении вторжения. Где могло разыграться такое сражение? В те времена высадки морского десанта еще не практиковались; следовательно, вероятнее всего, врага – немцев или австрийцев – нужно было ожидать на сухопутных границах. Если взглянуть на карту, становится очевидным, что вторжение на территорию Италии по суше могло осуществляться только через Альпы, – горная война.

Кого в этих сражениях пытался бы убить итальянский солдат и на какой дистанции? Как считал Свэггер, горная война предусматривает стрельбу на больших дистанциях. Взять, к примеру, боевые действия в Афганистане, с перестрелками на дистанциях до пятисот метров. Горная война предусматривает стрельбу вверх и вниз на склонах, и по горизонтали в долинах. За редкими исключениями, в ней не бывает рукопашных схваток, и цели, как правило, находятся на дистанции двести-четыреста метров. Это требует от пули высокой точности, что, в свою очередь, делает необходимой такую систему нарезки ствола, которая обеспечивала бы эффективное вращение с повышенной плотностью, дабы пуля могла противостоять воздействию неожиданных порывов ветра, часто случающихся в горах. Свэггеру пришло в голову, что это точное описание пули 6,5 «манлихер-каркано» в идеале, хотя от итальянских заводов едва ли можно было ожидать такого исполнения.

В кого же пришлось бы стрелять в горах? Врагом был бы немецкий или австрийский горный стрелок, обладающий альпинистскими навыками, сильный, здоровый, спортивный, выносливый, с высоким болевым порогом. И еще один момент, являвшийся ключевым: ему пришлось бы носить большое количество предметов одежды – теплое нижнее белье, гимнастерка, свитер, маскхалат. Кроме того, его тело туго обтягивали бы ремни и лямки ранца.

Чтобы убить такого бойца, пуля должна обладать большой пробивной силой, не отклоняться при столкновении с пуговицей, ремнем или флягой и не распадаться при попадании в кость, а проникать в сердце, легкие, желудок, находящиеся под несколькими слоями одежды. Именно с учетом этого была разработана пуля «манлихер-каркано», и именно такой пробивной силой обладала пуля, являющаяся Вещественным Доказательством Комиссии Уоррена № 399. Она не представляла собой какую-либо аномалию. Она сработала в соответствии со своими проектными характеристиками.

И тут Свэггера осенило. У него даже возникло желание выпить. Если вторая пуля отвечала проектным характеристикам, это означало, что третья пуля им не отвечала. Она разрушилась, в чем и заключался ключевой вопрос этой загадки.

Подлинной волшебной пулей убийства Кеннеди была третья пуля. Тяжелая, округлая, призванная пронзать, а не рикошетить. Она убивала, пробивая тело, а не разрываясь внутри его. Кроме того, на дистанции восемьдесят метров ее скорость существенно снизилась – с шестисот сорока метров в секунду, по всей вероятности, до пятисот пятидесяти. Она поразила голову президента. Для Свэггера не составило труда понять, почему в голове образовалась такая массивная, рваная рана: пуля проталкивала энергетическую волну через любой материал, с которым вступала в контакт, и если тот был заключен в оболочку, неизбежно происходил его взрыв. Однако Боб не мог понять, почему разорвалась сама пуля. Это противоречило законам баллистики.

Так почему же все-таки взорвалась третья пуля?

Глава 06

Ричард Монк баловал себя бифштексом раз в неделю и по пятницам посещал ресторан «Палм» в Вест-Энде. Сегодня, помимо бифштекса с картофельным пюре, были заказаны оливки и мартини. В ожидании, пока поджарится мясо, он потягивал мартини, как вдруг, к своему изумлению, увидел перед собой Джека Брофи.

– Ричард, не возражаете, если я присоединюсь к вам?

– О боже, Джек, я думал, вы уже покинули Даллас… Пытался дозвониться до вас, но служащий отеля сказал мне, что вы съехали.

– Я просто перебрался в другой отель.

– И где вы теперь?

– Послушайте, Ричард. Буду с вами откровенен. Мне кажется, что за мной следят.

– Следят? – Удивление, прозвучавшее в голосе Ричарда, было явно преувеличено.

– Да. Двое парней. Один черный, второй белый. Ездят за мной всюду на автомобиле. Может быть, вам известно что-нибудь об этом? Вы все-таки служили в разведке и знаете, что нужно делать в подобных случаях.

– Человек, служивший в разведке, привычен ко лжи. Так что, если я отвечу вам «нет», вы мне не поверите. Единственное, что могу сказать: подумайте, зачем мне следить за вами – в конце концов, это стоит денег, и у меня не так много служащих, чтобы можно было посылать кого-то следить за кем-то. Кусок мяса, который я сейчас заказал, – единственная роскошь, которую я могу позволить себе раз в неделю.

– Хорошо, хорошо, – успокоил его Боб. – Извините, я не хотел, чтобы вы восприняли это как обвинение. Но позвольте спросить: вы, случайно, не знаете, кто мог бы следить за мной? Как мне кажется, я располагаю некоторой интеллектуальной собственностью. Вы могли сказать об этом кому-нибудь, тот мог сказать об этом кому-нибудь другому, тот мог заинтересоваться и организовать за мной слежку.

– Джек, я даже не знаю, о чем вы говорите. Видимо, это что-то, имеющее отношение к оружию.

– Совершенно верно.

– Может быть, эта слежка связана с чем-то другим – там, в Бойсе. Помощь детям?

– Если бы к этому времени мои дети не могли помогать себе сами, я бы уже ничем не мог им помочь. Мой финансовый менеджер регулярно посылает бывшим женам чеки, так что с этим, надеюсь, у меня все в порядке. Нет-нет, моя жизнь слишком скучна и обыденна для подобных интриг.

– Джек, поверьте, никто не обращался ко мне с вопросами по поводу вас.

– Ричард, сейчас мне нужно идти. Вы не возражаете?

– Ну что вы, Джек.

– Давайте встретимся через три дня в том мексиканском заведении на Мейн-стрит в 12.30.

– Договорились, друг мой.

Разумеется, Свэггер не появился в мексиканском заведении, зато там оказались два агента ФБР, которые заметили парней из детективного агентства «Джексон-Барнс». Те сидели в автомобиле, припаркованном чуть дальше по улице, вооруженные камерой «Никон» с мощным объективом.

Свэггер позвонил Ричарду, сидевшему за ресторанным столиком, извинился за то, что не сможет прийти из-за непредвиденных обстоятельств, и предложил перенести встречу. Он выждал еще три дня, после чего подстерег Монка на парковке возле ресторана «Y.O.», еще одного знаменитого заведения Вест-Энда, расположенного напротив «Палм».

От мартини Ричард слегка захмелел, и его желудок был наполнен белками и углеводами.

– Приятель, вы появляетесь в самые неожиданные моменты, – сказал он, явно испытывая смущение. «Наверное, – подумал Боб, – потому, что рядом нет его парней с камерой, и он не может вызвать их».

– Кажется, мне удалось уйти от моих преследователей. Давайте возьмем такси и немного покатаемся.

– Джек, похоже, вы слегка заблуждаетесь. Говорю вам, никто не спрашивал меня о вас и никто за мной не следил. Но у меня есть кое-что для вас.

– В самом деле?

– У моего друга имеется винтовка, такая же, как винтовка Освальда, – карабин «манлихер-каркано» модель 38, серийный номер CV2755 – всего на одиннадцать единиц меньше, чем номер винтовки Освальда, из Терни. Прицел и крепление у нее японские, и заказана она была в магазине «Клейнс» всего за неделю до того, как Освальд заказал там же свою винтовку в марте 1963 года. Думаю, прицел на нее устанавливал тот же самый мастер. Ближе некуда. Мой друг, состоятельный коллекционер, выложил за нее больше трех тысяч долларов. Полагаю, вам будет интересно пострелять из нее. У него даже имеется коробка оригинальных патронов 6,5. Вам, наверное, известно, как трудно их сейчас достать.

– Видите ли, то, как стреляет 2755, не имеет значения; значение имеет исключительно то, как стреляет 2766. По сотне различных причин они могут стрелять совершенно по-разному. Для моей версии не имеет ни малейшего значения даже то, как стреляла в тот день винтовка Освальда.

– Понятно. Второй стрелок, вторая винтовка. Еще один «манлихер-каркано».

– Близко, но не то. Хорошо, я скажу вам. Не знаю почему, не знаю кто, но, черт меня подери, знаю как. Давайте все-таки возьмем такси и прокатимся. За мой счет.

Боб взял Ричарда под руку и повел по улице. Тот не сопротивлялся. Если он работал на кого-то, ему нужно поддерживать контакт; а если Ричард просто помешанный на преступлении века, за кого себя и выдает, то ему необходимо выяснить, представляет ли новая информация какой-либо интерес.

Они сели в такси, и Свэггер велел водителю поездить кругами с включенным счетчиком, пообещав заплатить, сколько бы там ни набежало. Для таксиста это стало большой удачей, поскольку в столь поздний час редко кто совершал продолжительные поездки. Автомобиль тронулся с места.

– Ричард, – сказал Боб, – я хочу услышать ваше мнение. Может быть, я сошел с ума и это все ерунда. Но может быть, это часть разгадки. Во всяком случае, на меня сегодня, так сказать, снизошло озарение, и я еще больше уверился кое в чем. Позвольте мне…

– Джек, я совершенно не разбираюсь в оружии и не смогу составить мнение.

– Сможете, Ричард. Вы мне скажете, имеет ли смысл скрывать эту версию, имеет ли смысл искать писателя или режиссера, чтобы облечь ее в форму книги или фильма. Я ничего в этом не смыслю, а вы смыслите.

– Ну ладно, Джек. Я постараюсь.

– Ключевой вопрос звучит так – почему взорвалась третья пуля? На мой взгляд, никто не дал на него верный ответ. Самый лучший ответ – она взорвалась потому, что взорвалась. С пулями иногда такое случается. Это невозможно предсказать. При стрельбе по столь быстро движущейся цели может произойти всякое.

– Каков же ваш ответ? Почему взорвалась третья пуля?

– Вы же сами сказали: «Сделав свое дело, она перестала существовать», не так ли? Пуля из будущего исчезла, вместе с винтовкой, стрелком и трагедией, растянувшейся на сто лет.

– Да, я так сказал. В этом главная суть версии. По-моему, звучит очень даже неплохо.

– Ричард, вы знаете, что означает «навязчивая идея»?

– Конечно.

– Я имею в виду то, что постоянно будоражит сознание и отказывается покидать его.

– Понимаю, что вы имеете в виду.

– Ваши слова «она перестала существовать» стали моей навязчивой идеей. Размышляя над ними, я кое-что понял. Третья пуля. Та, что поразила Кеннеди. Она перестала существовать.

– Действительно, перестала. К несчастью для Комиссии Уоррена и к счастью для конспирологов всего мира.

– Нет, нет. Это не случайность. В том-то все и дело. Она должна была исчезнуть, поскольку ее разработали соответствующим образом. И успешность этой разработки сделала возможным заговор.

– Разрывная пуля? Как в «Дне Шакала», с ртутью внутри? Или, может быть…

– Нет-нет. Никаких взрывчатых веществ, никакой ртути, никакого глицерина. Все они оставляют химические следы, обнаружить которые для судебных экспертов в 1963 году не составило бы труда.

– Насколько я помню, Комиссия Уоррена задавала судебному эксперту из ФБР вопрос по поводу подобной возможности.

– Да, его звали Фрэзиер, и, как и все остальные, он был не прав. Я говорю о другом. Эта пуля, имевшая обычный состав, обычные металлургические и другие свойства, была разработана таким образом, что взрывалась, не оставляя никаких следов своего существования. Это поистине волшебная пуля, и все были настолько глупы, что не могли вообразить ничего подобного.

– Но как можно заставить обычную пулю взорваться?

– Все дело в скорости.

Ричард слушал объяснения Свэггера с изумлением и, казалось, уже начинал кое-что понимать в оружии.

– Ты где находишься? – раздался голос Ника в трубке мобильного телефона.

Прошло несколько дней. За это время Свэггер еще раз встретился с Ричардом, отправил ему несколько сообщений по электронной почте с вопросом, не нашел ли тот что-нибудь похожее на его версию скорости, которую он якобы проверял, и всячески надоедал ему, стараясь не появляться в тех местах, где его могли бы сфотографировать.

– Я опять поменял отель, – сказал Свэггер и продиктовал новый адрес. – Теперь живу ближе к центру, и мне легче ловить такси. У меня кончаются наличные, скоро придется пользоваться кредитной картой.

– Ладно, слушай меня внимательно, – сказал Ник. Его тон посерьезнел, в нем послышались начальственные нотки. – Я хочу, чтобы ты оставался в отеле. Ни в коем случае не показывайся в городе. Не вынуждай меня посылать за тобой автомобиль и брать тебя под защиту. Пожалуйста, выполни мою просьбу. Ради собственного благополучия.

– Что случилось?

– Возможно, это не связано с нашим делом. У меня нет никаких свидетельств того, что существует какая-то опасность, но мне это не нравится. Вчера из гаража в Форт-Уорте был угнан черный «Додж Чарджер», совершенно новый, полусферические камеры сгорания, двигатель триста семьдесят лошадиных сил. Автомобиль такого же типа сбил в Балтиморе писателя.

– Итак, он здесь, – сказал Свэггер. – И охотится на меня. Ему сообщил либо Ричард, либо некто, кто следит за Ричардом и знает то, что знает он. И кто бы то ни был, ему не нравится версия скорости. Видишь, Ник, вот тебе и доказательство того, что это связано с убийством Кеннеди.

– Ничего подобного. Это лишь доказывает то, что угнан автомобиль. Возможно, его сейчас разбирают на части в каком-нибудь автосервисе или перегоняют в гараж картеля «Зета»[18] в Ногалесе, а может быть, на нем гоняет пара пьяных отморозков с куриным кормом вместо мозгов. Все эти варианты более вероятны, чем вариант угона, совершенного тем самым киллером, если он вообще существует.

– Спроси Джеймса Эптэптона, существует он или нет.

– Как бы то ни было, я настаиваю на том, чтобы ты оставался в отеле. Будешь отдыхать, заказывать в номер пиццу и китайскую еду, смотреть телевизор и все такое прочее. Тем временем я сформирую оперативную группу. Хочу привлечь к этому делу «Даллас Метро» и, может быть, «Тэксис Хайвэй Патрол», поскольку у них имеются автомобили. Мы придумаем, как использовать тебя в качестве приманки. Когда он решит, что ты в его руках – если, конечно, он существует, – мы возьмем его. Думаю, ему есть что рассказать.

– Судя по всему, это профессионал. Он ничего не расскажет. Будет тянуть время в надежде, что сообщники отобьют его при первом удобном случае, не в этом году, так в следующем. Эти ребята связаны с мафией, и такова цена, которую они платят за девочек, кокаин и репутацию крутых парней. Своим присутствием здесь он уже сказал тебе все, что только мог.

– Перспектива десяти лет в Хантсвилле и пожизненного заключения в Хагерстауне может развязать ему язык.

Боб вздохнул:

– Ты рассуждаешь как юрист. Все решают связи. Иногда достаточно послать сообщение, и тебе помогут.

– Боб, я прикажу посадить тебя в камеру, если ты будешь нести всякую чушь. Тебе придется играть по нашим правилам. Дело серьезное, и если ты будешь изображать ковбоя, это может плохо кончиться.

Свэггер видел, что Ник блефует. Все не так. Мертвый профессионал – такой же трофей, как и живой, особенно если секретные агенты ФБР будут охотиться на него под контролем со стороны Ника. И кто бы он ни был, его личность послужила бы главным свидетельством и указала бы, каким должен стать следующий шаг.

– Ты даешь слово?

– Пожалуйста, пообещай мне, что это не затянется надолго.

– Это займет определенное время, поскольку необходима координация действий между ведомствами. Если ему нужен ты, он никуда не денется. Мы пока еще не нашли его. Я расставлю сети вокруг Ричарда и посмотрю, не объявится ли он. Когда он попадет к нам в руки, мы перейдем к следующему шагу. Таким образом, мне нужно время. И твое терпение снайпера.

– Он клюнет на это через две секунды.

– Ради бога, ты…

– Будет поздно – ни автомобильного движения, ни пешеходов. Завтра ночью, рядом с Дили-Плаза, в какой-нибудь аллее. Он любит аллеи. Подготовь группу, которая сможет быстро оказаться на месте преступления. Это будет твой успех.

– Или твоя смерть.

– Этот парень переехал благопристойного человека, который не делал ничего иного, кроме как платил налоги и занимался образованием своих детей. Сломал ему в аллее позвоночник. Теперь посмотрим, как он проделает этот трюк с достойным соперником. Не буду обманывать тебя, Ник. Я не собираюсь сидеть в этом чертовом отеле, есть китайскую еду и в десятый раз перечитывать книги. Это не в моем характере. Я по натуре охотник.

– Я не могу санкционировать это, – сказал Ник.

– Я являюсь твоим секретным агентом. Ты пожнешь все лавры.

– Все, разговор окончен. Я не могу дать на это согласие.

– Так что, ты мне не поможешь в случае необходимости?

В трубке раздался вздох разочарования, за которым последовали короткие гудки.

Свэггер подошел к шкафу, вытащил из-за запасного одеяла свою дорожную сумку и достал из нее «кимбер.38 супер» из нержавеющей стали. На него оказывали умиротворяющее воздействие знакомые линии пистолета, сконструированного в 1911 году Джоном М. Браунингом, с его рукояткой под углом 23 градуса, плоскими формами, плавно скользящим спуском, гениальной эргономикой в плане надежности, созданного в мире, в котором такое слово еще не знали. Его курок был взведен – иначе какой смысл иметь пистолет, если из него нельзя быстро выстрелить? Свэггер знал, что девять патронов «+Р винчестер» весом сто тридцать гран уже находятся в магазине, а десятый – в патроннике. Эти пули имели начальную скорость четыреста метров в секунду и, пробив лист стекла или металла, не отклонялись от заданной траектории. Пистолет имел идеальную ширину и соотношение длин рукоятки и ствола, благодаря чему, когда он оказывался в руке, прицеливание осуществлялось естественным образом. Боб прикрепил к ремню свою минималистическую скрытую кобуру для быстрой стрельбы, позволявшую молниеносно выхватывать пистолет, и подсумок с двумя магазинами, затянул ремень и вложил пистолет в кобуру так, чтобы тот располагался в семи сантиметрах над бедром и плотно прилегал к телу.

Пальто цвета хаки скрыло его под собой. Боб положил в карман свой счастливый доллар, состоящий из четырех монет по двадцать пять центов, приклеенных к полоске клейкой ленты. В кармане явственно ощущалась тяжесть монет, но, когда ему нужно было выхватить пистолет, рука ударяла по ним, и под их весом пола пальто оттягивалась, облегчая процесс извлечения оружия.

Затем он позвонил Ричарду и сказал, что ему необходимо встретиться с ним этим вечером в одиннадцать, на скамейке возле здания Техасского книгохранилища.

Глава 07

Два человека сидели на скамейке возле поблескивавшего пруда. Фасад здания Техасского книгохранилища был хорошо освещен, и в отражавшемся от него свете их фигуры смотрелись отчетливо. От зорких глаз русского не ускользала ни одна деталь. Для него не составляло труда отличить цель от приманки. Целью являлся высокий угловатый старик. Несмотря на расслабленную позу, можно было заметить, что он держится настороже. Русский подумал, что с ним наверняка будет больше возни, чем с последним клиентом, той грудой пудинга в аллее.

Русский припарковался в неосвещенном месте на Хьюстон-стрит, напротив Книгохранилища. Он имел хороший угол обзора – и оставался невидимым для них. Старик ни разу не повернул головы, в его теле не чувствовалось напряжения, он не делал глотательных движений и не облизывал губы. Ничего, что могло бы сказать, будто он сильно встревожен. Он говорил с убежденностью и внимательно выслушивал собеседника.

Беседа явно близилась к концу. В скором времени старик поднимется со скамейки, и куда бы он ни направился, русский последует за ним на некотором расстоянии. Главное – правильно рассчитать время. Автомобилей в центре города в это время практически не было. Сканирование радиоэфира на соответствующих частотах свидетельствовало об отсутствии поблизости полиции.

План таков: после того как он перейдет на другую сторону улицы и двинется вперед вдоль квартала, дождаться его у следующего перекрестка с выключенными фарами. Подойдя к перекрестку, старик посмотрит направо и налево, возможно, подождет, когда загорится зеленый свет, хотя улица пуста, и начнет переходить ее. Нужно определить угол перехвата, нажать на акселератор и нанести хороший удар. «Додж» разгонялся от нуля до ста километров в час за три и семь десятых секунды. К моменту столкновения скорость достигнет ста десяти километров в час. В последнюю секунду, когда он повернет голову на шум, нужно ослепить его светом фар, чтобы он потерял ориентацию в пространстве и застыл на месте. У него не будет времени среагировать.

Русский ждал, сидя в притаившемся в тени темном автомобиле. Мимо проехало такси, которое направлялось в сторону светившегося огнями и гремевшего музыкой Вест-Энда, изобиловавшего потенциальными пассажирами. По обе стороны от него высились два темных квадратных кирпичных здания. Что это за здания, он не имел ни малейшего понятия.

– Похоже, ближе всех к этому подошел Донахью, – сказал Ричард. Они сидели на залитой светом скамейке, словно на сцене в лучах рампы, под раскидистыми кронами дубов, обрамлявших пруд. Холодный ветер шевелил листья, и они перешептывались в ночи, создавая идеальные условия для конфиденциальной беседы.

– В конце он доходит до помешательства, – продолжал Ричард, – но это логичное помешательство. Он попытался найти ответ на ваш вопрос: почему третья пуля взорвалась? Его ответ заключается в том, что агент спецслужб, ехавший сзади, поднялся после второго выстрела с сиденья и случайно выстрелил из совершенно нового для 1963 года оружия, называемого AR-15 – я не знаю, что это такое. Эта пуля и сразила Кеннеди.

– Эта пуля с тонкой оболочкой, высокоскоростная, калибра 5,56 мм, выпущенная с близкой дистанции, вела себя иначе, нежели куда более тяжелая пуля «манлихер-каркано» 6,5 мм, на дистанции в шесть раз длиннее. И она действительно должна взорваться в силу конструктивных особенностей?

– Да.

Свяггер тяжело вздохнул.

– Вам что-то не нравится?

– Трудно поверить, во-первых, что агент мог выстрелить из винтовки необычного вида на глазах у тысяч людей, и никто из них не увидел и не услышал этого; и, во-вторых, что ствол этой винтовки совершенно случайно оказался направленным прямо в голову президента.

– В этой версии действительно много натяжек. Лично мне она представляется неубедительной.

– Насколько я понял, он провел тщательный анализ пули «манлихер-каркано» и пытался найти объяснение поведению третьей пули. Эта AR-15, которая впоследствии получила название М-16, казалось бы, все объясняет, и наверняка там присутствовала, но он не понял, что она поднимает больше вопросов, нежели дает ответов.

– Согласно свидетельским показаниям, некоторые люди, находившиеся на Дили-Плаза, чувствовали запах сгоревшего пороха. И это могло бы послужить объяснением, почему правительство окружило убийство Кеннеди завесой тайны и почему оно не признало, что президент погиб от руки агента спецслужб.

– В это невозможно поверить. Действительно, несчастные случаи с участием огнестрельного оружия нередко происходят в результате аномалий – например, пуля калибра. 45, которая никогда прежде не распадалась на две части, неожиданно распадается или рикошетирует по траектории, которая никогда прежде не наблюдалась. Такое случается. Но в данном случае имеют место сразу две аномалии, по одной с каждой стороны от цели, на глазах тысяч свидетелей, и никто их не замечает.

– Согласен, много нестыковок. И все же вам следует прочитать книгу и посмотреть, какие выводы можно сделать из первых ста страниц. Мне кажется, это согласуется с вашей идеей, насколько я ее понимаю и могу о ней судить.

– Замечательно, Ричард.

– Для чего вы хотели встретиться со мной? Не для того же, чтобы услышать мое мнение. Я думал, у вас что-то срочное.

– Эти мысли не дают мне покоя. И вот мне в голову пришла еще одна. Она связана с углами.

– А что у нас с углами?

– Это очень странно. Дилетанты считают, что все дело в дистанции. Близкая дистанция – стрелять легко, дальняя дистанция – стрелять трудно. Это неверно, и особенно это неверно, когда речь идет о стрельбе с поправкой.

– С поправкой? No comprendo[19].

– Стрельба по движущейся мишени. Необходимо определить угол, выстрел под которым поразит ее. Пуля должна попасть в то место, где окажется мишень. Такое впечатление, что никто из тех, кто писал об убийстве Кеннеди, никогда не стрелял по летящей утке. Поэтому все это не более чем предположения и интуитивные догадки.

– Хм, – произнес Ричард. – Интересно. Ну, хорошо, что вы хотите сказать?

– Я хочу спросить вас. Вы действительно считаете эту версию достойной внимания? Видите в ней какой-то смысл? На мой взгляд, она лучшая из всех, которые мне известны. Но как я проверю ее? Имеет ли она какую-либо связь с чем-то еще? Думал ли кто-нибудь другой об этом подходе?

– Джек, мне нравится ваш энтузиазм и ваша готовность обсуждать это. – Ричард взглянул на часы. – Десять минут первого. Для меня эта версия слишком необычна, и мне трудно обсуждать ее экспромтом.

– Мне казалось, у вас фотографическая память.

– Мне тоже так казалось. Вы испытываете ее возможности. Позвольте мне все это обдумать и, может быть, проверить. У меня, помимо всего прочего, есть еще и работа, как вам известно. Тем более что уже поздно, а я уже больше не маньяк, как вы. Обыкновенный человек и нуждаюсь во сне. Я все проверю, позвоню вам через несколько дней, и мы встретимся. Хорошо?

– Договорились. Извините меня за то, что так задержал вас.

– Вас подбросить куда-нибудь?

– Нет, я поймаю такси. Спасибо вам за то, что возитесь со мной, хотя и не подаете вида. Ваша мать вырастила достойного сына.

– Благодарю вас, Джек. Я знаю, что мне не удастся уговорить вас воспользоваться моим автомобилем. Итак, жду вашего звонка.

Они поднялись, обменялись рукопожатием и разошлись, окунувшись в темноту.

Русский наблюдал за людьми, поднявшимися со скамейки. Старик пересек Хьюстон-стрит и направился в сторону высоких зданий центра города. Он прихрамывал, как будто ему когда-то всадили пулю в бедро. За этим наверняка крылась какая-нибудь история. Хромота заметно сказывалась на скорости его передвижения, и русский поморщился, представив, какой дискомфорт старик испытывает при ходьбе. Когда его фигура скрылась за углом здания, он выждал еще двадцать секунд, затем включил фары, медленно выехал на Элм-стрит и повернул налево. Русский увидел, что старик уже проковылял полквартала. Казалось, он погружен в свои мысли, и его совершенно не заботило, что происходит вокруг.

Убийца идеально рассчитал время. Он старался не смотреть на старика, зная, что некоторые люди обладают даром чувствовать обращенный на них взгляд. Догнав его в тот момент, когда он достиг угла, русский повернул налево. Он проехал на скорости меньше пятидесяти километров в час до следующего квартала, повернул за угол, смутно осознав, что находится на трамвайных путях Пасифик-авеню. За три секунды разогнался до ста километров в час, нашел идеальный угол и, почти не снижая скорости, повернул еще раз направо, примчался к перекрестку, оказавшись метрах в тридцати впереди него, остановился и выключил фары. Все шло как по маслу.

Оставалось только ждать. Время на охоте тянется порой очень медленно. Наконец он увидел жертву, все так же с трудом передвигавшуюся забавной стариковской походкой, и улыбнулся, что случалось с ним крайне редко.

Русский обладал способностью моментально рассчитывать угол перехвата. Он не нажал педаль ни после первого шага старика по проезжей части, ни после второго. У него имелось время для того, чтобы удостовериться в отсутствии поблизости других автомобилей. После третьего шага старика, получив команду из глубин мозга, он включил первую передачу, манипулируя ручкой с ловкостью виртуоза, и спустя долю секунды переключил на вторую, после чего триста семьдесят лошадей, взревев, полетели галопом вперед. Все вокруг заполнилось низким гулом двигателя, пожиравшего бензин и мгновенно трансформировавшего его в скорость. Автомобиль с ужасающей силой рванулся вперед, превращая четкие очертания реальности в размытые контуры.

Свэггер держал пистолет в руке, опущенной вдоль правой ноги, невидимый благодаря комично преувеличенной хромоте. Не теряя времени на удивление, сожаление и раздумье, он повернулся изящным движением истинно американского стрелка и, оценив ситуацию в течение десятой доли секунды на уровне подсознания, вскинул пистолет и прицелился в ветровое стекло автомобиля со стороны водителя. Раздался выстрел, и стекло тут же затуманилось сетью микротрещин. Автомобиль вильнул вправо, перепрыгнул через бордюр тротуара и проскрежетал красивым черным блестящим боком по стене здания, оставляя за собой сноп искр, шлейф мелкой каменной крошки и осколков стекла разбитых витрин. Его капот изогнулся и скрутился, подобно горящему листу бумаги. В конце концов он остановился, превратившись в груду искореженной стали, из которой били струйки бензина и поднимались столбики дыма.

Наступила тишина. Свэггер сунул пистолет в кобуру и достал мобильный телефон.

– Мемфис, – услышал он в трубке.

– Я нахожусь на пересечении Элм-стрит и Норт-маркет. Он врезался в здание. Прохожих не было. Все чисто. Пришли сюда как можно быстрее своих людей и вывези меня из города к чертовой матери.

– Что с ним случилось? – спросил Ник.

– Прихвати мешок для трупа, – ответил Свэггер.

ЧАСТЬ 2

Москва

Что это такое, пока до конца не ясно

Глава 08

Над Утопией сгущались сумерки. По улицам прогуливались парочки, играли дети, бегали с лаем собаки. В парке, находившемся неподалеку от Украинского бульвара, беседовали сидевшие на лавочках интеллектуалы. Их лица излучали счастье, как у людей, которые счастливы тем, что они являются теми, кем являются, что они находятся там, где находятся, что они живут в то время, в которое живут. Судя по всему, их девизом вполне могли бы стать слова: «Жизнь – это хорошо».

Постепенно начали загораться огни – больше для красоты, нежели в каких-либо иных целях, ибо на этой урбанистской игровой площадке не было преступности, царила почти полная занятость, взимались низкие налоги. Темнота на время скрыла буйство строительной техники – скопления бульдозеров, экскаваторов и кранов. Днем Москва перестраивалась – уже примерно в тридцатый раз за свою долгую и запутанную историю; на сей раз – под влиянием развивавшегося капитализма. Людям приходилось смотреть в оба, дабы не оказаться раздавленными строительными машинами и не попасть под колеса сверкающих «Феррари», проносившихся по брусчатке со скоростью сто пятьдесят километров в час. Через каждые двести-четыреста метров стояли пятиметровые каменные и металлические люди в длинных шинелях, касках времен Второй мировой войны, с автоматами с круглыми дисками в гангстерском стиле. Казалось, они были не вполне уверены в том, стоило ли сражаться и погибать за то, что разворачивалось перед их глазами[20].

Между двумя девятиэтажными банками в жилом комплексе по адресу Кутузовский проспект, 7, в окружении деревьев, располагался ресторан «Хачапури». Он специализировался на шашлыках. Когда их подавали, кусочки мяса еще были покрыты кипящими капельками жира. Их аромат вызывал ассоциации с казачьим лагерем на берегу Дона после успешного сражения с царскими войсками, где-нибудь в 1652 году. В самом ресторане было что-то от казачьего лагеря – открытое заведение с тентами, а в находящемся через дорогу здании размещались кухня, бар и зал для представителей нового поколения, жаждущих водки, закуски и компании, чем заведение обеспечивало их в изобилии.

Свэггер, разумеется, не мог позволить себе выпить водки, поскольку знал, что иначе очутится в Сибири с новой женой-узбечкой и девятью детьми, покрытый причудливыми татуировками. Он в одиночестве сидел в баре, пил кока-колу и внимательно наблюдал за происходящим вокруг, не испытывая особого желания принять в этом участие. Что-то удерживало его. Вероятно, история – его собственная, а также его страны и культуры.

Ему было трудно поверить, что его воспитывали в ненависти ко всем этим людям, которые оказались такими замечательными, энергичными и счастливыми. «Эй, ребята, – думал он, – как здорово, что мы не нанесли по вам ядерный удар году этак в семьдесят седьмом. Это стало бы большой ошибкой».

Это его второй день в Москве. В первый день, выйдя из своего номера в отеле «Метрополь», Боб бродил по Красной площади и прилегающим к ней районам. Его изумляла искренне радостная атмосфера, царившая в городе, несмотря на пыльные улицы и множество ветхих строений. Первые этажи сталинских домов, с их суровой архитектурой, проникнутой воспоминаниями о пролитых здесь слезах и крови, занимали магазины, в которых продавались всевозможные товары – от продуктов и парфюмерии до дизайнерской одежды и роскошных автомобилей. На горизонте небо пронзали новехонькие небоскребы из стали и хрома, как в Далласе, возвышавшиеся над убожеством пятиэтажной застройки – символом ушедшей в прошлое эпохи коммунизма. Настоящий город золотой лихорадки, несмотря на преклонный возраст и кровавую историю. Ему никак не удавалось прочувствовать подлинный ритм его жизни.

И тут он увидел ее. Она напоминала энергичную, уверенную в себе журналистку. Не чувствовалось ни претенциозности, ни стремления произвести внешний эффект. Прическа в американском стиле, тонкая ирония во взгляде. Одета в брюки и черную тенниску, что соответствовало теплой погоде и не выделяло ее среди публики.

– Миссис Рейли? Я Свэггер.

– О, – произнесла она, – сам великий Свэггер. Рада познакомиться с героем. – Они обменялись рукопожатием и натянутыми улыбками. Оба испытывали легкое смущение.

– Я всего лишь потрепанный жизнью старый козел, пытающийся не утонуть в этом море картофельного сока.

– Русские выдавливают прекрасный картофельный сок[21]. Пойдемте, я заказала для нас столик.

Он двинулся вслед за ней в сторону метрдотеля, и тот провел их мимо тентов, под которыми посетители предавались возлияниям, чревоугодию и веселью, к уединенному маленькому столику в углу заведения, откуда открывался вид на обширную парковую зону, где прогуливались и отдыхали люди.

– Не заметили за собой слежку? – спросил Свэггер.

– Как интересно, – сказала она. – Никто раньше не задавал мне подобных вопросов. Нет, я ничего не заметила. Русские больше не следят за американскими репортерами. Теперь их больше занимают деньги.

– Да, я слышал. А что можно купить в Москве?

– Все, что угодно.

– А как насчет аренды? – спросил Боб. – Я хочу арендовать на ночь Лубянку.

Она рассмеялась.

– Удачи вам. Должно быть, вы знакомы с олигархами.

– Поскольку мне неизвестно, кто такие олигархи, затрудняюсь сказать, знаком ли я с кем-нибудь из них. Кстати, кто это? Я видел это слово в англоязычной газете.

– Толстосумы. Воротилы бизнеса, миллиардеры, демонстративные потребители. Преимущественно бывшие сотрудники КГБ. Когда в 1993 году Ельцин демонтировал государственную экономическую систему, они, пользуясь приятельскими отношениями с ним, прибрали к рукам все богатства страны. Теперь они ездят на отделанных золотыми пластинами лимузинах, женятся на стюардессах, покупают американские спортивные команды и фактически руководят государством. Абрамович, Кралов, Алекперов, Вексельберг, Иксович. Один из них женат на дочери Ельцина. Уилл и я писали о них. Потанин, Таркио и другие, не могу вспомнить всех.

– Я их все равно не запомню. Они для меня звучат одинаково. Очень мило с вашей стороны, что вы согласились со мной встретиться.

– Ну а как же иначе? Я навела кое-какие справки, и если хотя бы половина этих слухов является правдой, это все равно что встретить Джона Уильямса, Теда Уильямса и Эдди Мэрфи в одном лице. Кроме того, ваша дочь называет вас плюшевым медвежонком.

Именно она, Никки, работавшая репортером на телевидении в Вашингтоне, устроила ему встречу с Кэти Рейли, корреспондентом «Вашингтон пост» в Москве.

К столику подошла официантка, и Кэти ознакомилась с меню, включавшим в основном мясо – обычное, не совсем обычное и совсем необычное. Естественно, она заказала мясо.

– Ведь вы работали на ФБР, не так ли?

– Отчасти. Так думает Никки, и так думают русские. Но они к тому же думают, что меня зовут Джерри Хоумэн и что я специальный агент. У меня есть все необходимые верительные грамоты, подтверждающие это. Во время встречи с человеком из нашего посольства, имеющим связи с Госдепом и ФБР, он принял меня за того, кем я представился.

– Прямо шпионские страсти. Это становится занятным. А какова цель вашего приезда, если не секрет?

– Если говорить коротко, меня попросили расследовать гибель в Балтиморе одного человека под колесами скрывшегося затем автомобиля. Незадолго до этого он вернулся из Далласа, где задавал острые вопросы. Я отправился туда и тоже задал эти острые вопросы. И там меня тоже кто-то попытался переехать на автомобиле.

– Судя по всему, ему это не удалось.

– К счастью, у меня есть знакомый в ФБР, с которым мы когда-то работали вместе, и он согласился использовать меня в качестве тайного агента на контрактной основе для расследования данного дела. Это, конечно, шито белыми нитками, но тем не менее сработало. Потом оказалось, что этот тип, который пытался убить меня, представляет собой неплохой, если так можно выразиться, трофей. Русский мафиозо, связанный с организацией, которая здесь называется из-май-лав-ская преступная группировка.

– Как интересно!

– Здорово, правда?

– Очень здорово.

– Интерпол разыскивал этого деятеля по всей Европе. Российская полиция – тоже, поэтому он перебрался на Кони-Айленд, где находится их аванпост, где получал заказы на убийства. Я приехал сюда, чтобы выяснить, на кого он работал. Меня интересует, кто конкретно – здесь или в Нью-Йорке – поручил ему убить того человека из Балтимора и меня и по какой причине. Через несколько дней у меня должна состояться встреча с одним из высших криминальных авторитетов, и я попытаюсь кое-что разузнать.

– Вам не следует слишком близко сходиться с ребятами из измайловской группировки, поверьте мне.

– Я всего лишь задам несколько вежливых вопросов и удалюсь восвояси. У меня нет нужды ввязываться в местные дела.

– Это правильно. Скажу вам – но вы от меня этого не слышали, – что олигарх Кралов, по слухам, наиболее тесно связан с измайловскими. Его враги исчезают или погибают под колесами автомобилей, которые потом никто не может найти.

– Кралов, – произнес Свэггер, стараясь запомнить эту фамилию.

Тем временем официантка принесла заказ – разумеется, мясо, декорированное некими подозрительными овощами, которые Боб не решился попробовать, и суп, тоже не вызвавший доверия. Мясо он съел с удовольствием, хотя так и не понял, какому животному оно принадлежит и как это животное приняло свою смерть.

– Очень вкусно, – сказал он.

– Никки просила, чтобы я проявила к вам внимание. Случается, здесь бывает очень даже неплохо. Мой муж сейчас в Сибири – нет, не я его туда отправила, он освещает нефтяную конференцию, – и у меня бывает свободное время. Так что я могу показать вам город, познакомить с людьми, если хотите.

– Не уверен, что вам следует появляться в моем обществе. Это серьезные люди. Поэтому я и попросил вас встретиться со мной в темное время суток, поближе к дому и в шумном, многолюдном месте.

– Вы думаете…

– Не знаю. Но мне известно, что тот, кто сует нос в дела русской мафии, может неожиданно умереть. У меня имеются некоторые навыки, которые помогут мне выбраться из опасной ситуации, но я сомневаюсь, что вам – если только вы не прошли подготовку по программе «морских котиков»[22] – удастся это сделать.

– Я постараюсь.

– Никки сказала, что вы хорошо говорите по-русски, и еще лучше читаете.

– Могу свободно общаться с людьми на улице, а читаю как на родном языке.

– Я хочу раздобыть кое-какие записи, и прежде, чем что-то копировать, мне нужно понять, сто́ит ли это хоть что-нибудь. Надеюсь, вы прочтете их для меня или хотя бы просмотрите. Постараюсь устроить это таким образом, чтобы никто ничего не узнал и вы не подверглись опасности. Это возможно?

– Думаю, да. А что вы ищете?

– Русского Джеймса Бонда, – ответил Свэггер, – действовавшего в 1963 году. Я чувствую его. Вижу его талант, его воображение, его волю, его решительность, его изобретательность. Суперагент, который, возможно, провел в 1963 году операцию века. Я приехал в Москву из-за него.

Это была еще одна коробка, гораздо более крупная. Никакого кирпича, нечто вроде желтой штукатурки, десять этажей, декоративные элементы, характерные для конца XIX и начала XX века. Крыша, усеянная антеннами. Расположенное недалеко от Красной площади здание занимало в длину почти целый квартал.

– Это оно? – спросил Свэггер.

– Оно самое. Источник зла, коварства, насилия, убийств, заговоров, предательства, мучений. Едва ли кто-нибудь захотел бы вызвать гнев людей в этом здании.

– Понятно.

– Атмосфера там совсем не военная, – сказал Михаил Стронский. – Сплошные шпионские игры и издевательства над людьми.

Сначала здесь располагалась штаб-квартира царской полиции[23], затем – ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД, МГБ и КГБ, а теперь ФСБ. Во время чисток многих людей, живших в роскошном отеле Свэггера, «Метрополе», где содержались оппозиционеры и инакомыслящие, привозили сюда и убивали в подвалах выстрелом в затылок. Никто не знает, что потом делали с телами казненных. Может быть, они до сих пор остаются там.

– Наверное, все-таки трудно ненавидеть здание.

– С этим никаких проблем.

Стронский был грузным коренастым мужчиной с сердитым лицом, вызывавшим ассоциацию с картой, на которой были изображены неудачи Восточного блока. Из-под копны его седоватых волос смотрели холодные глаза. Глядя на него, можно подумать, что он способен раздавить пальцами алмаз. Стронский одной со Свэггером профессии, но его воинское подразделение называлось «спецназ», и практиковался он в своем искусстве в Афганистане – пятьдесят шесть трупов.

Американский автор, пишущий об оружии, который приехал в Россию, чтобы написать о новой русской снайперской винтовке КСВК калибра 12,7 мм, разыскал его и взял интервью. Свэггер прочитал его, обратился к автору за адресом электронной почты и рекомендацией и связался через океан со своим коллегой, таким же мастером проникновения в тыл противника и попадания в цель с одного выстрела, который многое знал об определенных предметах, но не хотел об этом говорить. Стронский слышал о Свэггере – в конце концов, земной шар не так уж и велик. У них много общего. Оба убивали во имя целей, которые впоследствии представлялись им сомнительными, и потеряли немало боевых друзей. И их ремесло все еще было востребовано.

– А это что за женщина? – спросил Стронский.

– Она не из нашего мира, что мне нравится. Умная. Все правильно понимает. Я не стал рассказывать ей все. Она читает на вашем языке, как на родном…

– Она мне уже нравится.

– … и чрезвычайно толковая. Будет хорошо, если мне удастся внушить ей, что она не подвергается никакой опасности. Как и у всех американцев, это здание наверняка вызовет у нее страх.

Они сидели в изысканном ресторане, по иронии судьбы носившем название «Шпион» и находившемся на площади Дзержинского, в двухстах пятидесяти метрах от Лубянки. Их столик стоял на балконе четвертого этажа. Они ели блины с икрой и тонкими ломтиками копченого лосося. Стронский пил водку, Свэггер – воду.

– Мы тоже с опаской относимся к этому зданию. В Афганистане один мой товарищ, Тиболотский, хороший малый, классный наблюдатель, работавший со мной, смелый до отчаяния, высказал однажды сомнение в целесообразности этой войны. Он участвовал в ней и имел на это полное право, разве нет? Кто-то донес в КГБ, и парень исчез. Ради чего он храбро сражался, чтобы потом оказаться в камере, или хуже того? Вот почему я так ненавижу этих проклятых ублюдков.

– Политики всегда были засранцами, – сказал Боб. – Я тоже однажды потерял наблюдателя, и виноваты в этом чертовы политики. Какую страну ни возьми, везде политики оказываются засранцами.

– Это точно, – согласился Стронский.

– Вы обо всем договорились?

– Да. Деньги у вас с собой?

– В ботинке. Вы доверяете этому человеку?

– Доверяю. Не потому, что он смел, а потому, что в Москве коррупция – это такой же бизнес, как и любой другой. Не продаст секрет он – это сделает его конкурент. В конце концов, этот подполковник торгует не своей честью, которой у него, разумеется, нет.

– Если Стронский говорит «да», я тоже говорю «да», поскольку доверяю ему.

– Я такой же, как и все они. Мне просто приятно оказать услугу собрату-снайперу, не более того.

– Спасибо.

– Теперь суньте руку под стол и возьмите.

– Взять что?

– Увидите.

Свэггер сунул руку и взял то, что ему передал Стронский. На ощупь это было похоже на «Глок 19» с 3– или 4-дюймовым стволом, не 1911, но тем не менее довольно мощный пистолет, обладающий внушительной убойной силой. Затвор-кожух изготовлен из стали, правда, с керамической отделкой для придания матового блеска и повышения долговечности; корпус – из какого-то суперполимера. Не вынимая пистолет из-под стола, Боб осторожно рассмотрел его. Темный и тупоносый, без предохранителя. Он принадлежал к более современному поколению, нежели флегматичный тевтонский «глок», и его эргономика выглядела лучше. Боб повернул его и увидел маркировку на кириллице, под которой на затворе-кожухе была надпись на английском: IxGroup, 9mm. Свэггер заткнул его под ремень за бедром под пальто.

– У меня есть враги. Возможно, через меня они доберутся и до вас. В Москве полным-полно опасных людей, и вычислить их сразу невозможно. Этот пистолет только что украден с завода, у него нет серийного номера. В случае необходимости используйте его и тут же от него избавьтесь. Его происхождение невозможно проследить.

– Это не «глок»?

– ГШ-18. Это лучше, чем «глок». 18-зарядный магазин, двойного действия. Из Инструментального конструкторского бюро КРВ в Туле. Произведен компанией «Иксгруп», владельцем которой является Иксович, один из наших новоявленных олигархов.

– Я уже слышал это имя.

Они договорились о дальнейших действиях.

Не полюбить «Метрополь», этот знаменитый старый отель, где остановился Свэггер, просто невозможно. Имевший богатую историю, он имел и роскошные апартаменты, возможно, восстановленные до уровня их дореволюционного шика. Всюду сверкала латунь и отливал матовым блеском мрамор. Интерьеры изобиловали изысканно одетыми людьми. Даже обосновавшиеся в баре проститутки принадлежали к высшей категории.

Но Свэггер попытался увидеть отель таким, каким тот был в 1959 году, когда на несколько недель дал приют меланхоличному Ли Харви Освальду, пока русские соображали, что с ним делать. В ту эпоху, предшествовавшую падению коммунизма и проникновению финского капитала, отель, по всей вероятности, был унылой дырой, пропахшей капустой, водкой и канализационными стоками. Такая обстановка идеально соответствовала моральному состоянию человека с безрадостным прошлым и туманным будущим, который за короткую жизнь еще ни на кого не сумел произвести впечатления.

Оказавшись в его номере, Свэггер обнаружил, что Освальд все еще присутствует там. Он не мог избавиться от ощущения, что этот маленький, жалкий человечек, излучавший злобу и уязвленное самолюбие, всюду следует за ним по этой ныне шикарно обставленной комнате, ставшей в более мрачную пору жилищем потенциального перебежчика.

Не имело смысла задаваться вопросом почему. Единственный вопрос, которым следовало задаваться, – как.

Не нужно воспринимать его как человека, внушал себе Свэггер. Нужно воспринимать его как анонимный сервомеханизм, который сделал то, что сделал, и нужно понять, каким образом он сделал это. Не просто же он проснулся однажды, исполненный решимости убить президента. Сошлось слишком много факторов, и вопросы требовали ответов.

Свэггер пожалел, что у него нет водки и сигарет. Наверняка многие люди провели не одну трудную ночь в «Метрополе», подкрепляя себя водкой и сигаретами. Может быть, среди них был и Освальд – пока русские решали его судьбу.

Мелкий негодяй. Кто мог бы подумать? Не нужно думать об этом, снова приказал себе Свэггер. Нужно думать только о том как.

Не следует тратить время на размышления о его ничтожной, противоречивой личности, достойном сожаления воспитании, проблемах с учебой, поведением и общением, длинной цепи неудач, соблазнах, тщеславии, нарциссизме. Любой, ознакомившись с биографией Ли Харви Освальда, мог бы прийти к выводу, что он относится к тем самым ленивым бездарностям, готовым поменять свое никчемное, серое существование на всемирную зловещую славу.

Необходимо сосредоточиться на вопросе, как он это сделал. А мог ли он сделать это вообще?

Свэггер попытался установить с ним контакт через посредство того единственного, что связывало их, – того, что Освальд ненавидел, а он любил: Корпуса морской пехоты США. В конце концов, парень был тренированным стрелком, о чем свидетельствовали документы, в особенности в положении сидя – близком к тому, из которого он произвел выстрел из окна Книгохранилища. Близком, но не в точности таком же: разные условия, разные углы, разные задействованные мышцы. И хотя некоторые навыки не зависят от положения, из которого производится выстрел, другие зависят. При прохождении подготовки, длившейся пять лет, он имел дело только с винтовкой М-1 «Гаранд» с обычным прицелом. Свэггер помнил свою М-1 – даже ее серийный номер, 5673326 – изделие компании «Харрингтон и Ричардсон». У Освальда примерно такая же: весом четыре килограмма триста граммов, полуавтоматическая, с хорошо откалиброванным прицелом, с сильной отдачей и не требующая никаких манипуляций между выстрелами. В Корпусе морской пехоты хорошо прививали основы обращения с огнестрельным оружием.

Свэггер предполагал, что Освальд овладел базовыми основами: устойчивое положение, твердая опора, обращение с ремнем, концентрация на прицелах, плавное нажатие на спусковой крючок, контроль над дыханием. Было ли этого достаточно? Для одного выстрела – возможно. Но он дал промах при первом выстреле, а не при последнем. Очень странно. Скорее должно быть наоборот, поскольку после первого выстрела приходится все начинать снова. Приходится опять находить нужное положение, опять концентрировать внимание, контролировать дыхание, плавно нажимать на спусковой крючок. Винтовка «манлихер-каркано» с ее дешевым японским прицелом чрезвычайно восприимчива к манипуляциям с ней, поскольку весит значительно меньше, чем М-1, – около двух с половиной килограммов. Затем приходится опять ловить цель в прицеле. И поскольку «Гаранд» не снабжена оптикой, он привык видеть цель периферийным зрением при возвращении винтовки после отдачи в исходное положение для дальнейшей стрельбы. После первого выстрела из «манлихер-каркано» он видит размытое пятно и должен быстро сделать два дела. Во-первых, опять найти нужное положение глаза, чтобы иметь возможность четко видеть им; во-вторых, найти цель, которая, будучи перемещаемой автомобилем, находится уже в другом месте. Тем не менее Свэггеру пришлось признать, что это в основном делается инстинктивно, и сравнительно опытный стрелок, обученный в Корпусе морской пехоты – такой, как Освальд, – должен успешно справиться с этим. Едва ли он произвел выстрел, но это, по крайней мере, возможно. Этого нельзя отрицать.

И все же с прицелом связан целый ворох проблем. Например, эксперт ФБР по стрелковому оружию Роберт Фрэзиер показал, что когда во вторник 27 ноября 1963 года оружие доставили в штаб-квартиру, пластина, соединявшая прицел с винтовкой, очень сильно болталась. Она крепилась к приемнику винтовки только двумя винтами вместо положенных четырех.

Почему прицел болтался? Находился ли он уже в таком состоянии, когда Освальд стрелял? Фрэзиер высказал предположение, что это стало результатом снятия отпечатков пальцев в Далласе: прицел сняли, а потом поленились присоединить обратно должным образом. Однако лейтенанта Карла Дэя, далласского эксперта по дактилоскопии, не опросили по этому поводу, и в каком состоянии он получил винтовку, осталось неизвестным. Было бы странно, если бы он, опытный профессионал, стал разбирать винтовку, поскольку весьма маловероятно, чтобы на узкой полоске металла, которую закрывали кольца прицела, могли присутствовать отпечатки пальцев. В данном случае целостность винтовки имела гораздо большее значение. Столь же маловероятно, что, даже разобрав винтовку, он собрал бы ее так небрежно. Это не в его натуре.

Свэггер знал, что плотность затяжки винтов играет важную роль, поскольку чем слабее закреплен прицел, тем больше он отклоняется от нормального положения в результате отдачи. Даже небольшое отклонение чревато промахом, и поэтому плохо закрепленный прицел делает точную стрельбу практически невозможной.

Эксперты ФБР проверяли винтовку Освальда на точность боя. Согласно тому, что прочел Свэггер, винтовка не могла быть отрегулирована – то есть ее точка прицеливания совпадала с точкой попадания – при любых обстоятельствах, в том виде, в каком она была передана экспертам ФБР. Механику пришлось выточить две втулки, называемые «шайбами», которые были установлены в определенном месте между креплением и ствольной коробкой или между кольцом и прицелом для выравнивания последнего под углом, недостижимым без этих втулок. Представляется совершенно невероятным, что без них Освальд мог произвести выстрел в голову.

Баглиози считал это весьма спорным моментом, поскольку Освальд, с его опытом обращения с моделью 38, был привычен к обычным прицелам. Чрезвычайно маловероятно. Нерегулируемые боевые прицелы на этой модели устанавливались с учетом ожидаемой дистанции перестрелки триста метров. Для того чтобы поразить маленькую и уменьшающуюся цель на заднем сиденье лимузина с помощью железных прицелов, Освальду нужно было знать дистанцию, иметь большой опыт определения соотношения точки попадания и точки прицеливания, обладать недюжинными математическими способностями, позволяющими быстро скорректировать ее с учетом того, что цель находится на дистанции восемьдесят метров, тогда как прицел отрегулирован для дистанции в триста метров, знать, где именно находится эта точка в корпусе лимузина сзади президента, и произвести точный выстрел. Очень немногие люди смогли бы точно выполнить это с первой попытки.

Сидя в номере без водки и сигарет, Свэггер пришел к заключению, что такой выстрел в принципе можно произвести, но Освальд его произвести не мог. И это поставило перед ним еще один ключевой вопрос: почему, по мере того как испытываемое Освальдом напряжение нарастало, а дистанция между ним и целью увеличивалась, результаты его стрельбы столь радикально улучшились?

То же самое мясо, но другой ресторан. Он располагался на открытой террасе, примыкавшей к старому классическому московскому зданию, стоявшему на одной из многолюдных центральных улиц. Посетители сидели не на стульях, а на подушках, словно турецкие паши, а официанты разносили им шампуры с дымящимися кусочками, обильно сдобренными соусами и приправами, и другие не менее аппетитные блюда. В меню фигурировал кальян, и многие, еще не осознавшие опасность курения, чреватого раком легких, жадно поглощали дым. Время от времени по улице проезжали экскаваторы, похожие на танки.

– Извините за опоздание, – сказал Свэггер, появившийся пятью минутами позже назначенного времени.

– Ничего страшного, – отозвалась Кэти Рейли, отодвигая в сторону мобильный телефон «Блэкберри».

– Слежки за собой не заметили?

Она рассмеялась:

– Хотела бы, чтобы за мной кто-нибудь следил. Моя жизнь настолько однообразна, что небольшая встряска мне не повредила бы.

– Не скажите. Надеюсь, вы будете избавлены от этого. За вами следили – и следил за вами я. Поэтому-то и опоздал. Несколько дней назад сопровождал вас вечером до дома, а сегодня сел вам на хвост, когда вы вышли, и был в метро и всюду.

– Я… я вас не видела, – произнесла она в некотором замешательстве.

– Я сопровождал вас, чтобы посмотреть, не следит ли за вами кто-нибудь еще. Ни несколько дней назад, ни сегодня никого не заметил. Следовательно, нам ничто не угрожает. Мы можем продолжить, если вы все еще в игре.

– О, конечно, – сказала она. – От этого веет духом «холодной войны». Вы договорились по поводу этих документов?

– Да. Я знаю, где они.

– Замечательно. И где же?

– На десятом этаже. Несколько лет назад они собрали свои архивы в одном месте с целью оцифровать их. Однако бюджетные средства на это до сих пор не выделены, и они все еще пребывают в виде старых бумаг. Некоторым из них сто, а то и двести лет. Они очень хрупкие. К счастью, нам не придется слишком долго рыться в них. Нас интересует только то, что относится к одному месяцу одного года.

– Вы говорили о 1963 годе.

– Совершенно верно. Сентябрь. Может быть, октябрь. Может быть, ноябрь.

– И где находится этот архив? На десятом этаже чего?

– Лубянки.

Свэггер сделал паузу. Его взгляд оставался спокойным, лишь на долю секунды он утратил резкость, но тут же вновь стал пристальным.

– Я так понимаю, что вы не шутите.

– Ничуть. Чтобы свыкнуться с этим, требуется некоторое время.

– Вам придется объясниться.

– Мы не будем прыгать с парашютом на крышу или штурмовать здание. Мы не будем взрывать подвал или рыть подземный туннель. Мы просто воспользуемся лифтом.

– Не понимаю…

– Деньги. Я дал взятку через моего друга Стронского одному подполковнику ФСБ. Дабы продемонстрировать серьезность моего отношения к этому, скажу вам, что предложил ему сорок тысяч долларов. Из своего кармана. Не из бюджета ФБР, а то, что заработал тяжелым трудом.

– Неужели вы потратили на это сорок тысяч долларов, да еще собственных?

– Да. И если потребовалось бы, сделал бы это еще раз. Я пообещал женщине, что разберусь в причинах гибели ее мужа. Пока я почти не продвинулся в этом расследовании. Нужно найти ответы и на другие вопросы. Как бы то ни было, деньги для меня ничего не значат. Будет нужно – потрачу их все. Я дал слово, взялся за это дело, и мне не дают покоя собственные воспоминания. Сделаю то, что должен сделать.

– Мне вспомнилась фраза – «одержимый честью». Вы, случайно, не сошли с экрана из фильма тридцатых годов?

– Миссис Рейли, я не очень хорошо знаком с фильмами тридцатых годов, но твердо знаю, что мне нужно делать.

– Вы настолько безумны, что это производит впечатление.

– Может, и так. Но давайте вернемся к завтрашнему дню. Если Стронский гарантирует безопасность, значит, она гарантирована.

Он рассказал детали.

– Подполковник снабдит нас идентификационными карточками и проводит на десятый этаж. Он покажет, где находятся интересующие нас документы. В нашем распоряжении будет шесть часов. Никаких фотокопий, никаких записей. Только память. Мы ищем не что-то особенное. Как я уже говорил, дело касается русского Джеймса Бонда. Нам нужно выяснить, не работал ли он в русском посольстве в Мехико в сентябре-ноябре 1963 года.

– Ясно.

– Надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь.

– Я знаю, что Ли Харви Освальд приходил в русское посольство в Мехико в 1963 году и пытался получить визу, но получил отказ. Думаю, этот факт проверялся.

– Да. И не один раз. Человеку по имени Норман Майлер даже удалось взять интервью у нескольких агентов КГБ и изучить соответствующие записи. В них ничего не было. Дело закрыли. История на этом закончилась. Так считал и я еще несколько недель назад.

– А теперь вы считаете, что русский Джеймс Бонд убил Джона Кеннеди.

– Нет. Я знаю пока еще недостаточно для того, чтобы что-то считать. Тем не менее скажу, что если – подчеркиваю, если – существовала какая-то игра, в ней принимали участие русские. Может быть, в главной роли, может быть, второстепенной.

Официант унес пустые тарелки. Кэти заказала водку с тоником.

– По-моему, это то, что мне сейчас нужно.

Свэггер отхлебнул из бокала кока-колу.

– Несколько недель назад я получил кое-какую информацию. В ней не было ничего особенного, из нее нельзя извлечь какую-либо выгоду, и ее из года в год передавали друг другу совершенно обычные люди, не замеченные ни в чем предосудительном. Все они здравомыслящие, дееспособные представители среднего класса. Это история о следе на спине пальто. Глупо, не правда ли? Если говорить вкратце, речь в этой истории идет о том, что в ноябре 1963 года в здании, носящем название «Дал-Текс», могла присутствовать винтовка. Оно находится прямо напротив Книгохранилища через улицу, и его окна расположены под тем же углом к лимузину на Элм-стрит, что и «снайперское гнездо» на седьмом этаже Книгохранилища. След на пальто свидетельствует о присутствии человека, о котором мне известно только то, что он превосходный снайпер.

– Это и есть второй стрелок?

– Возможно. Но пальто могло принадлежать какому-нибудь старому охотнику на фазанов, а след на нем могла оставить шина велосипеда его дочери. И все же разобраться в этом имеет смысл.

– Стало быть, человек приехал в Даллас, чтобы разобраться в этом. Потом его убили. Потом вы приехали в Даллас. И русский пытался убить вас. Поэтому русские и причастны к этому делу?

– Да. Это одно из свидетельств их причастности. Но я бы не стал основываться исключительно на том факте, что парень, который чуть не убил меня, оказался русским. Я попробовал выделить неоднократно проверенную и общеизвестную информацию из доклада Комиссии Уоррена – события, моменты времени, даты, места – и разработать на ее основе вероятный сценарий, согласно которому в покушении на Кеннеди мог принимать участие кто-то помимо Освальда. Я пытался найти точки пересечения определенных потоков информации, необходимой для человека, покушавшегося на Кеннеди, кто бы им ни был. Если бы мне удалось найти место и время, где сходятся все линии, это стало бы отправным пунктом. Я использовал метод проб и ошибок и, несмотря на его невысокую эффективность, кое-что обнаружил. И это кое-что должно находиться в советском посольстве в Мехико поздней осенью 1963 года.

– Расскажите. Впрочем, подождите, еще не принесли водку. Если мне придется десять лет загорать на одном из островов архипелага Гулаг, хотелось бы знать, за что.

Свэггер молчал, собираясь с мыслями. Официант принес водку и кока-колу. Кэти сделал глоток.

– Замечательно. Мир утратил резкие очертания. Пожалуйста, продолжайте.

– Если был какой-то заговор, он должен всплыть в точке схождения пяти элементов. Я называю это «элементами». Мне говорят, что это паршивое слово, поскольку обозначаемое им понятие входит в состав понятия «материя». Дело в том, что эти пять элементов отличаются друг от друга по своей природе, и объединить их способно только слово «материя».

– Очень интересно.

– Первые четыре – это элементы информации. Три из них связаны, но разделены во времени. Один совершенно с ними не связан и появляется значительно позже. Пятый не имеет никакого отношения к информации – это личность.

– Отлично, я слежу за ходом вашей мысли. Мне очень нравится Агата Кристи и гораздо меньше – Ле Карре.

– Первый элемент информации: кто-то должен был знать о существовании человека по имени Ли Харви Освальд. И о том, что он чокнутый, мечтающий о славе, которую ему не может принести его жалкая жизнь. Кто мог знать это?

– Его мать? Его бедная жена?

– Во-вторых, нужно было знать о его склонности к суициду и вместе с этим к насилию; о том, что он прирожденный неудачник. Нужно знать о том, что у него есть винтовка с оптическим прицелом и что 10 апреля 1963 года он стрелял – и промахнулся – в генерал-майора Эдвина Уокера.

– Кажется, я припоминаю что-то такое.

– Уокер придерживался правых взглядов и незадолго до этого вышел в отставку в связи со скандалом, разразившимся, когда стало известно о том, что он пропагандировал среди своих солдат – военнослужащих двадцать четвертой дивизии в Германии – взгляды в духе Джона Бёрча[24]. Очень скоро он приобрел известность и стал вызывать раздражение у многих людей. Уокер произносил речи, выдвигал обвинения, участвовал в различных демонстрациях за гражданские права, ратовал за сегрегацию и всячески поносил Кеннеди.

– Хорошо. Освальд выстрелил в генерала. Некий таинственный заговорщик узнает об этом.

– Третий элемент: нужно было знать о том, что он работает в здании на Элм-стрит, Даллас, штат Техас, называемом Техасское книгохранилище. Но, поскольку Освальд поступил туда на работу только 14 октября, они не могли знать об этом до того самого дня.

– Кто это – они?

– Мы к этому подходим. Кому могла понадобиться информация об этом подонке? Его допрашивали сотрудники ФБР и ЦРУ. И те и другие пришли к выводу, что он не представляет никакой опасности. Они ничего не знали о выстреле в Уокера.

– Понятно.

– Последний элемент информации связан с вечером вторника 19 ноября 1963 года. «Даллас таймс геральд» опубликовала сообщение о том, кто кортеж Джона Кеннеди проследует по Элм-стрит, перед Техасским книгохранилищем, в пятницу, в 12.30 – то есть через два с половиной дня. Эти люди, кем бы они ни были, должны заранее знать, что Освальд работает в Книгохранилище. За такой короткий промежуток времени они не смогли бы отыскать его. И они не могли просто предвидеть, что Кеннеди проедет так близко от этого чокнутого. Кто располагал всеми этими сведениями об Освальде? Не ФБР и не ЦРУ.

– Я знаю ответ на этот вопрос. Знаю, что вы хотите сказать.

– Разумеется. Русские. Освальд умолял их позволить ему вернуться и сказал, что сделает для них все, что угодно. Я уверен, он рассказал о том, что стрелял в Уокера, дабы продемонстрировать свою решимость. Они знали. Они должны были знать. Но это происходило в сентябре, а в Книгохранилище, как я уже говорил, он устроился 14 октября. Откуда они могли знать спустя месяц, что он работает там?

– Я не знаю.

– Здесь-то и вышел на сцену русский Джеймс Бонд. Пятый элемент.

Кэти хмыкнула:

– Тот, кто увидел потенциал Освальда после выстрела в Уокера и установил с ним тайную связь. Он знал, что Освальд работает в Книгохранилище. Понимаете?

– Теоретически такое возможно.

– Нам нужен человек, наделенный определенными качествами. Хотя я и называю его Джеймсом Бондом, но это не совсем точно. Джеймс Бонд – исполнитель. Нам нужен не исполнитель, а секретный агент. Знаете, что это такое?

– Я слышала этот термин, но его точный смысл мне неизвестен.

– Это человек, напоминающий кинопродюсера. Он обладает ви́дением, распознает возможности и определяет цели. Собирает команду, которая должна выполнить работу, и осуществляет контроль над ее деятельностью. Оценивает результаты, руководит, финансирует, нанимает, увольняет. Это жесткий человек. Он не творец, а логистик. Он ставит перед людьми задачи и занимается всевозможными мелочами, до которых не снисходят специалисты. Это организатор. И мы ищем именно его.

Кэти молчала.

– Так мне представляется. Может быть, дело было не совсем так, но мне кажется, я на верном пути. Освальд сыграл роль ширмы для КГБ, и они бросили его, как отработанный материал. Полный идиот. Теперь этот парень. Возможно, он из ГРУ или из какого-то другого подразделения. И он должен знать о покушении на генерала Уокера. Это отнюдь не марионетка, а самостоятельный, думающий человек. Он обладал возможностями и наверняка проследил за Освальдом в Мехико. Нам неизвестно, чем занимался Освальд в течение воскресенья, 29 сентября. Парень заговорил с ним по-русски, чем привел его в изумление. Он сказал: «Тебя считают неудачником, но я хочу дать тебе шанс. Если ты хочешь использовать его, тебе нужно изменить свое поведение. Никаких писем в редакцию, никаких выступлений в защиту Кубы, никакого чтения коммунистических газет в кафетерии. Начнешь работать, будешь вести нормальную жизнь, поставишь крест на своем «радикальном прошлом». Твоя цель – в течение десяти лет устроиться в сферу аэронавтики, высоких технологий, медицины – туда, где ты мог бы приносить нам пользу. Ты сможешь сделать это?» Освальд польщен. Никто прежде не выказывал ему такое доверие. «Да, конечно», – ответил он. «Послушай, – сказал парень, – я дам тебе адрес, и ты можешь отправить мне по нему письмо. Где бы я ни находился, оно быстро окажется у меня. Теперь возвращайся домой, поступай на работу и держи меня в курсе». Освальд вернулся домой и нашел работу. «Дорогой товарищ, в настоящее время я успешно тружусь в Книгохранилище на Элм-стрит. Планирую оставаться здесь в течение пяти лет, завершить школьное образование, отказаться от всех радикальных идей и, возможно, поступить в колледж, чтобы затем найти работу в одной из интересующих вас сфер деятельности. Искренне ваш, товарищ Ли Харви Освальд». Наш парень обладал хваткой настоящего секретного агента, который никогда ничего не упускает из вида. Такое случается. Это свойственно талантливым людям. Услышав, что Кеннеди собирается в Даллас, он вспомнил об Освальде, а узнав о маршруте кортежа президента, понял: судьба предоставляет ему уникальный шанс, какого у него никогда больше не будет. Он прилетел в Даллас, встретился с Освальдом и сказал ему: «Ты должен сделать это, товарищ».

– Но разве КГБ…

– Это могла быть его личная инициатива. Возможно, он знал, что начальство ни за что не даст на это санкцию. Слишком рискованно. Но он не видел в этом никакого риска. У него появилась реальная возможность убрать президента, который мутит воду во Вьетнаме, давит на Кубу, и заменить его техасским парнем, который ничего не смыслит во внешней политике и хочет стать следующим Франклином Делано Рузвельтом. Он вполне мог сделать это.

– Весьма оригинальная версия. Но я недостаточно сведуща в этом, чтобы указать вам на ошибки.

– От них не застрахован никто. Все началось с того, что кто-то увидел в здании «Дал-Текс» подходящее место для позиции второго стрелка. А если существовал второй стрелок, это означает, что была организована сложная баллистическая фальсификация. Не буду утомлять вас деталями, но поверьте: в течение двух дней никто не смог бы выбрать подходящее место для стрельбы, найти второго стрелка и беспрепятственно внедрить его туда. Даже величайший в мире секретный агент. Каким образом им удалось организовать это так быстро? О маршруте стало известно только девятнадцатого числа. Это выше моего понимания.

– Может быть… – начала было Кэти, и тут же запнулась. – Нет. Не знаю.

– Именно поэтому я сюда и приехал. И надеюсь, что вы поможете мне. Кроме этого, я мало что еще могу сказать, миссис Рейли.

– Я уже говорила, что все это проникнуто духом «холодной войны». Разве я могла бы отказать вам? Тем более что у меня это тоже вызывает интерес.

– Ну, вот вы его и удовлетворите.

В конце концов, от нее требовалось лишь просмотреть старые документы и найти свидетельства визитов сотрудников советской разведки в одно посольство в течение сравнительно короткого периода времени.

Всего-навсего.

Глава 09

Подполковник говорил, Стронский переводил:

– Вам ничего не будет угрожать. Вы можете столкнуться с другими людьми, поскольку библиотека никогда не пустует. Это всего лишь другие шпионы, которые заплатили те же деньги за возможность покопаться в отбросах истории. Они не будут обращать внимания на вас, вы не будете обращать внимания на них.

Подполковник провел их по длинному коридору с единственной стальной дверью с заклепками в самом конце. Ее щели испускали яркий свет. От нее исходил запах краски. Она создавала ощущение грубой силы и агрессивности.

После того как подполковник нажал комбинацию цифр на светившейся пластиковой клавиатуре, дверь с лязгом открылась.

Они вошли в комнату. Не произнеся ни слова, подполковник указал им на ящик с выглаженными зелеными комбинезонами для медицинского персонала, и они натянули их поверх одежды. Кроме того, они надели маски, закрывавшие рот и нос, шапочки и тонкие резиновые перчатки. Когда подполковник открыл еще одну дверь и ввел их в последнюю комнату, они почувствовали, что температура заметно снизилась.

Глаза Свэггера не сразу адаптировались к тусклому зеленому свету, заливавшему все вокруг. Они стояли на обширном металлическом балконе, огороженном перилами и нависавшем над полом помещения на высоте шесть метров, заполненном металлическими стеллажами в двух уровнях, разделенных стальными лестницами, уходившими в бесконечность, за пределы царства зеленоватого света.

Свэггер рассматривал брюхо красного чудовища: просторное помещение, заставленное полками с картонными коробками. Каждая коробка имела табличку и была заполнена папками с листами бумаги, испещренными записями, сделанными чернилами. Отчеты о диверсиях, кровопролитных операциях и убийствах, компромат с фотографиями, изображавшими толстых дипломатов и шлюх, делающих им минет. Так что это было не брюхо, а отделение мозга, загруженное забытой информацией, доступ к которой был чрезвычайно затруднен.

– Шестьдесят третий, Мехико? – спросил подполковник.

Свэггер кивнул.

– Хорошо, идемте.

Он повел их вниз по лестнице и дальше по лабиринту проходов между стеллажами, повернув столько раз, что Гензель и Гретель[25] давно заблудились бы. Время от времени мимо них проплывали в зеленой ночи силуэты других странников. Наконец, повернув в очередной раз, подполковник остановился и сказал что-то Стронскому. Тот перевел:

– Он говорит, что в рабочее время служащие, по приказу высших офицеров КГБ и военной разведки, отыскивают нужные им документы, и те знакомятся с ними в читальном зале, находящемся на том же десятом этаже. Отыскать нужные документы не так-то легко. Извините за пыль, плохое освещение и отсутствие стульев, душа и автомата с кока-колой.

Американцы понимающе кивнули.

– Необходимо соблюдать определенные правила. Никаких фотографий, записей и копий. Только запоминание. Аккуратное обращение с документами с учетом их возраста и ветхости. Знакомьтесь только с теми материалами, за которые вы заплатили. Проявите честность и прославьте то дело, которому служите, каковым бы оно ни было. Я приду за вами через четыре часа.

– Спросите, – сказал Боб, – здесь находятся документы всех разведывательных служб, включая ГРУ, или только КГБ?

Русский внимательно выслушал вопрос.

– Я не знаю. Вначале была идея собрать все вместе и создать централизованный архив, чтобы облегчить доступ к материалам. Однако данный проект не осуществили до конца, поскольку выделенные на него деньги иссякли, и мне неизвестно, произошло это до или после 1963 года. Кроме того, здесь хранятся только «наступательные» материалы, то есть те, что относятся к инициативам, выдвинутым героями прошлого. «Оборонительные», или «контрразведывательные», материалы, относящиеся к ответным операциям, направленным на пресечение деятельности противника, хранятся на другом этаже. Они не так интересны. Это просто записи прослушивания телефонных разговоров подозреваемых, за которыми велась слежка, сведения о разоблаченных и казненных предателях.

– Мог бы я попасть туда впоследствии? – спросил Свэггер.

– Я обсужу этот вопрос с начальством, – ответил подполковник и засмеялся собственной шутке. – Для человека с деньгами в кармане нет ничего невозможного.

– Отлично, – отозвался Свэггер.

– Итак, я буду здесь через четыре часа, – сказал подполковник. – Ни секундой позже.

Они работали, стоя на коленях, словно преклоняясь перед лежавшими перед ними документами.

«Станция 14Альфа (1963)» – гласила надпись на табличке коробки. По всей вероятности, это то, что нужно – отчет сотрудников КГБ, работавших в Мехико в 1963 году. Стронский снял ящик с полки и поставил на пол. Все трое склонились над ним.

Боб пытался рассмотреть в луче фонаря Стронского узел на красной ленте, которая стягивала листы бумаги.

– Интересно, его часто развязывали и завязывали вновь? – спросил он.

– Судя по степени износа ленты в этом месте, если его и развязывали, то не очень часто, – сказала Рейли. – Думаю, последний раз это произошло, когда сюда приезжал Норман Майлер в 1993 и 1994 годах. Служащие развязали ленту, нашли отчеты головорезов из КГБ об Освальде и отнесли ему в читальный зал.

– И вы считаете, с тех пор их никто не трогал?

Они вновь внимательно изучили обтрепанные края листов. Некоторые из них слегка возвышались над другими. Стронский осторожно провел по ним пальцем, подняв маленькие облачка пыли, которые заклубились в луче фонаря.

– Похоже, в последнее время к ним не прикасались, – сказал Свэггер. – Вы согласны?

– Давайте сравним с другими, – предложил Стронский. Он поднялся на ноги, сделал несколько шагов в сторону и осветил фонарем другие коробки. – Всюду то же самое, – сказал он, вернувшись. – Пыль, хаос, рваные края.

– Ладно. Что же мы имеем?

– Листы разделены на группы, по месяцам, – произнесла Рейли – Ну, что, начнем с сентября, когда там появился Освальд?

– Думаю, это будет разумнее всего, – согласился Свэггер.

Рейли аккуратно извлекла из коробки листы, стоявшие за пластинкой с надписью «сентябрь», подняв облачка пыли.

Она принялась изучать первый лист.

– Это отчет Костикова от 27 сентября о только что проведенной беседе с Освальдом. Он опубликован Майлером. У меня есть эта книга. Ничего нового.

– Будьте так добры, посмотрите, не содержится ли в этом отчете информация, которую Майлер не включил в свою книгу или просто упустил из виду.

– Да, конечно. – Она внимательно прочитала содержимое документа. – Я ничего не нахожу.

– Там нет никаких заявлений Освальда?

– Нет. Из его слов видно, что он зол и разочарован тем, что они не относятся к нему как к брату, но какие-либо конкретные заявления отсутствуют.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

Свэггер внимательно изучил лист.

– А нет ли, случайно, копии?

– Нет, – ответила она. – Отчет составлен по памяти, а не на основе магнитофонной записи.

– Ладно, хорошо. Пойдем дальше.

Рейли взяла следующий лист и приступила к чтению.

– Это отчет Нечипоренко, еще одного сотрудника КГБ, датированный следующим днем. Он сообщает о том, что Освальду было отказано в возвращении в Советский Союз, описывает его гнев и разочарование.

– Пожалуйста, посмотрите, нет ли здесь каких-либо хвастливых заявлений Освальда.

– Нет. Но здесь имеется вторая страница. – Она прочитала ее содержимое. Ее глаза быстро бегали за стеклами очков по строчкам, в то время как Стронский старался не двигать рукой, в которой держал фонарь. – Это отчет третьего сотрудника КГБ, судя по всему, начальника, по фамилии Яцков. Освальд пришел во второй раз. В субботу 28 сентября он появился на волейбольном матче между командами КГБ и ГРУ, и присутствовавший там Яцков пригласил его в свой кабинет. К тому времени Освальд находился на грани нервного срыва. Он даже вытащил из кармана пистолет. Яцков отобрал у него оружие, и этот идиот разрыдался, закрыв лицо руками. Яцков мог лишь посоветовать ему подать заявление на получение визы в советское консульство. На просьбу Освальда помочь ему установить контакт с кубинцами он ответил отказом. В этот момент в комнату вошел Нечипоренко. Яцков отдал Освальду пистолет и выпроводил его. Чрезвычайно трогательно.

– Ни хвастовства, ни заявлений?

– Почему это так важно для вас?

– Мне нужно знать, что в его словах о собственной персоне могло заинтересовать этого парня, Джеймса Бонда, которого я ищу.

– А пистолет может иметь какое-то значение?

– Вполне возможно. А там нет никаких специфических выражений, ничего подобного?

– Нет.

– Нет так нет. Теперь посмотрим, кто в последнюю неделю сентября посещал посольство. Я имею в виду профессиональных разведчиков, не являвшихся его сотрудниками. Из КГБ, ГРУ, военной разведки, даже СМЕРШа – почему бы и нет?[26] Возможно, тогда существовали разведслужбы, о которых мне неизвестно, связанные с ВВС, войсками стратегического назначения или войсками связи. Эти подразделения плодятся, как грибы.

– Плодятся в темноте и процветают в дерьме? – вставила Кэти.

– Я думал, что разобрался во всем этом, но, как выясняется, нет. Вы готовы?

Стронский и Рейли дружно кивнули.

– Михаил, держите фонарь, а я буду вынимать листы по одному. Кэти, как только улавливаете суть, говорите мне, и я меняю листы.

Так продолжалось три часа с короткими перерывами, необходимыми для того, чтобы отдохнули колени, глаза, спина. Тяжелая работа. Казалось, что прошло не три, а все шесть или даже девять часов.

Наконец она вынесла свой вердикт:

– Специалисты по сельскому хозяйству, дипломаты, врачи, юристы, и ни один человек не подходит под определение «секретный агент». Может быть, русские использовали коды в своих особо секретных документах, и «доктор Меньшов, профессор-агроном» означает «Борис Баданов, киллер», но я сомневаюсь в этом.

– Я тоже.

Они проверили все документы, относящиеся к сентябрю, октябрю и ноябрю, вплоть до дня убийства Кеннеди. Преступление века породило массу документов, потребовавшую отдельной коробки, но Свэггер не видел смысла в их изучении, поскольку все, что произошло потом, не имело значения.

– Никаких признаков Джеймса Бонда, – сказала Рейли. – Никаких признаков каких-либо планов, действий, встреч – ничего, что позволило бы заподозрить посольство в косвенной или непосредственной причастности к событиям 22 ноября. Никаких признаков контактов со «специальными гостями» из Москвы.

– Вам попадалось название «Кацивели»? – спросил Стронский. – Это тренировочный лагерь спецназа и КГБ на побережье Черного моря. Там проходили подготовку все «мокрые» исполнители.

– Никакого Кацивели, – ответила Рейли, – ни малейшего намека.

– Как бы то ни было, вашего президента, по всей вероятности, убили эти красные ублюдки, – сказал Михаил. – Они занимались подобными грязными делами по всему миру.

– Если это так, то посольство здесь совершенно ни при чем, и никто из его сотрудников не заметил ничего необычного или подозрительного, – сказал Свэггер.

– Михаил, – сказала Рейли, – отчеты пронумерованы в хронологическом порядке. Я внимательно следила за этим. Стало быть, ничего нельзя вставить или извлечь без последующего изменения нумерации всех документов. Я не заметила, чтобы какие-то листы отличались от других состоянием и качеством бумаги. Кроме того, у буквы «Н» на всех документах плохо пропечатана нижняя часть, и это свидетельствует о том, что все они напечатаны на одной машинке. Эта машинка – какая-нибудь бедная русская девушка, по всей видимости, печатала более сорока страниц в день – совершенно изношена. Мне уже хорошо знаком ее стиль. У нее несколько слабоваты безымянный палец и мизинец левой руки, и поэтому буквы, которые она ими печатала, выходили чуть более бледными. Но по понедельникам у нее был выходной, и ее подменяла гораздо менее аккуратная машинистка. По тому, как неуверенно эта сменщица работала на правой стороне клавиатуры, можно заключить, что она левша.

– Вот это да, – произнес Свэггер с восхищением. – Кэти, вы выбрали не ту профессию. Вам бы быть аналитиком в разведке.

– Я видела на своем веку множество русских документов и хорошо изучила их стиль и бюрократическую культуру. Если в этой стране что-то и изменилось с 1963 года, то только не это. Документы выглядят подлинными, и я не думаю, что кто-то мог прийти сюда и изъять свидетельства визита Джеймса Бонда в советское посольство в Мехико осенью 1963 года.

– Этот чертов Джеймс Бонд, – пробурчал Свэггер. – Вечно его нет, когда он нужен.

На следующий день Боб в качестве «агента Хомана» имел беседу с крупным специалистом по организованной преступности из московской полиции, хорошо известным в международных кругах и в московском представительстве Интерпола, который свободно изъяснялся на английском. Они сидели в его погруженном в сумерки кабинете, на четвертом этаже здания ГУВД Москвы.

– Этот Бодонский – племянник лидера измайловской группировки, на их языке «авторитета», тоже Бодонского, – пояснил инспектор, показывая фотографию из толстого досье.

Свэггер тут же узнал человека, который намеревался переехать его на автомобиле в Далласе. Симпатичное лицо, густые темные волосы, пронзительный взгляд. Наверняка пользовался успехом у женщин. Когда он видел этого человека в первый и единственный раз, его лицо напоминало разбитый о кирпичную стену подгнивший арбуз, застрявший в западне из разбитого пластика и искореженного металла. Не позавидуешь.

– Это был настоящий головорез, очень способный парень. Значит, тот, кому удалось одолеть его, оказался еще способнее.

– Инспектор, он просто застрелил его, – заметил Свэггер. – Это не схватка. Оружие всегда обладает несколько большими возможностями, нежели человек. Даже если тот сидит в автомобиле.

– Как я слышал, автомобиль ехал прямо на человека.

– Да, это так.

– Если бы этот человек испугался и побежал, как происходит в большинстве случаев, Бодонский сломал бы ему позвоночник. Здесь он проделывал это не раз. На нем висит пятнадцать наездов, поэтому-то его дядя и предложил ему убраться из города. Но ваш человек не растерялся и пристрелил его. Браво. Мои поздравления.

– Я обязательно передам ему ваши слова.

– Измайловская группировка – самая жестокая в Москве. Другие преступные сообщества, участники которых называют себя «братва», представляют нечто вроде гильдий, коммерческих организаций, конкурирующих друг с другом[27]. Но только не измайловские. Это настоящие гангстеры. Они специализируются на заказных убийствах, вымогательствах и похищениях людей с целью выкупа. Они гораздо более дисциплинированны, опасны и малочисленны – их всего триста-четыреста человек, тогда как банды братвы насчитывают до пяти тысяч человек. Они не афишируют свои религиозные убеждения и этническую принадлежность. Серьезные ребята, киллеры, чрезвычайно опасные люди. Они действуют открыто, не таясь, и зарабатывают много денег. Если вам нужно избавиться от своего босса, вы обращаетесь к ним.

– У них есть связи? Гангстеры обычно процветают тогда, когда у них имеются полуофициальные связи с представителями властей.

– Ходят слухи. Громко об этом никто не говорит. Из этой банды можно выйти только так, как это сделал Бодонский, – через морг. Внедриться в нее со стороны невозможно. В ней существует строгая иерархия, выражаемая количеством вытатуированных звезд и драконов. Члены банды должны неукоснительно соблюдать внутренний кодекс – иначе можно очутиться в Москве-реке с прикованной цепями к ногам чугунной раковиной. Говоря откровенно, я не хочу влезать в это дело, поскольку иначе рискую оказаться среди тех, кому ломают позвоночник на улице. Но, по слухам, они имеют связи с олигархами. Чаще всего называют имя Виктора Кралова.

– Я уже слышал это имя. По-моему, у нас тоже имеются свои олигархи.

– Они повсюду. Одни и те же ушлые ребята, умеющие раньше других урвать кусок пожирнее. Со временем они набирают силу, и их уже не остановить. Если я, к примеру, пойду против олигарха, моей жене придется искать нового мужа.

– Ответьте мне, пожалуйста, на такой вопрос. Поскольку у Бодонского не могло быть личных мотивов для убийства нашего человека, значит, он выполнял чей-то заказ. Каким образом вы бы наняли его? Из Москвы или это можно сделать из Нью-Йорка?

– Хороший вопрос. Мне нужно подумать. Видите ли, с крупными группировками ситуация проще. На их содержании состоит целая армия адвокатов, маклеров, директоров рекламных агентств и журналистов. К ним имеется множество подходов. С измайловскими дело обстоит иначе. Это небольшая, узкоспециализированная организация. Нужно знать конкретно, к кому обращаться. Приемом заказов у них занимается один человек.

– У вас нет источника, из которого вы могли бы узнать имя этого парня в Нью-Йорке?

– Для этого требуется время. Как долго вы намереваетесь пробыть здесь? Вы не хотите принять участие в рейде? Каждую неделю мы устраиваем показательные рейды, дабы продемонстрировать свои возможности в деле борьбы с братвой. Это всего лишь спектакль, полицейские и бандиты смеются и потом идут вместе пить водку. Из рук в руки переходят довольно крупные суммы денег… Вы шокированы?

– Нет. Спасибо за откровенность, инспектор.

– Агент Хоман, я не хочу изображать героя. Я тоже получаю свой конверт. Мне известны правила. Знаю, что можно спрашивать, а что нельзя. На какие вопросы можно давать ответы, а на какие нельзя.

– Я вас правильно понял? Вы «спросите» об этом имени, которое меня интересует, но в действительности вы о нем не спросите. Это так?

– Я стараюсь быть с вами честным и не хочу вселять в вас слишком большие надежды.

– Никаких проблем. Вы делаете то, что должны делать. В конце концов, вы здесь живете, а я нет.

– Вот что я могу вам сказать. Вы говорите о двух покушениях – в Балтиморе и Далласе. Бодонский, с его известностью и репутацией крепкого профессионала, должен был получить большой гонорар плюс средства на накладные расходы. Думаю, пятьдесят тысяч долларов за одного. Может быть, на второго он сделал скидку и взял только двадцать пять тысяч. Это не мелочь. Заказчик должен располагать большими деньгами и связями. Это наверняка крупная фигура. Такие убийства не заказывают с целью наказания неверного супруга, должника или владельца магазина, отказывающегося платить ежемесячную дань. Это высококвалифицированная работа, требующая длительной подготовки, и обычно так устраняют больших боссов, крупных должников и хорошо охраняемых политиков.

– Вы оказали мне большую помощь, инспектор.

– Сожалею, что не смог быть более полезным, агент Хоман. Не забудьте передать мои поздравления стрелку. Такие встречаются один на миллион.

– Непременно, – заверил инспектора Боб.

Глава 10

Мужчина был одет в мешковатые рабочие штаны из рубчатого вельвета, столь распространенные в Восточной Европе и России, клетчатую рубашку навыпуск и красную куртку из какого-то чудесного китайского материала со сломанной молнией. Его голову венчала надвинутая на глаза вязаная шапочка. Никакого багажа, хотя всякий не лишенный наблюдательности человек заметил бы выпуклость на его бедре, а наиболее сведущие и проницательные распознали бы изящные очертания ГШ-18. Но никто не обращал на мужчину внимания. Он выглядел слишком заурядно и совершенно терялся в густой московской толпе.

Широкие скулы выдавали в нем мадьяра или татарина. У него были густые седые волосы. Он старался не обнажать белоснежные зубы, так как догадывался, что русские рабочие вряд ли пользуются полосками «Крест Уайт Страйп». Ноги обуты в контрафактные красно-белые кроссовки «Найк», изготовленные в Малайзии. Шел он, как и все пролетарии на свете: опустив голову и засунув руки в карманы – вроде бы и не вполне бездомный, но неприкаянный, без прошлого и будущего. Он перебрался в скромный отель, расположенный вдали от гламурной новой Москвы, средоточия бьющей через край ночной жизни, столицы «БМВ» и «Порше», аванпоста «Армани». Четыре дня он просидел в номере, питаясь главным образом из ларьков на ближайшей станции метро, где незнание русского языка не создавало проблем, а щетина на лице и взъерошенные волосы не привлекали внимания. За это время его зубы пожелтели, а из ноздрей выросли отвратительные пучки волос.

