Владимир Колычев

Блатные псы

© Колычев В., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Глава 1

Гулкое эхо шагов разбредалось по сторонам, отражалось от длинных, выкрашенных серой масляной красой стен и брело дальше, протискиваясь между прутьями решетчатых перегородок. Немолодой мужчина с одутловатым лицом шел по тюремному коридору с достоинством бывалого, закаленного лагерными ветрами арестанта. Короткие, с проседью, волосы, маленькие, глубоко уходящие под надбровные дуги глаза, крепкая широкая переносица, мясистые ноздри, тяжелый волевой подбородок с жировой прослойкой под ним. Грузный, откормленный, походка тяжелая, косолапая. Лицо суровое, неулыбчивое, взгляд тяжелый, жесткий, сосредоточенный. Одет мужчина был в теплый флисовый костюм черного цвета с капюшоном, в одной руке держал свернутый в рулон матрас, в другой – спортивную сумку. В матрасе начинка – одеяло, подушка, белье, но он знал, как управляться с этой поклажей так, чтобы ничего не обронить.

Коридор длинный, шагать по нему и шагать, но для мужчины этот путь в неизвестность уже подходил к концу. Эхо шагов проскочило через решетчатую переборку, а он остановился и по отрывистой команде «контролера» повернулся лицом к стене. Ни одна черточка не дрогнула на его лице. Как будто какой-то бездушный механизм скомандовал ему, а не живой человек, на которого можно было обидеться, разозлиться. Худощавый парень с чешуйками перхоти на темно-сером воротнике форменной куртки открыл тяжелую железную дверь и с ехидной насмешкой глянул на мужчину, дескать, перед ним новичок свою внешнюю крутость продемонстрировал, теперь пусть сокамерникам покажет, чего он на самом деле стоит…

Арестант едва глянул на злорадствующего «контролера». Ему было безразлично, кто и что думает, и доказывать ничего не хотелось. Не в том он возрасте, чтобы метать бисер перед свиньями. Но в камеру в любом случае входить надо…

Стены в коридоре недавно покрасили, и здесь тоже пахло свежим ремонтом, но, помимо этого, давал о себе знать нужник за фанерной перегородкой. И еще в камере было сильно накурено. Дмитрий Андреевич Елецкий уже успел смириться с этими запахами, пока находился в изоляторе временного содержания. С его прошлым это было совсем нетрудно…

Камера представляла собой довольно-таки просторное помещение. В центре стоял стол с прикрепленными к нему скамейками, слева от него – шесть спальных мест, справа – четыре. Двухъярусные койки располагались торцом к высокому, наглухо зарешеченному окну. Вентиляцию в камере обеспечивали жестяные воздуховоды, судя по всему, недавно установленные. Под окном можно было примостить еще одну двухъярусную койку, но там висели железные ящики для вещей, выкрашенные в зеленый цвет. На этих ящиках стоял небольшой плазменный телевизор, слева от которого висела притороченная к стенке икона Божьей Матери.

Худой косматый мужчина в длинном растянутом свитере, сложив на груди руки, что-то беззвучно бормотал себе под нос перед иконой. Телевизор был включен, и косматый кому-то заслонял обзор, но никто его не одергивал, не гнал на место.

Небритый пучеглазый парень в черной вязаной шапочке, сидя на койке, читал книгу, прихлебывая горячий чай из желтой пластиковой кружки. Пожилой арестант с козлиной бородкой невидяще смотрел в телевизор, думая о чем-то своем. Судя по мечтательной улыбке, он находился сейчас где-то в райских кущах, из которых его не могло выдернуть появление какого-то там новичка. И парень с книгой вяло отреагировал на Елецкого.

Зато на него пристально посмотрел бородатый мужчина в черной тюбетейке с золотой каймой. Азиатский разрез глаз, широкий плоский нос, тонкие нитевидные губы. В правой руке мужчина держал четки и перебирал их двумя пальцами. Он сидел на краю скамейки, в двух шагах от новичка, и смотрел на него с хищной иронией. Любопытство в глазах наглое, насмешливое, но Елецкий не разглядел в его душе отчаянную смелость. Если это и агрессивная личность, то в меру, такие типы, как правило, в опасных для себя ситуациях не рискуют идти до конца. Дмитрий Андреевич посмотрел на него с осаживающим укором, и наглец не выдержал его взгляд, обернулся к сокамерникам, сидевшим за столом. Обернулся с насмешкой, за которой пытался скрыть смущение.

За столом сидели трое. У одного лысина во всю голову, второй обрит наголо, третий очень коротко пострижен. Овальные черепа, круглые лица, сдобные щеки, сытые, гладко выбритые подбородки с ямочками, четко очерченные губы – они казались родными братьями. На Елецкого они смотрели с затаенными улыбками, как будто он собирался сфотографировать их всех для истории.

Внушительные на вид ребята, плотного телосложения. Но не качки. Черты лица не мягкие, но и жесткостью не отличались. На новичка они смотрели с благодушной снисходительностью.

– Кто за хатой смотрит? – спокойно, даже нехотя спросил Елецкий.

– Ну, я здесь за старшего, – нахмурился самый старший и крупный из троицы.

Елецкий кивнул. Именно на этого мужчину он и смотрел, обращаясь ко всем. Не ошибся… И статус этого типа определил. Из мужиков «сиделец», фраер. Ну, не похож он на блатного. И его дружки такие же случайные люди, волею судьбы заброшенные на тюремные нары. Таких на «крытых» много, можно сказать, большинство.

– Зовут как?

– Кислый. А что такое? – нахохлился «смотрящий». Он здесь вопросы должен задавать, а ему тут викторину навязывают.

– Дмитрий Андреевич меня зовут. Сто пятую шьют… Место мне нужно.

Елецкий бросил взгляд в глубину камеры, но Кислый показал ему на койки с левой стороны от стола. Свободными были три места – самые близкие к нужнику.

Дмитрий Андреевич покачал головой. Вышел он из того возраста, чтобы «смотреть» за камерой. Он и обычным пассажиром готов проехать по маршруту следствия до суда, до обвинительного или оправдательного приговора. Не метит он на место Кислого, ему бы прилечь, отдохнуть после этапа. Но беда, что нельзя ему ложиться возле параши.

– Не уважаешь ты старика, Кислый, – с осуждением сказал он.

– А что не так, Дмитрий Андреевич? – спросил «смотрящий» со снисходительностью, с которой молодой и наглый обычно обращается к старому и немощному.

– Мне бы к «баяну» поближе, – кивком показал на батарею парового отопления под правым окном Елецкий.

– Извини, старик, блатные места уже заняты… Да и какой ты старик, Дмитрий Андреевич? Хорошо выглядишь…

– А кто здесь блатной? – усмехнулся Елецкий.

– Я не понял, мужик, ты что, нарываешься? – без особого желания нагнетать обстановку спросил круглолицый из свиты Кислого.

И Дмитрий Андреевич не хотел обострять ситуацию, поэтому сохранял полное спокойствие.

– Я не мужик, я в законе.

– В смысле, в законе? – встрепенулся бородатый в тюбетейке.

Елецкий уничтожающе глянул на него. Какой еще может быть смысл у титула, которым его когда-то наделила высшая воровская власть? Давно это было, еще союзный сход короновал. Много воды с тех пор утекло, и сама корона сильно потускнела, и враги есть, которые отказываются признавать его право на высший сан, но все-таки Лукомор как был, так и остался законным вором. И пусть только кто-нибудь попробует оспорить его титул…

– В смысле, вор в законе? – оторопело спросил Кислый.

– В смысле, законный вор, – отчеканил Елецкий и жестко усмехнулся, глянув на него. На пальце у него была выколота белая корона с исходящими от нее лучами. Но Кислый даже не заметил этот перстень. Да и зачем ему выискивать такие нюансы, если он не разбирается в лагерных наколках? И звезды под ключицами у Лукомора выколоты, но не раздеваться же перед каким-то фраером…

Кислый молча освободил для вора свое место, сам перебрался на второе по значимости. И никто даже не посмел ему возразить. Только бородач с четками нехорошо глянул на «смотрящего». Но у него была на то причина, его из-за вора сместили с хорошего места…

Цепким опытным взглядом Лукомор выделил из прочих арестантов человека, слабого морально и физически, он мог бы надавить на него, взять к себе в услужение, но делать этого не стал. Сам раскатал матрас, постелил себе, лег, закинув руки под затылок, и закрыл глаза. Намаялся он, устал, отдохнуть нужно, собраться с мыслями. И обстановка располагала. Даже хорошо, что вокруг фраера, перед которыми совсем необязательно распускать хвост, что-то доказывать, объяснять. В блатной компании мало назваться груздем, нужно еще быть своим в общей корзине, держать себя в статусе, четко придерживаться законов и понятий. Одним словом, нужно работать «на публику», держать себя в рамках, что требовало напряжения умственных и физических сил. Одно неверное движение, неправильно сказанное слово, и покатился авторитет вниз под горку, прямиком к «опущенным».