В этом путешествии в мир теней его сопровождал неизменный спутник: Ли Харви Освальд. Убийца не оставлял его в одиночестве ни на минуту и являлся в сновидениях. Свэггер не мог отделаться от мыслей о нем. Даже когда проваливался в глубокий сон, ему казалось, будто тот тычет его в ребра и что-то шепчет на ухо. В действительности он слышал собственное бессознательное бормотание.

Итак, Свэггер лежал с открытыми глазами в номере паршивого русского отеля и слушал, как хорошо знакомый голос повторяет одно и то же слово: время.

Часы показывали 4.17 утра.

Сон не шел. Голос звучал все громче, хотя он понимал, что бормотание исходит из его собственного рта.

Время. Именно в том, что касается времени, большинство конспирологических версий демонстрируют свою несостоятельность. Слишком мало прошло времени с вечера 19 ноября, когда стал известен маршрут кортежа президента, до середины дня 22 ноября, когда прогремел роковой выстрел – всего шестьдесят шесть часов. В этот короткий период должно произойти множество событий. Те, кто верил в заговор, могли приписать столь быстрое развитие этих событий только искусным интригам в правительственных кругах. Кто-то в «недрах правительства», в невидимом, но чрезвычайно влиятельном департаменте, сумел все спланировать и организовать заранее: нужно только отыскать Освальда, обработать его, найти ему такую работу, чтобы рабочее место находилось вблизи маршрута, и навязать этот маршрут окружению Кеннеди. Поскольку только ЦРУ получало деньги на осуществление подобных операций на высокопрофессиональном уровне, почти всегда подозрения высказывались в его адрес. Так как сотрудники ЦРУ и ФБР имели раньше дело с Освальдом, их участие в заговоре представлялось вполне естественным. Но все это не выдерживало серьезной критики.

Непреложные факты полностью исключали версию интриг в недрах правительства. Все происходило так, как должно было происходить: по воле случая, по прихоти судьбы.

Свэггер чувствовал, что нащупал кончик нити. Он решил вернуться к началу: каким образом Ли Харви Освальд оказался в Техасском книгохранилище 22 ноября 1963 года? Свэггер вспомнил Познера и Баглиози. Первый непреложный факт, от которого невозможно отмахнуться, заключался в том, что Освальд устроился на работу в Книгохранилище до того, как стало известно о визите Кеннеди в конкретный день. Было лишь известно, что президент совершит в политических целях поездку по Техасу осенью. Поэтому идея «внедрения» Освальда в Техасское книгохранилище с самого начала выглядела абсурдной. Зачем внедрять его в какое бы то ни было здание Далласа, если никто не знал точного маршрута кортежа президента? Это просто смешно. И данная версия выглядит еще более нелепо в свете того, что произошло в действительности.

Он устроился на работу точно так же, как и большинство людей. Кто-то, кому стало известно, что он ищет работу, узнал о вакансии и сообщил ему. Освальд пришел в учреждение, о котором никогда прежде не слышал, получил одну из самых низких должностей – фактически должность рабочего склада – и на следующее утро, в среду 16 октября, приступил к работе с тарифом доллар с четвертью в час. Могли ли устроить туда будущего убийцу и жертву сотрудники ЦРУ либо военно-промышленного комплекса? Вряд ли. Устроила его туда Рут Пэйн, очень приличная девушка из квакерской семьи, которая свела знакомство с Мариной Освальд, прониклась симпатией к ней и пыталась помочь ей, помогая ее мужу, к коему большой симпатии не испытывала. А также Рой Трали, инспектор Книгохранилища, который всегда набирал заведомо временных людей, прекрасно понимая, что эта пыльная, утомительная, низкооплачиваемая работа, требовавшая исключительно физической силы, не может оставаться сколько-нибудь привлекательной слишком долгое время. В самом деле, в ведении Трали находился еще один объект, в пригороде, но он, исключительно по собственной прихоти, оставил Освальда в Далласе. С помощью какого секретного метода агент Рут Пэйн узнала, что у Трали имеется вакансия? Она случайно услышала, что сын соседа только что устроился к нему!

Свэггер поднялся с постели и принялся ходить взад-вперед по комнате. Бормотание становилось все громче.

В конце той недели Белый дом объявил о поездке, которая должна состояться осенью. Но подготовка началась лишь спустя некоторое время. Нужно было выработать повестку дня, составить график, согласовать его с техасскими чиновниками и с секретариатом вице-президента. Все это требовало времени, и только 16 ноября для ланча президента, за которым он должен был выступить с речью в 13.00, выбрали «Даллас Трейд Март». 17 ноября в Даллас прибыла передовая группа сотрудников спецслужб, чтобы приступить к осуществлению мероприятий по подготовке визита. 19 ноября два сотрудника спецслужб и два офицера далласской полиции проехали по нескольким маршрутам от Лав-Филд, куда президент должен прибыть 22 ноября, до «Трейд Март», и остановили выбор на том из них, который пролегал по Мейн-стрит, далее по Хьюстон-стрит до поворота налево на Элм-стрит, затем до выезда на Стеммонс-фривэй.

В лучшем случае «крот-заговорщик» из недр правительства мог сообщить команде киллеров о выбранном маршруте вечером 17 ноября. Но, вероятнее всего, они узнали о нем только утром следующего дня, когда соответствующее сообщение появилось в «Даллас морнинг ньюс». Поскольку Освальд имел обыкновение читать вчерашние газеты, он узнал о маршруте только 21 ноября, за день до приезда Кеннеди.

Свэггер решил выдвинуть контраргументы и посмотреть, что из этого получится. Если бы действительно заговор с целью убийства Кеннеди существовал задолго до появления на сцене Освальда, рассуждал он, в распоряжении заговорщиков оставалось бы максимум тридцать шесть часов – с вечера 19-го до середины дня 22-го – для того, чтобы сделать следующее:

– найти Освальда и уговорить его произвести выстрел с седьмого этажа здания Книгохранилища;

– определиться, какую винтовку он будет использовать;

– разработать метод баллистической «фальсификации» винтовки, которая, как выяснится в будущем, и почти через пятьдесят лет не утратила своих высочайших боевых качеств;

– найти альтернативного стрелка, способного произвести выстрел в голову президента, который впоследствии все, кто знал Освальда, сочли выходящим за рамки его скромных возможностей;

– найти альтернативную площадку для стрельбы, угол которой по отношению к цели был бы достаточно близким к углу «снайперского гнезда» Освальда, дабы не открылась фальсификация;

– обеспечить незаметное проникновение альтернативного стрелка на другую площадку и его исчезновение оттуда.

Неожиданно в голову Бобу пришла мысль, и он удивился, что она не появилась раньше: винтовка должна иметь глушитель, дабы не выдать звуком выстрела существование и местонахождение второго стрелка. Раздобыть глушитель не так-то просто. Во-первых, он принадлежит к предметам класса III, подлежащим контролю в соответствии с федеральными правилами, как, к примеру, пулемет. В принципе, как и в случае с пулеметами, профессиональные государственные шпионские агентства и тайные организации имеют доступ к ним, но для того, чтобы достать глушитель, испытать его на эффективность и выяснить, какое воздействие он оказывает на точность выстрела, требуется время, а его у предполагаемых заговорщиков явно не хватало. Кроме того, поиск глушителя привлек бы внимание и вызвал бы пересуды. Если бы около 20 ноября 1963 года кто-то начал разыскивать глушитель, это непременно стало бы известно полиции. Еще одна загадка.

Бах! Бах! Бах!

Он вздрогнул от неожиданности и огляделся. Оказалось, что это стучал в стену постоялец из соседнего номера. При этом он кричал, по всей вероятности, что-нибудь вроде: «Заткнись, засранец!»

Намек Свэггер понял. Он выключил свет, лег в кровать и наконец был вознагражден крепким сном. Но перед этим ему пришлось присовокупить к своему умственному багажу еще одно заключение: это лучшая команда, какую только можно собрать для осуществления такой операции.

Вечером пятого дня он вышел из отеля, прогулялся до ближайшей станции метро, спустился вниз и отправился в другой район Москвы.

Когда Боб добрался до блошиного рынка, стало уже довольно поздно. Туристы почти разошлись, торговцы начинали собирать товар и закрывать палатки. Это пространство размерами в полтора квадратных километра представляло собой настоящий лабиринт. Деревянные строения и палатки создавали впечатление чего-то временного, ставшего постоянным. Посреди на небольшой площади высилась церковь с позолоченным куполом в форме луковицы. Здесь шла бойкая торговля матрешками – деревянными фигурками с последовательно уменьшающимися размерами, вставляемыми друг в друга. Ставшие во всем мире символом России, они в каждой лавке были представлены в широчайшем ассортименте. Некоторые из них являли собой комплект деревянных кукол с логотипами команд Национальной футбольной лиги. Популярностью здесь также пользовались изделия из керамики, часы – особенно русская модель для дайверов с откручивающимся колпачком, пристегивающиеся цепочкой к футляру, защищающему головку для завода. А также бижутерия, всевозможные безделушки, имитации икон, фотоальбомы, коллекции медалей и значков, среди которых можно отыскать медаль истребителя танков с тремя полосками, означающими, что ее обладатель подбил три «Тигра»[28].

Свэггер неспешно прогуливался вдоль торговых рядов, проверяя, не ведется ли за ним слежка. Убедившись в том, что никто его не преследует, он отыскал лавку, торговавшую товарами военного назначения – касками, штыками, шинелями, кителями, обувью. Он указал пальцем на груду касок и сказал, обращаясь к владельцу магазина:

– Я беру шесть штук.

Владелец магазина оторвался от газеты, несколько секунд смотрел на него, а затем произнес по-английски:

– Боже мой, Свэггер!

То, что он говорил по-английски, неудивительно, поскольку основные доходы этот рынок получал от туристов, и если торговец хотел зарабатывать на жизнь, ему приходилось учить языки.

– Мне нужно видеть Стронского.

Вокруг никого не было, если не считать пожилую женщину, опускавшую чуть поодаль ставень своей лавки, уставленной матрешками.

– Приятель, вам известно, что вы самый разыскиваемый человек в этом городе? Взгляните-ка вот на это.

Порывшись в лежавшем на прилавке хламе, он вытащил кусок бумаги, на котором Свэггер увидел свой портрет без бороды и шапки, похожий на диснеевскую карикатуру.

– Мои глаза посажены не так близко друг к другу, – сказал он и в тот же момент поразился тому, насколько они – кто бы это ни был – оперативно сработали. Как им стало известно? Чувствовалась рука настоящих профессионалов. Неужели опять красный Джеймс Бонд?

Он почувствовал, как уровень его озабоченности поднялся на шесть градусов.

– Откуда это у вас?

– Такие бумажки распространили повсюду четыре дня назад с инструкцией задержать вас.

– Странно. Три дня назад я шел по улице и встретился глазами с полицейским. Не знаю, почему, но у меня возникло ощущение, будто мы виделись с ним прежде, и он хочет продолжить знакомство. Мне кажется, пришло время взорвать этот город. Последние четыре дня я просидел в грязном номере грязного отеля на грязной окраине, выходя только вечерами, чтобы купить еды и что-нибудь из одежды.

– И вот вы здесь. Человек из подполья. Вы могли бы стать Раскольниковым, притаившимся в темной аллее с топором в руке. Кто заметил бы вас, если не принимать во внимание небеса?

– Где Стронский?

– Вы никогда не узнаете, где он. Снайпер умеет скрываться.

– Да, я знаю об этом.

– Мы поможем вам исчезнуть.

Несколько раз его перевозили из одного убогого места в другое в темное время суток друзья Стронского, которые не представлялись и не давали ему никаких инструкций. Некоторые из них говорили по-английски, большинство же – нет. Однажды Боб ночевал в борделе, и ему всю ночь не давали спать парочки, занимавшиеся за стеной любовью. В другой раз в соседнем помещении располагалась прачечная, и в комнате стояла невыносимая жара. Затем был подвал ресторана быстрого питания «Стар Дог», где кормили имитацией американских хот-догов. Свэггер попробовал, и ему понравилось.

Всегда одно и то же: вечером в определенное время появлялся новый человек и без лишних слов отвозил его на автомобиле в очередную жуткую дыру, где тот проводил следующие двадцать два часа. Сельский дом, гараж в пригороде, еще один бордель, задняя комната ломбарда… Свэггеру казалось, что это продолжается уже несколько недель, хотя в действительности не прошло и одной. Когда нечем заняться, время тянется медленно. Сильно нервничавший и недосыпавший Боб осознавал, что находится там, где не следует находиться человеку, что он является объектом охоты в стране, языка которой не знает, в которой совершенно не ориентируется, культура которой ему совершенно непонятна. Кроме того, он понимал, что слишком стар для всего этого. Но он должен сдержать слово и завершить начатое. Одержимый честью? Нет. Просто целеустремленный.

Его кормили, и никто не просил у него денег, а когда он предлагал их, все как один отказывались.

На седьмой день его подвезли к бару и сказали «комната четыре». Он вошел в заполненное пьющими людьми заведение, прошел через тонувший в сумерках и клубах табачного дыма зал, нашел дверь с цифрой «4» на табличке и открыл ее. За ней оказался Стронский.

– Друг мой, как хорошо, что вы живы! На вас открыта настоящая охота.

– А вам известно, кто на меня охотится?

– Могущественный враг, кто бы он ни был. Измайловские пользуются большими привилегиями со стороны государства и в значительной степени контролируют полицейский аппарат. Вы никогда не знаете, кто из полицейских – ваш друг, честный, порядочный парень, а кто – ставленник измайловских, который тут же позвонит киллерам и направит их по вашему следу. Наша главная задача – вытащить вас отсюда. Поэтому вас и перевозят с места на место в ожидании, когда у охотников притупится нюх и потеряет остроту зрение.

Свэггер понимающе кивнул:

– Хорошая стратегия.

– А сейчас нужно идти. Сегодня вы отдохнете, а завтра вас спрячут в трейлер, отправляющийся далеко на северо-запад от Москвы. Это будет долгое путешествие, друг мой, свыше тысячи километров. Потом вас переправят через финскую границу – у меня и там имеются друзья. Вы окажетесь в Финляндии, потом в Швеции, фактически дома, и будете с теплотой вспоминать матушку-Россию.

– Нет, – сказал Свэггер.

– Нет? Что такое, черт возьми! Если вы из-за денег, вам ничего не придется платить. Это бизнес. Я помогаю вам, и сколько бы мне это ни стоило в краткосрочной перспективе, люди узнают, что Стронскому можно доверять и на него можно положиться. Это моя долгосрочная перспектива. Я привел вас на Лубянку, я вытащу вас из России. Все будут говорить: обратитесь к Стронскому, и вы будете иметь то, что вам нужно. Этому человеку можно доверять. Для моего бизнеса это деньги, хранящиеся в банке.

– Я еще не закончил здесь свои дела. Мне нужно уточнить последнюю деталь, и до тех пор я не уеду отсюда.

– Свэггер, вы сошли с ума? Эти измайловские ребята готовы убить вас. Успокоятся они еще не скоро. Рано или поздно кто-нибудь увидит вас, позвонит им, и ваша песенка спета. Для них не имеет значения, где находится их жертва – в шикарном ресторане, парке, детском доме. Они придут, и вы будете лежать на полу, истекая кровью. Вам это нужно?

– Мне это не нужно, но я не могу уехать, не доведя дело до конца.

– Черт возьми, Свэггер, нельзя быть таким упрямцем.

– Мне нужно еще раз побывать на Лубянке.

– Боже правый! Именно там они вас и ждут в первую очередь. Вы будете стотысячным человеком, убитым там, но первым снайпером. Вы хотите открыть этот счет?

– Разумеется, нет. Но я не имею в виду, что пойду туда сам. Туда пойдет мой представитель. После того как он проверит кое-что, я уеду отсюда.

На лице Стронского было написано разочарование.

– Свэггер, возвращайтесь домой. Доверьте это дело мне. Я все узнаю и сообщу вам. Едва ли это стоит жизни.

– Нет. Я должен проинструктировать человека, который отправится туда. Мне нужно поговорить с ним, задать ему ряд вопросов, чтобы быть уверенным в нем, чтобы у меня не было никаких сомнений. На эту роль подходит только один человек. Это вы, Стронский.

– Бог мой, вы хотите, чтобы и я лишился жизни из-за того, что произошло пятьдесят лет назад?! Это просто какое-то безумие!

– Я должен доверять этому человеку. Я доверяю Стронскому. Мы встретимся с вами в каком-нибудь безопасном месте в Москве и все обсудим.

Боб действительно доверял Стронскому. Кроме того, уже в достаточной степени зная этого человека, он чувствовал, что его лицо может сказать ему больше, нежели лицо незнакомца.

– Деньги. Вы помните, какую цену заламывает это дерьмо? И это еще после торговли…

– Это меня не волнует.

– Никогда не думал, что когда-нибудь встречу человека, которого не волнуют деньги.

– Может быть, это обойдется не так дорого. На этот раз вы будете один, и не в большом зале, а в другой комнате, посвященной контрразведке, расположенной на другом этаже.

– Если я сделаю это, вы уедете домой?

– Я пойду в американское посольство и обращусь к морским пехотинцам. Они с легкостью отправят меня домой. Никакой финской границы. Я слишком стар, чтобы лазить по снегу.

Стронский с сомнением покачал головой.

– Мы встретимся с вами на публике, где-нибудь в районе американского посольства, – сказал Свэггер, – все обсудим, пожмем друг другу руки, и я войду в здание посольства. Они наведут обо мне справки в Соединенных Штатах, ФБР даст добро, и я исчезну отсюда. Такой вариант вас устраивает?

– Почему вы решили, что я сумею сделать это? Я снайпер, а не профессор. Эта ваша Кэти, она толковая и отыщет то, что вам нужно. А я? Предположим, я не смогу найти это.

– Уверен, что сможете.

– Что это такое?

– Во всех службах раз в несколько лет устраиваются проверки. Мне нужно знать, в каких масштабах проверялось советское посольство в Мехико в 1963 году, в особенности помещения, где работали агенты КГБ. Там велась какая-то игра. Микрофоны, установленные по всему зданию, в самых неожиданных местах. Глаз Сталина, борода Ленина, писсуар в мужском туалете… Это здание, как и многие другие по всему миру, являлось гигантским радиопередатчиком, вещавшим двадцать четыре часа в сутки, а целая армия слушателей записывала все это на бумагу и на магнитофонную пленку. Никаких секретов там не было – по крайней мере, когда не использовалась криптография, – и, по всей вероятности, это продолжалось не очень долго. Мне нужно подтверждение того, что ничто из сказанного Освальдом сотрудникам КГБ не носило приватного характера. Другими словами, что все, сказанное им, известно также и другим.

– Кажется, я знаю, о ком вы говорите, – сказал Стронский.

– Да. Красному Джеймсу Бонду совсем не обязательно быть красным. Он мог быть слушателем. И кого он слушал? Он мог работать на ЦРУ.

Глава 11

После длительной и жесткой торговли они сошлись на десяти тысячах долларов. Свэггера отвезли в кузове грузовика к банкомату «Бэнк оф Америка» в центре Москвы – он испытывал слишком большое напряжение, чтобы размышлять об иронии судьбы. Предварительно переговорив по спутниковому телефону со своим банкиром в Бойсе, Боб получил деньги. Чудо современной спутниковой связи: находясь в помещении магазина, торговавшего велосипедами, он звонит человеку в Бойсе, который, в свою очередь, звонит в Атланту, дабы компьютерная транзакция была подтверждена в Москве, – а на следующий день вновь приезжает в кузове грузовика в велосипедный магазин и получает наличные.

Затем последовало долгое ожидание. Исполненные пустоты и скуки однообразные дни тянулись унылой чередой. Постепенно нарастало чувство тревоги. Как жаль, что ему больше нельзя ни курить, ни пить – это могло принести хоть какое-то облегчение. Не оставалось ничего другого, кроме как глядеть в потолок с крошащейся штукатуркой.

Боб смотрел по телевизору европейский футбол, неожиданно проникшись интересом к этой игре, старался не думать о дочерях и сыне и о той прекрасной жизни, которую они строили, скучал по жене, оплакивал почивших родных и друзей, вспоминал определенные ароматы и оттенки. Его единственным компаньоном был пистолет – блестящая разработка Инструментального конструкторского бюро и безупречно выполненное изделие компании олигарха Иксовича. Он извлекал его из кобуры, рассматривал, щелкал курком, привыкал к нему и всесторонне изучал, как только может изучать человек огнестрельное оружие, не стреляя из него.

Его традиционный ночной гость Освальд перестал являться. Никаких идей, никаких прозрений, ничего. Однажды, находясь в очередной дыре, Свэггер решил запустить мыслительный процесс, написав «Ли Харви Освальд» на полях русского журнала о здоровой пище. Ручка отказывалась писать на глянцевой бумаге, и из этой затеи ничего не вышло.

А может быть, что-то и вышло.

В ту ночь, как и прежде, он заснул тревожным сном и вдруг явственно ощутил чье-то присутствие. Ли, проклятая маленькая обезьяна, что ты теперь задумал?

Ничтожный ублюдок, как всегда, молчал, самодовольно улыбаясь. Свэггер попытался вновь провалиться в забытье, но не тут-то было.

Он увидел подонка в его снайперском гнезде: взъерошенные волосы, трясущиеся руки, вцепившиеся в жалкую крошечную винтовку, в глазах жажда славы и бессмертия.

Что ты собираешься делать, гнусный негодяй?

В его сознании вновь молнией пронеслась мысль: почему он дожидался, пока лимузин повернет с Хьюстон– на Элм-стрит и окажется скрытым за несколькими деревьями? Надо же быть таким идиотом!

Эта мысль впервые возникла у него в тот момент, когда он увидел снайперское гнездо. И вот она опять не давала ему покоя. В чем, черт возьми, дело? Ни один мало-мальски опытный стрелок не стал бы стрелять по движущейся цели, когда та скрылась за деревьями. Он непременно выбрал бы момент, в миллионный раз твердил себе Свэггер, когда лимузин замедлил движение почти до полной остановки, совершая левый поворот прямо под снайперским гнездом Освальда. В этой точке президент находился ближе всего к стрелку – примерно в 25 метрах. Его грудь и голова прекрасно просматривались из окна. Угол составлял около 75 градусов, траектория пролегала через ветровое стекло и перегородку между водительским и пассажирским отделениями. Это был бы верный выстрел, на точности которого не отразилось бы даже то, что обычные прицелы отрегулированы для стрельбы на дистанцию 300 метров, как не отразились бы и проблемы с выравниванием оптического прицела.

И он действительно пытался его произвести. В его распоряжении имелось на выбор шесть окон. Почему он выбрал левое угловое? Потому, что оттуда лучше всего виден поворачивающий прямо под ним автомобиль. Это правильный выбор.

Если бы он планировал произвести выстрел, когда автомобиль проедет дальше по Элм-стрит, то выбрал бы окно справа, которое, с учетом кривизны этой улицы, позволяло стрелять с наименьшей поправкой. Похоже, Освальд, несмотря на обуревавшую его манию величия и представление о себе как о вершителе судеб мира, сомневался в своей способности попасть с поправкой на дистанции около девяноста метров. Потому-то он и выбрал окно слева. Вряд ли он стрелял, не веря в свою способность поразить цель и зная, что промахнется.

Тук-тук.

Кто там?

Прозрение.

Свэггер понял, что мерзавец в снайперском гнезде пытался произвести легкий выстрел с более близкой дистанции, и промах – явившийся следствием его натуры неудачника и обыкновения проявлять нерешительность в ответственный момент – предопределил события последующих секунд. Освальд приготовился, прицелился в грудь президента и в момент минимальной скорости автомобиля и максимальной приближенности цели нажал на спусковой крючок… и ничего не услышал.

Что могло случиться? Может быть, он от волнения забыл снять винтовку с предохранителя? Тот на «манлихер-каркано» чертовски мал, плохо сконструирован и крайне неудобен – особенно в условиях боя. Представляет собой кнопку, расположенную под поршнем, в задней части ствольной коробки. Для того чтобы снять винтовку с предохранителя, нужно обязательно посмотреть на него и аккуратно перевести в соответствующее положение. Идиот, прозванный товарищами Оззи Кроликом, щелкнул вхолостую, запаниковал, снял винтовку с предохранителя и вернулся в исходное положение, уверенный, что уже упустил момент. Его первый выстрел мог стать преждевременным, поскольку он целился в президента сквозь деревья – а спусковой крючок «манлихер-каркано» в отличие от современных винтовок на удивление легок.

Раздается выстрел. Освальд знает, что это промах, а между тем время безнадежно уходит. Он передергивает затвор, вновь занимает позицию для стрельбы и с изумлением обнаруживает отсутствие какой-либо реакции со стороны пассажиров автомобиля, выехавшего из-за деревьев на открытое пространство, равно как со стороны сотрудников службы безопасности и публики. Он ловит президента в перекрестье прицела. Это его наивысший шанс поразить голову, поскольку Кеннеди находится от него на расстоянии менее шестидесяти метров, угол весьма благоприятен, автомобиль едет с очень малой скоростью, уменьшение почти незаметно через дешевое стекло примитивного оптического устройства. К тому же он теперь знает, что для нажатия на спусковой крючок не требуется большого усилия.

И он промахивается вновь.

Конечно, это волшебная пуля, и он не только не промахивается, но и поражает сразу двух человек. Но об этом известно Богу, но не Освальду. После выстрела президент лишь слегка дергается, что Освальд может и не видеть через окуляр прицела в момент отдачи. Он передергивает затвор, занимает позицию для стрельбы и… ничего не понимает. Президент не валится навзничь – он лишь немного наклоняется вперед и медленно подносит руки к горлу. Освальд не видит никаких признаков попадания и, должно быть, думает: «Идиот! Опять промазал! Что случилось с прицелом? Я ведь точно прицелился – и все равно промахнулся. В чем дело?»

С учетом психологического состояния Освальда, Свэггер не представлял, каким образом тот смог бы моментально прийти в себя после двух промахов, забыть сомнения, победить страх перед новой неудачей, сосредоточиться и произвести идеальный выстрел в голову довольно быстро удалявшегося от него Кеннеди.

Что случилось? Неужели он был способен на это? На протяжении всей своей жизни этот серый, ничтожный человечек не знал ни единого успеха и шел от одного провала к другому.

Свэггер сел в постели. Он даже вспотел после столь масштабного перемещения во времени и пространстве. Под ним был расстелен все тот же грязный матрас, на него опять смотрели грязные, обшарпанные стены, снова пахло мочой и каким-то дерьмом.

И все же картина убийства президента Кеннеди не шла у него из головы. Через секунду она вновь полностью завладела его воображением, и он опять очутился среди коробок, пропахших порохом, рядом с маленьким негодяем, навлекшим позор на головы всех тех, кто называет себя стрелком. Вопрос «Что случилось?» оставался без ответа.

Может быть, ему просто повезло с последним выстрелом? Такое возможно. Пуля не знает, куда летит и что ее ждет в конце пути. Она летит туда, куда ее направляют законы физики.

Свэггер понимал, что эта идея никогда не найдет поддержки: никто не хочет, чтобы ключевое событие истории второй половины ХХ века произошло в результате сделанного наугад удачного выстрела. Но исключать вероятность этого нельзя.

Удача это или нет, Освальд прострелил президенту голову. Это самый интересный момент всей эпопеи. Он только что увидел, как его пуля взорвалась в голове Кеннеди, вызвав фонтан мозгового вещества и крови. Даже если он сразу не рассмотрел подробности из-за отдачи, то после нее его взору открылись хаос, паника и истерика на заднем сиденье автомобиля. И что же он делает?

Он снова передергивает затвор.

Извините, но что же все-таки случилось?

Почему?

Он намеревается выстрелить еще раз? Этому не учили в Корпусе морской пехоты, где его М-1 перезаряжалась автоматически. Каков его мотив? Большинство хороших охотников учатся быстро передергивать затвор, чтобы пауза между выстрелами была как можно меньшей, но этот засранец ни в коей мере не относился к опытным охотникам, и нет никаких свидетельств того, что он занимался этим последние пять лет. И нужен ли ему вообще мотив в этот момент? Возможно, это нельзя объяснить, просто это так, это случилось, потому что случилось. Искать мотив – значит, воспринимать его как рационального человека, в то время как он был иррациональным.

И все же – как представлялось Свэггеру, которому хорошо известны инстинкты, овладевающие снайпером после убийства, – Освальд, после того как его задача выполнена, должен сознавать, что его шансы на бегство измеряются секундами. Наиболее вероятный вариант дальнейшего развития событий: вместо того чтобы передергивать затвор, он бросает винтовку и мчится к единственной лестнице, от которой его отделяют двадцать пять метров пустого пространства седьмого этажа.

Он не делает этого.

Вместо этого он забирает заряженную винтовку со снятым предохранителем с собой и несет ее в руках, направляясь к лестнице. Предположим, кто-то видит его из здания на противоположной стороне улицы – «Дал-Текс» или «Даллас рекордс», окна которых смотрят в окна здания Книгохранилища. В этот момент он ведет себя скорее как морской пехотинец в патруле, опасающийся засады, нежели скрывающийся с места преступления убийца.

Освальд достигает лестницы, находящейся в другом углу здания, и, поняв, что не может явиться миру с винтовкой в руках, сует ее между двумя коробками, стоящими рядом с лестницей, где спустя час она будет найдена.

Почему он передергивает затвор после убийства президента? Почему он несет винтовку к лестнице? Похоже, эти вопросы никого не волновали. Они волновали Свэггера.

Прошло немало времени, прежде чем Стронский наконец решил, что опасность миновала. Свэггер встретился с ним – на сей раз в автофургоне, – чтобы снабдить его инструкциями и передать деньги.

– Поклянитесь, – сказал Стронский, – что после того, как я добуду это для вас, мы тут же отправимся в посольство. Я увижу, как вы войдете в здание, и после этого расслаблюсь с сознанием того, что выполнил все свои обещания, данные вам.

– Вне всякого сомнения.

– Теперь скажите, где мы встретимся.

– Нет.

– Свэггер, вы неисправимы. Нельзя быть таким упрямым. Вы что, не доверяете мне?

– Разве у меня есть выбор? Но давайте соблюдать элементарные меры предосторожности. Пусть это и несколько хлопотно, зато мы сможем полностью сосредоточиться на нашей работе.

– Вы говорите, как генерал. Постоянно успокаиваете, увещеваете – и всегда бываете правы. Черт возьми, дружить с вами не так уж просто.

– Я всего лишь сельский парень, опасающийся городских мошенников.

– Понятно. И когда же мы условимся о месте?

– Я позвоню вам по мобильному телефону на следующее утро после того, как вы побываете на Лубянке. Назову улицу. Вы поедете по ней. В определенное время скажу, куда следует повернуть. Таким образом, за нами никто не сможет проследить. Я уже проделывал подобное два или три раза. Удостоверившись, что вы один, скажу вам, куда нужно ехать. Мы поболтаем, потом возьмем такси и поедем в посольство. Вас такой вариант устраивает?

– У вас прямо-таки изощренный русский ум. Ни в чем не терпите спешки.

– Благодаря этому я славно провел время в подвале велосипедного магазина, наблюдая за тем, как с потолка осыпается штукатурка.

– Да, не самое интересное зрелище, но я думаю, это все же лучше, чем смерть.

– Наверное.

Свэггер протянул ему пакет: десять тысяч долларов в рублях.

– Надеюсь, то, что я достану для вас, стоит этих денег. Какие-либо возмещения не предусмотрены.

– Ясное дело. Риск есть риск.

– Я все думаю, для чего вы это делаете, Свэггер? Тратите деньги, подвергаетесь опасности… Это просто безумие. Не вижу в этом никакого смысла. Может быть, месть? Вы приняли так близко к сердцу смерть этого президента пятьдесят лет назад?

Свэггер рассмеялся:

– Откровенно говоря, мне нет никакого дела до Джона Кеннеди.

Стронский позвонил спустя три дня, ровно в семь утра.

– То, что вам нужно, у меня, – сказал он. – Это было замечательно. Пришлось побегать. Вышел беспрепятственно. Сейчас я с водителем.

– На хвосте никого нет?

– Трудно сказать. Здесь полно народа. Все «Порше» выглядят одинаково. Но думаю, нет.

– Попетляйте немного по городу. Я позвоню вам немного позже и назову улицу.

В скором времени Свэггер позвонил ему.

– Доедете до Бруской улицы и повернете по ней на север.

– До нее десять километров.

– Перезвоню через полчаса.

Через полчаса он скомандовал повернуть на улицу Симоновича. Подождал еще сорок минут.

– Теперь поверните налево, на Чехова.

Сам он стоял в аллее и видел, как черный «Гранд Чероки» Стронского с ревом промчался мимо него. После этого он принялся наблюдать за плотным потоком автомобилей, пытаясь выявить среди их пассажиров парочку мужчин среднего возраста, пристально вглядывающихся вперед. Не заметил ничего подобного. Мрачные, невыспавшиеся люди ехали на работу, как на любом хайвэе в Америке. Проезжали автобусы с женщинами за рулем и длинные трейлеры. Иногда можно было увидеть автомобили с подгулявшей молодежью, явно перепутавшей утро с вечером.

Он прошел один квартал, переориентировал Стронского и проверил еще раз, нет ли за ним слежки. На этот раз Свэггер смотрел, не попадется ли на глаза автомобиль из первой партии, которую он успел проконтролировать. Все чисто.

– Ну, хорошо. Вы знаете Парк Павших героев рядом с Центральным Домом художника?

– Конечно, знаю.

– Мы встретимся там с вами через час. Я поеду на метро до станции «Октяб…» «Октяб…»

– «Октябрьская». Да, там совсем рядом.

– Жду вас, – он взглянул на часы, – в девять тридцать.

– Садитесь напротив товарища Дзержинского, он будет рад такой компании, – со смехом сказал Стронский.

Возможно, товарищ Дзержинский и рад его компании, поскольку, кроме него, поблизости все равно никого не наблюдалось. Семиметровый монумент стоял прямо на земле, завернутый в серую шинель, взирая на окружающий мир с презрительным выражением на лице. Когда-то он возвышался в центре площади, носившей его имя и служившей церемониальным местом перед Лубянкой. Человек, которому он был посвящен, являлся основателем большевистского карающего органа, созданного сразу после революции и называвшегося в те времена ЧК. Поляк по происхождению, один из первых гениев советских спецслужб, который помог Ленину удержать власть, создал машину подавления, способствовавшую укреплению власти Сталина. Он стоял на площади своего имени на протяжении многих лет, служа зримым олицетворением красного террора.

Покрытый граффити и птичьими испражнениями, он уже не выглядел столь грозным, как прежде. Теперь его некогда величественная фигура выражала отчаяние. После того как его свергли с пьедестала, он был перевезен на этот поросший кустарником пустырь за Центральным Домом художника и превратился в насест для городских птиц.

Его окружали статуи других мертвых богов, включая около двадцати пяти монументов Сталина, больших и малых, все с густыми усами и широкими кавказскими скулами. Из-за непривычной для них приближенности к земле они выглядели несколько комично. Складывалось впечатление, будто русские боялись выбросить скульптурные изображения бывшего вождя, но одновременно с этим не хотели, чтобы он продолжал с высоты своего традиционного положения внушать страх и покорность. Стоявшие в траве, среди кустов, порой безносые, с лицами, изуродованными во время уличных демонстраций в славную эпоху перемен, они напоминали древних каменных идолов, таинственных и угрожающих, которых, тем не менее, можно игнорировать. Ибо среди множества прекрасных московских парков этот был наименее прекрасным и наименее посещаемым. Он выглядел неухоженным в отличие от скверов, разбитых за кремлевскими стенами.

Свэггер сидел в полном одиночестве – наедине с каменным истуканом. Малолюдный в обычное время, этим ранним утром парк был совсем пуст. Здесь он чувствовал себя в безопасности. Ни в метро, ни по дороге сюда слежки не было. Через несколько минут должен появиться Стронский, и в скором времени Боб сможет наконец вернуться домой. Он тосковал по душу, американской еде и полноценному сну. Может быть, вся эта чушь прояснится после того, как он немного отдохнет от нее. Он понимал, что ему придется продолжить ночные путешествия в компании Освальда. Кто? Что? Как? Почему? Но нет. Почему – этот вопрос не имеет смысла. Значение имеет только вопрос – как?

Освальд удалился восвояси, и Свэггер вновь превратился в беглеца. Время от времени он поглядывал на дорожку, ведущую к напоминавшему крепость зданию ЦДХ, стены которого виднелись за деревьями. Боб прочитал досье Стронского, которое Ник раздобыл с помощью одного из своих знакомых в ЦРУ, и знал, что тот был замешан во множестве грязных дел. Но в России все замешаны в грязных делах. Ему известно, что Стронский имел репутацию опытного киллера. Он всегда с успехом решал поставленные задачи и никогда не подводил. Его капиталом была эффективность в сочетании с надежностью. Он хладнокровно выполнял заказы братвы, но никогда не впутывался в их дела.

Таким образом, Свэггер не имел никаких оснований не доверять ему.

– Это «Буревестник-пять», Центральный Дом художника.

Из динамика портативной радиостанции раздался шум помех. Молодой человек, находившийся на крыше здания, терпеливо ждал, пока эфир очистится.

– … громко и четко, «Буревестник-пять», говори.

– Кажется, я вижу Стронского.

– Каково расстояние между вами?

– Метров четыреста. Я на крыше. У него волосы Стронского, его фигура и возраст примерно тот же.

– Куда он направляется?

– Он находится в парке, как вы и говорили. Ведет себя совершенно спокойно. Похоже, не подозревает, что находится под наблюдением.

– Очень хорошо, не обнаруживай себя и следи за развитием событий. Через три минуты снова выходи на связь, доложишь обстановку.

– Слушаюсь.

Молодой наблюдатель сделал все так, как ему было сказано, расположившись у края крыши. По профессии он был рабочим-строителем и трудился в одной из компаний, принадлежавших измайловским. Вместе с коллегами его привлекли к наблюдению за местами, где, как известно, любил появляться Стронский. Для него это настоящее приключение. Как и многие другие молодые люди во всем мире, он мечтал о бандитской романтике.

Он приложил к глазам большой бинокль, некоторое время смотрел в него, после чего вновь вышел на связь.

– «Буревестник-пять».

– Говори.

– Он сидит с кем-то на скамейке. Человек выше его ростом – по крайней мере, у него длиннее ноги. Худой, не такой крупный, как Стронский. По всей вероятности, рабочий. На американца не похож.

– Ты видишь его лицо? Глаза?

– Мне нужно сменить позицию. – Молодой человек подполз ближе к углу. Отсюда ему было лучше видно.

– Они сидят перед памятником Дзержинскому.

– Глаза.

Молодой человек принялся регулировать фокус, пытаясь добиться лучшего разрешения.

– Очень настороженные. Глаза охотника.

– Отлично. Оставайся на месте и не высовывайся.

– Сначала хорошие новости, – сказал Стронский. – Они заключаются в отсутствии плохих новостей.

Свэггер кивнул. Он ждал.

– В те дни КГБ силами технической службы Второго управления проводила всеобъемлющую проверку советских посольств по всему миру на предмет наличия подслушивающих устройств с использованием средств электроники. Они приезжали на несколько дней, на неделю, выполняли работу и составляли отчет для центра, копия которого предоставлялась местному резиденту. Ответственным был назначен товарищ Бухов. Очень педантичный, неторопливый человек и крупный специалист по всевозможным жучкам.

Внимательно слушавший Свэггер понимающе кивнул.

– Советское посольство в Мехико, инспекция 1964 года. Обнаружено двадцать три подслушивающих устройства, восемнадцать изъяты, пять оставлены – вероятно, для снабжения ваших соотечественников дезинформацией.

– Таким образом, в 1963 году…

– Все эти устройства находились на месте, и ваши соотечественники имели возможность прослушивать все здание.

– Да, – сказал Свэггер, – тогда было много информации, по большей части рутинной. Интересно, насколько тщательно она изучалась, кто ее сортировал на первом этапе – наверное, сотрудник низкого ранга – и что из этой информации доходило в конечном счете до начальства?

– Хорошие вопросы, друг мой, но ответы нужно искать в Лэнгли, а не на Лубянке.

– Был там отчет за 1962 год?

– Нет. Проверка только началась в 1962 году, а Мехико не принадлежал к числу высших приоритетов.

Свэггер погрузился в раздумья.

– Самое интересное я оставил напоследок, – сказал Стронский, чрезвычайно довольный своим успехом. – Товарищ Бухов включил в отчет список кабинетов, в которых были обнаружены жучки. Среди них фигурировали кабинеты Яцкова, старшего офицера КГБ и непосредственного начальника Костикова и Нечипоренко, которые первыми допрашивали мистера Ли Харви Освальда.

У Свэггера вырвался непроизвольный вздох.

– Стало быть, ЦРУ было известно, что сказал Освальд в последний день, когда он впал в отчаяние и достал пистолет. Это происходило в кабинете Яцкова.

– Выводы делаете вы. Я лишь рассказываю вам о том, что говорится в отчетах о проводившейся в то время проверке наличия подслушивающих устройств в посольстве.

– Следовательно, – сказал Свэггер, – кто-то в ЦРУ мог знать о покушении Освальда на генерала Уокера. Этому нет доказательств, но и исключать нельзя.

– Вы просто гений. Вы… – Стронский запнулся.

Боб моментально напрягся.

– Двое, – продолжил Стронский тем же ровным тоном, – выходят из-за кустов сзади нас. В пальто. Мне не видны их руки. Тот пистолет при вас?

– Да, – ответил Свэггер и принялся быстро соображать.

Не ловушка ли это? Может быть, Стронский предал его? Если это так, он мог бы выхватить пистолет и пристрелить его в течение секунды. И не расположился бы в зоне выстрела. Осознав это, Свэггер испытал огромное облегчение от того, что вовремя оценил ситуацию и сумел удержаться от опрометчивого шага. Он не мог сдержать улыбку, совершенно неуместную в данных обстоятельствах.

– Чему радуетесь, Свэггер? Оказывается, вы еще безумнее меня.

– Это единственное, в чем я действительно преуспел, – сказал Боб, продолжая улыбаться. Едва заметно повернув голову и скосив глаза, он увидел боковым зрением двух человек, направлявшихся к ним с той же стороны, откуда пришел Стронский – от здания ЦДХ. Для раннего утра в уединенном московском парке они двигались слишком энергично.

– И еще двое идут от другого входа. Проходят сейчас статую Дзержинского справа. Вы готовы?

– Готов. Но у меня мало патронов.

Их позы оставались совершенно непринужденными. Ничто в них не выдавало внутреннего напряжения. Стронский рассмеялся и похлопал Свэггера по предплечью, и тот почувствовал, как в карман его куртки упало что-то тяжелое. Боб понял, что это обойма к пистолету ГШ-18.

– Как назло, негде спрятаться. А они наверняка вооружены. На счет три стреляйте, потом ищите укрытие.

Свэггер знал, что находится в двадцати метрах сзади – Сталинленд. Ряды каменных истуканов дяди Джо. У всех в глазах мудрость, усы, текущие, словно Дон, и волосы – густые, как пшеница на полях Украины.

– Я открою огонь, а вы бегите к памятникам Сталину. Хорошее укрытие. Посмотрим, на что они способны.

– Подстрелим нескольких засранцев, – согласился Свэггер.

– Итак, на счет три…

Все произошло очень быстро. Группа киллеров измайловской группировки сидела в стоявшем за ЦДХ сверкающем черном «Мерседесе» с тремя рядами кожаных сидений, источавших аромат духов – как будто здесь недавно побывала женщина. Но сейчас в салоне не было никаких женщин. Двое сидели впереди, двое в середине, двое сзади. Очень жестокие, хорошо подготовленные ребята убивали людей всю свою сознательную жизнь – сначала в спецназе, потом выполняя разовые заказы, а ныне в рядах могущественной криминальной организации. Замечательная жизнь. Они имели все, о чем только мечтал парень с позывным «Буревестник-пять», – деньги, девочек и всевозможные удовольствия. У них были мрачные лица, маленькие темные глаза, широкие славянские скулы и подернутые сединой волосы. Каждый из них весил под сто килограммов. Каждый из них искусно владел своим телом и приемами боевого самбо – чрезвычайно эффективного боевого искусства русских. Все они видели смерть – раньше в далеких краях, а теперь в московских переулках и ночных клубах. Они внушали страх, и их прекрасно сшитые темные костюмы, надетые поверх темных рубашек – черных, коричневых, темно-синих, – служили предостережением: лучше отойди в сторону.

Каждый из них имел короткоствольный автомат АК-74 – излюбленное оружие Усамы бен Ладена, за который тот наверняка схватился, когда «морские котики» штурмовали его пристанище. Этот автомат имел большой, почти шарообразный пламегаситель, складывающийся приклад и зловещего вида темно-синий рожок, вмещающий 30 патронов со стальным сердечником калибра 5,45 мм. Он крепился с помощью ремня на плече под тяжелым пальто от Армани, в карманах которого лежало несколько запасных рожков.

У главаря зазвонил мобильный телефон. Его голос не выражал ни малейшего волнения. Для них, настоящих профессионалов, это обычная работа.

– Олег, мы получили подтверждение. Они сидят на скамейке у статуи Дзержинского. Ты готов?

– Мы едем, Папа Миша, – отозвался Олег и хлопнул по плечу водителя.

Сзади раздался звук, который он любил больше всего на свете, – клацанье затворов. Он тоже дослал патрон, с наслаждением ощутив легкую вибрацию гладкой стали, и отдал привычную команду, которую ему много раз приходилось отдавать в горах:

– Достать оружие, снять с предохранителя, приготовиться к бою.

– Готовы, – прозвучал сзади нестройный хор голосов.

Грузный «Мерседес» тронулся с места, и водитель – тоже опытный мастер своего дела – ловко вписал его в транспортный поток. Соблюдая все правила, он сделал несколько поворотов и через несколько минут затормозил у края парка. Олег нажал кнопку телефона.

– Папа Миша, мы на месте. Как обстановка?

Он услышал, что тот говорит по другому телефону. Через секунду ответил:

– Они все еще сидят на скамейке, словно птички на холодном носу Феликса. Устрой им представление.

– Работаем, – сказал Олег своим ребятам.

Автомобиль съехал на обочину. Из него вышли двое и подождали несколько секунд, пока он двинется дальше. Согласно плану, группа разделялась на три пары, которые расходились в разные стороны, чтобы вновь сойтись возле скамейки. Выполнив работу в течение нескольких секунд, они должны вернуться к спокойно ожидавшему их «Мерседесу», который останется невидимым для сотен свидетелей на шоссе, включая московскую полицию.

Автомобиль высадил вторую пару, завернул за угол, проехал метров пятьдесят и высадил третью пару. Водитель развернулся и подъехал к выходу из парка, ближайшему к скамейке, со стороны которой, если все прошло бы нормально, должны были появиться шесть стрелков.

Однако все пошло далеко не нормально.

Свэггер вскинул двумя руками пистолет, прицелился и нажал на спусковой крючок. Под воздействием отдачи пистолет слегка подпрыгнул вверх, пустая гильза отлетела в сторону. Он прицелился снова. Последовали еще два выстрела во вторую цель. Человек в пальто судорожно дернулся и, когда его нервная система сообщила о попадании, зашатался. Автомат вывалился из рук, но не упал, удерживаемый ремнем.

Боб услышал сзади звуки выстрелов ГШ-18 Стронского. Спрятавшись за скамейкой, он с удивлением увидел, что двое киллеров с его стороны остаются на ногах, несмотря на то что он явно попал в них. Свэггер снова начал стрелять. Один сделал несколько неуверенных шагов, сильно раскачиваясь из стороны в сторону, и нажал на спусковой крючок своего автомата, опущенного стволом вниз. Длинная очередь подняла облако пыли у его ног.

– Беги, беги, черт бы тебя подрал! – вопил Стронский, и звуки его голоса перемежались со звуками выстрелов.

Свэггер был слишком возбужден, чтобы помнить о своем возрасте, и ноги понесли его прочь, выделывая зигзаги. Спустя несколько секунд он затерялся среди изваяний дяди Джо в Сталинленде, растянулся на земле, спрятавшись за одним из них, и открыл огонь по неясным очертаниям фигур метавшихся киллеров, тоже пытавшихся найти укрытие от пуль и поливавших все вокруг автоматными очередями. Увидев, что Стронский тоже побежал в сторону статуй Сталина, Свэггер взял на мушку киллера, который опустился на колени, чтобы точнее прицелиться, выстрелил и увидел, как на груди противника расплывается красное пятно. Коленопреклоненный бандит покачнулся и выронил автомат, но тут же схватил его снова. Боб выстрелил еще раз, и его обмякшее тело с глухим стуком рухнуло на землю.

Свэггер огляделся. Один из первых двух подстреленных им лежал неподвижно, но второй – хотя его черная рубашка пропиталась кровью и прилипла к груди, – шатаясь, шел вперед, держа автомат в одной руке, из последних сил пытаясь выполнить свою задачу, прежде чем истечет кровью. Тщательно прицелившись, Свэггер проделал дыру в его широком лбу.

Спустя мгновение он услышал странный режущий звук и почувствовал, как частицы мраморной крошки впились в его щеки и кисти рук. Повернув голову, он увидел, что оставшиеся двое засели за скамейкой и ведут огонь по монументам Сталина. Пули пронзали его носы, усы и волнистые волосы, выбивали всевидящие глаза, разрывали ханжески добрые складки щек, присутствовавшие на некоторых версиях. Один дядя Джо вообще развалился на две части. Меньшая упала на землю, а бо́льшая, очевидно, изготовленная из более пористого материала, рассыпалась в прах.

– Давай назад! – крикнул Стронский из-за соседнего изваяния.

Свэггер, обычно игнорировавший приказы в подобных ситуациях, на этот раз подчинился и начал пробираться на корточках назад в поисках как можно более прочного каменного дяди Джо, слыша, как в воздухе свистят пули. У него возникло ощущение, будто вокруг рушится мир. Он приподнялся, и хотя ему были видны лишь вспышки выстрелов, выпустил оставшиеся в обойме пять пуль в сторону скамейки. До его слуха доносились стонущие звуки пронзаемого металлом дерева.

Стронский, воспользовавшись тем, что эта стрельба отвлекла внимание киллеров, отступил назад и, спрятавшись за очередного дядю Джо, вставил в свой ГШ новую обойму. Когда он снова открыл огонь, Свэггер, в свою очередь, вышел из боя и проделал ту же процедуру. Тем временем Стронский крикнул что-то по-русски.

Во время следующего затишья он перевел Свэггеру свою тираду:

– Я назвал их долбаными трусливыми собаками, пригласил их навестить меня среди Сталиных и пообещал пристрелить, а затем оттрахать мертвых в задницу. Ха-ха-ха!

Автоматные очереди прервали эти кощунственные речи, и в воздухе опять засвистели пули и запели фрагменты мрамора, отлетавшие от статуй.

– Он обходит нас! – завопил Свэггер, увидев, что двое, спрятавшиеся за скамейкой, прикрывают отважного парня, заходившего справа, со стороны входа, в надежде укрыться среди Сталиных.

Боб приподнялся, зная, что пороховой дым и ветки кустов скроют его от глаз киллеров, опрокинул несколько монументов и устроил засаду. Когда парень приблизился к нему, он произвел два выстрела – в грудь и в лоб. Это был финал, хотя и не очень красивый. Парень рухнул вперед, ноги его подбросило, и с одной из них слетела туфля от Гуччи. Свэггер поспешил к нему, наклонился и ловким движением отцепил автомат от ремня.

После этого он опорожнил обойму, выпустив оставшиеся пятнадцать, или около того, патронов в сторону скамейки, за которой прятались два последних злодея. После этого обстрела от скамейки осталась лишь куча щепок. Один из киллеров вскочил и побежал. Боб прицелился в него и выстрелил, но его пистолет дал осечку.

Свэггер вскинул автомат и нажал на спусковой крючок, но рожок оказался пустым. Он бросил его на землю, взял в правую руку пистолет и вдруг почувствовал, как что-то обожгло его бедро, и увидел, что причиной этого стала струя мраморной крошки.

Он бросился на землю, перекатился на левый бок, подтянул ноги к животу и увидел человека, стоявшего над беззащитным Стронским и вставлявшего в автомат новый рожок. Боб выстрелил ему в глаз, и тот, сделав оборот вокруг собственной оси, грузно осел на землю.

Свэггер повернулся, чтобы пристрелить стремительно убегавшего бандита, единственного выжившего из всей группы, но увидел за ним прохожих и передумал. Тот выскочил из парка и нырнул в открытую дверцу черного сверкающего «Мерседеса», который тут же на бешеной скорости рванул с места, рискуя сжечь резину покрышек.

– Бросаем оружие и сматываемся отсюда, – скомандовал Стронский.

– Вы ранены.

Действительно, левая сторона белой шелковой рубашки Стронского пропиталась кровью.

– Ничего страшного. Нужно выбираться. Идите! Со мной все в порядке. Я только не могу быстро бежать.

Свэггер бросил пистолет, пошел в сторону улицы, перешел на другую сторону, пересек аллею и вышел на широкий бульвар. По нему с ревом мчались полицейские автомобили в поисках въезда в парк, куда с этой автомагистрали попасть было нельзя. Два из них проехали в каком-нибудь метре от Свэггера, но сидевшие в них молодые люди выглядели встревоженными и совсем не агрессивными. Они явно не хотели приближаться к парку до тех пор, пока у них не будет уверенности, что стрельба прекратилась.

Зайдя в небольшой ресторан, Свэггер напустил на себя невозмутимый вид, заказал кока-колу и принялся ждать, когда ему принесут напиток, надеясь, что никто не заметит, что он тоже ранен.

Глава 12

Рейли отправила своему боссу за океан сообщение по электронной почте. «Судя по всему, в центре Москвы произошла большая перестрелка. Говорят о пяти погибших в результате неудачного покушения на убийство. Какие-то проделки мафии. Вам это интересно?»

Вскоре пришел ответ.

«Похоже на обычную рутину. Подобные вещи случаются там постоянно. Благодарю вас. Продолжайте заниматься сибирским газом. Может быть, если Путин прокомментирует эту перестрелку, напишете заметку о русской мафии для воскресного номера. Можно сгустить краски. Подумайте об этом».

Прочитав это сообщение, она вернулась к повседневной работе, снова принявшись стучать по клавишам компьютера: «…В то время как озабоченность по поводу холодного бурения скважин на месторождениях природного газа в сибирской тундре продолжает нарастать после взрыва, произошедшего в прошлом месяце, представители компании «Петро-Даймонд» утверждают, будто это чистой воды случайность. Кроме того, они говорят, что энергетическая фирма с оборотом миллиард долларов не откажется от своих недавно объявленных планов расширения операций по бурению за Полярным кругом».

Раздался звонок мобильного телефона. Номер был местный, но незнакомый.

– Алло?

– Добрый день. – По голосу Рейли узнала Свэггера.

Умевшая разговаривать с полицейскими, безутешными вдовами, разъяренными генералами и романтическими пьяницами, Кэти, услышав голос человека, исчезнувшего десять дней назад, пришла в замешательство.

– Где вы находитесь? Почему вы все еще здесь? Я думала, вы уже давно уехали.

– Я на парковке, лежу на спине под вашим автомобилем.

– Что?

– Я приехал сюда на метро. Мне необходимо находиться в горизонтальном положении, иначе из меня вытечет вся кровь.

– Боже мой, Свэггер! Значит, вы участвовали в этой перестрелке? Мне нужно было сразу догадаться.

– Похоже, я потерял своего друга.

– Вы имеете в виду Стронского?

– Стронский и Свэггер, два старика, против всего мира. Как он?

– Говорят, с предполагаемым объектом покушения все в порядке. Он ранен, но не тяжело, и в скором времени поправится.

– Очень хорошие новости.

– Ладно, сейчас я спущусь. Вас нужно отправить в больницу.

– Нет-нет. Пуля прорвала мышечную ткань, скользнула по стальному стержню в бедре и вылетела. Достаточно перевязки. Может быть, через несколько дней вы доставите меня в посольство, и все будет в порядке. Посольский лекарь заштопает меня. ФБР удостоверит мою личность, и меня отправят домой, в относительной целости и сохранности. Мне совсем ни к чему общаться с московской полицией.

– У вас просто талант попадать во всевозможные переделки.

Кэти спустилась на улицу, пришла на парковочную площадку и обнаружила Свэггера, выбирающегося из-под одного из маленьких «Шевроле», которыми «Вашингтон пост» обеспечивала своих репортеров в Москве. Поднявшись на ноги, Боб выяснил, что может передвигаться, хромая лишь немногим больше обычного. Присмотревшись, Рейли увидела пулевое отверстие и темное пятно вокруг него, что свидетельствовало о потере крови.

– Ни артерии, ни вены не затронуты. Похоже на удар бейсбольной битой. Бок будет фиолетовым еще месяц, но когда мышца заживет, все будет нормально.

– Вас подстрелили! – сказала она. – Это уже не нормально!

– Меня подстреливали и раньше. В этом нет ничего особенного. В данный момент меня больше всего беспокоит Стронский.

– С ним будет все в порядке.

Маленький лифт поднял их на седьмой этаж. Они прошли сквозь металлическую дверь и вошли в просторную двухкомнатную квартиру, заставленную диванами и заполненную книгами, картинами, иконами и предметами искусства, подобранными с большим вкусом. Свэггер никогда не видел такого торжества духа над материей. На его взгляд, эта квартира могла бы быть жилищем какого-нибудь утонченного профессора.

– Здо́рово, – сказал он, – столько книг. Наверняка вы прочитали их все.

– Еще нет. За той дверью находится еще одна квартира, служащая офисом. В ней находится техническое оборудование, компьютеры, связанные с редакцией «Вашингтон пост». Такое впечатление, будто находишься от босса в пяти метрах, а не в шести тысячах километров.

Свэггера больше интересовал диван, нежели чудеса современной журналистики.

– Вот этот мне вполне подойдет. Может быть, через несколько минут я пойду в ванную и приму душ. Кровотечение, кажется, прекратилось.

– Хотите что-нибудь съесть и выпить?

– Да, пожалуй, я голоден.

Кэти сделала сэндвич и открыла бутылку кока-колы. Боб с жадностью проглотил все это и затем рассказал ей о произошедших событиях.

– Бог мой! – сказала она. – Как вы можете говорить об этом с таким спокойствием? Ведь эти люди пытались убить вас.

– Рано или поздно кому-нибудь удастся сделать это. Или же я упаду с крыльца и умру от голода, как старый олень, сломавший ногу. То или иное когда-нибудь случится, и никуда от этого не денешься. Мне нужно довести дело до конца. И этого будет достаточно.

– Как они нашли вас?

– Ни за мной, ни за ним слежки не было. Возможно, они подсунули Стронскому маячок, но это маловероятно. Скорее, им были известны места, где он появляется, и там были расставлены наблюдатели вместе с группами киллеров. Как только он появился в одном из этих мест, они сразу приступили к действиям. Это стоит больших денег. Такие могут тратить только олигархи, голливудские режиссеры или государство.

– Сомневаюсь, чтобы Стивен Спилберг стал бы на вас тратиться.

– Это еще неизвестно.

– Вам лучше лечь спать. Вы не хотите переместиться в спальню?

– Сначала приму душ. Завтра я уже уеду. Вы ведь никому не расскажете, что я был у вас?

– Если я расскажу своим редакторам, что у меня ночевал человек, получивший ранение в перестрелке с русской мафией, который занимается расследованием убийства Кеннеди, они тут же отзовут меня отсюда и отправят в «Энн-Эрандел Каунти Молл»[29].

– Не знаю, что это такое, но раз вы считаете, что там плохо, я готов вам поверить.

Свэггер лежал на диване и думал: «Мне удалось спастись. Завтра я буду в безопасности, московская эпопея закончена, и никто не будет охотиться за мной».

После того как он перекусил и принял душ, ему стало легче. Немного беспокоила рана в бедре. Боб постарался расслабиться и вскоре забылся беспокойным сном.

Спустя некоторое время он проснулся. Постепенно события прошедшего дня уступили место в его сознании образу старого приятеля Оззи Кролика, что было вполне естественно. Тот тоже пытался спастись, но ему не удалось. Здесь, в московской квартире, Свэггер вновь пережил чувство всесокрушающего ужаса, испытанного им в Парке павших героев.

Он поднялся, подошел к окну и окинул взглядом открытое пространство между зданиями жилого комплекса. На горизонте, в ночной тьме, сверкали огнями новые небоскребы, как в Далласе, воплощавшие в себе будущее Москвы. Он едва мог различить контуры своего отражения в стекле. На него смотрел призрак, преследуемый страхом близости смерти.

Ли Харви Освальд расположился рядом: унылый, как всегда, за исключением того момента, когда его застрелили, с всклокоченными волосами, бледной кожей и лицом, излучающим меланхолию и в то же время вызов и гнев, граничащий с безумием. Человек, спасающийся бегством 22 ноября 1963 года.

Он выбрался из здания Книгохранилища за несколько секунд до того, как полиция выставила оцепление и приступила к поискам стрелка. Его остановил полицейский, но после короткого разговора Освальд направился к Элм-стрит и пошел по ней. Прошел мимо здания «Дал-Текс», растворился в толпе и, пройдя четыре квартала, сел в автобус, направлявшийся в обратную сторону. Он так рвался попасть в этот автобус, что загородил ему дорогу и принялся стучать кулаком в закрытую дверцу, требуя, чтобы водитель открыл ее.

Свэггер знал, что в канонической версии убийства президента это является загадкой. Многие ломают голову, почему он решил вернуться к месту преступления, где собралась огромная толпа, вследствие чего автомобильное движение остановилось.

Некоторые утверждают, что у него не было никакого плана, что его просто охватила паника, и он воспользовался первой представившейся ему возможностью убраться подальше от Книгохранилища.

С другой стороны, это был автобус № 2, маршрут которого пролегает мимо Книгохранилища, под тройной эстакадой, далее по Тринити-Ровер и заканчивается в Оук-Клифф, районе Далласа, где проживал Освальд.

Свэггер понял: здесь что-то не так. Понятно, что Освальд спасался бегством безо всякого плана. Это означает, что либо он идиот, действовавший иррационально, не отдавая себе отчета в своих действиях, либо его первоначальный план рухнул по той или иной причине, и он не мог придумать ничего другого, кроме как вернуться домой. Он рассчитывал на что-то, что должно произойти, но не произошло, и тогда ему пришлось импровизировать.

Автобус подъехал к Дили-Плаза, на которой царил хаос. Освальд был вынужден сойти. Он прошел несколько кварталов до станции «Грейхаунд» и – впервые в своей жизни – взял такси.

Свэггеру пришла в голову мысль: этому общеизвестному факту никогда не придавали должного значения. Освальд находился на «Грейхаунд», у него в бумажнике имелись кое-какие деньги, и ведь это была автобусная станция, не так ли? Стало быть, автобусы отправлялись с нее в другие города Техаса. Он не приобрел билет и не сел в автобус. Да, возможно, Освальд знал, что у него мало времени, поскольку полицейские могут проверить записи продажи билетов и сообщить сотрудникам дорожной полиции, в каком автобусе он едет, чтобы те устроили засаду и задержали его. Но если его целью являлось бегство, разве это не лучший способ, с учетом того, что в ближайшее время на него должна начаться охота?

Свэггер не знал ответа на этот вопрос. Он продолжал свое повествование, обращенное к двум фигурам в матовом окне, смотревшем на ночной ландшафт Москвы.

Известно, что Освальд взял такси, чтобы добраться до своего дома в Оук-Клифф. Ему хватило ума выйти за несколько кварталов, дабы проверить, не поджидает ли его полиция. Это свидетельствует о том, что дом, вероятнее всего, является тем местом, куда он стремился. Он знал, что очень скоро полиция проверит наличие служащих Техасского книгохранилища, и обнаружится его отсутствие. Он знал, что спустя некоторое время – какое именно, ему не было известно – она установит существование связи между ним и найденной винтовкой. К нему могли нагрянуть в любую минуту. Тем не менее он едет домой, презрев опасность, чтобы забрать одну вещь: пистолет.

Кем же он себя считал?

На следующий день в 5 часов вечера, когда закрывался офис, Рейли подъехала к американскому посольству в Большом Девятинском переулке. Свэггер, сидевший скрючившись на полу между задним и передним сиденьями, осторожно выглянул в окно и открыл дверцу. Морские пехотинцы находились в семи метрах от автомобиля, через тротуар, и он вздохнул с облегчением.

– Не знаю, как вас благодарить, Кэти, – сказал он. – Если с вами случится что-нибудь подобное, можете на меня рассчитывать.

– Свэггер, постарайтесь выбраться отсюда живым, это будет лучшая благодарность с вашей стороны.

– Хорошо бы. Наконец-то я могу избавиться от этого. – Он вытащил завернутый в газету пистолет, положил его на сиденье и подтолкнул в ее сторону. – Выбросьте его в мусорный бак. Проследить его происхождение невозможно. Извините за это беспокойство, но мне пришлось держать его при себе до самого конца.

– Он заряжен?

– Полностью.

– Я брошу его в реку.

– Еще лучше. Этот замечательный пистолет спас жизнь одному старику. Ваш друг мистер Ексович знает свое дело.

– Иксович. Все олигархи знают свое дело. Кроме того, они устраивают грандиозные приемы. Море икры…

Боб наклонился и поцеловал ее в щеку.

– Кэти Рейли, вы самая лучшая.

– Жалко, что визит на Лубянку не принес результатов. Вы все-таки потратили сорок тысяч на взятку…

– Пятьдесят. Был еще один платеж.

– Вы потратили пятьдесят тысяч, потеряли килограммов десять веса, на вас охотились, как на зверя, в течение двух недель, вам всадили пулю в бедро… И вам так и не удалось найти красного Джеймса Бонда.

Свэггер улыбнулся:

– Да, это так. Но пожалуйста, не сердитесь на меня. Я солгал вам. Или, скорее, сыграл с вами в игру – в определенном смысле.

– Вы не шутите?

– Я сказал вам, что мне нужен красный Джеймс Бонд, секретный суперагент, чтобы у вас была мотивация. Чтобы вы старались отыскать его всюду, в каждой папке, в каждом отчете. Вы сделали все, что могли, но потерпели неудачу. В действительности, это полный успех. Мне требовалось, чтобы вы поработали с полной отдачей, поскольку тогда я знал бы, что если вы не смогли найти красного Джеймса Бонда, значит, его нет. Он все портит – мутит воду, спутывает связи, вовлекает в дело иностранных граждан, придает ему международный масштаб. Это становится похоже на шпионский фильм. Поэтому я очень надеялся, что он не существовал. Но прежде чем продолжить расследование, мне нужно было убедиться в этом. Его требовалось устранить. Здесь многое связано с устранением. Следы вели в советское посольство в Мехико, но, как выяснилось, оно всего лишь послужило каналом информации, и в основном все, что его сотрудники рассказали этому парню Майлеру, было правдой. Роль посольства невелика: их информация об Освальде была перехвачена настоящими киллерами. Теперь я могу приступить к их поиску.

– То есть вы можете выяснить, кто они?

– Нет, миссис Рейли, это мне известно. Кто они, я знал с самого начала. Помните отпечаток следа шины? Это след инвалидного кресла. Я знаю, кто в нем сидел.

– Значит, вы знаете, кто они?

– Мне даже известно его имя и что с ним произошло. Я видел его тело.

– Он мертв?

– Да. Но это не организатор, не секретный агент. Это всего лишь исполнитель. Думаю, секретный агент все еще где-то рядом, поскольку он не прекращает попыток убить меня.

Кэти с изумлением взглянула на него.

– Я… я даже не знаю, что сказать.

– Вам не нужно ничего говорить, – успокоил ее Свэггер. – Говорить больше нечего. Пришло время охоты.

ЧАСТЬ 3

Снова в США

Вон там человек с пистолетом

Глава 13

– Странный способ проводить расследование, – сказал Ник.

Свэггер не знал, что ответить. Рану на бедре ему зашили – эта процедура состояла в соединении двух краев раневого отверстия с помощью прочной конопляной нити и иглы, похожей на флагшток из нержавеющей стали. При этом его накачали антибиотиками. Государственный департамент, с помощью ФБР, организовал его возвращение на родину еженедельным дипломатическим рейсом. Бобу пришлось выслушать немало упреков: агентам ФБР не разрешалось осуществлять секретную деятельность в Москве и тем более ввязываться в перестрелки с гангстерами, заваливая парки трупами. Если бы новый директор не был так занят, произнося речи и раздавая интервью, Ник, который отнюдь не ходил у него в любимчиках, вполне мог бы испытать на себе всю тяжесть его праведного гнева.

Теперь Свэггер сидел в гостиной своего дома в Айдахо с забинтованным бедром, ловя на себе неодобрительные взгляды жены и дочери и слушая увещевания Ника.

– Меня заботит вовсе не дипломатический конфуз. Я слишком стар, чтобы придавать этому значение, но используемые тобой методы привлекают слишком большое внимание. Ты находишь цель и бросаешься на нее, размахивая пистолетом, рискуя сам пасть ее жертвой. Эта цель делает попытку убить тебя, и только благодаря удаче, таланту и чему-то еще в этом роде ты выживаешь и продолжаешь учиться тому, чему можно научиться у убийц, которых ты только что убил. Тебе никогда не приходило в голову, что ты слишком стар для подобных приключений, что когда-нибудь удача отвернется от тебя, и тогда дело кончится очень плохо?

– Ему это никогда не приходит в голову! – крикнула с кухни Джен. – Этот глупец когда-нибудь доиграется.

Боб оставил ее слова без ответа.

– Я не собирался вступать в перестрелку, – объяснил он Нику. – Это была их затея. Они на нас напали, мы защищались и одержали над ними верх. Мы были вооружены и отреагировали быстрее, чем они ожидали. Дорогая, ты не нальешь мне еще кофе?

– Налей сам, – донесся голос Джен.

– Кажется, твоя жена слегка недовольна.

– Ты можешь налить кофе Нику?

– Он тоже может налить себе сам.

– Вот так, – сокрушенно произнес Боб. – Однако, как бы то ни было, на мой взгляд, мы достигли существенного прогресса. Похоже, мне удалось опровергнуть версию о причастности к этому делу советского руководства и доказать, что к информации, которая могла появиться в советском посольстве в Мехико в 1963 году, имелся широкий доступ извне.

– Намекаешь на ЦРУ?

– Они активно прослушивали посольство.

– Стало быть, теперь ты хочешь сосредоточить внимание на деятельности ЦРУ в 1963 году.

– Да. Я понимаю, с тех пор прошло слишком много времени, и соответствующих свидетельств наверняка осталось мало. Почти все, кто был причастен к этому, уже умерли. И все же, если выяснится, что сотрудники ЦРУ узнали о покушении Освальда на генерала Уокера благодаря прослушиванию советского посольства в Мехико, это открывает определенные перспективы. Они применили тот же прием в 1993 году, проводя операцию против архиепископа Роберто Лопеса: нашли подставного простака с зарегистрированной винтовкой, организовали сложную баллистическую фальсификацию, опытный стрелок произвел точный выстрел, на какой простак едва ли был способен, – и затем выдали простака. Практически то же самое.

– Ну, это всего лишь предположения, а нужны доказательства.

– Зато нет никаких предположений в отношении той пули, которую собирался всадить в меня Лон Скотт, и той пули, которую всадил в него ты в 1993 году. Ты опередил его не больше чем на секунду.

Это действительно было так. Ник вспомнил тот выстрел на дистанции двести метров, поднявший облако пыли и мелких обломков, когда он попал в человека и затем наблюдал, как тот медленно валится назад и исчезает в своем укрытии. «Прекрасный выстрел», – сказал кто-то. Только впоследствии Ник узнал, что Лон был прикован к инвалидной коляске – и тем не менее доблестно воевал всю свою праведную жизнь.

– Да, эти операции похожи. Но существует латинская поговорка, смысл которой сводится к следующему: «То, что событие произошло раньше, не означает, что оно послужило причиной подобного события, произошедшего позже»[30]. Другими словами, в 1993 году они могли спланировать операцию по образцу – как им казалось – операции, проведенной в 1963 году.

– И все же, согласись, эта версия чертовски интересна, и ее ни в коем случае нельзя оставлять без внимания. Я прошу тебя об одолжении. Ты уже многое сделал. Дело стоит того, чтобы копнуть поглубже, и, судя по всему, кто-то пытается убить меня за то, что я глубоко копаю. Ты ведь лучше меня помнишь людей, действовавших в 1993 году. Особенно одного из них.

– Я помню его, – сказал Ник. Перед его мысленным взором возникло лицо человека по имени Хью Мичум, который якобы представлял «Институт внешней политики Баддингса», но, скорее всего, принадлежал к более секретной организации. Он уговаривал Ника дать показания против Боба.

– Итак… ты поможешь мне еще раз? – спросил Свэггер. – Я знаю, тебе нелегко, но ты пойми, тот факт, что высокооплачиваемые киллеры с большими связями дважды покушались на меня и что один из них ранее убил Джеймса Эптэптона, свидетельствует о том, что мы подобрались близко к чему-то очень важному.

Ник покачал головой.

– Да, ты никогда не верил в это, – сказал Боб. – Я не уверен, что и сам верю. Но не знаю, что делать, кроме того как двигаться вперед. Есть одна идея. Люди, пытавшиеся устранить меня и Стронского, принадлежат к организации, называемой «измайловская преступная группировка» и известной как самая жестокая из российских банд. Говорят, будто они связаны с олигархом по имени Виктор Кралов, очень влиятельным человеком в международном масштабе. Не могли бы мы заняться изучением этого деятеля и выяснить, какими связями с американскими бизнесменами он обладает? Думаю, кто бы ни нанял измайловских, он наверняка сделал это через Кралова. Таким образом, проверив деловые связи этого олигарха в США, мы узнаем, кто мог быть заказчиком покушений на меня. Есть еще один олигарх по фамилии Ексович… нет, черт возьми, все-таки Иксович. Странная фамилия, не правда ли? Он владеет несколькими оружейными заводами и поэтому может быть причастен к незаконному экспорту оружия, а также другим видам преступной деятельности. И не исключено, что он связан с измайловскими.

– Ладно, я займусь Краловым и Иксовичем.

– Отлично. Тогда следующий пункт – Хью Мичум.

– Он умер в 1993 году.

– Официально. Это нужно тщательно проверить.

– Я проверял. В отличие от Джона Томаса Олбрайта, он же Лон Скотт, сведения о котором так неуклюже скрывались, обстоятельства смерти Мичума известны доподлинно. Я видел документы, – сказал Ник.

– Но он был шпионом, одним из лучших. У него это получилось бы хорошо.

– Ты же не будешь утверждать, что отсутствие свидетельств само по себе является свидетельством. Это безумие. Именно поэтому все эти конспирологические версии – чушь собачья. И я могу показать тебе его пепел.

– А этот пепел можно проверить на ДНК?

– Нет.

– Ага!

– Свэггер, это ничего не доказывает.

– Я шучу.

– Три его сына живут недалеко от Вашингтона. У них прекрасная, безупречная репутация, и мне бы не хотелось беспокоить их до тех пор, пока нам не станут известны конкретные факты в отношении Хью Мичума, а мы далеки от этого. Я не собираюсь встречаться с ними или как-то иначе тревожить их. В конце концов, они не несут ответственности за то, что сделал или не сделал их отец.

– Согласен, – сказал Свэггер. – Тогда остаются другие ветераны спецслужб, действовавшие в начале шестидесятых.

– Большинства из них нет в живых. У этих ребят была нелегкая жизнь. Они сражались на «холодной войне». И, кстати, выиграли ее. Заплатили за это алкоголизмом, одиночеством, нервными срывами, инфарктами, самоубийствами. С помощью Общества бывших сотрудников ЦРУ мы смогли найти только одного, и тот уже больше пяти лет находится в психлечебнице.

– Документы ЦРУ?

– Трудно получить доступ, если только у тебя нет чего-нибудь стоящего для обмена. Если им оказать услугу, возможно, они позволят ознакомиться с документами.

– После смерти Сьюзен Окады у меня там не осталось знакомых. К тому же мне очень не хочется разыгрывать эту карту.

– Я тебя понимаю.

– Есть у меня одна идея…

– Ты берешь М-16 и штурмуешь Лэнгли. Сотрудники ЦРУ берут тебя в плен, ты совершаешь побег, берешь в плен сотрудников ЦРУ, и мы их допрашиваем.

– Точно. Именно так. Почему бы и нет? Но это совсем другое. Все гораздо тоньше и изящнее.

– Я весь внимание.

Спустя несколько дней Свэггер вылетел в Вашингтон. Это был ужасный полет. Самолет попал в грозу, и его сотрясала крупная дрожь. Как всегда, Бобу не давали покоя мысли, переполнявшие сознание. Он пробовал вздремнуть, и когда у него это не получилось, поднялся с кресла и направился в туалет, вызвав неудовольствие у стюарда, поскольку горела табличка «Пристегнуть ремни».

Вернувшись, Боб сел в кресло, радуясь, что его место находится у прохода, и вновь попытался расслабиться, стараясь не смотреть на часы и не беспокоить соседа – Ли Харви Освальда.

Конечно же, это был не он, а какой-то дремлющий мужчина – учитель, продавец, адвокат, отец, дядя, брат – кто угодно. Мистер Ординарность, проспавший весь полет. Но его волосы были слегка взъерошены, и, увидев его, Свэггер моментально понял, что он опять спасается бегством вместе с Оззи Кроликом, который, несмотря на широкомасштабную охоту на него и дефицит времени, рискнул вернуться домой, где его наверняка уже ждала полиция, чтобы забрать револьвер.

Почему он не взял его с собой утром?

С оружием человек всегда чувствует себя комфортнее. Свэггер вспомнил свои недавние приключения с.38 «супер» в Далласе и ГШ-18 производства завода господина Иксовича в Москве. Он носил их не для того, чтобы использовать, а для того, чтобы просто иметь при себе. Чтобы ощущать их вес и прикосновение. Чтобы чувствовать себя защищенным и способным дать отпор – что особенно важно, когда тебе угрожает опасность.

Освальд прекрасно знал это. Тем не менее, уходя из дома, он не захватил с собой оружие.

В конце концов, этот револьвер имел средние размеры и предназначался для скрытого ношения. Спрятать его не составляло никакого труда. «Смит-и-Вессон.38 спешл», модель M&P, поначалу был представлен в менее мощной версии «Бритиш.38 Смит-и-Вессон». Более мощная версия «спешл» появилась позже. Этот револьвер имел более короткий ствол и, соответственно, «детективный» вид. Прятать его было значительно легче. Например, Освальд мог засунуть его за ремень – что он и сделал впоследствии, – под рубашку или свитер, примотать скотчем к стволу или прикладу «манлихер-каркано», либо просто положить в тот же бумажный мешок, в котором лежала винтовка. Он мог примотать револьвер к своей лодыжке или засунуть его в носок и привязать бечевкой к ноге. Наконец, спрятать в кармане широких, свободно сидящих брюк и придерживать его рукой, чтобы тот не оттягивал карман и не выдавал своего присутствия.

Он знал, что будет стрелять в президента Соединенных Штатов, что станет объектом полномасштабной охоты. Знал, что его будут преследовать вооруженные полицейские. Возможно, он мечтал о славной гибели в ожесточенной перестрелке со стражами правопорядка, которая явилась бы кульминацией его героического самопожертвования. И при всем при этом он оставляет револьвер дома… Поразительный факт, который можно объяснить только непоследовательностью Освальда либо его душевным расстройством, Боб находил чрезвычайно любопытным.

Еще больше поражало то, что Освальд вернулся за револьвером. Возникал вопрос: что случилось, из-за чего ему понадобился пистолет после убийства? Совершенно очевидно, что что-то случилось. Совершенно очевидно, что обстоятельства изменились, и вместе с ними изменилась тактика его поведения.

С 12.20 до 13.00 22 ноября произошли три странных события. Во-первых, после двух позорных промахов Освальд преображается и попадает президенту в голову. Затем вооружается для того, чтобы преодолеть двадцать пять метров по пустому помещению. Когда кольцо вокруг него уже сжимается, он, вместо того чтобы уехать на автобусе из города, отправляется домой за револьвером, подвергая себя огромному риску, хотя мог захватить его с собой утром…

– Извините, – обратился к нему сосед по креслу. – Мне нужно в туалет.

– Да, конечно, – ответил Боб.

Между большими, солидными особняками, стоявшими вдоль выложенных кирпичом пешеходных дорожек Джорджтауна под раскидистыми вязами, приютился скромный деревянный домик под белой кровельной дранкой и мансардной крышей, позади которого располагался маленький садик. Черные ставни, красная дверь, рядом с которой висела латунная табличка с номером шестнадцать. На стук Боба из дома вышел человек его возраста.

– Сержант Свэггер? Или вы предпочитаете называться «мистер»? – спросил он, протягивая руку.

Он не был похож на человека, в которого когда-то стреляли, и скорее напоминал профессора: брюки из рубчатого вельвета, синяя рубашка, застегнутая на все пуговицы, очки в тонкой оправе. Седые волосы слегка взъерошены, словно перья на птичьей грудке.

– Приветствую вас, мистер Гарднер. Я предпочитаю, чтобы меня называли Боб.

– Проходите, пожалуйста. Зовите меня Гарри. Я очень рад. Люблю поговорить об отце.

– Вот что, – Боб назвал имя, – рассказал мне.

Упомянутый человек работал редактором Вашингтонского бюро журнала «Ньюсуик». Его первая книга носила название «Новые герои. Воины «холодной войны» первого поколения» и содержала биографии некоторых знаменитых сотрудников ЦРУ послевоенных лет. Дабы он согласился побеседовать с ним, Боб заручился рекомендацией их общего друга.

Гарднер провел Боба через хорошо отделанную, хотя и несколько старомодно обставленную гостиную в кабинет, стены которого были заставлены книгами. Он преподавал право в Юридической школе при Джорджтаунском университете, находившемся в нескольких кварталах.

– Садитесь, пожалуйста. Кофе или что-нибудь покрепче?

– Нет, спасибо.

– Мне сказали, вы почти выиграли Вьетнамскую войну одной рукой.

– К сожалению, нет, сэр. Мой единственный подвиг заключается в том, что я вернулся более или менее целым. Все по-настоящему храбрые люди погибли там.

– Уверен, что вы скромничаете. Я слышал слово «величие», произнесенное шепотом по вашему адресу.

– Шептать следовало «счастливый старый чудак».

Гарри рассмеялся:

– Итак, вы хотите поговорить об отце. Вот он действительно был своего рода героем.

– Я понимаю. Ваш отец заинтересовал меня после того, как я увидел несколько ссылок на него в книге «Новые герои». Он носил фамилию Босуэлл и сочинял биографии, которые фальсификаторы из ЦРУ подкрепляли соответствующими документами – создавали «легенды», как это называется в данной профессии, – и под этими личинами наши люди осуществляли деятельность в различных опасных местах.

– Отец не потерял ни одного человека. Ни один агент, пользовавшийся разработанной им легендой, не был арестован. Он очень гордился этим.

– Да, этим можно гордиться.

– Но нужно заметить, Боб, он отличался скромностью. Можете мне поверить. Я пытался написать его биографию и изучил все документы, записи, дневники, незаконченные романы. Отец никогда не брал работу на дом – другими словами, он почти не бывал дома, поскольку проводил в Лэнгли по восемнадцать часов в сутки.

– Понятно.

– Не знаю, смогу ли я чем-нибудь помочь вам. Мне известно не так много. Возможно, будет лучше, если вы скажете, что вас конкретно интересует.

– Да, так будет лучше, – сказал Боб. – Существует вероятность – я не могу представить вам какие-либо доказательства, – что где-то в мире живет человек с «биографией», сочиненной для него вашим отцом. Он до сих пор не разоблачен, что лишний раз свидетельствует о гениальности «создателя».

– Его имя не значится в списке рабочих имен ЦРУ?

– Если бы оно там значилось, он бы его оттуда удалил. Это был ушлый парень.

– Хорошо. Вы можете назвать его имя?

– Вы будете смеяться. Согласно всем документам, он умер в 1993 году.

– Хью Мичум! Да, это в его стиле. Хью был лучшим. Мой отец любил его. Идеальный агент: чрезвычайно смелый, умный и хитрый, но ничего общего с Джеймсом Бондом, которого отец ненавидел. Он не любил внешних эффектов. Ему были не нужны ни признание, ни слава. Лучшим вознаграждением для него являлась работа. Чем-то он напоминал священника, иезуита, преданного своему делу. Хью обычно сидел в кресле, в котором сейчас сидите вы, пил приготовленную моей матерью водку с мартини, его жена-красавица Пегги сидела вон там, отец и мать – здесь, на диване. Все четверо всегда много смеялись.

– Хью был веселым парнем, вне всякого сомнения.

– Ему было бы сейчас лет восемьдесят пять.

– Восемьдесят два. Он с 1930 года.

– Разведчик старой школы. Вырос во Франции, свободно говорил на русском, французском, немецком. Закончил филологический факультет Йельского университета. Сумел использовать свой природный дар в работе.

– Это на него похоже.

– Ничего конкретного о Хью я вам рассказать не могу. С отцом ни о чем конкретном они не говорили. Они неукоснительно соблюдали правила и никогда ничего не записывали. Не доверяли журналистам, хотя одно время отец сам работал журналистом.

– Стало быть, у него это призвание. Я имею в виду, ваш отец, по всей вероятности, выработал собственные приемы сочинения легенды. Она варьировалась от человека к человеку, но в ней прослеживались определенные тенденции, определенные схемы, определенный метод. Возможно, вы знаете эту легенду, могли бы распознать ее или вывести логическим путем. В общем, если вы согласны говорить на эту тему, то могли бы снабдить меня некоторыми дорожными знаками, которыми я руководствовался бы в своем дальнейшем исследовании.

– Не стану спрашивать вас, зачем вам это нужно. Раз за вас ручаются достойные люди и вы воевали за родину – обязательно помогу вам, чем смогу.

– Я не хотел бы говорить, зачем мне это нужно. Спасибо, что не заставили меня лгать.

– Если дело касается войны, могу сказать, что Хью был против нее, насколько мне известно. Я помню их споры с отцом. Он попал на войну в довольно юном возрасте и, кажется, принимал участие в заговоре против Нго Динь Зьема[31].

– Я этого не знал. Очень интересно, – сказал Свэггер и подумал: «Ну вот, подходящий кандидат в ублюдки. Он мог убить Кеннеди, но позаботился о том, чтобы я остался в живых». – Как бы то ни было, в ходе своего расследования я обнаружил некоторые свидетельства того, что Хью жив, но по какой-то причине скрывается.

– Неудивительно. У таких людей всегда много врагов.

– Он мог бы кое-что прояснить, если бы мне удалось поговорить с ним.

– Если Хью не захочет разговаривать с вами, ничего не получится. Он умный. Хотя, возможно, на старости лет и решит поделиться своими секретами. Их наверняка много, и они должны быть весьма интересными. Хью знает многое о Вьетнаме – он пытался остановить войну, потерпел неудачу и потом воевал, как каждый мужчина. Каждый, за исключением, наверное, вас. Он неоднократно подвергался серьезной опасности. На него охотились. И когда вы с ним встретитесь – хотел бы я оказаться мухой на стене во время вашей беседы, чтобы вас послушать!

– Я всего лишь сельский парень из Арканзаса и много говорить не буду.

– Понятно. Итак, отец. Как он разрабатывал легенды? Это вас интересует?

– Совершенно верно, сэр.

– Все зависело от того, чье влияние он ощущал наиболее отчетливо. Удивительно доброжелательный человек и, казалось, выхватывал факты из воздуха. Нередко он заимствовал образы из фильмов. Сюжет в новостях мог вызвать у него интерес, и тогда он придумывал, каким образом его можно использовать. Кроме того, очень любил ходить по музеям, и нередко картины наталкивали его на ту или иную мысль. Короче говоря, в работе ему всегда требовался внешний стимул. Вас интересует какой-то определенный период времени?

– Середина семидесятых, начало восьмидесятых. Вьетнам уже в прошлом, никто больше не желает думать о нем. Встает проблема Китая.

– Отцу едва ли предложили бы сочинить легенду для китайца.

– Это мог быть американец.

– Мог. Повторяю, это не было его сильной стороной. Он классик. Старая школа разведки. Штат Огайо. Но он не пасовал и перед высокомерными интеллектуалами.

– Россия, страны Восточного блока, «холодная война». Традиционные темы.

– Извечный враг. Понятно, – сказал Гарднер. – Этим отец и занимался. Одно слово. Набоков.

Боб воззрился на него с недоумением.

– Набоков, писатель, гений.

– Видите ли, сэр, – сказал Боб, – образование – мое слабое место. Несмотря на все мои попытки немного подтянуться, не проходит и дня, чтобы я не испытал унижения, продемонстрировав свое невежество. Стыдно признаться, но я никогда не слышал ни о каком Набокове.

– Владимир Набоков, русский белоэмигрант, родившийся в начале ХХ века в Санкт-Петербурге. После революции его семья лишилась всего и перебралась в Париж, куда съезжались все белоэмигранты. Ай кью триста пятьдесят три или около того. Говорил на английском, французском и немецком не хуже, чем на русском. Писал сложные, волнующие произведения, всегда со смутным сексуальным подтекстом. Занимался препарированием человеческой души. Кстати, коллекционировал бабочек.

– Ваш отец был его поклонником?

– Страстным. Как и Хью. Они сидели в этой комнате, курили, выпивали, смеялись и говорили о Набокове. Происходило это осознанно или подсознательно, но легенды отца всегда были проникнуты его влиянием. Для Набокова характерен изысканный слог, он любит каламбуры, аллюзии, межъязыковую игру слов – остроумие ради остроумия. Приведу вам пример. Вы слышали о «Лолите»?

– Старик и девочка. Сплошная грязь, насколько мне известно.

– Поверьте мне, это самая чистая из всех грязных книг, когда-либо написанных. Плохой парень – телевизионный сценарист по имени Клэр Куилти, К-У-И-Л-Т-И, – крадет Лолиту и Гумберта и использует в своих целях. Набоков любит играть именами и однажды заставляет Гумберта размышлять на французском о том, «что он находится там», и это звучит, как «qu’il t’y» – то есть К-У-апостроф-И-Л-пробел-Т-апостроф-И. Вы видите? Это игра слов двух языков – фраза на французском, имя на английском.