А если еще знающий человек в блаткомитете найдется, как объяснить ему, что Лукомор класть хотел на Чапеля и Беловика, которые когда-то лишили его воровского сана? Сами собрали на сход каких-то «левых» воров, сами вынесли решение. Уважаемые воры осудили такое постановление, у Чапеля и Беловика возникли серьезные проблемы, на какое-то время они даже исчезли. Правда, потом снова всплыли, но воду больше не мутили и воровскую корону с Лукомора не снимали. Корону, которую он фактически водрузил на себя сам.

Да, уважаемые воры осудили Чапеля и Беловика, но утраченный сан Лукомору не вернули. Дескать, зачем возвращать то, чего как бы и не лишали?.. Лукомор продолжал считать себя законным вором, и в принципе никто против этого не возражал. Но полномочиями его не наделяли, на положение не ставили. Может, Чапель и Беловик неправильно себя повели, но Митя Лукомор, как ни крути, нарушал воровские заповеди – банду самолично возглавил, коммерцией занялся, целый город под себя взял. Почти пятнадцать лет он смотрит за Бочаровом, там он и царь, и бог, и воровской начальник. Свои дела у него там, и никто ничего… Более того, воры время от времени обращаются за помощью. Если надо кого-то пригреть, без проблем. На «общак» отстегнуть – всегда пожалуйста. И свой «общак» у него есть – на все зоны, в которых он срок мотал, «грев» идет… Но ни к какому воровскому клану он при этом не принадлежит, ни в больших сходах не участвует, ни в малых. Сам по себе он. С неопределенным статусом, сам по себе… Может, и не подтвердится его статус, если к делу подойти серьезно, но кто посмеет назвать его сухарем, вором-самозванцем? Он же любому в глотку вцепится…

А ситуация такая, что вскоре, возможно, только на свои зубы и придется рассчитывать. Неважные у него дела. Текущий момент размывает почву под ногами – и сам Лукомор шатается, и фундамент, на котором стоит его бизнес, плывет. Вроде бы и говорят, что переименование милиции в полицию не имеет никакого смысла, а для него это событие стало знаковым. С тех пор и начались его беды…

Хотя нет, началось все в две тысячи четвертом году. Шестнадцатого июля он убил свою молодую жену, задушил ее – как Отелло Дездемону. Задушил за измену, которой фактически не было… А может, это началось еще раньше, когда он впервые убил человека? На этапе это случилось, на Казанской пересылке, молодым он тогда был, злым, зубами выгрызал место под солнцем, ножом вырезал. Он всадил заточку в печень своему врагу и дико хохотал, глядя, как стекленеют его глаза. Человек умирал, а он радовался… В лагерях он разучился ценить человеческую жизнь, на волю вышел зверем. Он убивал, когда ставил свою власть в Бочарове, поднимал и развивал бизнес. Но тогда он поднимал руку на опасных людей, на тех, кто мог убить его самого. А Кристина была безобидной овечкой, и он повел себя с ней как бешеный волк. Он безумно радовался, когда убил впервые, а над трупом Кристины рвал на себе волосы от горя, рыдал. И лил он тогда отнюдь не крокодиловы слезы. Он жестоко раскаивался в содеянном, но к ментам на исповедь не пошел. Труп Кристины увез Штрих, он же кремировал его в кочегарке. Прошло шесть с лишним лет с тех пор, Лукомор перестал оплакивать жену, спокойно растил дочерей от брака с ней. Убийство это поросло быльем, но срок давности, увы, не истек. Полицейские взяли за жабры кочегара, тот вспомнил про Штриха, а дальше – пошло-поехало.

Майор Одинцов получил постановление на арест гражданина Елецкого, но взять его не смог. Лукомор вовремя получил весточку от своего адвоката и отправился в Малиновку, где у него находился тайный дом. Но по пути к этому «схрону» он подхватил заразу. Вышел, чтобы сменить номера на машине, увидел девчонку, которая сидела на остановке. Он не собирался брать ее с собой, но она каким-то образом вдруг оказалась рядом на пассажирском сиденье. Она так смотрела на него, что язык развязался сам по себе. Сначала он покаялся перед ней, а потом явился с повинной в полицию. Майор Одинцов принял его исповедь, но грехи не отпустил. Грехи привели его сюда, в эту камеру.

Одинцов – тот еще волкодав. И отчество у него Львович, и внешне он похож на царя зверей. Крепкая голова, широкая, как у льва, переносица, тигриные глаза – вкрадчивые, умные, опасные. Нос у мента с горбинкой, может, именно поэтому в его облике было что-то ястребиное. Одним словом, хищный он зверь. И опасный. А еще нюх у него, сколько раз братва пыталась его наказать, а он жив и здоров. Хотя, возможно, еще «простудится» – на похоронах у Лукомора… Об этом не хотелось думать, но ситуация нехорошая, непредсказуемая.

Майор Одинцов давно уже точил зуб на Лукомора и «закрыл» его, как только получил возможность свести с ним счеты. Жесткий он мужик, резкий, но с ним тем не менее можно договориться. Тем более Одинцову не нравилось, что на место Лукомора метит господин Никиткин, он же Фраер. Ни дня черт за решеткой не провел, а крутого мафиози из себя строит. Сначала половину города под свой контроль взял, а потом и на весь Бочаров замахнулся.

Как только Лукомор оказался за решеткой, Никиткин повел свою игру. Это его люди привлекли внимание борцов с оргпреступностью областного масштаба, они активизировали зачистку в рядах Лукомора. Сколько пацанов уже за решеткой, почти всех повязали по беспределу. Наркоту в карманах у них находили, оружие – как холодное, так и огнестрельное. ОБЭП к этому делу подключился, налоговая. Бизнес у Лукомора серьезный, это фундамент, на котором держится его власть и сила, потому менты так рьяно расшатывали его. Он здесь, а там, в Бочарове, беснуются убоповцы, и Фраер им в помощь… Кочегар дал показания, Штрих раскололся, менты не дают им возможности повернуть назад, а это значит, что суда не избежать, и Лукомор получит реальный срок за убийство. А это как минимум «десятка» строгого режима. И то, если суд вспомнит о его дочерях, которых ему приходится воспитывать без матери… В любом случае менты выведут его из игры. Или уже вывели…

Пятьдесят лет ему. И жизнь только начинается. Жизнь в неволе. Жизнь, о которой он уже успел благополучно забыть. Не хочется ему вступать в суровую схватку за выживание в хищной среде, но делать нечего. Надо доказывать свою воровскую сущность, право на корону. Начал он с малого – выбил блатное место. На этом бы и остановиться, но нельзя, надо ставить под себя эту камеру. Хочет Кислый того или нет, но ему придется подвинуться. Нет желания у Лукомора его трогать, но делать нечего…

Он знал, в какой изолятор его доставили, и смог выяснить, кто «держал здесь масть». Лично с Муртазом он знаком не был, слышал о нем только краем уха, но, видимо, знакомиться придется…

Глава 2

Дверь бронированная, с антивандальным покрытием. Солидно смотрится, эстетично, только вот выдержит ли она пулю? Для майора Одинцова это не праздный вопрос. Возможно, за этой дверью скрывается опасный вооруженный преступник. Кто знает, может, он уже учуял опасность и приготовил к бою пистолет. Он мог выстрелить через дверь, именно поэтому, нажав на клавишу звонка, Одинцов отошел в сторонку.

Кустарев с ним, Ожогин, один молодой, другой не очень, но оба надежные и в деле проверенные. Если что, не подведут…

– Кто там? – послышалось за дверью. Голосок тонкий, девичий.

– Соседи снизу! У вас трубу прорвало! – громким и недовольным голосом выдал Кустарев.

Высокий парень, широкоплечий, простодушный на вид, но непростой по содержанию. В обычной обстановке взгляд у него открытый, с добродушной хитринкой, в экстренной ситуации – сосредоточенный, нацеленный. И сам он сейчас как сжатая пружина. Молодой он еще, но уже обстрелянный.

В общем-то, весь сыр-бор с него и начался. В него стреляли преступники, он запомнил номера их машины, уголовный розыск вышел на двух лукоморских бандитов. Братков нашли в лесу, они лежали возле своей машины. В одном теле две пули, в другом – три. По всему выходило, что Лукомор зачищал следы… А покушение на жизнь сотрудника полиции – дело громкое, в Бочаров прибыла спецгруппа из представителей областного УБОПа и следственного комитета. За Лукомора взялись круто и всерьез…

А майор Одинцов пошел другим путем. С подсказки Кустарева, он вышел на человека, который был причастен к этому преступлению, и выяснил, что тот работал не на Лукомора, а на господина Никиткина. Арсений Перекосов держался недолго, сломали его, сдал он Мишу Веселого, который стоял за убийством лукоморских бойцов.

А вскоре нашли за городом и самого Мишу, в яме, которая образовалась вокруг опоры трубопроводного моста. Убили Веселого, а похоронить грамотно не смогли. Охотники обнаружили труп, следственно-оперативная группа прибыла на место, работа закрутилась.

Это Никиткин организовал покушение на Кустарева, он спровоцировал обострение ситуации, в которой оказался Лукомор. Но его люди сработали нечисто, и уголовный розыск взял след некоего Татарина, который работал в паре с Мишей Веселым. Перекосов его сдал. Адреса Леши Татаринова он не знал, но дал подсказку. А кто ищет, тот и находит…

– Сейчас! – донеслось из-за двери.

Минуты через две тот же голос громогласно сообщил, что никакие трубы в доме не текут.