– Так что и рабочее имя Босуэлл тоже представляет собой игру слов двух языков?

– Это же литература, а не физика, поэтому никакой определенности. Это был намек, тень, призрак значения слова. В случае с русской фамилией существует простой пример. Отец мог выбрать фамилию Бабочкин – ведь Набоков был известен как коллекционер бабочек мирового класса. Таким образом, любой, кому известно, что отец сочинил данную легенду в пору своего увлечения Набоковым и к тому же свободно владел русским языком, может посмотреть список фамилий, и тут же всплывет Бабочкин. Конечно, этот пример примитивен. Если бы он сочинял настоящую легенду, то использовал бы куда более изощренный подход и составил бы цепочку из целого ряда значений слов разных языков, в конце которой оказалась бы фамилия. И никто не смог бы расшифровать ее смысл, поскольку для этого необходимо разбираться в различных дисциплинах, знать различные культуры и владеть различными языками. Он обожал заниматься этим.

– Кажется, я понял, – сказал Свэггер.

– Не хотите взглянуть на кабинет отца? Я ничего в нем не трогал с момента его смерти. По-моему, атмосфера этого кабинета отражает способ его мышления. Может быть, вам это будет полезно.

– Замечательно. Это действительно может мне помочь.

– Тогда прошу. – Гарри жестом пригласил Свэггера подняться по узкой скрипучей задней лестнице, затем провел его по коридору в боковую комнату с окном, выходившим на дверь, увитую виноградными лозами. Боб огляделся: здесь царил дух Найлза Гарднера, сочинителя легенд, носители которых всегда возвращались живыми.

– Здесь отец пытался писать свои романы, – сказал Гарри. – Начало у него всегда выходило блестящим, но ему недоставало усидчивости и терпения. Он никогда не завершал начатое. Доходя до середины, отец настолько менялся интеллектуально, что переставал узнавать человека, который начинал сочинять историю, и больше не испытывал никакого сочувствия ни к нему, ни к его персонажам. Многие гении не завершают свои романы.

– Очень жаль, – сказал Боб. – Наверняка ему было что сказать.

Полки, простиравшиеся вдоль всех стен от пола до потолка, были заполнены книгами, располагавшимися в алфавитном порядке. Многие на иностранных языках, а из тех, что на английском, Бобу были знакомы лишь несколько произведений Хемингуэя и Фолкнера. Ему бросились в глаза некоторые несообразности. Например, на одной из полок он увидел четыре керамические фигурки синих птичек – папа, мама и двое птенцов. На другой стояла на редкость сентиментальная картинка, или, скорее, иллюстрация, изображавшая шесть вязов на фоне сельского пейзажа. Самый странный предмет находился в центре стола, заваленного бумагами с машинописным текстом: пишущая машинка «ундервуд», серого цвета, необычно высокая, сложной конструкции. Вокруг нее стояли жестяные коробки со скрепками, лежали шариковые ручки – и пистолет.

– Вижу, что привлекло ваше внимание. Да, по какой-то причине отец был привязан к этому старому пистолету и не желал расставаться с ним.

Гарри небрежно поднял его за ствол, и Боб тут же узнал «Маузер С-96», часто называемый «Ручкой метлы» за характерную форму рукоятки, составляющей со сложной по конструкции ствольной коробкой угол, приближавшийся к 90 градусов. Эта рукоятка уникальна тем, что не содержит обоймы, которая помещается в похожей на ящичек конструкции, располагающейся над спусковым крючком. Благодаря длинному стволу пистолет выглядит причудливо неуклюжим и в то же время красивым.

– Уверен, вы понимаете в этом гораздо больше моего, – сказал Гарри, протягивая оружие Бобу.

Свэггер оттянул назад защелку затвора на ствольной коробке – это был настолько ранний переходный тип эволюции полуавтоматической технологии, что у него отсутствовал затвор-кожух, открывающий патронник. Тот оказался пустым.

– «Маузер», носящий прозвище «Ручка метлы», – произнес он.

– Абсолютно точно. Уинстон Черчилль ходил с таким в кавалерийскую атаку при Омдурмане в 1898 году – тогда это было новейшее оружие. Думаю, отец хранил его потому, что тот напоминал ему о временах классической разведки. Ну, знаете, Европа в тридцатые годы, Коминтерн, «Буревестники», Кембриджская пятерка, гестапо, «Голуаз», Рабочая партия марксистского единства, романы Эрика Эмблера и Алана Ферста и тому подобное. В то время разведка была окружена ореолом романтики, в противоположность жестокой войне, чреватой обменом ядерными ударами и возможной глобальной катастрофой.

Свэггер внимательно разглядывал этот солидный старомодный кавалерийский пистолет. Заряжать его непросто, особенно сидя в седле: десять патронов приходилось один за другим вставлять в желобки обоймы, вжимая их туда пальцем. Едва ли кому-нибудь захотелось бы заниматься этим под огнем дервишей. Свэггер поворачивал пистолет в разные стороны, очарованный его уродливой красотой или красивой уродливостью. На деревянной рукоятке была вырезана цифра 9, обозначавшая калибр.

– Вы ведь никому не скажете? По современным юридическим правилам округа Колумбия, его хранение незаконно.

– Можете не беспокоиться, это останется в тайне.

– Если хотите, можете просмотреть бумаги. Когда отец умер в 1995 году, сюда нагрянули люди из ЦРУ и устроили настоящий обыск. Они забрали несколько документов и сказали, что остальное не содержит государственной тайны.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Боб, – но я думаю, в данный момент в этом нет необходимости. Возможно, когда я соберу больше информации и выясню, что конкретно мне нужно искать, то опять приеду к вам, если вы не возражаете.

– В любое время. Как я уже говорил, беседа об отце – всегда удовольствие для меня. Это была великая эпоха и великая война. Ведь мы выиграли ее, не так ли?

– Говорят, – ответил Боб.

В ту ночь в номере вашингтонского отеля у Боба не было необходимости засыпать, чтобы отыскать насущную тему для размышлений. Ее поднял Гарднер. Пистолеты. Этот древний «маузер» его отца принадлежал к юрскому периоду развития полуавтоматического оружия. Однако он что-то значил для сына, хотя тот и не производил впечатления человека, способного использовать его – сгоряча или хладнокровно.

Свэггер включил ноутбук, вышел в Интернет и в скором времени получил основную информацию о пистолете С-96, узнав дополнительные, не известные ему до этого детали. Помимо всего прочего, он выяснил происхождение цифры 9 на рукоятке: во время Первой мировой войны немцы помечали таким образом пистолеты калибра 9 мм, дабы отличать их от С-96 более ранней версии, имевших калибр 7,65 мм. Педантичные немцы закрашивали вырезанную цифру 9 красной краской, благодаря чему они получили название «Красные девятки» – хотя на пистолете Гарднера краска уже стерлась. Свэггеру пришло в голову: Красная Девятка. Четыре синих птицы. Синяя Четверка. Зеленые деревья. Зеленая Шестерка.

Боб задумался. Что это может быть? Радиокоды? Координаты на карте? Псевдонимы агентов? Способ запоминания числа 946? Или 649. Или 469.

Его размышления принесли лишь головную боль и чувство отупения. Это не его игра. Он вернулся к своей.

Зайдя на сайт GunsAmerica, этот обширный кладезь знаний об огнестрельном оружии, он нашел кое-что еще: «S&W M&P».38 – тот самый пистолет, за которым Ли Харви Освальд вернулся домой в разгар охоты на него. Его изображение заняло весь экран, и Боб сразу же узнал изящные, сбалансированные формы великолепного дизайна, разработанного больше ста лет назад – изысканную симфонию овалов и выпуклостей, поразительное воплощение классического эстетизма.

Боб продолжал ломать голову, пытаясь понять, почему Освальд подверг себя такому риску, вернувшись домой за пистолетом, который мог захватить с собой утром. Может быть, он собирался пристрелить заодно и генерала Уокера, в качестве красивого жеста, обращенного к миру, с которым он прощался? Или же предполагал застрелиться в случае, если его схватит полиция?

Но выстрелил он из пистолета не в генерала Уокера и не в себя, а в человека по имени Дж. Д. Типпит, который, подобно отцу Боба, выполнял свой долг и получил за это пулю.

Далласский полицейский Типпит стал забытой жертвой того кровавого дня. У него имелось описание убийцы. Он направился в Оук-Клифф и заметил человека, идеально подходящего под описание. Тот шел по Десятой улице в Оук-Клифф, возможно, слишком поспешно. Типпит следовал за ним в полицейском автомобиле, затем остановился, окликнул его и предложил сесть в салон. О чем они говорили, осталось неизвестным. Казалось, они договорились, поскольку Освальд спустя некоторое время вышел из автомобиля и пошел дальше. Но Типпит передумал, вновь окликнул его и вышел вслед за ним. Нет смысла удивляться, почему в тот век значительно меньшей политкорректности он не повел себя с подозреваемым более агрессивно, не взял его на мушку и не надел наручники, прежде чем разобраться с ним. Он предпочел деликатный подход – и в результате получил три пули.

Но удивление вызывает не столько деликатность Типпита, думал Свэггер, рассматривая контуры тупоносого револьвера на экране, сколько готовность Освальда к убийству. Известно, что тот обладал вспыльчивым характером и легко вступал в драку, но при этом он был всего лишь ничтожным болтуном. Возможно, он верил в свою способность выпутаться из любой ситуации с помощью языка. Возможно, решил, что и на этот раз ему удалось сделать это. Когда его окликнули во второй раз и он увидел, как полицейский выходит из автомобиля, ему стало ясно, что все пропало. Повинуясь мгновенному импульсу, Освальд выхватил пистолет и открыл огонь.

Его нервы были на пределе, соображал он плохо и лишь понимал, что нужно действовать. Он застрелил полицейского, поддавшись панике. То, что произошло дальше, представляется еще более странным и уже совсем не вяжется с этими самыми особенностями. Почему Освальд подошел к распростертому на асфальте телу Типпита и выстрелил ему в голову? В этом у него было никакой нужды.

Похоже, никто не обратил на этот нюанс особого внимания, но Свэггеру он не давал покоя. Боб допускал, что человек, за которым шла охота, охваченный паникой и потерявший над собой контроль, мог выстрелить из страха за свою жизнь. Но после этого он наверняка моментально повернулся бы и убежал.

Вместо этого Освальд преодолел разделявшие их три метра, наклонился над лежащим человеком и произвел выстрел с такого близкого расстояния, что должен был видеть его лицо и фонтанчик крови, брызнувший из головы. Зачем? Это не имело никакого смысла в данной ситуации и совершенно не соответствовало его убеждениям и предыдущему поведению.

Он никогда не испытывал ненависти к Джону Кеннеди. Он не был ни психопатом, ни маньяком, ни заговорщиком. Убийство президента он совершил отнюдь не из личных побуждений и не из простого желания пролить кровь. Однако с Типпитом он расправился, проявив ничем не оправданную жестокость.

Зачем?

На следующий день состоялась первая остановка в большом путешествии Хью-Лон, как Свэггер называл свое расследование. Из Джорджтауна он отправился в Хартфорд, где выяснил, что Хью Обри Мичум действительно родился в 1930 году в семье Дэвида Рэндольфа Мичума и Роуз Джексон Данн, проживавших по адресу: посольство США в Париже, Франция. Он также выяснил, что Лон родился пятью годами ранее в семье Джефри Джеральда Скотта и Сьюзен Мэри Данн, проживавших по адресу ранчо Грин-Хиллс, Мидленд, штат Техас. Сестры Данн предпочли произвести на свет своих сыновей в больнице «Эпископалиан хоспитал» родного Хартфорда.

Оттуда Свэггер перебрался в Нью-Хэйвен, старый город с обветшалыми по большей части домами. Значительную его часть занимал Йельский университет, чьи башни увивал плющ, а здания факультетов прятались в уютном окружении вязов и дубов. В университет он не пошел. Кто станет помогать старику с ковбойским акцентом, похожим на Клинта Иствуда в один из его неудачных дней?

Общественная библиотека выглядела более гостеприимно и демократично. В ней имелись подшивки номеров «Йель дейли ньюс», содержавших самую различную информацию. Листая старые страницы с заметками о давно минувших и забытых триумфах на прославленных полях Нью-Хэйвена, Боб испытал странное чувство, будто он оказался на другой планете, столь далекой от убожества его родных мест, раскинувшихся среди холмов Полк-Каунти, штат Арканзас. Каким замечательным местом, судя по всему, был Йель в сороковые годы!

Из двух кузенов Лон Скотт был более заметным, особенно в качестве защитника и полузащитника «Булдогс». На многих старых фотографиях был запечатлен этот особый тип американской мужской красоты: квадратное лицо с симметричными чертами, крупный нос, мощная нижняя челюсть, дружелюбная улыбка. Уверенность в себе являлась таким же врожденным свойством этого человека, как светлые волосы и орлиный нос, сломанный однажды во время матча. Свэггер помнил, как Лона – в то время звавшегося Джоном Томасом Олбрайтом – похоронили на утесе, высящемся над Хард-Багин-Вэлли, в пустынных горах Уачитас в 1993 году, после выстрела Ника Мемфиса с дистанции пятисот метров, разнесшего ему голову. Неужели дошло до этого? Да, к сожалению. Три тачдауна в матче против Гарварда, первенство в лиге по количеству набранных очков, не говоря уже о том, что четыре года подряд он выигрывал чемпионат Лиги Плюща[32] по стрельбе из винтовки в положении стоя и лежа. Жаль, что война не продлилась чуть дольше, поскольку навыки Лона как стрелка и игрока в американский футбол принесли бы немалую пользу армии США, в каких бы войсках он ни служил.

О Хью информации значительно меньше. Он не принадлежал к числу мачо, доминировавших на последних страницах «Йель дейли ньюс», и был всего лишь посредственным игроком баскетбольной команды «Булдогс». Помимо сообщений о его скромных спортивных достижениях – лучшая игра: восемь очков против «Браун», – он фигурировал лишь в одной заметке, где говорилось о его избрании в совет «Йель ревю». Боб не смог заставить себя читать стихи Хью, написанные им на старших курсах. Он был способнее Лона и в отличие от него окончил университет с отличием.

Вернувшись в Вашингтон, Свэггер приобрел по Интернету подшивку журнала «Американский стрелок», органа Американской оружейной ассоциации, которую ему доставили в номер. Он всю ночь напролет просматривал журналы, отслеживая сообщения о блестящих победах Лона на соревнованиях по стрельбе национального уровня. Однажды Боб даже наткнулся на фотографию с изображением Лона, стоявшего с кубком на том самом пьедестале, на котором с тем же самым кубком стоял он сам примерно двадцатью пятью годами позже. На фотографии можно было увидеть его отца, улыбавшегося из-за спины столь достойного сына. Спустя всего несколько лет после этого события Лона разбил паралич – от шеи и ниже.

На следующий день, после непродолжительного отдыха, Боб отправился в Библиотеку Конгресса, где пролистал оружейные журналы пятидесятых годов в поисках сведений о Лоне. Выяснилось, что тот пользовался не меньшим почтением, чем Джек О’Коннор, Элмер Кейт и другие, если так можно выразиться, интеллектуалы винтовки той золотой эпохи. Боб не нашел никаких сообщений о несчастном случае, явившемся причиной паралича, или его «смерти» в 1965 году, но после паузы начали появляться статьи Джона Томаса Олбрайта, которые регулярно публиковались в течение последующих двадцати пяти лет.

Это потребовало еще одной поездки: Уоррен, штат Виргиния, окрестности Роунока, где «погиб» Лон. Свэггеру удалось выяснить там только то, что ему уже было известно: смерть была грубо сфальсифицирована, все документы являлись поддельными, все газетные сообщения основывались на пресс-релизе из похоронного зала. Тело, естественно, кремировано, а прах развеян.

Боб не знал, что ему делать дальше. Никто не следил за ним. Никто не пытался его убить. Казалось, как только он потерял след Хью, тот потерял его след, пусть даже оставалось неясным, существует ли вообще Хью Мичум.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

«Изящный стиль в прозе требует присутствия убийцы», – сказал великий русский писатель. Мы позаботимся об этом.

Я, бесспорно, убийца, но стиль в моей прозе лишился блеска, если он когда-нибудь в нем и присутствовал, после четырех десятилетий сочинения административных отчетов, которые никто не читал, публикации нескольких исследовательских работ и составления бесчисленных отчетов о проведенных операциях. Отнюдь не способствуют изяществу стиля количество ежедневно выпиваемой мною водки и произвольность функционирования моей памяти. «Говори, память!» – приказываю я ей. Она отвечает грубостью. Возникает вопрос: послужат ли воспоминания стимулом для моего закосневшего воображения, дабы написанное можно было бы читать, или же эти записи выродятся в бессвязную околесицу и полную бессмыслицу. Это было бы стыдно. Я многое могу сказать.

Ибо, хотя и будучи скверным писателем, я являюсь великим убийцей. Никогда не нажимал на спусковой крючок, но посылал сотни, даже, возможно, тысячи людей на смерть, планируя и санкционируя убийства, рейды, вооруженные нападения. Щеголяя в широкополой шляпе, с тяжелым шведским автоматом через плечо, который, правда, так ни разу и не выстрелил, я в течение года контролировал осуществление программы «Феникс» во Вьетнаме, в процессе которой убито не меньше пятнадцати тысяч человек, включая тех, кто был действительно виновен. Я занимался организацией тайных операций, в ходе которых совершались все известные человеку грехи. После этого возвращался домой и спал в теплой постели в уютном доме в Джорджтауне или Тан Сон Нхуте. Вероятно, вы правы, презирая меня. Но вы не знаете и половины правды.

Я тот самый человек, который убил Джона Кеннеди, тридцать пятого президента страны, во славу которой мною пролито столько крови. Я не нажимал на спусковой крючок, а только лишь изучил обстановку, составил план операции, подобрал людей, наделенных соответствующими способностями, снабдил их всем необходимым, определил безопасные пути отхода и сочинил для них алиби, что, как выяснялось впоследствии, стало излишним. Когда был нажат спусковой крючок, я находился рядом. После этого мой стрелок отложил винтовку в сторону, и мы тут же погрузились в траур вместе со всеми остальными, оплакивая свои жертвы. Никто не останавливал нас, никто ни о чем не спрашивал нас, никто не интересовался нами. В четыре часа мы уже сидели в баре отеля «Адольфус».

Это было, как вам, должно быть, известно, идеальное преступление. Эти шесть – а может быть, восемь или десять – секунд в американской истории изучались больше, нежели промежуток времени между тем моментом, когда Алик, бедный маленький болван, произвел первый выстрел и промахнулся, и тем, когда мой кузен произвел последний выстрел и попал. Тем не менее за все эти годы, во всех расследованиях и попытках осознать произошедшее, во всевозможных версиях, изложенных в трех тысячах с лишним книг, никому не удалось приблизиться к раскрытию нашего небольшого, в высшей степени профессионального и надежно законспирированного заговора. До сих пор.

Я сижу на своей веранде. Мне восемьдесят три года, я здоров и надеюсь прожить по меньшей мере еще двадцать лет. Передо мной простирается луг, за ним долина, подернутая багровой дымкой, лес, река. Земля, насколько хватает глаз, принадлежит мне, и ее патрулируют сотрудники службы безопасности. В большом доме позади меня слуги, белокурая любовница, шеф-повар, массажистка (и время от времени, по совместительству, любовница), спортивный зал, девять спален, банкетный зал, внутренний бассейн, самый тщательно продуманный и совершенный развлекательный центр на свете и целый комплекс средств связи в реальном времени, с помощью которых я управляю своей империей. Все это – результат хорошо оплачиваемой и плодотворной деятельности. Я сто́ю больше, чем несколько небольших стран, вместе взятых.

Спустя пять десятилетий в мою жизнь вошла опасность. Угроза разоблачения, отмщения и гибели. Поэтому я сижу здесь, нежась в теплых лучах солнца, за столом, на котором лежат юридические документы и стоит стакан с шариковыми ручками, и пишу собственную историю. В любой момент в течение нескольких следующих дней может раздаться телефонный звонок, и мне скажут, усугубилась ли угроза или исчезла вовсе. Но поскольку я привык завершать начатое, то постараюсь закончить эту рукопись, каким бы ни стал исход разворачивающейся драмы. Если мою работу не прервет пуля, рукопись будет храниться в сейфе. Возможно, когда я умру, она обнаружится и не оставит камня на камне от всех бытующих ныне версий событий пятидесятилетней давности. Возможно, она исчезнет, брошенная в печь, подобно санкам Гражданина Кейна[33]. Это не в моей власти, и, следовательно, меня не волнует. Я знаю только то, что впервые предаю эту историю бумаге. Говори, память.

Хотя по натуре я сдержан, довольно поверхностен и не склонен к самоанализу, считаю необходимым изложить краткие сведения о своем происхождении. Меня зовут Хью Обри Мичум. Я происхожу из уважаемого в Хартфорде семейства Мичумов. Мои предки – старые янки, трудившиеся машинистами и жестянщиками и возделывавшие весьма трудоемкие угодья Коннектикута. Они были известны своей предприимчивостью, спокойными и строгими чертами лица, густыми волосами и немногословностью, и через каждое поколение тонкой черной нитью проходили алкоголизм и меланхолия. Моя личность сформировалась под влиянием трех наставников, и я хочу коротко остановиться на них.

Первым был человек по имени Сэмюэль Кольт. Я был достаточно мудр, чтобы выбрать себе в качестве прапрадеда злобного тирана по имени Сайрус Мичум, владельца магазина скобяных изделий. Он сделал одну умную вещь – поверил в юного Сэмюэля Кольта и его изобретение, получившее название «револьвер», и вложил деньги в предприятие по производству нового вида оружия в Коннектикуте (первое предприятие в Нью-Джерси разорилось). Это стало чрезвычайно удачной инвестицией, плоды которой пожинали все последующие поколения Мичумов. У нас имелось все, чего только можно пожелать, и мы делали то, что хотели, а не то, что должны были. Мы учились в лучших школах, жили в больших домах на холмах под вязами, предавались всевозможным развлечениям и слышали, как наших отцов величали «сэр». Мы счастливо пережили геноцид индейцев, Первую мировую войну, крушение нацистской империи и Великой Сферы Сопроцветания Восточной Азии. Некоторые из нас гибли в каждой из этих кампаний. Мой отец, карьерный дипломат, работал в Париже, где и я жил в 1931-1937 годах и легко овладел в совершенстве языком, состоя на службе в Государственном департаменте. Одновременно служил и в другом учреждении – прославленном и, подобно всем разведывательным организациям, почти совершенно бесполезном, носившем название Управление стратегических служб, которое было еще более красным, чем Москва в тридцатые годы. Затем он вернулся в Штаты, где продолжил карьеру. Спасибо полковнику Кольту.

Здесь я должен сделать отступление по поводу языка, которым овладел «легко и в совершенстве». Это отнюдь не французский, хотя я говорю по-французски, а русский. Моя нянька Наташа была белоэмигранткой и княгиней – не меньше. Утонченная, культурная дама. Она вращалась в высших кругах русской эмиграции. Париж в предвоенные годы стал настоящей белогвардейской Москвой. Плотность эмигрантского населения в нем была выше, чем где-либо на планете. Замечательные люди, в высшей степени культурные и развитые, обаятельные, остроумные, до чрезмерности отважные, чрезвычайно одаренные, неутомимые в сражениях и литературе. В конце концов, Россия подарила миру не только Набокова, но также Толстого и Достоевского. Будучи маленьким мальчиком, я посещал вечера, на которых присутствовал сам Набоков, хотя и не помню этого. Мои родители были слишком заняты своими делами и игнорировали меня, за что я им благодарен. Я общался почти исключительно с Наташей, в результате чего русский стал моим первым языком – с легким аристократическим налетом. Это объясняет многое из того, что произошло впоследствии.

Моим вторым наставником был человек по имени Клинт Брукс, преподаватель Йельского университета, где я изучал американскую литературу, имея намерение приехать в Париж и учредить с несколькими ребятами из Гарварда издание под названием «Парижское обозрение». У доктора Брукса имелись свои проблемы, о которых я умолчу. В начале пятидесятых годов он основал дисциплину, которой присвоил название Новый Критицизм. Она стояла на строгом, в спартанском духе, принципе, согласно которому текст – это все. Не имеет значения, что именно вы читаете о каком-нибудь типе в «Тайм» или «Лайф» – что он собирается жениться на кинозвезде, что его в детстве бил отец, что первая жена преуменьшает размеры его мужского достоинства. Не имеет значения даже он сам. Значение имеет только текст, и он должен тщательно исследоваться, как в лаборатории, без учета личностных характеристик его персонажей, их психологического состояния или чего бы то ни было в этом роде. Только тогда становится понятным его послание, его значение, его место в универсуме, если таковые существуют. Мне нравились строгость и незыблемость этого принципа. Я стремился применять его в жизни. И, похоже, делал это – в определенном смысле.

Однако хватит о старых призраках. Моим самым могущественным наставником был знаменитый человек, блестящий человек, смелый человек, человек, который наставил меня на путь истинный. Мне придется ссылаться на него по ходу моего повествования, чтобы вы понимали, что и по какой причине произошло в 1963 году.

Его звали Корд Мейер. По рекомендации отца он пригласил меня из Университета Пенсильвании, где я учился на выпускном курсе филологического факультета и был единственным, кто настаивал на серьезности писателя по имени Натаниэл «Пеп» Уэст, в Отдел планирования Центрального разведывательного управления. Там в течение сорока лет я занимался организацией убийств, пребывая в уверенности – и, может быть, заблуждаясь? – что тем самым помогаю своей стране бороться с ее врагами. Живу в соответствии со стандартами своих предков, погибших на полях сражений, и отстаиваю великие принципы, ради которых мок под дождем Хемингуэй, именуемые «свобода» и «демократия».

Корд до сих пор является мне в ночных кошмарах. Я никогда не смогу избавиться от него. Вероятно, вам известна его история: он был одним из самых знаменитых сотрудников ЦРУ, и я, зная большинство из них, могу смело сказать – лучшим. К тому моменту, когда я в 1961 году пришел на работу, он трижды перенес серьезные испытания. Во время войны Корд служил морским офицером на Тихом океане и потерял глаз. Он никогда не говорил об этом, но нам известно, что он участвовал в самых ожесточенных сражениях – вплоть до кровопролитных рукопашных схваток, в которых, помимо рук, использовались штыки и саперные лопатки. Корд не носил повязку, дабы не привлекать к себе излишнее внимание, – он просто вставлял в пустую глазницу стеклянный шарик, который можно было заметить только при ближайшем рассмотрении. Сознание того, что он потерял глаз где-то на Иводзиме или в каком-то другом забытом богом месте с труднопроизносимым названием, имело гораздо больший эффект, нежели заметная издалека повязка.

Оказавшись свидетелем ужасов войны, он стал пацифистом. Его привлекала идея всемирного правительства, дабы отдельные страны лишились возможности посылать корабли с молодыми парнями к затерянным в океане крошечным островам. Он принял активное участие в создании ООН в надежде на осуществление своей мечты. В 1948 году, после трех лет самоотверженной работы, до него дошло, что в этой организации всем заправляют коммунисты, и, следовательно, она будет действовать вразрез со своей предполагаемой миссией – то есть будет способствовать распространению красной гегемонии на голубой планете. Разочарованный, он вступил в контакт с мистером Даллесом, который разглядел в нем внушительный потенциал и предложил ему должность в своем учреждении.

У него был настоящий талант для этой работы. Через пять лет он возглавил секретную службу в Директорате планирования, а это, если вы еще не знаете, именно то подразделение, которое занимается всеми кровавыми делами. Сотрудники других подразделений называют его «оперативным» и дают ему прозвища, вроде «Ранчо» и «Загон», а персонал величают «ковбоями» или «стрелками». Оно никогда не выглядело убийственно страшным, каким являлось в действительности. Группа интеллигентных выпускников Йеля, разбавленных несколькими выпускниками Принстона и Брауна, обладающими специальными навыками, в узких галстуках (узлы никогда не ослабляются!), в очках в роговой или массивной пластмассовой оправе черного цвета, в темно-серых или светло-коричневых костюмах «Брук Бразерс», в туфлях или мокасинах «Барри Лтд.». Во время уик-эндов – хлопчатобумажные рубашки в полоску, темные шорты, старые теннисные туфли «Джек Парсел», куртки цвета хаки, тенниски. Самый проницательный человек не смог бы рассмотреть за этими доброжелательными лицами изощренные умы, планировавшие государственные перевороты, убийства полковников тайной полиции, вооруженные вторжения.

Вернемся к Корду, магу секретных служб, к его второму испытанию. В 1958 году он потерял второго ребенка, девятилетнего сына, которого сбил насмерть автомобиль в самом священном для участвовавших в «холодной войне» выпускников Йеля месте – в Джорджтауне. Я не могу представить себе всю глубину такой трагедии, как потеря ребенка. Поскольку меня переполняют эмоции, не буду останавливаться на этом и не стану пытаться представить его страдания. Замечу только, что подобные события явно не способствуют развитию позитивного мировоззрения.

Третье серьезное испытание сделало Корда знаменитым и вместе с этим вызвало самые разные чувства в его адрес – жалость, симпатию, презрение, сомнение, недоверие, подозрение и даже восхищение. В этом плане Корд был предтечей Джорджа Смайли: он искренне любил родину, а она отплатила ему презрением. У случившегося с ним несчастья было имя – Мэри Пинчот Мейер.

На мой взгляд, ее можно отнести к переходному социально-культурному периоду, поскольку она появилась слишком поздно, чтобы принадлежать к битникам, или слишком рано, чтобы принадлежать к хиппи. «Хорошо воспитанная представительница богемы» – вероятно, стало бы самым точным ее определением. Разумеется, она была красивой, и большинство мужчин моментально влюблялись в нее, а кроме того, непринужденной, веселой, обаятельной. Ее голову венчала копна густых темных волос. Помада на губах выглядела более красной, чем на губах любой другой женщины в Вашингтоне. Должно быть, она рано созрела в сексуальном плане, должно быть, она любила опасность, должно быть, у нее имелась склонность к феминизму и потребность стать чем-то бо́льшим, нежели просто женой выдающегося воина «холодной войны».

Она ушла от него в 1961 году под традиционным для той эпохи предлогом – вследствие «душевной черствости». Что бы это ни означало, я подозреваю, данное выражение имеет тот самый смысл, который в него вложили ее адвокаты. Неизвестно, когда возникла ее знаменитая связь – до или после развода. Был ли Корд официальным рогоносцем или два голубка скрывали свои чувства до оформления бракоразводных документов? Никто этого никогда не узнает. Весьма сомнительно, чтобы Корд рассказывал об этом кому-либо. Во всяком случае, мне он не рассказывал.

До 1960 года они оба жили в Джорджтауне. Известно, что она была дружна с его женой, красивой и довольно своеобразной женщиной, и проводила с ней время. Кроме того, они наверняка встречались на пьяных вечеринках на открытом воздухе, к которым тяготела их компания.

Неизвестно, когда Мэри Пинчот Мейер впервые легла в постель с Джоном Фицджеральдом Кеннеди – до президентских выборов в ноябре 1960 года или после. Как неизвестно и то, дождались ли они завершения бракоразводной процедуры. Известно лишь, что в течение трех лет его пребывания в должности президента она нанесла не меньше тридцати визитов в Белый дом, являясь туда и днем, и ночью. В Вашингтоне этот секрет хранили настолько тщательно, что его вряд ли можно было вообще назвать секретом, хотя она могла и не догадываться о том, что Кеннеди, имея с ней любовные отношения, между делом пытается затащить в постель любую встречающуюся на его пути женщину от Балтимора до Ричмонда, включая кинозвезд.

Вокруг них множились слухи. Она имела странные, загадочные отношения с самым неинтересным человеком того периода, Тимоти Лири (разумеется, выпускник Гарварда!). Говорили, будто это она принесла в Белый дом ЛСД и марихуану и познакомила с ними президента в надежде снизить уровень его детской агрессивности. Прошу прощения, я не располагаю достоверной информацией на этот счет и упоминаю Мэри только потому, что она была женой Корда, и потому, что это еще одна причина непопулярности Кеннеди в Директорате планирования – но не в ЦРУ в целом. Поскольку такое понятие просто не существует, ибо ЦРУ представляет собой рыхлую конфедерацию племен, одни из которых ладят с другими, а другие – нет.

Возможно, я вернусь к этому позже. По моему глубокому убеждению, ревность не имеет к делу никакого отношения – она не вписывается в концепцию Нового Критицизма. И могу уверить вас в том, что я, маленький Хью, последний из чудесных йельских мальчиков Корда, не состоял в тайной любовной связи с Мэри. Я всегда любил его и никогда не любил Мэри. Спешу добавить, я не имею никакого отношения к ее убийству в 1964 году, если это было убийство. Я сделал то, что сделал, по самой скучной из всех возможных причин – по причине политических разногласий. И опять вам придется терпеть мою изящную прозу на протяжении еще нескольких страниц, прежде чем я приступлю к обсуждению данной темы.

Итак, я убил Джона Кеннеди не из-за его романтических отношений с Мэри Пинчот Мейер, бывшей женой моего шефа, наставника и гораздо более выдающегося во всех отношениях человека, нежели он. Жаль. Разве это не было бы хорошей завязкой для последовавших событий, если бы убийца обитателя Камелота оказался благороднейшим из всех, а человек, которого он убил, – гнуснейшей из собак? Эта история стала бы легендой, в которой я, по умолчанию, был бы самым ненавидимым среди всех людей на свете. В действительности я никогда не видел Мэри. Для меня она была лишь призраком, сказочным персонажем.

Давайте определимся с исходным пунктом. Я точно знаю, когда подсознание объявило мне о своем решении, после чего жизнь завертелась вокруг его оси. Я также знаю, что оно трудилось месяцами, пытаясь объединить новые открытия, новые озарения, новые взаимоотношения в нечто вроде связного плана действий, который, как мне казалось, следовало составить еще до его осмысления. Что-то неладное происходило в королевстве. Отсутствовали слова, с помощью которых можно обсудить этот вопрос. А когда они появились, было слишком поздно. Мы стали бы обречены.

Исходный пункт: вечеринка в Джорджтауне, в которой он принимал участие со своей семьей, – у Уина Стоддарда, в старом доме из крошащегося кирпича, выкрашенного в желтый цвет, чтобы отпугивать термитов, с садом, словно сошедшим со страниц пьесы Теннеси Уильямса – заросшим, сырым, источавшим смрад. Трогательное заблуждение? Согласен, опасная близость, и я больше не буду упоминать сад.

Стояла вторая половина октября 1963 года эры нашего Господа и третьего года эры Кеннеди – Анно Трес Камелота. Это была корпоративная вечеринка. То есть собрались выпускники университетов Лиги Плюща из секретной службы Директората планирования, чтобы немного расслабиться и снизить накал соперничества, недоброжелательства и интриг с помощью больших количеств джина или водки, сдабриваемых шампанским. Мартини для нас, крестоносцев, был слишком пафосным напитком, годившимся только для франтов в серых фланелевых костюмах с Мэдисон-авеню. Думаю, эта вечеринка ничем не отличалась от любой другой в Америке 1963 года. Из вялых ртов торчали сигареты, руки оживленно жестикулировали, все старались перекричать друг друга, динамики проигрывателя извергали звуки джаза. Мы были последним поколением перед наступлением эры рок-н-ролла.

Вам наверняка известно, как это обычно бывает: ранним вечером начальники наносят визиты вежливости. Даже старик Даллес, хотя и отправленный в отставку после фиаско в заливе Свиней, зашел выпить со своими парнями. Почтил нас своим присутствием и его преемник Маккоун. Эти два визита были для Уина большой честью. Корд пришел со своим младшим сыном, Томми, который сидел с самым серьезным видом, в одной руке держа бокал с джином, другой машинально поглаживая густые мальчишеские волосы, и внимательно наблюдал за происходящим. Заглянул легендарный Френчи Шорт и в скором времени ушел, уведя с собой двух красивых китаянок. Почетным гостем был Джеймс Джизес Энглтон, друг Корда, который мог уничтожить любого из нас, бросив лишь тень подозрения. Лучше смотреть ему в рот, нежели игнорировать его, хотя общаться с ним нелегко. Ненадолго зашел сухопарый, как палка, Колби – у него в тот вечер нашлись более важные дела. Дез Фицджеральд, который руководил операцией в заливе Свиней и, по слухам, должен был занять место Фиделя, выпил и довольно рано уехал, вызвав такси. Могущественные, широко известные в узких кругах люди вели себя сдержанно, по привычке стараясь не привлекать к себе особого внимания.

К 23.00 высокие гости разъехались. К 23.30 большая часть жен – все вычурные и приторные, с еще не сошедшим загаром после летнего отдыха в Бетани – отправилась восвояси, благо большинство из них жили в тогда еще безопасном Джорджтауне. Все это время они находились на втором этаже, и среди них моя дорогая Пегги, общавшаяся главным образом с девицами Смит, поскольку собрались преимущественно выпускники Йеля.

Они спустились вниз, попрощались, предупредили нас, чтобы мы много не пили, и напомнили, что завтра рано утром нужно идти в церковь на мессу. Я вспоминаю море потрепанных мешковатых твидовых курток и океан стоптанных мокасин и туфель. У всех коротко стриженные волосы, гладко выбритые щеки и белые зубы. Мы были честными и в то же время прожженными, дерзкими и в то же время наивными, необузданными и в то же время доброжелательными.

Уин обратился к присутствовавшим.

– Братья! – воскликнул он. – Мне требуется этическое основание.

Взрыв смеха. Мы никогда не обсуждали вопросы этики, поскольку не имели в этом необходимости. Нам хорошо известно, что можно делать, а что нельзя. (Следует отметить, что очень скоро я пересмотрел эту позицию.) Поэтому мы отнеслись к заявлению с иронией, подогретой джином и стремлением к веселью.

– Уин, ты не думал об этике в ту ночь, когда украл финал Морисона из его работы «Американские классики».

Все снова рассмеялись, поскольку мысль о том, что Уин обокрал Сэмюэля Элиота Морисона, представлялась забавной, отчасти потому, что адмирал закончил Гарвард, а Уин ненавидел выпускников этого университета.

– Он никогда не запирал окна, что я могу сказать? – пошутил Уин. – Как бы то ни было… – Он сделал паузу, подкрепился джином, закурил тридцать пятую или сороковую сигарету и продолжил с драматизмом в голосе: – Как бы то ни было, вам хорошо известно, что Корд заставляет нас работать с печатными копиями записей прослушивания посольств.

Все тяжело вздохнули. Это полигон для новичков, средство проверки их терпения и прилежания, но Корд любил, чтобы все были при деле, и если у нас появлялось свободное время, мы по его распоряжению отправлялись читать последнюю информацию из посольств. Давало ли это что-нибудь? Не знаю. Во всяком случае, до того вечера не слышал, чтобы эти материалы приносили какую-то пользу.

– Итак, – сказал Уин, – я просматриваю страницы из советского посольства в Мехико. Обычная чушь, не заслуживающая никакого внимания: «почему нам приходится столько работать в неурочное время», «как это так, Борис едет в Париж, когда туда должен был поехать я», и все в том же духе. Они точно такие же, как и мы, любят поныть. И тут мне попадается на глаза что-то вроде интервью с неким битником-перебежчиком. Насколько я понимаю, это американец, южанин, бывший морской пехотинец. Ставлю кассету на магнитофон и слушаю записи беседы сотрудников посольства с этим парнем – Ли – и понимаю, что он просится в Россию. Причем обратно в Россию, поскольку он там уже прожил два с половиной года. Время от времени он переходит на плохой русский. Игорь и Иван не желают с ним разговаривать, но он не отстает от них и всеми силами пытается произвести впечатление. В конце концов – я не шучу – этот парень заявляет, что это он стрелял в генерала Уокера!

Послышались возгласы изумления. В нашем кругу покушение на генерала Уокера вызвало одобрение. Оно произошло 10 апреля того года в Далласе. Кто-то пустил пулю в это старого борова, когда он сидел за столом, замышляя свои злодеяния. Неизвестный стрелок промахнулся – очевидно, его подвел палец, нажимавший на спусковой крючок.

Генерал-майор в отставке Эдвин Уокер участвовал в двух мировых войнах, а также в Корейской войне. Дела у него шли прекрасно, но, как и многих других отставных военных, его погубила спесь. На почве антикоммунистических убеждений у него возникла навязчивая идея, со временем развившаяся в психоз, который в конце концов превратился в безумие. Будучи командиром 24-й пехотной дивизии, дислоцированной в Германии, он вместе со своими подчиненными противостоял советским танкам, пытавшимся просочиться через Фульдский коридор. Случись подобное, это поставило бы крест на его карьере. После этого он стал распространять среди своих подчиненных брошюры общества Джона Бёрча, наставлял их, как следует голосовать на выборах, и произносил речи, в которых заявлял, что все послевоенные лидеры демократов являются «розовыми», как и все, кто поддерживает Демократическую партию Измены.

Не то чтобы мы были демократами, хотя, вероятно, и были. Некоторые из нас – включая молодого Хью с кротким взглядом и трубкой во рту – даже либералами. Не то чтобы мы в той или иной мере разделяли коммунистические взгляды, но он вызывал у нас раздражение и неприязнь. Газеты раструбили о его «подвигах», и когда Уокер, отказавшись от предложенного ему Макнамарой перевода, вернулся в Штаты, его встретили, словно героя, как после победы встречали Макартура, хотя ему явно недоставало элегантности и изысканных манер последнего.

Отставной генерал-майор обосновался в своем родном городе и продолжал ораторствовать, все еще представляя в своем лице 24-ю пехотную дивизию. Со временем его скандальная слава распространилась по всей стране. Он призывал Кеннеди к действиям, порицал его и администрацию президента, ратовал за сегрегацию и всячески мутил воду. Думал ли он о политической карьере? Вполне возможно. Однажды он пригрозил объединить своих сторонников, исчислявшихся тысячами, в организацию, и это прозвучало весьма зловеще. Уокер был настоящим психопатом, исповедовавшим фашистские взгляды. Он не любил негров и всех тех, кто требовал предоставления им равных прав, не признавал «дипломатического» подхода в отношениях с Советским Союзом, полагая, что с русскими следует говорить только с позиции силы, не спешил вскакивать на ноги при виде звездно-полосатого флага и петь американский гимн со слезами на глазах. Может быть, со временем его пыл постепенно иссяк бы по мере того, как репортеры уделяли бы ему все меньше внимания, но неудачный выстрел, прозвучавший летом 1963 года, словно вдохнул в него новую жизнь. Он снова был всюду и, хотя не представлял реальной опасности в политическом плане, действовал очень многим на нервы, усиленно подталкивая Кеннеди вправо, тогда как тот, возможно, уже и так инстинктивно подвинулся в этом направлении.

Мне он особенно ненавистен. Борьба с коммунизмом, которой я посвятил всю свою жизнь, в его версии приобретала налет невежественности, грубости и глупости. Этот плюющийся горлопан был способен дискредитировать благородную идею в глазах интеллигенции, самой идейно неустойчивой части общества. Едва ли кто-то с ай-кью выше сотни стал бы его слушать.

Существовала и другая, более глубинная проблема. Чистой воды политика, и здесь я применяю принцип Нового Критицизма и больше не говорю о непривлекательности и вульгарности генерала. Очищенная от всех психолого-историко-стилистических нюансов, его версия антикоммунизма глубоко враждебна моей – то есть нашей. Он был мачо и считал, что все проблемы должны решаться посредством военной конфронтации. То, что миллионы людей погибнут в пожаре войны, его ничуть не заботило. Генерал, что вполне логично, исповедовал культ силы, и триумф для него заключался в завоевании, разрушении, порабощении.

У нас были совершенно иные представления. Мы боялись большой войны и полномасштабного обмена ядерными ударами, не хотели видеть лежащие в руинах города с горами трупов и дышать зараженным радиацией воздухом. Мы понимали, что для того, чтобы победить коммунизм, нужно кооперироваться с умеренными левыми и предлагать разумные альтернативы миллиардам людей, жаждавшим свободы от колониализма, империализма и капитализма. Мы вели культурные войны, мы создавали социалистические партии по всей Европе, мы спонсировали модные левые литературные журналы, такие как «Энкаунтер», чтобы привлечь интеллигенцию к нашему, более разумному подходу; мы продвигали американский джаз и экспрессионизм, чтобы завоевать сердца и умы населения планеты. И если бы нам пришлось прибегнуть к силе, это было бы не наступление 24-й пехотной дивизии и пяти тысяч танков Паттона в Фульдском коридоре против армад советских Т-54, за которым последовало бы более кровопролитное столкновение, нежели сражение под Прохоровкой, а затем погибла бы половина населения земного шара. Это были бы государственный переворот, профсоюзная забастовка, в крайнем случае, политическое убийство. Мы были агентами влияния, политическими инженерами и в крайнем случае снайперами. Но не солдатами.

– Так в чем проблема, Уин? – крикнул кто-то.

– Проблема очевидна, – ответил тот. – Должен ли я выдать этого парня далласской полиции или купить ему новый ящик аммонита?

Стены дома задрожали от хохота, как нетрудно догадаться. И громче всех смеялся обычно спокойный Хью, откинувшись на спинку дивана с бокалом джина в руке и трубкой во рту.

Я сознавал, что мне придется разрешить дилемму Уина и купить Ли новый ящик аммонита.

В те дни все было иначе. Новое здание пахло краской и свежей шпатлевкой. Его интерьерам тогда еще только предстояло приобрести атрибуты оплота бюрократизма: сальные пятна на стенах, куда поколения сонных клерков прикладывали головы, полосы на линолеуме от бесчисленных ног, протекающую сантехнику, характерное амбре и бог знает чем вымазанные полы ванных комнат, пришедшая в негодность электропроводка, подводящая именно тогда, когда свет требуется больше всего. Нет, тогда все благоухало и сверкало новизной и, казалось, отвечало духу Камелота, а также символизировало официальное преодоление последствий нашего последнего скандала – провала операции в заливе Свиней. Полы устланы бежевыми коврами, и мы уже определенно вступили в чудесную эру люминесцентных осветительных приборов – яркий свет научно-технического прогресса заливал все вокруг, как ни странно, создавая ощущение душевного комфорта.

Подоконники еще не выглядели пыльными и грязными, а из окон открывался замечательный вид на веселые рощи и поля уходившего за горизонт сельского ландшафта Виргинии. По крайней мере, насколько я помню, в Камелоте никогда подолгу не шли дожди. Из окон, обращенных на север, виднелось широкое русло Потомака, и в погожую погоду его воды окрашивались в голубой цвет, отражая безоблачное небо. Зеленые деревья, дорожки среди аккуратно постриженных газонов, свежесть, высокий моральный дух, надежда и отвага – идеальный фон для моего предательства, выразившегося в участии в самой гнусной и одновременно самой успешной тайной операции в истории Земли и любой другой планеты.

Мне нужно было раздобыть копию этой беседы и выяснить, кто такой Ли. Особой сложности это не представляло. Спустя несколько дней я послал Уину Стоддарду папку с малозначительным отчетом, хотя на ней был гриф «Совершенно секретно/только для ознакомления», с сопроводительной запиской, в которой просил сообщить о его участии в планировавшемся проекте. Мне было хорошо известно, что, несмотря на штамп, Уин сунет папку в ящик стола и доберется до нее только через несколько дней. Точно рассчитав время, я перехватил Уина на пути к лифту в среду в 17.04. По его походке я определил – все-таки я разведчик, не так ли? – что он спешит.

– Послушай, Уин, извини, что беспокою тебя. Ты посмотрел отчет, который я послал тебе?

– Пока нет, Хью, извини. Очень много дел.

– Я должен дать ему ход. Может быть, ты все же посмотришь?

– Конечно, Хью. Завтра первым делом займусь им.

– Черт возьми, я хотел передать его одному из людей Вайзенера сегодня вечером.

– Ладно, сейчас я спешу. – Он улыбнулся, сунул руку в карман и достал связку ключей. – Вот этот, маленький. Он от ящика стола. Можешь вернуть ключи завтра утром. Я собираюсь выпить с одним сенатором в Клубе армии и военно-морского флота и уже опаздываю.

– Никогда не забуду твоей доброты, – сказал я и поделился с ним секретом, который ни за что не раскрою в этом повествовании.

Как я уже говорил, мне это не составило особого труда. В те времена основным средством обеспечения неприкосновенности документов служил замок из оловянного сплава за двадцать два цента. Никаких компьютеров, никаких магнитных карт, никаких камер слежения – ничего, что напоминало бы клише из шпионских фильмов и создавало атмосферу агрессивности и секретности. Внешне это было обычное офисное здание, которое могло бы стать пристанищем для страховой компании, издательства или транспортного агентства. Мы не имели даже электрических пишущих машинок, не то что компьютеров. Все наши документы писались на бумаге, которая служила горючим «холодной войны».

Уин, являясь старшим сотрудником, имел собственное небольшое помещение, отделенное от остального пространства офиса тремя перегородками, что еще более облегчало мою и без того несложную задачу. В офисе оставались лишь несколько сотрудников, и моя хорошо знакомая им фигура не привлекала их особого внимания. Я открыл ящик стола, нашел свою папку, вынул ее, затем подобрал ключ к другому ящику и нашел в нем то, что мне нужно. На папке поверх заголовка «Принятые по телефону копии/Мехико, советское посольство» и регистрационного номера RP/K-4556—113M стоял гриф «Совершенно секретно/только для ознакомления». Я взял документ, закрыл ящики стола, вернулся к своему столу и положил его в портфель, чтобы ознакомиться с ним дома. Но перед этим, будучи не в силах преодолеть искушение, взглянул на него, чтобы увидеть имя, которому было суждено в скором времени войти в историю. Так я узнал его: Ли Харви Освальд.

Знакомство с ним в тот вечер, после того, как мы с Пегги поужинали, уложили мальчиков спать и она удалилась в спальню, а я отправился в кабинет, произвело на меня отталкивающее впечатление. Я прочитал копию бесед с ним, записанных 27 и 28 сентября 1963 года в советском посольстве в Мехико, в комнате 305Г, в 11.30 в первый день и в 13.15 во второй.

КГБ: Зачем вам виза?

ЛХО: Ну как же, сэр, я отвергаю капитализм и хочу жить со своей семьей в обществе, которое следует учению Маркса и поддерживает борьбу рабочего класса.

КГБ: Вы ведь прожили у нас два с половиной года, и, судя по всему, в какой-то момент вам наскучили и учение Маркса, и борьба рабочего класса.

ЛХО: Сэр, в том, что я уехал, не моя вина. Меня вынудили к этому завистливые люди, которые ненавидели меня за мой ум, за то, что я женился на красивой женщине, за тот героический дух, который они ощущали во мне, – как ненавидели Ленина и Сталина их ничтожные соперники!

Я сразу понял, что в этом человеке вызывает у меня презрение. Он был высокомерен, что в сочетании с откровенной глупостью делало его особенно отвратительным. Будучи вспыльчивым и агрессивным, он в то же время всегда был готов к отступлению. Изучение особенностей этой жалкой, ничтожной личности, раскрывающихся в процессе его бесед с Борисом и Игорем (по традиции, в ЦРУ всех сотрудников КГБ, даже если их имена известны, как в данном случае, называли Борис и Игорь), было весьма малоприятным занятием. Он напирал на одного, пока не чувствовал сопротивления, после чего переключался на другого. Однако все напрасно. Они не стали играть с ним в Матта и Джеффа[34], а сыграли лишь в Матта и Матта.

Еще даже не ознакомившись с материалами ЦРУ или ФБР о нем, я пришел к выводу, что Освальд является образцовым неудачником, не справившимся ни с одним порученным ему делом, вызывавшим неудовольствие у всех своих работодателей, предавшим всех своих друзей. У него ничего за душой, кроме бравады и бахвальства. Он хвастун, и я сразу понял, что все заявления о его достижениях являются ложью, каковыми они и оказались в действительности. Имелись у него и другие недостатки: рассеянность, чрезмерная обидчивость, весьма средний ай-кью, неуравновешенность, завистливость, нетерпимость ко всем, кто в чем-то превосходил его. Он был одновременно задирой и трусом, лжецом и самозванцем, напрочь лишенным обаяния или привлекательности, искренне верившим в достижимость самых безумных целей. Для меня это была настоящая находка.

Освальд объяснил сотрудникам КГБ, что хотел уехать на Кубу, но там благоразумно отказались принять его. Они сказали, что, если он сможет получить визу у своих старых друзей, русских, ему будет позволено на основании этого документа посетить остров и задержаться там на определенное время. И вот он явился, вверив себя судьбе, в надежде достигнуть величия и занять подобающее масштабам его личности место в истории.

Разговор был довольно жестким, особенно на второй день. По всей видимости, после первой встречи с Освальдом Борис и Игорь связались с Москвой, выяснили не очень впечатляющие подробности его проживания в Минске в течение двух с половиной лет, познакомились с нелестными отзывами о нем «завистливых людей» и сделали соответствующие выводы.

Красным хорошо известна эта странность американской системы. Она воспитывает людей, способных сдвигать горы, создавать отрасли промышленности, выигрывать глобальные войны, преодолевать скорость звука, сбивать «МиГи» в Корее в пропорции шесть к одному. Однако среди них неизбежно встречаются амбициозные мечтатели, ни на что не способные в жизни. Которые, вместо того чтобы бороться с собственными недостатками, обвиняют в своих неудачах некую аморфную структуру, называемую «системой», и ищут ее противоположность, которая, по их мнению, даст им возможность реализоваться. Они воображают себя секретными агентами, призванными уничтожить «систему», и надеются получить за это вознаграждение от противников.

Эти отщепенцы знакомы с историей весьма поверхностно и не знают, что делает в первую очередь тоталитарное социалистическое государство, утвердив свою власть. Оно собирает всех секретных агентов, усердно работавших на его благо, свозит их в подвалы Лубянки, где каждому из них среди ночи всаживают пулю в затылок. Красные терпеть не могут предателей, даже тех, которые служат их делу. Вспомните поумистов, членов одной из левых организаций, участвовавших в гражданской войне в Испании на стороне Республики. Их поставили к стенке в Барселоне свои же товарищи по борьбе.

Освальд, разумеется, ничего этого не знал. Он твердо решил стать предателем, хотя не мог предложить ничего ценного своим новым друзьям. Ему было невдомек, что предательство – это соглашение между двумя сторонами. Его первая попытка с треском провалилась. Маленький мерзавец. Как же я ненавидел его в ту ночь, сидя в кабинете своего дома в Джорджтауне, слушая звуки полночной игры в крикет и время от времени прикладываясь к бутылке водки!

И тут дело дошло до самого важного их разговора, состоявшегося на третий день поздно вечером, после того, как Освальд получил окончательный отрицательный ответ, и до того, как сотрудник КГБ позвал своих людей, чтобы те силой вывели его из здания посольства.

Я пришел к выводу, что ни Бориса, ни Игоря в кабинете не было, а этот новый тип – назовем его Иваном – занимал более высокое положение в иерархии КГБ. Он казался более умным и не таким неловким в общении с американским придурком. «Мистер Освальд, – говорил Иван, – мы пришли к заключению, что, оказавшись в Советском Союзе во второй раз, вы не будете счастливее, чем тогда, когда жили там в первый раз. Лично я считаю, что вы принесете делу революции больше пользы, оставаясь на родине и занимаясь упоминавшейся вами деятельностью – распространяя листовки Комитета за Честную Игру с Кубой и убеждая американских граждан в преимуществах нашей системы по сравнению с вашей».

ЛХО: Сэр, вам известно, с кем вы разговариваете? Я не какой-нибудь глупый памфлетист, а солдат революции. Я человек действия.

Иван: Мистер Освальд, пожалуйста, успокойтесь. Нам не нужны скандалы.

ЛХО (плача): Вы только послушайте меня. 11 апреля я стрелял в генерала Уокера, фашиста, рвущегося к власти, врага левых, социализма, Кубы, СССР. Было темно, я прицелился в него из своей глаза-галстука (?) «манлихер-каркано» шесть-пять. Он был у меня в прицеле. Я просто не видел оконную раму, из-за которой отклонилась пуля. Меня могли посадить в тюрьму или на электрический стул… Я рисковал жизнью…

Иван: Мистер Освальд, возьмите себя в руки, не нужно…

Спустя несколько секунд он достал пистолет и начал размахивать им, затем рухнул на стол и разрыдался! Кончилось тем, что его вышвырнули из здания посольства в уличную канаву. Чего он ожидал? Насколько хорошо он знал самого себя? Он не понимал, насколько очевидны его беспомощность и некомпетентность, и не осознавал, какая пропасть лежит между его идеализированным представлением о себе и реальным Ли Харви Освальдом.

То, что он был таким, меня вполне устраивало. Не нужно быть гением, чтобы понять, каким образом можно использовать его, и то, что я задумал, не выходило за пределы моих возможностей. План получился идеальным, и его осуществление требовало лишь небольшой подготовки. Сделать это очень просто – все равно как дать леденец ребенку.

Дабы удостовериться в серьезности своих намерений, я применил к моему плану принцип Нового Критицизма, приложив все усилия, чтобы абстрагироваться от всего лишнего – знаний, мнений и чувств – и сосредоточиться исключительно на тексте, который воплощал в себе сущность Освальда. Понять его динамику и размеры, не принимая во внимание результат, надежду, прошлые унижения или что-то еще, что составляло это уродливое создание, которое он собой представлял. Должен сказать, хотя это и звучит несколько эгоистично, я ощущал себя великим белым охотником, в чьей хижине стены увешаны клыками убитых им хищников, который идет по следу синицы. Для этого сафари я был столь чрезмерно вооружен, что это даже казалось несколько неприличным. Поэтому дал себе слово, что, при всем своем отвращении и презрении к Освальду, попробую отыскать в нем что-то человеческое, дотянуться до его души и понять, какие силы изуродовали его до такой степени.

Передо мной стояли определенные задачи. Во-первых, я должен был разработать фиктивную операцию, связанную с покушением Освальда на Уокера, и придумать для нее кодовое название, дабы Корд выделил мне средства из секретных фондов. Конечно, у меня было достаточно денег – от Дяди Кольта и его собратьев Винчестера, Смита, Вессона и Ремингтона, не говоря уже о Дюпонах и пяти каперах «Дженерал Моторс», поддерживающих мое благосостояние – для оплаты довольно ограниченных расходов на подготовку и осуществление задуманной операции. Однако если дело дойдет до расследования, в первый же день выяснится, что я потратил собственные сто тысяч на реализацию загадочного проекта в ноябре 1963 года. Поэтому было гораздо безопаснее тратить деньги Управления, нежели свои, поскольку в дальнейшем его руководство позаботилось бы о тайне расходования своих средств.

Этой привилегией пользовались поколения секретных агентов: одни, корыстолюбцы, – ради собственной выгоды, другие, рыцари «холодной войны», – в надежде на то, что они тем самым способствуют достижению победы. Получить деньги для меня не составляло труда. После недавнего устранения мистера Зьема с поста президента Республики Южный Вьетнам и с планеты Земля, что рассматривалось как большой успех и уходило корнями в мой секретный доклад, озаглавленный «Интересы США в Республике Южный Вьетнам: оценка перспектив», я стал настоящей звездой в Управлении, далеко за пределами своего подразделения. А в дальнейшем еще более яркой. Во-вторых, я должен был раздобыть досье на Освальда, номер которого указан на папке с копией материалов прослушивания советского посольства в Мехико, что вполне по силам любому третьесортному секретному агенту, претендующему на проведение операции.

Прошу прощения за эти детали у тех, кого они мало интересуют. Тем не менее я не могу продолжать повествование без сознания того, что удовлетворил потребность хотя бы одного читателя из ста, которому они необходимы.

Что касается фиктивной операции, я дал ей название «Павлин» и тут же ознакомил с ней Корда, определив ее бюджет в сто тысяч долларов, который должен финансировать Банк Нью-Йорка под столь изощренным прикрытием, что лишь несколько человек, не работавших на правительство, могли проникнуть в суть этой транзакции. Согласно моему утверждению, цель операции «Павлин» заключалась в том, чтобы выявить молодых выпускников Гарварда, Йеля, Принстона, Стэнфорда, Брауна, Чикагского университета и других элитных учебных заведений, обладающих журналистским талантом, созревших для публикаций в «Нью-Йорк таймс» или новомодных изданиях «Пост», которая незадолго до этого приобрела «Ньюсуик», и способствовать их карьере, предоставляя им секретную информацию, дабы они чувствовали себя нашими должниками, хотя и не знали бы, кем в действительности являемся «мы». Я выбрал название «Павлин», поскольку расчет операции строился на амбициях и тщеславии. Мне вменялось в обязанность ежемесячно составлять для Корда отчет о том, с кем из перспективных молодых людей в академической среде удалось подружиться, что им предложено и что от них можно ожидать. Это было замечательно, поскольку такая работа не налагала особой ответственности. Ни один журналист в те времена не узнал бы, что мы манипулируем им, и не мог бы сказать: «Да, эта информация поступила от них, а эта – нет». Тогда работа Управления основывалась на доверии, и я был готов обмануть его во имя достижения великой цели.

Что касалось данных об Освальде, собрать их тоже не составляло большого труда. Я запомнил номер его досье, указанный на папке с копией записей его бесед с сотрудниками КГБ, и отправился в архив в самое оживленное время, в понедельник, 10.30 утра, когда тот переполнен младшими сотрудниками, разыскивающими материалы по вторжению в Италию или сценарию атомной бомбардировки Москвы. Как я и ожидал, здесь царил хаос. Заваленные заказами сотрудницы архива нервничали, чему в немалой степени способствовал сварливый характер их начальницы миссис Рениджер. Я нашел среди девушек Лиз, свою племянницу, старшую дочь сестры Пегги, подозвал ее и отвел в сторону.

– Лиз, Корд рвет и мечет, мне срочно нужна эта папка.

Раскрасневшаяся от спешки и внутреннего напряжения, она выглядела привлекательнее обычного.

– О, Хью, мы не успеваем выполнять заказы.

– Лиз, я действительно не могу ждать.

Она прекрасно помнила, кто устроил ее на эту престижную работу с перспективой выйти замуж за разведчика, что в социальном плане гораздо лучше, нежели брак с дипломатом или законодателем, и поэтому сказала:

– Послушай, ты же знаешь порядок. Проскользни в хранилище и возьми то, что тебе нужно. Только постарайся не попасться на глаза миссис Рениджер.

– Спасибо, родная.

Я поцеловал Лиз в щеку. Она была всего на несколько лет моложе меня, но, как мне казалось, принадлежала к другому поколению. Я пробрался в хранилище, едва не натолкнулся в одном из проходов на молодую девицу с пышным бюстом, постаравшись не прижаться «случайно» к ее грудям, дабы она не смогла запомнить меня. Нашел нужное отделение, вытащил папку Освальда и ту, что запрашивал, спрятал первую внутрь второй и бросил листок с запросом в ящик для регистрации.

Вечером того дня я продолжил знакомство с ЛХО. Не буду утомлять читателей подробностями биографии человека, которому посвящено огромное количество исследований – они угнетающе традиционны. Ранняя смерть отца; странная, властная, немного сумасшедшая мать по имени Маргерит, таскавшая семью по всей Америке в поисках лучшей доли; два ее новых замужества, завершившиеся разводами; переезды Ли и двух его братьев из штата в штат, смена школ; чередование нищеты и процветания семьи, иногда в течение одного года. Неудивительно, что он стал таким чокнутым: ему постоянно приходилось приспосабливаться к новым условиям и обстоятельствам.

В Нью-Йорке одна женщина, весьма проницательный социальный работник, обратила внимание на все более усугублявшиеся странности поведения Ли Харви. Ей принадлежит, пожалуй, самое глубокое исследование внутреннего мира Освальда, осуществленное еще при его жизни. Едва ли она предполагала, что со временем в конкуренцию с ней вступят три тысячи авторов, но ее труд остается лучшим. Социолога поражал нарциссизм Маргерит, матери троих детей, и ее склонность к кочевому образу жизни. Она считала, что этот передавшийся сыну дефект, если его не устранить, может стать причиной многих бед. Эта смелая женщина – и я говорю это, как человек, нанявший, предавший и, косвенно, убивший Ли Харви Освальда, – была единственной, совершившей то, чем мы можем гордиться, как американцы. К несчастью для Освальда и Кеннеди, никто не прислушался к ее словам. Маргерит увезла его куда-то в Техас или Нью-Орлеан, прежде чем им занялись психологи.

Испытывавший влияние со стороны старшего брата, Ли, подобно всем мелким людишкам, мечтал стать сильным и сразу же после школы, которую он так и не закончил, поступил в Корпус морской пехоты. Как и все его затеи, военная служба не принесла успехов. Он проявил себя с самой худшей стороны. Ему не доверяли направлять самолеты на взлетно-посадочную полосу, что входит в обязанности каждого морского пехотинца, и давали лишь несложные и не очень ответственные задания. Кроме того, этот идиот ухитрился прострелить себе руку!

Именно во время службы в армии он объявил себя коммунистом, чем вызвал гнев со стороны товарищей. Вы спросите, почему они не выбили из него эту дурь и не предотвратили последовавшую трагедию? Это один из редких случаев, когда Корпус морской пехоты не сумел выполнить свой долг. Он одержал победу в сражении на Иводзиме и потерпел поражение в борьбе с Ли Харви Освальдом! И сразу после демобилизации он стал перебежчиком. Первое сообщение о нем мы получили из Государственного департамента после того, как он уехал по студенческой визе в Советский Союз и отказался вернуться. Русским он тоже оказался не особенно нужен, однако после некоторых препирательств между правительством и КГБ по поводу того, кому он достанется в качестве утешительного приза, они все-таки решили предоставить ему политическое убежище. Освальд прожил в Советском Союзе два с половиной года – преимущественно в Минске, где работал на заводе радиоэлектроники, овладев навыками сборки дрянных транзисторных радиоприемников. Там он встретил девушку, выглядевшую на фотографии довольно привлекательной, и женился на ней. Сидя в тот вечер в своем кабинете, я думал, догадывалась ли бедная девушка, какое сокровище ей досталось.

Очень скоро он разочаровался в социалистической действительности, и ему удалось уговорить сотрудников американского посольства разрешить ему вернуться в Соединенные Штаты. Мне хорошо известно, что некоторые члены конспирологического сообщества – боже, это громкое и бессмысленное словосочетание звучит уже на протяжении почти пятидесяти лет! – утверждали, будто все, что связано с пребыванием Освальда в Советском Союзе, испещрено отпечатками пальцев сотрудников ЦРУ. Боже правый! Эти отпечатки могли быть только моими, а поскольку на бумаге они не остаются, разоблачение мне не грозило. Я видел во всем этом не зловещие планы, столь любимые приверженцами теории заговора, а стечение обстоятельств и спонтанные действия маленького человечка, пытавшегося привлечь внимание двух супердержав к своей персоне. Шестерни гигантской бюрократической машины медленно вращались в течение нескольких месяцев, и этому ничтожеству вернули гражданство страны, которую он публично обливал грязью.

С этого момента эстафету принимает новый рассказчик, агент ФБР из Далласского отделения по имени Джеймс Хотси, чьим подопечным стал Освальд, которого я отныне буду называть Аликом, его русским прозвищем. В Бюро его считали «подозрительной личностью» из-за документально подтвержденной любовной связи с красными. Мне выпала удача прочитать фотокопии отчетов Хотси, поскольку в те времена две ныне конкурирующие организации щедро делились информацией друг с другом.

Нарисованный им образ Алика более или менее совпадал с моим представлением об этом человеке, хотя враждебное отношение к нему, которое Освальд начал ощущать после возвращения, способствовало появлению у него новой, особенно неприятной патологии. Он стал хроническим нытиком. Хотси не выявил никаких противозаконных действий с его стороны, кроме проявлений дурного вкуса, что, по моему мнению, должно считаться преступлением, но кто будет меня слушать?

У Хотси появились подозрения, когда он узнал о том, что Алик побывал в сентябре в Мехико, где посетил кубинское консульство и советское посольство. Вскоре после этого он побеседовал с Мариной, ее подругой Рут Пэйн и всеми, кто в той или иной мере знал Алика. Ему не удалось выяснить ничего существенного, поскольку Освальд сам по себе не представлял собой что-либо существенное. Он был, что называется, без царя в голове, и никто в нем не нуждался, даже Марина. Как сообщила специальному агенту Хотси миссис Пэйн, она часто видела синяки на руках и лице Марины.

Сейчас, когда я сижу на залитой солнцем веранде, пишу и, к изумлению слуг, пью водку, в ожидании звонка по спутниковому телефону – мне должны сообщить, исчезла угрожающая мне в настоящее время опасность или, напротив, возросла, – передо мной нет фотографии Алика, но в то время она у меня была.

Этому лицу суждено было в скором времени запечатлеться в мировом сознании. Думаю, оно никогда не будет забыто. Но разве мог кто-нибудь предвидеть. Я видел перед собой представителя американского рабочего класса, замечательного отсутствием всякой замечательности. Старый снимок, опубликованный в газете, когда наш самопровозглашенный коммунист-герой вернулся из России, чтобы прославлять марксизм. Фотокамера выявила то, что Алик не знал о себе и не хотел знать. Например, чрезмерную толщину носа, наиболее характерную особенность его лица, свидетельствовавшую о драчливом характере, а также о целеустремленности. У него были маленькие, словно бусинки, слегка раскосые глазки, и любой голливудский режиссер увидел бы в нем Злодея № 2, руководящего избиениями и поножовщиной и играющего второстепенную, подчиненную роль. Маленький рот с тонкими губами придавал его лицу «заостренную» форму и производил неприятное впечатление. Картину завершали отступающая далеко назад линия волос и непропорционально широкий лоб. На его лице явственно читалась гримаса раздражения. Выглядел он в точности таким, каким был в реальности: угрюмый, беспокойный, самодовольный, лишенный какого бы то ни было обаяния. Глядя на него, можно было понять, что с ним нелегко иметь дело, что им трудно командовать, что он обидчив, жесток, труслив, склонен к насилию и в то же время нытик. Сомневаюсь, что кто-нибудь из трех тысяч его биографов знает это.

Как бы то ни было, я смотрел на фотографию, стараясь запомнить нюансы. Случается, что на снимке человек совершенно не похож на себя в жизни. Мне казалось, что с Аликом такой проблемы не будет, что как только я увижу его во плоти, сразу узнаю. Помню, как лежал в постели, слушая ровное дыхание Пегги и порывы ветра за окном, зная, что будущее моих мальчиков, спавших в соседней комнате, обеспечено самым надежным образом. При этом думая об Алике, маленьком негодяе и ничтожестве, от которого зависело осуществление моего плана и который, как мне казалось, должен оправдать мои надежды.

Именно тогда, той самой ночью, я понял, что он может их и не оправдать.

Теперь что касалось стрельбы.

Алик считался «опытным стрелком из морской пехоты» – что бы это ни означало, а я подозреваю, в те унылые мирные годы это означало не очень многое. Как бы то ни было, он промахнулся в цель, находившуюся от него на дистанции двенадцать метров, из винтовки с оптическим прицелом! Боже правый, даже я попал бы на его месте! Я понял, что стрельба – не такое уж простое занятие. В морской пехоте он имел дело со старой военной лошадкой М1 «Гаранд», тяжелой полуавтоматической винтовкой, отличающейся точностью боя, прославившейся своей надежностью от залов Монтесумы до берегов Триполи. Он не мог иметь в своем распоряжении М1 «Гаранд» в Техасе, во время покушения на генерала. Он назвал свою винтовку «глаз-галстук «манлихер-каркано» шесть-пять» – весьма странное определение, и наша бедная машинистка понятия не имела, что «глаз-галстук» означает на профессиональном жаргоне «итальяшечка». Если винтовка была итальянской, то у нее наверняка шатался спусковой крючок и болтался прицел, так что о точности боя говорить не приходилось. Он выбрал себе это оружие, и, следовательно, его выбрали для нашей операции и мы, поскольку оно связано с ним документами и свидетельскими показаниями. Далее следовал более важный вопрос – некомпетентности. Освальд терпел неудачу во всем, за что только ни брался, а это означало, что отчасти он готов к очередной неудаче, и она определяла то, что должно произойти. Мог ли я довериться ему? Мог ли поставить на карту свою карьеру и доброе имя – не говоря уже о риске длительного срока заключения в техасской тюрьме, – положившись на этого идиота? Это должен быть нормальный, уравновешенный человек и умелый профессионал, а не неуверенный в себе неудачник.

Наверное, той ночью я ни на секунду не сомкнул глаз, так же, как и следующей. Меня начали одолевать сомнения по поводу разумности этого замысла, успех которого целиком и полностью зависел от совершенно неадекватного человека.

Так появился Лон, и благодаря его появлению возникло множество новых возможностей, поражавших мое воображение.

Глава 14

Во время встречи с Ником в далласском кафе Свэггер подвел итоги первого этапа расследования.

– Он не сидит у тебя на хвосте? – спросил Ник.

– Возможно, он не знает, кто я такой, или я еще не попал в поле его зрения.

– Возможно, он вообще не существует.

– Тогда кто же охотится на меня?

– Боб, ты обзавелся кучей врагов. Это может быть кто угодно, разве нет? В данном случае я выступаю в роли адвоката дьявола.

– Тот же самый человек убил Джеймса Эптэптона.

– Да, действительно. Ты устранил его, я получил поощрение, мы с тобой избавили мир от плохого парня. Все очень хорошо.

– Ты выяснил что-нибудь о Кралове? Олигархе, предположительно связанном с измайловской преступной группировкой?

– И да, и нет. Дело в том, что через посредство своих многочисленных компаний, Кралов имеет множество официальных контактов с американскими корпорациями, такими как «Форд», «Макдоналдс», «3M», «Проктор энд Гэмбл» и так далее. Чтобы иметь возможность изучить эти контакты, нам необходимо получить санкцию Департамента юстиции, сформировать группу, наделенную соответствующими полномочиями и приступить к активным действиям. Как ты считаешь, у нас есть с чем идти в Департамент юстиции?

– Конечно, нет, – сказал Свэггер. – А как насчет этого… никак не могу запомнить эту фамилию… Ексовича?

– Иксовича.

– Да. Этот парень владеет оружейной компанией. Все-таки странная у него фамилия.

– Оказалось, что это всего лишь прозвище. Отца Иксовича звали Александр, и когда тот был ребенком – я имею в виду отца, – его младший брат не выговаривал это имя и называл старшего брата «Икс». Это имя пристало к нему на всю жизнь, и его сын стал носить отчество Иксович, которое со временем превратилось в прозвище. В действительности его полное имя Дмитрий Иксович Спазный. Он служил в КГБ, потом помогал Ельцину хоронить коммунизм и, благодаря этому, получив всевозможные льготы и привилегии, стал миллиардером. Он инвестирует средства по всему миру, и, как и в случае с Краловым, для того, чтобы заняться его изучением, необходима санкция на федеральном уровне.

– Есть шанс получить ее?

– Боюсь, что нет. Я – начальник регионального отделения, не очень ладящий с Вашингтоном, ты – секретный агент, работающий по контракту. Я могу оказать тебе определенную поддержку, оставаясь по возможности в тени. Но я не могу предоставить тебе финансовую помощь и не могу тратить на тебя слишком много времени. Иначе мой заместитель будет косо смотреть на меня. Что ты собираешься предпринять дальше?

– Придется опять вступать в контакт с Ричардом Монком. Так или иначе, он связан с тем, кто дергает за веревочки. Я сыграю с ним в одну игру, и посмотрим, что из этого выйдет.

– Метод расследования Свэггера: трясти дерево до тех пор, пока не появятся киллеры. Надеюсь, ты убьешь их раньше, чем они тебя, а потом выяснишь, что они знали. Этот метод никогда не подводит. Шумный, опасный, но надежный.

– Согласен с тобой, точно так же, как мои жена и дочь. Я слишком стар для всего этого дерьма. Но у меня нет выбора. Разве что оставить старика Хью в покое.

– Ты никогда не сделаешь этого. Даже если он опять попытается убить тебя.

Ричард завтракал, сидя за столиком кафе. Перед ним были традиционные яйца «макмаффин», картофельные оладьи и кофе. Неожиданно к нему подсел Джек Брофи с чашкой кофе.

– Привет, Ричард, – сказал он. – Давно не виделись, дружище.

Они обменялись рукопожатием, и Ричард, едва не подавившись, с трудом произнес:

– Рад, что с вами все в порядке, Джек. Вы так неожиданно исчезли…

– А-а, вы об этом. Неожиданно возникли семейные проблемы, требовавшие незамедлительного разрешения.

– Джек, – сказал Ричард, – в ту ночь, когда вы уехали, здесь была перестрелка. Недалеко от того места, где мы с вами встречались. Погиб человек. Говорят, он пытался кого-то убить. Я все беспокоился, не связано ли это каким-либо образом с вами.

– Со мной? – удивился Свэггер. – Я, конечно, люблю оружие, но стреляю только по пушистым зверькам вдали от города или по мишеням на стрельбище.

Он напряг фантазию и поведал Ричарду о том, как, проведя несколько экспериментов у себя в Айдахо, он пришел к твердому убеждению, что человек, стрелявший в Кеннеди, кем бы он ни был, использовал «гибрид» двух пуль разного калибра. Ричард не мог понять, каким образом две пули могли оказаться в одной. Или два патрона в одной гильзе.

Затем Свэггер перешел к зданию «Дал-Текс».

– Опять «Дал-Текс»? – с недоумением спросил Ричард. – Да, углы подходящие, но там было полно людей. Невозможно поверить, чтобы кто-то набрался наглости, вошел туда, выстрелил и спокойно вышел. Кроме того, полицейские опечатали здание спустя три минуты после выстрела. Не представляю, как это можно сделать.

– Вы употребили правильное слово. Наглость. Я полагаю, это профессионалы высшей категории, не допускавшие ошибок и обладавшие стальными нервами.

– Боевики мафии! – воскликнул Ричард. – Это поле уже истоптано вдоль и поперек, и никто ничего не нашел.

– Я не произносил слово «мафия». У меня до сих пор нет версии по поводу того, кто стрелял. Все еще выясняю, как стреляли. Если мне удастся это выяснить, я найду и того, кто стрелял.

Именно в связи с этим Джек попросил Ричарда помочь ему найти людей, которые помнили, каким был «Дал-Текс» в те дни. Он хотел удостовериться в том, что существовала возможность проникнуть в здание и выбраться из него. Свэггер поклялся Ричарду хранить тайну в пределах сообщества. Он объявил себя единственным обладателем ценной интеллектуальной собственности.

Ричард пообещал помочь ему, но предупредил, что будет действовать осмотрительно, ввиду ценности его интеллектуальной собственности. Джек сказал, что боится нападения и поэтому в течение двух ближайших дней сам выйдет на связь с Ричардом.

– Если вас схватят и начнут пытать, вы не сможете выдать меня, поскольку не будете знать, где я остановился.

Они рассмеялись, хотя смешного было мало.

– Хорошо, – сказал Ник, – контакт установлен. А теперь мы еще раз проверим Ричарда Монка. У меня есть один парень, Джефф Нил, компьютерный гений. Лучший специалист. Если он ничего не найдет, значит, искать просто нечего. Или эту информацию прятали профессионалы высочайшего класса. Собственно говоря, что мы о нем знаем? Выпускник Брауна, двадцать лет службы в разведке армии США, главным образом в Европе. Хороший послужной список.

– Он вышел в отставку майором, – сказал Боб. – Слишком низкое звание для хорошего послужного списка. Может быть, какая-нибудь ошибка?

– Джефф нашел его документы. Прекрасные отзывы, даже если читать между строк. Дело в том, что после 11 сентября 2001 года во всех структурах военной разведки зашевелились карьеристы, которые увидели в этом быстрый способ подняться по лестнице, и в результате движение вверх застопорилось. Кроме того, Монк служил в Европе, ценился там как специалист, и никто не хотел, чтобы его перевели в Багдад. Он неоднократно подавал рапорты с просьбой о переводе, но начальство не желало отпускать столь ценного специалиста. Так что он пострадал из-за своей компетентности.

Боб хмыкнул:

– Так всегда и бывает.

– Монк прозябал в Германии, в то время как ребята со связями делали карьеру. Рассчитывать на звание подполковника было для него нереально, и, выслужив свои двадцать лет, он вышел в отставку, уехал в Вашингтон и спустя некоторое время связался с левым фондом. Они хорошо платят ему и посылают в Даллас для организации их шоу. Мы не нашли ничего предосудительного в его поведении, кроме коллекции японской порнографии и поездок на отдых в Таиланд.

– Послушай, – сказал Свэггер, – раз дело обстоит таким образом, я тоже мог бы съездить в Таиланд.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

Это очень сложный момент. Я знал, что когда-нибудь мне придется коснуться его. Полагаю, время пришло. Извините, я сделаю еще глоток водки. Мне это хорошо помогает.

…Вот, совсем другое дело. Бедный Лон! Это поистине трагическая фигура произошедших событий. Мне больно наблюдать и еще больнее сознавать, что являешься их автором. Ему было дано так много, и все это отняли столь жестоким образом… Он доблестно воевал и проявил чудеса героизма, а я использовал его и превратил в монстра в глазах общественности. Прошли годы, и он не выдал меня, не нарушил данного им слова. Ему требовалось побыть некоторое время в одиночестве. Он был почтенным человеком, и поэтому я использовал его еще раз. На сей раз устроил так, что он стал убитым. По крайней мере, он умер, не веря, что умрет или может умереть – с винтовкой в руках, в пылу охоты на человека.

Лон Скотт приходился мне кузеном со стороны матери. Его мать – сестра моей жены и принадлежала к семейству Данн; старые деньги, возможно, старше моих. Она вышла замуж за человека, который был гораздо состоятельнее ее, – Джека Скотта, техасского нефтепромышленника, коннектикутского джентльмена-фермера, охотника на крупную дичь, чемпиона по стрельбе из винтовки, выдающегося летчика, героя войны. Пятьдесят вылетов на В-24, включая кошмарный ночной налет на Плоешти.

Лон появился на свет, чтобы стать героем, и он стал им, будучи еще молодым. В четырнадцатилетнем возрасте, в Британской Восточной Африке, он застрелил раненого льва, бросившегося на него, его отца и профессионального охотника. Его реакция оказалась самой быстрой, и когда зверь вышел из высокой травы в пяти метрах от них, Лон всадил в него две пули.470 «нитро экспресс», убив наповал. Лон никогда не рассказывал и не описывал эту историю. Хотя он был прекрасным писателем: почитайте его ставшую классикой «Охоту в Африке в пятидесятых годах», которая, кажется, была недавно переиздана. Она сохранилась лишь благодаря тому, что ее часто рассказывали другие. Это делало последовавшую трагедию еще страшнее.

Лон родился среди богатства и винтовок. Первое он никогда не выставлял напоказ, всегда проявляя щедрость. Второе составляло смысл его жизни. Наверное, он унаследовал эту страсть от отца, но, на мой взгляд, существует ген любви к огнестрельному оружию, который передается из поколения в поколение, независимо от расовой, национальной и классовой принадлежности. Я думаю, им обладали великие снайперы Запада и некоторые головорезы тридцатых годов. Например, Клайд Бэрроу или Претти Бой Флойд[35]. Обладал им, вне всякого сомнения, и Лон.

В начале тридцатых годов это увлечение не считалось зазорным – напротив, в определенных кругах оно прославлялось и поощрялось. Отец подарил Лону первую винтовку калибра.22, когда ему едва минуло пять лет, а к десяти годам его стрелковое искусство достигло таких высот, что он стал настоящей легендой. Каждое лето он проводил на ранчо в Техасе, где превратился в заправского ковбоя. Когда ему исполнилось восемнадцать и он уехал учиться в Йель, его коллекция включала множество рогатых и безрогих трофеев – лев, три носорога, два буйвола и дюжина антилоп разных видов, – добытых во время приключений в Восточной Африке. Я уверен, в этой дикой части света его благородство, привлекательность и смелость снискали ему достойное вознаграждение на шелковых простынях во время вечеринок в Счастливой Долине, где собирались ссыльные британские набобы и их сварливые, но прекрасные женщины, чтобы покурить, выпить и предаться блуду.

Подлинной его страстью была стрельба на дистанции тысячу метров. Он завоевал свой первый кубок Уимблдона в 1951 году, затем год пропустил, а в 1953 и 1954 годах взял два подряд. Это очень серьезная дисциплина, требующая проявления всех имеющихся навыков – не только способность сохранять одно и то же положение в течение длительных промежутков времени, но и умение определять скорость ветра и принимать ее в расчет, а также быстро перезаряжать винтовку. К тому времени Лон с отличием закончил Йель. Многие считали, что он пойдет по стопам другого великого стрелка, довоенного национального чемпиона в стрельбе по тарелочкам Роберта Стэка, и со временем начнет сниматься в кино. Стройная, мужественная фигура с винтовкой в руке – непременный атрибут американской киноиндустрии той эпохи, – печать интеллекта на лице, доброжелательность, придававшая ему невыразимый шарм – все это наглядно свидетельствовало о его высоких шансах добиться успеха на этом поприще. Он смотрелся лучше, чем Рок Хадсон, и при этом мог поразить быстро движущуюся цель на дистанции сто ярдов девяносто девять раз из ста. К 1955 году он был уже знаменит и ждал дальнейших подарков судьбы.

11 октября 1955 года, когда Лону исполнилось тридцать лет, пуля, выпущенная его отцом, попала ему в позвоночник.

Он рухнул на землю и больше уже не смог ходить.

Что весьма характерно, Лон никогда не делал из этого трагедии. Что случилось, то случилось, нужно жить с этим дальше. Разумеется, о стрельбе на дистанции тысяча ярдов уже не могло быть речи, как и об охоте на крупную дичь. Он занялся новым для себя видом спорта, который называется «бенчрест» – стрельба по бумажным мишеням, и его прикладной версией – стрельбой в поле по мелким животным-вредителям. Отныне лето он проводил в своем поместье в Вайоминге, стреляя по живым целям на дистанции до тысячи ярдов со скамейки и проводя эксперименты с целью улучшения результатов. Лон многому научился, и наступил момент, когда можно было сказать, что он знал о стрельбе на дальние дистанции больше, чем кто-либо на свете. С отцом у него сохранились хорошие отношения. Официально считалось, что произошел несчастный случай. Модель 70 под патрон.30-06, первоклассное охотничье ружье, упало на землю и выстрелило, хотя и было на предохранителе. Не оставалось ничего другого, кроме как срочно доставить Лона в травматологический пункт, что и сделали его отец и другие стрелки. Врачи спасли ему жизнь, но нижняя часть тела утратила подвижность. Всю последующую жизнь он провел в инвалидном кресле.

Никто не сказал ни слова. Что тут можно было сказать? Трагическая случайность, жестокий каприз судьбы. Что же получается – боги уничтожают тех, кого сами порождают лучшими? Я прихожу к такому выводу. А может быть, во мне говорит водка. Как бы то ни было, здесь явственно прослеживается антиэдиповское развитие событий. Отец, долгое время считавшийся великим стрелком, видит, что сын начинает превосходить его. Он любит своего мальчика, но змей-искуситель – его эго – нашептывает в подсознании: он займет твой пьедестал. Он затмит память о тебе. Ты дал ему все, он все у тебя заберет. Очень скоро ты станешь лишним. И ружье падает на землю. И – по всей вероятности, случайно – предохранитель оказывается в нейтральном положении. И – возможно, в силу рокового стечения обстоятельств – дуло на десятую долю секунды оказывается направленным в нижнюю часть спины Лона. И происходит выстрел.

Я считаю, ему еще повезло. Кресло S4. Никаких проблем с дыханием. Отсутствие потребности в электрическом приводе. Физически сильный и спортивный, Лон быстро адаптировался к новым условиям жизни. Он сохранял ясность сознания, мог относительно свободно перемещаться в пространстве, готовить еду, одеваться, пить, смеяться, читать, стрелять со скамейки. S4 – это гораздо лучше, чем С2. И все же…

Какие процессы происходили в его подсознании? Вероятно, первое время Лон испытывал глухое негодование или даже ненависть по отношению к отцу. Во всяком случае, он подавлял или скрывал свои чувства. Как уже сказано, он приспособился к новому положению. Никто не знает, о чем он думал, и тем более я. Но, возможно, как раз это и объясняет, почему Лон с честью выдержал чудовищные испытания, на которые я его обрек, и до конца сохранял веру. В самом деле: он погиб из-за веры.

В конце октября еще невозможно было представить, что произойдет в ближайшее время. Я сказал себе, что у меня имеется вопрос к Лону, требующий ответа, вероятно, еще не веря в неизбежность спланированного мною развития событий. Звонить из дома или из офиса нельзя, поскольку никто не мог дать гарантии, что этот хитрый проныра Джеймс Джизес Энглтон не прослушивает мои телефоны. Поэтому субботним вечером, надев костюм и повязав галстук, я отправился в центр города, на Пятнадцатую улицу, и смело вошел в подъезд дома номер 1515, на фасаде которого висела табличка с надписью «Вашингтон пост», сделанной готическим шрифтом. В те дни двери газетных редакций были широко распахнуты для публики, особенно если ее представлял человек, выглядевший как Официальное Лицо – в темном костюме, темном галстуке, белой рубашке, очках в роговой оправе, с аккуратной принстонской стрижкой, как она называлась в ту пору. Я вошел, кивнул сонному охраннику-негру и поднялся на лифте на шестой этаж, где располагался отдел новостей.

В помещении было малолюдно. Небольшие группы сотрудников редакции считывали срочные сообщения с телетайпных лент или записывали их со слов корреспондентов, звонивших по телефону. Я подсел к столу Марти Дэниэлса, отвечавшего за новости Министерства обороны и перебиравшего в этот момент стопку листов розовой бумаги. Будучи старшим корреспондентом, он имел прямой доступ к междугородней связи. Я лениво поднял трубку и быстро набрал номер Лона.

К телефону подошла Моника, которая тут же переключила меня на аппарат в комнате Лона. Я поприветствовал его.

– Хью, как поживает мой любимый секретный агент? Ты еще не поймал Доктора Нет?

– Этот грязный ублюдок опять сменил логово. Он нашел новый вулкан. А как поживает мой любимый калека?

– Знаешь, Хью, – сказал Лон, нисколько не обидевшись, – на днях мне почудилось, будто я почувствовал какой-то сексуальный импульс ниже пояса, а оказалось, это мне на колени упала книга.

Мы оба рассмеялись. Лон на пять лет старше меня, и когда я приехал в Нью-Хэйвен, чтобы закончить там последний класс школы, он уже учился в Йеле и блистал на футбольном поле. Однажды мне доставило несказанное удовольствие наблюдать за тем, как он сокрушал на своем пути игроков из команды Гарварда. Это была поистине праведная ярость!