– В полу текут, нас заливает! – прогрохотал Кустарев.

Дверь открылась, и Максим увидел худосочную брюнеточку лет двадцати. Маленькие, но с большими черными зрачками глаза, острый нос, тонкие губы, прыщик на лице. Белая мужская сорочка на голое тело, на длинных тонких ногах – тапочки как минимум сорок пятого размера.

– Да нет у нас ничего!

– У кого это у вас? – Кустарев широко улыбнулся, бросив на девушку восхищенный взгляд. Ее неземная красота вызвала у него восторг – именно так она и должна была подумать. Не везло Грише в любви, но дурить девчонкам голову он умел.

– Ну, Леши сейчас нет… – неохотно ответила брюнетка.

Кустарев произвел на нее впечатление, и девушка, похоже, хотела, чтобы он обнял ее не только взглядом, но и руками. Освобождая проход, она уперлась в торцевую стенку шкафа, затаенно улыбнулась, глядя, как Гриша раскинул руки, словно собираясь ее обнять, но вдруг замерла, увидев Одинцова, заполнившего собой прихожую. И пистолет в его руке испугал ее.

Остановить Одинцова она не могла, Кустарев надежно удерживал ее в «мягком» плену.

Максим взял вправо, заглянул в гостиную, а Ожогин тем временем ворвался в спальню.

– Вы кто такие? Что вам нужно? – запоздало заистерила брюнетка.

– А вы кого ждете? – глянув на Ожогина, спросил Одинцов.

Юра покачал головой, обследуя спальню. Этот жест говорил о том, что в комнате никого нет, но, возможно, в нем было заключено и возмущение. В гостиной царил бардак. Покрывало на диване скомкано, подушка валялась на полу, на журнальном столике стоял ноутбук, на котором лежали раскрытые книги. Еще на полу валялись газеты, створки шкафа были открыты, от телевизора тянулись какие-то провода. Может, и в спальне такой же беспорядок, потому и хмурит брови Ожогин.

– Никого я не жду!

– А Лешу?

– Ну, Лешу жду! Кто вы такие?

Ожогин осмотрел кухню, обследовал туалет, ванную. Никого. А Одинцов заглянул в спальню и, качая головой, заметил:

– Комитет по чистоте и порядку.

Беспорядок – это слишком мягкое определение того, что творилось в спальне. Белье на кровати скомкано, на одной подушке лежал сапог, на другой женский тапочек, чуть ниже стоял поднос, на котором громоздились грязные тарелки. На полу валялись баночки от йогуртов с ложечками в них, фантики от конфет, вывернутые наизнанку трусики, лифчики, колготки. Одеяло лежало под кроватью, то ли скинули его туда, то ли оно само сползло со стыда за свою хозяйку. Немытая посуда стояла и на столе, вперемешку с бутылками из-под вина и всякой всячиной, и фен здесь, и бигуди разбросанные, и скомканная бумага, и даже свернутая в жгут юбка…

– Беспорядок у вас в квартире, придется принимать меры.

– Какие меры? Что вы такое говорите!

– Принудительная уборка! За ваш счет! Или это не ваша квартира?

– Моя.

Леша Татаринов проживал на улице Юбилейной, но там его не было. Зато нашелся человек, который дал адрес его подружки. Улица Водопьянова, дом семнадцать, квартира сто двадцать четыре.

– Тебя Леля зовут? – спросил Одинцов.

– Ну, Леля.

– А Леша где?

– Ну, нет его… Вы из милиции?

– Нет, не из милиции, – пристально глядя на нее, ответил Одинцов. – Татаринов где?

– Я не знаю. Он как уехал вчера, так нет его до сих пор.

– Звонила ему?

– Ну, звонила… Он трубку не берет… А зачем он вам? Кто вы вообще такие?

– А как ты думаешь, кто мы? Может, Леша кого-то боялся?

– Ну-у… Я не знаю… – отвела взгляд в сторону Леля.

Как будто на стене висел экран с бегущей на нем строкой.

– Думай, Леля, думай. От правильности твоего ответа многое зависит.

– Ну, может, и боялся… А что вы мне сделаете?

– Мы? Ничего. А те, кто хочет убить Лешу, могут и сделать.

– А кто его хочет убить?

Одинцов взглядом показал на кухню. В гостиной с Лелей не поговоришь, в спальне тем более, может, на кухне чисто? Но, увы, бардак был и там. В мойке гора немытой посуды, на столе тарелки, чашки. На полу ничего не валялось, может, нечему было уже туда падать, может, закончились у Лели посуда и столовые приборы. Федорино горе…

– Ты знаешь, чем занимался Татаринов?

Одинцов убрал со стула сковородку, обследовал сиденье, чтобы не испачкаться, и сел.

– Ну, в охранной фирме он работал, – вытянув губы в трубочку, пробубнила Леля.

– Кем?

– Ну, группа быстрого реагирования там.

– На работе его нет.

– Ну, он сказал, что у него отгулы…

– Когда сказал?

– Позавчера… Сказал, что до конца недели гуляет…

– А вчера ушел?

– Да, утром… Кто-то позвонил ему, и он ушел.

– Кто позвонил?

– Не знаю…

Судя по выражению ее лица, Леля собиралась продолжить фразу, но не решилась озвучить свою мысль.

– А что знаешь? Что испугало Лешу?

– Испугало?! – Девушка смотрела на Максима, и рот ее медленно открывался от возмущения. Она не знала, с кем имеет дело, и эта мысль не давала ей покоя.

– Кто вы такие?

– Из полиции мы. Майор Одинцов, начальник уголовного розыска.

– Зачем вы мне врете?

– Мы не врем, с чего ты взяла?

– Я же спрашивала, из милиции вы или нет!

– А разве я неправильно тебе ответил? Мы действительно не из милиции, мы из полиции.

– Какая разница?

– Где Татаринов? Чего он испугался? – У Максима не было времени переливать из пустого в порожнее.

– Ну, испугался… Собрался и ушел… Сказал, что ему надо уехать…

– Куда?

– Ну, по делам… Что-то нехорошее у него там на работе случилось, аврал какой-то. Я по его лицу это поняла…

– Может, кто-то приезжал, спрашивал про него?

– Да нет, никто пока не приезжал…

– Пока?

– Ну, он сказал, мне нужно говорить, если спросят, что мы разошлись. А как я могу такое сказать? Не могу! Не хочу с ним расходиться!

– Ну да… – Максим выразительно обвел взглядом пространство вокруг себя.

От чуковской Федоры вся утварь ушла. Скачет сито по полям, а корыто – по лугам… А от грязнули Лели любой мужик сбежать мог. Ели бы не ситуация, которая складывалась вокруг Татаринова, он бы решил, что парень именно это и сделал. Но у парня реально серьезные проблемы, и ему действительно нужно было уносить ноги. Видно, узнал он, что труп Миши Веселого нашли, и сделал выводы.

– Что, ну да! – возмущенно взвизгнула девушка.

Похоже, она поняла, на что намекал Одинцов, отсюда и всплеск эмоций. От ее визга зазвенело в ушах. А в дверь, похоже, позвонили. Леля вскинулась, бросила напряженный взгляд в сторону прихожей.

– Звонят? – спросил Максим. – Кто это может быть?

– Ну, может, мама… – неопределенно пожала она плечами. – Но у нее ключ.

– А у Леши?

– Тоже.

– Надо узнать.

Леля кивнула, подошла к двери.

– Кто там?

– Соседи снизу! Вода к нам льет! – прозвучал грозный мужской голос.

Одинцов удивленно глянул на Кустарева. Кто-то украл его импровизацию. Было бы смешно, если бы не было все так серьезно. Кто-то ломился к Леле в квартиру, и это не соседи. Может, от Никиткина «чистильщики» нагрянули? Убийство Миши Веселого вскрылось, значит, Леша Татаринов должен был исчезнуть – без права на возвращение.

– Нет ничего такого! – подала голос Леля.

Кустарев тут же пришел в движение. Одной рукой он мягко закрыл девушке рот, а другой взял за локоть и потянул за собой, увлекая в гостиную.

– А вы хорошо посмотрите! – донеслось из-за двери.

Кустарев закрыл за Лелей дверь, вышел на исходную позицию, а Ожогин провернул ключ в замке. Дверь с шумом распахнулись, и в квартиру влетел человек в полной экипировке омоновца – камуфляж, защитный шлем, бронежилет, автомат, а ко всему этому прилагались ураганный натиск и недюжинная физическая мощь. Все бы ничего, но за первым бойцом в квартиру собирался ворваться второй. Третий в межквартирном тамбуре вроде не просматривался, но Максиму могло так только показаться, не было у него времени на более детальное изучение обстановки…

Что, если это вовсе не омоновцы?.. Имелась у Никиткина одна такая боевая команда, которая работала под полицейский спецназ, один такой случай Одинцову был известен.

Он схватил омоновца за плечевую лямку бронежилета, рывком потянул на себя и в сторону. Пользуясь его же силой, придал ему ускорение и врезал об угол в стене, за которым начинался дверной косяк. Он страшно рисковал: в ответ ему могла прилететь и грубая физическая сила, и привет от вышестоящего начальства – как минимум за срыв силовой операции, а по максимуму за самоуправство и рукоприкладство. Но уже поздно было останавливаться. Тем более Ожогин и Кустарев его подстраховали. Они вдвоем схватили второго гостя, втянули его в квартиру. Ожогин сам когда-то служил в милицейском спецназе, он и принял своего предполагаемого коллегу, уложил его на пол, а Кустарев закрыл дверь.