– Серьезно, как у тебя дела, Лон?

– Хорошо, если не принимать во внимание язвы на ноге. Они не болят, но немного раздражают. Я должен закончить статью для «Американского стрелка» к концу недели и собираюсь в следующем месяце на конференцию, посвященную состязаниям в стрельбе из боевых пистолетов. Она обещает быть интересной. А как ты?

– Шпионю, словно маленький бобер, – сказал я. – Шпионю, шпионю и шпионю, днями напролет!

В скором времени, отставив шутки в сторону, я перешел к делу.

– Послушай, Лон, у меня появилась проблема, и я думаю, ты мог бы помочь мне ее разрешить.

– Боже правый, Хью, мне казалось, в вашем ведомстве полно специалистов в самых различных областях.

– Да, конечно, но никто не шпионит по уик-эндам. Кроме того, три дня уйдет на то, чтобы передать данные, и еще три дня, чтобы получить результаты. И ты наверняка знаешь больше, чем кто бы то ни было.

– Постараюсь быть полезным.

– В одном документе мне на глаза попалось выражение… – Я притворился, будто пытаюсь вспомнить. – «Глаз-галстук «манлихер-каркано» шесть-пять». Насколько мне известно, «глаз-галстук» означает «итальянский, итальяшка, итальяшечка».

– Великолепно, Хью. Похоже, мы можем спать спокойно.

– Да, действительно. Но остальное, за исключением факта, что это относится к сфере огнестрельного оружия, представляется полной тарабарщиной.

– Я не слишком хорошо разбираюсь в этом. Речь может идти о винтовке или патроне, в зависимости от контекста. Или о том и о другом. Во всяком случае, эта винтовка состояла на вооружении итальянской армии с 1891 года до конца пятидесятых. Это худшая винтовка своего поколения, уступающая по всем параметрам немецкой «маузер», британской «ли-энфилд», нашей «спрингфилд» и даже французской «лебель». Но итальянцы продолжали производить ее в различных версиях, включая короткую кавалерийскую и винтовку для лыжных подразделений.

– Понятно, – сказал я. – Каким образом она могла оказаться в распоряжении американца?

– Проще простого. Когда итальянцы вступили в НАТО, они перешли на наше оружие – пулемет «Гаранд» калибра.30, полуавтоматический карабин.45 – и распродали чуть ли не миллиард «манлихеров-каркано», многие из которых попали в Штаты и продавались в качестве дешевых охотничьих ружей по почтовым заказам. Я много раз видел рекламу. Эти ребята устанавливают на них дрянные японские оптические прицелы, и их покупают работяги, которые не могут позволить себе «винчестер» модели 70.

– Так это не снайперская винтовка?

– Это полное барахло. Не очень точный бой, сделана кое-как, затвор болтается. Сразу видно, что итальянцы никогда не относились к войне серьезно. Никакого сравнения, к примеру, с «маузером», настоящим шедевром инженерного искусства. Патроны, которыми она стреляет, представляют больший интерес и заслуживают лучшей винтовки, нежели «манлихер-каркано». Средний калибр, плоская траектория, предназначены для боя на более или менее длинных дистанциях. Пуля довольно тяжелая для ее размеров, с толстым медным покрытием. Вполне подходит для охоты на животных с тонкой кожей.

– А если ею попасть в голову человека?

– Прощай, голова – но только на относительно короткой дистанции, до двух сотен метров.

– Хм, – произнес я, и это означало, что информация принята к сведению, но не переработана.

– Что у тебя на уме, Хью? Ты что, собираешься приобрести по дешевке десять тысяч «манлихер-каркано», чтобы организовать вторжение на Кубу? Настоятельно рекомендую не поддаваться этому соблазну. В продаже имеются намного более качественные винтовки, нежели это убожество, состряпанное людьми, которые едят на ланч спагетти и спят после обеда.

– Спасибо, Лон. Скажи мне, пожалуйста, что с ней можно делать?

– Что можно делать? На дистанции до двухсот метров убивать мелких животных – например, кроликов, если ты сможешь в них попасть, в чем я сомневаюсь, – а также людей. Стрелять по мишеням, все больше раздражаясь по поводу неаккуратности работы ее механизмов, в том числе спускового крючка. Разрубить на щепки для костра. Вот, пожалуй, и все. Но ты меня не слушай, я же сноб.

– Нет-нет, я не это имел в виду. Я хотел спросить, мог бы ты… сфальсифицировать ее?

– Ты имеешь в виду, изготовить фальшивую винтовку? Хью, это же нелепо.

– Я не могу правильно выражать свои мысли, поскольку не владею терминологией. Речь идет о следах, которые оставляют винтовки и которые потом изучают судебные эксперты. Мне известно об этом очень мало – только из книг о Перри Мейсоне. Если бы у тебя был агент и ты поручил бы ему застрелить кого-нибудь из «манлихера-каркано», но сомневался бы, что он поразит цель, можно было бы сделать так, чтобы кто-то другой, гораздо лучший стрелок, застрелил этого человека такой же пулей, из такой же винтовки и в тот же самый момент – но чтобы потом ни один следователь не смог бы обнаружить существование этого второго стрелка?

– Тебе нужно это для твоего следующего романа о Джеймсе Бонде?

– Хотелось бы мне быть таким умным, Лон.

– Так… мне нужно подумать. Во-первых, нужен глушитель, чтобы выстрел настоящего убийцы не был слышен.

– Что, действительно существуют такие приспособления? – спросил я. В те времена я был еще очень наивен.

– Да, и это вовсе не кинотрюк. Хирам Максим сконструировал глушитель больше шестидесяти лет назад. Любой умелый механик способен изготовить его. Это всего лишь трубка с диафрагмами, камерами и отверстиями. Я узнаю, где его можно раздобыть, и перезвоню тебе.

– Нет-нет, давай лучше я перезвоню тебе. Через неделю, в следующую субботу. Ты будешь на месте?

– Хью, я живу в инвалидном кресле и поэтому всегда на месте, – ответил он со смехом.

Я сказал Корду, что отправляюсь на поиски талантов, в рамках операции «Павлин», в Бостон, перевел пять тысяч долларов со счета «Павлин» на счет ФОКСКРОФТ Ларри Хаджета, зная, что он никогда не проверяет свои финансы. Выписал чек и обналичил его в маленьком банке в негритянской части Вашингтона, где уже не раз проделывал финансовые операции, поскольку на благоразумие мистера Брауна всегда можно было положиться. На следующий день я прилетел в Бостон, остановился в отеле «Хилтон» в Кембридже, взял такси до аэропорта и купил за наличные билет до Далласа, на рейс авиакомпании TWA. В моем багаже имелся костюм, привезенный из Москвы в 1952 году, а также рубашка, приобретенная в Брно несколько лет назад, и черный галстук, который я купил в магазине «Брукс Бразерс», когда ездил на похороны моего отца в Милт-Голд. Я решил, что такой интеллектуал, как Алик, едва ли заметит контраст между галстуком «Брукс Бразерс» и костюмом из ГУМа, производившим такое впечатление, будто его сшили шимпанзе.

Я остановился в отеле «Адольфус», взял в аренду автомобиль и надел свой русский обезьяний костюм. Наверное, выглядел я нелепо в претенциозном холле отеля, отделанном дубом, – словно кулак, опасающийся, что его вот-вот арестуют. Никто не обратил на меня внимания. В конце концов, это Техас. Здесь никто ни на что не обращает внимания.

Примерно через час я припарковал свой автомобиль неподалеку от угла Зэйн– и Норт-Бекли-стрит, в пригороде Далласа, называемом Оук-Клифф – по другую сторону акведука Тринити-Ривер. В 17.38 подошедший автобус высадил там пассажиров. Это было 5 или 6 ноября 1963 года. Я без труда узнал его. Он не был создан для тайной деятельности, поскольку любой полицейский или агент, разыскивающий шпиона, сразу выделил бы в толпе Ли Харви Освальда. Он оказался крупнее, чем я думал. Я ожидал увидеть злобную маленькую крысу, быструю и суетливую, готовую броситься на кусок сыра. Освальд был довольно плотным, коренастым, мускулистым человеком. Его нельзя не заметить.

Он выглядел несчастным. Его лишенное всякого обаяния, скучное лицо было мрачным. Он угрюмо огляделся, словно ожидая, что его сейчас схватят агенты ФБР. Все его существо как будто кричало на самой высокой ноте: оставьте меня в покое! Из четверых, вышедших из автобуса, трое знали друг друга. Они беседовали и смеялись, как это делают молодые люди во всем мире. Алик прошел мимо них с опущенной головой и направился по Норт-Бекли-стрит. Идти ему было недалеко, поскольку его дом находился по адресу Норт-Бекли-стрит, 1026 – всего в нескольких домах от пересечения с Зэйн-стрит. Он прошел в полутора метрах от меня, полностью погруженный в себя, и я имел возможность хорошо рассмотреть его. Наклоненная вперед голова, опущенные плечи, дешевая рабочая одежда, которую он, по всей видимости, носил, не меняя, неделями – серые хлопчатобумажные брюки, черные туфли «оксфорд» низкого качества и зеленая куртка, в каких обычно играют в гольф, поверх коричневой рубашки. Ничего примечательного. Я видел, как он вошел в свой обветшалый дом, такой же ничем не примечательный, как и он сам.

Проехав вперед до следующего квартала, я остановился и принялся наблюдать за подъездом его дома в зеркало заднего вида. Через сорок пять минут Освальд вышел на улицу, в том же облачении, с мокрыми после душа волосами. На сей раз он шел более энергичным шагом, направляясь к автобусной остановке. Войдя в автобус, оплатил проезд и сел на свободное сиденье сзади. Я следовал за автобусом на некотором расстоянии. Увидев, что Алик вышел на очередной остановке, дождался, когда он войдет в здание, припарковался и последовал за ним. Это был филиал Далласской публичной библиотеки «Дуган Хайтс». Быстро окинув взглядом доску объявлений, я увидел, что с минуты на минуту в комнате номер четыре начинается заседание Общества советско-американской дружбы. Перспектива провести пару часов в обществе американских коммунистов, обличающих пороки капитализма, и скучающих агентов ФБР меня совершенно не вдохновляла, и я отправился в ресторан, где съел бифштекс, после чего вернулся в отель и рано лег спать.

На следующее утро мне нужно было вставать рано, чтобы не опоздать. Но я увидел его, бредущего по улице к автобусной остановке, уже после того, как ушли автобусы в 8.17 и 8.33. На мне опять был костюм из ГУМа, и я намеренно плохо побрился, дабы придать себе тот самый вид, который я наблюдал у мужчин в странах Восточного блока, куда пока еще не проникло парикмахерское искусство. Надеялся ли я, что Алик заметит эти нюансы? Скорее он воспринял бы их на подсознательном уровне, и кто знает, каким образом это повлияло бы на его отношение и степень доверия ко мне? Если бы у меня была возможность явиться на встречу с ним в русском нижнем белье, я непременно воспользовался бы ею.

Он не обратил на меня никакого внимания, когда мы, поравнявшись с ним, перешли на тротуар, но я, едва не коснувшись его плеча своим, обратился к нему по-русски:

– Доброе утро, Алик. Вам привет от Костикова.

Переварив в течение нескольких секунд полученную информацию – то, что я знаю его русское имя и фамилию агента КГБ, который беседовал с ним в Мехико, – он спросил на ломаном русском:

– Кто есть вы?

Я взглянул на него и увидел, как он пожирает меня крысиными глазами, пытаясь понять, что за странный человек заговорил с ним.

– Следует говорить «кто вы?», – поправил я его. – Вы основательно подзабыли русский, а, Алик?

Улыбнувшись, я повернулся и быстро пошел своей дорогой. Мне пришло в голову, что он может догнать меня и ударить по голове, но ничего подобного не случилось. Судя по всему, Освальд сделал несколько шагов в моем направлении, но в этот момент раздался шум подъезжающего автобуса, и, вероятно, поколебавшись несколько секунд, он решил ехать. Я услышал, как он бежит к автобусу, и потом почувствовал спиной его взгляд.

Я устроил ему беспокойный день, бессонную ночь и еще один беспокойный день. Потратил это время на изучение окрестностей дома генерала Уокера и графика его общественной деятельности. Посетил оружейный магазин с типичным для Техаса нелепым названием «Кетчэм энд Киллэм»[36], где купил три коробки патронов «манлихер-каркано» 6,5 и подержал в руках саму винтовку, которую мне пытался продать какой-то ковбой, утверждавший, будто это лучшая винтовка, какую только можно купить за деньги. Мне действительно показалось, что это барахло, хотя, возможно, только потому, что эту мысль внушил Лон. Она совсем не походила на красивые, сверкающие, гладкие винтовки, из которых стрелял Лон, когда мы были мальчишками. Я поблагодарил ковбоя и вежливо отказался.

В тот вечер я сидел в припаркованном автомобиле и наблюдал за тем, как Алик вышел из автобуса, нервно огляделся, словно подозревая, что ему угрожает опасность. Подъехав к нему, когда он собирался повернуть в сторону своего дома, я сказал по-русски:

– Товарищ Алик, поедемте со мной, я угощу вас водкой в память о прежних временах.

Он опять нервно огляделся, бросился к автомобилю и сказал:

– Вас могут увидеть.

Тут я перешел на английский, стараясь создать у него впечатление, будто мне просто больше не хочется вынуждать его говорить на языке, которым он плохо владеет и в котором к тому же давно не практиковался.

– Нет, никто нас не увидит. Агент Хотси сегодня вечером присутствует на матче Детской лиги в Форт-Уорте, в котором принимает участие его сын. Садитесь в машину и покажите мне дорогу к какому-нибудь заведению. Я не знаю Даллас.

Алик что-то пробормотал, и, под его руководством, выражавшемся не столько в словах, сколько в жестах, мы подъехали к жуткой забегаловке. Внутри царил полумрак, за исключением одного ярко освещенного угла, где стоял музыкальный автомат, извергавший звуки музыки «хиллбилли». Посетителей было немного. Мы нашли свободную кабинку подальше от входной двери и сели за столик.

– Вообще-то, я не люблю водку, – сказал Алик уже по-английски.

– Отлично, – сказал я по-русски. – Я не буду заказывать в подобном месте ничего необычного, поскольку кто-нибудь из этих людей может запомнить, что мы говорили на иностранном языке и пили «Столичную». Я тоже буду говорить по-английски. Но я говорю с акцентом Новой Англии, и мой английский будет для них, по всей вероятности, еще более примечательным, нежели русский.

Подошел официант, и мы заказали мексиканское пиво. Вместе с покрытыми инеем банками он принес чипсы и какой-то красный соус. Это было мое первое знакомство с мексиканской кухней, и она мне понравилась.

– Кто вы? – спросил Алик, наклонившись вперед и вонзив в меня свои маленькие, подозрительные глазки.

– Вы никогда не узнаете мое имя. По соображениям безопасности.

– Но вы приехали из…

– Я приехал от ваших друзей.

– Вы знаете…

– Я знаю Хотси, полицейского агента, который отравляет вам жизнь. В посольстве в Мехико я знаю Костикова и Яцкова. Я разговаривал с первой русской женщиной, которую вы любили, Эллой Герман, с бывшим возлюбленным вашей жены, Анатолием Шпанко, с дядей вашей жены, Ильей Прусаковым, полковником МВД. Я говорил о вас с вашими товарищами на Минском радиозаводе. И, должен сказать, все они придерживаются очень низкого мнения о вас, товарищ.

Я с наслаждением сделал большой глоток пива, наблюдая сложную палитру эмоций на лице Алика: гнев, что ему напомнили о его серости, многочисленных неудачах и безуспешных попытках противостоять правде; страх, что его разыскали здесь, в Далласе; удовольствие, что его наконец-то заметили представители того, что он воспринимал как Систему; блаженство, что кто-то считает его особенным.

После некоторой паузы он сказал:

– Да, я совершил ошибки, но только потому, что слишком старался. Я слишком сильно верю в наше дело. За это некоторые ненавидят меня.

– Похоже, вас ненавидят все.

– Я вызываю у них возмущение. Я всегда вызываю у людей возмущение.

– Вам известен термин «проекция» из психологии?

– Нет. Но я изучал Маркса, изучал…

– Вы изучали все, кроме самого себя, и поэтому вас никто не любит, Алик.

Освальд смотрел в пространство с выражением отчаяния на лице. Мне показалось, что из его глаз вот-вот польются слезы. Он начал было говорить, но я перебил его:

– Никто на свете не верит в вас. Для всех вы ничтожество, неудачник, человек без прошлого и будущего. Вы бьете беременную жену и наводите ужас на маленькую дочь, позорите русскоязычную общину Далласа. В Мехико приходите в кубинское консульство, и вас выгоняют прочь; потом вы идете в советское посольство, достаете пистолет и устраиваете истерику, после чего вас силой выводят оттуда. Никто на свете не верит в вас, Алик… Подождите, подождите, я вспомнил! Есть один человек, хотя, возможно, он и дурак, который считает, что вы не так уж безнадежны и кое на что способны.

– Кто? – спросил Алик.

– Я.

И обмакнул несколько ломтиков чипсов в острый соус. Изумительно! Мне нравилось, как чипсы хрустят во рту, нравилось оставляемое ими соленое послевкусие в сочетании с приятным жжением, вызываемым соусом. Хотя соус своим цветом производил впечатление томатного, в нем отсутствовал сладковатый привкус, свойственный всем блюдам на основе томатов, по всей видимости, заглушаемый резким вкусом перца. Холодное пиво тушило вспыхивавший во рту пожар, вызывая чрезвычайно приятное ощущение.

Я взглянул на Алика.

– Послушайте, эти чипсы просто восхитительны. Никогда раньше не пробовал мексиканскую кухню. Почему бы нам не заказать что-нибудь более основательное? Давайте, вы же, наверное, специалист. Позовите официанта и закажите что-нибудь на ваш вкус. И мне, пожалуйста, еще пива.

Посмотрел на пустую банку с надписью «Текате», из отверстия которой торчал ломтик лайма. Почему я никогда не пробовал его прежде? Наверное, его просто еще не довезли до Джорджтауна. Нужно найти в Вашингтоне мексиканский ресторан и сводить туда Пегги и ребят. Это будет здорово.

Алик призывно махнул рукой официанту, заказал что-то по памяти, и пока мы ждали заказ, я продолжил:

– Скажите мне, когда вы начали замечать, что социализм на практике существенно отличается от социализма в теории и что работа на сборочной линии всюду одна и та же?

Несколько секунд он угрюмо молчал.

– Дело не в работе и не в ребятах. Ребята нормальные. Некоторые из них хорошо ко мне относились. Я задумался о реальности и немного сбился с пути.

– Вы просто запутались. Вот и всё.

– Нет. У меня имелись большие замыслы. Но не было возможности осуществить их. Так или иначе…

– «Так или иначе» – ваше излюбленное выражение. Так или иначе то, так или иначе это… Вы никогда ни в чем не виноваты – так или иначе это всегда вина кого-то другого. Может быть, вам следует хоть раз в жизни забыть о «так или иначе», сосредоточиться на одной задаче и успешно выполнить ее? Тогда, возможно, в скором времени все узнают об этом, и в вашей жизни больше не будет никаких «так или иначе».

Освальд явно нашел во мне Дейла Карнеги.

– Я пытался, пытался… – запротестовал он.

В этот момент официант принес заказ. Это были блинчики с острой мясной начинкой, рис и бобы. Поглощая все это и запивая пивом, мы продолжали беседу. В самом деле, мне так понравилась мексиканская кухня, что я и в дальнейшем наслаждался ею при каждой возможности. Этим я обязан Ли Харви Освальду.

Когда все закончилось, я расплатился, мы вышли на улицу и направились к автомобилю. Уже стемнело. Мы молчали. Алик явно испытывал напряжение – видимо, отчасти из-за опасения, что сказал что-то лишнее, отчасти из-за смущения. Он избегал моего взгляда.

Выехав на проезжую часть, я сказал:

– Алик, вы ведь знаете, как это происходит, не так ли?

– Что? – с удивлением спросил он.

– Как действует организация, которую я представляю.

– Мне кажется, да. Вы находите людей, которые…

– Нет-нет, это все пропаганда. Я имею в виду, как это происходит. Реальность такова, что это крупная организация, имеющая множество подразделений, отделов, ячеек. Всеми их членами движут эгоизм, страх и невежество. Среди них масса посредственностей, стремящихся угодить начальству и самим выбиться в начальники, хотя для этого у них нет ничего, кроме совершенно необоснованных амбиций. Они действуют разобщенно, иногда в противоположных направлениях, поскольку связь между ними осуществляется неэффективно.

– Понятно, – сказал он.

– Например, Костиков и Яцков служат в подразделении, обслуживающем и контролирующем зарубежные посольства. Они следят за шпионами, вербуют противников и занимаются перебежчиками. Их главная задача – продержаться тридцать пять лет, не совершив серьезных ошибок и не вызвав неудовольствия начальства. Если это им удастся, они получат ордена, хорошую, по их понятиям, пенсию, возможно, небольшую дачу неподалеку от Москвы и будут считать себя героями и успешными людьми. Понимаете?

– Да.

– Для них вы представляете не более чем лишнюю проблему, которая им абсолютно не нужна. У них совершенно отсутствует воображение, и думают они исключительно о карьере. В вашем случае самый лучший вариант для них заключается в том, чтобы вы исчезли и никогда больше не появлялись.

– Понятно.

– Но я служу в другом отделе. Когда до меня дошло известие о сумасшедшем американце, утверждающем, будто он стрелял в генерала Уокера, я заинтересовался и решил узнать подробности. Мы занимаемся более серьезными делами, нежели простое обеспечение безопасности.

Алик кивнул.

– Иногда мы осуществляем то, что называется «мокрым делом». Вы знаете смысл этого выражения?

– Наверное, подводные работы, – ответил этот идиот.

Я вздохнул.

– Еще одна попытка, Алик.

– А-а, кровь. Вы убиваете людей.

– Изредка. Это всегда очень непростое решение. Мы отнюдь не стреляем в людей направо и налево. Но иногда – в случае крайней необходимости – да, мы можем убить. К примеру, предателя, человека, убившего кого-нибудь из наших людей, особо отвратительного политического противника…

Я остановился, не доехав метров сто до дома Освальда, чтобы никто из его знакомых не мог увидеть, что он приехал в автомобиле, которым управлял незнакомец.

– Алик, – сказал я, – у меня есть подарок для вас. Вот здесь, в бардачке. Пожалуйста, откройте его и возьмите то, что там лежит.

Он открыл бардачок и достал из него коробку патронов «манлихер-каркано» 6,5 производства «Вестерн Картридж Ко.». Он подержал ее в руках, пощупал, взвесил на ладони. В его глазах загорелись огоньки.

– Патроны, – произнес он, – для моей винтовки.

– Знаете, Костиков и Яцков считают, что вы придумали историю с покушением на генерала Уокера. И так считают все в нашей организации. Все, кроме меня. Я подумал: может быть, этот человек, который так много лгал и не довел ни одного дела до конца, на сей раз не лжет? Вот почему я и решил познакомиться с вами, Алик, выяснить, что вы собой представляете. И теперь вижу, что вы редкий человек, который настолько предан нашим идеалам, что готов ради него на мокрое дело. Нет ничего сложного в том, чтобы распространять листовки и ходить на встречи с гомосексуалистами, неграми и федеральными агентами. Нет ничего сложного в том, чтобы бежать из Америки и потом жениться на красивой русской девушке. Нет ничего сложного в том, чтобы рассказывать всем, что вы красный, что вы верите в рабочий класс и что необходимы перемены – только потому, что вам нравится привлекать к себе внимание. Кампусы и кафе битников изобилуют подобными людьми. Но редко, крайне редко встречаются люди действия, которые готовы пожертвовать жизнью или совершить убийство во имя революции. Я пришел к выводу, что вы принадлежите к этой категории. Теперь идите домой, ложитесь спать и готовьтесь к славным свершениям. Я свяжусь с вами после того, как все эти идеи упорядочатся в вашем сознании.

– Но я…

– Идите! – крикнул я, и он словно ошпаренный выскочил из автомобиля.

Глава 15

Прошла неделя, прежде чем Свэггер встретился с Ричардом, на сей раз перехватив его в аптеке, где тот покупал лекарства по рецептам.

– Черт возьми! – воскликнул Ричард, заметно вздрогнув, когда его старый приятель Джек Брофи возник из ниоткуда. – Вы всегда появляетесь совершенно неожиданно.

– Я проделал определенную работу и получил результаты, – сказал Свэггер. – Не хочу, чтобы кто-нибудь из этих ребят прикончил меня.

– Я мог бы познакомить вас с людьми, способными помочь вам.

– Спасибо, Ричард, но мне не хотелось бы заводить лишние знакомства. И все же, чувствую, что кто-то следит за мной.

– Понятно. А если я попробую помочь вам без привлечения других людей?

– Каким образом?

Ричард изложил свой план. У него имелся знакомый в далласской Ассоциации частных лечебниц, которая выпускала еженедельный бюллетень. Идея заключалась в том, чтобы опубликовать объявление с предложением к тем, кто работал в здании «Дал-Текс» в 1963 году и хочет поделиться воспоминаниями с исследователем, обратиться к Ричарду. Так они могли бы выяснить, насколько вероятно было проникновение в здание, каким его представлял себе Джек.

Свэггер поблагодарил Ричарда, все хорошенько обдумал и после нескольких дней слежки за ним одобрил план. На следующей неделе они посетили три лечебницы и побеседовали с тремя стариками, двое из которых сказали, что это возможно, и один сказал, что нет.

– В тот день здание было почти пустым, – вспоминала миссис Колодни. – В полдень мы все спустились вниз, чтобы занять удобные места, откуда можно посмотреть на президента. А после всего, что случилось, кто захотел бы вернуться на работу? Я не работала до понедельника. Такое было горе.

Мистер О’Фаррелл не согласился с такой точкой зрения – главным образом потому, что сам был исследователем-любителем.

– Если вы посмотрите, то увидите, что со стороны Хьюстон-стрит на стене здания располагалась пожарная лестница. И на ней сидели люди, наблюдавшие за проездом президента. Если бы из здания был произведен второй выстрел, они непременно услышали бы его и потом показали бы, что стреляли в двенадцати или пятнадцати метрах над ними. Но такие показания отсутствуют. Так как же это могло быть?

– Возможно, они использовали глушитель, – сказал Свэггер.

– Все это голливудская чушь! – В голосе старика прозвучали нотки негодования. – Вы насмотрелись этих дурацких фильмов и телепередач! Ни один глушитель не глушит по-настоящему. Звук выстрела все равно слышен, пусть и не так громко. Если кто-то стрелял из окна, они ощутили бы ударную волну и услышали бы нечто чертовски подозрительное. Они же слышали только то, что слышали все остальные: три громких выстрела, произведенных не кем иным, как мистером Ли Харви Освальдом.

Свэггер прекрасно знал, что это было не так. Звук можно спрятать различными методами – главным образом с помощью эффективного глушителя, а также за счет выбора места. Опытный стрелок расположился бы в глубине плотно закрытой снаружи комнаты, как можно дальше от слегка приоткрытого окна, дабы максимально уменьшить громкость звука выстрела и силу ударной волны. Если только люди на пожарной лестнице специально не прислушивались и не слышали прежде звуки выстрелов из винтовки с глушителем, они не могли ничего заметить.

Свэггер отыскал Ричарда в ресторане на Палм-стрит, когда тот поглощал свой еженедельный бифштекс, запивая его мартини.

– Не возражаете, если я присоединюсь к вам? – спросил он, как всегда появляясь ниоткуда.

– Послушайте, – сказал Ричард, – вы наверняка служили в разведке, и не говорите мне, что нет. Вы перемещаетесь слишком бесшумно и владеете навыками слежки.

– Ничего подобного, – возразил Свэггер. – Но мне пришлось иметь дело с коммунистическими повстанцами в горах Эквадора, а также в Малайзии. Эти люди охотились на нас, считая, что мы эксплуатируем бедных крестьян. У меня развилось шестое чувство в отношении опасности, и я научился скрываться. Однажды прошел в метре от двух партизан, вооруженных АК-47, и они не заметили меня, хотя смотрели мне вслед.

– Вы наверняка дурачите меня.

– Как бы то ни было, я хочу рассказать вам о том, что мне удалось обнаружить в Интернете. Там много всякой чуши, но этому парню, судя по всему, кое-что известно.

По словам одного исследователя, когда эксперт ФБР Роберт Фрэзиер говорил о регулировке прицела на винтовке Освальда, было очевидно: он, будучи выдающимся снайпером, не знает, что если прицел отрегулирован неправильно, выстрелы будут приходиться в место, отстоящее от цели на определенном расстоянии. Оно зависит от величины ошибки в расчете, и с увеличением дистанции это расстояние увеличивается. Если, к примеру, на дистанции пятнадцать метров это расстояние составляет два с половиной сантиметра вниз и столько же вправо, на дистанции тридцать метров оно будет составлять уже пять сантиметров, и так далее.

– Возникает вопрос, – пояснил Свэггер, – как этот парень может утверждать, что винтовка имеет точный бой, если он не имеет ни малейшего представления о физике оптического прицела? Как он может говорить, что из такой винтовки легко стрелять? Он недостаточно компетентен, чтобы делать такие заявления, но они стали ключевыми факторами при подготовке заключения комиссии, согласно которому Освальд был способен произвести третий, самый длинный выстрел по самой маленькой и наиболее быстро движущейся цели.

– Это не моя сфера, – сказал Ричард. – Кажется, я вас понял, но будет неплохо, если вы покажете мне, как, по-вашему, все происходило.

– Обязательно покажу, – заверил его Свэггер. – Когда я скомпоную все это, вы прилетите ко мне, и я отведу вас на мое стрельбище. Вы увидите. А пока, пожалуйста, подумайте, с кем бы я мог здесь обсудить эту тему.

– Так, винтовки, – задумчиво произнес Ричард. После минутного размышления его вдруг осенило. – Вы слышали когда-нибудь о человеке по фамилии Адамс? Разумеется, в мире оружия.

– Нет, – неуверенно ответил Свэггер. – Хотя подождите, есть такой парень, Марион Адамс, писатель. Выпускает такие большие книги с картинками о Ругере и Винчестере, что-то вроде корпоративных историй или исторических сборников. Это он?

Ричард протянул визитку, надпись на которой гласила: «Марион Ф. Адамс. Историк и эксперт по огнестрельному оружию». На ней был указан номер мобильного телефона, адрес электронной почты и изображен 7,5-дюймовый «Кольт Миротворец».

– Он приезжал пару недель назад и рассказал мне свою версию событий – вы знаете, я слышал их множество. Но в основе этой, как и у вас, находится оружие. Речь в ней идет о том же – о винтовке «винчестер», стреляющей пулями, предназначенными для «манлихер-каркано», с гораздо большей скоростью.

– Черт возьми! – возмутился Свэггер. – Это моя интеллектуальная собственность. А вы говорите мне, что другой парень…

– Нет-нет, подождите секунду. Он сказал, что далек от разгадки того, что в действительности произошло. Все эти сайты вызывают у него головную боль. Интернет не для него. Ему нужно что-нибудь попроще. Он спросил меня, не знаю ли я какого-нибудь исследователя, знакомого с фактами убийства и его версиями и разбирающегося в оружии. Вам это ни о чем не говорит?

Лицо Свэггера помрачнело, глаза прищурились. После некоторой паузы он пробурчал:

– Я потратил годы, чтобы узнать то, что знаю сейчас, и не желаю раскрывать это какому-то парню, сочиняющему книги с картинками, которые никто не читает. Это моя интеллектуальная собственность. Это все равно что уступить участок земли, богатый природными ископаемыми.

– Джек, – сказал Ричард, – я вас прекрасно понимаю. Не расстраивайтесь. Он не произвел на меня впечатления слишком организованного человека.

– Вы сказали ему обо мне?

– Имя я не называл. Сказал только, что знаю человека, идеально соответствующего его требованиям. Я свяжусь с ним и скажу, что вы не…

– Одну минуту. Раз он издавался, значит, вхож в нью-йоркские издательства – такие, как «Саймон и Шустер», «Кнопф» и «Рэндом Хауз», книги которых на виду у всех. У меня появилась идея: если мне удастся сформулировать свою версию, я приду с ней к ним, даже если они украдут у меня больше, чем другие парни.

– Что я могу сделать для вас?

Свэггер задумался. Лицо его просветлело.

– Подождите немного. Дайте мне разобраться с этим парнем. Я не писатель, а инженер. Может быть, он сможет помочь мне, может быть, я смогу помочь ему. Но, черт возьми, больше ничего не говорите ему обо мне!

Мемфис вновь привлек к работе агента Нила, и результаты не заставили себя ждать. Он сообщил Свэггеру собранную информацию во время их еженедельной встречи в случайно выбранном кафе «Сиэтлс Бест» в пригороде.

– Ну вот, у нас имеются исчерпывающие сведения, – сказал он. – Марион Адамс, пятьдесят девять лет, выходец из аристократической семьи, занимавшейся оружейным бизнесом. Его отец был управляющим ныне не существующей оружейной компании, производившей преимущественно пистолеты калибра.22 для стрельбы по мишеням, очень высокого качества. Когда в конце шестидесятых популярность стрельбы по мишеням значительно снизилась, деятельность компании постепенно прекратилась. Но Марти, как его называли, имел обширные связи и сумел сделать карьеру в качестве писателя и консультанта. Он выпустил девятнадцать книг – многие по заказу крупных производителей. Его связи открывали ему многие двери, и он писал идеализированные истории компаний. Он знал всех, и его книги называли «технически прекрасными».

– Я видел их, – сказал Боб. – По-моему, у меня даже есть несколько.

– Судя по всему, он обслуживает индустрию высококачественного, элитного оружия. Ну, знаешь, состоятельные парни ездят на сафари с оруженосцами, охотятся на голубей в Аргентине с использованием пистолетов «парди» и платят пятнадцать тысяч за краску под названием «дакс он э чизпик морн».

– Я представляю, – сказал Боб, знавший людей, исповедовавших охотничий культ, которые втайне были влюблены в традиции охоты на крупного зверя тридцатых годов, мечтали бродить по саванне с Хемингуэем и Филиппом Персивалем и сидеть с ними каждый вечер за коктейлем в хорошо освещенном, комфортабельном лагере, пока местные ребята делают за них всю работу.

– Это сложный рынок, и его главной проблемой являются подделки. Подделать редкое оружие гораздо легче, чем тысячедолларовую банкноту или картину Рембрандта. Львиную долю своих денег Марти зарабатывает тем, что подбирает для коллекционеров оружие, получая гонорары от обеих сторон сделки, и проводит его экспертизу на аутентичность. Кому хочется потратить пару сотен тысяч на редкий ранний «кольт», чтобы потом дома обнаружить на нем клеймо «Сделано в Италии»?

– Никому, – согласился Свэггер. – Да, это настоящий Клондайк для мошенников.

– Поэтому так и ценятся честные люди вроде Марти. Однако недавно прошел слух. Один парень купил по рекомендации Марти дорогое оружие, а приятель осмотрел его и сказал: «Хм, похоже на подделку». И теперь парень, гордившийся своим приобретением и уверенный в его подлинности, полон сомнений. Но ничего существенного мы не нашли. Как и у Ричарда, у него, похоже, все в порядке. Никаких экзотических связей, ни малейших намеков на криминал.

– Понятно, – сказал Боб.

– Ты будешь встречаться с этим парнем?

– Обязательно.

– Думаю, это правильное решение. В данный момент в Далласе за тобой точно никто не следит. Те двое сошли со сцены. Судя по всему, Хью, или кто бы то ни был, либо потерял к тебе интерес, либо еще тебя не нашел.

Свэггер невесело кивнул.

– Так думал каждый из тех, кого я застрелил, за секунду до гибели.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

Я отчетливо чувствую, что на меня идет охота. Жду сообщений от различных агентов, будучи уверенным в эффективности моих средств защиты. Я абсолютно уверен в их надежности. Хм, но почему тогда я пью так много водки?

Как бы то ни было, давайте вернемся в далекое прошлое, куда более интересное, нежели настоящее, когда я обхаживал идиота по имени Ли Харви Освальд. После нашего ужина я решил не давить на него и дать время, чтобы он хорошенько все обдумал и дозрел самостоятельно.

Следующий день я провел в западной части Далласа, где посетил еще два мексиканских ресторана, получив от обоих истинное удовольствие. За ланчем прочитал «Таймс», как всегда, очень внимательно. На глаза попалась заметка о конференции в Белом доме, посвященной ситуации в Республике Южный Вьетнам и разочаровавшей всех по причине ее ухудшения после произошедшего несколькими неделями ранее переворота, в результате которого убит Нго Динь Зьем. Не знаю, чего они ожидали, и это опять вызвало у меня раздражение – и не только потому, что мой отчет, по сути дела, остался без внимания, но и потому, что, судя по всему, готовился новый парад, и мне уже слышались барабанные дроби и звуки труб.

Я провел в Южном Вьетнаме шесть месяцев, с октября 1962 по март 1963 года, и не видел там почти ничего, за что стоило бы умирать и убивать. Южане не отличались воинственностью и без нашей помощи не смогли бы противостоять армии Северного Вьетнама, оснащенной советским оружием и руководимой коммунистическими советниками. Я уже давно уехал оттуда к моменту переворота, который казался мне совершенно пустой затеей. Но слышал доклады и мог себе представить разъяренное лицо капитана Нгуена после того, как он расстрелял в затылок братьев Зьемов, сидевших на заднем сиденье бронированного лимузина, по дороге в генеральный штаб в Тан Сон Нхуте. Я видел в Лэнгли фотографию: президент Зьем, довольно приятный человек – по крайней мере, таким он мне показался в процессе моего общения с ним, – с развороченной пулей головой.

Однако мне нужно было сосредоточиться на моей миссии в Далласе. Я поехал в северном направлении и в нескольких километрах от центра города, еще в одном унылом предместье, нашел бар под названием «Патио». Это место произвело на меня не лучшее впечатление, но из газеты «Даллас таймс геральд» я знал, что здесь, на открытой веранде, любил посидеть за бокалом «маргаритас» генерал Уокер со своими «мальчиками». Еще выяснил, что он должен был выступить здесь с речью 25 ноября. Мне не потребовалось много времени для того, чтобы определить, куда поставить Алика, чтобы он не мог промахнуться, хотя и должен был сделать это, и куда поставить второго стрелка, чтобы он не промахнулся. Да, у меня уже сложилось довольно ясное представление, кто это будет, но в моем распоряжении еще была неделя.

Я сделал необходимые пометки, прикинул углы и высоты, выбрал пути отхода. Убедившись в том, что поздним вечером в понедельник автомобилей и пешеходов в городе мало, пришел к выводу, что Алик сможет, не привлекая к себе особого внимания, пересечь улицу, спрятать винтовку и пробраться дворами к автомобилю, который заберет его. Тем временем, в случае необходимости, второй стрелок мог бы беспрепятственно скрыться на автомобиле. Все это заняло бы не более четырех минут, которые в те времена составляли норматив времени прибытия далласской полиции к месту происшествия – это я тоже почерпнул из «Даллас таймс геральд».

Следует отметить, что после совершения этого убийства следующее уже не казалось чем-то из ряда вон выходящим. В секретных службах существовала культура ликвидации лидеров. Для нас это было обычным делом. Когда несколькими неделями ранее бронированный лимузин доставил свой кровавый груз в Тан Сон Нхут, все были убеждены, что киллер совершил праведный поступок, и выражали готовность делать то же самое на благо родины. Были и другие жертвы – красные марионетки в Африке, несколько диктаторов в Гватемале, отвратительный правитель постоянно сотрясаемой внутренними конфликтами Доминиканской Республики. По слухам, Дез Фицджеральд в то время планировал физическое устранение Фиделя Кастро. Вот кем мы были; вот чем мы занимались. Тогда никто не нес слезливую чушь по поводу святости человеческой жизни и ценности каждой человеческой души. Кто-то должен выполнять мужскую работу. Эти слова принадлежат не Оруэллу, насколько я знаю, но кто бы это ни сказал, он наверняка работал в секретных службах в пятидесятых и шестидесятых годах: «Люди спят спокойно в своих постелях благодаря тому, что грубые мужчины творят насилие от их имени». Мы были грубыми мужчинами, хотя и обладали изысканными манерами.

В тот вечер он, как обычно, вышел из автобуса и пошел по Норт-Бекли-стрит. Я подъехал к нему и заглушил двигатель.

– Добрый вечер, Алик! Может быть, выпьем немного водки? Сын агента Хотси сегодня опять участвует в матче.

Он огляделся и быстро нырнул в салон. Я нажал на газ.

Освальд не стал дожидаться, когда я с ним заговорю.

– Я сделаю все, что в моих силах. Это мой долг. Я сделаю это.

– Поздравляю вас, три предложения подряд без единой грамматической ошибки. Вы быстро учитесь.

– На этот раз ошибок не будет.

– Да, на этот раз ошибок не будет. Потому что я разработал план, маршрут подхода, маршрут отхода. Мы рассчитаем время до секунды, мы измерим расстояния, мы удостоверимся в том, что стрельбе ничто не воспрепятствует. Наше сознание будет ясным, наша подготовка будет тщательной. Мы сделаем все профессионально.

– Да, сэр.

– А теперь скажите мне, Алик, почему мы это делаем?

– Как почему? Потому что вы попросили меня об этом.

– Я имею в виду, в политическом, стратегическом, моральном плане. Какова наша цель? Мы готовим убийство. Людей не убивают просто так – из прихоти или в силу сомнительных психологических причин.

– Он плохой человек и поэтому должен умереть. Вот и всё.

– Для вас этого достаточно?

– Да. А для вас – нет?

– Нет, без соответствующей санкции. В своей докладной записке начальству я писал, что генерал Уокер оказывает давление справа на президента Кеннеди и что тот нес пособен противостоять этому давлению после неудач в заливе Свиней, в Вене и в кубинском ядерном кризисе.

– Я думал, что в кубинском кризисе Америка победила, и очень злился по этому поводу.

– Пропаганда. Хрущев согласился убрать свои ракеты с Кубы в обмен на то, что американцы уберут свои ракеты из Турции. Победили мы, поскольку наши ракеты представляли меньшую ценность, чем ваши. Генерал Уокер ставит это Кеннеди в вину. Где бы американцы ни решили воевать – в Южном Вьетнаме, на Кубе, где-нибудь в Южной Америке или даже в Европе, – это стало бы непоправимой ошибкой. Популярность Уокера может подвигнуть Кеннеди к необдуманным действиям. Безумие Уокера и слабость Кеннеди могут иметь трагические последствия для наших народов. Поэтому мы исключаем Уокера из уравнения. Отняв одну жизнь, мы, по всей вероятности, спасем многие.

– Я согласен, согласен с вами. – Лицо Алика светилось вдохновением. Мне даже показалось, что у него на глаза наворачиваются слезы.

Зачем я говорил все это? Я не уверен, что знаю ответ на этот вопрос. С Аликом все было просто. Мне ничего не стоило заставить его облачиться в женскую одежду, отправиться на Таймс-сквер и кричать там: «Да здравствует Россия!» Наверное, я спорил с самим собой и использовал его в качестве своего второго «я». Мне нужно было услышать аргументы, высказанные вслух, и я думал, что, возможно, смогу говорить на уровне подсознания, то есть более честно. Таким образом, мне удалось бы разобраться в своих собственных мотивах, в противоположность политическим заклинаниям, с помощью которых я оправдывал убийство, сознавая, что политика – вещь гибкая и способна оправдать любое преступление. Кроме того, я, по всей видимости, готовился к идеологической обработке второго стрелка, который был гораздо умнее Алика и вполне мог привести убедительные контраргументы.

Я чувствовал себя обязанным объясниться с ним. Алик не более чем расходный материал, жертвенное животное. Если бы все произошло, как задумано, он дергался бы на электрическом стуле, крича о том, что красные агенты отдавали ему приказы, исходившие прямо из СМЕРШа. Сомневаюсь, что палачи смогли бы удержаться от смеха. Я хотел, по крайней мере, нарисовать ему общую схему и внушить веру в то, что он внес свой вклад в ее осуществление. Это могло бы ему помочь пережить долгую ночь перед казнью.

– Через несколько дней мы встретимся опять, и я познакомлю вас с планом и картой. Хочу, чтобы вы подготовились. Не вступайте в споры, не читайте газеты, не забивайте голову новой информацией. Я хочу, чтобы ваше сознание успокоилось. Понимаю, вам будет трудно, ведь вы по натуре борец, но, пожалуйста, постарайтесь. Мне нужно, чтобы вы были готовы запомнить прочитанное, понимаете? Вам придется сосредоточиться, потому что я не могу передать план на бумаге. Если операция по той или иной причине сорвется, нельзя допустить, чтобы у вас нашли план, написанный на русском языке. Это повлечет за собой проблемы. Вам понятно?

– Да. Но что я должен делать, если меня поймают?

– Вас не поймают.

– Планы иногда проваливаются. Случиться может всякое.

– Тогда проявите терпение. Ничего не говорите. Так или иначе, мы вас вытащим. Может быть, обмен, может быть, побег, я не знаю. Мы никогда не бросаем в беде своих людей. Если вы попадетесь и сохраните веру в коммунизм, мы вас освободим, и вы поселитесь в Гаване в качестве почетного гражданина, пожертвовавшего всем во имя идеалов революции. Мы даже переправим на Кубу Марину, Джуни и ребенка, который должен родиться.

– Я знал, что могу рассчитывать на вас, товарищ, – сказал он.

– Очень хорошо. Итак, патроны у вас есть, а как насчет винтовки?

– Она находится у Марины в Форт-Уорте. Она о ней не знает, и я могу забрать ее в любой момент.

– Отлично. Пусть она пока остается там, а вы учитесь сосредоточиваться. По всей вероятности, спустя несколько месяцев после того, как вы осуществите эту операцию, мы привлечем вас к другому мокрому делу. Тем самым вы поспособствуете революции. Ведь в этом ваша цель, не так ли?

– Сейчас я кое-что покажу вам. – Он сунул руку в карман рубашки, достал конверт и бережно вытащил из него фотографию. – Смотрите, – сказал он, – вот кто я есть в действительности.

Я остановился у обочины и включил в салоне свет. Эта фотография стала известна во всем мире после того, как появилась на обложке журнала «Лайф» и в тысяче безумных конспирологических книг. Вы тоже наверняка видели ее. Алик, одетый во все черное, держит в руке винтовку, прижав ее наискось к туловищу; за поясом у него торчит пистолет, а в другой его руке номера «Дейли уоркер» и «Троцкистский Интернационал» – ему невдомек, что эти издания принадлежат двум враждующим между собой партиям. Он смотрит прямо в объектив камеры, удерживаемой нетвердой рукой Марины, и на губах его играет самодовольная ухмылка. Это нечто вроде романтического образа красного партизана, будившего в его воображении самые смелые фантазии, откуда-то из 1910-х годов, террориста с бомбой, из которой свисает длинный бикфордов шнур, Гаврилы Принципа, персонажа Конрада. Я испытал жалость к человеку, павшему жертвой иллюзий.

Следующие несколько дней я посвятил разработке плана. Дважды съездил на общественном транспорте к месту проведения операции, прошел пешком маршруты подхода и отхода, проследил за деятельностью полиции. Определил расстояние до ближайшего полицейского участка, после чего зашел в «Патио», сел за столик, выпил «маргаритас» и посмотрел, не будут ли бросаться в глаза движения Алика на крыше и второго стрелка в автомобиле, в котором я собирался его разместить. Я даже слазил на крышу, откуда предстояло стрелять, и попытался представить, как будут развиваться события.

После выстрела наступит мертвая тишина, за которой последует хаос. Второй стрелок, в полной готовности, будет ждать выстрела Алика. Если Алик промахнется, он выстрелит из винтовки с глушителем (я был уверен, что Лон решит эту проблему), и дело будет сделано. Но свидетели увидят все иначе. Одни будут говорить, что раздался выстрел, и голова генерала взорвалась. А что, если Алик промахнется и его пуля будет найдена? Да, риск есть, но в поднявшейся суматохе вряд ли кто-то сможет заметить ее. От второй пули – если Лон все сделал, как обещал, – не останется следа. Поскольку здание «Патио» сложено из кирпича, а стоящее за ним здание – из камня, в случае промаха Алика пуля, скорее всего, расплющится о твердую поверхность. Как бы то ни было, даже в случае наихудшего сценария развития событий появятся противоречащие друг другу версии, а произошедшее навечно останется скрытым за завесой тайны. Какие-либо серьезные улики или обоснованные свидетельства, способные привести к раскрытию нашего заговора, будут отсутствовать – если только Алик, оказавшись схваченным, что теоретически возможно, не заявит, что его заставили сделать это красные.

Самая трудная задача заключалась в разбиении плана на легко запоминающиеся части. Я попытался придумать мнемонический элемент, чтобы Алик со своими блошиными мозгами смог усвоить информацию. Я остановил свой выбор на APPLE: approach (подход), position (позиция), patience (терпение), liquidation (ликвидация), escape (отход). Я понимал, что «ликвидация» не очень подходит по смыслу. Тем не менее это слово ассоциировалось в общественном сознании с деятельностью НКВД и часто использовалось святым покровителем секретных агентов, Яном Флемингом, в его книгах о Джеймсе Бонде, которые Алик очень любил читать.

Каждое из этих слов содержало дальнейшую информацию. Например, слово APPROACH содержало набор цифр – 830 15-33—15, означавших 8.30, автобус № 15 до Тридцать третьей улицы, пятнадцать минут ходьбы по Тридцать третьей улице до зоны операции. И так далее, и тому подобное – информация для секретного агента. Я подумал, Алику понравится эта примитивная шпионская придумка, и если мне удастся разжечь его воображение, возможно, он постарается.

Я послал ему открытку, зная, что, с учетом скорости доставки почты в те дни, он получит ее на следующий день. Ее текст был лаконичен: «Техасский театр, 20.00, шоу». Это был кинотеатр, находившийся в полутора километрах от его дома, в котором, по иронии судьбы, он был арестован 22 ноября.

Алик явился вовремя. Фильм был глупым – что-то о тинейджерах на пляже – и вызывал у меня раздражение. Я увидел, как он вошел и сел. Я встал со своего места, подсел к нему и сунул ему в руку конверт с листком бумаги, на котором был изложен план.

– Дома запомните план и перепишите его себе на ладонь. Не уничтожайте листок. Вернете мне его при нашей следующей встрече. Каждый вечер изучайте план, пока не затвердите его наизусть. Я свяжусь с вами дней через десять. Операция назначена на 25 ноября.

После этого мы расстались. Вы, должно быть, помните, что в те времена копировальные аппараты были мало распространены. Копиру еще только предстояло завоевать мир, факсов не было, и существовали только чрезвычайно дорогостоящие фотокопировальные машины, производившие негативы. Так что Алик, при его стесненных финансовых обстоятельствах, вряд ли мог сделать копию плана.

Я оставил его в зале кинотеатра в тот момент, когда глупые калифорнийские девчонки, танцевавшие твист, начали исчезать в ночи. К тому времени я уже стал специалистом по общественному транспорту Далласа. Пройдя несколько кварталов к западу, оказался на автобусной остановке и, дождавшись автобуса, поехал в сторону центра. На следующий день улетел обратно в Бостон, а оттуда в Вашингтон. Теперь дело было за Лоном.

Возвращение из Далласа заняло почти целый день. Я приобрел за наличные авиабилет до Бостона, взял такси до Кембриджа, незаметно проник в отель, прокрался вверх по лестнице, спустился, оплатил номер, вновь приехал в аэропорт и вылетел в Вашингтон. Единственная проблема возникла в отеле, во время расчета, когда служащий за конторкой спросил:

– Все было нормально, сэр? Мы обратили внимание, что вы, судя по всему, не спали в постели.

– Все было замечательно. Послушайте, если кто-то станет спрашивать про меня, это частные детективы, нанятые моей женой. Так что возьмите, пожалуйста, вот это… – Я подмигнул и протянул служащему две банкноты по двадцать долларов. На протяжении всего полета из Далласа в Бостон я прикидывал, сколько следовало дать за молчание. Двадцать – слишком мало и только вызовет раздражение, пятьдесят – слишком много, и это обязательно запомнится. – И, пожалуйста, забудьте о том, что я не ложился в вашем отеле в постель.

– Конечно, сэр, – служащий улыбнулся. – И можете быть уверены, хозяйственные отчеты обязательно исчезнут.

В те дни все американские мужчины были заодно, и в стране процветала культура адюльтера – возможно, под влиянием журнала «Плейбой». Лично я никогда не изменял Пегги, но часто пользовался этим предлогом в случае необходимости.

Я позвонил жене из аэропорта Вашингтона и сказал, что вернулся, но, прежде чем появлюсь дома, заеду в офис.

Было уже около пяти часов. Я поднялся в свой кабинет и быстро отпечатал на машинке отчет о ходе операции «Павлин», содержавший список молодых пишущих звезд, с которыми у меня состоялись беседы. Указал тех из них, кто, по всей вероятности, ступит на стезю журналистики и посвятит свою жизнь сочинению киносценариев и романов или даже, бог даст, созданию телепередач. Должен заметить в качестве отступления, что после этой поездки в Даллас я превратил операцию «Павлин» из фикции в реальность. Со временем она стала одной из наиболее успешных акций Управления. Благодаря ей я приобрел множество друзей, которые оказывали мне услуги вплоть до завершения моей работы в Лэнгли, особенно во Вьетнаме, во время проведения операции «Феникс», когда мне было необходимо, чтобы в газетах появлялись правильные статьи.

Я также проверил, каково положение дел с тремя другими проводимыми мною операциями, имевшими долгосрочные цели, но мне не хочется утомлять читателя этими подробностями, тем более что они утомят и самого автора. Я послал нескольким коллегам внутриофисные записки с уточнениями, вопросами и требованиями, дабы не привлекать излишнего внимания к своему отсутствию.

К девяти часам я был дома. Пегги приготовила мне «хайбол», и прежде чем выпить его, я пообщался с мальчиками. Джек явно соскучился, о чем можно было догадаться по тому, с какой силой он обнял меня. Питер, мой средний сын, никогда не был особо привязан ко мне и не пытался этого скрывать. Однако мне сказали, что он произнес самую проникновенную речь на моих «похоронах» в 1993 году. Уилл был занят игрой и фактически не заметил моего возвращения. Мы с Пегги поужинали, после чего она отправилась спать, я сделал себе еще один «хайбол» и сказал, что немного задержусь, поскольку мне нужно проверить почту.

В основном это были счета, но среди них я обнаружил не совсем обычный, довольно большой и увесистый конверт без обратного адреса. На нем стоял штемпель почтового отделения городка Роунока, расположенного недалеко от поместья Лона в Юго-Западной Виргинии.

Я вскрыл его. Внутри конверта находился толстый номер иллюстрированного журнала «Стрелковое оружие и боеприпасы» с многочисленными фотографиями различного огнестрельного оружия и сопроводительными статьями. Пролистав журнал, я ничего в нем не обнаружил. Пролистав его еще раз более внимательно, я заметил, что одна из страниц в середине кажется слишком толстой по сравнению с остальными. Присмотревшись, я понял, что страницы 43 и 44 склеены, и когда разъединил их, между ними оказалось письмо. Это смешно! Лон практиковался на мне в шпионских шутках.

Я взял письмо и прочел приветствие:

Коммандеру Бонду 007

Из Технического отдела

По делу «Убийство Доктора Нет»

После прочтения сжечь

Старина Лон так и остался неунывающим охотником, и в этом духе он начал свое письмо.

Коммандер Бонд, я много размышлял по поводу вашего запроса, провел ряд экспериментов и нашел решение. Заварите кофе, поскольку вам предстоит долгая бессонная и по большей части скучная ночь, если только вы, подобно мне, не находите завораживающими тайны огнестрельного оружия и баллистики. Но, поскольку такие люди составляют около 0,0001 процента населения, желаю вам удачи.

Я должен еще кое о чем предупредить читателя. В данном случае лозунг Генри Джеймса в отношении повествования «Драматизируй, драматизируй, драматизируй!» заменен на лозунг «Объясняй, объясняй, объясняй». Для того чтобы понять, каким образом нам удавалось пятьдесят лет дурачить мир, вам придется познакомиться с множеством деталей.

Прочитав письмо Лона, я сжег его в камине. За эти пятьдесят лет не было, наверное, и дня, чтобы я не вспоминал о нем, поскольку оно, как я на то и рассчитывал, сделало возможным то, что произошло. Оно послужило фундаментом всего замысла. Я хорошо помню содержание письма и привожу его близко к тексту оригинала.

Позвольте мне начать с краткого изложения технических требований. Вам, Джеймс Бонд, поручено ликвидировать некоего Доктора Нет за его всевозможные преступления. При этом вы не должны попасться и не должны оставить свидетельства вашей причастности к этому делу, как и причастности к нему Британских секретных служб. К счастью, в вашем распоряжении имеется один простак, Феликс Лейтер из ЦРУ США, якобы разведывательной службы. Бедный Феликс: вы можете как угодно манипулировать им, поскольку ему так хочется быть похожим на уверенного в себе, обаятельного, внушающего уважение коммандера Бонда. Поэтому вам легко удалось уговорить его выстрелить в Доктора Нет. Увы, у него имеется единственное оружие – старая итальянская винтовка «манлихер-каркано» модель 38 калибра 6,5 мм с японским оптическим прицелом весьма сомнительного качества.

Вас беспокоит, что Феликс может промахнуться, и поэтому вы решили перестраховаться и привлечь второго, гораздо более опытного и умелого стрелка. Если Феликс промахнется, что вполне вероятно, этот второй стрелок поразит цель спустя секунду или около того. Но все баллистические свидетельства должны указывать на Феликса. В этой операции ему отведена роль козла отпущения.

Не буду писать здесь о позиции, углах выстрела, путях отхода. Это проблемы вашего отдела. Я решаю техническую задачу: как второй стрелок сможет поразить голову Доктора Нет таким образом, чтобы она не оставила никаких следов своего существования. Тогда, на основе результатов баллистической экспертизы, убийцей будет признан Лейтер. Вот что я сделал бы. Во-первых, снабдил бы Феликса патронами, которые он должен использовать. Таким образом, мы дадим Феликсу коробку патронов 6,5 «манлихер-каркано», изготовленных «Вестерн Картридж Компани» в соответствии с контрактом, заключенным с итальянским правительством, которые, оказавшись избыточными, были перепроданы итальянцами американским оптовикам и упакованы в красивые белые коробки.

Пуля, которую использует второй стрелок, должна быть, в своей основе, идентичной пуле Феликса и иметь такой же патрон, изготовленный на том же заводе «Вестерн Картридж Компани» в Сент-Луисе. Перед нами один из таких патронов. Рассмотрим его. Гильза имеет тупой конец, и из ее латунного корпуса, необычно длинного, с учетом общей длины патрона, выступает пуля с медным покрытием. Этот патрон не похож на ракету в такой же мере, как гильза с воткнутой в нее сигарой. Он слишком тяжел для своих размеров, что красноречиво свидетельствует о серьезности возложенных на него задач.

Известно ли вам, коммандер Бонд, что огнестрельное оружие и патроны не являются неизменными, какими представляются? Они весьма пластичны. Их можно совершенствовать. В них можно вносить самые разные конструктивные изменения, служащие определенным целям. Именно это мы и сделаем с нашим патроном «манлихер-каркано» калибра 6,5 мм.

Если вы забыли или никогда не знали: патрон состоит из нескольких элементов. Он содержит пулю, которая приводится в действие за счет быстрого сгорания – но не взрыва – пороха. Пуля располагается в латунном корпусе, называемом гильзой. Задняя часть гильзы, называемая капсюлем, имеет кольцо, плотно примыкающее к затвору благодаря точно выполненным желобкам, и прочно удерживается в коробке винтовки. Капсюль также содержит затравочную смесь, состоящую из определенных материалов, которая вспыхивает после удара бойка, воспламеняя порох и образуя расширяющийся газ, который толкает пулю в ствол и дальше, в историю. В данном случае это не имеет большого значения, но патрон представляет собой необычную, удивительную конструкцию, настолько эффективную и тщательно разработанную, что ее ничто не может заменить уже больше ста лет, и не сможет еще столько же. Но вернемся к нашему патрону – «манлихер-каркано» 6,5.

Первое, что мы сделаем, – извлечем пулю из гильзы, что легко осуществляется с помощью обычного приспособления для разрядки патронов. Мы выбрасываем гильзу, наполненную порохом и затравочной смесью. Она нам не нужна. Теперь рассмотрим то, что у нас осталось, – то есть пулю. Ее длина составляет 3 см, вес – 162 грана. Она покрыта слоем меди, и этот слой толще обычного, поскольку пуля призвана проникать глубоко в плоть, не деформируясь при этом. Медь покрывает свинцовый сердечник, который виден, если рассматривать пулю со стороны основания.

Зажмем пулю в тиски носиком вниз или поместим ее на токарный станок в горизонтальном положении. В мастерской каждого продвинутого любителя оружия имеется либо то, либо другое. Просверлим отверстие длиной 0,5 см через центр пули в продольном направлении, то есть через сердечник к носику, и остановимся на расстоянии 2,5 см от края носика, оставив его нетронутой. Что мы теперь имеем? Мы имеем пулю, которая весит на 20 гран меньше и имеет существенно изменившиеся характеристики, что не отражается на ее точности. Аккуратно срезаем или стачиваем примерно 0,3 см меди с тупого носика пули, чтобы обнажился свинец, который значительно мягче.

В результате у пули значительно улучшаются аэродинамические свойства, и она, проникая в живую плоть, особенно если это череп или любая другая кость, не сохраняет свою целостность, а распадается. Это происходит под воздействием двух факторов: во-первых, носик пули, который теперь состоит из мягкого свинца, расплющивается при ударе, расщепляется на лепестки, как у цветка, которые отгибаются назад; во-вторых, просверленное отверстие делает пулю более хрупкой, и она в результате удара распадается на мельчайшие части. При попадании в голову такая пуля вызывает сильное повреждение мозга.

Далее, мы берем модифицированную пулю и вставляем ее обратно в патрон, для выстрела в Доктора Нет. Но подождите! Мы выбросили гильзу патрона «манлихер-каркано» вместе с порохом. Стало быть, нам некуда вставлять нашу пулю. Или все же есть куда?

В этом-то и суть: мы вставляем пулю в гильзу патрона, называемого «винчестер магнум» калибра.264! Как такое возможно? Остановитесь и подумайте, коммандер Бонд. Калибр итальянского патрона выражается в единицах метрической системы – 6,5 мм, что примерно соответствует.264 дюйма. Пуля «манлихер-каркано» подходит к гильзе.264 «винчестер магнум», и в результате получается новый патрон, гибрид – «манлихер-каркано».264, который входит в коробку винтовки «винчестер магнум».264.

Она может потребовать небольшой корректировки гибридного патрона или винтовки, чтобы они полностью соответствовали друг другу. В действительности 6,5 мм равняется.267 дюйма, и, следовательно, диаметр патрона на три тысячных дюйма превышает диаметр отверстия коробки. Но эта разница не требует хирургического вмешательства, лишь достаточно незначительных изменений. Например, пулю «манлихер-каркано» можно слегка подточить на токарном станке. Можно также вручную «ввернуть» гильзу патрона в отверстие коробки. Стрелки бенчреста занимаются этим постоянно, поскольку толщина заводских гильз зачастую не соответствует заданному значению, а в этом спорте однородность – первое дело.

Проснитесь, Бонд! Выпейте еще кофе, черт вас возьми! Чего вы достигли? Прежде всего, вы получили разрывную и гораздо более эффективную пулю. Ну, так что из того? Любой предмет, поражающий человеческий череп со скоростью свыше ста метров в секунду, вызывает смерть. Обладатель черепа не заметит разницы. Он не будет мертвее от одной пули, нежели от другой. Невозможно быть мертвее мертвого. Важнее то, что вы сделали пулю более точной. Она не стала более точной сама по себе, просто теперь ее можно использовать для стрельбы из «винчестера» модель 70 с прицелом «анертл 10X валчер», каким пользуюсь я, – одной из лучших винтовок, ныне производимой в Соединенных Штатах.

Точность боя винтовки зависит от целого ряда качеств, которыми обладает «винчестер» модель 70 и не обладает «манлихер-каркано» модель 38: точная подгонка металла к металлу и металла к дереву; удобный спусковой крючок; хорошая сочетаемость с человеческим телом; точность крепления прицела на ствольной коробке; высокая точность нарезки ствола и высокий сорт металла, из которого он изготовлен; высокое качество стекла оптической системы. Может быть, я что-то упустил из виду, но вы представляете общую картину: стрелок, вооруженный «винчестером» модель 70, имеет огромное техническое преимущество по сравнению со стрелком, вооруженным «манлихер-каркано» модель 38, не говоря о различиях между самими стрелками – в плане опыта, природного таланта, здоровья, силы, психологической подготовки. Вы сделали пулю невидимой.

Я вовсе не сошел с ума. Еще один ключевой момент: добившись того, что пуля, поражающая череп, взрывается и распадается на мельчайшие фрагменты, вы имеете гарантию того, что по ее остаткам невозможно установить, из какой винтовки она была выпущена! Благодаря этому обман никогда не раскроется. Никакие физические свидетельства не позволят доказать, что вы, коммандер Бонд, стреляли из своего прекрасного «винчестера» модель 70 почти одновременно с бедолагой Лейтером, производящим выстрел из своего убогого «глаза-галстука».

Не услышат ли свидетели два выстрела, тогда как был всего один? Отнюдь. Бонд, вы же видели фильмы, в которых фигурирует винтовка с глушителем, и даже сами блистали в них, не правда ли? Из всех голливудских трюков с оружием эти устройства изображены наиболее точно. Нет, они не используются на револьверах и не издают звук, напоминающий чихание карлика. Но они значительно снижают громкость звука и преобразуют его таким образом, что он совершенно не ассоциируется с выстрелом.

Во время войны ваши коллеги-янки из Управления стратегических служб устанавливали глушители на винтовки «хай стандард».22с, автоматы «томпсон» и пистолеты-пулеметы «стен» и умело использовали их. У вас, британцев, имелось такое же оружие – пистолет «уэлрод». Я избавлю вас от подробностей, поскольку представляю, как вы уже засыпаете, и скажу лишь, что винтовка с затвором идеально подходит для этого устройства, напоминающего трубку, которая прикрепляется к дулу. Трубка имеет внутри несколько перегородок, которые замедляют поток расширяющегося газа, и отверстия, через которые этот газ выходит с тихим шипением вместо хлопка. Любой умелый механик способен изготовить глушитель за один день. Можно найти и профессионально изготовленное устройство, они уже давно имеются в продаже. В моей коллекции случайно оказался Schalldämpfer тип 3, 8-миллиметровый глушитель, который использовали немецкие десантники во время войны. Они встречаются довольно редко. Мне подарил его один из моих друзей. Я из любопытства соорудил стальное крепление, чтобы установить его на мою модель 70. С ним выстрел почти не слышен.

О, я уже предчувствую ваш скептицизм! Успех операции целиком и полностью зависит от пули. Кто знает, взорвется она или нет? Во время стрельбы часто происходит непредвиденное, и ничто не может гарантировать успех на 100 процентов. Слишком большой риск, и так далее. Самую лучшую новость я приберег напоследок. Новейший патрон «винчестер магнум».264, изготовленный в Нью-Хэйвене, специально предназначен для охоты на равнинах Запада – то есть для стрельбы по антилопам и другим животным на больших дистанциях. Пуля летит плоско. Пуля летит быстро. Она летит быстрее, чем любая другая известная пуля. Металлургия «винчестера» модели 70 такова, что в отличие от «манлихер-каркано» модели 38 она способна выдерживать самое высокое давление современных химических веществ, придуманных корпорацией «Олин». Это означает, что наша модифицированная пуля поразит Доктора Нет не со скоростью, свойственной пуле «манлихер-каркано», составляющей меньше 700 метров в секунду, а со скоростью пули.264, превышающей 1000 метров в секунду. И она взорвется! Это гарантируют законы, установленные не человеком, а Богом, то есть законы физики.

И еще. Если она оставит следы металла в разбитой голове Доктора Нет и патологоанатому удастся обнаружить их, установить принадлежность этих частиц можно будет только с помощью металлургического теста. Эксперты смогут определить путем сравнения с другими металлическими образцами, какого типа пуля сразила Доктора Нет. Выяснится, что это «манлихер-каркано» 6,5, изготовленная «Вестерн Картридж Компани», и никакая иная. К сему прилагаю рисунки этапов преобразования пули. А теперь, Бонд, мне нужно выпить мартини, и чем скорее это произойдет, тем будет лучше.

Разумеется, письмо не было подписано. Я перечитал его несколько раз, а затем сжег вместе с конвертом, запечатлев в памяти основные моменты. Охватившее меня волнение было столь сильным, что я долго не мог заснуть. Однако усталость в конце концов взяла свое, и сон постепенно овладел мною.

На следующее утро за завтраком я сказал Пегги:

– Дорогая, я думаю, нам нужно провести этот уик-энд в Виргинии. Я не видел Лона несколько лет, и мне очень неудобно перед ним.

– Но в субботу команда Уилла играет с «Джилман» в Балтиморе, – возразила жена. – Он обидится, если мы не придем.

– О боже, мне очень не хочется, чтобы он обижался. С другой стороны, Лон тоже член семьи, и мы так давно с ним не виделись. Я думаю, Уилл нас поймет.

Пегги прекрасно знала, что, если я принял решение, отговаривать меня бесполезно. Она также знала, что если я спорю с ней – а это случалось нечасто, – значит, у меня есть для этого серьезные основания. Ей пришлось уступить. Такова была редко проявлявшаяся, но тем не менее неоспоримая власть мужа, отца и добытчика в те времена.

Вечером того же дня я позвонил Лону. Обычная непринужденная беседа двоюродных братьев, которая не могла вызвать подозрение у людей мистера Энглтона, если они меня прослушивали, поэтому какие-либо уловки не потребовались. Я сказал, что в субботу мы приедем к обеду. Вечером поговорил по-мужски с Уиллом, который всегда отличался послушанием и покладистостью. Он уже достаточно взрослый, чтобы его можно было оставить дома одного.

Помимо Лона, мне предстояло привлечь к нашему маленькому крестовому походу еще одного участника. Лон отвечал за стрельбу, я – за транспорт, логистику и Алика. Требовался энергичный человек, который разрешал бы непредвиденные проблемы, дабы мы с Лоном могли всецело сосредоточиться на своих задачах. Мне был нужен опытный, сообразительный и жесткий оперативник, обладающий навыками взломщика.

И такой нашелся. Я буду называть его Джимми Костелло, а не настоящим именем, поскольку сыновья этого человека до сих пор живут в окрестностях Вашингтона и, как и мои сыновья, являются состоятельными и уважаемыми членами общества. Мне не хочется, чтобы они испытывали чувство стыда из-за деяний своего отца. Спустя много лет я написал среднему из его сыновей письмо с приглашением посетить Йель. Это было единственное, что я мог сделать для Джимми Костелло.

В то время ему минуло сорок, и он пользовался известностью в сообществе спецслужб. Хотя, как мы полагали, Джимми овладел профессией по ту сторону закона, ему каким-то образом удалось перейти к нам, и отныне он работал исключительно на Управление или на его друзей, на другие спецслужбы и адвокатов, занимавшихся бракоразводными делами.

По всей вероятности, Джимми был лучшим взломщиком в Вашингтоне. Будучи специалистом по замкам, он мог проникнуть в любой дом. Стоило ему бросить взгляд на замок, как он уже знал его устройство. Он всегда носил с собой набор инструментов, и ни одна самая надежная дверь не представляла для него препятствия. Дверцы сейфов отнимали у него чуть более длительное время. Джимми не боялся ходить в ночной тьме по краю крыши на большой высоте и, словно цирковой гимнаст, спускался вниз, повисал на одной руке перед окном, держась за край крыши, открывал другой рукой оконный запор и протискивал тело внутрь помещения.

Наш посольский отдел использовал его искусство для установки жучков. Благодаря ловким пальцам он в течение нескольких минут устранял завесу тайны, покрывавшую святая святых, не оставляя после себя следов.

С этого момента мы становились третьей стороной во всех беседах между Игорем и Борисом, а также между их гостями и начальниками. Я не знаю, хорошо ли мы использовали полученную информацию, но добывали мы ее очень толково. ФБР использовало Джимми против советских агентов и итальянской мафии, а адвокаты – против состоятельных донжуанов, которые после бракоразводных процессов становились значительно беднее. Он мог бы украсть рецепт кока-колы для производителей пепси и чертежи атомной бомбы для нас у красных, если бы мы не превзошли их в этой области.

Лучшим качеством Джимми являлась его надежность. На него можно было положиться. Достаточно познакомиться с историей ирландцев, чтобы понять, что это за человек. Он молчал бы под самыми страшными пытками из страха перед вечными муками, уготованными предателям. Эта черта характера выковывалась долгими столетиями упорной борьбы его народа против моих предков.

Другой характерной особенностью Джимми – вполне соответствовавшей его натуре – была обаятельная наглость, или наглое обаяние. Он обладал столь свойственным ирландцам даром убеждения и мог уговорить вас раздеться догола и отправиться в таком виде домой. Мне он казался психопатом, но это был наш психопат. Именно поэтому я остановил выбор на нем.

Мы встретились с ним в баре «Уиллард», где он обретался каждый вечер, когда не работал.

– Джимми, мой мальчик, – произнес я слащаво, подобно персонажу плохого фильма, что являлось нашей с ним традиционной шуткой.

– Да, это я, – отозвался он в не менее манерном тоне, позаимствованном, очевидно, из фильмов с Бингом Кросби. – И как же поживает его превосходительство мистер Мичум? – Он всегда обращался ко мне так, и никакие уговоры называть меня иначе на него не действовали.

– Насчет его превосходительства не знаю, – сказал я, – а у меня все в порядке.

Подобный диалог происходил при каждой нашей встрече, но он, как всегда, рассмеялся, словно услышал свежую шутку.

В течение нескольких минут мы обменивались обычными банальностями, и при этом каждый осматривал помещение, дабы удостовериться в том, что рядом нет подозрительных личностей. Убедившись, что за нами никто не наблюдает, мы перешли к делу.

– Ты не мог бы уделить несколько дней в конце месяца своему старому приятелю Мичуму?

– Мог бы, хотя как раз в это время буду занят. Перенести никак нельзя?

– Увы, никак. Мой план продаж зависит не от меня. От тебя требуется присутствие в городе Даллас, штат Техас, с девятнадцатого по двадцать пятое. Все расходы, разумеется, за наш счет. Мы остановимся в «Адольфусе»…

– Первоклассный отель.

– Да, действительно. Мне нужно, чтобы рядом находился надежный человек, когда я буду решать проблемы, которые могут возникнуть. Умный, опытный, жесткий и быстрый. Такой, как ты.

Джимми рассмеялся.

– Сегодня все играют в Джеймса Бонда.

В те времена у всех на уме был Джеймс Бонд.

– Никогда не доверял британцам, – сказал я, – и ни за что не стал бы с ними связываться. Мне нужен соотечественник, с блеском в глазах и стальными кулаками.

Ему явно пришелся по душе этот комплимент, хотя мы и продолжали играть роли из фильма.

– Стало быть, Даллас. По-моему, этот город находится вне вашей обычной зоны продаж, мистер Мичум.

Он пил «Гленливет» со льдом, я – «Пинч» с содовой.

– Работа есть работа, Джимми, выбирать место не приходится. Я с бо́льшим удовольствием поехал бы в Париж. Ты получишь хорошие деньги. Если возникнут осложнения в связи с твоим рабочим графиком, я заплачу отдельно – назовем это бонусом изменения графика.

– Хорошо, мистер Мичум. Я люблю вашу фирму и заинтересован в хороших отношениях с ней. Поэтому, кроме денег на транспортные расходы и командировочные, я с вас ничего не возьму, и девятнадцатого буду в Далласе там, где вы хотели бы меня найти.

Вот так просто я заполучил в свое распоряжение Джимми, и то, что произошло, не могло бы произойти без его вклада. Он всегда был плутом и героем, храбрейшим из храбрых, честнейшим из честных. Вы видите, мы не были монстрами. Я думаю, это хороший урок для всех. Вам внушали, что если мы существовали, то были подлейшими из подлых, которые обездолили нашу страну, украв у нее молодого принца, и направили ее по дороге, ведущей в ад. Однако мы патриоты и люди чести. Мы сделали это не ради денег и не для того, чтобы продать больше вертолетов «Белл» и истребителей «Макдоннел-Дуглас», а для того, чтобы спасти страну и вывести ее из болота на вершину холма. Кроме того, мы собирались убить всего лишь сумасшедшего генерала, придерживавшегося крайне правых взглядов.

Глава 16

– Как я уже говорил, сержант, – сказал Гарри Гарднер, – отец был настоящим любителем литературы. И все книги из его частной коллекции – художественные произведения.

Свэггер снова стоял на пороге кабинета Нила Гарднера, пещеры с заставленными книгами стенами, где знаменитый сотрудник ЦРУ Босуэлл на протяжении тридцати лет безуспешно пытался писать романы. Он увидел «Красную Девятку»[37], лежавшую на столе, четыре керамические синие птички на полке и картину с изображением шести зеленых вязов на стене.

– Итак, – сказал Свэггер, – это выстрел на большой дистанции. Но я заметил, что рядом с пистолетом, называемым иногда «Красной Девяткой», находятся четыре синие птицы и картина с изображением шести вязов. Я подумал, что словосочетания «Красная Девятка», «Синяя Четверка» и «Зеленая Шестерка» могли иметь для него какое-то значение.

– Вы знаете, – сказал Гарри, – я тоже замечал это и находил странным, но мне никогда не приходило в голову усматривать в них какую-либо закономерность. Отец никогда не отличался сентиментальностью, а это – особенно птички – настоящий кич. Не понимаю, как они оказались здесь. Давайте взглянем на картину. – Он снял ее со стены и протянул Свэггеру. – Дешевая рама. Посмотрим, что представляет собой полотно.

Он перевернул картину, отогнул четыре мягких медных клапана, удерживающих полотно в раме, и резко встряхнул ее. Полотно упало на пол. Боб поднял его. Оно оказалось свернуто таким образом, что на нем можно было увидеть лишь шесть деревьев. В действительности же это была иллюстрация из рассказа, содержавшегося в Красной Книге и называвшегося «Золотые косы страсти». В развернутом виде полотно изображало симпатичного молодого человека, целомудренно обнимающего красивую юную блондинку на фоне леса. Подзаголовок рассказа гласил: «Ее волосы были прекрасны, но только ли это любил Давид?» Автором являлась Агнес Стентон Филлипс.

– Боже правый! – воскликнул Гарри. – Вот вам типичный кич пятидесятых годов! – Он повернулся к Свэггеру. – Вы выявили странность у моего отца, о существовании которой даже я ничего не знал! Что, черт возьми, это значит?

– Это не имеет никакого отношения к вашему отцу?

– Ни малейшего. Я в полном недоумении.

– Пистолет мне тоже показался странным. Я обратил внимание, что здесь цифры связаны с определенными цветами. Что это? Радиопозывные, имена агентов, координаты на картах, цветовой код? Все это могло быть связано с разведывательной деятельностью и иметь отношение к псевдониму, который он придумал для Хью Мичума.

– Другими словами, если вы сможете расшифровать эту закономерность, возможно, она окажется связанной с Хью. Или закономерностью, основанной на том же принципе, не так ли?

– Что-то в этом роде. Я понимаю, что это не очень убедительно, поверьте мне.

– Убедительно или нет, это завораживает. Но это выше моего понимания, сержант.

– А может быть, в этом и ничего нет. Мало ли что. Просто он любил синих птиц, деревья и пистолеты «маузер».

– Но он не любил синих птиц. Он не любил деревья. Он не любил пистолеты «маузер». То, что он не любил синих птиц, я гарантирую, особенно керамических. Так что, возможно, вы что-то нащупали.

– Если даже и так, мне не хватает интеллектуальных способностей для того, чтобы понять, что это такое.

– Вот что. Кабинет в вашем распоряжении. Ищите. Я провел здесь тщательную инвентаризацию и, могу вас заверить, не нашел ни порнографии, ни записок от любовниц, ни расшифрованных инструкций от его тайных хозяев в Кремле, ни киносценариев – ничего такого, что могло бы представлять интерес для кого бы то ни было, кроме сына. И даже сын не нашел в этом ничего интересного. Оставляю вас наедине с Найлзом Гарднером и желаю успеха. Не желаете кофе, пива, бурбона, вина, сэндвичей или чего-нибудь еще в этом роде?

– Спасибо, сэр.

– Ванная дальше по коридору. Она к вашим услугам.

– Благодарю вас, мистер Гарднер.

Боб окунулся во внутренний мир Найлза Гарднера, или по крайней мере в один из уголков этого мира. Он производил на него устрашающее впечатление. Книги, в большинстве своем совершенно незнакомые Бобу. Он начал с левой стороны верхней полки – с книги под названием «Смерть в семье» Джеймса Эйджи, – методично исследуя по очереди каждый том, от А до Z, в надежде отыскать вложенные листки или пометки на страницах.

Эта процедура заняла три часа. По степени изношенности книг можно было понять, что Найлз Гарднер любил читать. Каких только авторов здесь не было: Хемингуэй, Фолкнер, Достоевский, Толстой, Оруэлл, Диккенс, Уолф, Уоллес, Беллоу, Фридман, Голдинг, Бротиган, Пинчон, Фитцджеральд, Крэйн, Флобер, Камю, Пруст, Уортон, Спиллейн, Толкиен, Роббинс, Уоллант, Кафка, Воннегут, Ирвин Шоу… Наряду с классиками он отдавал должное и писателям более позднего поколения, из серии «Современная библиотека», таким как Джим Томпсон, Джеймс Гулд Коззенс, Ллойд К. Дуглас, Герман Вук, Бернард Маламуд, Роберт А. Хайнлайн, Норман Мейлер, Антон Майрер, Николас Монсеррат, Джон Ле Карре, Говард Фаст, Роберт Руарк. Полка за полкой, Боб, словно робот, перелистывал книги и читал попадавшиеся комментарии. Время от времени на пол падали закладки, отмечавшие места, особо ценимые Найлзом, или чьи-то визитки.

Наконец работа была завершена. Он не обнаружил ничего странного или необычного. Библиотека серьезного читателя, предпринявшего бессмысленную попытку рассказать длинную историю посредством любимых книг, и не более того.

– Как у вас дела? – спросил вошедший в комнату Гарри.

– Мне кажется, это попытка какой-то игры. Но я так ничего и не понял. Совершенно потерялся в этом мире книг, которые никогда не прочту.

– У меня эта комната вызывает примерно такие же чувства. Скорее всего, здесь ничего нет. – Последовала пауза. – Но я все-таки нашел кое-что необычное. Правда, не здесь, а в спальне отца. Это старая книга, первое издание. Она лежала на ночном столике под кипой журналов.

Гарри снова замолчал, погрузившись в размышления. Свэггер терпеливо ждал.

– Я решил, что книга может представлять ценность, и сохранил ее. Она лежит на чердаке вместе со старыми костюмами отца, от которых я все никак не соберусь избавиться. Подождите меня здесь.

Он вышел из комнаты, и Свэггер услышал отдававшийся эхом скрип старой деревянной лестницы.

Спустя некоторое время раздался тот же скрип, и в дверях появился Гарри с трофеем в руках.

– Это какая-то научная книга, еще Викторианской эпохи, хотя имя автора кажется мне знакомым. Никак не вспомню, откуда оно мне известно.

Он протянул Бобу увесистый том. Книга носила название «Видения здравомыслящих людей» и принадлежала перу Фрэнсиса Гальтона. Весила она не меньше тонны.

Свэггер взглянул на титульную страницу и увидел, что книга была издана в 1884 году.

– В ней есть закладка, – сказал Гарри.

Свэггер открыл старую книгу в том месте, которому Найлз Гарднер придавал особое значение, и принялся читать на страницах 730 и 731 комментарии Фрэнсиса Гальтона по поводу чисел и цветов.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

Я избавлю вас от подробностей этого уик-энда и нашей беседы с Лоном, который, хоть и не сразу, но принял мое предложение. Как вы, наверное, догадались, впоследствии я сделал ему и другое, более серьезное и важное предложение. Но об этом расскажу в свое время.

Мы с Пегги приехали к Лону около пяти часов вечера, выпили по коктейлю и поехали вместе в ближайший сельский клуб, где все знали его и любили. Еда была восхитительной, и он пребывал в прекрасном настроении. Я понял так, что интенсивный мыслительный процесс, имевший целью решение поставленной перед ним задачи, способствовал повышению его жизненного тонуса. Следующим утром мы с ним отправились на его стрельбище. Он показал мне подготовленную винтовку и патроны и заверил меня в том, что все будет как надо. Думаю, он знал, что произойдет дальше, поскольку совсем не удивился тому, какой оборот принял наш разговор.

Лон являлся крупным малым. Именно поэтому он и выполнял на поле функции защитника. Спросите у женоподобных мальчиков из Гарварда, они его хорошо знают. Он старался следить за фигурой и регулярно занимался с гантелями, но тем не менее – видимо, из-за природной склонности к полноте – неизменно набирал вес. Лон имел квадратное, типично американское лицо, носил очки в проволочной оправе и коротко стригся – как и все мы в 1963 году. В одежде отдавал предпочтение вельветовым брюкам и свитерам с вырезом, которые носил годами, и был похож на английского профессора – и опять же, как все мы в те дни. В мятом пальто вы могли сойти за английского профессора, а в строгом темном костюме и черном галстуке – за продавца магазина компании IBM. Так было.

На его умном лице всегда присутствовало столь оживленное выражение, что люди зачастую не сразу понимали, что он навсегда прикован к стальному креслу S4. Казалось, с годами Лон совершенно смирился со своей участью. Он даже изобрел колесико меньшего размера, нежели резиновая шина его кресла. После этого он, по всей вероятности, мог совершать восхождения на горные вершины, грабить банки и подниматься и спускаться по лестнице. Однако Лон всегда сознавал свою неполноценность, и его это сильно угнетало. Я точно знал об этом. Его энергия, заключенная в стальном каркасе, не находила выхода, а талант увядал под бременем неподвижности нижней части тела.

Потребовалось некоторое время, как это бывает всегда, когда нужно настроить добропорядочного гражданина против всего того, что ему внушали и прививали с юных лет. Но у меня имелся определенный задел. Я знал, что он читает статьи Липмана в «Таймс», восхищается передачами Марроу на канале CBS и разделяет «прогрессивные» социальные идеи относительно негров и евреев. Хотя он ратовал за уничтожение коммунизма, ему не хотелось, чтобы при этом погибли миллионы ни в чем не повинных русских крестьян. Мы все испытывали подобные чувства.

Когда я поведал ему о своих опасениях по поводу того, что давление Уокера справа может подвигнуть незрелого и нерешительного Джона Кеннеди к очередным безумным действиям, которые на этот раз будут иметь трагические последствия, заверил его в абсолютной безопасности готовившейся операции и изложил ее план, он, после некоторых колебаний, согласился. Необходимо сразу же заметить, что Лон никогда не просил ни цента, а соответственно, и не получал. Он согласился только потому, что я убедил его в необходимости и справедливости этого деяния.

Нужно было еще решить некоторые задачи материального обеспечения, но в этих вопросах мне не было равных. Я взял деньги из черного бюджета, купил всем билеты в разных авиакомпаниях, заплатив наличными, и забронировал номера в «Адольфусе» на срок с семнадцатого по двадцать шестое под вымышленными именами – что в «докомпьютерную» эру сделать было совсем нетрудно. Один мой знакомый изготовил для нас троих фальшивые водительские лицензии.

Нужно было также позаботиться о собственной карьере, и я развил бурную деятельность, принимая активное участие в совещаниях, составляя для Корда подробные отчеты по «Павлину» и другим операциям. Я опасался лишь, что Кеннеди совершит очередную ошибку, и нам придется ждать еще несколько недель, пока благоразумные люди в правительстве примут меры, дабы не позволить ему ввергнуть мир в катастрофу. Наверное, в те самые дни в середине ноября, в свободное от подготовки следующей президентской кампании время, он занимался тем, что трахал бывшую супругу Корда, Мэрилин, Энджи и вообще всех женщин, попадавшихся на пути, кроме разве что бедной Джеки. Он производил впечатление человека, в первую очередь думающего о своей политической карьере и пассивно идущего на поводу у событий. Собственно говоря, это его и погубило: поездка в Даллас имела исключительно политические цели и никак не была связана с исполнением обязанностей президента.

Я сказал Корду, который в последнее время, судя по его красному носу и затуманенному взгляду, пил больше обычного, что отправляюсь в очередной вояж в связи с осуществлением операции «Павлин», на этот раз – дабы облегчить себе задачу – на юг. Идея заключалась в том, чтобы в течение недели поохотиться на таланты в престижных учебных заведениях Северной Каролины. По какой-то причине выходцы оттуда добиваются успехов в журналистике – возможно, потому, что, будучи южанами, не вполне являются таковыми. На мой взгляд, перелет в Даллас из Роли был гораздо менее продолжительным и утомительным, чем перелет через Кембридж.

17 ноября мы – Лон, Джимми и я – впервые собрались вместе и поехали на арендованном мною «Джипе Вагонир» от «Адольфуса», большого отеля, купавшегося в красном свете неонового Пегаса, который высился над соседним зданием «Магнолия Петролеум Компани», к «Патио». Там мы должны были познакомиться – во-первых, друг с другом, во-вторых, с местом осуществления нашей операции.

Лон и Джимми моментально подружились. Мне не пришлось тратить много времени на обсуждение обязанностей каждого. Джимми должен был во всем помогать Лону и решать все проблемы, которые могли возникнуть. На Лона, как на художника и «особого» таланта, возлагалась главная задача – он должен был стрелять. Мне предстояло контролировать ход операции, скорее давая рекомендации, нежели приказы, и заниматься всеми вопросами организации, стратегии и снабжения.

Я вел автомобиль, Лон располагался на заднем сиденье, где ему предстояло провести ближайшую неделю, Джимми сидел рядом со мной. Движение на улицах Далласа не считалось слишком оживленным.

Довольно смутно помню подробности этой поездки. Кажется, краски были светлее, воздух – мягче, атмосфера – безмятежнее. Великий Набоков, очевидно, сумел бы выразиться по этому поводу изящнее, но я не владею словом так, как он. Складывалось впечатление, будто Америка слишком комфортна для первичных красок; они появятся позже, после спланированного мною события, во время Вьетнамской войны, в процессе масштабных демографических изменений, когда на смену отцам, выигравшим битву, придет невежественное поколение. Но тогда все было мягче, светлее, спокойнее. Я не знаю, каким еще образом можно создать у вас это ощущение.

Помню, как мы заехали на парковочную площадку, находившуюся метрах в тридцати от «Патио», и некоторое время сидели в автомобиле, оценивая обстановку.

– Стало быть, здесь все и будет? – спросил Лон. – А если мы не сможем найти место для парковки?

– Я дважды приезжал сюда вечером, и оба раза видел здесь немало свободных мест, – сказал я. – Не думаю, чтобы у нас была с этим проблема в понедельник вечером.

– Где будет находиться второй парень, мистер Мичум? – спросил Джимми.

– Видишь вон ту аллею, по другую сторону от ресторана? Я велел ему устроить позицию там. Мы поставим несколько деревянных ящиков для удобства. Нам придется пройти это расстояние, но, я думаю, оно не превышает шестидесяти метров.

– И ты хочешь, чтобы я был там?

– Тот парень – настоящий тупица. Я не уверен, что он сможет сделать свое дело. Если кто-нибудь приблизится к нему и он растеряется – в этом случае тебе придется вмешаться. У тебя есть дубинка? – спросил я у Джимми.

Речь шла о плоской, гибкой полицейской дубинке из кожи с вшитой в нее крупной дробью весом около полкило. При наличии соответствующих навыков, после удара такой дубинкой человек может потерять сознание.

– Есть, – ответил Джимми. – Она не раз спасала мне шкуру.

– Но учти: кроме одного человека, мы не можем никого убивать. Наша задача вытащить Алика живым и невредимым. Ты видишь какие-нибудь проблемы, Лон?

Тот проворчал:

– Это напоминает мне фильм «Человек, который застрелил Либерти Вэланса». Я выступаю в роли Джона Уэйна и совершаю реальное убийство. Должен сказать, Хью, не думал, что когда-нибудь получу возможность сыграть эту роль.

Мы рассмеялись, поскольку оба были поклонниками Джона Уэйна.

– В техническом плане это легкий выстрел. Но меня беспокоит отклонение. Похоже, придется стрелять сквозь кусты.

– Если хотите, мистер Скотт, я приеду сюда поздно ночью и постригу кусты, дабы избавить вас от этого беспокойства.

– Отличная мысль.

Странно, но мне она не пришла в голову. Я поздравил себя с тем, что нашел такого дельного помощника.

– После выстрела наш простачок пройдет по аллее, далее между двумя домами, затем повернет направо, спрячет винтовку под мостом на Сорок Пятой улице, снимет калоши, сядет в автобус и поедет домой. Сможет он сделать это?

– Я и хочу, чтобы ты был с ним, находясь на определенном расстоянии. Возможно, он испугается в темноте. Если он пойдет не в том направлении, к реке, то удалится на несколько километров от автобусной остановки. Хотя я его проинструктировал, чтобы он потренировался ориентироваться в темноте, в подобных условиях все равно нетрудно заблудиться, особенно такому идиоту.

– Если будет нужно, я выведу его.

– Замечательно, Джимми. Ну, а теперь зайдем в ресторан и попробуем их «маргаритас».

Так мы и сделали. Три веселых убийцы прекрасно провели время в патио ресторана, которому предстояло в скором времени стать местом подготовленного ими преступления. Поскольку все дела на этот день завершились и наступила фаза укрепления связей между членами группы, я позволил себе выпить порцию текилы и три порции водки с мартини. Лон не отставал от меня, хотя он был приверженцем бурбона. Джимми потягивал пиво, развлекая нас историями о своих приключениях с сержантом О’Бэнноном из бостонского Пятого участка, расположенного в северной части города, похожей на предместье Дублина. Рассказывал он с идеальным ирландским акцентом. Пожалуй, не существовало такого дела, в котором Джимми не являлся бы мастером.

Поднявшись рано утром, я приехал на «Вагонире» в Оук-Клифф, припарковался неподалеку от дома Алика и принялся ждать его появления. Как всегда, он опаздывал. Этот идиот явился вовремя лишь один раз в своей жизни – в день убийства Джона Кеннеди! Я дождался, когда он завернет за угол по дороге к автобусной остановке, после чего подъехал к нему. Рядом не было никого, кто мог бы услышать русскую речь.

– Доброе утро, Алик. Садитесь, я подвезу вас в центр.

Он сел, я сделал крюк, чтобы не проезжать мимо остановки, где стояли несколько человек. Никто не должен был заметить, что этот брюзга Ли Харви Освальд разъезжает на шикарном автомобиле.

– Как ваши дела, Алик?

– Я запомнил план и дважды ездил к «Патио», походил там, привык к освещению. Я обязательно попаду в него.

– Прекрасно, – сказал я. – Мы привезем туда старые деревянные ящики. Вы сможете использовать их в качестве опоры, и вам ничего не придется придумывать при выборе позиции.

– В Корпусе морской пехоты я имел звание «отличный стрелок».

Я знал, что «отличный стрелок» является относительно низким званием. Он не добился звания «мастер».

– Верю в вас. А вы прошли маршрут отхода? Нельзя допустить, чтобы вы заблудились в темноте и вас арестовали.

– Я умру, но ничего не скажу, товарищ, – сказал он с ожесточением. – Вы можете смело рассчитывать на мою любовь к социализму и решимость выдержать любые пытки, какие только способны придумать эти фашисты!

– Сильно сказано, – произнес я с восхищением. – Нам нужны именно такие несгибаемые люди.

В этом разговоре не было ничего особо запоминающегося. Алик выглядел мрачным, но, похоже, то, что ему предстояло, не вызывало у него волнения. Мы обсудили детали – деловито, без лишних эмоций.

– Вас больше не навещали люди из ФБР?

– Нет. Наверное, я надоел агенту Хотси.

– Как дела у Марины?

– Все в порядке. На следующий уик-энд я увижусь с ней, Джуни и новорожденной Одри. Заодно заберу винтовку.

– Есть какие-нибудь проблемы с выносом ее из дома?

– Нет, сэр.

– Увидев новости, Марина наверняка посмотрит, на месте ли она, и не найдя ее, поймет, что вы все-таки довели свое дело до конца.

– Она никому не скажет. – Он поднял сжатый кулак. – Я хозяин в доме, и эта девчонка не посмеет меня выдать.

Когда мы пересекли реку и приблизились по Хьюстон-стрит к Дили-Плаза, движение стало плотнее. Проехав несколько кварталов, мы оказались на площади, и я впервые увидел дом, где работал Алик, с венчавшей его вывеской, на которой красовалась надпись «Херц». Я не обратил на него особого внимания, поскольку в тот момент Дили-Плаза и Техасское книгохранилище не имели для меня ни малейшего значения. Я не испытал тогда никаких чувств. На меня не снизошло откровение, не забилось от волнения сердце. Это было огромное, довольно уродливое кирпичное здание на краю ничем не примечательного муниципального парка, шести– или семиэтажное, совершенно безликое. Мимо с визгом проносились автомобили. Все остальные здания, обрамлявшие площадь, тоже не представляли интереса. Даже треугольник травы в центре площади выглядел банально. Я сожалею о многом, что свершилось при моем непосредственном участии в течение нескольких последующих дней, и в том числе – пусть это не главное, но все же – то, что Книгохранилище, это подлинное бельмо на глазу, превратилось в историческую святыню, которая никогда не будет снесена.

– Здесь, – сказал Алик.

– Хорошо. Я остановлюсь за поворотом, чтобы никто не видел, как вы выходите из этого автомобиля. Ах да, верните мне листок с планом.

Он сунул руку в карман куртки и достал листок – единственный предмет, не считая коробки патронов, к которому мы прикасались оба. Его нужно было сжечь при первой же возможности.

Я высадил его на углу Мейн– и Элм-стрит, повернул налево и проехал в тени Книгохранилища в сторону тройной эстакады, которая находилась в сотне метров впереди. В двадцати метрах справа от меня остался еще более знаменитый травянистый холм. Впоследствии у меня неизменно вызывали улыбку – и это, наверное, был единственный повод для улыбки, связанный с операцией, – лунатики, считавшие, будто этот холм объясняет все.

Я нашел место для разворота, вернулся на Коммерс-стрит и, проехав около десяти кварталов, оказался у «Адольфуса». Поднявшись в номер, позвонил Джимми и Лону и назначил на вечер репетицию, которую мы проводили все последующие вечера, привыкая к особенностям маршрутов, ритму движения, характеру освещенности, изменявшимся в зависимости от погоды.

После ужина у меня появлялась возможность расслабиться, и я размышлял о том, какое великое дело на благо страны делаю, избавляя ее от мелкого, никчемного, отвратительного человечка. Меня не мучили ни сомнения, ни душевные терзания. Я собирался изменить ход истории.

Утром в среду, 20 ноября 1963 года, я поднялся с постели, нетвердым шагом подошел к двери, открыл ее и поднял лежавшую у порога газету – кажется, это была «Морнинг ньюс». Мне сразу бросился в глаза заголовок: «Объявлен маршрут проезда автомобильного кортежа Джона Кеннеди». Я не имел понятия, что Кеннеди приезжает в Даллас 22 ноября. В передовице замелькали названия уже так хорошо знакомых мне улиц: «…Хьюстон-стрит, Элм-стрит, под тройной эстакадой…» Меня мгновенно осенило. Судьба предоставляла редчайший шанс. Мало того, я вдруг почувствовал, что такое стечение обстоятельств налагает на меня моральное обязательство. Мог ли кто-нибудь отказаться от такой возможности? Только не я.

Ах, водка… Что я без тебя? Ты мой друг, мой союзник. Ты всегда служила мне опорой, поддерживала мой интерес к жизни, способствовала моему счастью. С водкой, плещущейся в стоящей рядом бутылке и у меня в крови, я приступаю к финальному акту драмы, в которой мне отведена роль злодея – по крайней мере в теории. Я убил прекрасного принца. Сделал вдовой богиню, властительницу наших грез. Благодаря мне на сцене появился Аристотель Онассис. Я знаю, только за это мне никогда не будет прощения! О, я сделал сиротами двух маленьких, замечательных детей. Отвратительный Хью. Ублюдок Хью. Дорогая водка, пожалуйста, помоги мне…

Я должен был уговорить трех человек помочь мне осуществить операцию «Либерти Вэланс» и вместо того, чтобы убивать генерала Эдвина Уокера 25 ноября 1963 года, устранить Джона Фицджеральда Кеннеди 22 ноября 1963 года – то есть через два с половиной дня.

Этими тремя были Лон Скотт, Джимми Костелло и я. Что касалось Алика – Ли Харви Освальда, – то я был уверен, что этого тщеславного бешеного пса, рвущегося с поводка, не придется уговаривать. Он мог только мечтать о такой удаче, и наверняка додумался бы до этого сам, если бы прочитал газету. Чрезмерное рвение этого безумца могло привести на электрический стул не только его одного. Но я чувствовал, что смогу контролировать его и сумею разработать новый план, настолько блестящий, что даже ему будет не под силу сорвать его.

Верил ли, что мне удастся осуществить задуманное? И если не верил, разве мог бы убедить остальных? Я попытался применить концепцию Нового Критицизма к возникшей этической проблеме, словно это была поэма, требовавшая самого строгого внимания к деталям, незапятнанная излишними биографическими подробностями, притворством, сентиментальностью, эмоциями. Читай текст, сказал я себе, и не обращай внимания ни на что другое.

Я начал читать текст, стараясь игнорировать обаяние президента, его замечательных детей, странно прекрасную и прекрасно странную жену, братьев и сестер, двоюродных братьев и сестер, родителей. Никаких парусников, футбольных матчей, кинозвезд, никакой политики – мы оба были демократами – ничего подобного. Никакого Линдона Джонсона.

Чтение текста, сутью которого являлся Джон Фицджеральд Кеннеди, имело целью получение ответа на один вопрос: каковы его намерения в отношении Республики Южный Вьетнам? Меня совершенно не волновали Кастро и Куба, и я не видел, что можно было сделать в Европе, кроме мелких маневров ради получения небольших выгод, взаимной ликвидации ракетных баз, обмена шпионами, шантажа министров – все это в долгосрочной перспективе не имело смысла.

Но что будет с этой страной с ее пышными джунглями и красивыми горными ландшафтами, с ее низкорослыми желтокожими людьми, которым нужно только то, чтобы их оставили в покое и дали возможность выращивать рис, стоя почти по колено в воде? Если по вине Кеннеди там разразится крупномасштабная война, кто будет воевать? Крошечные желтые аборигены, до которых ему не было дела, гибли бы сотнями тысяч, а выпускники американских колледжей едва ли захотели бы умирать в далекой стране непонятно за что. И те и другие, если бы им было предоставлено право выбора, высказались бы против войны.

Вряд ли вьетконговцы стали бы бомбить Перл-Харбор и тем более Уиннетку. Трагедия могла бы произойти только в том случае, если бы Кеннеди захотел этого и придумал повод для отправки войск во Вьетнам. Он уже начал соответствующую подготовку, и я видел молодых, загорелых, подтянутых, хорошо тренированных парней с короткой стрижкой и прищуренными глазами, называемых «зелеными беретами», жаждущих войны, которая, по их мнению, будет быстрой и победоносной и принесет им лавры героев. Я знал, что их значительно больше, нежели сообщала «Таймс». И также знал, что, несмотря на мой доклад и страстные, обоснованные доводы Корда, в Управлении было немало тех, кто уже предвкушал быстрый карьерный рост за счет войны.

Положение дел было куда более сложным, чем это представлялось в Вашингтоне. Эта трясина засосала бы нас, и враги не смогли бы причинить нам больший ущерб, нежели мы причинили бы себе сами, сражаясь с ними.

Убийство Нго Динь Зьема, осуществленное под эгидой Управления, не улучшило ситуацию – скорее подтолкнуло ее к катастрофе. Правительство Зьема было настолько коррумпировано, что его армия не могла выиграть войну. Бюрократы в Сайгоне заботились лишь о своих тайных счетах в парижских банках. Мы решили стереть этот прогнивший режим с лица земли и привлечь к управлению страной и ее армией молодых людей, прошедших обучение под руководством американских специалистов. Если бы и они оказались не способны одержать победу в войне, нам пришлось бы посылать во Вьетнам уже не «советников», а солдат, и началось бы то, чего так боялся в свое время Эйзенхауэр, – «сухопутная война в Азии». Трудно сказать, сколько погибло бы людей – нас, их, несчастных крестьян, застигнутых в поле бомбежкой, – и ради чего?

Я старался абстрагироваться о того, что Кеннеди был прелюбодеем, что он трахал жену Корда (среди множества прочих), что он происходил из узкого семейного клана, представители которого подвержены нарциссизму, словно представители Ганноверской династии или династии Тюдоров. Закрыл глаза на то, что его героизм на Тихом океане во время войны был сильно преувеличен, что он получил Пулитцеровскую премию за труд другого человека, что его отец купил все выборы, которые он выиграл. Я не знаю, получилось ли у меня это. Но в конце концов принял решение, и теперь оставалось убедить в его целесообразности других.

Я позвонил Лону.

– Нет, Хью, – сказал он, – ничего не выйдет.

– Послушай, Лон…

– Если ты произнесешь еще одно слово, я в три часа вылетаю в Ричмонд.

Я немного помолчал, чтобы сбить накал, и потом сказал:

– Позволь мне лишь привести свои доводы.

– Я все решил для себя. Едва увидев газету, я представил, как маленькое хитрое насекомое, которое ты называешь мозгом, распрямляет антенны, приводит в движение челюсти, начинает щелкать клешнями, и сразу понял, что придет тебе в голову. Зачем мне выслушивать твои доводы? Все они сводятся к одному: ты считаешь, что способен произвести величайший государственный переворот в истории. Ты называешь это «операцией», пользуясь лексикой шпионских романов, словно речь идет о науке или медицине. Это гордыня, Хью. Самая настоящая гордыня.

– Лон, ты…

– Я знаю тебя, Хью. Хорошо знаю.

– Если ты все решил для себя, какой вред могут принести тебе мои доводы? Уверяю тебя, это не имеет никакого отношения ко мне или моим потребностям. Я докажу тебе, что это имеет отношение к твоим потребностям, и ты ясно осознаешь, в чем состоит твой долг.

– Ну, ты даешь! Ты просто ублюдок, Хью.

– За это мне и платят. Пожалуйста, Лон, давай встретимся в холле через десять минут и немного прогуляемся.

Лон промычал в трубку нечто нечленораздельное, что означало капитуляцию.

Я толкал его кресло перед собой, направляясь не на юг, по Коммерс-стрит в сторону Дили-Плаза, а на север. Потом мы повернули на восток и двинулись по улице, название которой я не помню. Дело было 20 ноября 1963 года. Светило солнце, и настоящая осень, какой знали ее мы, жители Новой Англии, здесь еще не началась. Листья все еще оставались зелеными – и это в конце ноября!

Пройдя один или два квартала, мы подошли к маленькому парку, который, судя по всему, посвящался какому-то прославленному техасцу, громившему мексиканцев. Именно этим мы занимались в Управлении – громили, если не мексиканцев, то другие маленькие коричневые племена и всех, кто вставал у нас на пути. И именно этим занимался я. Мы защищали империю, и мне платили за то, что я обеспечивал ее безопасность, дабы она оставалась сильной и существовала вечно, а все, кто осмеливался противостоять ей, оказывались разгромленными. Если империя когда-нибудь и рухнет, это произойдет, когда я уже не буду стоять на ее страже.

Мы сели. Должен ли я сказать, что светило солнце, пели птицы, дул ветерок и мир, казалось, был исполнен надежды? Может быть, все так и было, не знаю.

– Ну, давай, черт возьми, – произнес Лон, – не тяни.

– У меня к тебе всего один вопрос. Или, скорее, просьба. После этого я заткнусь.

Последовала пауза. Лон ждал.

Наконец я нарушил молчание.

– Лон, расскажи мне о кресле.

– О чем?

– О кресле, в котором ты сидишь. Оно сделано из стали. Я вижу табличку – произведено «Риджуэй Медикал Экуипмент Компани», Рахвэй, Нью-Джерси.

– Прекрати. Я не говорю на подобные темы.

– Нет, расскажи мне. Ты, черт бы тебя подрал, – благородный римлянин. Я тоже хорошо знаю тебя. Ты же помешан на вопросах чести. Никогда не будешь жаловаться и ни за что не нарушишь кодекс. Стоик, исполненный чувства собственного достоинства, воплощение протестантской праведности и западного героизма. Ты мужественнее Джона Уэйна, Гэри Купера и…

– Они актеры, – перебил меня Лон.

– …Эда Мерфи, Невилла Брэнда… ну, я не знаю, ребят, которые подняли флаг на Иводзиме, Роберта Скотта, Корда Мейера, Билла Моргана, Джо Макконнелла, майора Дарби…

– Это не имеет никакого отношения к мужеству. Скорее это смирение перед судьбой, готовность преодолевать любые испытания.

– Расскажи мне, Лон. Ты не рассказывал никому, даже себе. Расскажи мне.

Немного помолчав, Лон заговорил.

– Хорошо. S4 – дрянь. Оно лучше, чем S3, лучше, чем любое кресло из серии Т, и гораздо лучше, чем любое кресло из серии С. Но все равно дрянь. У меня образуются раны на ногах, а я даже не чувствую их. Кровь и гной пачкают брюки, и их приходится выбрасывать, потому что против этих пятен химчистка бессильна. Я испражняюсь в свои пеленки и не чувствую этого, а потом сам меняю их по ночам в своей комнате. Не самое приятное занятие. Я все время нахожусь в напряжении, жду, что случится неприятность на людях, что придется пережить унижение. Спина у меня в синяках, и время от времени она ужасно болит. Иногда мне снится, что я хожу, ощущаю свои ноги и проникаюсь верой в чудо, и… просыпаюсь, возвращаясь в жестокую реальность. В психологическом плане переносить такое очень тяжело, особенно когда это происходит в шестисотый или семисотый раз. Иногда в ночных кошмарах мне является отец. Тогда на его лице, на долю секунды, появилось странное выражение, которое сменилось ужасом, когда он увидел, что произошло. Я заметил это выражение, когда повернулся, чтобы посмотреть, что случилось. Может быть, это улыбка? Не знаю. Удовлетворение или что-то в этом роде. Но я не уверен. Отец был очень заботлив. До самой своей смерти он делал все, чтобы моя жизнь была сносной. Он потратил на меня огромные деньги и почти каждый день общался со мной. Я знаю, что отец ненавидел себя за этот несчастный случай и что тот отнял у него двадцать пять лет жизни, но все же… Это выражение. Он всегда ревностно относился к успехам соперников и не выносил, когда кто-то опережал его.

Лон немного помолчал, собираясь с мыслями. Он никогда не говорил ничего подобного.

– Что касается женщин, – вновь заговорил он, – я не знаю, что лучше – вести активную половую жизнь до того, как ты стал калекой, или остаться девственником, поскольку тогда потом нечего будет вспоминать и не о чем тосковать. У меня нет определенного мнения на этот счет. Но я вдыхаю аромат женской парфюмерии, вижу ямки между грудями, вижу их ноги выше колен. Это происходит постоянно, в моем присутствии они не столь скованы в своих движениях, как в присутствии здоровых мужчин. Они знают, что я выбыл из игры. Это вовсе не от жестокости, такова их природа. Они любят вызывать желание, но не позволяют дотрагиваться до себя до первой брачной ночи. Они заливаются румянцем, опускают глаза, сдвигают колени – но при мне вся эта ритуальная застенчивость исчезает, поскольку я для них вовсе не мужчина. Вот что происходит с нами, живущими в S4. Таким образом, я постоянно вижу груди и даже бедра. А ведь я все помню, и это сводит меня с ума. Я ненавижу женщин и в то же время стремлюсь находиться рядом с ними, чувствовать исходящий от них запах, видеть, как они улыбаются, смешить их. Я остроумный евнух в инвалидном кресле, кастрированный жеребец, обаятельный, но неспособный удовлетворять их, давать им то, что они желают. Да, Хью, жизнь в инвалидном кресле – не сахар. Думаю, благодаря своей профессиональной наблюдательности ты уже успел заметить это. Зачем, черт возьми, ты заставил меня говорить все это?

– Лон, Кеннеди собирается послать тысячи молодых американцев на войну, в которой нам не победить. Он собирается сделать это потому, что хочет переизбраться на второй срок и не хочет, чтобы его упрекали в чрезмерной уступчивости по отношению к коммунистам. Мы собирались подкорректировать эту проблему, устранив человека, который громче всех упрекает его в уступчивости. Теперь же у нас есть шанс не просто подкорректировать, а полностью устранить ее. Я не зря попросил тебя рассказать о жизни в инвалидном кресле. Если начнется война, тысячи молодых ребят окажутся в таких креслах. Рано или поздно каждый из них придет к мысли, что лучше бы он погиб. Потому что они не будут обладать твоей силой и твоим мужеством. Они будут лишены всего. Ты пользуешься солидной репутацией в мире оружия благодаря своим стрелковым навыкам; ты обладаешь интеллектом, обаянием и волей, не говоря уже о значительном состоянии. У этих несчастных ребят ничего подобного не будет. У них будет только кресло. Ты ненавидишь свое кресло, но тебе удалось выйти далеко за его пределы. У них же не будет такой возможности. Кресло превратит их жизнь в ежедневную пытку. И эта пытка будет продолжаться вечно, до самого конца. Вот почему я прошу тебя сделать это, Лон. Не ради моей гордыни, а ради своей. Не дай этим ребятам оказаться в металлических креслах. Надень на себя – публично, если тебя поймают, или приватно, если нет, – мантию цареубийцы. Если ты способен выносить инвалидное кресло, ты легко сможешь вынести эту мантию.

Лон рассмеялся.

– Ты слышал о таком аргентинском писателе Хорхе Луисе Борхесе? – спросил я.

– Нет. Мое знакомство с миром литературы ограничивается Хемингуэем.

– Он пишет истории в форме художественных эссе и высказывает предположения по разным поводам, всегда на удивление прозорливые. В одной из таких историй он допускает, что истинным сыном Бога был Иуда, а не Христос. Быть Христом, пострадавшим и обретшим бессмертие, не так уж и сложно. Но для того чтобы путем предательства добиться распятия учителя, требовался сильный характер, каким мог обладать только сын Божий. Это подлинный героизм, истинная жертвенность. В отличие от Христа, который терпел физические муки на кресте в течение дня, Иуда обрек себя на вечные душевные муки, став объектом всеобщей ненависти. Это было проявлением силы.

– Ерунда какая-то, – сказал Лон. – С чего ты взял, что сможешь предотвратить эту войну? Может быть, этот техасец, Джонсон, развяжет ее.

– Нет. Он демократ новой волны, прошедший плавильный тигель Вашингтона тридцатых годов. Джонсону не нужна война, поскольку ему нечего доказывать. Это пожилой человек, имеющий множество любовниц и уродливую жену. Он использует пост президента для того, чтобы выдоить из казны как можно больше денег для Техаса и своих друзей по партии. Он сделает многое для негров, и национальная пресса будет петь ему дифирамбы. Будет строить плотины, скоростные шоссе и небоскребы, которым присвоят его имя. Международные дела его не интересуют. Мне это хорошо известно. В этой сфере он мыслит так же трезво, как Эйзенхауэр. Дома он хочет стать новым Франклином Делано Рузвельтом. Он – Рузвельт с муравьями в штанах. Меньше всего он хочет отправляться в крестовый поход за океан. Это слишком дорогостоящее мероприятие.

– Ну, допустим. Но эта новая операция – ты даже не знаешь, осуществима ли она.

Я понял, что мне удалось убедить его. В одно мгновение Лон перешел от стратегии к тактике. Даже не осознав этого, он подписал капитуляцию. Теперь на первый план выходили детали.

– У нас все готово, Лон. Мы решили баллистическую проблему, среди нас лучшие в Америке стрелок и взломщик, в нашем распоряжении имеется винтовка с глушителем, самое продвинутое орудие убийства, а также идиот, который примет вину за содеянное на себя. И мы имеем перед собой Джона Кеннеди, проезжающего в открытом лимузине послезавтра в 12.30. Нам остается только одно – найти место, расположенное в относительной близости к позиции Освальда, из которого ты выстрелишь примерно в тот же самый момент, что и он. Когда все набросятся на него, я спокойно увезу тебя в твоем кресле, и мы будем в этот вечер пить мартини и закусывать бифштексом.

– Это не шутка, Хью. Убить человека, молодого и красивого, не имеет значения, по какой причине… Это совсем не шутка.

Он был прав. Мое легкомысленное замечание по поводу мартини и бифштекса существенно осложнило дело.

– Да, действительно. Ты прав. Это глупо с моей стороны. Извини, Лон. Мне не нужно было говорить это. Мы будем не праздновать, а горевать вместе со всей Америкой, и никогда не будем хвастать тем, что совершили. Но мы спасем тысячи, может быть, сотни тысяч жизней.

– Черт бы тебя подрал, Хью. Ты умеешь быть убедительным.

– Теперь мне нужно переговорить с Джимми. Посмотрим, что он предложит. Если он предложит что-то реальное, тогда ты и примешь решение. Если ты все-таки не согласишься – ну, что же, я сделал все, что мог. Мы вернемся к Уокеру, как первоначально планировали.

На этом наш разговор закончился. Я отвез его к отелю, и он поднялся в свой номер немного вздремнуть. Я позвонил Джимми. Ответа не было.

Он сел в автобус на остановке рядом с Книгохранилищем, и я поехал следом, миновав длинный акведук, через реку Тринити, в сторону Оук-Клифф. Меня интересовал не столько автобус, сколько те, кто еще мог им интересоваться. Я искал какой-нибудь черный «Форд», возможно, с антеннами. Ни ФБР, ни другие спецслужбы не проявляли интерес к товарищу Освальду. Они, как всегда, спали на работе. Я даже слышал их сопение.

Алик вышел на своей остановке, и я наблюдал с противоположной стороны Норт-Бекли-стрит, как он направился в сторону своего дома. На улице не было ни одного припаркованного автомобиля. Два человека, вышедшие из автобуса вместе с ним, пошли в другом направлении. Алик прошел мимо меня, погруженный в свои мысли.

Даже в тусклых лучах заходящего солнца он напоминал карикатуру на воинственного мстителя, явно подражая Уолту Келли или Элу Кэппу: тяжелая походка, мрачный взгляд, вытянутое, словно под воздействием гравитации, лицо, на котором можно было прочесть: «Не приближайся ко мне, или получишь пулю». Неудивительно, что этот болван не имел друзей и постоянно ввязывался в споры, ссоры и драки, создавая проблемы окружающим, и в первую очередь своей жене. И вдруг это ничтожество оказалось приводным механизмом истории… Поистине, пути Господни неисповедимы.

Я включил фары. Он повернул голову в мою сторону, вздрогнул, узнав знакомые очертания «Вагонира», подошел к автомобилю и забрался в салон.

– Добрый вечер, Алик, – сказал я, нажав педаль газа.

– Добрый вечер, товарищ, – ответил он. – В пятницу вечером я поеду в Форт-Уорт и в воскресенье вернусь с винтовкой.

– Алик, бьюсь об заклад, что вы не читали сегодня газет. И не беседовали с сотрудниками.

– Я читаю вчерашние газеты – достаю их из мусорного бака, и платить не приходится. А что касается сотрудников, они не стоят того, чтобы…

– Хорошо, хорошо, – прервал его я. – Времени очень мало. Ставки слишком высоки. Слушайте меня внимательно. Не перебивайте. Смотрите, не обделайтесь и не кричите «ура». Ситуация изменилась кардинальным образом.

Он воззрился на меня с изумлением.

– Я весь внимание.

– В пятницу, около 12.30, мимо вашего здания по Элм-стрит проследует автомобильный кортеж. В открытом лимузине будет ехать президент Соединенных Штатов. Алик, вы способны одним выстрелом изменить ход истории в нашу пользу? Это грандиозная возможность, настолько грандиозная, что возникает подозрение, будто законы вселенной начинают благоприятствовать нашей идеологии. Алик, вы можете это сделать? Может быть, именно вы призваны судьбой совершить этот великий поступок?

Мне было слышно, как у него перехватило дыхание. Он судорожно сглотнул слюну. Я старался не смотреть ему в лицо, поскольку знал, что увижу в маленьких горящих глазках смесь безумия, нарциссизма и жажды славы.

– Товарищ, – сказал он наконец, перейдя на английский. – Боже мой, я ждал этого момента всю свою жизнь. О, я одним выстрелом изменю ход истории. Я продемонстрирую миру величие…

– Спокойнее, спокойнее, – сказал я, – вы ведете себя как школьница. Возьмите себя в руки и слушайте меня. Договорились?

– Да-да, конечно, – торопливо произнес он, все еще по-английски.

– Говорите по-русски. Я настаиваю на том, чтобы все разговоры на эту тему велись на русском языке.

– Да, сэр.

– Мы делаем это с большой неохотой, но нам еще больше не хочется, чтобы этот молодой человек послал войска на Кубу или куда-то еще. Он проявляет признаки неуравновешенности, безрассудства и идиотизма, легко поддается влиянию и чрезвычайно амбициозен. У него нет никаких моральных устоев. Он может спровоцировать ядерную войну. Его необходимо остановить. К руководству вашей страной должен прийти ответственный лидер. Алик, вам следует понять: нажимая спусковой крючок, вы не разрушаете, а созидаете.

– Да-да, я понимаю, – сказал он.

Разумеется, он ничего не понял, и я обманывал самого себя, бросив последнюю гранату в собственные оборонительные сооружения. Я спорил с самим собой.

– Алик, если вы действительно решились сделать это, то будете строго следовать нашим указаниям. Мы обеспечим вам маршрут отхода, отправим вас в безопасное место, вывезем из страны, доставим в ореоле славы в Гавану, где вы будете жить среди революционных борцов. Через год мы привезем к вам жену и детей. Но все это будет лишь в том случае, если вы будете неукоснительно соблюдать наши правила. Вы меня понимаете?

– Я согласен, согласен. Мне все понятно. Если что, я не дамся им в руки живым. У меня будет с собой пистолет. Я готов умереть за…

– Нет-нет-нет, – прервал его я, опасаясь, что этот идиот устроит перестрелку в самом центре Далласа. – Вы не должны брать с собой пистолет. – Я принялся лихорадочно соображать, как отговорить его от этого. – Если вы убьете президента по политическим мотивам, исходя из своих идей, в каком бы искаженном виде они ни были восприняты обществом, вас будут осуждать, но в то же время уважать. Вы предстанете в образе исполненного достоинства героя. Но если вы застрелите полицейского или домохозяйку, то станете гнусным убийцей, и все будут приветствовать вашу казнь на электрическом стуле. Вам это нужно? Поэтому оставьте пистолет дома и дайте мне слово, что не причините вреда никому, кроме своей мишени. Мы не мясники.

– Да, сэр.

– Расскажите мне, как будете действовать.

Он сказал, что на следующий день, в четверг, съездит домой за винтовкой, разберет ее на части и в пятницу пронесет в коричневом бумажном пакете в здание Книгохранилища. Никто не помешает ему сделать это. Он поднимется на седьмой этаж, где редко кто-либо появляется, поскольку там находится складское помещение, выберет позицию, с которой лучше всего видна Элм-стрит, тянущаяся мимо Дили-Плаза в сторону тройной эстакады, и выстрелит в президента, когда тот будет проезжать мимо.

– Из какого окна вы будете стрелять? – спросил я.

– Что?

– Там несколько окон. Из которого вы будете стрелять?

– Хм, наверное, из среднего.

– Гениально. В какой именно точке на Элм-стрит вы будете стрелять в президента? От этого зависит выбор окна. Нельзя решать этот вопрос на месте, потому что вы обязательно ошибетесь.

– В какой же точке я должен стрелять?

– Вы идиот. В той точке, которая находится ближе всего к вам и в которой автомобиль будет двигаться с наименьшей скоростью. Эту точку можно найти на любой карте. Так где же она? Вот почему вы такой неудачник, Алик. Вы просто не хотите думать.

На его лице появилось смущенное выражение. И вдруг оно просветлело. Его унылые глаза радостно вспыхнули. Бинго! Эврика!

– Когда он будет поворачивать за угол, сворачивая с Хьюстон-стрит на Элм-стрит.

– Превосходно. Угол поворота составляет сто двадцать градусов. Автомобиль громоздкий, поворачивать он будет медленно и в какой-то момент совсем остановится. Открытая грудь президента будет находиться на расстоянии примерно двадцати пяти метров от вас. Любой идиот сможет попасть с такой дистанции.

– Я не идиот, – обиженно сказал Освальд – Да, я совершаю ошибки, но каждый…

– Из какого окна, Алик?

– Из углового. Он будет находиться ближе всего к нему. Если бы я планировал стрелять позже, когда он поедет по Элм-стрит, то тогда переместился бы к другому окну, вдоль Элм-стрит.

– Отлично, – сказал я, радуясь, что он сумел решить эту элементарную задачу. Следует заметить, что ни один из конспирологов ее не решил. Теперь его можно поздравить и тем самым поднять боевой дух. – Вы выстрелите в него, когда он будет находиться ближе всего к вам и ехать с минимальной скоростью. Один выстрел в середину груди – нет ничего легче.

– Все равно что стрелять по рыбе в бочке, – произнес он по-английски со своей отвратительной усмешкой.

– После выстрела, – наставлял я его, – у вас будет мало времени на отход. Полиция окажется в здании спустя несколько минут. Бросьте винтовку и спускайтесь по лестнице, но не бегом, чтобы внизу никто не увидел, что вы запыхались. Старайтесь не смотреть никому в глаза, но и не избегайте взгляда. Сохраняйте нейтральное выражение лица. Выйдите из здания и смешайтесь с толпой. На улице будет царить хаос. Пройдите по Хьюстон-стрит один квартал до перекрестка с Пасифик-стрит. Там вы увидите этот автомобиль. Возможно, что за рулем буду не я, а кто-то другой – пожилая леди, мексиканец, какой-нибудь щеголь. Забирайтесь на заднее сиденье и ложитесь на пол. Настройтесь на длительную, утомительную поездку. Через несколько часов вас доставят в безопасное место, где вы сможете расслабиться, поесть и выпить. На следующий день – точнее, на следующую ночь – мы вывезем вас за пределы страны. Эти несколько дней потребуют от вас выносливости, терпения, внимания к деталям и подчинения. Доверьтесь нам, Алик. Сможете?

Он молча кивнул.

– Жаль, что у нас нет времени на тренировки, репетиции и упражнения в стрельбе. Вы сможете произвести этот легкий выстрел по практически неподвижной цели на дистанции двадцать пять метров?

– Я хороший стрелок и не промахнусь.

– Замечательно. Нам приходится иметь дело с тем, что мы имеем. По какой-то причине история выбрала вас. Вы должны оправдать этот выбор. Я верю в вас, Алик, как никто другой. Вы в долгу передо мной, перед своей истинной родиной, перед историей. Вы не должны потерпеть неудачу.

– Товарищ, клянусь вам…

Я прервал его, поскольку мы уже подъехали, нажал на тормоза и обнял его на прощание по-русски, почувствовав при этом запах тела, обладатель которого явно пренебрегал элементарными правилами гигиены.

– А теперь идите, мой маленький Алик, и станьте героем.

Он вылез из автомобиля, и я нажал на педаль газа.

Вы наверняка думаете: «Отлично, Хью, теперь звони своему другу Джеку Руби и разрабатывай вторую часть плана операции. Расскажи нам о Джеке, о том, как тебе удалось уговорить его, о своих связях в преступном мире, о том, как мафия, и особенно наркобароны, спонсировала покушения на Кастро, которые организовывали твои секретные службы под руководством великого Корда Мейера».

Ха-ха-ха. Шутить изволите. Вам не пришла бы в голову мысль о Джеке Руби, если бы вы узнали из доклада Комиссии Уоррена о том, что он послал деньги через посредство «Маниграм» одной из своих стриптизерш через сорок минут после того, как было объявлено о переводе Алика в более безопасное место. Он появился возле участка только через час после назначенного времени и поэтому не мог знать о том, что Алик находится в здании. Хотя конспирологи никогда не упоминают об этой детали, она исключает всякую возможность того, что Руби является чем-то иным, кроме как случайной пылинкой, попавшей в прихотливый вихрь истории.

Кстати, я никогда не слышал о Джеке Руби до того, как он прикончил несчастного Алика, в результате чего сам внес некоторые коррективы в ход истории. На мой взгляд, это событие явилось одной из серии невероятных удач, сопровождавших операцию «Либерти Вэланс», хотя, в сущности, оно и не имело значения. Говоря откровенно, я планировал выдать Освальда полиции и рассчитывал, что в конечном счете его посадят на электрический стул.

Я не психиатр, но, пообщавшись с ним в течение достаточно продолжительного периода времени, пришел к выводу, что его личность находилась в стадии распада. Он был настоящим безумцем и всю жизнь страдал сильными психическими расстройствами. Их внешними проявлениями были вспыльчивость, экзальтированность, рассеянность, неряшливость. Он враждовал со всем миром, но главным образом с самим собой. Мне кажется, в глубине души он ненавидел бросившего его отца и властную, вульгарную и неорганизованную мать. Он ненавидел себя за свою никчемность, неумение устанавливать отношения с людьми и посредственные интеллектуальные способности. Он преклонялся перед божеством коммунизма, зная о нем очень мало, и был склонен к бахвальству. Непомерное тщеславие являлось не просто чертой характера, а составляло бо́льшую часть его существа. Я думаю, Освальд не особенно дорожил жизнью и был готов рискнуть ею ради осуществления самой заветной мечты, заключавшейся в том, чтобы доказать всем, что он вовсе не неудачник, достойный презрения. Ему было безразлично, любили его или ненавидели. Главное, чтобы его имя оказалось у всех на устах. Устоять перед этим соблазном было выше его сил. Наверняка он и без нас совершил бы рано или поздно нечто подобное.

Я был уверен: если его схватят, первое время он будет настаивать на том, что действовал в одиночку, поскольку ему нужна слава. В конце концов он скажет им «правду», в том виде, в каком ее себе представлял – что советский агент готовил его к покушению на генерала Уокера, но в последний момент, когда неожиданно возникла такая возможность, поручил стрелять в президента. ФБР тщательно проверит эту версию и не найдет никаких доказательств в ее пользу. Никто не вспомнит, что видел его в обществе некоего подозрительного субъекта, похожего на агента. Кто-нибудь, сидящий за столом по соседству со мной в Лэнгли – может быть, это даже буду я сам, – получит задание выяснить, существует ли хотя бы малейшая вероятность причастности к этому делу русских, и, используя все имеющиеся возможности и средства, составить через год отчет. Который свидетельствовал бы о том, что, кроме попыток этого идиота получить визу в советском посольстве в Мехико, какие-либо следы контактов Освальда с русскими отсутствуют.

Алику покажут фотографии известных агентов с целью установления личности его таинственного куратора, и он никого не опознает.

Если все пройдет хорошо, никаких физических улик не останется – ни отпечатков пальцев, ни взломанных замков, ничего необычного или двусмысленного. Решающим доводом станет баллистика, которая, как я уже объяснял, будет свидетельствовать только об одном выстреле – из винтовки Освальда.

Его фигура постепенно уменьшалась в зеркале заднего вида. Я увижу его еще только один раз – когда наша операция окажется на грани срыва. В скором времени я подъехал к отелю, где мне еще предстоял разговор с Джимми и разработка плана.

Войдя в холл отеля, я не удивился, когда увидел, что Джимми уже ждет меня там.

– Привет, мистер Мичум, – сказал он, поднимаясь с кресла со своей типично ирландской улыбкой на лице. – Не возражаете, если я угощу вас выпивкой?

– Не возражаю, – отозвался я, и мы, словно два старых приятеля с завода по производству пылесосов из Оклахомы, отправились в сумрачный «Мужской бар», а не в «Зал столетия», которым славился «Адольфус», где пели Розмари, Джиджи и Марианна. Мы сели за уединенный столик и заказали выпивку. Кстати сказать, в те времена в Техасе действовали совершенно безумные законы в отношении употребления алкоголя, и нам пришлось «присоединиться» к клубу, прежде чем нам принесли заказ.

– Джимми, – спросил я, – ты еще не говорил с Лоном?

– Нет, я решил не мешать вам, чтобы вы обговорили все детали. Сегодня самое подходящее время для небольшого перерыва.

– Из твоих слов я делаю вывод, что ты все понял. Что я меняю характер операции, но не ее замысел. Те же оперативные принципы, но другая цель. Говоря откровенно, Лон не очень уверен в целесообразности этого и пока не дал согласия на мое предложение. Как и ты. Да и я, собственно говоря, еще не решился до конца. Но уверен, что это можно сделать. Больше того, это нужно сделать. По сути, это продолжение и развитие первоначальной идеи… Ну, ладно. Уже смеркается, а я с утра еще ничего не ел, нужно заказать что-нибудь.

– Мистер Мичум, меня уговаривать не надо. Если, как вы говорите, это нужно, я сделаю. Вы вытащили меня из тюрьмы и дали возможность заниматься тем, что я умею лучше всего, – и к тому же творить при этом добро. Готов идти за вами хоть на край света, хоть в ад.

– Хороший ты парень, Джимми.

– Кроме того, я ненавижу этих богатых ирландцев. Всегда воображают себе, будто они чем-то лучше нас и не вылезли в свое время из торфяных болот, как и все мы. Мой отец ненавидел их больше, чем англичан. Он, наверное, сейчас улыбается на небесах в предвкушении того, что вы задумали.

– Теперь я спокоен, Джимми. Раз ты рядом, значит, у нас все получится.

– Обязательно получится. Знаете, чем я сегодня занимался?

– Нет, конечно.

– Я облазил здание, которое называется «Дал-Текс». Знаете, что означает «Дал-Текс»?

– Даллас-Техас?

– Даллас-Текстиль. Это средоточие всей торговли текстильными изделиями в Далласе. Огромное здание, настоящий муравейник офисов – таких много в каждом крупном городе Штатов. Оно заслуживает внимания, поскольку расположено позади Техасского книгохранилища. По меньшей мере из двадцати офисов открывается хороший вид на Элм-стрит – почти под тем же углом, что и из Книгохранилища.

– Ты даже опередил меня, Джимми.

– Вы меня знаете. У меня природный талант совершать всякого рода проделки. На площади есть несколько зданий, которые обеспечили бы мистеру Скотту подходящий угол, но только из одного угол отклоняется всего на несколько градусов от угла из Книгохранилища – из «Дал-Текс». Я не вижу, откуда еще можно было бы стрелять без риска – на мой взгляд, слишком большого – засветиться. Лучшие эксперты ФБР перевернут там все вверх дном. Если что-нибудь будет не так, они обязательно разнюхают. В их арсенале имеются такие методы обнаружения самых разных следов, о каких не слышал даже Дик Трейси[38]. Нам нужно свести к минимуму все отличия между нашим стрелком и маленьким красным тупицей. И в данном случае это будет сделать гораздо сложнее, чем в случае с генералом Уокером. Но тем и интересней. Я люблю поворочать мозгами.

– Рад, что ты так воодушевлен, – сказал я.

– Мы должны войти в здание, найти позицию для стрельбы, произвести выстрел и выйти, когда уже поднимется паника – все в течение нескольких минут. Это не так просто.

– Наверное, арендовать офис уже слишком поздно. Неизвестно, имеются ли свободные помещения. К тому же если мы обратимся в администрацию здания завтра, то привлечем к себе внимание. Нет ли там каких-нибудь ванных комнат или пустующих помещений, где можно было бы расположиться?

– Нет. Все ванные комнаты располагаются с внутренней стороны коридора, так как арендная плата за помещения с окнами на улицу значительно выше. Я видел один или два пустых офиса, но нет никакой гарантии, что они будут свободны послезавтра.

– По выражению твоего лица я вижу, что ты уже нашел решение.

– Так точно, босс, – произнес Джимми с озорной улыбкой.

И он изложил свой план.

Глава 17

Мэрион Адамс, специалист по стрелковому оружию и консультант состоятельных коллекционеров, производил впечатление чрезвычайно обаятельного человека. Сразу видно, что он принадлежал к категории одаренных людей, помогающих богачам осуществлять их мечты при минимальных затратах времени и усилий. Высокий, светловолосый, словно прячущийся за черными квадратными стеклами очков, он был одет в костюм, столь же безвкусный, сколь наверняка и дорогой. Адамс напоминал бальзамировщика – и в определенном смысле был им, поскольку занимался перевозкой мертвых винтовок, пропитанных формальдегидом.

Он поддерживал высокую марку, для него не существовали мексиканские рестораны и пивные, и поэтому они встретились во «Французском зале» отеля «Адольфус», воплощавшем в себе техасское представление о столовой роскоши эпохи Людовика XV, где название каждого блюда в меню сопровождалось подробным описанием.

Марти, как звали Адамса все, кто знал его и мог позволить себе пользоваться услугами этого дорогостоящего консультанта, как всегда, находился в центре внимания. Право, дарованное свыше всем хвастунам. Выяснилось, что он был большим знатоком французской кухни, вин, искусства, политики – практически всего французского. Даже Ричард сдался под напором словесного потока, а Свэггер, сожалевший в глубине души о том, что не заказал курицу вместо непонятной еды, по его мнению, подвергнутой чрезмерной тепловой обработке, старался сохранять на лице выражение вежливого интереса. За кофе Марти наконец перешел к делу.

– Я не принадлежу к числу конспирологов, – сказал он, – и, как миллионы других, безоговорочно принимаю доклад Комиссии Уоррена. Но я зарабатываю на жизнь историями об оружии и начал заниматься этим бизнесом, когда тот процветал. Мой отец занимался производством оружия и дед тоже. Коннектикутские оружейники. Мне тоже передались эти гены, хотя и в несколько иной форме. Я с юных лет любил собирать информацию об оружии, а не производить его и не стрелять из него, и сегодня являюсь архивариусом американской оружейной культуры. Я написал книги обо всех крупных производителях, предоставляю консультации на лучших аукционах страны, являюсь зарегистрированным оценщиком в тридцати девяти штатах. Моими советами относительно приобретения оружия пользуются самые выдающиеся коллекционеры. Полагаю, вы навели обо мне справки, и полученная информация вас удовлетворила.

– Никто не сказал о вас дурного слова, мистер Адамс.

– Вы точно не сказали, мистер Брофи, я тоже навел справки. Судя по всему, вы занимаетесь улаживанием кризисов по всему миру.

– Я уже отошел от дел. Сегодня просто счастливый сын винтовки.

– Вы не могли бы вкратце рассказать свою биографию?

– Конечно, – сказал Свэггер и пустился в красочное описание жизни горного инженера, полной опасностей, приключений и долгих ночей, проведенных за книгами. Завершил он свое повествование увлечением тайной преступления века.

– Несколько лет назад я начал читать материалы об убийстве Джона Кеннеди. Чем больше я читал, тем больше вопросов у меня возникало. Я познакомился с несколькими конспирологическими версиями, и они не произвели на меня никакого впечатления. Прочитал доклад Комиссии Уоррена, но и он не убедил меня. Я начал размышлять, используя свои инженерные знания. Пару лет назад я понял, что у меня достаточно денег для того, чтобы прожить несколько жизней и пережить двух-трех, а может быть, и больше, жен. Мне надоело спать в палатке, и я решил посвятить остаток дней разрешению этой тайны. Всегда любил оружие, и это стало отправной точкой моих поисков. Так как я технарь по натуре, мой подход всегда основывался на оружии. Со временем у меня возникли идеи, которые, насколько мне известно, никому не приходили в голову, и я пытаюсь исходить из них. Не ради денег, не ради славы, а из проклятого профессионального упрямства. Копая шахту, я должен что-нибудь в ней найти. Этого для вас достаточно, мистер Адамс?

– Вполне, мистер Брофи. Я сообщу вам часть информации, которую мне удалось раздобыть. Вы посмотрите, согласуется ли это с тем, что известно вам, и станет ясно, что в конечном счете мы имеем.

– Мы вас слушаем, сэр, – сказал Свэггер.

– Так вот. Я всегда ищу темы и сюжеты для очередной книги. Несколько месяцев назад, совершенно случайно, я узнал историю жизни великого американского стрелка с трагической судьбой по имени Лон Скотт…

Выражение лица Свэггера не изменилось, дыхание оставалось ровным. Он ничем не выдал волнения и пристально смотрел на собеседника, отхлебывая из чашки кофе.

– Лон Скотт – интересный парень, – продолжал Адамс.

Он рассказал о блестящем начале его жизненного пути, о героических сафари, звездной футбольной карьере в Нью-Хэйвене, замечательных успехах на национальных чемпионатах по стрельбе в первые годы после Второй мировой войны. А также о трагическом несчастном случае, произошедшем в 1955 году по вине его отца, самоубийстве родителя, возвращении к активной жизни в конце пятидесятых в качестве писателя и экспериментатора и смерти в 1964 году.

– Грустная история, – произнес Боб, когда Марти наконец был вынужден замолчать, чтобы перевести дыхание. – Мне всегда жаль, когда талантливый человек уходит молодым. Он наверняка мог еще очень многое сделать.

– Да, похоже на то, – согласился Адамс. – А затем я сделал еще одно открытие.

Он рассказал о том, как в начале семидесятых годов приобрел известность писатель и специалист по баллистике по имени Джон Томас Олбрайт, ставший со временем весьма почтенной и загадочной фигурой в мире оружия. Его блестящую карьеру прервала гибель в результате несчастного случая на охоте в 1993 году в возрасте шестидесяти восьми лет.

– Я случайно узнал, что он был прикован к инвалидному креслу. Из его книг это не явствовало. Попытавшись отыскать его фотографии, я потерпел неудачу. Олбрайт жил в сельской глубинке в Северной Каролине, но и там он слыл загадочной личностью. Я задался вопросом: не являются ли Лон Скотт и Джон Олбрайт одним и тем же человеком? Если этот так, то зачем Лону понадобилось имитировать собственную смерть в 1964 году и воскресать под именем Томаса Олбрайта?

Вопрос повис в воздухе. Боб взглянул на Ричарда, сидевшего с мрачным выражением лица, и ответил:

– Я полагаю, вы намекаете на вызывающее наш общий интерес событие ноября 1963 года?

Прежде чем ответить, Адамс выдержал театральную паузу.

– Разумеется. Поэтому я решил более тщательно изучить биографии этих двух людей. Выяснилось, что Лон Скотт не опубликовал ни одной статьи после 1964 года, а Джон Олбрайт не опубликовал ни одной статьи до 1964 года. Я раздобыл номера журналов с их статьями и сначала самостоятельно, а потом заручившись помощью ученого-специалиста сравнил тексты двух авторов. Изучив грамматические и стилистические особенности этих статей, мы пришли к выводу, что они принадлежат авторству одного человека. Я выявил три случая, когда Олбрайт ссылался на открытия, сделанные Скоттом как на собственные. Документы, свидетельствующие о смерти Скотта, выглядели очень подозрительно и были похожи на фальшивку. Я мог бы привести и другие доказательства, но, по-моему, и так все ясно: Лон стал Джоном. Вопрос: зачем?

– Вы проникли в область, которой я еще не касался, – сказал Свэггер. – У вас к этому делу другой подход. Видите ли, я пытаюсь выяснить, как это было сделано, опираясь на свое инженерное мышление, и считаю, что, только получив ответ на этот вопрос, можно двигаться дальше. А вы начали с поиска ответа на вопрос, кто это сделал.

– Понимаете, мне нужно выяснить, как это было сделано, точно так же, как вам нужно выяснить, кто это сделал, – сказал Адамс. – И я хочу разработать версию. Да, изобилующая тайнами биография Лона Скотта наводит на мысль о его возможной причастности к убийству Кеннеди. Но многие люди, если с информацией произведены определенные манипуляции и она тщательно отобрана, могли бы прийти к подобным выводам. Мне как раз нужен человек, способный выяснить, как это сделано, чтобы составить связную историю на основе того, что мне удалось выяснить о Лоне Скотте. Откуда он стрелял? Какое оружие использовал? Каким образом проник внутрь и выбрался наружу? Кто ему помогал? Вспомните, он передвигался в инвалидном кресле и нуждался в помощниках. Еще один интересный факт: я выяснил, что у него был двоюродный брат по имени Хью Мичум, являвшийся в то время видным сотрудником ЦРУ. Он тоже умер в 1993 году. Связь Лона и Хью в 1963 году, если ее удастся подтвердить с помощью документов, представляет большой интерес. Однако все это бессмысленно без ответа на вопрос: как они сделали это?

– У вас нет никаких идей на этот счет?

На лице Марти появилось самодовольное выражение.

– Сейчас я не могу раскрыть источник этой информации, но существуют свидетельства того, что была задействована еще одна винтовка – «винчестер» модель 70, пока еще неизвестного нам калибра. Я задумался: что нужно сделать, либо с «винчестером» модель 70, либо с «манлихер-каркано», чтобы они стали совместимыми? Может быть, произвести взаимную замену частей? Снять дуло с одной и…

– Вы сейчас вторглись в мою епархию, – перебил его Боб, – и можете мне поверить: это можно сделать.

– Чрезвычайно любопытно, – сказал Марти.

– Существует еще вопрос времени, но наибольший интерес представляет замена пуль. И вы говорите, что можете связать это с «винчестером» модель 70? Это объединило бы все факты воедино.

– Да, – согласился Марти. – Надеюсь, ответы на все вопросы находятся в соответствии с выводами Комиссии Уоррена, а не противоречат им. Вам должны быть известны непреложные факты, установленные Комиссией. И все это должно вписываться в данный временной отрезок. Никто еще не подходил к этому близко.

Свэггер ответил деловым тоном инженера, привыкшего решать практические вопросы:

– Я отчетливо вижу, каким образом это возможно. Но что вы хотите от меня?

– Познакомиться с вашими идеями. Но ни в коем случае не принуждаю вас. Эта версия – ваша интеллектуальная собственность. Я отнюдь не покушаюсь на нее. Вы сами решите, какой информацией можете поделиться. Предлагаю сотрудничество. Мне известно, что вы осторожный человек. Мы можем время от времени встречаться и обмениваться данными. Должен заметить – я уже намекал на это, – что у меня имеются сенсационные данные. Не скажу, что это, и не назову их источник. Но мир поразится, если мое предположение окажется верным.

– Это, случайно, не та самая таинственная винтовка «винчестер» модель 70?

– Когда я скажу, что это такое, вы сразу поймете, о чем идет речь. Но скажу я только после того, как мы подпишем контракт. Хочу добавить, у меня есть в Нью-Йорке очень хороший агент, а ведь конечным продуктом нашего сотрудничества должна стать книга, не так ли? Я эту книгу напишу, а вы ее отредактируете. В какой-то момент мы можем привлечь более профессионального, нежели я, писателя, с которым мы тоже заключим контракт. Вас это устраивает?

Глаза Свэггера сощурились.

– Я не привык спешить ни в чем. Пусть ваш адвокат составит контракт. Я изучу его, и мы определимся в наших отношениях.

– Не возражаю, – сказал Адамс.

– Я хоть и не писатель, но, если мы договоримся, буду излагать на бумаге все, что мне приходит в голову во время ночных бдений. Думаю, это лучше пустой болтовни.

– Хорошо, – согласился Адамс. – Я не хочу торопить события, но мне кажется, нам следует опубликовать книгу либо выступить в средствах массовой информации до 22 ноября 2013 года, или в этот самый день. В день пятидесятилетней годовщины. Наверняка это событие вызовет огромный общественный интерес, и мы сможем неплохо заработать. Думать о маркетинге никогда не вредно.

На следующий день, среди щебечущих мамаш и бойких карапузов, играющих в машинки, Свэггер рассказывал Нику Мемфису о своей вчерашней беседе.

– Я чуть не упал со стула, когда он, словно фокусник, вытащил из шляпы Лона Скотта.

– Возможно, он раскопал Скотта, ничего не зная о Хью и 1993 годе. Я имею в виду, Лон оставил после себя следы, а в этой области Марти Адамс известный специалист.

– Очень может быть.

– Судя по всему, он чист. Мы его тщательно проверили. На всякий случай, я поручу Нилу еще раз.

– Спасибо. Даже такой параноик, как я, вынужден признать, что, похоже, какие-либо признаки игры отсутствуют.

– Прежде чем ты начнешь сотрудничать с Марти, у меня будет вся информация о нем, кроме разве что рентгеновского снимка его кишечника.

– Если даже он у тебя и оказался бы, вряд ли я захотел бы смотреть.

– Я тоже не стал бы, а отдал бы стажеру. Для этого они и нужны. Кстати, как идет твое расследование? Все еще получаешь удовольствие?

– Я все ломаю голову по поводу «Красной Девятки». Она не дает мне спать по ночам. Как и другая загадка, которую мне никак не удается разрешить, – время. Как им удалось так быстро ввести в игру Освальда, если о проезде Кеннеди под окнами Книгохранилища еще за три дня ничего не было известно? Профессионалы высочайшего класса.

– Или счастливчики.

– Или еще хуже: и то и другое.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

В этом бизнесе плохие дни случаются нередко. Я провел несколько таких дней под интенсивным артиллерийским обстрелом на военной базе во Вьетнаме, когда проводил операцию «Феникс». Израильская ракета погребла меня на шесть часов под грудой обломков в Бейруте, в результате чего мой шикарный костюм пришел в полную негодность. В 1991 году я был задержан мерзкими китайскими пограничниками на несколько часов, которые показались мне годами. Думаю, они собирались избить меня за то, что я русский, хотя это было отнюдь не так. А если бы я сказал им правду, они наверняка избили бы меня, и потом мне еще пришлось бы лет пятьдесят гнить в китайской тюрьме. Это было страшно, я едва не утратил напускное самообладание и чуть не запятнал честь выпускника Йеля. Невероятно!

Но не случилось за всю мою жизнь дня хуже, чем 21 ноября 1963 года. Мне казалось, что этот день никогда не закончится, а когда он все же закончился, возникло впечатление, будто прошло всего несколько секунд. И следующий день, хотя нас терзали сомнения, пролетел невероятно быстро.

У всех были мрачные лица. Не думаю, что кто-нибудь из нас до конца примирился с тем, что нам предстояло совершить. Сомнения продолжали преследовать всех на протяжении многих лет. Однако время для аутопсии еще не пришло, и я могу лишь сказать, что не переставал убеждать себя в необходимости этой операции, которая призвана спасти тысячи и тысячи жизней американцев и вьетнамцев, предотвратить анархию и хаос. Я внушал себе, что мы являемся убийцами поневоле и совершаем преступление ради высшего блага.

Тем не менее день прошел в атмосфере экзистенциального страха. У меня постоянно пересыхало во рту, а тело то и дело покрывалось потом. Еда казалась безвкусной и не вызывала желания; алкоголь – напротив, и поэтому был исключен из рациона. Выражаясь словами Джеймса Джонса из «Тонкой красной линии», мы «…в оцепенении делали то, что должны были делать».

Алик находился вне зоны моего контроля, если он вообще когда-нибудь находился в ней. Здесь я бессилен. Он должен сделать то, что от него требовалось, чтобы добиться успеха, всю жизнь ускользавшего из его рук. Но мог и не сделать. Откровенно говоря, мне никогда не приходило в голову, что он может сдать меня своему «другу» агенту Хотси. Тогда он стал бы героем, разоблачившим красного шпиона и спасшего жизнь президента, и к тому же получил бы хорошие деньги.

Сейчас я очень рад, что не забивал тогда себе голову подобной ерундой. Во-первых, у него для этого не хватило бы воображения. Во-вторых, он был безумцем и потенциальным террористом в духе героев Достоевского и Конрада. В XIX веке он непременно стал бы бомбистом. Он хотел разрушать. Это его призвание. Он стремился уничтожить мир, который обрек его на убогое существование и проклял, наделив заурядным умом, одержимостью и множеством дефектов. Я не мог ни на секунду представить, что такой тип способен выдать меня. Я был для него последней надеждой, единственным человеком, который верил в него.

Мои опасения в отношении Алика носили сугубо практический характер. Сможет ли он вынести винтовку из дома миссис Пэйн незаметно для нее и Марины? Сможет ли он на следующий день незаметно пронести ее в здание Книгохранилища, не уронив с грохотом в столовой, так что вылетят болтающиеся винты, крепящие оптический прицел, и разлетятся по всему помещению? Сможет ли он в таком случае правильно прикрепить прицел? У меня перед глазами возникла картина, на которой он все делает идеально: выбирает правильную позицию, точно прицеливается, плавно нажимает спусковой крючок, щелк! – и выстрела нет, так как из курка, незаметно для него, выпал боек. Или в пятницу утром его сослуживец увидит пакет с винтовкой и спросит: «Ли, что это у тебя такое?» А он испугается и убежит. От такого идиота можно ожидать чего угодно, и я вынужден согласиться с противниками конспирологических версий, утверждающих, что ни одна спецслужба не поручила бы Освальду столь важное дело. Они правы, но не учитывали тот факт, что иногда возникает необходимость в использовании откровенных неудачников.

Я старался не думать об Алике и сосредоточиться на том, что находилось в зоне моего контроля.

Мы встретились после завтрака в моем номере. Это отнюдь не веселая компания старых приятелей, как я уже говорил. Джимми должен изготовить визитки и придумать, каким образом можно было бы пронести винтовку Лона в здание. Эта задача, помимо всего прочего, предусматривала приобретение объемистого пальто с не слишком длинными рукавами, дабы они не скрывали кончики пальцев подобно клоунской одежде. Он намеревался еще раз обследовать «Дал-Текс», чтобы освежить в памяти все лестницы и офисные помещения, проверить замки, определить маршруты отхода и найти места, где можно спрятаться – хотя, если бы пришлось прятаться, это означало бы разоблачение нашего хитроумного замысла. Джимми не хотел, чтобы во время операции мы столкнулись с неприятными сюрпризами. Я чувствовал, что ему необходимо побыть одному. Он всегда был волком-одиночкой. Благослови его Бог.

Когда Джимми ушел, мы с Лоном решили изучить Дили-Плаза. Я провез его по Мейн-стрит, и мы прошли маршрутом кортежа президента, повернув вправо на Хьюстон-стрит, обогнули площадь и остановились на углу c Элм-стрит, чтобы хорошенько рассмотреть «Дал-Текс» и его большие окна, очень удачно выходящие прямо на площадь. Затем мы пошли по Элм-стрит, мимо фасада здания Книгохранилища.

На площади безлюдно, поскольку она отнюдь не являлась туристической достопримечательностью, подобно площадям Бостона или Вашингтона. Из растительности на ней имелись лишь несколько карликовых дубов. Ни красивых садов, ни роскошных фонтанов, ни прудов с лебедями и утками. Банальный зеленый островок в форме неправильного треугольника среди шумных улиц, с небольшим мысом в северной части, где на вершине небольшого холма отцы города, движимые своей беспредельной мудростью, возвели располагавшиеся полукругом колонны в стиле римского Колизея. Трудно найти более неподходящее место для этого гротескного псевдоклассического сооружения. Разумеется, это Техас, но почему они прислушались к мнению не архитектора, а пьяного брата жены мэра или кого бы то ни было, кто изуродовал Дили-Плаза, которая в этом нелепом виде запечатлелась в мировой памяти?

Мы почти не разговаривали, и мне не хотелось задерживаться на площади. Нужно соблюдать осторожность. Вдруг кто-нибудь запомнил бы странного принца из Лиги Плюща и его приятеля в инвалидном кресле и сообщил сотрудникам ФБР, которые поняли бы, в чем дело. Или меня заметил бы Алик, выбиравший позицию для завтрашней стрельбы на седьмом этаже здания Книгохранилища. Правда, в человеке, одетом в твидовую куртку «Брукс» и темные слаксы, в очках в роговой оправе и с трубкой во рту он вряд ли узнал бы своего знакомого в мешковатом костюме из ГУМа с рукавами разной длины. Видимо, в 1955 году какая-нибудь Наташа заснула за своей швейной машинкой размером с «Бьюик» на пятнадцатом часу своей шестнадцатичасовой рабочей смены именно в тот момент, когда пришивала к пиджаку рукава. Тут мне представилось, как Алик едет по Малекону в Гаване на заднем сиденье «Кадиллака» 1947 года выпуска, рядом с Фиделем, махая рукой приветствующим его толпам.

Мы направились дальше по Элм-стрит. Тротуар пошел под уклон, и мне пришлось придерживать кресло Лона, чтобы оно не укатилось. Лон нашел повод для шутки:

– Держите меня, Джеймс Бонд, а то я погибну под колесами автомобилей, и вам завтра придется действовать самому.

Я был рад, что он пребывает в хорошем настроении, пусть даже и с несколько сардоническим оттенком.

– Не волнуйся, старик, я исполню свой долг, как меня учили в Йеле, – произнес я тонким голоском, изображая агента-аристократа, образ которого у меня всегда выходил превосходно.

Я не допустил гибели Лона. Мы двинулись от здания Книгохранилища направо, прошли мимо древнеримского безумия и остановились на полпути к эстакаде. Я развернул кресло Лона на сто восемьдесят градусов, чтобы он увидел Элм-стрит – плавный подъем и два здания – Книгохранилище и «Дал-Текс», из которого, как мы надеялись, ему предстояло стрелять и которое располагалось чуть дальше, за Хьюстон-стрит. Мы стояли одни на тротуаре, и мимо нас с шумом проносились автомобили.

– Я думаю, расстояние составляет около сотни метров.

– До какого здания? – спросил Лон.

– До того, что чуть сзади. Куда мы, по всей вероятности, проникнем.

С этой точки «Дал-Текс» был виден не полностью – только стена вдоль Элм-стрит под острым углом и часть фасада, выходящего на Хьюстон-стрит. Еще одно уродливое здание, построенное с претензией на «модерн». После третьего этажа оно меняло обличье, устремляясь вверх к аркам, охватывающим окна, которые представлялись мне совершенно идиотским украшением. Ох уж эти техасцы!

– А если нам не удастся туда проникнуть?

Такой вариант мы еще не прорабатывали, что вызывало у меня беспокойство, которое я не должен демонстрировать Лону. Он хоть и был моим двоюродным братом, я, как руководитель операции, возложивший на себя всю ответственность за ее успех, должен излучать оптимизм.

– О, ты не знаешь Джимми. Он может практически все. Ну а если вдруг у него не получится, будешь считать, что ты прогулялся в Даллас за государственный счет и принял участие в приключении, о котором, к сожалению, никогда не сможешь рассказать.

– Мне не верится, что я нахожусь здесь, вижу это, говорю об этом, – сказал Лон.

– Мне тоже не верится. Но мы здесь. Ты видишь какие-нибудь трудности в связи с выстрелом?

– Нет. На такой дистанции, при скорости пули около тысячи метров в секунду, отклонение не превысит одного сантиметра. Нисходящий угол не будет играть никакой роли, поскольку дистанция невелика, и ветер будет создавать незначительный эффект, так как вокруг располагаются высокие здания. Рыба в бочке. Технически идеальный выстрел. Пуля поразит именно то, что будет находиться в перекрестье прицела, и при этом самоуничтожится. После этого мы вступим в эру Линдона Джонстона. Да поможет нам Бог.

– Джонсона, а не Джонстона.

– Джонсона так Джонсона. Пошли отсюда. Я увидел все, что мне нужно. Довезешь меня до вершины холма или подождем здесь такси?

– Довезу.

Мы направились вверх по пологому склону. 21 ноября 1963 года, солнечный, но ветреный день, два человека в куртках и галстуках, один везет другого в инвалидном кресле. И в этом заключалось все – реконструкция, планирование, репетиция, психологическая подготовка. Мы решали проблемы по мере их возникновения и импровизировали, преодолевая препятствия.

В тот вечер мы провели последнюю встречу у меня в номере. И я, и Лон с нетерпением ждали, что скажет Джимми.

– Я раздобыл вот это пальто. – Он продемонстрировал светлое однобортное габардиновое пальто, вполне по сезону и настолько банальное, что на него никто не обратил бы внимания. – И швея-китаянка укоротила рукава. Вот, смотрите.

Он набросил его на себя. Оно сидело на нем хорошо, несмотря на то что плечевые швы опускались на несколько сантиметров ниже плеч. В его складках можно спрятать танк, не то что винтовку.

– Итак, – сказал он, – возникает вопрос: каким образом мы пронесем в здание винтовку длиною в метр, весом три с половиной килограмма, с оптическим прицелом и глушителем, чтобы ее никто не заметил.

– Нужно придумать что-нибудь более изощренное и более надежное, нежели бумажный пакет, – сказал я.

– Очевидно, ее придется разобрать, – произнес Лон, – и потом я покажу, как она собирается. Это не просто завинчивание винтов. Нужно будет установить три винта в начальное положение и затем затянуть их, делая по очереди по три оборота и достигая определенного числа оборотов для каждого отверстия, а потом выровнять прорези с помощью куска ленты. Благодаря этому будет обеспечена точность прицела.

– Джимми – мастер на все руки, – сказал я Лону. – Если ты покажешь ему, он сделает все как надо.

– Мистер Скотт, – заметил Джимми, – я вовсе не такой глупый, каким кажусь, и думаю, что справлюсь.

– Все в порядке, я просто волнуюсь и не хотел тебя обидеть.

– Я тоже волнуюсь, – отозвался Джимми, выглядевший не более взволнованным, чем стальная мышеловка. Очевидная нелепость этого заявления не могла не развеселить нас, мы рассмеялись, и возникшее было напряжение тут же спало. Парень мог бы проникнуть в Кремль в случае необходимости. – Смотрите, китаянка сделала еще и вот это.

Он вытащил из кармана пальто свернутый в рулон кусок ткани и развернул на кровати. Его длина составляла около двух метров, ширина – десять сантиметров, имелись прочные карманы на обоих концах, предназначенные для удержания тяжелого предмета.

– Я оберну эту штуку вокруг шеи, наподобие шарфа, – сказал Джимми, демонстрируя, как он сделает это. – В левый карман вложу приклад винтовки и глушитель, а в правый – ствол и прицел. Они будут располагаться вдоль туловища, доставая до середины бедер. Хотя металлические части немного тяжелее деревянных, они уравновесят друг друга. Затем накину пальто, которое длиной мне по колено, и оно полностью скроет все под собой – ничего не будет выступать наружу. Я стану похож на бизнесмена, который приехал в Даллас по делам и, по случаю прохладной погоды, приобрел обновку в торговом центре. Если не бежать, не приседать и не наталкиваться на кого-нибудь или что-нибудь, все будет в порядке. На людях я буду находиться недолго – выйду из автомобиля, поднимусь на лифте, пройду по коридору, войду в помещение. Для того чтобы собрать винтовку, мне потребуется тридцать секунд. Потом придете вы, я открою окно, мистер Скотт выстрелит, мы спустимся вниз и поедем домой смотреть телевизионные репортажи.

– У тебя, должно быть, железные нервы, ирландец.

– Я воспитывался на болоте, сэр, – отозвался Джимми.

– Расскажи все с самого начала. Я нервничаю и ничего не понимаю. А тут еще этот чертов Хью сидит как на иголках… Мне необходимо верить в успех. Хочу услышать план из уст автора, чтобы понять, что он осуществим.

– Это очень хороший план, – сказал я. – Но нам нужна определенная информация. Мы должны знать, что искать.

Лон грустно покачал головой.

– Завтра утром, часов в десять, – пустился в объяснения Джимми, – я приду в «Дал-Текс», одетый в свой лучший костюм, с напомаженными волосами и самой обаятельной ирландской улыбкой на лице. Я обследую по шесть офисов на пятом, шестом и седьмом этажах – по три, окна которых выходят на Элм-стрит, и по три, окна которых выходят на Хьюстон-стрит. Каждый из этих офисов обеспечивает нужный нам угол выстрела. В них сидят оптовики, продающие текстильные товары – дамское нижнее белье, мужские галантерейные изделия и тому подобное – техасским розничным торговцам. В каждом офисе я буду представляться и вручать секретарше свою визитку.

Он сунул руку в карман и достал стопку карточек, надпись на которых гласила:

Джеймс Далаханти О’Нил

«Джимми»

Представитель компании

«Премьер фэшнс», Бостон, Массачусетс, 02102

DA-9—3090

Телекс: 759615 Premiere

– Затем буду говорить, что руководство моей компании намеревается расширить деятельность до национальных масштабов и что мне хотелось бы обсудить перспективы сотрудничества с боссом. Во всех случаях ответ будет – нет, не сегодня. Причина – визит президента, и с двенадцати до двух офис будет закрыт, потому что мы все пойдем махать руками этому великому парню. «Черт возьми, – с улыбкой буду говорить я, – вот невезение! Я тысячу раз видел Кеннеди в Бостоне, даже сталкивался с ним в барах и ресторанах – и вот выбрал именно тот день для приезда в Даллас, где его никто не видел, когда он сам сюда пожаловал». Секретарши будут смеяться и выпроваживать меня из офиса. Разумеется, во время этого разговора я буду кое-что выяснять. Во-первых, будет ли офис закрываться в двенадцать. Во-вторых, насколько хорош угол из его окна, поскольку мы предполагаем, что наш идиот промахнется и мистеру Скотту придется действовать, когда лимузин будет ехать по Элм-стрит вниз по склону этого маленького холма. В-третьих, насколько велика численность служащих, на тот случай, если среди них окажутся республиканцы, недовольные тем, что президентом стал демократ, да еще и ирландец. В-четвертых, какого типа замок установлен на двери и легко ли его будет взломать при необходимости. В-пятых… а что в-пятых, скажете мне вы. Вот что мне необходимо знать.

– Окна, – сказал Лон. – Мы не можем определить с улицы, как они открываются. Нам нужно старомодное окно с механизмом скольжения, в котором стекло перемещается вверх и вниз, а не с фрамугой, открывающейся наружу, поскольку она не опускается достаточно низко, до уровня линии огня.

– Понятно, сэр, – произнес Джимми.

– Книги. Мне нужна опора для винтовки. Лучше всего подошла бы тяжелая, прочная доска, которую можно было бы положить на ручки кресла, но я не прошу об этом, поскольку понимаю, что ты не сможешь пронести ее в здание. Сгодятся несколько больших книг, которые можно положить на колени, а на них я поставлю локти. Это просьба, а не требование. В крайнем случае мы можем закрепить кресло неподвижно, и я выстрелю с руки. Мне это не составит особого труда, но с книгами было бы надежнее.

– Тогда книги будут, – сказал Джимми.

– И, наконец, ты говорил, пятый, шестой и седьмой этажи.

– Да.

– На мой взгляд, наиболее предпочтителен из них шестой. Мне нужен как можно меньший угол. Не из соображений стрельбы, а из соображений моего расположения в комнате. На седьмом этаже мне придется расположиться близко от окна, и, возможно, высунуть наружу дуло винтовки, чтобы добиться низкого угла. Это очень плохо, так как глушитель окажется за пределами помещения, и хлопок снаружи получится более звучным.

– Это все, Лон? – спросил я.

– Как будто.

– Очень хорошо, – сказал Джимми. – Теперь подведем итог. Расскажу, как все это представляю. Я нахожу самый подходящий офис, отвечающий всем, или почти всем, требованиям. Сообщаю вам по телефону его номер. Затем возвращаюсь в отель, надеваю на шею ленту, укладываю в карманы компоненты винтовки, набрасываю пальто, возвращаюсь к «Дал-Текс», пробираясь сквозь толпы людей, собравшихся поприветствовать молодого президента, незаметно проникаю в здание. Я должен оказаться там около 12.10. Никаких проблем не должно быть, хотя справа в вестибюле находится участок шерифа, но это все же общественное коммерческое здание, где постоянно входят и выходят люди, и потоки никак не контролируются. Я поднимаюсь на лифте на нужный этаж. К этому времени там уже должно быть почти безлюдно. Я вскрываю замок в двери офиса, вхожу внутрь, собираю винтовку, как мистер Скотт показал мне. Вы проникаете в здание около 12.20. К этому времени толпа уже будет с нетерпением ожидать появления Его Высочества. Мистер Мичум поднимает кресло мистера Скотта на три ступеньки, подвозит его к лифту, они поднимаются на нужный этаж, находят нужный офис и проходят в его открытую дверь около 12.25. Никакой спешки, мы все знаем, что должно произойти. Я расчищу место перед окном и оставлю там собранную и заряженную винтовку.

– Кстати, – сказал Лон, – патрон слишком длинный, и его нельзя зарядить через магазин. Тебе придется аккуратно ввернуть его край в затвор и затем протолкнуть вперед. Только один. Я тебе потом покажу, как это делается.

– Понял, сэр. После этого мистер Мичум устанавливает кресло мистера Скотта в положение для стрельбы, а я кладу ему на колени книги. Мы слышим рев толпы, когда автомобильный кортеж поворачивает с Мейн-стрит на Хьюстон-стрит и затем на Элм-стрит. Мистер Мичум открывает окно…

– Послушай, – перебил его я, – может, будет лучше, если ты сразу откроешь окно? Тогда никто на улице не заметит движение в окне и затем не увидит вспышку выстрела и струю газа из глушителя.

– Ничего страшного, – вмешался Лон. – И вспышка, и струя будут незначительными, и я сомневаюсь, что их можно будет заметить. Но лучше не рисковать.

– Пусть будет так, – согласился Джимми. – Как только дело будет сделано, окно закрывается.

– Может быть, не стоит это делать? – спросил Лон. – Кто-нибудь услышит хлопок, посмотрит в сторону здания и заметит движение.

– Хорошо, пускай окно пока остается открытым, – сказал Джимми. – Тогда я забираю винтовку и книги с колен мистера Скотта, мистер Мичум в течение двух минут вывозит его на улицу, задолго до того, как полиция опечатывает здание и начинает расследование. Уверен, что они сосредоточат внимание на нашем друге в соседнем здании, который наделает шума. Да и у кого могут вызвать подозрение человек в инвалидном кресле и его спутник? Вы идете в любом удобном для вас направлении, пока не выбираетесь из толпы. Потом, возможно, заходите в какой-нибудь ресторан, чтобы перекусить, и возвращаетесь в отель. Что касается меня, я разбираю винтовку, упаковываю ее части в карманы ленты, надеваю пальто, закрываю окно, забираю книги, закрываю замок двери офиса с помощью своих игрушек и через несколько минут после вас выскальзываю из здания.

– Мне только что пришло в голову еще кое-что, – сказал Лон. – В вестибюле и коридоре это не имеет значения, поскольку там все истоптано, но на линолеуме или паркете пола офиса наверняка будут видны следы колес моего кресла. Обитатели офиса придут на следующий день на работу, увидят эти таинственные следы, и у них могут возникнуть вопросы. Я не знаю, как работают следователи; может быть…

– Замечательно, – сказал я. – Следы – это просто замечательно. Джимми, постарайся найти офис, где был бы тринадцатилетний «Гленливет Голд». Не «Гленливет Ред», а «Гленливет Голд»[39]. Возможно, мне захочется выпить виски в процессе…

Мы рассмеялись, и я впервые почувствовал прилив оптимизма.

В то утро у меня совершенно не было аппетита. После бессонной ночи мне хотелось на свежий воздух. Около 8.00 я вышел из отеля и немного прогулялся по центру города. Дома вокруг по большей части выглядели безвкусными, безликими и довольно обветшалыми. До наступления эры небоскребов из стали и хрома в Далласе было еще далеко. Без пылающей красным неоновым светом летящей лошади на уровне пятнадцатого этажа здание «Магнолия Ойл Компани» выглядело убогим. Небо хмурилось, грозя дождем, но свежий воздух оказывал на меня самое благотворное влияние. Деревья стояли почти голыми, резкие порывы ветра гнали по улицам палую листву. В те времена каждый сам сгребал листья перед своим домом, собирал их в кучи у обочины и сжигал. В городе стоял запах гари, навевавший воспоминания детства, когда я еще не занимался покушениями на президентов.

Помните переворот в Сайгоне? Мне приходилось убивать и других президентов.

Я зашел в кафе у минерального источника Уолгринс, просмотрел «Даллас морнинг ньюс», выпил чашку кофе и послушал разговоры техасцев, с нетерпением ожидавших визита Кеннеди. Многие собирались идти смотреть на симпатичного молодого президента и его жену-красавицу. В газете была статья, автор которой обвинял президента в чрезмерной уступчивости по отношению к коммунистам. Техасцы в этом уголке Далласа сошлись во мнении, что эта статья написана безвкусно, а некоторые из них подвергали ее ожесточенной критике.

Я ни с кем не вступал в разговор, стараясь оставаться в тени, хотя благодаря твидовой спортивной куртке и красному галстуку явно выделялся среди посетителей кафе. Но они были слишком возбуждены, чтобы обращать на меня внимание. Я вспомнил о белой рубашке, оставленной в номере, и решил переодеться в нее и повязать менее яркий галстук. Собираясь в эту поездку, я не особенно заботился о гардеробе, а теперь пожалел, что не взял с собой темный костюм «Брукс».

Потом я направился обратно в отель, но прошел мимо еще несколько кварталов по Мейн-стрит и зашел в магазин головных уборов. Поболтав пару минут с хозяином, купил небольшую мягкую ковбойскую шляпу серого цвета – как раз для осени – со слишком широкими, на мой вкус, лихо загнутыми полями. Я знал, что у меня будет в ней дурацкий вид, но идея заключалась в том, чтобы слиться с массой местных, отдававших предпочтение именно такого рода головным уборам. В традиционной шляпе я стал бы слишком заметной фигурой.

Ощущая себя замаскировавшимся лазутчиком во вражеском стане, я вернулся в отель и прилег немного отдохнуть. Телефон молчал. Я пришел к выводу, что Джонни, очевидно, уже отправился выполнять свою задачу, а Лон, скорее всего, отдыхает. Наверное, и Алик уже ехал на работу, везя с собой винтовку, которую он вынес вчера из дома миссис Пэйн. Меня никогда нельзя было уличить в особой набожности; к тому же взывать к небесам о помощи в таком сомнительном деле казалось по меньшей мере неразумным, но я не мог ничего с собой поделать и, обратив взор вверх, что-то бормотал в надежде быть услышанным.

В 10.45 я во второй раз принял душ, надел белую рубашку, повязал коричневый галстук и принялся ждать. В 11.18 раздался телефонный звонок. Я поднял трубку. Джимми.

– Все в порядке! – отрапортовал он. – Немного высоковато, но в остальном полный ажур. Офис 712, восьмой этаж, от лифта направо, затем налево и еще раз направо. Прекрасный вид на Элм-стрит.

– Понятно.

Я раскурил трубку, оделся, надел очки в роговой оправе и ковбойскую шляпу и спустился вниз. В вестибюле меня уже ждал Лон.

– Классная шляпа, – сказал он, увидев меня.

Оказалось, больше сказать друг другу нам особо нечего. Если я выглядел так же, как он, дела наши плохи, и никакая шляпа нам не помогла бы. Куда девался грубоватый, жизнерадостный, порой невыносимый Лон, воплощение стоицизма? Вместо него я видел бледного, торжественного покойника. Чувствовал, что сам нахожусь далеко не в лучшей форме, поскольку испытывал тот же страх, ту же обреченность, то же предчувствие неудачи, трагедии и гибели. Кроме того, на мне была эта идиотская шляпа! Тоже еще, герой, благородный питомец Йеля! Мне стало тошно.

Я решил избавить себя от лишних усилий и не везти Лона к месту операции пешком двенадцать кварталов, тем более что в те времена пандусы и рельсы для инвалидных кресел еще отсутствовали. Но процедура загрузки Лона в такси тоже оказалась нелегким делом. Сначала его нужно было пересадить на заднее сиденье автомобиля, дождаться, когда он там устроится, и затем уложить сложенное кресло на переднее сиденье. Почему-то в то утро Лон казался особенно тяжелым – возможно, он подсознательно сопротивлялся моей воле.

– Куда поедем, джентльмены? – спросил таксист, когда я наконец, задыхаясь от напряжения, сел рядом с Лоном.

Я назвал адрес клиники на Пойдрас, находившейся неподалеку от Мейн-стрит.

– Там наверняка будет пробка, – сказал таксист. – Кортеж Кеннеди поедет по Мейн-стрит, и все дороги будут запружены зеваками.

– Догадываюсь, – произнес я. – Поэтому мы и выехали пораньше. Джиму назначено на час.

– На час тридцать, – поддержал игру Лон.

– Никаких проблем, – согласился таксист.

Автомобиль резко тронулся, но, выехав на главную дорогу, притормозил из-за плотного транспортного потока. Таксист ловко проложил новый маршрут, используя объездные пути, и мы добрались до Пойдрас-стрит с большим запасом времени. Я даже не успел до конца отдышаться. Мы подъехали к зданию клиники, я вылез из автомобиля и принялся выгружать кресло.

– Помощь не требуется? – спросил таксист. – С радостью помогу вам.

Техасцы очень доброжелательные люди.

– Спасибо, я уже привык.

Мне показалось, что Лон стал легче. Не знаю, как ему удалось нарушить законы физики, но он потерял килограммов пять. Я пересадил его в кресло, словно ребенка. Заплатив по счетчику доллар семьдесят пять центов плюс двадцать пять чаевых, я покатил Лона в сторону «Норт Даллас Медикал Артс билдинг». Как назло, таксист не спешил уезжать – очевидно, ожидая, что я попрошу его о помощи, когда мы подъедем к ступенькам, но тут в его автомобиль сел новый клиент, и он влился в транспортный поток.

Мы прошли полквартала по Пойдрас-стрит, свернули налево – то есть на запад, если это имеет значение – и продолжили путь по Элм-стрит в сторону здания «Дал-Текс». Тем временем угроза дождя миновала, и над нами простиралось отливавшее яркой синевой, необъятное, безоблачное техасское небо. В прогалине между зданием «Дал-Текс» и «Каунти Рекордс билдинг» на нашей стороне улицы виднелась толпа, собравшаяся перед Книгохранилищем. Люди, заполнившие все свободное пространство, стояли в несколько рядов вдоль улицы и группами на площади. Сейчас я думаю, действительно ли было так весело, как представлялось, и не обманывает ли меня память, отфильтровывая знание о грядущем событии.

До нас доносился шум толпы, излучавшей волны радости, надежды, доброжелательности в отношении друг друга, своей страны, ее молодого президента. Я сознавал, что собираюсь омрачить это всеобщее счастье, и мне было немного не по себе. Однако я чувствовал, что в отдаленной перспективе, когда все уляжется, даже если мы никогда не исцелим наши коллективные душевные раны по поводу убийства молодого человека, наше коллективное будущее будет светлее и из Вьетнама вернется гораздо меньше ребят в цинковых гробах и инвалидных креслах.

– Хью, – обратился ко мне Лон. – Мне пришла в голову грандиозная идея. Давай не будем ничего делать. Возьмем такси, поедем в аэропорт и улетим в Тихуану. Мы проведем замечательные шесть недель, потягивая «маргаритас» и трахая шлюх, пусть даже я и не способен никого трахать. Как тебе такая идея?

– Ты не можешь трахаться из-за постигшего тебя несчастья, называемого параплегией, а я не могу из-за постигшего меня горя, называемого женитьбой. Даже если мы оба мечтаем о шлюхах, этому так и не суждено сбыться.

– Ты прав. Нам нужно довести дело до конца.

– Кроме того, – сказал я, – мы не сможем сейчас найти такси. Как видишь, это не Манхэттен.

Скопление людей, вызывавшее ассоциации с сельской ярмаркой или автогонками, продолжало разрастаться. Яркие лучи отражались в объективах фотокамер и стеклах солнцезащитных очков. В воздухе были разлиты позитивные чувства – подобные «хорошим вибрациям» в поп-музыке – и явственно ощущалась атмосфера праздника. Это напоминало скорее цирковое представление или футбольный матч, нежели политическое мероприятие. Мне кажется, большую роль сыграли уникальные личности Джека и Джеки, которые были в большей степени кинозвездами, чем политиками.

Когда светофор загорелся зеленым светом, мы пересекли Элм-стрит и повернули в сторону здания «Дал-Текс». Я взглянул на часы. Они показывали 12.07. Рано. Но идти вверх по Элм-стрит было непросто из-за множества людей, стремившихся занять наиболее удобные зрительские места, и несколько раз мне приходилось отступать назад или сворачивать в сторону, чтобы избежать столкновения.

Когда мы приблизились к трем широким ступеням, ведущим к входу в «Дал-Текс», часы показывали 12.15. Я втащил Лона по ступеням наверх, развернув кресло на сто восемьдесят градусов, и затем вкатил его внутрь здания. К счастью, при входе не было никаких вращающихся дверей – настоящее испытание для инвалидов, прикованных к креслу. Кто-то придержал для нас дверь, и мы проскользнули в темный вестибюль. Справа, за окном с толстым стеклом, освещенным изнутри люминесцентным светом, находился офис шерифа округа Даллас. Я увидел за стеклом нескольких человек в униформе, но в основном там находились женщины, сидевшие за пишущими машинками или разговаривавшие по телефону. У приемной конторки стояла очередь из нескольких человек. Никто из них не проявлял ни малейших признаков осведомленности о том, что через несколько минут мимо этого здания проедет президент Соединенных Штатов в «Линкольне», радостно приветствуя публику и в последний раз наслаждаясь ласковыми лучами солнца.