– Что здесь происходит?! – завизжала Леля.

Но вопль тонул в том реве, который поднял первый гость, пытаясь скинуть с себя Одинцова.

– Уголовный розыск! Ты кто такой? – Максим и сам давил соперника криком.

– Капитан Лыков! Полиция специального назначения! Пусти! Свои!

– Кто тебя сюда направил? Кто дал приказ?

– Полковник Иванов! – не задумываясь, выпалил мужик.

– А почему не Петров? – ухмыльнулся Одинцов, понимая, что фамилия была выдумана на ходу.

– Какой ОМОН? Взвод, рота, батальон? Кто командир?

Не дал задержанный внятного ответа и на эти вопросы. Зато Кустарев прояснил ситуацию.

– Классная штука… – осматривая брошенный автомат, сказал он. – Калибра предположительно пять и пять, гладкоствольный.

Разговор шел о пневматическом оружии, которого на вооружении у настоящих спецназовцев быть не могло. Одинцов даже удостоверение «Лыкова» изучать не стал, и без того ясно, что там «липа», а быстро надел на самозванца наручники.

– Кто там еще внизу? – спросил он.

– Ты еще ответишь… Не знаю, кто ты там такой! – прохрипел «капитан».

– «Бронник», надеюсь, у тебя не фальшивый? – усмехнулся Максим и с силой ударил задержанного – ногой в бок.

– Ты что творишь, гад! – взвыл тот от боли.

– «Бронник» проверяю… Может, из пистолета проверить?

– Да пошел ты!

– Кто там внизу? – повторил Одинцов.

– Да пошел!..

Майор выразительно глянул на Ожогина, склонился над «Лыковым» и обыскал его. Залез под бронежилет, нащупал под курткой пистолет, вынул его, осмотрел. А ствол боевой, итальянская «беретта», такие пистолеты на вооружении российского спецназа не состоят. Разрешения на такое оружие и быть не могло. Зато имелось служебное удостоверение, выписанное на имя капитана Лыкова Ильи Григорьевича. Были еще и водительские права, принадлежащие Марку Игоревичу Сколкову. Нетрудно было догадаться, где подлинник, а где «липа». Если, конечно, и права не были фальшивыми.

А Ожогин изъял у своего задержанного только пистолет, такую же «беретту». Парня даже липовым удостоверением не снабдили, а из настоящих документов у него ничего не было – ни прав, ни техпаспорта на машину. И ключей от автомобиля не было ни у того, ни у другого. А пешком эти «ряженые» ходить не будут, значит, был кто-то третий, в машине.

Радиостанции ни у кого из задержанных не оказалось, телефон был только у Сколкова, но сигнал с него в режиме реального времени никуда не поступал, так что третий боец бандитского «спецназа» мог находиться в неведении. Может, и не знал он, что происходит с его дружками.

Одинцов оставил задержанных под присмотр Кустарева, а сам с более опытным Ожогиным спустился вниз. Сколков не сказал, на какой машине они приехали, его напарник отмолчался в ответ на вопрос, а ломать их – только время тратить. Время, в течение которого их сообщник мог уйти.

Машину можно было определить по водителю, который в ней находился. К дому припаркованы были, как правило, пустующие машины, такие сразу можно было выбрасывать из поля зрения. Одинцов поступил проще, он обратился к пожилой женщине, сидевшей на скамейке у подъезда. Он подсел к ней, попросил не жестикулировать руками, а спокойно показать взглядом, из какой машины вышли омоновцы с оружием. Женщина размеренно кивнула в сторону черного «Лендкрузера», который стоял боком к навесу с мусорными контейнерами.

Максим степенно поднялся и неторопливо направился к машине, стараясь на нее не смотреть. Но водитель его словно почувствовал и тут же резво взял разгон. Двигатель мощный, приемистость отличная. Преследовать машину Одинцов не стал. Пока до своего автомобиля добежишь, пока заведешь, да и смысла особого нет, когда главные действующие лица в наручниках. Он запомнил номера, достал свой телефон, чтобы объявить перехват, но зазвонил мобильник, изъятый у Сколкова. В трубке послышался взволнованный сбивчивый голос:

– Марк, что там у вас? – Судя по звукам, мужчина говорил из движущейся машины.

Одинцов ничего не стал говорить. Потребовать, чтобы беглец вернулся и сдался ему на милость? Он только посмеется в ответ. Обрушиться на него с угрозами? А если Максим не сможет его взять? Если не сможет, зачем тогда сотрясать воздух пустыми угрозами? Лучше ничего не говорить, не пугать беглеца, чтобы он не выбросил свой телефон. В системе МВД существует бюро специальных технических мероприятий, сотрудники которого смогут определить местонахождение телефона, с которого прошел звонок. Не так давно Максим обращался к специалистам из этой службы, они помогли установить координаты лукоморских братков, которых подозревали в покушении на Кустарева. Координаты Туманова и Еремеева… Установили. И трупы нашли. С тех пор никакого покоя…

Не заходя в дом, Одинцов позвонил человеку, который мог решить проблему с координатами, и договорился с ним. Он уже был возле подъезда, когда его внимание привлек «Форд» патрульно-постовой службы – с включенными проблесковыми маячками, но без сирены. Автомобиль остановился, из него вышли люди в форме. Грузный старшина с щегольскими усиками выбирался из машины неторопливо, с важностью и напыщенностью простого человека, не обремененного большой ответственностью. Зато молодой лейтенант был внутренне собран, сосредоточен, заряжен на действие. Максим уже видел этих людей, имел с ними дело, и машина не поддельная, как это могло быть. И бывало…

Он внутренне расслабился, но все-таки смотрел на эту пару настороженно. Патрульные направлялись к подъезду, и, как выяснилось, им нужна была сто двадцать четвертая квартира. Кто-то из соседей правильно отреагировал на шум в доме, позвонил на «ноль два». Одинцов объяснил ситуацию, велел доставить в управление одного из двух задержанных, а Сколкова решил забрать сам, причем велел раздеть ряженых.

– Эй, начальник, ты не прав! Это самоуправство! – запротестовал Сколков. – Это издевательство над человеком!

– По мне, так лучше издевательство над таким человеком, как ты, чем издевательство над формой.

Нельзя их выводить во двор в полицейской форме, пойдет слух по городу, что задержали очередных «оборотней». Вроде бы положительный момент: идет борьба с преступностью, полиция избавляется от внутренней нечисти. Но у злых языков свое видение и понимание, у них все в черном свете…

Глава 3

Неоновая лампа гудела, как механический комар со стальным жалом. Возможно, именно такое сравнение и пришло на ум задержанному. Сколков старался держаться спокойно, но вена у него на лбу нервно пульсировала, и мышцы на шее напряглись, как будто он собирался обернуться, посмотреть, что там у него за спиной.

Тихо в помещении для допросов, очень тихо, поэтому шум лампы действовал на нервы. Одинцов молчал, неторопливо и даже с какой-то садистской отрешенностью заполняя «шапку» протокола. И Сколков молчал, всем своим видом давая понять, что ему не о чем говорить с каким-то там начальником уголовного розыска. Он пытался изображать из себя большую величину, но именно поэтому смотрелся жалко и униженно.

В коридоре за решетчатой стеной послышались шаги.

– Разрешите!

В помещение для допросов вошел полицейский в форменной куртке, молодой парень, пышущий здоровьем и жизненной энергией.

Максим вопросительно глянул на него.

– Старший лейтенант Глинкин! – представился офицер.

– Узнаешь? – Одинцов кивком головы показал на задержанного.

Сколкова выводили из дома в трусах и в майке, но в управлении позволили одеться в полицейский камуфляж. В нем он сейчас и сидел.

– Ну, что-то знакомое, – сощурив глаза, кивнул парень.

Одинцов хорошо помнил криминальную историю годичной давности. Широкомасштабную историю, в которой поучаствовал Никиткин…

История эта началась с убийства человека, спавшего, как оказалось, с женой Никиткина. Фраер тогда попал под подозрение, и ему пришлось выкручиваться. В числе подозреваемых была и гражданка Лукашова, бывшая любовница покойного. В общем-то, она и была виновной в гибели гражданина Нефелина, но вину свою признавать не хотела. Тогда в дело вмешался Никиткин, он попытался разговорить Лукашову силой, для этого и отправил к ней своих людей, переодетых в форму спецназа. Лукашовой дома не оказалось, «ряженые» собрались уезжать с пустыми руками, но за воротами нарвались на патруль вневедомственной охраны. Старший лжеспецназовцев представился Глинкину капитаном Барановым…

Одинцов знал про этот случай, поэтому на всякий случай вызвал в управление свидетеля.

– Капитан Баранов? – подсказал Максим.

– Да, капитан Баранов, – кивнул Глинкин.

– Постановление на арест гражданки Лукашовой тебе предъявил?

– Ну да, все как положено, – досадливо поморщился старлей, зло глянув на Сколкова.