Мы направились к лифту. Навстречу нам вышли несколько задержавшихся на работе служащих, на ходу облачавшихся в куртки, надевавших шляпы и затягивавших узлы галстуков, и мы посторонились, чтобы дать им дорогу. Я протолкнул Лона в освободившуюся кабину, и когда дверцы уже закрывались, внутрь впорхнула женщина. Она улыбнулась и спросила, какой этаж нам нужен.

– Седьмой, – ответил я, поскольку склонность ко лжи уже стала моей второй натурой. Кроме того: чрезмерная предосторожность, страх, отсутствие уверенности.

В молчании мы поднялись на четвертый этаж. Перед тем как выйти, женщина все с той же улыбкой пожелала нам всего хорошего. Кажется, мы что-то пробормотали в ответ. Я поспешно нажал на кнопку и, когда дверцы открылись на восьмом этаже, вытолкал кресло Лона из кабины.

В пустом коридоре царили полумрак и тишина. Подавляющее большинство служащих спустились вниз, чтобы увидеть президента Кеннеди.

Я вез Лона по коридору, сверяясь с табличками на дверях офисов. Достигнув развилки, мы повернули налево. Здесь коридор был освещен лучше, так как двери офисов с правой стороны, окна которых выходили на улицу, имели матовые стекла.

Наконец я увидел табличку с надписью, гласившей: «Фантастик Фэшнс, Мэри Джейн Джуниорс, 712».

Я толкнул дверь, и мы оказались в помещении, состоявшем из двух комнат, где нас уже ждал Джимми. Это был головной офис фирмы «Фантастик Фэшнс», которая, судя по фотографиям на стенах, продавала товары для молодых наивных женщин, каких много в фермерском поясе южных штатов, – платья и джемперы, расшитые цветами и затейливыми узорами. Удивительно, как порой ничего не значащие детали прочно застревают в памяти. У меня и сейчас стоит перед глазами одна из этих фотографий: женщина бежит с собакой, которая всегда напоминала мне соседскую, из далекого прошлого. Помню собаку, хотя не помню ни соседа, ни город, ни год.

Я аккуратно закрыл дверь, защелкнув замок, и подвез Лона к столу секретарши. На табличке двери второй комнаты значилась фамилия директора фирмы: «Мистер Голдберг». Она ничего не говорила мне, как и фотографии на стене, изображавшие мужчину средних лет с выраженной еврейской внешностью, в обществе жены и троих детей. Лица всех пятерых были озарены лучезарными улыбками. Очевидно, они радовались успеху, достигнутому мистером Голдбергом в Далласе, штат Техас. Я ввез Лона в кабинет босса, представлявший собой квадратную комнату с высоким потолком, с которого свисал вентилятор с вяло вращавшимися лопастями, и паркетным полом. Из двух больших окон, заливавших комнату ярким светом, хорошо просматривался верхний этаж Техасского книгохранилища. Я подвез Лона к окну. Нашим взорам открылось бурлящее человеческое море. По обеим сторонам Элм-стрит люди стояли в несколько рядов, и в эту массу продолжали вливаться все новые люди, желающие лицезреть венценосную пару.

Нам не были видны амфитеатр, колонны, мраморные скамьи на травянистом холме – все эти атрибуты Афин трехсотого года до нашей эры, – зато мы отчетливо видели каждый квадратный сантиметр той части Элм-стрит, которую не закрывали от нас кроны деревьев.

Джимми уже собрал винтовку, приподнял стекло окна и положил несколько больших книг на стол мистера Голдберга. Я взглянул на часы. 12.24.

Когда я установил кресло Лона в ту позицию, которую он выбрал для стрельбы, мы с ним пережили неизбежный кризис. Как там говорится – ни один план не переживает контакта с врагом?

По словам Лона, для того чтобы выстрел прозвучал за пределами комнаты как можно тише – а его хлопок, несмотря на использование немецкого глушителя, все равно будет слышен, – позиция для стрельбы должна располагаться как можно дальше от окна. Тогда бо́льшая часть акустической энергии звука выстрела будет поглощена стенами и мебелью; к тому же его в значительно большей степени заглушит жужжание вентилятора. Но возникла проблема: во всей комнате не было достаточно высокого места, которое обеспечивало бы Лону нужный угол выстрела поверх подоконника.

Мы тупо смотрели друг на друга. Блистательный Хью вновь опростоволосился! Ни мне, ни Джимми не приходило в голову, почему Лон отдавал наибольшее предпочтение шестому этажу. Искать открытый офис на нижних этажах с более подходящим углом уже некогда.

– Послушай, Лон, а тебя нельзя поставить на ноги?

– Без коленных подтяжек ничего не получится, а я не захватил их с собой из дома.

– Тогда нам придется поднять тебя.

Тут Джимми вспомнил о книгах, которые должны послужить опорой для локтя Лона во время стрельбы. Их было четыре, каждая толщиной по меньшей мере восемь сантиметров. Мы положили две книги на пол, затем приподняли правое колесо кресла Лона, и поставили его на них, что представляло собой нелегкую задачу, хотя он и всячески помогал нам, соответственно перенося центр тяжести своего тела. Затем таким же образом поставили на другие две книги левое колесо. Я чувствовал, как мои вены набухли кровью от неимоверного напряжения, поскольку Лон и без кресла весил очень немало. Правда, наверное, основные усилия пришлись на долю Джимми. Теперь Лон располагался достаточно высоко.

– Совсем другое дело. Хороший угол. Но кресло стоит неровно. Левая сторона выше правой. Я, конечно, могу приноровиться…

– Я понял, – сказал Джимми.

Он снял свое красивое новое пальто и свернул его вчетверо. Я внес посильную лепту, приподняв правую сторону кресла, и Джимми сунул пальто между книгой и колесом. На габардине отчетливо отпечатался черный след шины.

– Химчистка за мой счет, – успокоил я Джимми.

– Теперь значительно лучше, – сказал Лон. На этом уровне он имел прекрасный угол над подоконником, но под поднятым стеклом окна. – Зафиксируй тормоза.

Когда я наклонился, чтобы выполнить его просьбу, мы услышали, что шум на улице начал постепенно нарастать. Похоже, кортеж проезжал по Мейн-стрит в квартале от нас, вызывая бурную волну энтузиазма публики. Звучал несмолкаемый хор ликующих голосов. Никаких сомнений быть не могло: приехал кумир. Мы должны увидеть Кеннеди через минуту или около того.

– Держите, – Джимми передал Лону винтовку. Длинная и гладкая, она выглядела куда изящнее обшарпанного карабина Алика, грозных армейских винтовок, которые мне доводилось видеть во Вьетнаме, и уродливых автоматов с круглыми дисками, вызывающих ассоциации с гангстерскими войнами, какими снабжены все статуи солдат в России. Должен заметить, что этой винтовке была свойственна аристократическая грациозность, и она, как бы странно это ни звучало, вполне подходила для того, чтобы стать орудием убийства молодого принца. Лон сказал, что это «винчестер» модель 70. Мне было известно, что и Лон, и его покойный отец на протяжении многих лет отдавали предпочтение этой модели. Однажды отцу Лона преподнесли в подарок винтовку большого калибра, носившую название «Десятый Черный Король». Называлась она так потому, что ее ложе из американского ореха имело темно-красный цвет и при определенном освещении казалось черным, а также потому, что в фирме «Винчестер» специально изготовили десять «представительских винтовок», предназначенных для вручения выдающимся людям из мира оружия, и все они назывались «Черный Король». Этой винтовкой пользовался и Лон. Она отличалась чрезвычайной точностью боя, и с ее помощью отец и сын добыли немало призов на национальных чемпионатах по стрельбе.

Винтовка, которую Лон держал сейчас в руках, не принадлежала к представительскому классу. Он внес в ее конструкцию некоторые изменения, ослабил натяжение спускового крючка, «подстелив» под ударно-спусковой механизм, где его металл соприкасается с инкрустацией приклада, стеклопластик и эпоксидную смолу – чтобы никакие непредвиденные сотрясения не передавались стволу и не оказывали тем самым негативное влияние на точность боя. В общем и целом винтовка выглядела прекрасно, представляя собой гармоничное сочетание трубок, располагающихся в куске полированного дерева обтекаемой формы, благодаря которой создавалось впечатление, будто она устремлена вперед, подобно чистокровному породистому животному, напрягшему все свои мышцы.

Длинная трубка, черная и сверкающая, крепилась к ударно-спусковому механизму над затвором двумя прочными металлическими кольцами. На прицеле между кольцами находилась коробка управления с горизонтальным и вертикальным барабанами, с помощью которых регулировался прицел. Я находился рядом с Лоном и заметил над горизонтальным барабаном надпись, сделанную белыми буквами: «J. UNERTL». Эта винтовка отличалась от всех остальных, какие я когда-либо видел, наличием немецкого глушителя, «Шальдемпфер». Тип 3, как его называл Лон. Он тоже имел форму трубки и крепился к дулу посредством поворачивающегося рычажка. Подлинное воплощение гениальности немецкой инженерной мысли! Толстый, длиной меньше тридцати сантиметров, он напоминал бутылку, навинченную на дуло, и был потускневшим от длительного использования в боевых условиях.

Лон манипулировал винтовкой с поразительной легкостью. С совершенно бесстрастным лицом он принял ее из рук Джимми и приложил к плечу, положив ладонь на гребень и вытянув указательный палец над спусковым крючком, не прикасаясь к нему. Другой рукой он держал конец ложа и использовал его в качестве рычага, с силой прижимая винтовку к плечу и опираясь при этом на оба локтя. Это было положение для стрельбы. Поскольку книги мы использовали в качестве подставок под кресло, на колени ему положить было нечего. Мне вспомнилось: из-за потери гвоздя теряется подкова, из-за потери подковы теряется лошадь, из-за потери лошади проигрывается битва.

Однако Лон держался уверенно, хотя и несколько напряженно. Он походил на спринтера, приготовившегося к старту. Единственным признаком жизни, который он подавал, было едва слышное ровное дыхание. Крепко держа винтовку в руках, он опирался локтями на свои давно утратившие чувствительность колени.

Я занял позицию возле окна и, вытянув шею влево, увидел перекресток Хьюстон и Элм-стрит. Рев толпы все больше нарастал и накатывался на нас волной. Вскоре показался полицейский седан и… больше ничего. Наверное, подумал я, это нечто вроде авангарда. Спустя минуту я увидел белую машину, возглавляющую кортеж. За ней следовали три мотоцикла, затем еще пять, выстроившиеся в определенном порядке, затем еще один белый седан, и наконец появился огромный черный открытый «Линкольн», ехавший навстречу неминуемой трагедии. Его окружали полицейские на мотоциклах.

Он больше походил на корабль, нежели на автомобиль. На переднем сиденье рядом с водителем находился сотрудник спецслужб, за ними, значительно ниже, словно съежившись, сидели мужчина и женщина – насколько я понял, губернатор Техаса и миссис Конналли, и на заднем сиденье – Джон Кеннеди и его жена в маленькой розовой шляпке.

Его рыжеватые волосы блестели на солнце. С дистанции около тридцати метров я без всякого бинокля различил румянец и улыбку на его лице, и в этот момент мне в голову пришла совершенно неуместная мысль о том, что это симпатичный, обаятельный человек. Время от времени он махал рукой, и я видел, что он держится расслабленно и пребывает в прекрасном настроении.

«Линкольн» достиг перекрестка, где должен совершить крутой поворот налево на Элм-стрит, прямо под нами. Сейчас он находился вне поля зрения Лона. Наклонившись вперед и прижавшись лбом к стеклу, я наблюдал за тем, как автомобиль сбавил ход, почти до полной остановки, и начал совершать медленный, величественный разворот. Я затаил дыхание. В этот момент должен был выстрелить Алик. Поразив цель, он вошел бы в историю и избавил бы нас от страшного греха.

Ничего не произошло.

Я не знаю, чем занимался в своем Книгохранилище этот идиот, но выстрел не прозвучал. Как и следовало ожидать, у него, по всей вероятности, возникла какая-то проблема. Его глупость, никчемность и трусость вынуждали нас брать всю ответственность на себя.

Огромный «Линкольн» завершил поворот и двинулся по Элм-стрит в сторону тройной эстакады, удаляясь влево от нас. Люди, стоявшие по обеим сторонам улицы, продолжали громко кричать и энергично махать руками, словно в решающий момент футбольного матча. И тут раздался громкий хлопок.

Боковым зрением я видел реакцию Лона. Он не вздрогнул, а лишь едва заметно качнулся вперед, продолжая крепко держать в руках винтовку, которая оставалась неподвижной, и сохраняя полное спокойствие. Я знал, что в нужный момент, когда голова президента окажется в перекрестье его прицела, он мгновенно сделает необходимые корректировки, приподнимется и выстрелит.

Я вперил глаза в Кеннеди. Никакой реакции, никаких резких движений, ничего. Может быть, это не Алик, а автомобильный выхлоп или петарда?

Едва я успел подумать об этом, как раздался второй хлопок, и хотя в промежуток между двумя выстрелами автомобиль проехал около десяти метров, я так ничего и не заметил. Может быть, какое-то незначительное движение, но не реакцию, которую обычно вызывает попадание пули.

Этот дурак промахнулся дважды. Ну конечно! Идиот! Меня охватила ярость. Боже, каким же нужно быть болваном! Ни разу в жизни не сделал ничего как следует.

– Он промахнулся, Лон, – выдавил я из себя.

Успел заметить, с какой грациозностью тот поднял винтовку. Его правый локоть в поисках надежной опоры еще сильнее вонзился в бесчувственное колено. Он слегка подался вперед и прильнул к окуляру оптического прицела. Подушечка его пальца осторожно прикоснулась к спусковому крючку. Следующие две или три секунды показались мне вечностью, хотя, возможно, я говорю это лишь для придания своему повествованию пущего драматизма, пусть даже никто никогда не прочитает эти мои откровения.

Винтовка слегка подпрыгнула в руке, но голова осталась неподвижной. Последовавший звук напоминал стук книги, упавшей на паркетный пол, с небольшим призвуком вибрации, сходным с жужжанием во внутреннем ухе, но не вызывал ни малейших ассоциаций с выстрелом. Таким образом, этот ключевой момент истории был отмечен не громовыми раскатами, а тихим треньканьем или звоном виолончельной струны. И не успел стихнуть этот звук, как мне показалось, будто я услышал третий выстрел Алика. Не прозвучали ли эти два выстрела одновременно? Нет, поскольку я слышал их оба. Похоже, Алик выстрелил на несколько сотых долей секунды позже Лона. Но тогда мы еще не сознавали, как нам повезло.

– Все в порядке, – невозмутимо произнес Джимми. – Теперь прошу на выход, а мне нужно здесь немного прибраться.

Лон, сидевший с каменным лицом, передал винтовку, в то время как я, опустившись на колени, снимал тормоза с колес кресла. Джимми одной рукой приподнял кресло, чтобы вытащить из-под колес пальто. Мы вдвоем спустили кресло на пол, и я тут же повез его к двери.

– Без суеты, сэр. Помните, что вам нечего скрывать.

Я обернулся и увидел, что Джимми уже наполовину разобрал винтовку и отворачивает третий винт. Дверь закрылась. Мы с Лоном оказались во внешнем помещении офиса, из которого вышли в коридор. Я толкал перед собой кресло, стараясь контролировать дыхание.

– Ну как, по-твоему, хороший выстрел?

– Хью, никогда не спрашивай меня о том, что я видел в прицел.

Мы подъехали к лифту. Я целую вечность ждал, когда поднимется кабина. Втолкнув Лона внутрь, нажал кнопку с цифрой «один» и услышал, как за моей спиной закрылись дверцы.

Когда кабина открылась и я вытолкнул Лона в вестибюль, мы как будто оказались в совершенно другой Америке. Знаю, это звучит банально, и опять подозреваю себя в попытке придать повествованию излишний драматизм.

Как бы то ни было, атмосфера определенно изменилась. Казалось, поблекли краски дня. Все, кто попадался нам на пути, находились в состоянии глубокого шока: перекошенные от горя лица, нетвердая походка, сбивчивая речь. После выстрела Лона прошло всего около полутора минут, и никто еще не успел осознать произошедшее, но все почти мгновенно поняли, что случилось нечто страшное, непоправимое. Воздух был пронизан почти осязаемым ужасом. И тут поднялась паника. В вестибюле было немноголюдно, но все вдруг разом заговорили, перебивая друг друга:

– В голову?

– О боже, он мертв?

– Кто, черт возьми, мог сделать это?

– Может быть, русские?

– Откуда стреляли?

– Из Книгохранилища? Вы не шутите?

Никто не обратил на нас внимания. Я подкатил Лона к дверям, развернул кресло и вывез его на улицу, где мы окунулись в залитый солнечным светом хаос. Люди словно потеряли рассудок и беспорядочно носились взад и вперед, издавая нечленораздельные звуки.

Я видел лишь одного человека, двигавшегося осмысленно. Полицейский, который подбежал стремглав к зданию и чуть не сбил меня с ног, ворвался в дверь, расталкивая выходивших. Не знаю, выполнял ли он приказ, или это его собственная инициатива. Разумеется, даже если уже было известно, что стреляли из Книгохранилища, все располагавшиеся поблизости здания, выходившие окнами на Элм-стрит, следовало опечатать для проведения расследования.

Полицейский тоже не обратил на нас внимания. Возможно, потому, что издали заметил Лона в инвалидном кресле. Что касалось Джимми, все еще остававшегося внутри здания, то я нисколько не сомневался в его способности перехитрить любого далласского полицейского в любой ситуации.

Я принялся осторожно спускать кресло по ступенькам на тротуар, соображая, каким путем лучше добраться до отеля, чтобы нам не пришлось протискиваться сквозь обезумевшие толпы людей, которых привлекала возможность стать очевидцами и участниками трагедии исторического масштаба, как несколькими десятилетиями ранее других людей привлекала возможность увидеть изрешеченные пулями тела Бонни и Клайда. Единственный приемлемый вариант заключался в том, чтобы пересечь Элм-стрит, дойти до Хьюстон-стрит и далее идти по Мейн-стрит и Коммерс-стрит.

Неожиданно на последней ступеньке левое колесо кресла за что-то зацепилось. Я наклонился, чтобы посмотреть, в чем дело. Оказалось, это кусок цемента, отвалившийся от соединительного шва между плитами. Я убрал его и, когда выпрямился, едва не встретился взглядом с Аликом.

Опустив голову, я отвернулся в сторону и наконец спустил кресло на тротуар. Он меня не заметил. Была ли это удача? Наверное. Правда, Алик все равно вряд ли узнал бы меня в ковбойской шляпе. К тому же он наверняка пребывал в таком состоянии, что не замечал ничего вокруг.

Его предали. На мгновение, но только на мгновение, во мне проснулась жалость к нему. Он смотрел через окуляр прицела, пытаясь поймать в его перекрестье цель, когда увидел то, что видел только Лон – хотя спустя несколько месяцев, благодаря мистеру Запрудеру, это увидел весь мир. В этот момент Алик должен был догадаться, что его обманули и бросили на произвол судьбы. Очевидно, его охватила ярость, которая спустя несколько секунд сменилась паникой. При этом его наверняка терзали мысли о том, что у него опять – в который уже раз! – ничего не получилось, и теперь ему крышка. А может быть, Алик утешался тем, что раз его предали, значит, он все-таки что-то собой представляет.

Его маниакальная мечта наконец осуществилась. Он был настоящим безумцем. Ему удалось выбраться из Книгохранилища до того, как здание опечатали, но идти было некуда, поскольку теперь он знал, что никакой «Вагонир» на Хьюстон-стрит его не ждет. Очень скоро обнаружится его отсутствие на рабочем месте и выяснится, что он находился под присмотром ФБР. Он понимал, что в ближайшее время станет самым разыскиваемым человеком на свете.

Его раздирали противоречивые чувства – страх, ярость, отчаяние, ощущение собственной значимости. Он шел, не разбирая дороги. Волосы растрепаны, зубы стиснуты, искаженное гримасой лицо с ввалившимися щеками приобрело серый цвет. Засунутые в карманы руки делали его довольно коренастую фигуру почти стройной и малозаметной. Ему грезилось, как очень скоро он будет купаться в лучах всемирной славы. Даже опытный сотрудник спецслужб вряд ли мог заподозрить в нем злодея, не говоря уже об обычных людях. Он продирался сквозь бурлящий людской поток, стремившийся к Дили-Плаза. В воздухе еще витали остатки надежды.

– Может быть, обойдется. Раны в голове сильно кровоточат.

– Его отвезли в больницу уже через несколько минут или даже секунд. В наше время врачи способны творить чудеса.

– Может быть, пуля только скользнула по голове и повредила кожу. Крови много, а рана, возможно, несерьезная.

– Он крепкий парень. Немного подлечится, оправится и через несколько дней будет играть в футбол!

Алик шел, опустив голову, наталкиваясь на людей, сторонясь, и скоро я потерял его из вида. Куда он направлялся, было известно только ему самому.

Мы с Лоном влились в человеческое море. Куда бы я ни бросил взгляд, разыгрывались сценки проявления самых искренних чувств. На моих глазах одна негритянка рухнула на асфальт и буквально выла от горя. Всюду была полиция, дети кричали, женщины плакали, в глазах мужчин сверкали воинственные искры, какие я наблюдал у солдат во Вьетнаме. Бесцельно бредущие люди наводнили не только тротуары, но и проезжую часть, и автомобильное движение фактически прекратилось. Перемещались исключительно полицейские автомобили, и то с огромным трудом. Все имели при себе винтовки, и я думаю, агенты ФБР, которыми, вне всякого сомнения, кишела толпа, тоже были вооружены автоматами «томпсон». Было непонятно, с кем они собирались воевать – наверное, с красным снайпером, засевшим на седьмом этаже Книгохранилища.

Это здание находилось в центре внимания. Оно было окружено полицейскими и агентами ФБР, которые прикрепили к лацканам темных пиджаков значки своего ведомства. Многие из них держали в руках пистолеты. Пробились сюда и грузовики телекомпаний – вспомните, новостные телепередачи переживали тогда пору младенчества, и съемочное оборудование было чрезвычайно громоздким. Всюду стояли огромные телекамеры на треногах, вокруг которых копошились операторы и репортеры. Думаю, где-нибудь там был и Дэн Разер.

На травянистом холме, которому предстояло приобрести всемирную известность, стояли вооруженные полицейские. На Дили-Плаза виднелись маленькие группы людей, многие из которых показывали пальцами на здание Книгохранилища и травянистый холм. Никто не показывал на «Дал-Текс».

И еще звуки. Их очень трудно описать. Создавалось впечатление, будто все эти тысячи людей стонали, хрипели или тяжело дышали. В воздухе стоял непрерывный глухой утробный ропот, в котором было что-то животное, резко контрастировавший с бурей радости, доносившейся до моего слуха всего несколько минут назад через окно офиса 712 здания «Дал-Текс». Голос коллективного бессознательного выражения ужаса, горя и печали. Ничего подобного я никогда не слышал ни прежде, ни после.

Мы двинулись по Хьюстон-стрит в сторону Мейн-стрит. Люди обходили нас, спеша разделить общее несчастье. Никто так и не обратил на нас внимания, кроме разве что полицейского на перекрестке, который заметил, что мы не можем перейти улицу из-за нескончаемого потока автомобилей. Он перекрыл движение, дав нам тем самым возможность перейти. Я кивнул ему в знак благодарности. Это был мой единственный контакт с правоохранительной системой в тот день, и я уверен, что через десять секунд полицейский забыл о нас.

Мы свернули на Коммерс-стрит. Оттуда до «Адольфуса» около десяти кварталов. И тут мне каким-то чудом посчастливилось остановить такси. Я втащил Лона в салон и сказал название отеля.

Таксист не умолкал ни на секунду.

– Вы видели это?

– Нет, – ответил я, и этого было вполне достаточно. Но, как любой человек, испытывающий чувство вины, пустился в ненужные объяснения: – Мы с братом ездили к врачу на осмотр.

Он ничего не заметил. Его занимало исключительно то, что произошло десять минут назад.

– Я не могу поверить в это. А вы, мистер? Боже мой, какая трагедия! Он был таким симпатичным молодым человеком… А его жена? Настоящая красотка. Джин Симмонс, Дана Уинтер и Одри Хепберн, вместе взятые. Представляю, каково ей сейчас. Я слышал на полицейской волне, что ему продырявили голову, и от нее почти ничего не осталось.

– Это официальные сведения? Он мертв?

– Я не знаю. Боже, какое несчастье!

Простояв на Коммерс-стрит некоторое время в пробке, мы наконец добрались до отеля. Швейцар, печальный, как все далласцы в тот день, помог мне извлечь Лона из такси и усадить его в кресло. Я заметил в его глазах слезы.

Траур продолжился и внутри отеля, где в углу вестибюля сидели четыре импозантные женщины, типичные южанки из благородных семей. Две из них рыдали, две другие вытирали им глаза платками. Я услышал, как кто-то спросил, будет ли сегодня отменено шоу в «Зале столетия».

– Мне нужно выпить, – сказал Лон.

– Хорошая мысль, – отозвался я.

Мы проследовали по вестибюлю мимо главной лестницы и лифтов и въехали в темный «Мужской бар», где оказалось на удивление многолюдно и тихо. В центре зала с потолка свисал большой черно-белый телевизор. Мы не без труда нашли столик с хорошим видом на экран, подозвали официанта, попросили его немного повернуть телевизор в нашу сторону и прошли идиотскую техасскую процедуру заказа алкоголя.

– Дженкинс, – назвался я именем, под которым зарегистрировался в отеле, и заказал бутылку «бурбона» и стакан воды со льдом.

Лон с трудом вспомнил свой боевой псевдоним и заказал бутылку ликера «Сазерн Комфорт» и тоже стакан воды со льдом.

– Принести сразу обе бутылки? – спросил официант.

– Да, – ответил я, – сегодня нам нужно хорошенько выпить.

Я взглянул на часы. Они показывали 13.39. Очевидно, Уолтер Кронкайт уже объявил о том, что Джон Кеннеди скончался, после чего снял очки и ущипнул себя за нос. Кто-то сказал что-то умное, и кто-то другой отозвался в истинно техасской манере:

– Заткнись, Чарли Тэйт, или я сам заткну тебя.

Мы сидели в сумрачной тишине бара, наблюдая за сменой картинок на экране телевизора, и видели, как полиция нашла винтовку Алика и три гильзы, слышали присягу Линдона Джонсона – все без каких-либо комментариев. Затем ведущий программы новостей сообщил о гибели полицейского в результате огнестрельных ранений в районе Оук-Клифф. Никто не знал, связано ли это преступление с убийством президента, – никто, кроме меня. Дом Алика находился в Оук-Клифф, и описание нападавшего соответствовало его внешности – белый мужчина, рост около метра семидесяти пяти сантиметров, крепкого телосложения, меньше тридцати лет. Ведь я говорил ему не брать пистолет, а этот ублюдок ослушался меня! Я проклинал себя за то, что связался с таким идиотом, на которого ни в чем нельзя было положиться. Позже узнал, что он проехал через весь город, чтобы забрать из дома пистолет. Следовательно, он подчинялся моим распоряжениям вплоть до того момента, когда понял, что его предали.

Я помолился за полицейского. Лицемерие, не правда ли? Но это тот грех, которого я, так или иначе, не могу избежать в силу особенностей профессии. Во время уик-энда я был набожным отцом семейства и почтенным выпускником Йеля, а в будни планировал убийства. Быстро примирился со своей совестью, внушив себе, что сделал все для того, чтобы избежать последствий. Все дело только в неуправляемости Алика. Это неудача, но не трагедия. Все силовые операции – нам предстояло убедиться в этом в последующее десятилетие – связаны с риском побочных потерь. Полицейский, как и президент, выбрал профессию, таящую в себе немалую опасность для жизни. К тому же мир устроен таким образом, что благородная цель оправдывает неблагородные средства ее достижения, и с этим ничего не поделаешь.

– С меня хватит всего этого, – сказал наконец Лон.

– С тобой все в порядке? – спросил я.

– До этого я чувствовал себя лучше.

– Помни об отдаленной перспективе.

– Легко сказать.

– Пошли, я тебя отвезу. – Я поднялся со стула.

– Хью, мне кажется, я от тебя немного устал за сегодняшний день.

Лон самостоятельно выкатился из бара и направился через вестибюль к лифту, где кто-нибудь должен был нажать за него кнопку его этажа. Он въехал в кабину, и латунные двери закрылись за ним.

Я вернулся к «бурбону» и телевизору. На экране возник «Борт № 1», увозивший президента, тело старого президента и эту сломленную горем женщину, которая всего два часа назад была блестящим средоточием мира.

Новость, которую я так ждал, появилась в 15.20. Она знаменовала начало нового этапа этой истории, чрезвычайно опасного как для меня, так и для Управления, на которое я работал. Чья репутация (как и само существование) подвергалась огромному риску.

Из Далласа. Полиция арестовала двадцатичетырехлетнего мужчину по имени Ли Харви Освальд в связи с убийством далласского полицейского, произошедшим вскоре после покушения на президента Кеннеди. Он также допрашивается на предмет причастности к убийству президента. Вопящего Освальда вытащили из Техасского театра в районе Оук-Клифф…

Да, им потребовалось не так много времени, чтобы схватить его. Около двух часов, и за это время он ухитрился убить полицейского. Полный идиот. И опять мне стало не по себе. Я сделал большой глоток «бурбона», и мое сознание затуманилось еще больше. Спустя некоторое время я почувствовал, что впадаю в состояние ступора. Так на меня повлияли события того дня.

Не помню, как поднимался в номер, принимал душ, влезал в пижаму и ложился в постель.

Но я помню, как около полуночи меня разбудила мысль, от которой тело покрылось холодным по́том: «Где Джимми Костелло?»

Глава 18

«Эти странные «видения», ибо их следует называть именно так, в некоторых случаях бывают яркими и отчетливыми, но подавляющее большинство людей относится к ним как к фантастическим бредням. Тем не менее они являются традиционным атрибутом сознания тех, кто обладает богатым воображением, где присутствуют, не подвергаясь каким-либо изменениям».

Боб почувствовал, как его лицо исказила гримаса. Это было написано Фрэнсисом Гальтоном в конце XIX века.

«Что за ерунда?» – подумал он. Если он правильно понял, Найлз Гарднер был очарован тем, что сэр Фрэнсис назвал «фантастическим видением» около ста двадцати лет назад. Это имело отношение к присвоению того или иного цвета объекту, который по своей природе не имеет никакой окраски. Цвет могла иметь буква или, как в данном случае, цифра.

Судя по всему, ему доставляло удовольствие видеть вещи в различных цветах. Для него это было нечто вроде развлечения или шутки. Он всегда видел цифру «четыре» синей, и поэтому на полке у него стояли четыре синие керамические птицы. А цифру «шесть» – зеленой, и поэтому он хранил журнальную иллюстрацию пятидесятых годов с изображением шести вязов. Что еще интереснее, он видел цифру «девять» красной, и поэтому у него имелся пистолет «Маузер К-96», один из нескольких пистолетов этой модели с выгравированной на рукоятке цифрой «девять», выкрашенной в красный цвет, известных как «Красные Девятки».

Свэггер сидел в офисе отеля «Адольфус», где снова остановился, приехав в Даллас. Он ломал голову над загадкой на экране монитора компьютера, который администрация предоставляла в пользование постояльцам. В дверь постоянно входили и выходили представительного вида мужчины. По удивительному стечению обстоятельств, в этот уик-энд в отеле проходила встреча членов Общества по расследованию убийства Джона Кеннеди!

Свэггер спускался вместе с несколькими из них в лифте. В большинстве своем белые мужчины, как на подбор коренастые, в спортивных рубашках.

– Вы все интересуетесь убийством? – спросил он одного из них.

– Хм, – произнес тот с таким видом, будто он владеет важными секретами, которыми не может поделиться с посторонним. Может быть, он думал, что 22 ноября коммунисты использовали не одного или двух, а трех клонов Освальда.

Свэггер открыл свой блокнот и нашел страницу с записями, сделанными детским почерком, которые любому другому показались бы полной бессмыслицей.

«Синий = 4, зеленый = 6, красный = 9» – гласила первая строка.

«Может быть, цифры не так важны, как цвета? Может быть, последовательность не имеет значения? Может быть, это вовсе и не код? Что для Хью могли значить 4, 6 и 9 или синий, зеленый и красный цвета?»

Это была настоящая головоломка. Вся его теория строилась на одном весьма хрупком предположении, что последний рабочий псевдоним Хью каким-либо образом отражал его и Найлза любовь к Набокову, что он заключал в себе игру слов, возможно, межъязыковую. Выявить этот псевдоним мог лишь тот, кто знал о его существовании и о любви Хью и Найлза к русскому писателю.

Итак, что связывало три цифры, три цвета и Хью? Непосредственная связь отсутствовала, за исключением того, что «маузер», как отметил его сын, символизировал шпионаж. В двадцатых и тридцатых годах шпионы носили с собой именно этот пистолет[40], если не «люгер». Каковы его преимущества по сравнению с «люгером»?

Бо́льшая огневая мощь, магазин на десять патронов вместо семи.

Более длинный ствол, и, следовательно, более высокая точность.

Бо́льшая эргономичность, поскольку центр тяжести находится перед спусковым крючком, а не над ним, как у «люгера».

Более грозный вид.

Возможность монтажа на плечевом прикладе для стрельбы на больших дистанциях.

Имелись у него и недостатки.

Бо́льшие размеры и вес.

Несколько более трудная процедура заряжания.

Из-за размеров его сложнее прятать на теле.

Однако все эти плюсы и минусы учитывал бы Боб Ли Свэггер, но не Найлз Гарднер. В конце концов, Найлз был писателем, а не стрелком. Для него наверняка важнее не тактико-технические данные, а символизм, романтика и блеск классического довоенного шпионажа, который именовался Большой Игрой, и «маузер» олицетворял его в гораздо большей мере, нежели «люгер». Возможно, он вызывал у него ассоциации с его героическим – три командировки во Вьетнам! – другом Хью Мичумом. Найлз всегда мечтал походить на Хью, хотя эта мечта была неосуществимой. Пистолет – стальной, смертоносный, способный поражать на большой дистанции, легко скрываемый под пальто «барберри», придающий своему владельцу уверенность в любой опасной ситуации – воплощал в себе все те качества Хью, которых лишен Найлз.

В соответствии с этой логикой, для Найлза «Красная Девятка» должна символизировать Хью. Возможно, это предположение не было таким уж безосновательным. Кроме того, красный цвет вполне мог символизировать Россию, главного врага Хью, тогда как вьетнамские командировки были просто развлекательными поездками. Все вроде бы сходилось.

Но это ничего не давало. Никакой связи с Набоковым, никакой связи с ЦРУ. Только старый пистолет, лежавший на столе покойника, храня в себе свои секреты и светясь лишь слабым лучиком надежды на их раскрытие, и прежде всего, тайны уникальной красной девятки на его рукоятке[41].

Жаль, что я не могу выпить. Жаль, что не могу закурить. Жаль, что не могу воспользоваться услугами проститутки. Жаль, что у меня нет виллы на берегу моря.

В действительности ничего этого ему было не нужно.

Жаль, что у меня нет ответа на вопрос.

Боб подумал, что, возможно, ответ таится где-нибудь в трудах сэра Фрэнсиса Гальтона, кузена Дарвина, эрудита Викторианской эпохи.

Он набрал в «Гугл» имя Фрэнсиса Гальтона. На экране монитора появилась страница Википедии.

Приверженец евгеники. Еще одно незнакомое слово.

Хм, похоже, Гальтон считал, что умные люди должны размножаться, а глупые – нет.

Отпечатки пальцев. Так. Выявил уникальность отпечатков пальцев, классифицировал их и стал основоположником дактилоскопии, а следовательно, отцом судмедэкспертизы.

Наследственность. Страстно верил в могущество генов и в то, что таланты присущи исключительно представителям «высшего» класса, к которому принадлежал он сам.

Синестезия[42]. Первым в мире диагностировал это состояние.

И еще одно незнакомое слово. Боб набрал его в «Гугл».

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

С экрана на меня смотрело лицо Алика. Все то же мрачное выражение, все та же ярость и вызов в сочетании со страхом и отчаянием. Мне стало не по себе.

Я подошел к телевизору и попробовал переключить каналы. Всюду был Алик, и звучал голос какого-то безумного комментатора, сообщавшего подробности его пустой, бессмысленной жизни. Служба в морской пехоте, Россия, женитьба на красивой русской девушке, возвращение на родину, плохие отзывы по месту работы, две маленькие дочери, вспыльчивость и склонность к насилию. Демонстрировалась кинозапись очень плохого качества, на которой он раздавал листовки в поддержку режима Кастро в Новом Орлеане. В самом деле, чего он хотел этим добиться?

Затем на экране появилась его жена, несущая к автомобилю двух младенцев среди роя репортеров и телеоператоров. Помню, меня поразила ее красота. Она выглядела смущенной и беззащитной. Я мысленно выразил надежду, что у нее есть кто-нибудь, кто позаботится о ней. Впоследствии мне стало известно, что ей действительно помогла Рут Пэйн. Благодарение Богу, на свете есть хорошие люди, а не одни лишь злодеи вроде Алика и Хью.

Мне потребовалось некоторое время для того, чтобы протрезветь и оценить свое положение. По поводу Алика, пусть его и задержали полицейские, я не испытывал особых опасений. Что он мог рассказать им? Из репортажей я понял, что он еще ничего не успел сказать о русских агентах, руководивших его действиями. Пока ему предъявили обвинение только в убийстве полицейского Типпита. У этого преступления имелось множество свидетелей, жаждавших посадить Алика на электрический стул. Он, по всей вероятности, наслаждался вниманием к его персоне и планировал растянуть это удовольствие на годы. То, что это рано или поздно кончится смертью, не имело для него большого значения – главное, сейчас он купался в лучах славы, о чем так мечтал.

Каждый раз, когда место действия репортажа перемещалось в Вашингтон и на экране возникали картины всеобщего горя, приезда домой Линдона Джонсона, возвращения одинокой Джеки в Белый дом, я переключал каналы, а вскоре и вовсе выключил телевизор. Я знал, что это только начало и что нам еще долго придется выслушивать членов семьи, друзей, знакомых… Это было слишком. Слишком даже для такого крутого парня, как Хью.

Когда экран телевизора погас, я остался наедине со своими страхами в отношении Джимми Костелло. Взглянув на часы, прокрался по коридору к его номеру, осторожно постучал в дверь, но ответа не было. По пути задержался также у двери Лона и услышал время от времени прерывавшееся мерное дыхание.

Вернувшись в свой номер, попытался обдумать сложившуюся ситуацию. Предположим, они схватили Джимми и нашли винтовку. Предположим, они предложили ему сделку: он рассказывает все, и ему сохраняют жизнь. Хотя это и противоречит его принципам, ему может не понравиться перспектива гибели в одиночку, и тогда он заговорит.

Возможно, вооруженные автоматами полицейские уже готовились к штурму наших номеров, разгоряченные жаждой возмездия. Я пожалел, что не взял с собой свой.45. В подобных обстоятельствах это идеальное оружие, хотя и неопровержимое свидетельство вины – и в то же самое время надежное средство для сведения счетов с жизнью с его пулями весом 230 гран. Но в этом случае заваренную мною кашу пришлось бы расхлебывать Пегги с мальчиками и бедному Лону. Я знал, что ни за что не допущу этого. Кроме того, если бы меня схватили, я должен взять всю вину на себя, избавив Управление от всяких подозрений. А также заявить, что втянул в преступление Лона против его воли, и что пошел на него из политических соображений; сознаться во всем, спокойно выслушать приговор и принять смерть с достоинством, сохранив честное имя.

Делать было нечего. Я позвонил в офис отеля и спросил, открыт ли еще бар. Он оказался закрыт. На вопрос, нельзя ли заказать бутылку в номер, мне ответили, что уже слишком поздно. Оставалось сидеть и ждать. Я представил, как раздается стук в дверь, в номер врываются вооруженные полицейские, мистер Даллес разочарован, Корд еще больше. Я слышал, как говорю: «Но, Корд, он же трахал вашу жену», а Корд отвечает: «Он был президентом Соединенных Штатов, ты, дурак!»

В этот момент действительно раздался стук в дверь – легкий, но настойчивый.

О боже, подумал я, почувствовав, что наступил кульминационный момент дня. От того, что меня ожидало за дверью, зависела моя жизнь. Я взглянул на часы. Было около 5 часов утра.

За дверью я увидел виновато улыбающегося Джимми Костелло, который держал в руках какой-то предмет, завернутый в пиджак.

– Извините за опоздание, мистер Мичум. Надеюсь, вы не очень беспокоились.

– Я всего лишь пережил три сердечных приступа, выпил бутылку «бурбона» и пытался заказать еще одну.

– Мне очень жаль.

– Да брось ты, это не твоя вина, а моя. Руководитель должен все точно просчитывать, а я этого не сделал. Благодарение Богу за то, что он послал мне этого ирландского негодяя Джимми Костелло… Но тебе, очевидно, есть что рассказать.

– Ничего героического я не совершил. Просто сидел двенадцать часов и ждал, когда стемнеет, чтобы выбраться на улицу.

– Расскажи.

– Обязательно. Только можно я сначала зайду к себе и возьму свою бутылку?

– Конечно. Босс может рассчитывать на стаканчик?

– Разумеется, мистер Мичум.

Он положил сверток на кровать, пиджак развернулся, и я с облегчением увидел разобранную винтовку, компоненты которой торчали из кармашков на полоске ткани. Джимми вернулся через минуту, развязал галстук, налил по полбокала и начал свой рассказ:

– Вы уходите. Я разбираю винтовку, рассовываю ее части по кармашкам и выхожу секунд через тридцать после вас. И тут вспоминаю про это чертово окно. Думаю, может быть, старик не придаст значения тому, что окно открыто, и не вспомнит, что он его закрывал. Но он еврей, а они умны и всегда обращают внимание на детали, особенно те, кто занимается торговлей одеждой, и поэтому я решил вернуться. Вскрываю замок, бегу через внешний офис во внутренний и закрываю окно. Таким образом, выйдя в коридор, я отстаю от вас минуты на полторы. Подхожу к лифту, и вдруг дверцы кабины открываются, и из нее выпархивают две пташки. Они щебечут по поводу президента, а еще по поводу того, что невозможно выйти из здания из-за этого проклятого копа. Неужели он думает, что президента застрелил какой-нибудь торговец галантереей? Они так увлечены разговором, что просто не замечают меня, и я решаю, что все в порядке. Но когда я нажимаю кнопку лифта, дверцы кабины не открываются. Наверное, думаю я, был еще один вызов, смотрю на индикатор над дверцами и вижу, что обе кабины стоят на первом этаже. Похоже, полицейские отключили их на время обследования здания. Я иду к лестнице и слышу шум на нижних этажах. Неизвестно, то ли это поднимаются полицейские, то ли спускаются служащие, но в любом случае ничего хорошего для меня. Я снимаю ботинки и в носках поднимаюсь по лестничному пролету. Части винтовки болтаются в кармашках, сердце колотится в груди.

Джимми сделал глоток «бурбона», я последовал его примеру.

– Оказываюсь на чердаке. К счастью, там имеется дверь, ведущая на крышу. С помощью инструментов вскрываю замок в течение секунды, выбираюсь на крышу и закрываю замок. Осматриваюсь. Крыша пуста, если не считать будки машинного отделения лифта метрах в десяти от двери. Направляюсь к ней и смотрю вверх, опасаясь, не видно ли меня с вертолетов или низко летящих самолетов. Но небо тоже пусто. Мгновенно вскрываю замок будки и проникаю внутрь. Почти все пространство занимают подъемные механизмы. Нахожу свободное место позади них, в дальнем конце будки, где, по непонятной прихоти проектировщика, в стене имеется небольшая ниша неизвестного назначения. К счастью, Джимми крепкий парень, и ему удается протиснуться в нее. Теперь от двери меня не видно, даже если посветить фонарем. Чтобы меня обнаружить, нужно обойти механизмы, найти нишу и направить луч прямо в нее. Устраиваюсь как можно удобнее, аккуратно укладываю пальто с винтовкой и набираюсь терпения, чтобы, дождавшись ночи, выбраться оттуда. Через несколько часов до моего слуха доносятся какие-то звуки. Потом открывается дверь, загорается свет, и в будку просовываются двое детективов и техник-смотритель. Техник-смотритель говорит: «Здесь никого не было с июля, когда в последний раз проводился технический осмотр. К тому же вы ведь уже поймали злодея». Один из детективов отвечает: «Мы должны проверить все, приятель». Они направляют лучи фонарей на механизмы. Никто из них не хочет пачкаться, и они уходят. Проходит еще двенадцать часов.

– Замечательно, – сказал я. – Дорогой мой Джимми! Я не сомневался в том, что ты перехитришь этих глупых далласских полицейских.

– Это еще не всё, – сказал он. – Я не рассказал вам о своей проблеме.

– Какая может быть проблема, Джимми? Ты здесь, несчастного Алика схватили, все кончилось хорошо.

– Надеюсь. Но вот что случилось дальше. Я продолжаю лежать. Спустя некоторое время они включают лифт. Я слышу, как жужжит двигатель, крутятся шестеренки, наматываются и разматываются кабели, открываются и закрываются дверцы, поднимаются и опускаются кабинки. К одиннадцати часам все стихает. Я выжидаю еще несколько часов. Около двух я чувствую странный запах – кислотный, машинный, – который почему-то вызывает у меня ассоциацию с коричневым цветом. И странное дело, мне кажется, будто я уже сталкивался с этим запахом, хотя не помню, когда и где. Запах усиливается, и я понимаю, что он исходит от моей одежды. Я ощупываю пальто, и мои пальцы натыкаются на влажное пятно, в том месте, где на нем лежала винтовка. Я подношу пальцы к носу, и мне становится дурно. Все понятно. Когда я ворочался, устраиваясь удобнее, ударно-спусковой механизм слегка выскользнул из своего отделения, и оттуда вытекли остатки вещества, с помощью которого мистер Скотт чистил и смазывал винтовку…

– «Хоппс 9», – сказал я. – Это растворитель и одновременно смазочный материал. Да, он действительно очень едкий.

– Ну, так вот. Эта жидкость постепенно вытекла и пропитала пальто. Слава богу, до пиджака она не добралась. У меня возникает проблема. Предположим, я выхожу из здания. Вокруг наверняка крутятся копы. Если меня останавливают, я предъявляю свою карточку на имя Джеймса Далаханти О’Нила и массачусетскую водительскую лицензию. Но это пятно слишком заметно и, кроме того, издает сильный запах. Далласские полицейские наверняка разбираются в оружии. Короче говоря, проблема. Выбравшись из ниши, я снимаю пальто и сворачиваю его. Оказывается, в этой нише хранятся ковровые дорожки, и я сую пальто под них, так что его не видно. Из-под такой груды этот запах не должен ощущаться, а со временем он и вовсе рассеется. Таким образом, я остаюсь в пиджаке, под которым должен спрятать полоску ткани с разобранной винтовкой, а он для этого недостаточно длинен. Я решаю незаметно выбраться из здания, спрятать винтовку где-нибудь за мусорными баками, добраться до автомобиля, потом вернуться, немного поездить, чтобы убедиться в том, что на хвосте нет полиции, и забрать винтовку. Этот план я и осуществляю. Все проходит нормально. Оказывается, на улице полно народа. Книгохранилище ярко освещено. Люди приносят на холм венки и цветы. Вот, собственно, и всё.

– Думаю, у нас все в порядке, – сказал я. – Они твердо убеждены в том, что президента убил Алик, и он, вероятно, сам начинает в это верить. А пальто они никогда не смогут найти.

– Может быть, через год, когда все утихнет, вы захотите, чтобы я вернулся туда и забрал эту улику.

– С этим спешить не будем, Джимми. Посмотрим, как станут разворачиваться события. Остановятся ли они на версии Алика, или он им в конце концов надоест. Если она их все-таки удовлетворит, правда не откроется и через полвека. А теперь иди спать, и я тоже лягу. Нам остается лишь незаметно скрыться из Далласа и вернуться к обычной жизни.

Мы обменялись рукопожатием. Наконец-то впервые за последние двадцать четыре часа я почувствовал, как с моих плеч свалилось тяжелое бремя. Воздух вдруг стал чище и свежее. Я допил «бурбон» и только на этот раз испытал удовольствие. В моем сознании окончательно утвердилась мысль: мы сделали это.

Вот так все и произошло. Я смеялся каждый раз, когда читал о «разветвленных нитях заговора», созревшего в недрах правительства (американского, советского, какого-то еще), о тайных силах, разрабатывавших изощренные планы (самая смешная версия – тайная операция на теле Кеннеди, произведенная на взлетно-посадочной полосе аэропорта Эндрюс). Случилось то, что случилось, и в этом нет ничего необычного или исключительного. У нас был план, предусматривавший нечто совсем иное, возникли новые обстоятельства, мы применились к ним, прибегли к импровизации и, подвергнувшись огромному риску, осуществили задуманное. Нам представилась возможность, и мы использовали ее. Однако не смогли бы сделать это, если бы уже не занимались подготовкой другой операции. Все произошло неожиданно. Судьбе стало угодно, чтобы Джон Кеннеди проехал в двадцати пяти метрах от здания Книгохранилища, но идиот Алик не смог попасть в него даже на такой дистанции. Тем не менее мы достигли своей цели. Было допущено множество ошибок, но нам сказочно повезло. То, что мы совершили, представлялось нам – по крайней мере, мне – нравственным поступком. Я считал, что исполнил свой долг.

Не буду обсуждать моральную сторону своего деяния и его последствия в стратегическом плане. Скажу лишь, что с точки зрения шпионажа это был подлинный шедевр.

Глава 19

Адвокат Адамса в Хартфорде, штат Коннектикут, и адвокат Боба, а в действительности человек из ФБР в Бойсе, штат Айдахо, две недели торговались по каждому пункту контракта. Доли прибыли, доли расходов, умеренные затраты на разъезды, равная ответственность в случае предъявления исков по поводу клеветы, искажения фактов, нарушения прав интеллектуальной собственности и так далее.

Тем временем Свэггер получил от Кэти Рейли из Москвы известие о том, что его друг и соратник Стронский выписался из больницы и какие-либо обвинения ему предъявлены не были. Он тут же исчез, поскольку полагал, что фигурирует в расстрельном списке измайловских. Через день пришло послание от него самого: «Со мной все в порядке, братишка. Ты спас мне жизнь. Промедли ты с выстрелом одну секунду, и Стронского не было бы в живых. Я обязан тебе всем. Скоро увидимся».

Затем «адвокат» сообщил ему, что контракт готов. Свэггер попросил переслать его ему в «Адольфус», где он жил под именем Джека Брофи. В присутствии Ричарда он подписал его и послал на подпись Марти вместе со своим блокнотом, где были записаны мысли, приходившие ему в голову по ночам.

Очень скоро по электронной почте пришло сообщение.

«Великолепно. Это гораздо больше, чем я ожидал, и полностью согласуется с моими предположениями, которые мне никак не удавалось сформулировать. Мне особенно нравится то, что вы заостряете внимание на поведении Освальда в течение двух часов между выстрелами и задержанием. Похоже, вы заметили то, чего до сих пор не удалось заметить никому. То, что указывает на возможность некоего заговора, к которому могут быть причастны кузены Хью и Лон, а также некоторые другие люди. Я хочу приехать в Даллас, встретиться с вами и рассказать, в чем будет заключаться мой вклад в наше общее дело. Думаю, на вас это произведет впечатление. Опять во «Французском зале». За мой счет! Нет никакой нужды делить расходы и в этом случае. Я очень рад!»

Встретившись спустя три дня, они смаковали нарезанную ломтиками морковь, сельдерей, бедро кролика, маринованное в течение трех недель в кальмаровом бульоне, и сливово-банановый пирог с медово-земляничной глазурью под аккомпанемент выступления Марти, обильно сдобренного риторическими обращениями и завершившегося красочным резюме. Ричард Монк на сей раз отсутствовал, поэтому трибуна целиком и полностью принадлежала Марти.

– Предположим, – начал он, – Лон Скотт, который ни в коем случае не был ни мизантропом, ни прирожденным убийцей, вернулся к себе домой, в Виргинию, 24 ноября 1963 года с двумя чемоданами. В одном находилась одежда, в другом – «винчестер» модель 70, из которой он поразил Джона Кеннеди разрывной пулей в голову. Как любой человек, никогда не убивавший людей, Лон испытывает раскаяние, сожаление, сомнения, отвращение к себе. Со временем эти чувства лишь усиливаются. Спустя годы человек, которого он убил, приобретает в народной культуре статус мирского святого, короля-мученика – обитателя Камелота и, наконец, полубога. Лон не может выносить вида оружия, с помощью которого было совершено убийство, и приказывает слуге убрать винтовку в какой-нибудь шкаф, где она и пребывает по настоящее время. Давайте рассмотрим чехол, в котором хранится винтовка. Он кожаный, вероятно, производства фирмы «Аберкромби и Фитч», около девяноста сантиметров в длину и сорока пяти в ширину, вмещающий две части винтовки, ствол и ударно-спусковой механизм, прицел, плюс глушитель на бархатной подушке. В нем имеется вполне достаточное пространство для размещения затвора, винтов; возможно, шомпола для чистки ствола, стопка кусков ткани, щетки, маленькой баночки с «Хоппс 9», маленькой бутылочки с маслом для смазки и куска замши для протирки. Возможно, в чехле находились также две-три запасные обоймы, по поводу которых вам пришли столь интересные мысли. Предположим также, что металлические остатки могли быть аккуратно удалены из неочищенного ствола, и тесты показали бы, что они принадлежат пулям только одного типа – «манлихер-каркано» 6,5, произведенным «Вестерн Картридж Компани» в середине пятидесятых годов. Ведь в этом все дело, Джек, если я правильно понял?

– Совершенно верно, Марти.

– В те времена вокруг ручек чемоданов и сумок багажа оборачивались бумажные бирки с указанием даты и места назначения – в данном случае это был Ричмонд, – концы которых склеивались вместе с помощью клейкой ленты. А имя и адрес Лона должны были быть указаны на другой бирке. Перед нами чехол, на бирках которого указаны город Даллас и дата – 24 ноября 1963 года. С тех пор он больше никогда не открывал чехол и не прикасался к винтовке. Мы имеем доказательство того, что Лон, один из величайших стрелков в мире, находился в тот день в Далласе. Мы имеем доказательство того, что при нем была винтовка, из которой он мог выстрелить в президента. Мы имеем несколько патронов, которые могут нести на себе отпечатки пальцев Лона. Мы имеем саму винтовку с его отпечатками пальцев или следами ДНК. Ствол винтовки содержит микроскопические остатки металла, которые могут принадлежать пуле, убившей президента. Ваша честь, суть моего заявления такова: тот, кто располагает этим чехлом, располагает доказательством существования заговора с целью убийства тридцать пятого президента Соединенных Штатов и, соответственно, знает имя человека, нажавшего на спусковой крючок. В силу этой находки расследование по данному делу должно быть возобновлено, и, будучи возобновленным, оно может привести к разоблачению кого угодно – возможно, сотрудника ЦРУ Хью Мичума. Как говорится, игра окончена. Вам еще интересно, Джек?

Свэггер пристально смотрел на Марти. Он был ошеломлен. Неужели этот пижон действительно раскопал то, о чем говорит, и раскрыл убийство Кеннеди?

– Это очень интересно, – проговорил Боб. – Вы говорите…

– Продолжим. Как я уже сказал, Лон не мог смотреть на винтовку и куда-то ее засунул – в шкаф или кладовую. Спустя несколько лет у него развилась паранойя. Он инсценировал собственную смерть и начал новую жизнь под новым именем. Сделано это было непрофессионально, и поэтому любой сможет выяснить, что «Джон Томас Олбрайт» – это Лон Скотт, двоюродный брат таинственного Хью. После «смерти» Лона многое из его имущества – прекрасные винтовки, записные книжки, черновики статей, которые он писал для оружейной прессы, бумаги с описанием его рекордов и экспериментов – было передано в Национальную стрелковую ассоциацию. А некоторые предметы выставлены в Национальном музее стрелкового оружия, сначала в округе Колумбия, затем в Фэрфаксе, штат Виргиния. Что касается винтовки в чехле, Лон не отдал ее, поскольку это улика. Став Олбрайтом, он забрал с собой чехол, который хранился в его красивом новом доме в Северной Каролине вплоть до его настоящей смерти в 1993 году.

– Кому он оставил свое имущество, не имея живых родственников, детей. Хью? Верному слуге? Преданному адвокату? Сыну другого стрелка?

– Хм. Предположим последнее. Может быть, этот сын забросил чехол на чердак, поскольку тот ему не нужен, а расставаться с ним не хотел. Потом к нему обратился писатель. Не настоящий, а один из тех парней, помешавшихся на оружии, которые пишут толстые книги под названиями «Винчестер», «Американская традиция», «Винтовки Ругера» и так далее. У этого парня большие связи в Нью-Йорке, и благодаря им его книги издаются. Возможно, он узнал о том, что знаменитый стрелок Лон Скотт, погибший при загадочных обстоятельствах в 1964 году, стал Джоном Томасом Олбрайтом, тоже знаменитым стрелком, который прожил еще тридцать лет, прежде чем погиб в результате несчастного случая на охоте в Арканзасе. Какую все-таки интересную жизнь прожил этот парень, даже без учета мелкого эпизода, имевшего место 22 ноября 1963 года в Далласе, штат Техас. Он решает написать его биографию. Как я уже сказал, этот писатель вступает в контакт с сыном другого стрелка, который унаследовал имущество Джона Томаса Олбрайта, и привлекает молодого человека к осуществлению проекта. Молодой человек соглашается предоставить ему для изучения все, что осталось от Джона Томаса Олбрайта – винтовку в чехле, несколько других винтовок, рукописи и прочее. Они договариваются, что после завершения работы над книгой все это будет возвращено молодому человеку, который подарит бумаги Национальной стрелковой ассоциации, а все остальное продаст на аукционе. Все остаются в выигрыше: писатель издает книгу, молодой человек извлекает прибыль из продажи имущества, Джон Томас Олбрайт занимает свое место в истории. Писатель получает в распоряжение имущество и первым делом составляет каталог. Именно тогда чехол впервые попадает в его руки. Увидев бирки с датой и местом отправления, он испытывает шок, потом приходит в себя и начинает размышлять. До него постепенно доходит, каким образом Лон Скотт, впоследствии известный как Джон Томас Олбрайт, мог застрелить Джона Кеннеди. Этим объясняется его странное решение начать новую жизнь под другим именем. Писатель сознает: в его руках настоящая сенсация. Но ему еще мало что известно. Он читает материалы, посвященные убийству президента, тщательно изучает его детали, пытается определить углы и так далее. Потом едет в Даллас и изучает обстановку. Он отыскивает Ричарда Монка, заметную фигуру в сообществе исследователей преступления века, сходится с ним, рассказывает свою историю и говорит, что сам не в состоянии разобраться в этом и что ему нужна помощь опытного, достойного доверия исследователя. Таково положение дел на сегодняшний день.

– Слишком много всего сразу, – только и мог сказать потрясенный Свэггер.

– О, это еще не всё. – Марти сунул руку под стол, достал стоявший там портфель и вытащил из него рентгеновский снимок и фотографию. На рентгеновском снимке можно было рассмотреть винтовку «винчестер» модель 70, глушитель «максим», шомпол, несколько запасных щеток, две маленькие бутылочки и три патрона необычной формы с тупыми кончиками. На фотографии была изображена транспортная бирка, на которой значились: дата 24 ноября 1963 года, указатель маршрута Braniff DFW-RIC, имя Лона, его подпись и номер телефона, Mountaincrest 6—0427.

– Не открывайте его. Ни в коем случае, – сказал Свэггер.

– Разумеется.

– Он находится в надежном месте?

– В сейфе моего загородного дома в Коннектикуте.

Свэггер не мог поверить. Неужели этот идиот говорит правду?

– Дом имеет профессиональную охрану? – спросил он.

– Нет. Но в том же самом сейфе уже на протяжении шестидесяти лет хранятся бриллианты моей матери и редкие винтовки моего отца, и за это время никогда не было никаких проблем.

– Ладно, – сказал Свэггер, – но все равно, нужно принять дополнительные меры безопасности.

– Согласен.

– Думаю, вам следует прибегнуть к услугам охранной фирмы. Или перевезти его в какое-нибудь хорошо охраняемое место.

– Джек, кроме нас двоих, о нем никто ничего не знает. Никто его не похитит, гарантирую.

Свэггер кивнул.

– Да, вы правы. Наверное, просто наваждение…

– Вполне объяснимо. Это будоражит воображение.

– Я должен увидеть. Мне нужно осмотреть, пощупать, удостовериться в том, что чехол действительно существует. Только давайте разберемся. Вы проверили его происхождение? У вас есть доказательства, что эта винтовка принадлежала именно Лону?

– Его имени на чехле вам недостаточно?

– Поймите, если бы мы смогли найти доказательство ее принадлежности Лону на стороне, это существенно подкрепило бы нашу версию. У вас имеются какие-нибудь предположения по поводу того, где Лон приобрел ее?

– Откровенно говоря, об этом я никогда не думал. Нет, абсолютно никаких предположений.

– Разве вся документация компании «Винчестер» не хранится в Музее стрелкового оружия Коди?

– Хранится, но дело в том, что на заводе компании случился пожар, и все современные документы сгорели – в том числе и сведения о владельцах модели 70. Но Лон не покупал свои винтовки у компании напрямую. Он приобретал их в оружейном магазине фирмы «Аберкромби и Фитч» на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, где покупали винтовки все известные стрелки, такие как Тедди Рузвельт и его сыновья, Ричард Берд, Чарльз Линдберг, Эрнест Хемингуэй, Кларк Гейбл, Гэри Купер, Линдон Джонсон, ездившие в пятидесятых годах в Африку охотиться на крупного зверя. Эта фирма была поставщиком оружия аристократам, знаменитостям, набобам, миллионерам на протяжении почти ста лет. В 1977 году она обанкротилась и теперь занимается продажей молодежной одежды больших размеров.

– А что сталось с документами, содержащими сведения о продажах оружия? Они уничтожены? – спросил Боб.

– Нет, – сказал Марти. – Они хранятся на складе в Ратерфорде, штат Нью-Джерси. Слишком ценные документы, чтобы выбрасывать, и недостаточно ценные, чтобы привести в порядок и каталогизировать.

– Мы можем туда попасть?

– Мне случилось познакомиться с Томом Браунером, последним менеджером магазина. Правда, он уже на пенсии, но, наверное, связи у него остались. Но не думайте, Джек, что вы придете, назовете служащему имя, и он через десять минут принесет вам папку. На складе царит страшный беспорядок, бумаги свалены в кучи, и найти там нужные документы все равно что очистить Авгиевы конюшни.

– В свое время я чистил конюшни, – сказал Свэггер.

– Вижу, вы готовы попробовать. Может быть, вам и повезет… Ладно, завтра я позвоню Тому Браунеру, и посмотрим, что он скажет. Когда вы поедете туда?

– Пока не знаю. Постараюсь как можно скорее. Скажем, в начале следующей недели. Рутерфорд, штат Нью-Джерси. Когда вернусь, позвоню.

– Вы не хотите совершить небольшое путешествие и отправиться потом…

– Нет. С меня хватит и Нью-Джерси. Поверьте, мне потом придется несколько дней приходить в себя. Так что чехол будем смотреть недели через две.

– Превосходно, – сказал Марти.

– Это была твоя идея ехать в Нью-Джерси? – спросил Ник. Они сидели в ресторане «Сиэтлс Бест» в районе Оук-Клифф.

– Да, – ответил Свэггер. – Рано или поздно это пришлось бы сделать. Странно, что это до сих пор не сделал Марти с его связями. Но он не стал возражать и даже поспособствовал мне, поскольку хочет, чтобы я самостоятельно удостоверился в том, что винтовка принадлежала Лону. Это послужит лишним подтверждением его версии.

– С другой стороны, он будет знать твое местонахождение в определенное время, и если ему нужно убрать тебя, то это произойдет именно там. Джек Брофи выходит со склада и видит направленные на него четыре ствола.

– Я больше чем уверен: ни Марти, ни Ричард не имеют никакого отношения к охоте на меня. Это не те люди. Не могу представить, чтобы они вот так сели и составили против меня заговор. Они на такое просто не способны.

– Может быть, они не в курсе. Может быть, тот, кто дергает за ниточки, использует их в качестве марионеток и наговаривает им что-нибудь на тебя. В конце концов, если он действительно тот, за кого ты его принимаешь, у него на кону стоит жизнь и репутация.

– Но как я могу не ехать? Если я тот, за кого себя выдаю, то просто обязан ехать, иначе обман раскроется и мы останемся ни с чем. Тогда мне останется только сидеть и ждать, когда Хью найдет меня.

– Говори, что я должен делать.

– А что ты можешь сделать? Ну, разве что пожелай мне удачи и молись за меня.

– Ладно, поступим так. Ты договариваешься о дате посещения. В этот день я направлю туда на парковку группу из Нью-Йорка для создания видимости. Они будут одеты в длинные пальто, якобы скрывающие автоматы, в ушах у них будут наушники, ну и все такое прочее. Если у Хью имеются свои люди, вряд ли он захочет устраивать перестрелку на парковке.

– Хорошо, – сказал Боб. – Мне это нравится. Ты можешь заплатить за это?

– Операция будет осуществлена в рамках расследования по делу Джеймса Эптэптона и делу Сергея Бодонского, которое тоже пока не закрыто, поскольку Бодонский является исполнителем, а нам еще нужно установить личность заказчика. Так что это будет инициатива следственных органов.

– Великолепно, – сказал Свэггер. – Чрезвычайно тебе благодарен.

– Если мы возьмем заказчика и он окажется крупной фигурой, может быть, самим «покойным» Хью Мичумом, то сможем найти доказательства по делу убийства Кеннеди. Тогда все и встанет на свои места.

– Тебе за это непременно поставят памятник.

– Лишь бы не надгробный…

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

Подобно многим американцам, я не уверен, что видел смерть Алика в реальном времени, в прямом эфире, или даже спустя несколько минут, когда этот сюжет показали по всем каналам. Думаю, это не имеет значения.

Я пропустил его короткое интервью прессе в пятницу вечером, но потом неоднократно видел запись. Все тот же Алик, которого я хорошо знал, – угрюмый, неопрятный, взлохмаченный, – только с синяком под глазом, поставленным ему далласским полицейским. Едва он вышел под конвоем из дверей здания участка, как его окружили репортеры, которые принялись совать ему в лицо микрофоны и выкрикивать вопросы. Засверкали вспышки камер. Он зажмурился и успел произнести несколько слов, прежде чем полицейские увели его.

«Я никого не убивал» – таков смысл его слов. И, на мой взгляд, это совершенно справедливо. Он наверняка знал, что не его выстрел оказался смертельным, и теперь уже должен был понимать, что стал игрушкой в чьих-то руках и жертвой чужих интересов.

Именно поэтому его произнесенные жалобным тоном слова: «Я никого не убивал» долго преследовали меня. Он знал, что никого не убивал – поскольку его откровенно подставили, а выстрел в полицейского был всего лишь самообороной.

Утром, после искупительного, в каком-то смысле, сна, я включил телевизор. Судя по всему, телевизионщики тоже предстали не в лучшей форме. Им пришлось работать всю ночь, отыскивая свидетелей, отслеживая всевозможные слухи, преодолевая всевозможные бюрократические препоны, испытывая давление со стороны недружелюбных далласских полицейских и собственного начальства. «Ну и жизнь, – посочувствовал им я, – врагу не пожелаешь».

Пока я пил кофе, принесенный в номер официантом, действие на экране переместилось в подвальное помещение полицейского участка. Из этой якобы ненадежной тюрьмы Алика перевозили в более защищенное место на броневике, в котором его можно убить только выстрелом из базуки. Но даже в Техасе такого рода оружие находилось под запретом.

Процедура перевозки задерживалась. Обычная история. Репортеры нетерпеливо кружили вокруг здания участка около часа. Эфир тем временем заполняли всякого рода банальностями. Затем на экране появились картинки из Вашингтона, где тоже ничего не происходило. Вероятно, транслировались какие-то старые записи, призванные напомнить нам, о чем идет речь, хотя мы об этом не забывали. Приходилось смотреть эти репортажи, поскольку их показывали по всем каналам. Я решил принять душ, спуститься вниз, прогуляться, посидеть в каком-нибудь ресторане, потом, возможно, посмотреть футбольный матч – Национальная футбольная лига не стала отменять матчи. Завтра я должен улететь куда-нибудь под псевдонимом, а затем вернуться в Вашингтон – уже под своим именем – и окунуться в привычную служебную и семейную жизнь.

Неожиданно среди черно-белых фигур унылых репортеров на экране словно прокатилась волна энергии. Наш корреспондент – понятия не имею, кто это был – сообщил нам, что Ли Харви Освальда, обвиняемого в убийстве офицера Дж. Д. Типпита и единственного подозреваемого в убийстве Джона Фицджеральда Кеннеди, выводят из полицейского участка.

Зачем я вспоминаю этот эпизод? Наверняка все, кто читает эти строки, много раз сами все видели. Эти кадры каждый раз смотрятся одинаково, и хотя звуковые спецэффекты придают им чрезмерную реалистичность, бескровная, почти целомудренная смерть этого отвратительного человека ни у кого не вызывает особых эмоций. Но это взгляд из нашего комфортного настоящего. Тогда же все было иначе. Никто – даже я – не мог предсказать, каким будет следующий поворот американской истории. На сцену готовился выйти Deux ex Machina[43].

Я увидел, как угрюмый Алик появился в дверях в задней части заполненной людьми комнаты, прикованный наручниками к карикатурного вида персонажу старого вестерна, представлявшему собой огромного ковбоя в небольшой шляпе «стетсон» – похожей на мою, только более светлой – и в костюме цвета хаки. Это был капитан Фриц из далласского отдела по раскрытию убийств, хотя на наш неискушенный взгляд он походил на обычного техасского рейнджера. Он возвышался над морем темных костюмов и шляп с загнутыми полями, словно намеревался явить потрясенному миру воплощение Техаса. Рядом с ним Алик выглядел особенно жалким. Ему позволили привести себя в порядок и переодеться, и теперь на нем был черный свитер, надетый поверх спортивной рубашки. Он шел с отрешенным видом, сцепив руки на уровне пояса.

Должен заметить, что качество изображения было превосходным. Отчетливо просматривалась каждая деталь. Никогда в жизни я не видел ничего подобного.

Алик так и не узнал, чьей жертвой он пал. Он пал жертвой Deux ex Machina. Он пал жертвой судьбы. Человек по фамилии Руби возник ниоткуда и сунул ему под ребро дуло большого гангстерского пистолета – вполне уместного для владельца клуба стриптиза. Мне показалось, что вспышки не было, но звук не оставил никаких сомнений.

Знаменитая фотография искажает сцену своей статичностью: капитан Фриц отклоняется назад с выражением удивления на лице, Руби стоит в стойке нанесшего хук боксера, Алик сгибается с перекошенным от боли лицом. В действительности все произошло в мгновение ока.

Затем последовал хаос. Люди начали разбегаться в разные стороны. Сползавший вниз Алик потянул за собой капитана. Несколько полицейских бросились на Руби, сбили его с ног и уложили на землю. Если знаменитый крик: «Джек, ты сукин сын!» и прозвучал, я его не слышал. Алика, с которого сняли наручники, положили на носилки и быстро унесли. Следом за ним вывели Руби. Репортеры, пытаясь осознать суть произошедшего, расспрашивали друг друга.

Когда Алика выносили, я мельком увидел его бледное, бесстрастное лицо и понял, что он не жилец. Судя по диагональной траектории выстрела, пуля поразила внутренние жизненно важные органы и едва ли оставила ему хоть какие-то шансы.

Возможно, вы будете относиться ко мне лучше: первым чувством, которое я испытал после этого, была жалость. Еще один человек погиб в Америке насильственной смертью, подумалось мне, как будто не я явился причиной его гибели. Это подобно эпидемии. Посеяв ветер, пожинаешь бурю, и мне оставалось только догадываться, когда разразится порожденная мною буря.

Я испытывал к нему отвращение, как и все остальные, но одновременно с этим понимал, что он, тем не менее, был человеком. Заслуживал ли он такой смерти? Думаю, да. Джек Руби тоже так считал. Спустя несколько дней я услышал, как мой старший сын сказал: «Я рад, что его поймали».

Алик был негодяем, глупцом, никчемным, но все же человеком, который умер, как и многие люди, – в одиночестве, болезненно, внезапно.

Только вечером того дня, в атмосфере истеричных репортажей, до меня дошло, что нам еще раз очень крупно повезло. Удача благоволит смелым, в этом нет сомнений. Теперь, когда уста Алика сомкнулись навечно, никто не услышит безумную историю о том, как им манипулировали циничные красные шпионы. Появятся другие истории, которые будут распалять воображение впечатлительных людей в грядущие десятилетия. В многочисленных книгах, фильмах и телесериалах, посвященных этой теме, речь будет идти не о Красном Хозяине. Все тайны Алика похоронят вместе с ним, и внимание публики переключится на привидение из фильма «Доверенное лицо из Чикаго». На загадочного стрелка с его щекочущими воображение связями, с полусветом и женщинами с невероятно длинными волосами, большими грудями и густыми тенями под глазами. Я вдруг сейчас подумал… Знаете что? Я не испытываю ни малейшей потребности знать что-либо о мистере Джеке Руби, и все.

Я наблюдал кончину Алика в одиночестве, поскольку Лон и Джимми уехали рано утром в воскресенье, двадцать четвертого.

Мы виделись с Лоном перед его отъездом. Я передал ему разобранную винтовку, и он при мне упаковал ее компоненты в чехол. Он явно пребывал в состоянии депрессии. Мне удалось немного развеселить его. Зашел попрощаться Джимми. Они обнялись. Потом Лон уехал, а Джимми пошел собирать вещи – его рейс был немного позже. Я же остался, чтобы стать свидетелем трагической развязки драмы Освальда.

На Джимми эти события оказали значительно меньшее влияние, чем на Лона. Он все-таки профессионал. Тогда я, разумеется, не мог знать, что жить ему осталось не больше полугода. Один мой коллега из секретных служб поручил ему установить аппаратуру прослушивания в посольстве одной из стран Восточного блока в Канаде. Это была обычная, рутинная работа. Однако конный полицейский заметил его тень, подозрительно мелькнувшую в аллее, и погнался за ним. Джимми знал, что не может позволить себе сдаться и дать показания, поскольку в этом случае пострадало бы слишком много людей. Полицейский выстрелил, Джимми упал, сраженный пулей. Его гибель была отнесена к категории «загадочных». «Что американский бизнесмен делал на темной аллее за зданием чехословацкого посольства, и почему он попытался скрыться от полицейского?» – задавались вопросом канадские газеты.

Я знал, что Лон долгое время не будет общаться со мной, поскольку ему предстояло многое обдумать. Вы спросите: почему ты не устранил его, единственного, кто все знал? Ты же видел столько шпионских фильмов. Дело в том, что я не устраняю. Даже не люблю эвфемизм «устранять» вместо «убить», это клише из дешевых детективных романов. Я – высоконравственный убийца. Убиваю только по политическим соображениям и не могу по причинам личного характера – например, ради того, чтобы отвести от себя опасность, заработать денег или избавиться от неприятного мне человека.

Будь что будет, приму все. Если Лон сломается под бременем вины и решит признаться, не стану ему препятствовать в этом. Но мир недостоин того, чтобы в нем жить, если ты не доверяешь людям, которых любишь, – поэтому я предоставил себя судьбе. Я не видел Лона до 1993 года, после того, как он «умер» и сменил имя.

Мне пришлось оставаться в отеле до понедельника, двадцать пятого – того самого дня, на который мы намечали ликвидацию генерала Уокера. Душа стремилась к Пегги и мальчикам. Страстно хотелось быть рядом, чтобы помочь им преодолеть эмоциональный кризис, виновником которого являлся я сам, о чем они, естественно, не догадывались. Но я не мог уехать слишком поспешно, поскольку нельзя было исключать того, что кто-то свяжет мой приезд и отъезд с событиями в Далласе. Чрезмерная предосторожность чрезмерно осторожного человека. Вернувшись, я взял выходной, после чего вернулся к работе, погрузившись в пучину всеобщей скорби и стараясь как можно быстрее войти в привычную колею.

Так как это мемуары, а не автобиография, позвольте мне пропустить подробности исцеления моей семьи, шатаний и разброда в секретных службах – горевал даже Корд Мейер – и траура в Вашингтоне, округ Колумбия, который продолжался до самой весны. Вы, вне всякого сомнения, помните канонические образы той эпохи, и дольше других в моей памяти сохранялось изображение вставшей на дыбы лошади, чей всадник, Черный Джек, падает назад, цепляясь одной ногой за стремя. Как бы кощунственно это ни звучало, но я оплакивал человека, которого убил. За все это время я испытал чувство радости лишь один раз – когда у меня в номере появился Джимми и стало ясно, что у нас все получилось. Это была профессиональная гордость, а не самодовольство охотника, убившего дичь.

Кроме того, стоило ли удивляться, что Кеннеди, неудачник в президентском кресле, не внушавший надежды на возможность интеллектуального роста, моментально стал символом величия, и что время его пребывания в Белом доме, окрещенного тогда «Камелотом», запечатлелось в народном сознании как яркий период морального совершенства, звездного великолепия, блистательной красоты и так далее. Как бы то ни было, я чувствовал себя неплохо. Мне было немного за тридцать, а это не тот возраст, когда принимаешь что-либо слишком близко к сердцу.

Я с головой окунулся в работу и добился немалых успехов, которые впоследствии принесли мне славу. Меня не преследовало чувство вины и не мучило раскаяние. Вскоре я стал звездой своего подразделения и со временем превратился в легенду. Удивительно, какие чудеса способен творить упорный труд.

Спасибо Пегги, которая всегда находилась рядом со мной, и в горестях, и в радостях. Она вырастила троих прекрасных ребят, хотя ей это далось совсем нелегко, с учетом особенностей американской жизни в те времена. Я, как мог, помогал ей, старался уделять им как можно больше времени, ходил с ними на матчи по футболу и лакроссу. Я чрезвычайно благодарен своим родителям, которые заботились о том, чтобы моя семья не чувствовала себя брошенной в периоды длительного отсутствия ее главы. Никто никогда ни в чем не нуждался. Надеюсь, собственным примером я демонстрировал сыновьям, что преданность делу является одной из высших добродетелей и окупается сторицей, пусть и ценой некоторых потерь в плане личной жизни. Могу с радостью и гордостью отметить, что все они с честью выдержали испытания и избежали соблазнов шестидесятых – никаких наркотиков, никаких попоек, никакого криминала. Если они что-то и унаследовали у меня, так это серьезное отношение к работе. Самое большое сожаление вызывает у меня то, что я лишен удовольствия общения с внуками.

Должно было пройти некоторое время, прежде чем мы поняли, что моя попытка изменить ход истории завершилась полным и бесславным провалом. Кто мог предположить, что этот самовлюбленный осел Линдон Джонсон захочет осуществить революцию дома – что я предвидел, – начав одновременно с этим большую сухопутную войну в Азии – чего не ожидал? Тем не менее он прислушивался к советам приспешников Кеннеди, пока те не бросили его, что легко было предсказать, и продолжал его политику – с еще большим упорством. Я неоднократно жалел о том, что не знаю, где искать Лона, и что Джимми уже нет в живых. Меня так и подмывало вновь собрать боевую группу для проведения операции «Либерти Вэланс II».

Это было настоящее безумие. К 1966 году стало очевидно, что во Вьетнаме нас ожидают мрачные, кровавые перспективы и что очень многие ребята погибнут или вернутся домой в этих ужасных стальных креслах исключительно из-за тщеславия старого болвана, пытавшегося, невзирая ни на что, доказать свою правоту. И чем больше мы увязали в этой позорной войне, тем больше он упрямился. Малодушный Роберт Макнамара был хуже всех. Впоследствии он заявил, что продолжал войну еще долгое время после того, как утратил веру в победу. Это означает, что он посылал людей на смерть только ради сохранения собственной репутации. Когда все кончилось и ему надоело, что его не приглашают на вечеринки в «Вайнъярд», он принес свои извинения и вновь снискал расположение либералов, которые дистанцировались от Линдона Джонсона еще несколькими годами ранее. Это было поистине время негодяев в Америке, и я, отягощенный бременем личной вины за сложившуюся ситуацию, особенно остро ощущал это.

Ирония судьбы: я по собственной воле отправился на ту самую войну, ради предотвращения которой совершил святотатство. Наверное, чувствовал себя обязанным сделать это во имя сыновей. Уж лучше бы на ней погиб я, нежели они. Правда, к тому времени, когда мой старший сын достиг возраста пушечного мяса, Никсон положил ей конец, за что я ему благодарен.

Три командировки, каждая продолжительностью в год. Первая: подготовка агентов и руководство операциями в 1966-1967 годах. Вторая: контроль над проведением психологической войны против северян из бункера в аэропорту Тан Сон Нхут в 1970-1971 годах. Третья: осуществление операции «Феникс» в 1972-1973 годах. Я прилагал все усилия, чтобы найти смерть, и вьетконговцы прилагали все усилия, чтобы убить меня. Они даже объявили награду за мою голову и изрядно потрепали мне нервы. Но этим умным маленьким дьяволам не удалось взять надо мной верх. Я с гордостью могу сказать, что в Лэнгли меня называли самым холодным среди воинов «холодной войны» и самым горячим среди воинов горячей войны. Хотя и будучи убийцей, я дал понять всем, кого это интересовало – главным образом самому себе, – что не являюсь трусом.

На этом моя личная история завершается, и скажу лишь, что после Вьетнама я смог вернуться к работе против Советского Союза, своему истинному призванию, в которой вновь преуспел. Приобрел огромный опыт и заслужил репутацию безжалостного рационалиста – руководствуясь принципом Нового Критицизма, – создал обширную сеть источников информации в России и развил в себе весьма полезные рефлексы и вкус к русской водке. Я мог пить ее всю ночь, и это продолжалось до тех пор, пока не стала возражать Пегги. Тогда я прекратил пить и начал опять только после ее смерти, с лихвой наверстав упущенное. Делаю я это до сих пор.

В сентябре 1964 года Комиссия Уоррена, работавшая по восемнадцать часов в день и заслушавшая сотни свидетелей, опубликовала доклад. Вы можете подумать, что я с нетерпением ждал его. Ничего подобного. Я прочитал его общие положения в «Таймс» и «Вашингтон пост» и понял, что, как бы прилежно ни работали восемьсот исследователей, они нисколько не приблизились к разгадке тайны преступления века. Я перестал думать об этом и с головой ушел в работу.

Не могу сказать, что меня это удивило, но я был раздосадован, когда в 1965 году вышла первая книга, оспаривавшая заключения Комиссии – «Поспешные выводы» Марка Лэйна. Досаду у меня вызывала в первую очередь та самонадеянная легкость, с какой он отвергал результаты работы множества людей, приложивших огромные усилия, чтобы докопаться до истины и успокоить общественность. Оказывается, мелкими придирками можно заработать состояние. Вполне вероятно, что доклад содержал ошибки – как и результаты любого крупного расследования, проводимого правительством в короткие сроки. Достаточно всего лишь второго издания с некоторыми поправками, и вовсе не требовалось формирование целой культуры, которая приобрела гротескные масштабы, защищая левых от обвинений в причастности к убийству Кеннеди, невзирая на тот факт, что Алик исповедовал безумные коммунистические идеи, и подрывая доверие к правительству, твердо намеренному выиграть войну в Азии, не считаясь ни с расходами, ни с потерями.

Из Вашингтона и даже из-за границы я наблюдал за тем, как, словно метастазы, возникали все новые конспирологические версии, сливаясь в огромную раковую опухоль на политическом теле страны. Все они были абсурдны, высосаны из пальца и в лучшем случае основывались на случайных совпадениях или добросовестных ошибках. И имели единственную цель – извлечение прибыли. Эти версии вызывали у меня отвращение. Исповедовавшие левые взгляды падальщики рылись в костях, чтобы набрать политические очки и заработать денег. Читал ли я их? Нет. Но внимательно просматривал обозрения, чтобы знать, не приблизился ли кто-нибудь к разгадке. В версиях использования четырех и семи винтовок здание «Дал-Текс» упоминалось в качестве места, откуда производились выстрелы. Я выяснил, что полиция задержала там какого-то парня, но на следующий день он был отпущен. В общем, все эти спекуляции были смехотворны и далеки от истины. Похоже, все сходились на том, что существовал «большой» заговор, поскольку только крупная правительственной организация может располагать средствами, необходимыми для подготовки и проведения столь сложной операции, предусматривавшей оказание тайного влияния на спецслужбы и Белый дом, и введение в игру несчастного Алика с таким точным расчетом времени.

Наверное, мне следовало проявлять бо́льшую снисходительность и некоторое понимание. В конце концов, я знал то, что неизвестно ни одному исследователю. Например, возможно, звук выстрела Лона, подчиняясь непредсказуемой акустической логике, отразился эхом на Дили-Плаза, представляющей собой эхо-камеру, таким образом, что многим показалось, будто он исходил со стороны травянистого холма. Вероятно, это и породило тысячи соответствующих версий.

Точно так же я знал, что от пули Лона, летевшей с чрезвычайно высокой скоростью, мог оторваться фрагмент, пролететь еще сто метров и вызвать кровотечение у Джеймса Тага, стоявшего около тройной эстакады. Рана на лице мистера Тага долгое время не давала покоя исследователям, поскольку из слабосильной винтовки «манлихер-каркано» поразить человека на такой дистанции невозможно. Взрыв пули Лона, летевшей со скоростью почти тысяча метров в секунду, вполне мог произвести подобный эффект.

Мы добились успеха именно потому, что действовали не под эгидой правительственной организации, несмотря на мои связи. Мы были сплоченной командой профессионалов, работали не за деньги и рисковали абсолютно всем. Проведенная нами операция не отличалась большими масштабами, и ее подготовка не требовала составления документов, привлечения средств, согласования с различными инстанциями, общения с множеством людей. Только поэтому она и удалась. Предательство возможно только изнутри. Не нашлось такого детектива, который смог бы прочитать оставленные нами следы и вычислить нас. Мы были слишком умны для них – по крайней мере, на протяжении пятидесяти лет.

Вернувшись из первой вьетнамской командировки в ореоле героя и имея несколько свободных недель перед поездкой в Москву, я решил, что настало время прочитать этот проклятый доклад и посмотреть, что они выяснили. К тому времени страсти в моем сознании окончательно улеглись, и я почувствовал, что могу воспринимать информацию в более или менее рациональном ключе. Я пришел к выводу, что наша операция прошла блестяще, особенно удачным было решение Лоном вопроса баллистики. Если вы помните, наша проблема заключалась в том, что нужно было выстрелить в человека пулей, которая не оставляет после себя следов, не считая микроскопических металлических остатков, идентифицируемых по категории и партии, но не по принадлежности к конкретной винтовке. Если бы винтовка Лона была обнаружена, в ее стволе могли найти следы того же самого металла. Но Лон – хотя мы никогда не обсуждали это, я уверен, что это так, – наверняка уничтожил винтовку, дабы подобное открытие стало невозможным.

Выпущенная пуля взорвалась, попав в череп, и не оставила ни одного достаточно крупного фрагмента, по которому можно было бы проследить ее связь с винтовкой Алика, а значит, и ни одного фрагмента, который можно идентифицировать, как часть пули, выпущенной из какой-либо другой винтовки. Исследователи все-таки нашли в лимузине два фрагмента, достаточно крупных для того, чтобы их можно было рассмотреть под электронным микроскопом. Они явно не принадлежали пуле, поразившей череп. Оба были чистыми, не испачканными ни кровью, ни мозговой тканью, как показал эксперт ФБР во время допроса. Он также показал, что, хотя обычно фрагменты трудно соотносить с конкретной винтовкой, эти два – один весом двадцать один гран, второй весом сорок четыре грана – несут на себе следы, позволяющие соотнести их с винтовкой Алика. Единственным объяснением их присутствия является то, что это фрагменты пули Алика, прошедшей мимо цели.

Насколько я понимаю, он выстрелил отвратительно, совершив ошибку, о которой речь пойдет чуть позже, и пуля (другое показание подтверждает это) попала в бордюр рядом с лимузином. Поскольку угол преломления всегда меньше угла отражения, это означает, что, когда пуля распалась на части, ударившись в твердый камень, конусообразное «облако» ее фрагментов почти полностью заслонило автомобиль, находившийся на расстоянии около метра, и все это произошло в доли секунды. Некоторые люди считают, что один фрагмент задел по касательной голову президента. Может быть, так, может быть, нет, но один фрагмент ударил в ветровое стекло изнутри, в результате чего на нем образовались трещины, и срикошетил вниз и влево, где и был найден на следующий день сотрудниками ФБР. Другой фрагмент тоже оказался там, но никто не может определить его траекторию – распределение энергетических потоков, образующихся в результате взрыва, носит случайный характер. Один фрагмент даже пролетел вдоль Элм-стрит и, похоже, попал в свидетеля по фамилии Таг, стоявшего возле тройной эстакады.

Мы знаем, что два фрагмента, найденные в автомобиле, не могли принадлежать пуле, выпущенной из винтовки Лона, в силу наличия уже упомянутых винтовочных следов, а также в силу геометрии выстрела в голову. Не особенно приятно говорить на подобную тему, но в интересах истины я продолжу. Череп президента взорвался в верхней правой четверти его поверхности, над ухом (выстрел Лона образует ось слева направо, с учетом того, что наша позиция расположена справа от угла снайперского гнезда; теоретический выстрел Освальда образовал бы ось справа налево и взорвал бы верхнюю левую четверть поверхности черепа Кеннеди, возможно, над левым глазом). Основным моментом здесь является то, что в соответствии с законами физики «взрыва» все эти фрагменты полетели бы с большой скоростью от правой верхней четверти поверхности черепа вдоль этой оси, вынося частицы металла и мозговой ткани вправо, из автомобиля; в результате тщательно документированного и наблюдавшегося всем миром выстрела в голову фрагменты никоим образом не могли отлететь на семь метров влево и вниз, так же как и на коврик, лежавший у педалей, где эти два фрагмента были найдены.