Оплошал он тогда, не справился с ситуацией. А ведь мог задержать всю банду, если бы выявил подлог. Патрульно-постовая служба к нему тогда на помощь поспела… Впрочем, третья звездочка на погон и без того упала.

– Если бы я знал, что это «липа».

– «Липа», – кивнул Одинцов. – И удостоверение – «липа», и постановление… Спасибо, старлей!

Глинкин ушел. Сколков ухмыльнулся ему вслед и, косо глянув на Одинцова, с насмешкой произнес:

– Лажа это, а не опознание. Не по закону это, суд не признает.

– По закону опознание следователь проведет. А я пока пристреливаюсь к ситуации. Траекторию вот рассчитываю… А направление стрельбы я уже определил. Ты, Сколков, из одного окопа с Никиткиным, правильно?

– Кто такой Никиткин? Не знаю такого!

– Знаешь не знаешь, а гражданку Лукашову по его заданию задержать пытался. И задержал. С первого раза не получилось, зато со второго раза удалось. А знаешь, как Никиткин Лукашову пытал? Он ей ногти на пальцах выдирал…

Одинцов смотрел на Сколкова как на какое-то чудовище, будто это он глумился над женщиной. А пытки действительно были. Более того, история эта получила продолжение. Лукашова «заказала» самого Никиткина, в него стреляли, Фраер был на волосок от смерти…

– Не знаю ничего!

– Лукашова сейчас в заключении, мы ее сюда вызовем. Она будет рада в родных местах побывать, так рада, что и тебя опознает… Ты ее похищал! На пятнадцать лет сядешь!

– На сколько?! – вскинулся Сколков.

– Организованная группа была? Была. Значит, до пятнадцати лет. Уголовный кодекс, статья сто двадцать шесть. У тебя еще будет время с ней ознакомиться. Заодно можешь изучить и триста двадцать седьмую статью. В твоем случае подделка документа будет стоить четырех лет лишения свободы. И по двести двадцать второй статье те же самые четыре года – за хранение и ношение огнестрельного оружия. Поверь, от этого срока ты не отвертишься.

– Не пугай, пуганый, – скривился задержанный.

– Ну да, ну да… – Одинцов смахнул со стола распечатку с данными на Сколкова. – Судя по нашей информации, ты человек заслуженный. Шесть лет в СОБРе – это серьезно… Не хочу злорадствовать, но, возможно, тебя отправят в общую зону. Ты же знаешь, как там относятся к бывшим сотрудникам. Нарвешься на какого-нибудь чересчур правильного вора, он тебя заточкой из-за угла…

Одинцов действительно не хотел злорадствовать. Более того, его самого тревожили слухи о преобразовании в системе исполнения наказаний. Вроде как правительство собиралось упразднять специальные исправительно-трудовые колонии для бывших сотрудников МВД. Максим взяток не брал, служебными полномочиями старался не злоупотреблять, но всякое могло случиться, поэтому такие слухи беспокоили кожу над позвоночником – то холодок по ней пробежит, то мурашки.

– Почему это на общую зону? – насторожился Сколков.

– Ну, есть предложение отменить льготы для бывших сотрудников. Не для всех, конечно. Только для тех, кто не идет на сотрудничество со следствием…

– Запугиваешь? – Сколков озадаченно провел пальцами по своему широкому раздвоенному подбородку.

– Да нет, сам в шоке, честно говоря. Вдруг бы ты настоящим капитаном Лыковым оказался? Вдруг бы я зашиб тебя на задержании?.. Мне на общую зону никак нельзя. Я там не выживу. Да и тебе там не место…

– Ты это серьезно?

– А милицию в полицию переименовали – это серьезно? Думали, что ничего такого не будет, думали, передумают. А не передумали… Серьезно все, парень, очень серьезно. Зоны для бывших решили сокращать, «оборотням» там, сказали, не место. А ты у нас как раз из этой компании. Как же так, служил закону, а перешел на службу к беззаконию?

– К какому беззаконию? Мы просто приколоться над Татарином хотели. Разыграть его решили.

– Для этого переоделись в омоновский камуфляж? Бронежилеты взяли, шлемы, оружие?

– Ну да.

– Фальшивое удостоверение?

– Ну, был грех…

– А зачем удостоверение? Татаринов не знал тебя в лицо?

– Не знал, – учуяв подвох, напрягся Сколков.

– Тогда в чем прикол? Разыгрывают друг друга друзья, приятели. А вы друг друга не знали…

– Ну, «заказали» нам розыгрыш…

– Кто?

– Друзья Татаринова попросили…

– Какие друзья? Кто именно? Фамилии, имена, отчества!

– Э‑э… Секрет фирмы…

– Какой фирмы? Где ты работаешь?

– Ну, в охранной фирме… «Альфа-Система» называется… Это в Москве, мы там работаем.

– Разберемся.

В Бочарове под контролем Никиткина работала охранная фирма «Бастион». Но у Фраера были серьезные интересы и в самой Москве. Он и там бизнесом занимался – дорожным строительством, благоустройством, озеленением, в общем, проектами, которые финансировались из муниципальных и федеральных бюджетов. И охранная фирма в Москве у него могла быть. Возможно, «Альфа-Система» – это филиал «Бастиона», а может, он создал эту фирму исключительно для того, чтобы легализовать свой собственный спецназ… Разбираться надо – пробивать, выявлять, сравнивать, анализировать, подводить к общему знаменателю.

– А чего разбираться? Никакого криминала там нет. Чисто розыгрыш, – невесело улыбнулся Сколков.

– Никакого криминала? А нелегальный ствол иностранного производства?

– Ну, мы же с Валерой не стреляли.

– Да, но оружие было. И кто его выдал?

– Да сами купили. Так, на всякий случай.

– Купили?

– У кого, не скажу, хоть убей! – Сколков приложил к груди сомкнутые в запястьях руки.

– Ну, пока не будем об этом говорить, – усмехнулся Максим. – Есть более интересные моменты. Например, в кого вы стрелять собирались?

– В кого?

– Татаринов еще тот волк, он и сопротивление оказать мог.

– Сопротивление ты, начальник, оказал, даже каска не помогла…

– Поэтому ты по этапу без каски пойдешь. Зачем она тебе в зоне, все равно против ножа не поможет.

– А пугать меня не надо!

– Для чего тебе нужен был пистолет?

– Я же говорю, на всякий случай!

– Зачем тебе нужен был Татаринов?

– Не нужен он был мне. Чисто разыграть и домой.

– А почему вы на Водопьянова поехали? Он там не живет, там у него девчонка. Кто вам этот адрес дал?

– Ну, дали.

– Кто дал?

– Да неважно!

– Важно. В том-то и дело, что важно. А ты, Марк Игоревич, не понимаешь и не хочешь понимать. И со следствием сотрудничать не хочешь. А мы бы могли поверить, что ты не собирался захватывать и похищать Татаринова. И на Лукашову можем закрыть глаза. Даже на твой пистолет… Пойдешь нам навстречу, и мы тебе навстречу пойдем. Ты же никого не убивал, нет?

– Не убивал, – настороженно глядя на Максима, покачал головой Сколков.

– И Татаринова пальцем не тронул.

– Не тронул.

– Но должен был. Кому ты должен был? Кто тебе Татаринова «заказал»?

– В смысле, разыграть?

– В смысле, убить. – Одинцов сказал это спокойно, даже тихо, но вид у него при этом был такой, будто он собирался заорать на задержанного.

– Никто и не думал его убивать…

– Это ты в суде расскажешь. А там разговор серьезный будет… Кто такой Веселый, знаешь?

– Понятия не имею! – громко, но неубедительно ответил Сколков.

– Врешь, знаешь ты все. И то, что убили Веселого, знаешь. Татаринов с ним в паре работал. Их обоих надо было «зачистить», но Татарин ушел. За ним вы сегодня приехали. Его сегодня должны были убить…

– Не знаю, кто его должен был убить!

– А я знаю, что ты работаешь на Никиткина. И знаю, кто убрал Веселого. Никиткин его убрал.

– Не знаю такого!

– А кто такой Лукомор, знаешь?

– Без понятия…

– И не боишься его?

– Я никого не боюсь, – опасливо глянув на Одинцова, буркнул Сколков.

– Все так говорят! – с дразнящей улыбкой глянул на него Максим.

– А я не говорю… Просто ничего не боюсь, и все…

– Это ты Лукомору расскажешь, когда мы тебя к нему на поклон отправим. Он сейчас в следственном изоляторе, и тебя туда дорога ждет. Лукомор в законе, у него в тюрьме власть. Мы там тебя в общей камере закроем, с обычными уголовниками, и наводочку Лукомору на тебя дадим. Думаю, для начала тебя «опустят»… – пристально глядя на Сколкова, с угрозой в голосе предрек Максим. – К тебе на прием в очередь выстраиваться будут, и никто за тебя не заступится. И с каждым разом будут «опускать» все ниже и ниже, пока не дойдешь до самого дна… Пока не расскажешь, кто «заказал» тебе Татарина и кто подставил Лукомора… Может, лучше сразу об этом рассказать? Зачем тебе через Крым и Рым проходить? Зачем тебе в медные трубы дуть, а?.. Ну, чего молчишь?

– А грузишь ты меня, начальник, – с тяжелой усмешкой глянул на него исподлобья Сколков, – потому и молчу. Как загрузишь, так и скажу. Что ничего ты не сделаешь, скажу. Тебя потом самого через эти трубы протащат, аж по самые саксофоны!..

– Чью-то силу за собой чувствуешь?

– Сам почувствуешь… Да только поздно будет!

– Думаешь, Никиткин такой крутой?

– А узнаешь!

– Значит, все-таки Никиткин? – усмехнулся Одинцов.

– Никиткин?! Я этого не говорил!

– Говорил! И Никиткин узнает, что говорил!

– А если говорил, то что? Да, я его знаю! И силу его знаю! И знаю, что с тобой будет, майор, если ты от меня не отстанешь!

– И что будет?

– А то и будет!

Максим понял, допрашивать Сколкова дальше – только время терять. Не сдаст он своего босса, не признает его участие в той каше, в которую бросили вариться Лукомора…

Глава 4

Жизнь – это дорога. Множество дорог. Одна дорога ведет тупо вперед по времени – ровно, по прямой. Есть дорога, по которой карабкаешься вверх – этапы взросления и становления, карьерная лестница, социальный лифт, все такое прочее. Есть дороги, которые ведут в Рим – через Урюпинск, Москву, Париж и другие закоулки. Это дороги в географическом смысле – маршруты движения, пути сообщения, способ для перемещения в пространстве людей и вещей, с ними связанных. Если так рассуждать, то тюрьма – это вовсе не жизненный тупик. Передвижение во времени здесь есть – завтрак, обед, ужин, понедельник, вторник, апрель, май, одиннадцатый год, двенадцатый… Перемещение в пространстве ограниченное, но все-таки существует – прогулки, этап, начиная от перевода из одной камеры в другую и заканчивая «столыпинским» вагоном в зону… Но все-таки тюрьма – это тупик. Особенно, если нет продвижения вверх – от худшей доли к лучшей, от одного статуса к другому. И еще здесь должна быть связь с волей, должна быть дорога, по которой гонят «коней», а точнее, воровскую почту. Именно такой дороги в триста четырнадцатой камере и не было, отчего ощущение жизненного тупика усиливалось.

Окна задраены наглухо, веревку из одной камеры в другую не перебросишь, «дорогу» не натянешь, «коня» по ней не пустишь. Для того администрация и провела в камеру вентиляцию, чтобы не было таких вот информационных «сквозняков». Был еще способ передачи информации – перестукивание через батарею парового отопления. Лукомор знал такую азбуку из двадцати восьми букв, умел туковать, но поймут ли его в соседней камере? Не те сейчас времена, обмельчал народ. Даже через «очко» к людям не докричишься. А был такой способ – сливалась вода в унитазе, и через гулкую пустоту в нем налаживался разговор.

И времена меняются, и нравы. Сейчас в ходу мобильные телефоны. Вынул из-под матраса, набрал номер, и ты – король. А если все так просто, зачем гонять «коней» и туковать?.. Но непросто все. Администрация подложила братве свинью, заглушила сигнал сотовой связи. Завезли аппаратуру, пару лет настраивали, доводили до ума, а в начале одиннадцатого года врубили систему на полную мощь, и мобильники превратились в бесполезную игрушку. В принципе все правильно: в некоторых случаях всего лишь один звонок на волю мог развалить уголовное дело.

Лукомор тоже пытался развалить свое дело, но пока ничего не получается. Менты взяли его в оборот крепко. И кочегар, который сжигал тело Кристины, не отказывается от своих показаний, и Штрих во всем признался – под роспись в протоколе. А признание, как известно, королева доказательств. И эта королева плотно села Лукомору на шею, руками давит на горло, ногами – на грудь. Королева. Царевна‑лягушка. Жаба…

Менты знают свое дело – Демона и Штриха держат в одном изоляторе, а Лукомора в другом. И связи с внешним миром его лишили. Вернее, пытаются лишить… Связь с братвой Дмитрий Андреевич поддерживал через своего адвоката, которого ни по каким законам нельзя лишить посещений.

А Миша Солодкий еще тот живчик, без мыла в любую щель. Молодой, но ранний. Худощавый, узколицый, нос такой острый, хоть консервы открывай. Лукомору известен был такой тип людей – хитрых, юрких, пронырливых. У таких пройдох взгляд обычно скользкий, бегающий, но Миша знает о своих недостатках и работает над собой. Взгляд у него спокойный, прямой, и суеты в нем нет, речь хорошо поставлена, голос ровный, выдержанный, но Лукомор чувствовал нервные вибрации у него в душе.

Миша первый предупредил его об опасности, это ему в плюс. Но он еще должен был вытащить его отсюда – хотя бы под залог, но у него ничего не получается. Дело на контроле у большого московского начальства, приняты все меры к сдерживанию Лукомора. Все возможные меры…

Миша крутится, барахтается, но воз и поныне за решеткой. Отсюда чувство вины и беспокойство.

И сейчас он чувствовал себя не в своей тарелке, хотя и пытался держаться бодрячком.

– У Пекаря был? – спросил Лукомор.

Илья Семенович Пекарев заведовал его финансовыми делами. Как финансист, он мужик не особо талантливый, звезд с неба не хватал, зато Дмитрий Андреевич не сомневался в его преданности. Почти не сомневался…

– Да, конечно! – кивнул Миша. – Привет вам передавал!

– Привет?

– Сказал, что волна пошла на спад. Сами знаете, как на ваш бизнес набросились…

Лукомор кивнул. Набросились, это верно. Как шакалы, со всех сторон набросились. Сам городской глава отмашку дал, и понеслась – проверка за проверкой, штрафы за штрафами. Магазины трогать не стали, все-таки социально значимые объекты, а ночной клуб и рестораны временно закрыли. И автосервисам досталось… Но если волна пошла на спад, значит, не все так плохо, как могло быть. Во всяком случае, хотелось на это надеяться.

Пекарь отстегнул Мише, оплатил его работу. Солодкий не один в этом деле, он во главе процесса, который нуждается в хорошей смазке. Выжимка из вечнозеленых купюр – самое то.

Много денег ушло и на силовое решение проблемы. С нужным человеком Лукомор связался еще в изоляторе временного содержания, в общих фразах объяснил, что нужно делать, но не сказал, кого именно нужно убрать. С человеком Ипатия встречался Миша, он растолковал ему всю суть, дал понять, от кого зависит решение проблемы. Ипатий все понял, назвал сумму, Миша привез деньги. Ипатий – человек старой закалки, если он сказал, то сделает. Уж точно постарается сделать.

А что именно он собирался сделать, Миша мог только догадываться. Ипатий не дурак, чтобы доверяться ему. Он сам сделал выводы, назначил цену, а за что именно, не сказал. Миша и не выпытывал: нет у него желания отвечать за соучастие в заказном убийстве… Все это хорошо, но вдруг Ипатий сам не так все понял? А может, он собирался кинуть Лукомора? Деньги взял, а с Демоном и Штрихом решать не собирался? И такое возможно… Время нынче такое, эпоха больших кидков. И малых тоже…

– У тебя все нормально? – невесело спросил Дмитрий Андреевич.

– Ну, относительно… Вас вот пока вытащить не могу. Сами знаете, не моя это вина.

– Контора пишет?

– Моя – да… Вот, пытаемся доказать, что Полосков дал показания под давлением следствия…

Лукомор махнул рукой, осаживая Мишу. Он сам знал, в какой ситуации находился, и не надо ему сыпать соль на рану. Тем более не так уж и важно, как работают его адвокаты, сейчас важен результат.

– Кто еще что пишет?

– Ну, я хотел сказать… – встрепенулся Солодкий и, открыв папку, достал лист бумаги, вывел на нем имя и показал его Лукомору: «Ипатий». – Ваш друг звонил…

Лукомор затаил дыхание, но радостное предчувствие душу не захлестывало. Если бы Ипатий решил проблему, Миша бы сообщил сразу. Он же не дурак, все понимает… А Миша оттягивал неприятный для него момент. До последнего оттягивал.

– Сообщение сюда, к вам должно поступить.

Солодкий снова взялся за ручку и к первому имени добавил второе – «Чапель». Лукомор похолодел. Откуда эта сволочь выплыла?

– Сообщение?

– Ваш друг сказал, что у вас могут быть проблемы.

– Из-за сообщения?

– Ну да… Что там да как, я не знаю…

Миша смотрел на него прямо, честными глазами, но Лукомор ему не поверил.

– И что делать?

Солодкий написал еще одно имя и прибавил к нему трехциферное обозначение, дорисовав к нему решетку. Камера номер двести шестнадцать?..

– Сюда вам надо, к нему, – провел пальцем под именем Миша. – Или пан, или пропал.

Речь шла о Муртазе, который «смотрел» за тюрьмой. Парень он молодой, тридцати еще нет, но уже в законе. До власти пацан дорвался, получил под свой присмотр тюрьму со следственным изолятором в одном флаконе. Дела у молодого вора идут не важно, администрация развернуться ему вроде бы не дает, держит его в «черном теле», но человек старается. Маляву Лукомору заслал, дал понять, что знает о прибытии законного вора. Знает и даже хочет встретиться с ним… Но пока дальше намерений дело не идет…

И Лукомор не искал встречи с Муртазом. Зачем? Ему даже со своей камерой разбираться неохота. Кислый там по-прежнему за «смотрящего», а Лукомор у него вроде почетного гостя. Вроде короля в изгнании, которому принимающая сторона обязана оказывать почет и уважение. Видимость есть, но всерьез его никто не воспринимает. Кислый бы перекрестился на радостях, исчезни Лукомор.