На мой взгляд, исследователи слишком быстро уверовали в версию одного стрелка. Лэйн прав в одном: это слишком поспешный вывод. Работая усердно и добросовестно, они ориентировались в своих изысканиях на эту версию, пусть даже и на уровне подсознания. Если бы они оставались восприимчивыми к другим версиям, то могли бы распознать в поведении Алика неочевидные, но весьма убедительные свидетельства существования других активных участников событий.

Попробуем реконструировать последние два без малого часа, проведенные Аликом на свободе. Некоторые факты озадачили специалистов, проводивших расследование по поручению Комиссии, и до сих пор продолжают озадачивать исследователей-любителей. Поэтому позвольте мне в интересах исторической правды изложить свои мысли по поводу того, что случилось в промежутке между 12.30, когда Лон выпустил третью пулю, и 14.17, когда Алик был схвачен в Техасском театре.

Я сомневаюсь, что он нервничал. Он был преисполнен воодушевления. Я вижу его сидящим за укрытием из коробок, принесенных им на седьмой этаж здания Книгохранилища: глаза прищурены, на лице играет столь характерная для него отталкивающая самодовольная ухмылка. Наверняка, собираясь убить президента, он думал не «что, если я промахнусь?», а «быстрее, быстрее!». Ему страстно хотелось прославиться, войти в историю. Он не думал о путях отхода и о спасении, а был сосредоточен на выполнении поставленной перед ним задачи.

Попробуем представить, какие чувства обуревали его в эти минуты: он собирался нанести удар не только по Соединенным Штатам, которые, по его словам, ненавидел, но и по всем тем, кто видел в нем полное ничтожество, не способного ни на что человека. Настало его время, и он громогласно заявлял: «Я существую!» Но помимо психологического существовал еще и политический аспект. Не забывайте, он был искренним приверженцем своих идей и мог пойти во имя их на любое преступление. Хотя Алик вряд ли мог бы сформулировать эту мысль, ему, очевидно, представлялось, будто он способствует рождению нового, социалистического мира, и это, как ничто другое, повышало его самооценку. Ему грезилось, будто он едет по улицам Гаваны в открытом «Кадиллаке» 1953 года выпуска рядом с доктором Кастро, махая рукой толпам людей, приветствующих его как героя. Ради такого стоило рискнуть жизнью. С учетом всего этого в эти минуты он был самым счастливым человеком на свете.

Как и мы, Алик отслеживал приближение кортежа не по часам, а по гулу толпы, который постепенно нарастал по мере его продвижения по Мейн-стрит. Он увидел похожий на корабль длинный автомобиль с политиками и их женами, который поворачивал на Хьюстон-стрит, чтобы проехать по ней один квартал. Думаю, именно в этот момент он приложил приклад винтовки к плечу и придвинулся ближе к окну, не заботясь о том, видно ли его с улицы. Автомобиль достиг 120-градусного поворота на Элм-стрит и медленно повернул налево. Вопрос: почему он не выстрелил в этот момент? Автомобиль едва двигался, Кеннеди находился на минимальном расстоянии от него – всего в каких-нибудь пятнадцати метрах. Кроме того, русский агент говорил ему, что это самый подходящий момент для выстрела. Почему он не подчинился своему природному инстинкту и приказу руководителя, которого боялся и уважал? Может быть, забыл снять винтовку с предохранителя? Услышав вместо выстрела щелчок, он потратил некоторое время на поиск чрезвычайно неудобно расположенного предохранителя. Возможно, возясь с ним, Алик вспотел, пот залил окуляр прицела, и ему пришлось протереть его воротником рубашки… Как бы то ни было, самый подходящий момент он упустил.

В отчаянии он вновь прицелился – очевидно, не очень тщательно, поскольку спешил, – выстрелил и промахнулся. Пуля, летевшая со скоростью около семисот метров в секунду, попала в бордюр и распалась на фрагменты, два из которых срикошетили и упали на коврик под передним сиденьем лимузина. В следующее мгновение цель скрылась от него за деревом.

Алика охватила паника. Он не попал даже в автомобиль! Теперь он представлял отличную мишень для контрснайперов. В тот день они почему-то не были задействованы, хотя это обычная практика при проведении подобных мероприятий.

Он прицелился еще раз. Винтовка ходила в его руках ходуном. Мне кажется, когда он нажимал спусковой крючок, в перекрестье прицела не было даже автомобиля – и только по этой причине пуля попала в цель.

Да стрелял ли он вообще? Согласно результатам работы Комиссии – да, стрелял, той самой волшебной пулей, которая вошла в верхнюю правую часть спины президента, вышла через его горло, слегка изменив траекторию после столкновения с мышечной тканью и утратив значительную часть скорости; затем, отклонившись в сторону, поразила губернатора Конналли в спину, прошла сквозь его туловище, вышла в сильно деформированном виде, пронзила запястье и бедро и, окончательно обессилев, нашла успокоение в складках его куртки. Она была обнаружена, когда губернатора доставили в больницу. Ну что за проказница эта пуля! Чего только она не натворила! Какая тема для разговоров среди невежественных, злобных, ожесточенных пролетариев-интеллектуалов! Однако я знал тогда и знаю сейчас, что пуля вела себя именно так, как это описал Арлен Спектер.

Теперь попытаемся найти ответ на вопрос, который не привлек к себе должного внимания. Знал ли Алик о том, что промахнулся? Я неоднократно видел людей, пораженных выстрелом. Все происходит не всегда так, как в кино, где они тут же падают на землю, и их тело начинают сотрясать конвульсии. Бывает, человек поначалу даже не понимает, что в него попала пуля. Он принимает толчок за удар кулаком или дверью, либо вообще ничего не замечает, пока не видит струю крови, и только тогда осознает, что в него выстрелили. Реакцию на попадание предсказать невозможно. Каждая рана индивидуальна, и на ее характер влияет тысяча факторов: скорость и форма пули, угол поражения, мышцы или кости, которые она поражает, состояние здоровья жертвы, артериальное давление, скорость перемещения жертвы, ее поза, погода, атмосферное давление и так далее. Никто не может знать, как поведет себя человек, в которого попала пуля, и тот, кто говорит, что именно должно произойти, а потом делает выводы на основании своих заявлений, – самый настоящий шарлатан.

Сосредоточим внимание на том, что происходило в действительности, и на том, что происходило по мнению Алика. Что он видел через свой залитый потом «голливуд» – японский оптический прицел? Ничего. Посмотрите фильм Запрудера. Мы не видим, как пуля поражает президента, так как его в этот момент закрывает вывеска. Но когда его фигура появляется вновь, происходит лишь то, что он начинает немного клониться вперед, и его руки слегка поднимаются. Алик, по всей вероятности, не видит этого, если вообще смотрит в прицел – и, скорее всего, не смотрит, поскольку в этот момент вскидывает винтовку. Когда Алик вновь смотрит в окуляр прицела, положение головы и поза Кеннеди изменяются слишком незначительно, чтобы он мог это заметить.

Его вновь охватывает паника. Пальцы набухают от притока крови, ему не хватает воздуха, в глазах стоит туман, тело покрывается потом, возникает чувство обреченности. Цель становится все меньше, удаляясь от него на автомобиле, хотя водитель не прибавляет скорости, и слегка перемещаясь по оси слева направо, поскольку улица находится под определенным углом по отношению к местоположению стрелка.

Для следующего выстрела наш мальчик находится отнюдь не в выигрышной позиции.

Он пытается навести перекрестье прицела… на что? После двух промахов он уже не знает, во что ему целиться, чтобы произвести смертельный выстрел, и пребывает в полном замешательстве, не решаясь нажать на спусковой крючок.

Неожиданно голова президента взрывается.

Алик вздрагивает, его рука с пальцем на спусковом крючке дергается, и он производит свой третий выстрел. Эта пуля летит в общем направлении на юго-запад и предположительно приземляется за тройной эстакадой. Она так и осталась ненайденной. Для нас это большая удача, поскольку свидетели видели, как он выстрелил в третий раз, и теперь число выстрелов соответствовало числу гильз и ран. Это означало, что какие-либо физические свидетельства нашего существования отсутствуют, и с самого начала единственным подозреваемым в убийстве президента был Алик. Полицейские, как всегда, стремились скрыть все за завесой тайны и очень раздражались, когда кто-то пытался проникнуть за эту завесу.

Однако вернемся к Алику, для которого мир поистине перевернулся.

В тот момент, когда взрывается голова президента, ему становится ясно, что против него существует заговор, что он глупец, марионетка и такое же ничтожество, каким был всегда. Возможно, с учетом присущего ему нарциссизма, он все же польщен тем, что его считают достаточно важной персоной, раз задумали погубить.

Он осознает, что его обманули и предали и что с ним имел дело вовсе не русский агент. Не будет никакого автомобиля, который должен увезти его в безопасное место. Не будет ни Гаваны, ни доктора Кастро, ни ликующих толп кубинцев. Он оказался персонажем романов Джеймса Кейна, фильмов серии «нуар», который всегда становится жертвой таинственных сил, чье могущество недоступно его воображению.

Ему приходит в голову, что его жизнь находится в опасности. Что, возможно, здесь, на обычно пустом седьмом этаже здания Книгохранилища, уже прячется участник заговора против него – детектив, сотрудник спецслужб или просто вооруженный гражданин, готовый пристрелить его и стать героем Америки.

Алик делает то, что сделал бы в такой ситуации любой человек. Передергивает затвор, заряжает винтовку, берет ее на изготовку, подобно солдату, патрулирующему зону, где возможна засада, поспешно проходит тридцать метров по диагонали пустого помещения в сторону лестницы, готовый в любой момент открыть огонь по нападающим. Никого нет.

На лестничной площадке он останавливается. Ему не хочется расставаться с винтовкой. Но он знает, что не может показаться на публике, рядом с местом убийства президента, с оружием в руках. Поэтому он засовывает винтовку между двух коробок, стоящих на лестничной площадке, где она будет найдена детективом спустя час. Именно поэтому ее не нашли брошенной в снайперском гнезде. Именно поэтому она была заряжена и с передернутым затвором.

Он устремляется вниз, и дальше все его приключения в здании и на улице хорошо известны. Он садится в кресло в зале для ланчей, к нему обращается полицейский, и его опознает сотрудник. Когда полицейский направляется вверх по лестнице, Алик выходит через переднюю дверь.

Что теперь? Он знает, что на углу Хьюстон– и Пасифик-стрит никакой автомобиль его не ждет и что там может быть засада. Вместо того чтобы направиться по Хьюстон-стрит на север, где мы якобы должны были ждать его, он идет по Элм-стрит, мимо здания «Дал-Текс». Именно в этот момент я вижу его, когда выталкиваю кресло Лона из вестибюля, после того как мы спустились с восьмого этажа.

Алик проходит четыре квартала. Предположим, именно в это время он начинает мыслить более или менее здраво. Понимает, что рано или поздно полиция найдет снайперское гнездо и винтовку, а потом выяснится, что из всех сотрудников Книгохранилища на работе отсутствует только он, хотя утром его там видели. Следовательно, он исчез сразу после выстрелов в президента. Возможно, не эти мысли занимают его больше всего. Он думает, что на него охотятся его соратники, вспоминает, как я запрещал ему брать с собой револьвер – разумеется, чтобы нам было легче расправиться с ним, и это явилось бы кульминационным моментом всей операции.

Вряд ли Алик думал, что ему удастся избежать ареста и начать новую жизнь. Он не столько глуп, сколько никчемен. Гораздо больше, чем полиция и ФБР, его страшили мы. Если бы он смог убить одного из своих преследователей – то есть нас, – это послужило бы своего рода доказательством того, что им манипулировали. Правда, он не знал, кто использовал его.

И опять, как и любой человек, на которого идет охота, он стремится вооружиться, чтобы иметь возможность защитить себя. Этим объясняется, почему он садится в автобус и едет обратно, в сторону места преступления. Никто не потрудился выяснить, куда направлялся автобус, а это был район Далласа Оук-Клифф. Алик вовсе не впал в безумство, как говорили многие. Ему был нужен пистолет.

Автобус застревает в пробке в одном квартале к востоку от места преступления. Время идет. Алик знает, что полиция ищет улики, опрашивает свидетелей и очень скоро его начнут разыскивать.

Он выходит из автобуса, проходит по Ламар-стрит два квартала и идет… к автобусной станции! Может быть, ему в голову приходит мысль купить билет и уехать из города, чтобы оказаться как можно дальше от своих преследователей? У него с собой семнадцать долларов, и за эти деньги он может доехать до Сан-Антонио, Лаббака, Мидленда или Остина. Но все его мысли направлены на то, чтобы завладеть револьвером. Впервые в своей жизни Алик берет такси. В 12.45 он выходит из автомобиля в Оук-Клифф, в одном или двух кварталах от своего дома, дабы у таксиста потом не возникла ассоциация между его пассажиром и адресом разыскиваемого подозреваемого. Он приходит домой, засовывает револьвер за брючный ремень, надевает куртку, чтобы скрыть его, – что свидетельствует о рациональности его действий, – и выходит на улицу.

Подумайте, какой опасности он подвергался. Полиция в ближайшее время должна вычислить его и выяснить, где он живет. Он рискует быть схваченным, когда возвращается домой, чтобы взять свой тупоносый «смит-и-вессон».38. Сейчас револьвер для него дороже жизни, поскольку он знает, что без него у него нет шансов спастись от преследователей – не полицейских, а участников заговора, которые предали его. И вместо того чтобы бежать из города, где власти вот-вот начнут охоту на него и расставят сети, он едет за оружием.

Алик идет по Бекли, поворачивает на Кроуфорд, затем на Десятую улицу. Похоже, он перемещается без всякой цели. Достигнув угла Десятой и Паттон-стрит, он с ужасом замечает черный автомобиль далласской полиции. Вышедший из него офицер делает ему знак рукой.

Разыгрывается трагедия офицера Типпита. Знай я заранее, что порожденный мною монстр способен на такое, влепил бы ему пулю калибра 0,45, повернулся бы и ушел. Конечно, мне следовало бы влепить пулю 0,45 и себе в висок, в качестве наказания за злодейство, свершившееся исключительно по моей вине. Какой смысл брать на себя ответственность за то, что вы не совершали? Никакого смысла. Я пытался использовать свой грех в качестве повода для покаяния и на протяжении многих лет отдавался целиком и полностью службе на благо Управления и страны, сознавая, что у меня не хватит мужества наказать себя по заслугам. Возможно, мое наказание еще впереди.

Бедный Типпит. Согласно отзывам, не гений, но порядочный человек, бывший солдат, любивший службу и хорошо ее исполнявший. Волею судьбы он оказался втянутым в водоворот самого громкого преступления века, из которого ему не суждено было выбраться живым. Он получил по рации приказ переместиться из его зоны патрулирования в Оук-Клифф и информацию о внешних приметах подозреваемого – возраст, рост, комплекция, цвет волос. Типпит видит человека, соответствующего этим приметам, идущего по Десятой улице. Тот идет очень быстро, почти бежит. Его лицо искажено болезненной гримасой. На нем написано: «Лучше ко мне не подходи!» Он старается не смотреть в глаза попадающимся навстречу людям, но время от времени украдкой бросает взгляды через плечо, явно кого-то опасаясь.

Полиция еще не располагает данными о личности Алика и его местожительстве. Типпит просто обращает внимание на сходство его внешности с приметами подозреваемого. Он некоторое время медленно следует за ним. Йитс: «Это старо и печально, это печально и ужасно». Да, действительно, как будто про него, и особенно подходило ему определение «ужасен». Жаль, что я не знал. Но я не знал. Виноват, виноват, виноват.

Алик видит, как обогнавший его черный автомобиль снижает скорость и останавливается, и понимает, что его сейчас схватят. Он сходит с тротуара на проезжую часть и идет в направлении автомобиля, в котором сидит полицейский и ждет его, опустив стекло дверцы.

Нет смысла гадать, что они сказали друг другу. Наверняка ничего особенного, что-нибудь банальное. Свидетели, а некоторые из них находились довольно близко, говорили, что беседа между ними была вполне мирной – ни враждебности, ни раздражения, ни резких слов, ни угроз. После того как они обменялись несколькими фразами, Алик продолжил путь.

Типпит в нерешительности. Он не знает, что ему делать. Наконец вылезает из автомобиля. Пистолета в его руке точно нет. По всей вероятности, он окликает Алика.

Тот поворачивается, идет в сторону автомобиля, выхватывает револьвер и производит три выстрела в упор. Все пули попадают в верхнюю часть тела Типпита и поражают жизненно важные органы. Обливаясь кровью, полицейский падает на асфальт и, скорее всего, тут же умирает.

Зачем?

В конце концов, у Алика неплохо подвешен язык, он прирожденный спорщик и никогда не лез за словом в карман. Он сам называл себя партизаном-оратором. Почему он не попытался выйти из этой ситуации мирными средствами? У него имелись актерские данные, и к тому же он наверняка считал себя гораздо умнее любого полицейского.

По мнению Алика, факт проявления к нему интереса со стороны полицейского – всего через сорок пять минут после выстрелов и всеобщего хаоса и смятения – свидетельствует о том, что либо заговорщики сообщили властям о его местожительстве, либо это переодетый профессиональный киллер, нанятый ими. Очевидно, Даллас наводнен киллерами, разыскивающими Алика, которым известны его имя, внешность и вероятное местонахождение. С его склонностью к паранойе и одержимостью заговорами прийти к такому выводу не составило бы труда.

Таким образом, Алик думает, что полицейский намеревается его убить. В это мгновение одолевающие его страх и ненависть ко всем, в том числе и к себе, достигают апогея. Этим, и только этим объясняется его следующий шаг, не поддающийся объяснению с точки зрения инстинкта самосохранения.

Если Алик застрелил полицейского только ради того, чтобы избежать ареста, он должен был бы сразу попытаться скрыться, сесть в автобус и уехать как можно дальше.

Вместо этого он подходит к лежащему Типпиту и стреляет ему в висок. Выдержка из заключения о вскрытии: «Пуля вошла в правую височную долю, прошла через ствол мозга, разорвала мозговые стебельки, вызвав обильное кровоизлияние, и вышла из левой части головы». Конечно, он стрелял не в офицера Типпита. Он стрелял в меня.

«Проклятый коп», – бормочет Алик, опустошая барабан револьвера, затем поворачивается, идет по Паттон-стрит, по Джефферсон-стрит, затем сворачивает во двор, выбрасывает куртку и возвращается назад. Через квартал приходит к Техасскому театру. Он совершенно не отдает себе отчета в том, что происходит вокруг него. Один из свидетелей убийства сообщает о произошедшем по рации в полицейском автомобиле. Двое других завладевают пистолетом Типпита и преследуют Алика.

Он идет по Джефферсон-стрит, одержимый идеей спасения, хотя при этом даже не оглядывается, и стремится где-нибудь спрятаться. Техасский театр представляется ему подходящим убежищем, и он ныряет туда. Наверное, Алик думает, что киллеров отпугнет большое количество полицейских, наводнивших улицы Далласа. Вероятно, он представляет, как сдается властям, рассказывает о том, что убитый им полицейский был киллером мафии, кается, доказывает, что не убивал президента и что им манипулировали какие-то таинственные «другие» неизвестного происхождения. Возможно, он воображает себя героем, персонажем увлекательного фильма. В течение этих десяти минут, проведенных в темном, уютном зале кинотеатра, он, должно быть, утешал себя, погружаясь в сладостные грезы. Тем болезненнее оказалось для него возвращение в реальность.

Зажегся свет. С двух сторон к нему приближались полицейские.

Впервые я услышал это имя в 1974 или 1975 году, когда работал в Москве на нелегальном положении под видом советского гражданина. В те годы я бывал там наездами и пользовался разными именами и обличьями. Должен сказать, это было замечательное время, может быть, лучшее в моей жизни. Дела у нас шли хорошо, как в демографическом, так и в экономическом плане, и мы были исполнены надежд и оптимизма. Кроме того, вьетнамская война шла на убыль, я и мои сыновья, благодарение судьбе, остались живы.

На нас давили из Лэнгли – или из Министерства обороны через посредство Лэнгли – с требованием добыть винтовку. Речь шла о новой советской полуавтоматической винтовке Драгунова. Советская военная номенклатура всегда присваивала образцам оружия имена их разработчиков, и поэтому сержант Калашников прославился на весь мир, как до него товарищ Токарев, чей увесистый пистолет оборвал столько жизней в подвалах Лубянки во время Большой Чистки в тридцатые годы. Хотя в мире гигантских ракет с ядерными зарядами, способных уничтожить миллионы людей в течение нескольких минут, это могло показаться абсурдом, но в американской военной культуре все с ума сходили по Драгунову. Само собой разумелось, что тот, кто раздобудет эту винтовку или ее чертежи, стяжает большие лавры. Я претендовал на них, но потерпел неудачу.

Меня обошел Боб Ли Свэггер.

Вот это имя! Его мог бы носить каждый квотербек футбольной команды Университета Миссисипи, каждый пилот-водитель NASCAR, любой начальник полиции маленького городка или военный. И он действительно служил снайпером в Корпусе морской пехоты США и имел опыт разведывательной работы, поскольку впоследствии сотрудничал с одной организацией, носившей название Наблюдательно-исследовательская группа. Его обязанности были сопряжены с большим риском: он сопровождал рейды диверсионных групп южновьетнамской армии, имевшие целью нарушение линий снабжения северян. На его долю выпало много стычек, много стрельбы. На службе в этой организации состоял целый ряд опытных сержантов из всех спецподразделений армии и ВМФ, которые вели свою весьма специфическую войну в горах и болотах на границе между Вьетнамом и Лаосом.

Во время своего третьего рейда в качестве снайпера, в составе группы сотрудников ЦРУ и морских пехотинцев, он и его корректировщик провели удачную операцию в районе военной базы, затерявшейся в джунглях, в результате которой в руки американцев попала первая винтовка Драгунова. Сегодня она хранится в музее ЦРУ, на втором этаже здания в Лэнгли. Прежде чем она была выставлена на всеобщее обозрение, я тщательно изучил ее.

Двадцать лет его жизни после Вьетнама весьма банальны и не представляют никакого интереса. Печально, когда человек, наделенный такими талантами, оказывается обреченным на прозябание, но что тут можно поделать? Неудачи в бизнесе и браке, алкоголизм, нелады с законом, несколько автомобильных аварий, мольбы к Богу, дабы тот стер его с лица земли, поскольку реальность представлялась ему ужасной. Наверное, Бог в тот день был слишком занят, а может быть, приберег его для того, чтобы наказать истинного грешника, каковым являюсь я. Как бы то ни было, бывший снайпер удалился в сельскую глушь, приобрел трейлер и начал новую жизнь. Несмотря на все его подвиги в качестве снайпера, это, по всей вероятности, было самым великим достижением Свэггера. Он стал много читать. Его интересовало, что послужило причиной Вьетнамской войны, причинившей столько страданий и потерь, которая отняла у него сначала первую вьетнамскую жену, а затем корректировщика. Свэггер, я пытался избавить тебя от всего этого. Я знал еще в 1963 году, что это добром не кончится, и твоя история будет написана кровью и болью миллион раз. Убей меня, если сможешь, черт бы тебя подрал, но я совершил преступление века, чтобы спасти тебя. Ты должен испытывать ко мне чувство признательности, нажимая на спусковой крючок, если до этого дойдет.

Живя в Арканзасе в полном одиночестве, если не считать собаку и коллекцию винтовок, Свэггер занялся изучением Вьетнамской войны, затем – истории войн, которая, по сути дела, является историей цивилизации. Он познавал мир, которому служил, но который совсем не знал. Став более зрелым духовно, избавился от юношеской бравады, гордыни и стремления к доминированию. Он перестал говорить и начал слушать. Он постоянно практиковался в стрельбе и еще больше развил свой удивительный талант. Он готовил себя к новой операции. И целью этой операции был я.

В 1993 году мне стукнуло шестьдесят три года. Я был убеленным сединами почтенным старцем, пользовавшимся уважением и любовью представителей младших поколений и непререкаемым авторитетом. Продолжал соблюдать принцип Нового Критицизма и не утратил профессиональных навыков – особенно по части планирования тайных операций и руководства ими. В Управлении меня называли мистер Блэк. На меня имелся большой спрос. Я провел много времени в России. К числу моих заслуг относится обеспечение денежного потока, позволившего Ельцину прийти к власти после ухода Горбачева. Вряд ли он или кто-то из его окружения знал, что они имеют дело с американцем – тем более с сотрудником ЦРУ. Но я также осуществлял руководство проектами и в других частях света.

Так в мою жизнь вошел Сальвадор. Это проклятое богом место напомнило мне Вьетнам, и кухня там не дотягивала до уровня мексиканской, к которой меня приобщил Алик.

Избавлю вас от излишних подробностей и драматических эффектов. Я начал со своей личной истории, хотя мои мемуары относятся к профессиональной деятельности. Однако личное неизбежно переплетается с профессиональным. В 1991 году Пегги умерла после изнурительной полуторамесячной борьбы с раком груди. Невыносимо было видеть, как угасает эта полная сил, умная, красивая женщина, верная, преданная жена, лучшая среди всех ее подруг и знакомых, необыкновенная мать, неиссякаемый источник душевных сил, к которому я постоянно припадал. Мальчики и я находились у ее постели, когда она отошла в мир иной. Ей все же посчастливилось дожить до тех времен, когда ее сыновья получили образование, обзавелись семьями и начали успешную карьеру. Для меня ее смерть стала незаживающей раной. Рассказывая об этом, я просто хочу дать понять, что находился далеко не в лучшей форме во время последующих событий и совершал непростительные ошибки.

Теперь к делу. Может статься, время работает не на нас – благодаря мистеру Свэггеру. Возникла необходимость в устранении человека, и мне в голову пришла идея повторить операцию «Либерти Вэланс». Та же самая схема: подставной снайпер и реальный, баллистическая фальсификация, арест и ликвидация подставного стрелка сразу после операции, остальные участники вне подозрений. В качестве реального стрелка я привлек Лона – выяснилось, что он жаждет приключений, смертельно устав от добровольной «отставки». В качестве Освальда я привлек Свэггера.

Этот последний выбор оказался крайне неудачным.

Свэггер в отличие от бедного глупого Алика сумел скрыться от преследования. Нам было необходимо добраться до него раньше ФБР. Он перехитрил моего лучшего оперативника Шрека и превзошел его по всем статьям. Моя первая ошибка: я не понял, что он слишком хорош для подставного стрелка. До нас со Шреком слишком поздно дошло, что разработанный нами план в отношении Свэггера способствовал не его смерти, а его возрождению. Он вернулся в мир, который покинул, более сильным, смелым, умным и хитрым. Все время, пока мы охотились на него, он охотился на нас.

Наконец мы подготовили засаду, в которую он просто не мог не попасть. Лон вызвался выступить в роли стрелка, и я думаю, наша затея доставляла ему удовольствие. Это было гораздо лучше, чем чахнуть в уединенном поместье в Северной Каролине. За свой героизм, за высокий моральный дух он был вознагражден пулей в голову. Мне следовало бы сожалеть по этому поводу в гораздо большей степени, но с учетом его трагедии он прожил интересную жизнь – благодаря моей назойливости; все-таки лучше умереть так, чем сгнить в инвалидном кресле. Шрек, со своей стороны, был неприятно удивлен, обнаружив, что пуля пробила его бронежилет. Тем не менее ему повезло больше, чем его второму номеру, невысокому, коренастому, склонному к насилию бывшему сержанту по имени Джек Пэйни, который сделал то же самое открытие, но только после того, как Свэггер прострелил ему руку из той же самой винтовки. Свэггер был лучшим среди боевых стрелков, о которых мне когда-либо доводилось слышать.

Но и тогда он преподнес сюрприз. Наша ловушка захлопнулась, и, казалось, теперь Боб непременно будет «висеть» за убийство. Однако он обставил самого Хью Мичума! Он вывел из строя свою винтовку перед тем, как все произошло, и из нее было просто невозможно произвести смертельный выстрел. Насколько мне известно, они все еще ищут человека, который произвел его. Именно в этот момент Хью Мичум решил умереть.

И опять я опускаю завесу тайны между читателем и подробностями. Согласитесь, было бы странно, если бы профессиональный разведчик рассказал в деталях о своей собственной смерти. В конце концов, я был выдающимся специалистом по планированию операций, подделке документов и сокрытию информации и задолго до этого сделал необходимые приготовления. Поспособствовало то, что я жил один, благодаря чему не было никаких проблем с родственниками. Кроме того, согласно правилам, действующим в Управлении, если я прервал свою профессиональную деятельность, то это уже навсегда – назад мне пути нет.

Операция началась в среду, и к пятнице я уже прекратил свое существование. Канул в небытие, не попрощавшись с мальчиками и их детьми. Это до сих пор вызывает у меня душевную боль. Но я знаю, что у них все в порядке, как в финансовом, так и во всех других отношениях. Они усвоили уроки трудолюбия и любви к родине и получают дивиденды от доходов компаний «Кольт», «Винчестер», «Смит-и-Вессон» и других, которые обеспечат им безмятежную жизнь в любых обстоятельствах.

Я ввел определенный компьютерный код, имевший целью уничтожение всех моих файлов в базе данных Управления. Наверное, это перестраховка, поскольку вряд ли кто-то станет копаться в столь отдаленном прошлом, но осторожность никогда не бывает излишней.

Итак, Хью Мичум покинул этот бренный мир. Что касается меня реального, он ушел туда, куда ушел, и стал тем, кем стал. Я процветал, спокойно выуживая деньги из Управления в течение нескольких лет – если старый шпион не позаботится о себе, кто еще позаботится о нем? – и кругленькая сумма на счету в швейцарском банке делала мою жизнь вполне комфортной. Я кое с кем контактировал, кое-что знал, располагал кое-какими документами. Со временем существенно улучшил свое финансовое положение. И стал богат, неприлично богат. Жил в роскоши.

У меня развился вкус к декадансу. Я вновь познакомился с нюансами наслаждения, доставляемого алкоголем. Открыл для себя радости секса с относительно молодыми женщинами, особенно усугубляемые с помощью наркотических средств во всех возможных вариациях. Преуспел в различных манипуляциях в бизнесе, что приносило огромные блага мне и окружающим людям. Я столь самоотверженно сражался за капитализм, что имел полное право пользоваться его плодами. Стал предпринимателем, застройщиком, инвестором.

В итоге я живу в особняке, скрывающемся за десятиметровой стальной стеной, неподалеку от Улисс-Нардин-драйв, в зоне, патрулируемой специальным полицейским подразделением. В теплую погоду сижу на веранде, и все, что открывается взору вплоть до реки, принадлежит мне.

Я в полном порядке. У меня есть любовницы, массажистки, повара, сомелье. Мир был добр ко мне, и это, на мой взгляд, является компенсацией за приложенные мною усилия в крестовом походе за свободу и благополучие народов, который, как мне кажется, несмотря на отдельные неудачи, завершился успехом.

Что могло быть не так?

Ответ на это вопрос пришел однажды ночью, во время глубокого сна, когда я чувствовал себя в полной безопасности. Не знаю, почему, но он выбрал именно этот момент. И хотя нельзя сказать, что после этого моя жизнь изменилась кардинальным образом, я впал в паранойю, от которой так и не избавился. Именно поэтому и предпринял самые изощренные меры защиты.

Пальто. Проклятое пальто.

На протяжении десяти лет, пока я строил свою новую жизнь, меня не посещали воспоминания о тех днях. Эти события происходили так давно, и все их участники были мертвы. Но я вдруг проснулся среди ночи в холодном поту от пронзившего меня воспоминания.

Джимми Костелло прятался в будке подъемных механизмов лифта на крыше здания «Дал-Текс» в течение долгих шестнадцати часов, и за это время раствор из «винчестера» Лона пролился на его пальто и пропитал его, навсегда оставив неуничтожимый запах, ассоциирующийся с оружием. А перед этим мы положили его на стопку книг, на которую установили кресло Лона, чтобы обеспечить ему высоту, необходимую для точного прицеливания, и на нем остались следы шин.

Джимми решил не выносить его из здания, поскольку, если бы его остановил полицейский, тот непременно уловил бы и распознал этот резкий, характерный запах. Насколько я помню, он свернул его и засунул в груду обрезков коврового покрытия, находившуюся в той самой будке с подъемными механизмами лифта, куда редко кто заглядывал.

Тогда мы не придали этому особого значения, тем более что Джимми собирался впоследствии вернуться туда и уничтожить пальто. Но очень скоро он погиб, и скорбь ввиду его безвременной кончины, грусть по поводу ухода из моей жизни Лона, работа, а также подсознательное чувство вины и сожаления, оставленное операцией «Либерти Вэланс», вытеснили пальто из моей памяти.

На следующее утро я принялся размышлять над всплывшей из далекого прошлого проблемой. Первая мысль: купить это чертово здание и снести его. Но такая радикальная мера могла привлечь излишнее внимание, так как оно признавалось «интересным» многими, кто считал себя знатоками архитектуры. Поэтому было благоразумнее вначале изучить обстановку, а уже потом принимать решение. На основе анонимности я нанял частного детектива, который проник в здание и обследовал вышеупомянутую будку. Спустя неделю я получил ответ: лифт был полностью модернизирован в 1995 году, а будку снесли, и на ее месте соорудили другую. Очень хорошо. И в то же время плохо.

Я не знал о местонахождении пальто перед сносом будки. Вероятнее всего, рабочие спустили груду обрезков коврового покрытия по покатому настилу вниз, потом она была перевезена на свалку, а оттуда доставлена на мусоросжигательный завод, где и завершила свое существование. Да, скорее всего, так и было.

Но… что, если? Что, если кто-нибудь все же обнаружил пальто, обратил внимание на странное пятно с характерным запахом и соотнес это с фактом его присутствия в здании, выходящем окнами на Дили-Плаза? К тому же по стилю и дизайну оно явно принадлежит к началу шестидесятых годов. Вдруг эта информация каким-то образом достигла определенных кругов? С учетом той жажды, с какой конспирологи охотятся за новыми уликами и свидетельствами, можно было предположить, что сформируется новая зона исследований, будут написаны новые книги, появится версия – стрелок в здании «Дал-Текс». Возможно, какой-нибудь ушлый исследователь сопоставил старые и новые факты, хорошенько поразмыслил и проник в суть дела. Смог бы он выйти на меня? Очень маловероятно. В конце концов, я исключил такую возможность, умерев в 1993 году.

Тем не менее предположим, кто-то все-таки вышел на Хью Мичума. Это имело бы катастрофические последствия. Мое честное имя было бы опозорено, как и честные имена моих сыновей и внуков, Пегги, членов семьи Лона и Джимми. Если бы это случилось, я не смог бы жить счастливо и дальше.

Тогда я решил – опять же на основе анонимности, так, что было невозможно отследить источник финансирования, – переселить своего агента в Даллас с заданием внедриться в «сообщество исследователей преступления века» и довести до сведения его членов, что цель всей его жизни заключается в том, чтобы «раскрыть» тайну убийства Кеннеди. Это должен быть в высшей степени умный, очень опытный и чрезвычайно обаятельный человек. Ему предстояло создать сеть осведомителей, которые, не зная, что они являются таковыми, держали бы его в курсе всех событий, происходивших в сообществе.

Дабы соответствовать его культуре, он должен быть также слегка безумным и производить впечатление абсолютно безвредного человека. Его «версия» выглядела бы логичной и рациональной до определенного момента, после которого становилась бы абсурдной, и он отстаивал бы ее со всем пылом и со всей страстью, не отталкивая при этом от себя своих коллег.

На мой взгляд, я сделал хороший выбор. Агент потрудился на славу, проявив творческий подход к порученной ему работе. Его имя Ричард Монк. Он прослужил в армейской разведке двадцать лет и вышел в отставку в чине майора с отличными характеристиками. Его задача: если в Интернете или в Далласе объявится человек, интересующийся версией стрелка в здании «Дал-Текс», выяснить, что ему известно на этот счет и какими свидетельствами он располагает, оценить его возможности и контролировать его действия. Его отчеты поступали бы ко мне, а я анализировал бы их и принимал решения.

Агент должен был тем или иным способом убедить его в бесплодности дальнейшего расследования в этом направлении. Если бы тот, тем не менее, подобрался ко мне слишком близко, я был бы вынужден отдать приказ о его устранении.

Первой жертвой стал добродушный писатель, писавший об оружии и людях, использовавших его. Он приехал в Даллас, свел знакомство с Ричардом Монком и изложил ему свою версию, подозрительно похожую на правду. И в качестве места, откуда были произведены выстрелы, он выбрал здание «Дал-Текс». Тем самым он обрек себя на смерть. Ничего личного.

А спустя несколько месяцев назад возникла настоящая проблема.

Глава 20

Документация знаменитого магазина «Аберкромби и Фитч» пребывала в состоянии катастрофического беспорядка. Очевидно, новые владельцы, которые приобрели компанию после ее банкротства в 1977 году, решили, что детские джинсы перспективнее винтовок «уэстли ричардс.507 нитро экспресс» для нобелевских лауреатов по литературе. Складское помещение в предместье Джерси досталось им вместе с другим имуществом компании и в данный момент сдавалось в долгосрочную аренду. Срок истекал через десять лет, и пока перед новыми владельцами не стоял вопрос, каким образом оно будет использоваться в дальнейшем.

Это захламленное помещение дало Свэггеру возможность отвлечься на время от мыслей о синестезии, которая, как ему удалось выяснить, представляла собой странную особенность – способность? дар? проклятие? – мозга, проявляющуюся в дисбалансе органов чувств, когда ощущения перемешиваются друг с другом, в результате чего возникают «реакции в различающихся модальностях». В большинстве случаев это выражается в том, что буква или цифра по непонятной причине воспринимается в определенном цвете. Так, для Найлза Гарднера цифра 9 была красной, цифра 4 – синей, цифра 6 – зеленой. Встретив эти цифры, например, в газетном заголовке, он видел их не в черном, а в соответствующих цветах.

Свэггер не мог понять, что это означает и какое отношение может иметь к Хью. Никаких догадок. Ни малейшего намека. Похоже, он вновь оказался в тупике, и это, подобно куску непереваренной пищи в желудке, вызывало у него чувство дискомфорта и тревоги.

Так что бумажный хаос, в который он окунулся, избавил его от этой головной боли. Папки с документами обладали физической реальностью, занимали место, их можно было перекладывать с места на место. Боб с радостью принялся рыться в них.

В этом помещении побывали многие исследователи – в частности, биографы Хемингуэя и Рузвельта. Вероятно, по этой причине Бобу не попались документы, касающиеся выдающегося писателя и великого президента: их растащили, и теперь они, очевидно, хранились в Принстоне, Университете Иллинойса или где-нибудь еще. Свой след оставили здесь и другие известные люди. Боб откопал чек на приобретение револьвера «кольт детектив спешл.38», который Чарльз Линдберг постоянно носил с собой во время суда над Бруно Гауптманом. Это была совершенно случайная, редкая находка.

Как и обещал Марти, папки были свалены в беспорядочные груды и походили на руины дома, взорванного с помощью серии направленных взрывов. Большинство из них содержали отчеты о продажах огнестрельного оружия, которые составлялись с 1938 года по требованию Бюро табака, алкоголя, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ. Некоторые чеки на приобретение оружия хранились в коробках, и на некоторых из них были наклейки с указанием года. Другие просто лежали стопками на сыром цементном полу сооружения из рифленого листового железа, снаружи напоминавшего обычное производственное здание. Тысячи подобных сооружений сливаются в единый бесконечный комплекс вдоль межштатной автомагистрали I-95. Прежде чем проникнуть сюда, Свэггер получил ключи в компании, управляющей недвижимостью, офис которой находился в центре Ратерфорда, после того как получил разрешение и инструкции в головном офисе в Оклахома-Сити – благодаря протекции Марти и вмешательству некого Тома Браунера. Свэггер догадался захватить с собой банку масла «кройл», чтобы смазать замки, отвыкшие от ключей. Теперь он стоял на коленях, роясь в грудах бумаг при скудном освещении и вдыхая кислый металлический запах, который издавало рифленое железо.

Перед его взором разворачивалась история американских спортивных винтовок и пистолетов высшего класса. Винтовки для охоты на крупного зверя, элегантные британские дробовики для стрельбы по птицам. Иногда попадались чеки на редкие, дорогие рыболовные снасти. Магазин рыболовных снастей компании «Аберкромби и Фитч» располагался этажом выше оружейного, а на крыше здания был устроен пруд с форелью для их тестирования. То, что это было отражение исчезнувшего мира, не имело для Свэггера большого значения, хотя, просматривая квитанцию на три ящика «кайнох.470 нитро экспресс», выписанную на имя «Р. Руарк» из «Хани Баджер Фарм», RR.32, Кингстон, штат Южная Каролина, он испытал странное, щемящее чувство. В большинстве своем это были давно забытые состоятельные буржуа, заказывавшие охотничьи винтовки и патроны. Хотя знаменитые клиенты играли для магазина важную роль – это была реклама, – в основном хлеб с маслом ему обеспечивали мало кому известные дантисты, адвокаты, врачи, владельцы автомобильных салонов, производители шплинтов и плексигласа – представители элиты маленьких городков Юга и Запада.

Не оставалось ничего иного, кроме как методично просматривать всю эту массу документов. Сортировка по хронологии, категориям, географии и брендам требовала усилий и времени. Предыдущие исследователи устроили здесь настоящий бедлам. Казалось, методическая работа в таких условиях просто невозможна. Боб три часа перебирал лежавшие на полках и валявшиеся на полу коробки. Никаких результатов. Он исследовал груды документов, переходя от одного прохода к другому, в надежде отыскать следы винтовки определенного производителя, проданной в определенный период времени определенному покупателю. Это был настоящий бумажный лабиринт. Свэггер перебирал коробку за коробкой. Все напрасно. Как назло, люминесцентные лампы в этой части помещения то и дело мигали, что еще больше затрудняло поиски. Почему он не захватил с собой фонарь? Или, что еще лучше, фонарь с приспособлением для крепления на голове – тогда у него оказались бы свободны обе руки и видимость стала бы куда лучше.

Его беспокоило, что четыре агента ФБР – его телохранители, – прохлаждавшиеся на парковочной площадке и питавшиеся энергией кофе и пончиков, привлекали к себе внимание. Эти хорошо тренированные люди наверняка недоумевали: неужели для них не нашлось более достойного занятия, нежели охрана какого-то типа? Не лучше ли им организовать рейд по притонам Нижнего Манхэттена, провести операцию по освобождению сексуальных рабынь в борделях Чайнатауна или обеспечивать безопасность свидетелей в суде в Нижнем Ист-Сайде? Вместо этого они сидели в своем «Чероки», курили, обменивались шутками и говорили о спорте.

Прошло шесть часов, у Боба саднило колени, и он начинал мерзнуть. Ничего. Ни малейшей зацепки. Его снова начали одолевать мысли о синестезии. При более благоприятных обстоятельствах он привез бы сюда группу людей, они рассортировали бы все документы и навели порядок в этом хаосе. В одиночку он мог отыскать лишь то, что лежало на поверхности. Но то, что ему нужно, очевидно, на поверхности не лежало. Наверное, пришло время агентам возвращаться к рейдам по притонам, а ему – к своей привычной жизни и рутинной работе по расследованию преступления века.

На очередной полке, на уровне коленей, Свэггер обнаружил три лежавшие на боку коробки. Они оказались вскрытыми; некоторые документы отсутствовали, другие, ранее извлеченные, были втиснуты обратно. Пол под полкой был усеян бумагами. Боб наклонился и прочитал надписи на наклейках.

Одна из них гласила: «Корреспонденция менеджера. Июнь 1958 г. – Август 1969 г. (Харрис)». Он взял коробку, откинул крышку, поднес ее ближе к свету и увидел около трех сотен листов копировальной бумаги, которые были извлечены – вероятно, каким-нибудь поклонником Хемингуэя – и кое-как засунуты обратно. Они были расположены в более или менее хронологическом порядке. Коробка была набита листами так плотно, что их приходилось вытаскивать с большой осторожностью, и только по одному.

Свэггер взглянул на часы: 16.15. Прошло слишком много времени. Нужно действовать, сказал он себе.

Он нашел то, что искал, в 17.18.

23 июля 1960 г. Лону Скотту Скоттс Ран RR 224 Клинтонсбург, штат Виргиния

Дорогой Лон,

Надеюсь, это письмо застанет вас в добром здравии. В последний раз, когда я видел вас, вы выглядели очень хорошо.

В ближайшие несколько недель вы получите три посылки от нас. Или если не от нас, то по нашей инициативе. Вероятно, вы слышали о том, что осенью в Нью-Хэйвене была представлена новая модель нового калибра. Винтовка называется «вестернер», и в ней используются патроны «винчестер магнум».264. Этот патрон был разработан с учетом рекомендаций розничных торговцев – большая редкость для Нью-Хэйвена, я знаю! – и обладает огромным потенциалом. Он предназначен для охоты на обширных ровных пространствах – например, в прериях – на крупных животных, таких как антилопа. Его энергия на дистанции 270 метров составляет 750 килограммов. Начальная скорость пули составляет около 1000 метров в секунду. Многие охотники сообщали о том, что промахивались на дистанции 220 метров, поскольку недооценивали снижение своих патронов.270 или.30-60 и лишь вздымали грязь в 15 метрах перед целью. Грязь, как вам, должно быть, хорошо известно, является плохим трофеем.

Прикрепите прицел «унертл» или «бауш-и-ломб», и будете иметь прекрасную охотничью винтовку! Это высший класс! Она займет важную нишу.

Вы получите одну из первых «вестернер».264 с производственной линии. Я попрошу подобрать хороший кусок дерева. Трудно представить, что на заводе компании «Винчестер» способны сделать что-то приличное из дерева, но чудеса случаются! Экспериментируйте с ней, сколько вам угодно. Если захотите вернуть ее, никаких проблем. Если захотите оставить, я оформлю вам счет-фактуру, и вы пришлете мне чек, когда вам заблагорассудится.

Это первый сюрприз. Вас ожидают еще два. Рой Хантингтон пришлет вам свои новые патроны «винчестер магнум».264, а Брюс Ходждон – коробку пороха Н4895 весом 2,25 килограмма, который, судя по всему, еще больше увеличивает дальность стрельбы, начальную скорость и энергию пули.

Разумеется, мы ожидаем, что вы поэкспериментируете с новой винтовкой и новыми патронами и выявите их потенциал. Думаю, если вы поэкспериментируете с пулей «сьерра» или «нослер партишн».264 весом 140 гран, результаты произведут на вас впечатление.

Между прочим, Лон, это эксклюзивное предложение. Мы не посылаем подобные комплекты Уоррену или Джеку. Это ваше, и только ваше. Мы знаем, что Лон Скотт способен принести рыночный успех, на какой другие не способны. К сожалению, посылку придется отправить по железной дороге, а это займет время, но ничего не поделаешь.

С наилучшими пожеланиями,

Чарли Харрис

менеджер, Отделение оружия

Аберкромби и Фитч

Мэдисон-авеню

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк

CWH: mlb

– Может быть нам лучше переместиться в «Старбакс», – сказал Ник. – А то это пойло начинает напоминать мне болотную жижу.

– У меня такое впечатление, будто в моем кофе змея, – отозвался Боб, ставя чашку на столик.

Они сидели в «Сиэтлс Бест». Вокруг кипела бурная жизнь торгового центра далласского пригорода, приправленная улыбками, вежливым обхождением и изяществом обшитого панелями «Английского отдела» с его затейливыми товарами, располагающегося посреди заведения. Его посетителями были в основном молодые мамы, и лишь во время перерывов забредали продавцы из других магазинов.

– Ладно, – сказал Ник, – перейдем к делу. Я послал группу к Ричарду домой, пока он ел свой бифштекс в пятницу вечером. Они перевернули все вверх дном и ничего не нашли. Эти ребята способны найти что угодно. Кроме того, я установил за Ричардом наблюдение. Конечно, за ним присматривали не круглосуточно, но вполне достаточно для того, чтобы сложилась общая картина. Автофургон стоял неподалеку от дома, ребята использовали разный камуфляж. И опять ничего. На мой взгляд, это подозрительно. Уж слишком он чистенький.

– Отсутствие улик не является уликой, – сказал Боб.

– Хм, где-то я уже слышал это… Ну, хорошо, я рассказал тебе свои новости. Теперь выкладывай свои.

Боб не стал говорить о синестезии, сэре Фрэнсисе Гальтоне и цветных цифрах.

– Я нашел в Нью-Джерси письмо, из которого следует, что Лону действительно посылали патроны «винчестер магнум».264 в 1960 году, когда их только начали производить. Так что винтовка в чехле вполне могла принадлежать ему. К сожалению, не указан серийный номер.

– Думаешь, письмо не сфальсифицировано?

– Думаю, нет, – сказал Боб. – Я, конечно, не эксперт по документам, но по весу, цвету и возрасту оно не отличается от других писем. Текст напечатан тем же шрифтом. В центре буквы «е» характерное затемнение. Формат тот же самый, что и у писем, отправленных Чарли Харрисом другим адресатам, включая Джека О’Коннора из «Аутдор Лайф» и Уоррена Пэйджа из «Филд энд Стрим». Стиль языка соответствует 1960 году. Кроме того, он пишет, что посылку придется отправить по железной дороге, а в те времена винтовки и порох можно было доставлять только этим видом транспорта. Нужно было обращаться в офис «Рэйлвэй Экспресс» на железнодорожной станции и оформлять перевозку. Чарли Харрис действительно был менеджером оружейного магазина. В журналах и книгах того времени всюду встречаются ссылки на него. Он продал несколько винтовок Хемингуэю.

Ник сидел с задумчивым видом.

– Не нравится мне все это. Письмо, может быть, и настоящее, но высококлассным фальсификаторам ничего не стоит подделать подобный документ.

– Возможно, только оно не похоже на подделку.

– Жаль, что ты не привез его с собой.

– Я решил сохранить коробку, чтобы потом произвести сравнение, и подумал, что лабораторный анализ займет слишком много времени. Потом, в случае необходимости, я смогу забрать ее оттуда. Я аккуратно поставил ее на место среди этого бедлама.

– Мне не нравится это, Боб. Если ты отправишься туда один и окажешься вне нашей зоны быстрого реагирования, тебя могут убить и похоронить до того, как мы успеем вмешаться. Помощь подоспеет спустя минуты, а она понадобится тебе спустя секунды.

– Мне это тоже не нравится. Но я думаю, нам нужно продолжать двигаться в этом направлении, иначе у нас ничего не получится.

– А что, если мы задержим Марти и Ричарда и предъявим им обвинение в мошенничестве? Ты ведь говоришь, они не производят впечатления крутых парней. А тем временем наши эксперты исследуют письмо в лаборатории вдоль и поперек. Марти и Ричард расколются, мы определим следующее звено цепи. Эксперты выяснят, кто подделал письмо, мы найдем его и посадим за решетку. Он все расскажет, и мы выйдем на организатора преступления.

– Да, но только если организатор преступления владеет собственностью, занимает положение в обществе, имеет семью. Если Хью жив, едва ли у него есть что-то, с помощью чего мы могли бы его отыскать. Мы понятия не имеем, где он может находиться. Он достаточно умен и наверняка подготовил пути отхода, чтобы иметь возможность мгновенно ускользнуть. Если мы возьмем Марти и Ричарда, он исчезнет навсегда. Через год-два я получу «лапуа».338 в ухо во время прогулки верхом, и этим все закончится. Мы близки к разгадке. Я уверен в этом. Никто еще не был так близок. Я чувствую его.

– К чему ты клонишь?

– Это непременно должен быть Хью. Умный, осторожный, хитрый, в определенном смысле достойный член общества, он уже долгое время в игре и знает, что делает. Он отнюдь не псих и мыслит рационально. Мы не трогаем его детей, он не трогает мою семью. Не знаю почему, но в этом отношении я в нем уверен. Как и его кузен Лон, он порядочный человек, если не принимать во внимание нескольких секунд, в течение которых он убил тридцать пятого президента Соединенных Штатов.

– Ладно, действуй. Я приставлю к тебе людей.

– Не надо. Если у Хью есть свои люди, они заметят это, и тогда все пропало. У меня получится только в том случае, если я буду действовать один, безо всякой поддержки. Если понадобится помощь, я обращусь в полицию.

– Свэггер, ты все такой же сумасшедший, как и прежде.

– Я не говорю, что мне совсем не страшно и что это вполне разумное решение. Просто другого пути нет.

– Так говорили про Иводзиму.

– На Иводзиме мы победили… Послушай, что я придумал. Я позвоню Ричарду, расскажу ему про письмо, попрошу связаться с Марти, назначу встречу на следующей неделе. А потом… я уеду в отпуск.

– У тебя что, есть таймшер или кондоминиум[44] где-нибудь во Флориде?

– Нет. Но мне нужно уехать в какое-нибудь тихое, спокойное место. Я выберу его в аэропорту. Должен многое обдумать.

– Ты, кажется, уже многое обдумал.

– Далеко не всё. Никак не могу разобраться кое в чем. Некоторые люди обладают такой особенностью, которая называется синестезия. Она проявляется в том, что человек видит определенные буквы или цифры в цвете. Этой особенностью обладал Найлз.

– Какое отношение это имеет к делу?

– Набоков тоже видел буквы в цвете. Я думаю, будучи поклонником Набокова, он использовал это при сочинении новой биографии Хью, который тоже любил великого русского писателя. Они оба воспринимали это как некий изыск. Найлз видел девятку в красном цвете. Я думаю, имя, которое он присвоил Хью много лет назад, отражает цвет или цифру – вероятно, какую-нибудь вариацию на тему красного цвета или девятки. Я работаю в этом направлении.

– Это вилами на воде писано, – сказал Ник. – Пусть даже точно известно, что это цвет или цифра – красный цвет или девятка, – какой от этого толк, если неизвестен круг подозреваемых?

– О, этот круг мне хорошо известен, – сказал Боб. – Он включает всех живых обитателей планеты Земля.

– Отлично. Это внушает оптимизм.

– А еще это письмо Чарли Харриса… Вроде бы ничего необычного, но чувствую, что-то здесь не так. Нужно хорошенько все обдумать.

– Знаменитое чутье Свэггера. Неопровержимая улика для любого суда. Уверен, ты найдешь того, кого ищешь.

– Я тоже в этом уверен. Нашел же Гумберт, в конце концов, Клэра Куилти.

– О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Еще одна история об охоте на человека. Я тебе потом расскажу.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

Свэггер!

Это имя, словно когтями, вырвало меня из бессознательного состояния. Я проснулся, как обычно, в холодном поту и попытался осознать, что происходит, прежде чем меня прикончила бы аневризма. Я поручил Ричарду создать вместе с полицейским художником портрет некоего Джека Брофи, который появился в Далласе, возможно, убил моего водителя, а затем исчез. Может быть… это Свэггер? Нет, не может быть! Слишком мала вероятность. Однако я не раз в своей жизни сталкивался с ситуациями, когда маловероятное оказывалось очень даже возможным. Я схватил со стола рисунок и впился в него глазами.

Конечно, я видел его – в тот день в 1993 году, на предварительном слушании в суде Нового Орлеана. Я сидел перед прокурором в костюме «в елочку» и красном галстуке, похожий на профессора Флибберти-Гибберти из фильма Фрэнка Капра, образцовый представитель Лиги Плюща, застенчивый, эксцентричный интеллектуал. В те времена это был мой стиль – безнадежно затрапезный, – как во внешнем виде, так и в состоянии души.

Я хорошо помнил его: долговязый, в джинсах, ботинках, ковбойской куртке. Как я ни старался, мне не удавалось рассмотреть его лицо. Создавалось впечатление, но не образ. Я видел его вытянутое тело, явно непривычное к сидячему положению, и ноги, которые не могли найти себе места. Его движения отличались неторопливостью и определенной грациозностью. Спокойный взгляд ни на чем не задерживался слишком долго. Все выдавало в нем опытного снайпера – уравновешенного, терпеливого, осторожного, старающегося не привлекать к себе внимания. Его профессия не терпела рисовки и требовала очень многих качеств: аккуратности, точности глаза, умения ждать, воображения, интуиции, хладнокровия, упорства. Многие люди способны проявлять смелость, действуя сообща, когда она носит групповой характер. Совсем другое дело – смелость одиночки, которому не приходится рассчитывать на поддержку.

Итак, теперь, в 4.19 утра, я пытался понять, напрягая память: один ли и тот же это человек?

Я ощущал себя Лоуренсом Оливье, исполняющим партию Красса в «Спартаке», который видел Спартака в бою, но не может вспомнить детали. В конце концов, отчаявшись, отправил портрет по факсу обратно художнику – через целый ряд посредников – с просьбой омолодить его на двадцать лет.

Омоложенная версия пришла на следующий день.

Теперь не оставалось никаких сомнений: на меня охотился Боб Ли Свэггер. Насколько мне было известно, еще никому не удавалось уйти от него.

Теперь я пытался представить, что могло произойти. Что могло побудить его вновь разыскивать меня – спустя двадцать лет, когда, казалось, мне уже ничего не грозит? Я не мог провести расследование по той простой причине, что тем самым только выдал бы себя. Он узнал бы, что я знаю, и игра значительно усложнилась бы. Первое правило моей войны против него гласило: он ни в коем случае не должен знать о том, что мне известно, с кем я воюю. Я подумал, что когда все кончится и он будет убит и похоронен, эта тайна, не дававшая мне сейчас покоя, разрешится сама собой.

Прежде всего нужно было понять, что он может знать. Не что он знает, а именно, что может знать. Из этого мы и исходили бы, планируя свои действия. Мне пришлось применить принцип Нового Критицизма к моей интерпретации личности Свэггера, чтобы отринуть все соображения по поводу присущих ему благородства и героизма, достойных пера Хемингуэя, и воспринимать его исключительно как врага, который должен быть уничтожен. Я понимал, что рано или поздно он доберется до «покойного» Хью Мичума.

Многое ли осталось от Хью Мичума? Нет, я позаботился об этом должным образом. Никаких семейных фотографий, никакой стены славы над моим рабочим столом, никаких документов. Кроме того, Институт международной политики Баддингса, служивший крышей мне и многим моим коллегам по секретным службам, давно прекратил свое существование и не оставил после себя архивов. Нужно быть семи пядей во лбу, чтобы выяснить на основании записей в реестре недвижимости, что оплата за помещения в «Нэшнл Пресс билдинг» на протяжении многих лет осуществлялась из фондов ЦРУ, и я сомневался, что Свэггер окажется способным на такое.

Не предпримет ли он попытку отыскать бывших сотрудников секретных служб, которым сейчас за восемьдесят, в надежде разузнать что-нибудь о давно почившем Хью Мичуме? Возможно, они и заговорят, хотя всю жизнь их учили молчать.

В долгосрочной перспективе это не имело значения. Даже если Свэггер выяснит, что Хью пережил свои похороны, ему не удастся найти меня, поскольку для этого потребуется немалое время, и я найду его раньше. В этой войне мне необходимо обладать преимуществом.

Я принял ряд решений. Ричард должен оставаться в Далласе. Вполне вероятно, «Брофи» попытается вновь связаться с ним, поскольку он являлся единственным звеном, связанным со мной – живым, по его мнению. Брофи-Свэггер не знал точно, кто такой Ричард: наш агент или просто человек, которого мы используем втемную, – и поэтому будет соблюдать осторожность. Когда Ричард вступит с ним в контакт, то немедленно уведомит об этом оперативную команду, которую я намеревался сформировать. Эта команда должна будет организовать устранение Свэггера.

Нужно было набрать людей, имевших опыт спецопераций – уровня сотрудников SWAT или «Дельта», не ниже. Я должен изготовить для них надежные документы и предоставить в их распоряжение новейшие образцы оружия и самолет, чтобы они имели возможность добраться в любую точку планеты за двадцать четыре часа.

Та же команда должна осуществлять разведывательную деятельность. Я подумал об израильтянах, лучших в мире специалистах в этой области. Они получат задание выяснить, соблюдая крайнюю осторожность, чем Свэггер занимался последние двадцать лет, где он жил, чем зарабатывал на жизнь, каким транспортом предпочитал пользоваться, имел ли доступ к документам, каковы его технические возможности. А также собрать информацию о его друзьях, родственниках, детях, выявить его уязвимые места, узнать, ради кого он готов умереть, ради кого готов убить. Я не хотел впутывать в это дело его семью. В конце концов, насколько мне известно, он не собирался причинять зла моим трем сыновьями и их женам. Таков был мой план.

Я лег в постель, дрожа от возбуждения. Возвращение к активной жизни – это здорово! Безделье, пусть даже и среди роскоши, никогда не доставляло мне особого удовольствия. Меня ожидали полные опасностей приключения.

Подготовительный этап занял месяц. Разведгруппу возглавил полковник, бывший сотрудник Моссада, который многие годы охотился на арабских террористов по всему Ближнему Востоку. В его подчинении находились капитан и сержант, тоже израильтяне, специалисты по отыскиванию следов там, где их нет, аналитической работе, планированию и осуществлению ликвидаций. Их специальностью была организация ракетных ударов с вертолетов с помощью радиосвязи. Они также могли проникнуть в любое закрытое помещение в мире. Мне стоило больших денег, чтобы убедить этих людей покинуть их станции слежения оборонительного комплекса в Тель-Авиве и перебраться в подготовленный мною командный бункер. К счастью, в моем распоряжении имелись достаточные средства.

Для своей убойной команды я устроил посадочную площадку и организовал тренировочный лагерь в Нью-Мексико. Это были замечательные ребята: двое из «морских котиков», один из спецназа. Они прошли по две войны и добились больших успехов. Руководил ими майор из Команды 42 Королевской морской пехоты, где он командовал группой ближнего боя. Боевого опыта у него больше, чем у всех остальных, вместе взятых. Этот британец принадлежал к категории крутых парней, которых невозможно остановить. Однажды, получив пулю в голову, он тут же, как ни в чем не бывало, убил выстрелившего в него фанатика. Кто был настоящим фанатиком? Оставляю это на ваше усмотрение.

Все они запросили приличные деньги, но каждый – я лично испытывал и оценивал – стоил того. Каждое утро они по несколько часов подвергали себя тяжелым нагрузкам, чтобы поддерживать идеальную физическую форму, а вторую половину дня посвящали упражнениям по боевой тактике. По всей видимости, это было лучшее в мире подразделение ближнего боя. Даже больше, чем высокой зарплате, они радовались неограниченным средствам на закупку боеприпасов, которые я регулярно переводил на их счета.

Неподалеку, в двух небольших и очень милых кондоминиумах в Альбукерке, я разместил группу по подделке документов, представлявшую собой супружескую пару. Ее продукцией пользовались все основные западные разведслужбы. Они тоже обошлись мне в целое состояние. Должен сказать, что только они вызывали у меня негодование. Киллеры упражнялись в стрельбе и отрабатывали приемы джиу-джитсу, кунг-фу и других восточных единоборств. Охотники замыкались в киберпространстве, проникая в базы данных, изучая полицейские отчеты и оценивая данные, полученные со спутников. Мистер и миссис Джонс, как я называл их, проводили время на поле для гольфа, в торговых центрах и вообще вели шикарную жизнь за мой счет. Настоящие бездельники! Но такова цена таланта. Я знал, что в течение восьми часов они способны изготовить полный комплект документов, удостоверяющих личность, с которыми мой агент сможет проникнуть в любую страну мира, за исключением разве что Северной Кореи, на изготовление документов для которой им потребовалось бы шестнадцать часов. А в перерывах между сеансами работы они могли позволить себе поиграть в гольф.

Мы ждали, жизнь шла своим чередом, приятная, но более дорогая, чем прежде. Только на боеприпасы я тратил пять тысяч долларов в день. И вот наконец…

Москва!

Вам нужны подробности? Я слишком устал, чтобы приводить их сейчас. Свэггер победил в Москве.

Но я знал: настоящая охота только начинается.

Глава 21

– Жанна Маркес, – сказала она в телефонную трубку.

– Жанна, вас беспокоит Боб Свэггер.

– Ах, это вы! Рада вас слышать. Вы совсем пропали.

– Да, временами меня бывает трудно разыскать.

Он разговаривал по мобильному телефону из международного аэропорта Балтимора. Отпуск в Балтиморе? Такое случается в реальном мире, но в данном случае он, так сказать, был на работе. Свэггер вовсе не жаждал увидеться с Маркес и не хотел позаимствовать унаследованный ею «томпсон» – пока. У него была иная цель.

– Я слышала о некоем русском водителе-киллере, убитом в Далласе, – сказала она. – Я понимаю, что не имею права задавать вам вопросы, но…

– Это часть контракта. Он попытался проделать свой трюк еще на ком-то. Операцию проводило ФБР.

– Вы…

– Я к этому мало причастен. Но дело не закончено. У вас есть время для разговора?

– Я по профессии репортер. Болтать – это моя работа, так что слушаю вас.

– Все это трудно объяснить. Я столкнулся с загадкой, которой уже много лет, и сейчас пытаюсь ее разрешить. Знаю, это звучит довольно глупо. И тем не менее.

– Я вас слушаю.

– Играл ли в жизни вашего мужа какую-либо роль русский писатель Владимир Набоков?

– Признаюсь, меньше всего я ожидала услышать от вас эти два слова – «Владимир Набоков».

– И я меньше всего ожидал, что произнесу эти два слова, поверьте мне.

– Никакой роли он в его жизни не играл. Джимми читал об оружии, истории, политике. Я ни разу не видела в его руках роман.

– Он никогда не проявлял интерес к немецкому автоматическому пистолету, называющемуся «Красная Девятка»?

– Знаете, у него было много разного оружия, и названия марок не задерживались у меня в голове. Я могу посмотреть его книги. Он постоянно покупал книги по оружию издательства «Амазон» в Интернете, чуть не разорился на них.

– Это было бы весьма полезно. У меня есть еще один вопрос. Он может показаться вам настолько странным, что я не решаюсь задать его.

– Горю от нетерпения услышать его, – сказала она.

– Он касается литературы.

– Это серьезно, но я постараюсь ответить.

– Эту головоломку, в которой сочетаются Набоков и «Красная Девятка», придумал парень, любивший литературу. Его кабинет от пола до потолка набит книгами, страницы которых исписаны примечаниями и комментариями. Они располагаются в строгом алфавитном порядке и, судя по отличному состоянию, представляли для владельца большую ценность. Он хорошо знал и очень любил литературу. По крайней мере, художественную. Так что головоломка может отражать его страсть к литературе. И это не дает мне покоя. – Свэггер замолчал.

– Продолжайте, я вся внимание.

– Я хотел спросить, знаете ли вы кого-нибудь, кто действительно разбирается в литературе? Мне нужен инструмент, с помощью которого можно было бы вытащить пробку из бутылки с посланием, а я даже не представляю, что это за пробка и тем более что это за бутылка. Если бы я мог поговорить с человеком, который хорошо разбирается в этом, возможно, у меня возникла бы какая-нибудь идея.

Жанна задумалась.

– В литературном отделе у Джона Хопкинса есть творчески мыслящие люди… хотя нет, подождите… В нашем городе живет одна замечательная женщина по имени Сьюзен Бекхэм. Она написала несколько романов, чрезвычайно хорошо встреченных читающей публикой. Когда погиб Джимми, она прислала мне чудесное письмо. Сьюзен избегает общения с прессой, поскольку не желает никакой публичности. Я могла бы позвонить ей. Ваша загадка может ее заинтересовать. И, как я уже сказала, она замечательная женщина.

Она действительно оказалась замечательной.

Они встретились на следующий день в три часа пополудни в кафе в Балтиморской сказочной деревне, называющейся Кросс-Киз, где можно было забыть на время о наводненном крысами и бандитами городе, оставшемся за забором.

Стройная женщина, около пятидесяти, в очках, с рыжеватыми волосами, подернутыми сединой, и веснушчатым лицом, в брючном костюме и туфлях на высоких каблуках – она могла быть вице-президентом компании, адвокатом, преподавателем.

– Добрый день, – поприветствовал ее Боб. – Мисс Бекхэм?

– А вы, стало быть, мистер Свэггер, – сказала она, протянув руку. – Приятно познакомиться. Жанна сказала мне, вы необычный человек и настоящий герой, в старомодном значении этого слова.

– Что касается «старомодного», тут она совершенно права. Все это было миллион лет назад. Настоящие герои возвращались домой в гробах.

– Я заметила, вы хромаете при ходьбе.

– Да, у меня всего лишь полторы ноги.

Сьюзен улыбнулась. Они сели за столик напротив друг друга.

– Я никогда в жизни не разгадывала головоломки, – сказала она, – и не знаю, чем могу помочь вам. Но я попробую.

– Благодарю вас, мэм. Так вот, жил-был один сотрудник ЦРУ, в чьи обязанности входило сочинение легенд – фальшивых биографий для агентов, работавших за рубежом. У него это хорошо получалось, поскольку он обладал богатым воображением и располагал обширными материалами. Возможно, он придумал имя для человека, которого я разыскиваю. Вот что мне удалось выяснить на сегодняшний день…

Свэггер рассказал ей о кабинете, полном книг, об особой любви к Набокову, о пристрастии к игре слов и о синестезии, которая была присуща как Найлзу, так и Владимиру.

– Я знаю, в это трудно поверить, но…

– Мистер Свэггер, я являюсь экспертом по трюкам, которые способно проделывать с людьми их сознание, и поэтому верю в это.

– Хорошо. Тогда, может быть, вы заметите какую-нибудь закономерность, подскажете, какой вопрос мне следует вам задать, или у вас появится идея, которая…

– Скажите, какие книги хранятся в его библиотеке? Я имею в виду авторов.

– Некоторых я знаю, других нет. Несколько лет назад я прочитал много романов, изданных после Второй мировой войны, и помню, что видел там такие книги, как «Большая война» Антона Майрера, «Захват-22» Джозефа Хеллера, «Отплыть всем лодкам» Кеннета Додсона, «Любитель войны» Джона Херси. А также знаменитых писателей: Хемингуэя, Фолкнера, Фицджеральда, Апдайка – и иностранцев: Толстого, Достоевского, Троллопа, Вульфа, Ле Карре и других классиков.

– У него утонченный вкус.

– Не совсем. Там много такого, что вы наверняка назвали бы макулатурой. Детективы, триллеры и тому подобное. Пара книг Джеймса Эптэптона. Много книг в мягких обложках – Хэммонд Иннес, Джим Томпсон, Невилл Шут, Джеймс Кейн, Дэшил Хэммет, какой-то Ричард Пэймер, Джон Макдональд, еще один Макдональд – Росс… Судя по обложкам, все это – полицейские романы. Думаю, он не был снобом. Если ему нравился сюжет, он что-то заимствовал из него. Судя по состоянию обложек, все книги читанные, на страницах многих из них имеются пометки. Имеется полное собрание сочинений Набокова, некоторые книги даже на русском языке. Вам это о чем-нибудь говорит?

Сьюзен вздохнула:

– Нет, вряд ли. Я не понимаю, каким образом это может быть связано с синестезией, цветами, русской литературой, Набоковым.

– Пожалуйста, подумайте. Кто знает, может быть, здесь ключ к разгадке.

– Все, что можно сказать: за многие годы усердного чтения как серьезных произведений, так и макулатуры он должен был научиться различать штампы и подлинную литературу.

– Да, мэм, – сказал Свэггер. – Штампы и подлинная литература.

Не желая унижать его вопросом, понял ли он смысл сказанного ею, она продолжила, отхлебнув глоток кофе:

– Штамп – это то, что написано по определенной схеме, известной из сотни других сюжетов. Если вы уже читали прежде что-нибудь подобное, значит, это штамп. Однако штампы настолько коварны, что многие хорошие профессиональные писатели не замечают их. К тому же они удобны – как мебель в старом доме. Примеры: спасение в последнюю секунду, герой и героиня влюбляются друг в друга с первого взгляда, герой всякий раз одерживает победу в схватке и остается невредимым.

– Далеко не всегда остаешься невредимым в перестрелке, – заметил Боб.

– Вот именно. Вам это известно, а многим из этих писателей – нет. Им известно лишь то, что нужно следовать схеме, а значит, герой обязательно должен остаться в живых.

– Понятно.

– Теперь о том, что я называю подлинной литературой – и здесь существуют свои подвохи. Под этим я подразумеваю жизненные сюжеты и отсутствие преувеличенного, неестественного драматизма. Миру не угрожает опасность. Никто не говорит о миллионах долларов. Люди плохо себя ведут, впадают в ярость, забывают о важных вещах, подхватывают простуду и так далее. Герой имеет серьезные недостатки, и это угнетает его. Какие-либо планы отсутствуют. Персонажи предоставлены своей судьбе. Но жизнь идет, любовь имеет значение, боль реальна. Нужно найти способ, чтобы придать этому драматизм.

– Я вас понимаю, – сказал Боб. – Вы не могли бы еще привести примеры штампов? Мне кажется, это идея. Я чувствую, Найлз мог использовать штампы.

– Штамп – это не только элементы сюжета. Это еще и язык. Сочетания слов, употреблявшиеся столько раз, что они становятся привычными, словно старый кусок мыла. «Темный как ночь», «небесно-голубые глаза», «бирюзовое море», «красавица с волосами цвета воронова крыла». Эти слова настолько знакомы, что теряют смысл. Они не несут в себе эмоциональный заряд и вызывают ассоциации с плохими фильмами.

– А как насчет «золотых кос страсти»?

– Отлично. Господи, откуда вы взяли это?

– Из одного старого журнала. В общем, я понял, о чем идет речь.

– Персонажи тоже могут быть штампами. Сравните, скажем, детектива Филипа Марлоу у Чандлера и Гумберта Гумберта у Набокова. Марлоу – неподкупен, умен, смел, проницателен. Он слишком идеален, чтобы быть реальным. Гумберт, будучи настоящим интеллектуалом, совершает, однако, все возможные ошибки, предается порочной страсти, не способен контролировать свое поведение. Даже когда он в конце стреляет в Куилти, это отнюдь не перестрелка. Он бежит за обезумевшим от страха, молящим о пощаде человеком, ведя по нему беспорядочную пальбу. Таким образом, Марлоу – штамп, а Гумберт – жизненный персонаж. Набоков никогда не стал бы писать о штампе – разве что только для того, чтобы высмеять его.

– Ясно, – сказал Боб. – А не мог ли Найлз тоже высмеять штамп?

– Дело в том, что Набоков любил всевозможные игры, и Найлз вполне мог последовать его примеру. Его «код» может основываться на игре. В конце концов, вы знаете его лучше, чем я.

– А вы не могли бы привести другие сюжетные штампы? В последний момент – один, герой всегда остается невредимым – второй…

– Наверное, самый знаменитый – «Это сделал дворецкий». Он сформировался в английских детективных романах двадцатых годов, когда убийство считалось прерогативой высших классов, а сюжеты представляли собой настоящую головоломку. Авторам трудно было устоять перед соблазном сделать убийцей дворецкого: он вызывал наименьшие подозрения, был невидимым, скромным, преданным и прекрасно знал дом и его окрестности.

– Значит, дворецкий-убийца присутствовал во многих книгах?

– В десятках. В сотнях. Затем этот штамп был вывернут наизнанку. Поскольку все подозревали в первую очередь дворецкого, в развязке он оказывался ни при чем. Это тоже стало штампом. Но если бы вы захотели сыграть на этом сегодня, то у вас это сделал бы именно дворецкий.

– Понятно, – сказал Свэггер.

– Вот еще один штамп, часто встречающийся в современном триллере: ничто не является тем, чем кажется. Герой руководствуется в своих поисках определенными знаками, не зная, что их фабрикует некий злой гений, пытающийся сбить его с верного пути и пустить по ложному следу. Подобное никогда не случается в реальной жизни, но выглядит занимательно, хотя и банально. В большинстве таких книг и фильмов драматизируется процесс, посредством которого герой разоблачает манипуляции и осознает, что происходит в действительности.

– Ясно. И если Набоков – или Найлз Гарднер – решил бы сыграть на этом, он убедил бы вас в том, что все…

– …является именно тем, чем кажется, – закончила она фразу. – По блеску в ваших глазах я заключаю, что вы уловили суть.

– Совершенно верно, мэм. Теперь я понимаю смысл «Красной Девятки». Я думал, что она означает что-то другое – например, кодовое имя агента, позывной для радиосвязи, шахматный ход, что-нибудь в этом роде. А в действительности она не означает ничего другого, кроме того, чем является. Он видел девятку красной. Он видел все девятки красными. Вот и все.

– Это буквальность, а не метафора. Таким образом, это был самый изощренный из всех кодов. Код, состоявший в том, что никакого кода нет. Кто додумался бы до этого, кроме, может быть, Боба Ли Свэггера? Ни один профессор колледжа не додумался бы до этого, поскольку ни один профессор колледжа не способен мыслить столь ясно.

– Возможно, он использовал тот же принцип, предпринимая следующий шаг. Нечто напоминает код, но таковым не является. Оно есть то, чем представляется, но вы можете смотреть на него целый день и не понимать этого. Код состоит в том, что никакого кода нет. Секрет заключается в отсутствии секрета.

– Это слишком заумно, – сказала Сьюзен. – Я никогда не использовала бы подобный прием в книге. В реальной жизни такого не бывает.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

Нет худа без добра, и отрицательный опыт – тоже опыт. В этом я еще раз убедился после провала в Москве. Первое, что я понял: Свэггер в свои шестьдесят семь все еще очень, очень хорош. Слишком умен, слишком быстр, слишком хладнокровен, слишком решителен, чтобы с ним могли справиться заурядные бандиты. Москва закалила его, подтвердила его подозрения, и теперь он будет еще более последовательно продвигаться к своей цели, которой являюсь я.

Второе, что я понял, – мне следовало уже давно усвоить этот урок; может быть, это наконец произойдет годам к девяноста! – никогда не нужно форсировать события. Все должно идти своим чередом. Излишняя спешка вредит делу. Я должен был направить в Москву свою убойную команду, а не прибегать к услугам людей с сомнительными способностями и не менее сомнительной мотивацией. Против профессионалов должны действовать профессионалы, дабы ими двигала профессиональная честь, а не только алчность и жажда насилия. Мои высококлассные киллеры все тщательно продумали бы и спланировали, предусмотрели бы все возможные варианты развития событий и не поддались бы панике, выяснив, что их клиенты вооружены.

Третье, что я понял (мне об этом было хорошо известно, но я почему-то забыл!): для всякой операции необходимо готовить почву. Наши люди устроили засаду на Стронского там, где тот прекрасно ориентировался. Он знал расположение всех постаментов и скамеек, все углы для стрельбы, все тропинки между кустами.

Я решил действовать в следующий раз осмотрительнее. В первую очередь требовалось забыть обо всем, полностью сосредоточиться на выполнении поставленной задачи и работать по двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Я вступал на тропу войны, и мне нужно вспомнить все боевые навыки и вновь стать жестким и безжалостным Хью из секретных служб, который в свое время убил президента и сотни других людей.

Я знал, что не должен ждать, пока Свэггер найдет новую позицию для атаки, и потом защищаться, ибо пассивность означает поражение. Ни в коем случае нельзя уступать инициативу этому гению спецопераций, предоставлять ему возможность выбирать время и место действия, а потом молить Бога, чтобы моим телохранителям сопутствовала удача. Нет, я должен был опередить его, заманить в выбранное нами место, где мы знали бы расположение деревьев и скамеек, где были бы загодя определены углы стрельбы и пути отхода, где было бы пристреляно оружие. Это нужно было сделать не просто профессионально, а на высшем профессиональном уровне.

У меня все же оставалось одно преимущество: я знал, куда он непременно будет вынужден приехать. Он будет вынужден приехать в Техас.

Единственным надежным связующим звеном со мной у него был его далласский знакомый, и он подозревал, что этот человек является моим агентом. Чтобы выйти через него на меня, он должен найти ответы на следующие вопросы. Кто ему платит? Что входит в его обязанности? Каким образом его можно использовать?

Я должен приготовить для него приманку в Техасе, настолько соблазнительную, чтобы он был не в силах сопротивляться искушению. Это стало бы для него Священным Граалем. Он начал бы искать следы, знаки, указатели – и со временем попал бы в устроенную мною западню. Мне нужно лишь позаботиться о том, чтобы он не вышел на меня раньше времени.

Поскольку Свэггер был стрелком и оружие было для него своего рода Йокнапатофой[45], я предполагал, что он будет искать подходы ко мне через посредство оружия. Ему не оставалось ничего иного. Это его маленький мир, где он чувствовал себя увереннее всего. Дрянная маленькая итальянская винтовка Алика, великолепный сверкающий «винчестер» Лона, свист пули, чудовищные повреждения человеческой плоти, которые способен причинить этот маленький кусочек металла, когда он летит с определенной скоростью, и…

Меня вдруг осенило. Как будто Бог прошептал на ухо нужные слова. Хотя нет, я уверен, в тот момент он был занят другими делами. Это решение пришло из подсознания, где долгое время созревало на основе сопоставления множества фактов, проверки множества вероятностей, изучения множества перспектив. И теперь оно сияло в моем сознании во всей своей поразительной ясности.

Мне требовался физический предмет, что-нибудь осязаемое, что служило бы доказательством существования нашего заговора против Кеннеди. Нечто такое, что Свэггер стремился бы заполучить любой ценой – даже рискуя собственной жизнью и не щадя жизни других. Для пущей достоверности была необходима правдоподобная история, включающая цепь реалистичных событий, происходивших в 1963 году, которая подтверждала бы подлинность этой улики. Нужны безупречные документы, достойные доверия свидетели, к которым Свэггер мог бы получить доступ. Все это молнией пронеслось в моей голове.

В качестве улики я выбрал чехол с принадлежавшей Хью винтовкой «винчестер» модель 70, глушителем, несколькими гибридными патронами «манлихер-каркано».264, с бирками, свидетельствующими о его перевозке самолетом из Далласа в Ричмонд ночью 24 ноября 1963 года. Я придумал историю о том, как этот чехол был потерян и вновь найден писателем, работавшим над биографией Лона, которому требовалась помощь человека, разбирающегося в оружии. По моему замыслу, Ричард должен был свести Свэггера с этим писателем.

Я ни секунды не сомневался в том, что Свэггер с готовностью согласится на эту встречу.

Должен заметить, что хотя они и стоили мне целого состояния, супруги Джонсы в полной мере оправдали эти затраты. Они изготовили огромное количество старых документов. Мистер Джонс был своего рода экспертом по бумаге. Он знал все о процессе ее производства, линейной плотности, отделке, эффектах старения, всевозможных манипуляциях. С помощью различных настоев, хранившихся в маленьких коричневых бутылочках, он был способен состарить лист бумаги, придав ему хрупкость и желтоватый цвет, так что ни одна лаборатория не смогла бы распознать подделку.

Один такой документ мы вложили в папку, принадлежавшую легендарному оружейному магазину фирмы «Аберкромби и Фитч», который некогда располагался на восьмом этаже здания на Мэдисон-авеню и в котором Лон приобрел бо́льшую часть своего арсенала.

Джонсы имели связи со многими фальсификаторами, о существовании которых я даже не подозревал. Один из них изготовил точную копию винтовочного чехла «Аберкромби и Фитч» 1958 года и состарил его соответствующим образом. Потом Джонсы раздобыли «винчестер» модель 70 примерно тех же лет, прицел «унертл», старые бутылки с ружейным маслом «Хоппс», древнюю латунную щетку.264. Им не удалось найти немецкий «Шальдемпфер», и вместо него они достали старый глушитель «Максим», который, по крайней мере, соответствовал требуемому возрасту. Они прибегли к помощи известного специалиста по оружию, который подделал патроны компании «Вестерн Картридж Ко» «манлихер-каркано» 6,5 из редкой партии 6003 в белой коробке. Не спрашивайте, сколько это мне стоило. Лучше бы я об этом и вовсе не знал.

Затем настала очередь «писателя», которому был оставлен на хранение чехол с винтовкой. Эту сложную роль я не мог доверить профессиональному актеру. Ее должен сыграть настоящий эксперт по оружию, обладающий обширными знаниями, опубликовавший целый ряд трудов, с которыми был бы знаком Свэггер, и способный вести профессиональный разговор, поскольку тот наверняка попытается разоблачить его, поймав на неточностях. Он должен быть известен в кругах любителей оружия, поскольку Свэггер может навести справки о нем. Найти такого человека чрезвычайно сложно. Я поручил эту задачу своим израильским коммандос. Они отыскали некого Мариона «Марти» Адамса, который обладал характерным изъяном – склонностью к мошенничеству. Будучи известным экспертом, он выступал в качестве консультанта во многих сделках купли-продажи оружия, удостоверяя подлинность редких винтовок, стоимость которых порой составляла сто пятьдесят тысяч долларов. Однако на подделках можно заработать значительно больше. Один разъяренный покупатель привлек его к суду, и если бы это дело получило широкую огласку, на его карьере можно было поставить крест. Когда мои люди обратились к Марти с предложением, тот не смог отказаться. Он выплатил истцу огромную неустойку, тот отозвал иск, и его репутация была спасена. Взамен Марти должен сыграть главную роль в гораздо более масштабной афере, цель которой навсегда останется для него тайной.

Ну и, конечно, одним из главных действующих лиц был «Наш человек в Далласе» – Ричард Монк. Я решил иметь с ним дело самостоятельно, посредством спутникового телефона с закодированным номером – самого надежного средства вербального общения в мире. Он получил аппарат, имевший соединение только со мной, с которого нельзя звонить девушкам в Теннесси и пользоваться услугами службы «секс по телефону» в Лас-Вегасе за мой счет. Ричард стал единственным человеком, имевшим мгновенный и непосредственный доступ ко мне.

Разумеется, я не мог сказать ему, что конечной целью его деятельности является убийство Джека Брофи и что он сам может пострадать и даже погибнуть на финальном этапе операции. Иначе он сбежал бы от меня на Луну. А если бы и не сбежал, Свэггер наверняка заметил бы на его лице признаки тревоги. Чтобы он ничему не удивлялся, я сочинил для него легенду.

– Я представляю крупную компанию, которая положила глаз на группу корпораций. Увы, единственный владелец этой группы, почтенный пожилой человек, не желает обсуждать с нами продажу по приемлемой для нас цене. Мы решили разорить жемчужину в его короне, и когда она потерпит крах, цены на остальные корпорации резко упадут. Мы скупим акции, и он вынужден будет продать всю свою собственность за бесценок.

– Я понимаю, но…

– Жемчужиной является старое и солидное нью-йоркское издательство. Благодаря вашим усилиям мы вынудим его заплатить огромную сумму за издание книги, в которой «раскрывается» тайна убийства Кеннеди на основании вещественной улики. Поэтому все так тщательно организовано, а мы как будто из ЦРУ. Когда книга выйдет и произведет сенсацию, мы с помощью знакомых журналистов докажем, что это мистификация. Издательство будет вынуждено отозвать весь огромный тираж и в результате разорится. Вы понимаете?

– Так это не имеет отношения к убийству Кеннеди? Просто коммерческая конкуренция?

– Не будем отвлекаться, Ричард. Вернемся к делу.

– Хорошо, сэр.

– Мы ожидаем, что спустя некоторое время человек, известный как Джек Брофи, свяжется с вами. Задача заключается в том, чтобы свести его с человеком по имени Марти Адамс. Будете связываться со мной до и после каждой встречи с Брофи.

– Да, сэр.

– Будете предпринимать чрезвычайные меры предосторожности. Он ни в коем случае не должен видеть это средство связи и не должен догадываться, что вы общаетесь со мной в режиме реального времени. Он проникнет в ваш дом, будет рыться в вашем нижнем белье и в вашей коллекции порнографии, изучит подробности ваших неудачных браков… Где вы храните телефон?

– В подвале магазина, где хранятся книги. За «Ревизией истории» Баглиози. Она единственная имеет достаточно большой формат. Но их там тринадцать тысяч.

– Вы молодец, Ричард. Я горжусь вами.

Мы начали получать сообщения о ходе операции почти сразу. Свэггер сидел у меня на хвосте, и это производило впечатление. Оказалось, что он был не только выдающимся стрелком, но и прекрасным аналитиком. Однако каковы бы ни были его навыки и способности, меня занимал только один вопрос. Почему?

Наверное, у него была потребность в миссии. Он относился к разряду людей, которые не могут жить без миссии. Кроме того, за свою жизнь он потерял много близких людей: отца, своего корректировщика Донни Фенна (Свэггер был женат на вдове Фенна, Джен) и, наконец, сотрудника Управления по имени Сьюзен Окада, погибшую в результате взрыва ракеты в Роуз-Гарден. Может быть, им двигало горе?

Или что-то другое? Любовь к Кеннеди? Может быть, он принадлежал к числу его поклонников, для которых после выстрела Лона рухнул мир? Или он любил Джеки, их детей – Джона и Кэролайн? Не воспринимал ли он себя мстителем? Мне казалось невероятным, что столь прагматичный, безжалостный человек мог принимать так близко к сердцу события, которые он сам лично не пережил, а лишь наблюдал по телевизору, будучи подростком. Я пребывал в полном недоумении.

Как бы то ни было, в его лице я имел грозного противника. И этот противник подбирался ко мне все ближе и ближе. Мог ли он взять надо мной верх? Откровенно говоря, я не допускал такой возможности. Во-первых, я знал, кто он. Во-вторых, мое прошлое и настоящее разделяла непроницаемая стена. Даже если он выяснит, что смерть Хью была фикцией – а это он выяснит наверняка, – ему не удастся отыскать следы, по которым можно на меня выйти. Все, кто знал меня в прошлом, уже ушли из жизни, а в Управлении не принято беседовать с детьми о работе.

Я знал: он обязательно должен вернуться в Техас.

Спутниковый телефон зазвонил, когда мои часы показывали 5.55.

– Да?

– Он вернулся в Даллас.

– Ричард, он обращался к вам?

– Свалился будто снег на голову и как ни в чем не бывало. Я сидел в «Макдоналдсе», ел свой дежурный макмаффин, и вдруг… он возник передо мной прямо из воздуха.

Итак, как я и предполагал, Свэггер вернулся в Даллас и вновь вышел на Ричарда. Выслушав отчет агента об успехах Брофи в его расследовании, я спросил, что Ричард намеревается предпринять.

– Я подумаю, чем ему можно помочь. Он очень дорожит своей «интеллектуальной собственностью» и боится, как бы кто-нибудь не узнал о его «версии» и не опередил его. Мы договорились, что он свяжется со мной через пару дней.

– Вы знаете, где он остановился?

– Он пошутил по этому поводу. Если мне будет неизвестно о его местопребывании и меня схватят и подвергнут пыткам, я не смогу его выдать. По-моему, это была не очень смешная шутка, но я все-таки рассмеялся. Он сказал, что сам разыщет меня. В интересах сохранности его интеллектуальной собственности.