Он бы мог скинуть Кислого с его места, и намерения такие были, но не хватало толчка, чтобы сдвинуть вагон желания в сторону осуществления. Апатия давила на Лукомора, высасывая из него жизненную энергию.

Но теперь все изменится. Сама жизнь заставит его крутиться. Чапель вор старый, злопамятный, на первых ролях в своем клане. Он – славянский вор, а Муртаз представлял грузинскую воровскую общину, там свои течения, но вражды между ними не было. Если между ворами нет войны, они всегда могут договориться друг с другом. Тот же Лукомор знался как со славянами, так и с кавказцами, со всеми у него были нормальные отношения, поэтому никто и не дергает его за корону. Да и Чапель с Беловиком не цеплялись к нему. Тихо все было… Тем более три года назад Беловик загнулся от передоза, остался только Чапель, будь он неладен.

А сейчас вот могла закрутиться карусель.

Надо было договариваться с Чапелем. Лукомор мог встретиться с ним на нейтральной территории, помянуть старое добрым словом, выкурить трубку мира, зарыть топор войны. Но Чапель предпочитал его не замечать, а Лукомор даже слышать о нем не хотел. Как вспыхнул конфликт – еще в прошлом тысячелетии, – так и тлеет до сих пор…

Не так давно Лукомор был под следствием, какое-то время провел в общей камере изолятора, и ничего, нормально все прошло – никто ему не предъявил. Но тогда он был в силе, за него могли очень жестко спросить, а сейчас ситуация иная. Менты расшатали почву под ногами, разогнали его пацанов – кого-то «приняли», кто-то сам под лавку забился. И еще Фраер давит. Возможно, этот гад и спровоцировал обострение конфликта с Чапелем. Вынюхал момент и подложил под него бомбу. Похоже, фитиль уже зажжен, Ипатий просто так бить тревогу не станет…

А ведь надо было послушаться Ипатия. Он говорил, что нужно замириться с Чапелем. Говорил, а Лукомор его не слушал. И теперь это может ему выйти боком…

– Все?

– Ну, вроде да, – развел руками Солодкий.

Помещение могло прослушиваться, поэтому он не озвучивал имена, а писал их на бумаге и говорил на эзоповом языке. Но Лукомор все понимал. Мише ничего не ясно, а он уже знал, какая беда над ним нависла.

Чапель заслал маляву в следственный изолятор – Муртаз ее получил. Теперь для «смотрящего» Лукомор – самозваный вор, а раз так, его нужно показательно покарать. Но пока еще не поздно, Лукомор мог напроситься на разговор с Муртазом, объяснить ситуацию. Пусть «смотрящий» отпишет ворам, которые не признали постановление Чапеля и Беловика, пусть они дадут ответ. А воры уважаемые, там и русские, и грузины…

Был в начале девяностых годов неприятный момент для воровского мира. Чеченцы внаглую и широким фронтом подминали под себя Москву. Грузинские «законники» пытались объяснить, что дела нужно решать миром, но чеченцы даже слушать их не желали. Славянские воры тоже отступили под натиском «чехов». В Москве тогда начался настоящий беспредел – чеченцы подмяли под себя практически весь бизнес, с их подачи в Грозный уходили сумасшедшие суммы. А потом в Москве появился Слава Япончик. Силой своего авторитета он объединил вокруг себя разрозненные славянские кланы и объявил чеченцам войну. Грузинские воры вроде как сохраняли нейтралитет, но им тоже пришлось поучаствовать в бойне. Чеченцы сопротивлялись, но их давили со всех сторон, пока не выбили из столицы… Веселые времена были, а крови сколько пролилось…

На этой волне Лукомор и поднялся. В девяносто втором году он «откинулся» в ранге законного вора, примкнул к уважаемым людям, которые приняли волю Япончика. Сам он никого не убивал: не положено было по рангу, но карающую руку направлял. Тогда он и команду свою сколотил, и экспортом леса занялся.

Пока шла война с чеченцами, про Чапеля и Беловика ничего не было слышно, они всплыли на горизонте после того, как все улеглось. Они-то и предъявили Лукомору. Вор не должен был заниматься коммерцией, не имел права стоять во главе криминальной бригады. И плевать, что в те времена бандитских бригадиров короновали на раз-два… В общем, подставили они Лукомора, и все потому, что не поделился он с ними. Они тогда с братвой провернули серьезную махинацию с векселями на реализацию, которые поставлялись на «АвтоВАЗ» в обмен на машины. Двадцать четыре «девятки» они тогда взяли, а деньги не вернули. Дескать, их самих кинули, фирма-прокладка во всем виновата… А машины бешеных денег тогда стоили…

Обидно было, воров‑«апельсинов» тогда не трогали, сколько из них до сих пор в теме, а Лукомора в зоне короновали, на «больничке», все как положено. За него подписались уважаемые воры, с которыми он знался на этапах и пересылках.

Эти люди подписались за него и после позорного схода, который собрали Чапель и Беловик. Они спросили с этих бакланов, хотя до конца справедливость и не утвердили…

Может, надо было плюнуть тогда на корону? Лукомор бы и без нее Бочаров под себя поставил и жил бы просто как простой криминальный авторитет с тугим кошельком на кармане. И уважали бы его не меньше…

Тот же Ипатий от воровского сана отказался, а ему предлагали. Он два раза мотал срок, причем во всех случаях от «звонка» до «звонка». Он знал массу авторитетных людей, вращался в их среде, более того, сводил одних воров с другими, случалось, даже разводил конфликты между ними. Но во власть он при этом не лез, не желал брать на себя ответственность. Он хотел жить нормально – иметь жену, рожать детей, бизнесом думал заняться. Лукомор помог ему открыть одну автозаправку, другую, дальше он уже двигался по накатанной. Еще не так давно он по праву мог считаться королем бензоколонок, но сейчас, увы, его бизнес трещит по швам – под давлением гигантов нефтерынка. Народ нынче предпочитает отовариваться на заправочных станциях «Лукойла», «ТНК», «Роснефти», а малоизвестные точки обходит стороной. Но Ипатий не жалуется. Он ведь не только легальным бизнесом занимается, у него и всякие темные делишки в арсенале. Заказными убийствами он вроде как не промышляет, но связи у него есть. Как на воле связи есть, так и на «крытом». Не зря же он про движение от Чапеля к Муртазу прознал. Не занимайся он вопросом Лукомора, не просек бы фишку.

– Вроде да или точно все? – Дмитрий Андреевич угрюмо глянул на Мишу.

– Насчет вашего друга? – уточнил тот.

– Насчет моего друга.

– Он больше ничего не говорил…

Ипатий к большим высотам не стремился. Бизнесом своим занимался, на мелких аферах гешефт делал, катраны у него подпольные, девочки на него работают. Жил он в маленьком подмосковном поселке на одной улице со своими приближенными. Тихо жил, не отсвечивал, никому не мешал, поэтому и не трогали его. Но сам он мог тронуть кого угодно. Даже тому же Никиткину вызов бросить мог, в принципе он и собирался это сделать – за деньги, которые получил от Лукомора. Но на самого Никиткина он прыгать не станет, на это и надеяться не стоит. Ипатий мог помочь Лукомору в другом. Он должен обойти всех людей, всех, кто подписался бы за него. Нужна постановочная малява от воров, и чем скорее она будет, тем лучше. Воровская почта процесс долгий, если, конечно, его не ускорить. Ипатий знал, как это сделать, а за деньгами Лукомор не постоит.

– Ты ему скажи. – Он взял бумагу, написал на ней несколько имен. – «Маза» мне нужна, Ипатий поймет.

Сначала сложил лист бумаги в маленький квадрат, затем свернул в трубочку и знаком показал, что нужно сделать с этим жгутом. Вряд ли Мишу будут обыскивать, но лучше бы он пронес этот листок за щекой. А если вдруг опера изымут список, ничего страшного, мир от этого не рухнет…

Солодкий кивнул, уныло глянув на него. Не хотелось ему тащить в рот всякую дрянь, но делать нечего. Хочешь кататься – умей подмахивать…

– И еще мне нужен «кум». – Лукомор поднял правую руку и потер пальцами, собранными в щепотку.

Администрация в СИЗО свою работу знает, изолятор, считай, привела в образцово‑показательное состояние. Но все-таки здесь работают люди, а не роботы. А живые люди продаются и покупаются, и не их нужно за это винить, а саму природу человеческого бытия.

Он собирался купить начальника оперативной части. Ему нужен был человек, который поможет взять и утвердить свою власть на зоне. Можно было подключить к этому делу Ипатия, но не та это телега, которую можно перегружать. А Миша мог справиться с таким заданием. Он парень шустрый, язык у него подвешенный, да и давать «на лапу» – знакомое для него дело.