– Превосходно, Ричард. Помогите ему. Не упоминайте Марти Адамса, пока не раздобудете для него то, что ему нужно. Не нужно форсировать события. И не нужно ничего ему навязывать. Он все замечает и все принимает к сведению. Он запоминает все, что вы говорите, и потом часами размышляет над этим. Он познакомится с Марти, постарается выведать у него как можно больше, хорошенько все обдумает, попробует один подход, потом другой. Если он почувствует, что вы подталкиваете его в определенном направлении, это вызовет у него подозрение.

– Сэр, вы случайно не принадлежите к числу тех, кто убивает людей, если они терпят неудачу?

– Нет, Ричард. Вас подвергнут изощренным пыткам, но вы останетесь в живых.

– Благодарю вас, сэр.

Я избавлю читателя от излишних подробностей этой игры. Скажу лишь, что единственным забавным моментом в ней была фигура Ричарда, напоминавшего толстую речную форель, в чьих челюстях застряли два крючка, которыми манипулировали два опытных рыболова. Бедный Ричард пытался угодить и мне, и таинственному Брофи, видящему все насквозь и наделенному даром почти сверхъестественного предчувствия.

После четвертой встречи я почувствовал, что настал подходящий момент для выхода на сцену Адамса, и дал Ричарду соответствующее распоряжение. Тот сообщил, что Свэггер воспринял его предложение с негодованием и даже гневом, но потом подумал и согласился на сотрудничество. Напоследок он сказал: «Немного повремените. Мне нужно понять, что это за человек. Я все же не писатель, а инженер. Возможно, он сможет помочь мне. Но, черт возьми, больше не говорите ему обо мне ни слова!»

Свэггер навел справки о Марти с помощью ФБР. Наши компьютерные волшебники выяснили, что в отношении Марти Адамса был осуществлен тщательный сбор информации в издательской сфере и в сфере купли-продажи оружия высокого класса. Отзывы о нем были положительными – мы вовремя позаботились о том, чтобы ни один связанный с именем Марти скандал не нашел отражения в документах, и его честь осталась незапятнанной, хотя из-за большого количества недовольных им клиентов крах его репутации оставался лишь вопросом времени.

Спустя четыре недели Джек Брофи и Марти Адамс, два человека, которые выдавали себя не за тех, кем являлись в действительности, и вели каждый свою игру, наконец встретились.

Казалось, все идет хорошо. Марти, как мы предполагали – и Ричард подтвердил это, – был бахвалом-самоучкой. Он до полусмерти утомил Ричарда и Свэггера своими разглагольствованиями. Однако ему удалось заинтересовать Свэггера-Брофи, и тот согласился встретиться с ним еще раз. Понятно, что в первую очередь тот заинтересовался неким загадочным «предметом», который, согласно утверждению Марти, должен был связать все воедино.

Оставалось ждать. Я должен доказать самому себе, что не утратил за прошедшие годы это профессиональное умение. Было нелегко, но скучать не приходилось. Мои вечера были заняты виагрой, Шизукой, мюзиклами и мелодрамами сороковых годов. Израильтяне, контролировавшие киберпространство с помощью своих изощренных средств, сообщили о еще более тщательном сборе информации о Марти Адамсе, и на этот раз некие анонимы интервьюировали его знакомых. Интервью взяли даже у агента Марти. Его тема вроде бы была совершенно посторонней, но опытному сотруднику спецслужб удалось свести разговор к Марти и выведать немало подробностей о нем.

Я понял, что наступил подходящий момент для начала тактической фазы. По счастливому стечению обстоятельств – в Управлении сопутствовавшая Мичуму удача стала притчей во языцех, – Марти владел поместьем в Западном Коннектикуте. Это все, что осталось от немалого состояния его отца, который разорился, пытаясь продавать высококачественные пистолеты.22 для стрельбы по мишеням в конце пятидесятых и начале шестидесятых годов, когда в стране царило повальное увлечение играми со стрельбой. Поместье с обветшалым домом находилось в полутора сотнях километров от Хартфорда, у подножия невысоких гор, закрывавших его с северо-востока. Собственно говоря, для тех, кто видел настоящие горы, это были холмы, поросшие деревьями.

Марти сильно задолжал налоговому ведомству, и мы оплатили его задолженность, дабы муниципальные власти не проявляли ненужный интерес. Дом не был обнесен изгородью и совершенно не соответствовал современным требованиям безопасности, но в его окрестностях отсутствовали какие-либо соседи, и Марти приезжал сюда заниматься литературным творчеством и упражняться в стрельбе. Звучавшие здесь выстрелы никогда не привлекали внимания полиции. К тому же он имел лицензию класса III, и поэтому звуки выстрелов из автоматического оружия тоже не могли бы стать поводом для визита к нему полиции.

По моему заказу одна инженерная фирма произвела аэрофотосъемку поместья с «Сессны». Я отослал снимки своим стрелкам в Нью-Мексико и распорядился составить на их основе план поместья, а затем съездить туда по одному на несколько дней, чтобы изучить местность. Они имели в своем распоряжении самые современные цифровые камеры, в их задачу входило определение углов стрельбы и решение других тактических вопросов.

Я предполагал заманить Свэггера в поместье, где он оказался бы под прицелом четырех стволов, которые начинили бы его тело пулями. Марти и Ричард, если бы они в этот момент тоже находились бы там, могли погибнуть в перестрелке. Я расценивал это как приемлемую цену успеха операции, хотя, разумеется, не говорил им об этом, как не говорил Марти о предстоящем нарушении его права частной собственности. Выживет он или нет, зависело бы от его везения. Это не имело особого значения.

Некоторые сомнения возникли при выборе времени начала завершающей фазы. В конце концов, я решил, что огонь по Свэггеру будет открыт после того, как он поговорит с Марти, изучит закрытый чехол с винтовкой и отправится восвояси.

Дело в том, что, когда Боб приедет в поместье, все его чувства будут обострены, поскольку он станет опасаться засады. Наверняка вооруженный и в полной боевой готовности. Если с ним прибудет Ричард, этот тоже может усложнить дело. Поэтому мы дадим ему возможность войти в дом. Увидев чехол и изучив рентгеновский снимок его содержимого, он осознает значение находки и оценит ее перспективы, после чего настороженность рассеется. При мысли, что он наконец нашел доказательство существования заговора, его охватит радость. Открыв чехол, он спустит с цепи псов правоохранительной системы на Хью Мичума, и начнется самая масштабная в истории охота на преступника, которая завершится его поимкой, где бы он ни скрывался.

Расстрел должен состояться метрах в четырехстах от развалюхи Марти на грунтовой дороге, пролегавшей под углом 33 градуса и зажатой между крутыми склонами, поросшими густым лесом. Если Свэггер попытается бежать, что весьма маловероятно с учетом плотности огня, ему придется карабкаться вверх, пробираясь между деревьями. Он окажется в положении Роберта Джордана на склоне холма в Испании. Хотя нет, Джордан находился на мосту, а кто же тогда был на склоне? А-а, Эль Сордо. Он забрался на вершину холма, но ему не удалось уйти от четырех опытных стрелков. Не удастся и Свэггеру.

Плотность огня и аксессуары. Кто-то, кажется, Анна Винтур[46], сказала: «Все решают аксессуары». Ребята решили взять с собой снайперские маскировочные костюмы и проникнуть в поместье двумя днями ранее. В течение этих двух дней там все будет тихо, и ни один наблюдатель, случайный или профессиональный, не заметит ни малейшего движения, ни единого признака жизни. Если им придется двигаться быстро, они снимут маскировочные костюмы и наденут обычный военный камуфляж. Их лица будут разрисованы коричневыми и зелеными линиями. На головы они наденут черные вязаные шапки или маскировочные пестро окрашенные шляпы. Для опытных коммандос мода имеет большое значение, и я хотел, чтобы облачение моих людей соответствовало стандартам миссис Винтур.

Что касалось оружия, каждый парень имел легкий пулемет МК-48, как будто специально предназначенный для стрельбы из засады и проявивший себя с наилучшей стороны в Ираке. Этот великолепный продукт военно-инженерного искусства отличается чрезвычайной надежностью; даже побывав в песке, он стрелял со скоростью семьсот выстрелов в минуту пулями калибра 7,62 мм. Ему отдавали предпочтение любители скоростной стрельбы. Патроны к нему хранились в контейнерах емкостью сто штук, завернутых в брезентовую ткань. Его пули с легкостью прошивали не только человеческое тело, но и автомобиль. Если бы Свэггер выжил после первого свинцового шквала и начал карабкаться по склону холма, ребята побросали бы свои МК-48 и вооружились бы последними образцами платформы AR – М-6 IC из LWRC, снабженными голограммными прицелами «эотек» и по меньшей мере десятью магазинами на двадцать девять патронов «блэк хиллс» весом 77 гран с полыми наконечниками. И, конечно, – ничто не могло быть слишком хорошим для моих мальчиков, – каждый из них имел пистолет «уилсон CQB.45 АСР» и нож «рэндалл». Я знаю об этом, потому что видел счета, общая сумма которых составила 2 318 314 долларов. Жаль, что этих ребят нельзя использовать в более благородных целях, а не ради еще сотни-другой минетов, которые делала мне Шизука и которые продолжались бы до тех пор, пока меня не посетила бы старуха с косой.

Во время акции над поместьем должен был кружить вертолет, наблюдая за активностью полиции. Если бы появились полицейские автомобили, пилот сообщил бы об этом коммандос и эвакуировал бы их. Если бы они не появились, он дождался бы завершения операции, после чего забрал бы на борт тело и оружие и улетел бы в назначенное место. Вертолет оборудован самым современным инфракрасным тепловизором FLIR. Если бы Свэггеру удалось углубиться в лесную чащу – а вероятность этого составляла один шанс из миллиона, – это устройство определило бы его местонахождение по выделяемому его телом теплу, и члены убойной команды тут же узнали бы, где нужно искать жертву.

Таков был мой план. Тем временем в реальном мире Свэггер, как я и предполагал, не устоял перед искушением увидеть чехол с винтовкой и принял приглашение Марти. Правда, он настоял на том, что сначала должен увидеть документ, подтверждающий его происхождение. Марти направил его в Ратерфорд, в складское помещение, где хранилась документация компании «Аберкромби и Фитч». Мы проникли туда загодя и вложили в нужную папку мастерски подделанную бумагу, удостоверяющую принадлежность винтовки. Найдя ее, Свэггер окончательно попался на крючок. Он согласился приехать в поместье Марти. Была назначена дата его визита в Коннектикут. Свэггер так жаждал увидеть чехол с винтовкой, что забыл обо всех мерах предосторожности. В этом и заключалась цель операции, которая обошлась мне в несколько миллионов долларов.

Он был у меня в руках.

ЧАСТЬ IV

Коннектикут

Говорят, мне следует соблюдать осторожность

Глава 22

Ричард взял на себя все организационные хлопоты. Спустя неделю Боб встретился с ним в международном аэропорту Далласа Форт-Уорт, и они вылетели в Бостон, откуда легким самолетом «Америкэн Игл» добрались до Хартфорда, где в отеле «Марриотт» при аэропорте Ричард забронировал два номера. Они поужинали в кафе.

В 8 часов следующего утра Ричард усадил Боба в арендованный синий «Форд Призм», и они отправились в двухчасовое путешествие в западном направлении по живописной холмистой местности Коннектикута в поместье Марти, находившееся в графстве Литчфилд, к западу от Уоррена.

– Красивые места, – сказал Ричард. – Напоминают Котсуолдс в Англии.

– Никогда там не был, – отозвался Боб. – Да, действительно красиво. И никаких лачуг, никаких брошенных ржавых автомобилей, как на Юге. На американском и любом другом.

Раскидистые деревья, живые изгороди, утопавшие в цветах аккуратные дощатые дома белоснежного цвета, ухоженные фермы, маленькие городки. Казалось, местные жители были одержимы идеей чистоты и порядка. Каждый городок, каким бы крошечным он ни был, имел муниципалитет, отель, парк и церковь. Эта местность была похожа на древнюю страну в представлении Диснея. Каждое второе здание построено не позже конца XVIII века, и здесь все еще действовали законы просвещенного рационализма.

Свэггер жадно впитывал в себя все это. Он также следил, не висит ли в небе вертолет и не видны ли другие признаки нарушения Ником их договоренности по поводу того, чтобы меры по обеспечению прикрытия были как можно более незаметными. В каждом очередном «оплоте Революционной Войны» он ожидал увидеть людей в бронежилетах с гранатометами в руках.

– Вы как будто напряжены, Джек.

– Когда за тобой охотятся, поневоле испытываешь напряжение.

– Джек, сегодня прекрасная погода, мы находимся в замечательном уголке Америки и являемся участниками одного из самых волнующих исторических событий нашего времени, которое, следует добавить, принесет нам немалые финансовые выгоды. Нужно просто наслаждаться жизнью.

– Вы правы, Ричард. Мне очень хотелось бы щелкнуть переключателем в голове и расслабиться. Я очень хочу увидеть чехол, заключить соглашение и приступить к работе.

Они проехали Уоррен, затем миновали возделанные поля и лес. На протяжении нескольких сотен метров дорога плавно поднималась в гору, после чего по обе стороны начались холмы.

– Приехали, – сказал Ричард. На ржавых воротах, провалившихся между бетонных контрфорсов, выполненных с претензией на изящество, висел зеленый ржавый указатель с надписью «Адамс Глен». Ричард сбавил скорость и повернул.

Дорога пролегала среди толстых деревьев, слегка поднимаясь по склону холма. Из-под задних колес поднимались клубы пыли, омрачая девственную красоту безветренного, безоблачного дня, но в боковых окнах мир оставался ярким и зеленым. Свэггер наклонился вперед и увидел в ветровое стекло в сотне метров впереди округлую вершину холма, покрытую густым лесом. Среди деревьев, тут и там, виднелись огромные валуны из известняка, напоминавшие поверженные головы ритуальных статуй.

Они совершили последний плавный поворот. Деревья расступились, и их взору открылся дом, похожий на те, что встречались им по дороге: огромный особняк из досок, построенный с соблюдением симметрии и точности размеров в эпоху, когда это считалось признаком красоты. Выглядел он древним и ветхим. Лужайка перед ним заросла, живая изгородь была неухоженной и представляла собой разросшиеся кусты.

Автомобиль остановился, и Боб вылез из салона, отметив про себя, что дом неплохо бы покрасить, поскольку из когда-то белого он превратился в светло-серый. Некоторые доски сгнили, ставни облезли и покрылись пятнами. Это был дом стоимостью миллион долларов, требовавший реставрации на миллион долларов.

– Добрый день, добрый день, – приветствовал их вышедший из дома Марти с широкой улыбкой на лице. На нем были мешковатые джинсы, джемпер и синяя рубашка. Неряшливым видом он напоминал свой пришедший в упадок дом. – Вовремя, как договаривались. Вы со своими инженерными мозгами всегда все точно просчитываете, не так ли, Джек?

Свэггер улыбнулся, пожимая пухлую мягкую руку.

– Замечательный дом, – заметил он.

– Вы про этого старого монстра? Он принадлежит семье уже в течение трех поколений. Я все собираюсь подкопить денег и привести его в порядок, тогда он действительно станет замечательным. Но налоги съедают меня заживо, и я едва свожу концы с концами. Проходите, пожалуйста.

Внутри дома царил полумрак, пахло пылью и плесенью. Комнаты были заполнены предметами мебели, накрытыми простынями, что придавало им вид призраков. Лучи, пробивавшиеся сквозь окна с разбитыми стеклами, освещали мерзость запустения.

Марти ввел их в комнату, по всей видимости, служившую кабинетом его отцу и деду. Только ее одну населяли шедевры таксидермии – чучела животных с выпученными стеклянными глазами, застреленные членами семейства Адамсов из разных поколений. Вдоль отделанных панелями стен стояли шкафы с книгами, посвященными оружию. Некоторые из них принадлежали авторству Марти. За заваленным бумагами столом находилась стена славы: на черно-белых фотографиях красовался молодой Марти в компании то с одним, то с другим процветающим представителем мира оружия. Некоторых из них Свэггер знал понаслышке, с некоторыми был знаком лично.

– Послушайте, это, случайно, не Элмер Кейт, автор книг об оружии?

– Он самый. Я познакомился с ним, когда он был уже очень старым. Вы любите старых писателей, писавших об оружии? Что за люди! Смотрите, вот Джек О’Коннор, а вот Чарли Эткинс из пограничной службы. Вот это Билл Джордан, тоже из пограничной службы. У него руки словно окорока, и, клянусь вам, я не встречал людей с более быстрой реакцией. Билл мог положить таблетку аспирина на тыльную сторону ладони правой руки, потом ею же выхватить свой «смит-и-вессон» и попасть из него в таблетку на лету, прежде чем она достигает пола. Однажды он проделал этот трюк в шоу Эда Салливана.

Свэггер хорошо помнил большинство из этих людей. В юности они были его кумирами. Его восхищение всегда вызывали не знаменитые футболисты или боксеры, а стрелки, такие, каким был его отец. Он молчал, поскольку эти воспоминания принадлежали отнюдь не Джеку Брофи, бывшему горному инженеру.

– Я кое-что читал о них, – сказал он наконец. – Судя по всему, они прожили интересную жизнь.

– Это точно, – сказал Марти. – А теперь взгляните-ка вот на это.

Следующие полчаса он демонстрировал свои сокровища, разложенные на полках. В его коллекции имелись пистолеты.22 для стрельбы по мишеням, которые производил его отец – первые серийные номера шести последних моделей, – хранившиеся в нераспечатанных картонных коробках; экспериментальный «кольт» калибра 9 мм, полуавтоматический, двойного действия, предложенный в начале шестидесятых в качестве замены для пистолета, стоявшего тогда на вооружении в армии; винтовка «винчестер булл.300 Н&H», из которой Арт Хэймон установил двадцать семь национальных рекордов в конце тридцатых годов, после чего его затмил великий Лон Скотт; отделанная латунью винтовка «Генри» № 15, которую можно «заряжать в воскресенье и потом стрелять всю неделю» и которая в конце концов трансформировалась в «винчестер 1873», завоевавший Запад; «кольты», «смит-и-вессоны», «марлины» – все эксклюзивные, все ни разу не использованные, все прославленные.

– Продайте оружие, Марти, – сказал Ричард. – На вырученные деньги из вашего дома можно сделать картинку.

– Ни в коем случае, – ответил тот. – История не продается. По крайней мере, эта. Я надеюсь – хотя это скорее мечта, чем надежда, – основать музей и выставить в нем эту коллекцию. Может быть, в этом доме. После ремонта, конечно. Это стало бы наследием семьи Адамсов.

– Марти, может быть, вы потеряли чехол? – спросил Свэггер шутливым тоном. – А теперь пытаетесь смягчить удар?

– Нет-нет, что вы, он на месте. Извините, что заставил вас ждать. Присаживайтесь, пожалуйста. Кофе?

– Не сейчас, – сказал Боб. – Боюсь, пролью его на чехол.

Все трое рассмеялись.

– Хорошо, – сказал Марти.

Он подошел к стене и потянул за что-то похожее на рычажок. Стена с книжными полками повернулась на шарнирах наружу (техника уровня 1932 года), открыв взору дверцу сейфа – черная, стальная, тяжелая. Марти наклонился и взялся за ручку, располагавшуюся под наборным диском с комбинацией цифр. Раздался громкий металлический лязг, который был способен разбудить чучела животных, смахнуть пыль с книг и, возможно, заставить перевернуться в гробах покойных Адамсов.

Марти нырнул в отверстие за открывшейся дверцей. Когда он выпрямился и повернулся, в его руках, облаченных в белые перчатки, находился чрезвычайно элегантный чехол из свиной кожи и брезента, шестьдесят сантиметров в ширину, девяносто сантиметров в длину. Марти положил его на пустой кофейный столик перед Свэггером, который наклонился вперед и принялся с жадностью изучать вожделенное сокровище.

Чехол вполне соответствовал своему возрасту – имел царапины и темные пятна, а кожу покрывала сетка мелких трещинок, – но находился в целости и сохранности. Боб не прикасался к чехлу, а склонил над ним голову и тщательно осматривал его на расстоянии пяти сантиметров. Замки потускнели. Крышка плотно прилегала к корпусу, и зазоров между ними не было.

– У вас нет ключа? – спросил Свэггер.

– Нет. Возможно, если вы съездите в полицейское управление Арканзаса и получите в свое распоряжение имущество, оставшееся после смерти мистера Олбрайта в 1993 году, среди него и окажется связка ключей…

– Мне бы не хотелось взламывать его, – произнес Ричард. – Он может получить повреждения.

– Мы можем воспользоваться услугами слесаря, – отозвался Боб. – Он вскроет его, не повредив, и заодно оценит возраст замка.

– Мне это даже не приходило в голову, – сказал Марти.

– Послушайте, Марти, у вас есть увеличительное стекло? Я хочу рассмотреть транспортные бирки.

– Разумеется, – ответил Марти. Он подошел к столу, достал лупу и протянул ее Бобу. – Я предпочел бы прикасаться к биркам в перчатках.

– Они у вас на руках, – проговорил Боб.

Марти приблизился к Бобу сбоку, аккуратно взял бирки за края и приподнял их, чтобы тому было лучше видно. Ричард подошел с другой стороны.

Боб навел лупу на красную бирку и нашел фокус, отрегулировав расстояние. Он внимательно изучил каждый квадратный сантиметр и на слогане авиакомпании «Бранифф Эруэйз»: «В светлое завтра» – увидел сделанную черным карандашом надпись:

Дата: 24.11.63

Рейс: 344 Даллас – Ричмонд

Пассажир: Скотт Л. Д.

Бирка была обернута вокруг двух ручек футляра, прикрепленных к двум разным его половинкам, и ее концы были склеены вместе. Из этого следовало, что футляр не открывали с 24 ноября 1963 года. Бирка из толстой, плотной бумаги была абсолютно целой, и какие-либо следы манипуляций – то есть отклеивания и повторного склеивания концов – отсутствовали. Но выглядела она довольно хрупкой, и казалось, что, если согнуть ее, с нее посыплются хлопья высохшего клея.

– Чертовски похожа на подлинную, – сказал Боб. – Думаю, нам нужно найти соответствующего специалиста, который подтвердил бы, что это действительно бирка авиакомпании «Бранифф», что она была использована в тот самый период времени и что склеена тем самым клеем, который использовала авиакомпания.

– Где мы найдем такого специалиста? – спросил Марти. – Это слишком узкие области знания.

– Эксперты ФБР большие доки по части документов. К тому же не забывайте, это улика. Думаю, нам придется представить ее в следственные органы.

– Мне такая идея не очень нравится, – сказал Марти. – Эти ребята могут оказаться ушлыми и прибрать чехол к рукам. Не хочу выглядеть меркантильным, но мне нужно привести в порядок дом. А это чистое золото.

– Если он содержит то, что мы думаем… Позвольте мне взглянуть на вторую бирку.

Ричард отпустил первую бирку и взял вторую, багажную. Она была заключена в пластик. Надпись на ней, сделанная синей шариковой ручкой, предположительно рукой Лона, гласила:

Лон Данн Скотт

Скоттс Ран, RR 224, Клинтонсбург, штат Виргиния

– Возможно, под пластиком имеются отпечатки пальцев Лона, – сказал Боб. – Думаю, они также имеются на замках и на содержимом чехла. Чем их больше, тем лучше. Марти, можно я еще раз взгляну на рентгеновский снимок?

– Конечно. – Марти опять подошел к столу, через несколько секунд вернулся и положил тяжелый темный целлулоидный лист на чехол. Снимок был выполнен в натуральную величину.

– Заднее освещение использовалось? – спросил он.

– Да. Вон там стоит стол с подсветкой. Я его использую, когда делаю иллюстрации для книг.

Марти подвел их к большой металлической раме, на которую опирался квадратный лист матового стекла. Он повернул переключатель, и внутри загорелась люминесцентная лампа. Марти приложил снимок к листу с лампой, и на нем отчетливо проступило изображение содержимого чехла.

Изысканное, ни с чем не сравнимое ложе «Монте-Карло», овальный предохранитель, затвор, ударно-спусковой механизм, ствольная коробка, прорезь затвора, ствол с прицелом – длинной трубкой длиной около тридцати сантиметров, крепившейся над ударно-спусковым механизмом и параллельно ему с помощью древних креплений «рэдфилд» и колец той эпохи; и над всем этим длинная труба с фланцем на одном конце – глушитель «максим». В углу располагались комплект винтов, нечто похожее на свернутый кусок ткани для протирания винтовки и небольшая бутылочка, предположительно, с чистящей жидкостью. В другом углу виднелись очертания трех патронов.

Боб вытащил что-то из кармана и положил рядом с изображением трех патронов. Это был патрон «винчестер магнум».264 с охотничьей пулей с заостренным кончиком весом 140 гран.

– Взгляните-ка вот на это, – сказал он. – Гильзы одного и того же размера. Видите, у пули Лона кончик более тупой, чем у охотничьей. Вот почему он вставил пулю «манлихер-каркано» в гильзу 0,264.

Свэггер вкратце изложил свою версию баллистической фальсификации, лежавшей в основе операции. Возможно, Марти понял суть версии или принял ее на веру. Лицо Ричарда оставалось непроницаемым.

– Стало быть, мы разрешили загадку, – сказал Марти.

– Пока нет, – ответил Боб. – Остается нерешенным вопрос скорости. Если маршрут кортежа президента стал известен только вечером 19 ноября, у них было всего два с половиной дня на подготовку. За столь короткое время подготовить такую операцию было практически невозможно. Они не могли сделать это. И все-таки сделали.

– Ну, тогда вы обязательно разрешите эту загадку, – произнес Марти. – И окажется, что разгадка лежит на поверхности, и ее просто никто не замечал.

– Если она лежит на поверхности и я ее до сих пор не заметил, что это означает? – спросил Боб. – Это означает, что я глупец.

– Думаю, мы уже готовы разрешить загадку, – вставил Ричард. – Вы располагаете материалом, какого прежде не было ни у кого. Поверьте мне. Я занимаюсь этим не первый день.

– Простите, что вы сказали? – спросил Боб.

– Я сказал, что мы уже готовы разрешить загадку. Вы нашли главное. Остальное – детали.

Уже готовы!

– Уже готовы, – проговорил он. – Черт возьми, уже готовы…

На него как будто снизошло откровение.

– О чем вы говорите? – спросил Марти.

– Это последний недостающий элемент головоломки, – произнес Свэггер, он же Брофи. – Я не мог понять, как они смогли подготовиться так быстро. Они уже были готовы выполнить другую работу. У них уже имелся Освальд, подготовлена баллистическая фальсификация, уже прибыл Скотт. Затем судьба послала им подарок в виде Джона Кеннеди, и они не смогли от него отказаться. Это было так легко сделать!

– Так что, можно открывать шампанское? – поинтересовался Марти. – Мне не нужен слишком уж большой повод для того, чтобы поднять тост.

– Рано. Я еще пока размышляю над этим.

– Звучит обнадеживающе.

– Марти, пожалуйста, уберите чехол на место и надежно заприте его, – сказал Боб.

– Непременно.

Марти спрятал чехол в сейф, и они расселись в кресла за кофейный столик. Под стеклянными взглядами животных, погибших около сотни лет назад, они обсудили свои дела – главным образом сроки. Свэггер должен отточить свою версию и записать ее в простой и ясной форме. По мнению Марти, хорошую службу могли сослужить фотографии, поскольку многие американцы понятия не имели, что такое «перезаряжание» и какие компоненты входят в состав патрона. Им пришлось бы постепенно, не спеша, втолковывать версию Боба. На Ричарда возлагалась задача найти специалистов, привлечения которых мог потребовать проект. Тем временем Марти предстояло составить предложение, показать его остальным двум партнерам, дабы они высказали свои комментарии, и затем, с их разрешения, отослать своему агенту. Он считал, что Бобу нужно быть готовым к тому, чтобы отправиться в Нью-Йорк, встретиться с агентом, а затем с издателем и «командой», которая будет готовить книгу к публикации. В процессе этой работы Марти должен составить резюме, и они начали бы переговоры о вспомогательных правах.

Когда все вопросы были исчерпаны, они вышли из дома. Боб полной грудью вдохнул воздух, насыщенный ароматами сосны и дуба. Над головой простиралась необъятная синева неба. Дул освежающий бриз. После старого, захламленного склепа оказаться в этом раю было особенно приятно.

– По-моему, мы с большой пользой провели время, – сказал Марти. – Не могу передать вам, как я доволен. Думаю, самое время откупорить бутылку и поднять тост за Джека, за Ричарда, за успех нашего предприятия и за наше блестящее будущее.

– Мне все еще не верится, что это случилось, – сказал Боб.

– Случилось. Ущипните себя, и тогда поверите.

Они подошли к автомобилю. Обменялись рукопожатиями. Боб спросил:

– Ричард, не возражаете, если я сяду за руль?

– Пожалуйста, никаких проблем.

– Отлично.

Они заняли свои места, и автомобиль тронулся.

Марти смотрел им вслед.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

Итак, наконец этот судьбоносный день настал.

Мои киллеры прибыли к месту финального этапа операции двумя днями ранее и затаились там, ничем не выдавая своего присутствия – на тот маловероятный случай, если поместье находилось под наблюдением. Кроме того, они соблюдали радиомолчание.

Тем временем осуществлялся контроль над перемещением приближавшихся к поместью Свэггера и Ричарда. План не предусматривал слежку за ними. Дело было не только в наблюдательности Свэггера. Будучи очень осторожным, он мог сформировать собственную команду контрнаблюдения, или же ее мог предоставить ему его приятель Мемфис из далласского отделения ФБР. Нельзя подвергать успех операции такому риску.

Однако Ричард постоянно держал нас в курсе событий, посылая сообщения электронной почты с помощью iPhone, хотя он и понятия не имел, для чего это нужно. Так, мы знали, что днем ранее они со Свэггером прилетели из Далласа в Хартфорд, арендовали синий «Форд Призм», переночевали в «Холидэй Инн» в Хартфорде, а на следующее утро должны были отправиться в поместье Адамса и прибыть туда в 9.00.

Я испытал большое облегчение, когда в назначенное время от Ричарда пришло сообщение: «Все в порядке, выезжаем».

Во время поездки они были бы вне нашего контроля. Свэггер мог бы обнаружить жучок в салоне. Я также решил обойтись без электронных устройств в доме Марти, поскольку у Свэггера мог оказаться миниатюрный сканер, который сообщил бы ему об их присутствии. К тому же человек, который устанавливал бы подслушивающие устройства в доме, мог оставить следы, а Марти мог заметить их и упомянуть об этом в разговоре со Свэггером. Хуже того, он мог бы принять решение не упоминать о них, и тогда их легко обнаружил бы Свэггер, понял бы, что против него ведется игра, и принял бы контрмеры. Он не должен был заметить ничего, что могло бы вызвать у него хотя бы малейшее подозрение. Я счел слишком рискованным использовать имевшийся в моем распоряжении вертолет, поскольку тот мог бы выдать себя шумом винтов и отбрасываемой тенью.

Меня охватила нервная дрожь. Два часа пути, затем, вероятно, два часа переговоров. Через четыре часа все должно закончиться. Уже, наверное, в шестисотый раз я смотрел «Двойное воздаяние» – великолепный фильм с великим Фредом Макмюрреем и маленькой коварной ведьмой Барбарой Стэнвик. Это помогло мне скоротать время, но до кульминационного момента операции было еще больше часа. Оставалось лишь ждать. Тик-так, тик-так. В это время Свэггер уже должен был находиться в поместье.

Я лежал на веранде, облаченный в дорогой охотничий костюм в стиле Мбонго – в конце концов, это же была охота: высокие башмаки, темно-зеленые брюки и рубашку с погонами и карманами со складками. Наверное, я выглядел нелепо: гардероб Фрэнсиса Макомбера на бодром розовощеком восьмидесятитрехлетнем старике. Правда, по крайней мере на голове у меня не было дурацкой шляпы с полоской из леопардовой шкуры, в какой красуется Престон в фильме. На мне были темные очки, хотя в это время года солнце светит не так уж ярко.

Я взял свою любимую шариковую ручку «Бик» и продолжил мемуары. Неожиданно меня охватила грусть. Сказать по правде, последние несколько недель ведение записей доставляло мне большое удовольствие. Меня вдохновляли воспоминания о наиболее ярких событиях моей биографии, о людях, которых я любил, и даже о совершенных мною ошибках. Я прожил замечательную жизнь. Кто еще трудился так усердно, добился таких успехов и пользовался такой репутацией? А люди, с которыми мне посчастливилось быть вместе? Великий, неподражаемый Лон, необычайно одаренный Джимми с его стальными нервами, Пегги, по которой я так тоскую… Вы были лучшими. Недалек тот час, когда мы встретимся с вами, друзья мои. Правда, не сейчас, и, надеюсь, вы простите меня за то, что я не тороплюсь. Но довольно скоро Хью Мичум воссоединится со своими чудесными коллегами, с которыми он имел честь служить…

В ушах у меня были наушники, соединенные с центром управления, где целая бригада экспертов отслеживала сигналы со спутника, и благодаря этому я имел возможность наблюдать за разворачивающейся драмой в режиме реального времени. Наконец наушники ожили, и я услышал, что мои коммандос зафиксировали приближение автомобиля Свэггера, ненадолго прервав радиомолчание.

– Синяя Команда, это Третий. Вижу клубы пыли на дороге.

– Третий, это Синий Командир, вас понял. Я подтвержу его проезд. Сейчас все должны опустить глаза, не пытайтесь что-либо увидеть, не вступайте в зрительный контакт.

Последовала пауза. Затем в наушниках вновь зазвучал голос.

– Это Синий Командир. У меня есть подтверждение проезда автомобиля, два человека, синий «Форд Призм», знак: Коннектикут, Ромео Виктор Фокстрот 6-5—1. Подтверждение – цель на месте. Пока отбой. В течение часа я отдам команду на проверку оружия.

– Понял, конец связи, – произнесли одновременно три скрипучих голоса, старавшихся заглушить друг друга.

Итак, они были на месте. Очень хорошо. Я лежал и наслаждался открывавшейся передо мной картиной. Вокруг едва слышно шумел лес. Луг, простиравшийся до реки, почему-то ярко зеленел, несмотря на позднее лето. На небе всего несколько облаков. Дул слабый ветерок. Идиллия. Я ждал, почти физически ощущая течение времени, и не осмеливался смотреть на часы, дабы не спугнуть это ощущение.

– Синяя Команда, проверка оружия.

– Синий Командир, это Синий Первый, затвор передернут, прицел проверен.

– Синий Командир, это Синий Второй, у меня тоже все в порядке.

– Синий Командир, этот Синий Третий, я готов.

– Это Синий Командир, полная готовность.

Наступила тишина. Не было ответа от последнего члена команды – пилота вертолета.

– Это Синий Командир, обращаюсь к Синему Пятому, ответьте мне.

– Синий Командир, это Синий Пятый, поднимаюсь в воздух и буду отслеживать переговоры на полицейских волнах. В случае необходимости быстрой эвакуации буду находиться в точке один.

– Синий Пятый, сообщите, когда будете находиться в точке один, поднимайтесь в воздух.

Прошло еще некоторое время.

– Синий Командир, это Синий Пятый в воздухе, нахожусь в точке, контролирую две полицейских волны. Движение на местных дорогах не очень интенсивное. Можете спокойно работать.

– Роджер, Синий Пятый, вас понял, отключайтесь.

Тишина. Тик-так, тик-так. Если бы прокричала птица, я ее не услышал бы. Если бы облако закрыло солнце, я этого не заметил бы. Если бы поднялся сильный ветер, я этого не ощутил бы.

– Синий Командир, я слышал, как хлопнула дверца автомобиля.

– Отлично, Синий Второй, открывайте огонь сразу вслед за мной. Пятый, будьте наготове.

Три голоса одновременно проскрипели «понял».

– Синяя Команда, я вижу, как на дороге поднимается пыль.

Я отчетливо представил Командира Синей Команды с разукрашенным коричневыми и зелеными полосами лицом, лежавшего за пулеметом. Отчетливо представил, как между деревьями появляется автомобиль, освещенный яркими лучами солнца.

– Синяя Команда, открывайте огонь сразу вслед за мной.

В наушниках прозвучала очередь, к которой тут же присоединились еще три.

Глава 23

Когда их поглотил зеленый туннель деревьев, Ричарда словно прорвало.

– Как же все-таки здорово! Мы сделали великое дело! Мы внесем свой вклад в понимание истории, к тому же заработаем денег, и, может быть, немало! И все это одновременно. Но главное, мы любим и уважаем друг друга, и будем продолжать…

Неожиданно Свэггер с силой ударил его локтем в зубы. Голова Ричарда отлетела назад, он закрыл руками рот, и его тело обмякло, словно лишилось сил и в одно мгновение одряхлело. У него оказались выбитыми несколько зубов. Во рту образовалась брешь шириной пять сантиметров, и из нее сочилась кровь, стекая по подбородку.

– Боже мой! Что вы делаете? Как больно! Вы просто сумасшедший!

– Заткнитесь, Ричард, – сказал Свэггер, затормозив. – А теперь ответьте мне: кто стоит за всем этим? Как его зовут, кто он, что ему нужно?

– Я не знаю, о чем вы говорите! – крикнул Ричард, продолжая держаться двумя руками за кровоточащий рот. – Зачем вы сделали это? Вы причинили мне такую боль! Я никогда…

– Ричард, сейчас мы проедем по дороге еще сто метров вперед, окажемся на открытом месте, и пять или шесть ребят изрешетят наш автомобиль из автоматов. Я ударю вас еще раз и оставлю здесь, пока они будут делать свое дело. Они убьют вас, даже не сомневайтесь. Или можете бежать обратно к Марти и спрятаться вместе с этим хвастуном в подвале. У вас есть одна секунда на принятие решения.

Ричарду потребовалось всего полсекунды.

– Я не знаю его имени. Он богат и обладает большими возможностями. Мы связываемся с ним по спутниковому телефону. Я отчитываюсь перед ним, он дает мне инструкции. Чувствуется, это настоящий профессионал. Понятия не имею, кто он такой.

– Этого недостаточно, Ричард.

– Мне ничего не известно о покушении. Он сказал, что ему нужно, чтобы одно издательство выпустило книгу, которая потом будет признана мистификацией, в результате чего издательство разорится, его рыночная стоимость снизится, и его можно будет приобрести вместе с группой других компаний у человека, который ни за что не желает продавать их. Это все, что я знаю, клянусь вам.

– Дайте мне ваш телефон.

Ричард сунул руку во внутренний карман и достал спутниковый телефон со сложенной антенной и протянул его Свэггеру. Его пальцы заметно дрожали.

– Нужно нажать всего одну кнопку. На связи всегда находится он сам. Мне известно о нем лишь то, что он все знает и очень хорошо платит.

– Ладно. Теперь выходите из автомобиля, возвращайтесь в дом, запирайтесь покрепче и не высовывайтесь, пока не прибудет полиция. Расскажите им все, что знаете, иначе рискуете провести остаток жизни в коннектикутской тюрьме.

– Кто вы? – чуть ли не плачущим голосом спросил Ричард.

– Боб Гвоздильщик. И сегодня я пригвозжу всех вас. А теперь убирайтесь отсюда.

Ричард выбрался из салона, побежал назад по пыльной дороге и тут же исчез из вида. Свэггер тоже вылез из автомобиля, быстро направился в лес и через несколько секунд вернулся с сухой толстой веткой длиной около тридцати пяти сантиметров. Потом сел за руль и медленно поехал вперед – со скоростью километров тридцать в час. За поворотом дороги, повторявшим поворот линии прилегающего холма, деревья расступались в стороны, и сумрак отбрасываемой деревьями тени уступал место яркому солнечному свету. Примерно в двадцати пяти метрах от освещенного участка Боб остановился и с помощью руля выправил передние колеса таким образом, чтобы они были направлены прямо вперед.

После этого Свэггер вылез из салона, присел на корточки рядом с дверцей водителя, упер ветку одним концом в основание сиденья, другим – в педаль газа, и нажал на нее рукой. Автомобиль рванул вперед и задел Боба выступом задней дверцы. Он отлетел в сторону, перекатился с бока на бок, поднялся на ноги, повернулся и побежал по дороге назад.

Тут Свэггер услышал очередь, затем еще три, настолько громкие, что они заглушили скрежет разрываемого металла и звон разбитого стекла. Звуки выстрелов раздавались в течение трех секунд, затем внезапно стихли.

Свэггер повернул налево и бросился через небольшую поляну в сторону деревьев. Но за этими деревьями стояли другие, и единственный путь к спасению вел вверх по склону холма.

– Семь, Шесть и Пять сделали свое дело, – сказал Синий Второй, первым подошедший к расстрелянному автомобилю. – К сожалению, внутри никого нет.

– Дьявол, – сказал Синий Командир. – А следы крови?

– Не видно. Только вспоротая обивка и осколки стекол. Он нажал на акселератор веткой.

– Ладно, – сказал Синий Командир. – Автомобиль не мог долго ехать подобным образом. Метров пятьдесят от силы. Вопрос только в том, в какую сторону он побежал.

– Мы будем преследовать его? – спросил кто-то.

– Не знаю, – ответил Синий Командир. Он потянул за шейный микрофон. – Синий Пятый, это Синий Командир. Цель бежала. Сориентируйтесь от нашей убойной зоны в южном направлении и найдите ее по клубам пыли, затем используйте свой тепловизор. Мне нужно знать, в каком направлении бежит этот ублюдок и нет ли у него своей команды, которая подстерегает нас.

– Вас понял, Синий Командир.

– Хорошо, снимайте маскировочные костюмы, нам предстоит быстро бегать. Перемещаемся с интервалом двадцать пять метров, и, если Пятый засечет его, преследуем. При обнаружении уничтожаем.

– Вас понял, – пришел ответ с неба.

Четверо киллеров двинулись по дороге, пальцы на спусковых крючках. Их амуниция подпрыгивала в такт бегу. МК-48, наплечные кобуры, приборы ночного видения и дымовые шашки болтались на ремнях, легкие М-6 находились в руках, готовые открыть огонь в любой момент в случае засады, бронежилеты ходили ходуном взад и вперед при каждом движении.

– Рассредоточиться с соблюдением интервала, – распорядился Синий Командир.

Он снял с пояса дымовую шашку и, когда его люди рассредоточились, положил ее на землю и, опустившись на колени, зажег. Она зашипела, потом начала испускать толстые струи желтого дыма, устремлявшиеся вверх. Почти сразу на землю легла тень вертолета. Машина парила над ними несколько секунд, которые показались им минутами.

– Вы видите что-нибудь в свой зеленый глаз, Пятый?

– Да, кто-то быстро поднимается по склону холма, карабкаясь по камням, примерно в ста метрах от вас, перпендикулярно дороге.

– Что-нибудь еще?

– Других целей не вижу. Только он один. Для пожилого человека перемещается слишком быстро.

– Вы можете направить нас в его сторону?

– Ноль градусов. Просто поднимайтесь к вершине холма, и он от вас никуда не денется, если только не найдет лестницу в небо.

Синий Командир остановился и протянул руку в сторону склона, указывая остальным трем членам команды направление поиска. Те уже поднимались по склону, поскольку слышали переговоры.

Свэггер карабкался вверх. Он был слишком стар для подобных упражнений. Склон был крутым, деревья росли густо, ноги скользили по земле, усыпанной сосновыми иглами и листьями, путь то и дело преграждали валуны. Все это чрезвычайно затрудняло его продвижение вверх.

Черт возьми! Он поскользнулся и упал на землю всей тяжестью тела, ударившись коленом о камень. Резкая боль пронзила ногу и, пройдя через туловище, достигла мозга.

«Я слишком стар для этого», – думал Свэггер.

Пот заливал лицо, разъедая глаза, и перед ним расстилалось белое марево. Боб усиленно моргал, пытаясь вновь обрести ясность зрительного восприятия. Боль в желудке напомнила ему о том, что за последние несколько недель он существенно подорвал свое здоровье вследствие регулярного нарушения режима. У него дрожали пальцы, кружилась голова, он судорожно цеплялся за все, в чем мог найти опору для дальнейшего восхождения. Время от времени, когда ему попадались более или менее ровные, свободные от растительности и камней площадки, он останавливался, чтобы перевести дух. Ему было известно, что его преследуют четверо молодых спортсменов, находившихся в великолепной физической форме, прекрасно вооруженные, направляемые пилотом вертолета, кружившего над темным пологом леса.

Бедро. Он попытался сосредоточиться на нем, свыкнуться с болью, которая становилась все сильнее. В свое время бедренный сустав, раздробленный пулей, был заменен стальным шарниром, затем однажды в него глубоко вошло острое лезвие, а не так давно его опять поразила пуля, хотя и вскользь, и оно еще окончательно не зажило.

Эта боль нарушала и без того далеко не идеальную координацию его движений, угнетала волю и подрывала силы. Он карабкался вверх, жадно вдыхая сухой воздух, смахивая пот с лица и не обращая внимания на царапины и ссадины, которые оставляли на теле колючие ветки и острые камни. Интересно, далеко ли они? Не лучше ли перемещаться зигзагом? Может быть, красная точка лазерного прицела уже нашла его спину?

Неожиданно он оказался на ровном месте, и ему в глаза брызнул солнечный свет. Это была вершина холма.

Из-за сильных ветров деревья здесь были не такими высокими, как на склоне, и довольно чахлыми. В остальном все было то же самое: валуны, кусты, открытые участки земли.

Вокруг, насколько хватало глаз, простирались живописные зеленые поля Коннектикута, перемежавшиеся с темными перелесками и пестрыми пятнами городов. На горизонте виднелась бледно-синяя горная гряда.

Боб поскользнулся, и в этот момент рядом прожужжала пуля. К счастью для него, она прошла в нескольких сантиметрах от его головы. Упав, он покатился вниз.

– Вы попали в него, Третий?

– Нет, черт подери. Он упал в тот самый момент, когда я выстрелил. Главное, я хорошо прицелился. Сукину сыну очень повезло.

– Вы видите его, Пятый?

Вертолет кружил метрах в ста над вершиной холма.

– Вижу, Синий Командир. Он пробирается, пригнувшись, среди валунов метрах в тридцати впереди вас. Я не знаю, куда он направляется; ему некуда деться. Если бы у меня было оружие, я пристрелил бы его. Но я говорю, он и так никуда не денется.

– Ладно. Полиция подает какие-нибудь признаки жизни?

– Никаких. В эфире и на дорогах все спокойно.

– Отлично. Тогда отправляйтесь к точке один. Не надо висеть над нами, привлекая внимание.

– Улетаю.

Вертолет сделал вираж и упорхнул прочь.

– Синяя Команда, слушайте меня. Достаньте компасы, сориентируйтесь и идите, сверяясь с ними. Мы пойдем на него с четырех направлений. Я не хочу дать ему ни единого шанса. Он не должен уйти живым с этого холма. Всем понятно?

Последовали утвердительные ответы.

– Старайтесь стрелять только тогда, когда уверены, что попадете. Хотя, конечно, в таких условиях никакой уверенности быть не может.

– Понятно, Синий Командир.

Киллеры рассредоточились и пошли вперед. Синий Командир снял с пояса дымовую шашку, зажег ее и положил на землю. Он воевал в горах около двадцати лет, временами обороняясь, временами атакуя. Всегда одно и то же. Он прошел немало войн, и, наверное, ему еще предстояло пройти немало других.

Он немного задержался, с наслаждением затягиваясь толстой увесистой сигаретой «Инглиш Овал». С ней ни в какое сравнение не шли тонкие трубочки, которые курили янки. Докурив, он, в соответствии с многолетним боевым опытом, затушил окурок, выпотрошил из него оставшийся табак и рассеял его вместе с пеплом по воздуху, а бумагу скатал в шарик и положил в карман.

– Синий Командир, это Синий Второй. Я двигаюсь на восток.

– Третий?

– Двигаюсь на запад.

– Что-нибудь видите?

– Ничего, только камни и кусты. Никакого движения. Он хорошо маскируется.

– У меня то же самое.

– И у меня тоже.

– Ладно. Дайте-ка я попробую. – Синий Командир поднялся на ноги. – Свэггер, приятель! – крикнул он. – Какой смысл бегать по кустам, словно свинья, уклоняясь от наших пуль? Ты уже наверняка ранен. Старый ублюдок, ты тысячу раз участвовал в подобной игре и знал, что когда-нибудь твой день наступит. Выйди с достоинством. Покурим, посмеемся, выпьем. У меня с собой имеется отличный скотч. Все будет чисто и безболезненно.

Никакого ответа. Естественно. Свэггер не дурак, чтобы выдавать свое местонахождение. Взять его будет не так-то легко.

– Ну, хорошо… – Затем Синий Командир сказал своим людям в шейный микрофон: – Первый и Третий, вперед. Мы со Вторым прикрываем вас огнем. Действуйте.

Дав очередь из своего МК-48 прямо перед собой, он наблюдал за тем, как пули поднимают фонтанчики пыли и крошат камни. Его поддержал Второй.

Затем Синий Командир, пригнувшись, двинулся вперед. До его слуха доносились звуки выстрелов из двух других точек вершины холма. Он приблизился к группе валунов и нырнул в пространство между ними. Выглянув из-за них, не увидел ничего особенного. Необследованной оставалась лишь небольшая часть вершины холма. Никаких следов Свэггера не было.

– Синяя Команда, по одному продвигайтесь вперед метров на семь и оставайтесь на месте. У него может быть нож. Будьте внимательны. Я воспользуюсь М-6, чтобы иметь бо́льшую свободу действий. Он находится всего в нескольких метрах от нас.

Синий Командир повесил М-48 за спину, взял более короткий карабин М-6, снял его с предохранителя и передернул затвор. Подняв его, посмотрел в окуляр прицела «эотек» и увидел яркий красный кружок.

– Первый на месте.

– Второй на месте.

– Третий на месте.

Привычным, отточенным долгими годами практики движением он приставил приклад к плечу и положил палец на спусковой крючок.

Боб чувствовал их. Они были совсем рядом. За предложением сдаться со стороны их командира, этого британца, крутого парня, Мика Джаггера на стероидах, последовали автоматные очереди со всех сторон. Свэггер вжался в землю. На несколько секунд его обуял страх. Ну, вот и все, молнией пронеслось в голове. Затем выстрелы стихли, к нему вернулось обычное хладнокровие, и он отчетливо представил, что произойдет дальше. Кольцо постепенно сожмется, деваться ему будет больше некуда, и наступит конец.

Кожа на локтях и коленях у него была содрана, во рту ощущался вкус пыли. Боб продрался сквозь густой кустарник, заполз за валун и оказался на тропинке, извивавшейся между низких камней.

И тут в глаза ему бросилось нечто необычное.

Скомканный красно-оранжевый охотничий жилет резко контрастировал с однотонным тускло-коричневым ландшафтом, даже освещенным солнечными лучами. Он подполз к нему и потянул за край. Жилет, развернувшись, сполз, обнажив под собой брезентовый ружейный чехол. Свэггер быстро расстегнул молнию.

Это был «Томпсон М1А1» с магазином на тридцать патронов. С таким его отец воевал на Тихом океане. Ник очень вовремя доставил его сюда, позаимствовав у вдовы Эптэптона.

«Спасибо тебе, Ник. Ты еще раз спас старику жизнь. Спасибо тебе, Эптэптон, за твою любовь к оружию, особенно за любовь к «томпсонам».

Он передернул затвор, после чего убедился, что магазин заряжен патронами.45 АСР и автомат готов к стрельбе. В чехле находился также пояс с подсумками, в которых помещались еще шесть заряженных магазинов. Свэггер надел пояс, плотно затянув его.

В этот момент метрах в восьми перед ним, в проходе между двух валунов, появился настоящий коммандо – от ботинок «оукли» до зелено-коричневой раскраски лица, – вооруженный так, что вполне мог в одиночку уничтожить целый взвод. В течение мгновения они смотрели друг другу в глаза отрешенным взглядом людей, практикующих дзэн, а потом приступили к делу. Свэггер опередил его на десятую долю секунды, полоснув очередью из десяти патронов по ногам и бедрам, дабы не тратить впустую боеприпасы на бронежилет. Киллер рухнул как подкошенный, и через секунду его брюки пропитались кровью.

Свэггер нырнул обратно в кусты.

– Черт возьми! У него «томпсон»! – прокричал Синий Второй.

– Вы ранены?

– Он прострелил мне ноги, черт бы его подрал!.. Я не могу остановить кровотечение…

– Держитесь, Второй, не паникуйте. Перетяните бинтом ноги выше ран. Мы скоро придем вам на помощь. А пока держитесь.

– О черт, – простонал Второй.

Синий Командир сразу распознал характерный звук стрельбы «томпсона», отличавшегося высокой скорострельностью. Изумление быстро уступило место разочарованию. Ему потребовалось некоторое время, чтобы свыкнуться с мыслью, что он находится в равных условиях со своим противником и является не только охотником, но и объектом охоты. Его мыслительный процесс протекал в несколько этапов.

Новая ситуация.

Мишень вооружена.

Автомат, тяжелые пули.

Опытный, искусный противник.

Один человек выбыл из строя.

Нужно организовать наступление с трех сторон, усилить мощность огня – вернуться к МК-48. Теперь с ним будет гораздо труднее, он…

Еще одна очередь «томпсона» вспорола воздух.

– Синий Третий?

– Я в порядке. Думаю, он попал в Первого. Синий Командир, я иду на огонь.

– Не спешите, Третий. Я начну стрелять на звук его выстрелов, и вы двигайтесь под прикрытием моего огня.

– Понял.

Он вскинул МК-48 и выпустил сотню патронов калибра.30 в сторону кустов и камней, где зазвучал «томпсон», после чего увидел и почувствовал то, что видел и чувствовал всегда: фонтаны песка и пыли, отлетающие вправо гильзы, содрогание оружия в руках, безумная пляска дула. За столько лет это стало таким привычным! При этом он внимательно отслеживал возможные движения противника.

Пули британца пролетали над головой и поднимали грязноватые облака пыли, ударяясь в землю. Свэггер знал, что под прикрытием этого огня к нему подбирается другой киллер, и крепко прижимал к плечу приклад автомата, будучи готов к отражению атаки, в то время как в нескольких сантиметрах над ним свистел свинец, стремившийся искромсать его тело…

Пулемет замолчал, выпустив сотню пуль. Свэггер рывком приподнялся и увидел справа пригнувшегося киллера, двигавшегося недостаточно быстро, чтобы воспользоваться огнем прикрытия, пока тот не закончился. В то же самое мгновение Боб выпустил очередь и тут же опять упал на землю под пулями предводителя команды, который успел перезарядить пулемет.

Свэггер решил, что попал в цель, и, выбрав момент, вскочил на ноги, бросился в сторону и занял позицию таким образом, что его визави оказался между ним и оставшимся стрелком. Спустя несколько секунд он увидел лежавшего на земле киллера, который перебинтовывал кровоточащее бедро. Автомат лежал рядом с ним.

– Ни с места! – крикнул Боб.

Однако киллер потянулся к оружию – глупый «морской котик», сукин сын, упрямец, – и Свэггеру не оставалось ничего иного, кроме как выстрелить в единственное место, если не считать голову, которое он мог поразить, – зону сочленения руки с туловищем, выступавшую из-под бронежилета. Пули раздробили плечо и ключицу, оставив парня инвалидом на всю оставшуюся жизнь. Несмотря ни на что, тот не сдавался и пытался оказать посильное сопротивление, превозмогая боль. Белые зубы отчетливо выделялись на фоне коричнево-зеленых джунглей лица. Его здоровая рука неловко потянулась к пистолету М1911, находившемуся в кобуре поверх бронежилета. К несчастью для него, кобура сместилась в противоположную сторону, и к тому моменту, когда он дотянулся до нее, подскочивший к нему Свэггер сильно ударил его прикладом по голове. «Котик» откинулся назад – то ли уже мертвый, то ли всего лишь получивший сотрясение мозга, грозившее сделать его слабоумным.

Свэггер обратил внимание, что у этого киллера тоже имелись дымовые шашки, прикрепленные к поясу. У него возник соблазн воспользоваться бронежилетом, но он понял, что ему просто не хватит времени для того, чтобы снять его с «котика» и надеть на себя. Он снял с его пояса три дымовые шашки, вырвал из них чеки и швырнул их в направлении, откуда вел огонь Синий Командир.

Дым! Кто бы мог подумать? Прямо перед ним над неровной поверхностью вершины холма поднимались вверх три столба дыма – красный, зеленый и синий, – которые под воздействием ветра смешивались, образуя непроницаемую для взгляда пелену. Это картина напоминала иллюстрацию к мифическому повествованию. Блестящая импровизация. Этот старый ублюдок слишком умен!

Синий Командир почувствовал себя беззащитным. Он знал, что остался один на один с противником. Если бы ему удалось подобраться к нему достаточно близко, чтобы вступить в рукопашную схватку, победа осталась бы за ним. Он имел черный пояс и владел приемами, у которых не было названия и о которых не упоминалось ни в одной книге. Синий Командир снял с груди тяжелый МК-48 и бросил его в сторону, предварительно отсоединив казенную часть, чтобы этот плохой парень не смог им воспользоваться. Он было подумал, не бросить ли ему и карабин и превратить поединок в дуэль на пистолетах, что обеспечило бы ему гораздо бо́льшую свободу маневра и позволило бы в полной мере использовать преимущество в силе, быстроте и выносливости. Но этот старик хитер и, возможно, уже находится метрах в ста ниже, на склоне холма, поскольку понимает, что его спасение заключается в расстоянии. Синий Командир двинулся вперед, стараясь разглядеть сквозь дымовую завесу свою цель. Ничего. Два человека, пробираясь по лабиринту с оружием на изготовку, искали друг друга. Кто первым увидит противника, кто первым выстрелит, тот и одержит верх.

Он повернул налево, потом направо, ощущая порывы ветра и тепло солнца. Сняв кепи, выдернул из ушей наушники и сорвал с шеи микрофон, чтобы полностью сосредоточиться на стоящей перед ним задаче. Он тщательно проверял проходы между валунами и кустами, и случилось то, что должно было случиться. Обогнув очередной камень, увидел, как сбоку что-то мелькнуло. Это был Свэггер, который отпрянул назад, потому что имевшийся у него угол не позволял произвести точный выстрел. Угол, имевшийся у Синего Командира, вполне позволял ему сделать это. Он выстрелил и понял, что попал.

Последовала пауза.

Ничего.

– Свэггер, сдавайся. Я знаю, что ты ранен. Я видел кровь. Зачем тебе бегать, словно крысе?

Никакого ответа. Может быть, он мертв?

Синий Командир прокрался метра на полтора вперед и увидел кровавый след.

Я попал в него!

Я попал в него!

Я попал…

Свэггер изо всех сил ударил его лбом в лицо. От удара у обоих помутилось сознание, но Боб ожидал этого и пришел в себя быстрее, нежели его противник. Он обрушил на голову Синего Командира приклад автомата.

Синий Командир лежал неподвижно, и не могло быть никаких сомнений в том, что он лишился чувств. Однако прошло всего несколько секунд, и он зашевелился и потянулся к ножу, висевшему на поясе. Боб приставил к его горлу дуло автомата, а другой рукой сорвал с пояса нож и отбросил его в сторону. Затем он снял с его груди М-6, тоже швырнул его на землю и склонился над британцем.

– Звание, род войск, часть?

– Я… что вы…

– Ваше звание, род войск и часть, черт возьми.

– Майор, Королевская морская пехота, десантно-диверсионная Команда 42.

– Майор, вызовите сюда ваш вертолет. Зажгите эвакуационную шашку. Один мертв наверняка; может быть, и еще один, а может быть, и нет. Доставьте их в больницу в Хартфорде. Спасите им жизнь. Это ваша последняя задача в качестве командира.

– Я же попал в вас.

– В бедро. В него столько раз попадали, что я уже перестал замечать это. Пуля срикошетила. Забирайте своих ребят, постарайтесь спасти их.

– Почему вы это делаете? – спросил изумленный майор. – Я не могу понять.

– Мне надоело убивать. Я хочу убить еще только одного, и теперь пришел его черед.

Воспоминания секретного агента Хью Мичум

Я все слышал. Это произошло быстро, и, как всегда, это было ужасно. Выстрелы, крики, стоны, звуки борьбы – и затем тишина. Радиосвязь прервалась. Это могло означать только одно.

Он каким-то непостижимым образом одолел их.

Я ненавидел Свэггера, и в то же время любил его. Это великий воин. Как смог он выйти победителем, сражаясь в столь неравных условиях? Этот человек поистине бессмертен. Может быть, его, подобно Ахиллесу, в детстве окунули в настой бессмертия, держа за пятку, которую не удалось поразить ни одному лучнику?

Хороший глоток водки успокоил меня, и я попытался реально оценить свое положение. Он не знает моего нынешнего имени, и ему придется начать поиски с нуля. Бог в помощь. Давно покойный Найлз Гарднер, придумавший мою новую биографию, возвел вокруг меня непроницаемую стену.

Я полулежал, наблюдая за тем, как день постепенно уступает свои позиции ночи. Сегодняшний день длился так долго, что у меня возникло ощущение, словно эти дополнительные часы продлили мне жизнь. Они как будто служили доказательством того, что в конце концов благодаря своему долголетию и уму я одержу верх.

Зазвонил телефон. Не мобильный, а спутниковый. Что такое? Неужели Ричард? Я нажал кнопку.

– Ричард?

– Нет. Он прячется в подвале.

– Свэггер! – Я узнал его по лаконичности слога, сухости тона, южному говору, ироничности, отрешенности.

– Да, сэр, наконец-то мы с вами встретились, – сказал он. – Между прочим, на тот случай, если вы хотите поговорить с вашими коммандос, они тоже не могут взять трубку. Выжившие находятся в больнице.

– Черт возьми, – сказал я. – Вы находчивый человек. Горе тому, кто пытается перехитрить Боба Ли Свэггера.

– Я вовсе не гениален, мистер Мичум, а просто наблюдателен.

– Мне следовало знать об этом. В чем я допустил ошибку?

– Подделка документов фирмы «Аберкромби и Фитч». Я было поверил в их подлинность. Но потом понял, что если бы они прислали вашему кузену винтовку нового калибра и попросили написать о ней статью, он непременно написал бы, соблюдая договоренность. Но я точно знал, что он не писал о.264, поскольку прочитал все его статьи.

Лон! Оказывается, это он, уже покойник, выдал меня своей порядочностью! Я едва не рассмеялся. Меня подвела именно та черта Лона, которая мне так нравилась в нем.

Я молчал, не зная, что сказать. И вдруг меня осенило. Лишь один вопрос имел для меня значение.

– Зачем? Зачем вам было это нужно, Свэггер? Вы что же, так любили Джона Кеннеди? Вам хотелось быть доверенным рыцарем в Камелоте? Вы сходили с ума по Джеки? У вас разрывалось сердце при виде мужественных мальчика и девочки на похоронах? Зачем, Свэггер, зачем?

– Молодой человек, служивший своей стране, был убит 23 ноября 1963 года. Все, кто знал его, восхищались им и верили ему. Все видели в нем героя. Его убили на улице, не оставив ему ни единого шанса. Пуля разнесла ему голову. Дети до сих пор горюют о нем, как и все, кто его знал. Возможно, вы слышали о нем.

– Его звали Джон Фицджеральд Кеннеди.

– Нет. Я говорю не о президенте Соединенных Штатов Джоне Фицджеральде Кеннеди, до которого мне нет никакого дела. Я говорю об офицере полиции по имени Дж. Д. Типпит, который, как и мой отец, был убит при исполнении служебных обязанностей. Я не народный мститель, не капитан Америка, мне плевать на Камелот. Я сын погибшего полицейского, и сделал то, что сделал, только для того, чтобы выяснить, кто в действительности убил офицера Типпита.

– Свэггер, ты настоящий ублюдок. Я знаю, ты считаешь, что одержал победу. Но это не так. Ты понятия не имеешь, где я, кто я, как живу. Ты собираешься предъявить обвинение покойнику? Прах Хью Мичума развеян в окрестностях Хартфорда. Он признанный всеми герой, и если ты попытаешься потревожить память о нем, навлечешь на себя большие неприятности. Ты никогда не будешь знать, где я нахожусь, – в километре от тебя или на Северном полюсе под военным псевдонимом «Санта-Клаус».

– Не так быстро, мистер Мичум. Может быть, вы вовсе и не столь предусмотрительны, как вам кажется. Ваш приятель Найлз Гарднер разделял с вами любовь к русскому писателю Набокову. Найлз любил межъязыковые каламбуры, игру слов. Как и его кумир, он обладал одной особенностью, которая носит название «синестезия». Люди, обладающие этой особенностью, видят некоторые цифры в цвете. Найлз видел цифру «девять» в красном цвете и поэтому называл пистолет, лежавший на его столе, «Маузер Красная Девятка». Работая над своей последней и лучшей биографией, предназначавшейся для приятеля и тоже поклонника Набокова, Хью Мичума, он отдал дань русскому писателю и его увлечению игрой слов, использовав синестезию в качестве ключа. Вы родились заново благодаря синестезии. Вы сын «Красной Девятки», мистер Мичум.

– Это ничем не обосновано и ни о чем не говорит, Свэггер.

– Я еще не закончил. Его самым хитрым трюком был код, который вовсе не являлся кодом. Это было именно тем, чем казалось. Вы даже ничего не поняли, не правда ли?

– Чушь какая-то, – сказал я. – Ты сошел с ума.

– Он дал вам имя, которое выдает вас с головой, если внимательно его рассмотреть. Оно начинается с букв I и X. Межъязыковый каламбур, английский и латынь. IX означает «девять». Вы сын «Красной Девятки». Ваше имя Дмитрий Иксович Спазный. Найлз щедро намазал набоковским майонезом этот сэндвич. Это произвело бы впечатление на старого коллекционера бабочек.

Найлз! Знал бы ты, как я пострадал спустя столько лет из-за твоего изощренного ума…

– Когда пришло время «умирать», вы перебрались в Россию, где у вас были хорошие связи, и стали там Дмитрием Иксовичем Спазным, бывшим сотрудником КГБ. Вы даже приобрели оружейную компанию и производили девятимиллиметровые пистолеты. Я пользовался таким во время перестрелки в Москве. Будучи приятелем Ельцина и состоятельным человеком, вы владеете также электростанциями, газетами, транспортными компаниями, измайловской бандой, радиостанциями, телеканалами, большей частью запасов воды, половиной Бельгии, тремя четвертями Гонконга, и чем там еще?

– К тому времени, когда ты доберешься до меня, я уже буду кем-нибудь другим. – Я старался говорить спокойным, безразличным тоном, хотя сердце бешено колотилось у меня в груди. – Ты недостаточно быстр, а мозги без скорости мало чего стоят.

– Тогда откуда мне известно, что сейчас на вас охотничьи брюки и зеленая рубашка? Откуда мне известно, что вы сейчас сидите в шезлонге, на вас темные очки, а в руках желтый блокнот? Откуда мне известно, что вы пьете водку? Откуда мне известно, что вы сидите на заднем крыльце и видите перед собой луг, обрамленный с двух сторон сосновыми рощами и простирающийся на полтора километра, до реки?

Я почувствовал, что мне не хватает воздуха, и в страхе начал всматриваться в кроны деревьев, пытаясь рассмотреть наблюдателя с биноклем, следящего в этот момент за мной.

– Вы сидите в шезлонге на своей даче, обнесенной стальным забором, в полутора километрах от Москвы-реки, в зоне, патрулируемой специальным батальоном МВД. Сейчас там садится солнце, но для снайпера еще достаточно светло.

Стронский! Там где-то прячется Стронский.

– Его палец на спусковом крючке. КСВК 12,7.

Ни понимания, ни сочувствия, ни сожаления. Только снайперская пуля. Это был последний случай практического применения принципов Нового Критицизма.

– Тогда увидимся в аду, сержант.

– До скорого свидания, – сказал Свэггер и положил трубку.

Ну, что же, пусть так и будет. Я прожил хорошую, может быть, замечательную жизнь. Любил свою жену и никогда не обманывал ее. Своих сыновей, и они на моих глазах стали прекрасными людьми и отцами семейств. Любил свою страну и служил ей верой и правдой. Я воевал за нее…

Все в порядке. Когда жить осталось несколько секунд, нужно смело смотреть правде в глаза. Лживый рассказчик! Убийца с изящным стилем в прозе! Я убил Джимми Костелло, выдав его Королевской канадской конной полиции. Я знал, что он не сдастся живым. Сожалею об этом, и всегда буду сожалеть, но что, если бы через несколько лет он… Я просто ничего не мог поделать.

И я убил Лона. Знал, что Свэггер силен, а моя команда слаба, и буквально вынуждал его принять участие в этой последней, нелепой операции. В конце концов он уступил, согласился и погиб.

Мне очень жаль обоих. Я заслуживаю любой кары, какая только может меня ожидать…

Глава 24

Свэггер швырнул телефон в кусты.

«Счет закрыт», – подумал он.

Оглядевшись, Боб не увидел ничего, кроме зелени. Нужно решить, что делать дальше, но он не мог сосредоточиться. Обследовал рану в бедре. Крови было больше, чем он ожидал. Возможно, пуля не срикошетила, как ему показалось, а застряла в тканях.

У него не было с собой ни аптечки, ни бинта. Боб снял с себя куртку, свернул ее и приложил к кровоточащей ране, но ткань оказалась бесполезной, быстро пропитавшись кровью.

«Наверное, лучше выйти на дорогу, к людям», – подумал он.

Однако спуск по склону холма с раненым бедром был делом весьма и весьма нелегким. Спустя некоторое время Боб почувствовал, что нога начала неметь, а потом и вовсе перестала слушаться. Однажды он споткнулся и кубарем полетел вниз, раздирая одежду в кустах ежевики и ударяясь о камни и деревья разными частями тела, а главное, головой, и без того уже пострадавшей в результате столкновения с черепом британского майора.

Поднявшись на ноги, Боб прикоснулся рукой к ране. Кровотечение не было слишком сильным, но он ощущал пальцами ручеек теплой жидкости. Спустившись еще немного вниз, он почувствовал, что воздух стал прохладнее, и увидел, как поднимается туман.

Наконец, преодолев бугор, Свэггер вышел на дорогу. Он не помнил, что в какой стороне было, но это уже не имело значения. Ему совсем не хотелось возвращаться в дом, где находились эти двое парней, чьи имена он не помнил и не хотел вспоминать.

Его начал бить озноб. Черт подери, до чего холодно…

Боб поднял голову в поисках солнечных лучей и увидел в плотной завесе крон деревьев широкую прогалину, залитую светом. Он заковылял в ее сторону, упав по пути, и, когда добрался до нее, решил прекратить борьбу с гравитацией и лег прямо в дорожную пыль.

Стало теплее. Спустя некоторое время Свэггер заметил, что к нему кто-то приближается. Попытался подняться, но человек махнул ему рукой, давая понять, что он может не утруждать себя. Боб увидел, что это его отец, Эрл.

– Отец! – крикнул он.

– Здравствуй, Боб Ли, рад видеть тебя, мой мальчик.

Подтянутый и деловитый Эрл, в униформе полиции штата Арканзас – как и тогда, в 1955 году, в последний день его жизни – подошел к нему и опустился на колени. У него было доброе и мудрое лицо героя, и он воплощал в себе все, что только мог любить сын в своем отце.

– Отец, боже мой, как же я скучал по тебе!

– Теперь у нас будет много времени, и ты расскажешь мне обо всем, что увидел в своей жизни.

– Отец, ты…

– Боб Ли, отдохни. Я горжусь тем, что у меня такой сын.

– Я очень старался, отец, потому что не хотел тебя подвести, и…

– Он приходит в себя.

Боб присмотрелся и увидел, что это не его отец, а какой-то молодой человек.

Он закашлялся и осознал, что этот парень пустил через его тело заряд наружного дефибриллятора.

– Еще один разряд! – крикнул другой врач.

– Не нужно, он в порядке. Дыхание восстановилось, пульс прощупывается.

Свэггер чувствовал, как его легкие наполняются свежим воздухом.

– Господи, как же ты нас напугал, – сказал Ник Мемфис.

Когда туман в глазах Свэггера рассеялся, он приподнял голову и увидел карету «Скорой помощи», несколько полицейских автомобилей, множество людей в униформе, а над головой – в руках еще одного молодого человека – бутылочку, из которой жидкость для внутривенного вливания по коричневой трубочке поступала в вену его руки. Он лежал на носилках, его бедро было туго перебинтовано. После того как в него ввели обезболивающее средство, боль утихла.

– Теперь нужно отвезти его к вертолету и доставить в больницу. Я останусь с ним и буду контролировать его состояние.

– Я тоже поеду, – сказал Ник и повернулся к Бобу: – Парень, ты уже было ушел, у тебя отсутствовал пульс, но мы тебя вернули, не спрашивай, как.

– Я видел отца, Ник.

– Ты еще увидишь его, – сказал Ник. – Но, надеюсь, это произойдет не скоро.

Примечания о методе работы над книгой

Читателям следует знать, что в процессе работы над настоящей книгой я добросовестно использовал факты, изложенные в «Докладе Комиссии Уоррена», книгах «Дело закрыто» Джеральда Познера и «Ревизия истории» Винсента Баглиози. Ли Харви Освальд всегда появляется только там, где он появляется в этих книгах, и всегда делает только то, что он делает в этих книгах. Все приведенные мною «конспирологические версии» содержатся в вышеупомянутых книгах. В своей попытке разработать обоснованную версию, альтернативную по отношению к версии Комиссии Уоррена, я не искажаю ни единого факта в целях подкрепления своей аргументации. Тем не менее оставляю за собой право романиста приводить интерпретацию мотивов и причин.

Для демонстрации моего метода возьмем в качестве примера стрельбу из здания Книгохранилища и бегство Освальда. Я считаю установленными фактами следующие события. Освальд произвел три выстрела. Он дослал последний патрон в патронник. Он прошел тридцать метров по седьмому этажу с винтовкой в руках и спрятал ее на лестничной клетке. Он направился на север по Элм-стрит, сел в автобус, затем взял такси и добрался до своего дома на Норт-Бекли-стрит в районе Оук-Клифф, где взял револьвер. Через пятнадцать минут в полутора километрах от дома он застрелил офицера полиции Типпита, произведя контрольный выстрел ему в голову. Он был арестован в Техасском театре спустя примерно пятнадцать минут после этого. Комиссия Уоррена, Познер и Баглиози сходятся в этом.

К этим фактам я добавил мотивы и логически обоснованные догадки – что Освальд планировал стрелять, когда Кеннеди окажется непосредственно под окном седьмого этажа, но почему-то упустил эту возможность. Что он произвел все три выстрела в спешке по удаляющейся мишени, в результате чего вероятность промаха возрастала со временем, и при третьем выстреле он все-таки случился. Что Освальд гораздо больше боялся предавших его соратников, нежели представителей закона, и это как раз и побудило его совершить чрезвычайно рискованную поездку через зону преступления домой за револьвером. Что он произвел последний выстрел в голову офицера Типпита от злости на своих соратников.

Следует также добавить, что все приведенные в книге данные по стрелковому оружию были проверены мною и моими коллегами. Из винтовки «винчестер магнум» модель 70.264 можно стрелять пулями «манлихер-каркано», и при этом они достигают высокой скорости[47]. В книге приводится описание нескольких хитроумных уловок, подробности которых я намеренно опустил, дабы оградить людей, далеких от оружейной культуры, от излишнего риска, но которые легко осуществимы.

Нужно сказать, что я сознательно избегал читать конспирологические книги и полностью дистанцировался от сообщества исследователей преступления века, дабы случайно не посягнуть на чью-нибудь интеллектуальную собственность. Если же это все-таки произошло, в той или иной мере, приношу свои извинения. У меня не было намерения красть чужой хлеб.

Благодарности

Любая книга имеет множество исходных пунктов. История настоящей книги началась 22 ноября 1963 года в зале для ланчей Новой Школы Трира в городе Уиннетка, штат Иллинойс, где меня настигла ужасная новость. Будучи в ту пору тинейджером, я следил за ходом событий в течение трех следующих дней, а впоследствии и за дальнейшим их развитием. Интерес к этой теме у меня не ослабевал никогда.

На протяжении сорока девяти лет я изучал все появлявшиеся версии убийства. Верил Комиссии Уоррена, затем Марку Лэйну и его соотечественникам, а затем Познеру и Баглиози.

На мой взгляд, это была уже сформировавшаяся теория до того момента, когда Джон Кэррол, легендарный издатель «Балтимор сан», зная, что я разбираюсь в оружии, попросил меня написать о Говарде Донахью и о книге «Смертельная ошибка», в которой Бонар Менинджер излагает его версии. Я познакомился с Говардом, истинным балтиморцем, проникся к нему уважением, полюбил его – а кто его не любит? Подобно Свэггеру, я нашел его объяснение по поводу третьей пули весьма убедительным, хотя и пришел к выводу, что он заблуждается, приписывая этот выстрел агенту спецслужб с AR-15, ехавшему в следующем автомобиле. Трудно поверить, что подобное могло произойти на глазах двух тысяч свидетелей и при этом никто ничего не видел.

Однажды Говард пригласил меня на ланч. В то время он искал новый метод иллюстрации своей идеи и предложил мне написать роман с изложением его версии. Я вежливо отказался. Но, как мне кажется, на подсознательном уровне принял его предложение, и в определенном смысле настоящая книга представляет собой ту самую книгу, которую предложил мне написать Говард. Для этого мне пришлось разработать собственную версию загадки третьей пули.

В этот период – не помню точной хронологии – я написал книгу под названием «Точка попадания». Источником вдохновения для меня тогда послужила статья репортера «Балтимор сан» Ральфа Репперта, посвященная версии Говарда. Последний был одним из стрелков в башне, которые воспроизводили выстрелы Освальда в Лаборатории баллистики Г. П. Уайта в Мэриленде для «Си-би-эс ньюс». Именно с этого началась его одиссея.

Я взял на вооружение идею стрелка в башне, которая решала проблему времени и углов выстрелов в Джона Кеннеди. Теперь мне требовался стрелок, и я с помощью Карлоса Хэткока придумал Боба Ли Свэггера.

Идея заключалась в том, что реальные убийцы президента использовали Свэггера при другом покушении в роли Ли Харви Освальда, о чем им потом пришлось очень сильно пожалеть. В процессе работы я утратил веру в свою способность осуществить этот проект (кажется, в это время вышла книга «Дело закрыто») и поэтому сохранил Свэггера, но отказался от Джона Кеннеди. Однажды просмотрел рукопись и постарался вымарать ссылки на Кеннеди. Увы, по натуре я довольно небрежен и многие из них пропустил. Впоследствии они стали связующими звеньями между «Снайпером» и настоящей книгой. Таким образом, в нее попали Хью Мичум и Лон Скотт.

Самым последним исходным пунктом явился февраль 2011 года. Я работал тогда над книгой под названием «Алгоритм смерти», и мы с моим приятелем Гэри Голдбергом сидели в гостиной. Разговор коснулся убийства Кеннеди, и я развил тему «убийцы из будущего», затрагиваемую в книге Ричардом. Речь пошла о винтовке «манлихер-каркано», соответствии между углами выстрелов и расстояниями, а также некоторых других вопросах, рассматриваемых в настоящей книге. Мы прекрасно провели время, и, думаю, не последнюю роль в этом сыграл алкоголь.

Я сказал Гэри:

– Послушай, а не предоставить ли мне Бобу Ли Свэггеру возможность раскрыть заговор против Кеннеди?

Мы посмеялись, а через минуту я подумал: «А ведь это неплохая идея. Я должен предоставить Свэггеру возможность раскрыть убийство Кеннеди».

На следующий день после завершения работы над «Алгоритмом смерти» я приступил к «Третьей пуле». Это была настоящая эпопея, и хочу поблагодарить всех, кто принял в ней участие.

Прежде всего, Гэри. Он был со мной с самого начала и стал моим исследователем и посредником в общении с миром. Он разрешал все мои проблемы с компьютером, отыскивал показания свидетелей, заслушанных Комиссией Уоррена, нашел нынешних владельцев здания «Дал-Текс» и организовал мне экскурсию в его недра. Кроме того, он приобрел на аукционе eBay то самое крепление и прицел «голливуд», которые использовал Ли Харви Освальд.

Кэти Лалли, являющаяся прототипом Кэти Рейли, организовала для меня и моей жены поездку в Москву и вместе со своим мужем Уиллом Энглундом устраивала нам экскурсии по российской столице. Они оба работают корреспондентами «Вашингтон пост», а в свое время трудились в «Балтимор сан». Еще в 1982 году Кэти здорово помогла мне, урезонив руководителей «Балтимор сан», желавших, чтобы я работал на них в качестве кинокритика почти бесплатно.

Мои добрые друзья и преданные читатели Ленне П. Миллер, Билл Смарт, Джей Карр и Джефф Уэббер оказали мне большую поддержку. Мой редактор в издательстве «Саймон и Шустер» Сара Найт помогла мне облечь материал в более доступную форму.

Барретт Тиллман, выдающийся историк авиации и военно-морского флота, был одним из первых читателей настоящей книги и выразил самое горячее одобрение. Большую помощь в редактировании книги, как всегда, оказал мой добрый друг Джон Бэйнбридж, обнаружив ошибки, которые я не заметил.

Дэйв Эмари, блестящий инженер из Хорнади, обсуждал со мной баллистику «манлихера-каркано». Выяснилось, что он пришел к похожим выводам относительно третьей пули. Он прислал мне макет гибрида «винчестер магнум/манлихер-каркано».264 с образцами пуль, которые были обработаны так, как, по нашему мнению, их подготовили бы заговорщики. С Дэйвом меня познакомил Марк Кифе IV, издатель журнала «Американский стрелок».

Оказал мне немалую помощь и мой товарищ по оружию Роджер Труп. Именно вместе с ним мы испытали патроны «винчестер магнум/манлихер-каркано».264 на одной из двух винтовок «модель 70» этого калибра, изготовленных до 1964 года, которые я приобрел специально для осуществления этого проекта. Выяснилось, что это не только возможно, но и что при этом достигается высокая скорость пули и превосходная точность стрельбы.

Через Роджера я познакомился с Биллом Вандерполом, бывшим агентом ФБР, занимавшим должность главы отдела огнестрельного оружия. Он подсказал мне немало идей и познакомил с полезными людьми.

Дэн Шиа, владелец журнала «Обзор малогабаритного огнестрельного оружия» и компании «Лонг Маунтин Аутфиттерс» в Хендерсоне, штат Невада, консультировал меня по глушителям, применявшимся в начале шестидесятых годов, и легким автоматам, применяющимся в начале второго десятилетия XXI века.

Джефф Клеммер из LWRC, разработчик винтовки AR из Кембриджа, штат Мэриленд, провел меня по заводу и познакомил с конструктивными особенностями винтовки «М-65 блюз I-4», использовавшейся в охоте на Свэггера. Я сказал ему, что люди, вооруженные его винтовками, потерпят поражение. Но ведь они, в конце концов, воевали против самого Боба Гвоздильщика! Его такое пояснение вполне удовлетворило.

В Далласе Скотт У. Эхли из компании «Интернэшнл Кэпитал», которой ныне принадлежит «Дал-Текс», провел меня по зданию и ответил на вопросы о его прошлом. Он ничего не знал о том, что я собираюсь писать книгу об убийстве Кеннеди, и принял на веру утверждения о моих добрых намерениях.

Доктор Дэвид Фаулер, главный судмедэксперт штата Мэриленд и мой добрый друг, подверг экспертизе мою теорию о разрыве в голове президента пули, летевшей с большой скоростью. Фантастическая история путешествия во времени, которую, в соответствии с инструкцией Хью, Ричард рассказывает Бобу, – это последний подарок моего, ныне покойного, замечательного друга Боба Лопеса. Vaya con Dios, amigo.

И, конечно, я очень благодарен моей жене, Жанне Мирабелле. Я нисколько не сомневаюсь в том, что она поехала бы в Айдахо и приходила бы в бар каждый день в течение месяца, чтобы убедить Боба Ли Свэггера взяться за расследование моей смерти, как это делает женщина в книге, чьим прототипом она является. Кроме того, жена стоически мирилась с приобретением мною четырех винтовок «манлихер-каркано» (столько их потребовалось, потому что первые три отказались стрелять!), моей рассеянностью, моей безудержной болтовней, когда мне приходила на ум очередная идея. Она постоянно поила меня кофе, чтобы я мог поддерживать жизненный тонус – наверное, поэтому в книге так много кофе, – совмещая заботы обо мне с непростой работой в «Балтимор сан».

Разумеется, никто из этих прекрасных людей не несет ответственности за ошибки, которые могут содержаться в настоящей книге. Вся ответственность за них целиком и полностью лежит на мне.

Примечания

1

Лайт (англ. light) – свет.

2

«Razorbacks» (амер. «Кабаны») – общее название спортивных команд Университета штата Арканзас.

3

«Boise State Broncos» – название футбольной команды Университета штата Айдахо.

4

Именно из здания Книгохранилища, согласно официальной версии, Ли Харви Освальд застрелил президента США Дж. Ф. Кеннеди в 1963 г.

5

«Сирс, Робак энд Компани» (англ. Sears, Roebuck and Company) – крупная американская торговая сеть.

6

Туристическая жизнь (фр.).

7

Не совсем верное обозначение. Правильнее будет: карабин Каркано М91/38.

8

Известный американский бренд мужских костюмов.

9

Об этом подробно рассказывается в романе С. Хантера «Алгоритм смерти».

10

Марк Лейн – американский юрист, чья книга-исследование, посвященная обстоятельствам покушения на Кеннеди, стала национальной сенсацией, представив иную версию преступления.

11

Намек на Вито Корлеоне, крестного отца мафиозного клана, описанного в романах М. Пьюзо.

12

«Шмайссерами» на Западе (а также и в СССР) назывались немецкие пистолеты-пулеметы МР-40 и МР-42 – впрочем, ошибочно, поскольку конструктор-оружейник Г. Шмайссер никакой роли в их создании не играл.

13

Винсент Баглиози и Джеральд Познер – известные американские журналисты, занимавшиеся делом об убийстве Джона Кеннеди.

14

Тройская система измерения веса. 162 грана = 10, 497 грамма.

15

Французский технический термин для обозначения уплощенной головки пули.

16

Автор ошибается. Как раз в указанное время итальянские войска активно воевали в своих колониях в Эфионии (Эритрее) и Сомали, а позже – в Ливии.

17

Здесь и далее – крупная ошибка автора. Именно в это время (в 1882 г.) Италия вступила в крайне агрессивный Тройственный союз с Германией и Австро-Венгрией, и защищаться от них не было никакого смысла.

18

Могущественный преступный мексиканский синдикат.

19

Не понимаю (исп.).

20

Здесь и далее полностью сохранено авторское представление о России, почерпнутое им, по-видимому, из американской бульварной прессы и анекдотов. Но, к его чести, нужно отметить, что медведей, разгуливающих по улицам Москвы и играющих на балалайках, в тексте обнаружить не удалось.

21

Автор ошибочно полагает, что русскую водку делают из картофеля.

22

Разведывательно-диверсионное подразделение ВМФ США.

23

«Штаб-квартира царской полиции» никогда не располагалась – да и в принципе не могла располагаться – в Москве, в зданиях на Лубянской площади. Оба дома принадлежали страховому обществу «Россия», были построены на его деньги и использовались в качестве доходных домов, т. е. сдавались внаем различным торговым компаниям, а также частным лицам.

24

«Общество Джона Бёрча» – правоконсервативная политическая группа в США, стоящая на платформе антикоммунизма, ограничения влияния государства, конституционной республики и личных свобод; один из основных представителей радикального правого крыла.

25

Герои сказки братьев Гримм.

26

К сожалению, автор совершенно не представляет себе структуру советских спецслужб, функции каждой из них в отдельности, а также годы их деятельности – как, например, в случае со СМЕРШем.

27

Жаль, что автор в свое время так и не познакомился поближе с солнцевской или подольской «коммерческими организациями»…

28

Фантазия автора.

29

Имеется в виду торговый комплекс заштатного округа Энн-Эрандел, штат Мэриленд; в смысле, глуше места не бывает.

30

Речь идет о латинской крылатой фразе «Post hoc non propter hoc», т. е «После этого, но не вследствие этого».

31

Нго Динь Зьем (1901-1963) – первый президент Республики Вьетнам, погиб в результате военного переворота.

32

Название ассоциации восьми самых престижных частных университетов Новой Англии.

33

Речь идет о культовом фильме Ормона Уэллса «Гражданин Кейн» (1941).

34

Герои американских газетных комиксов, пара шутов (один маленький и толстый, другой – длинный и тонкий), созданных в 1907 году художником Б. Фишером.

35

Знаменитые гангстеры.

36

«Поймай и убей их» (англ.).

37

Прозвище немецкого пистолета «Маузер К-96».

38

Герой популярной серии комиксов; частный детектив, использующий в своих расследованиях новейшие научно-технические разработки.

39

В те времена в США практически в каждом офисе каждой компании в свободном доступе находились спиртные напитки – так сказать, для «представительских нужд», а также для внутреннего потребления; это не считалось нарушением трудовой диспиплины и «распитием на рабочем месте».

40

Очень странное суждение автора. Более неподходящего пистолета для шпионской деятельности – причем по всем показателям, – чем данный, и придумать себе сложно.

41

Ничего уникального в этой девятке нет. Модель «Маузер К-96» образца 1917 года в массовом порядке производилась для германской армии.

42

Синестезия – в неврологии явление восприятия, при котором раздражение одного органа чувств (вследствие иррадиации возбуждения с нервных структур одной сенсорной системы на другую) наряду со специфическими для него ощущениями вызывает и ощущения, соответствующие другому органу чувств. Следует учитывать, что синестезия не является психическим расстройством. Примеры: цветной слух, цветное обоняние, шелест запахов.

43

Бог из машины (лат.).

44

Совместное владение, обладание единым объектом, чаще всего домом, но также и другим недвижимым имуществом.

45

Вымышленный округ на юге США, в котором разворачиваются события большинства произведений Уильяма Фолкнера.

46

Анна Винтур – главный редактор британского издания журнала «Вог».

47

Примечание: стрелять пулей «манлихер-каркано».267 в оболочке из ствола калибра.264 не рекомендуется, и то, что это получилось у нас без каких-либо последствий, не является гарантией того, что это получится у вас.

Content

Стивен Хантер
Третья пуля

ЧАСТЬ 1 США Здесь что-то происходит

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

ЧАСТЬ 2 Москва Что это такое, пока до конца не ясно

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ 3 Снова в США Вон там человек с пистолетом

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

ЧАСТЬ IV Коннектикут Говорят, мне следует соблюдать осторожность

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Примечания о методе работы над книгой

Благодарности

Примечания