Лукомор уже встречался с майором Гладышевым. Начальник оперативной части сам вызывал его к себе на беседу, задавал вопросы, спрашивал о планах на будущее. Лукомор намекнул ему, что хотел бы договориться с ним о сотрудничестве – в свою пользу, разумеется. Намекнул, с прицелом на конкретное предложение, но Гладышев пресек этот разговор, давая понять, что кабинет прослушивается. Или это было на самом деле, или он просто нашел причину, чтобы отказать Лукомору, так или иначе, в лоб его не прошибешь. Но ведь можно зайти с фланга. Миша пробьет ситуацию вокруг него, выявит уязвимые места в его личной жизни, предложит денежный пластырь на больную мозоль. У каждого человека в личной жизни есть слабина, и вряд ли майор Гладышев – исключение из этого правила…

Даже на Одинцова можно найти проруху. Но Лукомор и не думал связываться с этим псом. Против него рулил УБОП, от Одинцова уже ничего не зависело… Можно было, конечно, его наказать – за то, что вырыл яму под Лукомора, но сейчас даже думать об этом было глупо. Сначала из ямы нужно выбраться, а потом уже…

Глава 5

Парные куриные котлеты – блюдо диетическое, но это куда лучше, чем овсяная каша на воде и обезжиренный творог с жидкой сметаной… Все-таки сдалась Кира, все-таки предложила мужу мясное блюдо. По закону Максим не был ее мужем, а после такого завтрака готов был отправиться в ЗАГС хоть сейчас.

Но отправился он на службу. И в хорошем настроении. И погода сегодня отличная. Небо ясное, прохлада комфортная, а ветер – как теплое дыхание весны.

Развернулась у него душа. Но тут же свернулась, стоило только выехать со двора. Улица перерыта была у самого перекрестка – не проехать. Максим развернул машину, но и на другом перекрестке – такая же беда. Как будто кто-то нарочно напакостил.

Тракторным экскаватором дорогу перерыли, на всю ширину и на глубину одного ковша. Грунт был вынут и уложен в четыре кучи, по две с каждого конца. А посередине чисто – бери толстые доски, перебрасывай их через траншею и проезжай по ним, как по мосту. Может, здесь и планировалось установить временный мост для проезда? Но тогда почему его нет? И зачем вообще дорогу перерыли? Если трубы собираются прокладывать, то где они? К тому же траншеи эти только поперек дороги, где же продолжение? Да и на улице между траншеями как минимум двадцать домов, и почти в каждом дворе машина. Как людям на работу выезжать?

Эти вопросы Одинцов задавал себе, вынимая телефон. В дежурную часть звонить надо, пусть коммунальные службы поднимают, а те устраняют диверсию. Как еще назвать это безобразие?

Он уже набирал номер, когда с перекрестка в его сторону свернул черный джип «Гелендваген». За ним второй. Машина вплотную подъехала к канаве, остановилась. Рядом замерла вторая.

Одинцов уже понял, что происходит – Никиткин с каждым днем борзел все больше. Бежать он не собирался, а пистолет на всякий случай достал. И с предохранителя ствол снял, и затвор передернул. Плевать, кто что подумает. Правда, руку с оружием он опустил.

Сначала из машин вышли рослые парни в черном. Пистолет в руке Одинцова их смутил, но в ответ они оружие доставать не решились.

– Максим Львович, все нормально, вам ничего не угрожает, – сказал плотного сложения мужчина с кривым носом и прямыми залысинами.

Знакомый персонаж – Чернышев Станислав Евгеньевич, начальник личной охраны господина Никиткина. Одинцову приходилось с ним встречаться.

– Да нет, ребята, не нормально. Это я вам угрожаю, – усмехнулся Максим.

Пусть достают оружие, пусть взводят курки, посмотрим, кто кого?.. Он готов был открыть огонь на поражение, и Чернышев прочел это по его глазам. Прочел и смутился. Его люди запросто могли нашпиговать майора свинцом, но без потерь среди них точно не обойдется. А потом еще отвечай за гибель сотрудника полиции… Лукомора за одно только покушение сожрали.

– Я так понимаю, у вас проблемы?

– Проблемы у вас, ребята.

Одинцов набрал номер дежурной части и вызвал все свободные на данный момент экипажи патрульно-постовой службы. Никиткин хотел произвести эффект, что ж, он этого добился. Будет эффект… Майор задержит его за хулиганство, оформит на пятнадцать суток, а уж он пусть выкручивается. И выкрутится – причем в пять секунд. Но осадочек от встречи с Одинцовым останется.

Чернышев потрясенно смотрел, как он опускает в карман телефон.

– Ну, чего смотришь?

– Э‑э, Леонид Афанасьевич мог бы вас подвезти, – пытаясь взять себя в руки, сказал начальник охраны.

– Пусть Леонид Афанасьевич вернет все на место, – кивком головы показал себе под ноги Максим. – Думаю, пятнадцати минут ему хватит. Если нет…

Он не договорил, повернулся к Чернышеву спиной и вернулся к своей машине. Не прошло и минуты, как появился Никиткин. Вышел из машины, неторопливо перешагнул через канаву и, стараясь держать марку, направился к Одинцову.

А тот, глядя на него, усмехнулся, вспомнив их первую подобного рода встречу. Они обедали с Ожогиным в кафе, Никиткин подъехал к ним на трех «Гелендвагенах», пустил пыль в глаза, изображая из себя крутого мафиози. Максим тогда сел к нему в машину, вежливо прослушал предложение о сотрудничестве и так же любезно послал его лесом. А потом Никиткин сам бегал за ним – то с одной проблемой, то с другой. И в управление к нему приезжал как проситель… И сейчас вот в машину к нему садится. Мина вроде хорошая, а игра не очень. Неудачная у него прелюдия вышла. Дорогу перерыл, давая понять, что Максиму некуда деваться. К себе в машину хотел позвать, вроде как руку помощи протянул, но сам же и нарвался. Сейчас здесь будет полно полиции, и куда тогда деться Никиткину? Убираться ему нужно отсюда, пока не поздно, а он пытается исправить ситуацию. Дурак. Но дураки бывают умными. И очень опасными…

Дверь Никиткину открыл Чернышев, но в машину он садился так, будто был водителем, которому Одинцов, как инспектор ГИБДД, собирался выписать штраф. Перед «инспектором» он не заискивал, держался с вельможным достоинством, но унизительной была сама ситуация. И Одинцов глянул на него так, будто решал, то ли штраф выписать, то ли простить.

– Ну, здравствуй, Леонид Афанасьевич, – снисходительно улыбнулся он. – Давно не виделись.

– Увиделись, – мрачно буркнул Никиткин.

В его внешности не было ничего угрожающего. Черты лица у него правильные, даже с некоторыми мягкими, аристократическими линиями. Срок он не мотал, в законные воры не просился, в «крестные отцы» криминального мира не рвался, но всерьез считал себя авторитетным мафиози. Для этого у него было все – деньги, власть, связи, сила, ум, хитрость и коварство. Ему не нужно было давить на собеседника, внутренней своей мощью угнетая его волю, он мог просто приговорить его к смерти, а исполнители у него имелись. И, судя по недавним событиям, удары Никиткин наносить умел. Да это и раньше было известно, не зря же Лукомор в свое время согласился подвинуться, уступил ему половину города. Сунул палец в рот, а Никиткин руку по локоть откусил…

– Я знаю, ты у нас благоустройством города занимаешься. – Максим взглядом показал на кучу темно-бурого грунта, из которой смотрел на него, будто подмигивая, большой грязно-белый камень. – Но ты бы не увлекался.

– Ну почему же? Иногда, прежде чем что-то построить, нужно что-то разрушить. Дорогу вот перекопали. Закопают. А потом и асфальт постелим.

– Асфальт – это хорошо, – нехотя кивнул Одинцов. – Но иногда лучше ничего не трогать, чем что-то строить.

– Если бы человек ничего не трогал, он бы до сих пор в каменном веке жил.

– А чем каменный век от нашего отличается? Та же борьба за выживание, те же войны за охотничьи угодья. Или нет?

– Война – двигатель прогресса.

– А если короче?

– Тут одна птичка ко мне залетела… Почту разносят голуби, а слухи сороки, так вот я не пойму, то ли голубь это был, то ли сорока. То ли правда, то ли слух… Ты каких-то типов задержал, пытаешься доказать, что они на меня работают.

– Не работают, – покачал головой Одинцов. Он, конечно же, понял, о ком шел разговор.

– Ну вот видишь… – слегка расслабился Никиткин.

– Уже не работают… А если работают, то против тебя.

– Неужели против меня что-то сказали?

– Если бы сказали, я бы с тобой не здесь сейчас разговаривал. И не так.

– У‑у, как страшно!

– Бойся… Ты столько дров наломал, что теперь тебе нужно бояться.

– Чего?

– Я на частные уроки не подписывался. Я на казенном содержании и даю казенные уроки. Когда тебя на казенную пайку оформят, тогда и поговорим.

– Зря ты так, Одинцов, зря… – задумчиво проговорил Никиткин. – Если ты думаешь, что это я против Лукомора играю… А ты думаешь.

– Я не думаю, я знаю.

– А доказательства?

– Будут доказательства.

– Роешь ты под меня. Я знаю, что роешь. А ведь мы вместе против Лукомора копать должны.

– И копаем. Вместе. Но по разные стороны песочницы.

– Так я и не претендую на совместные усилия.

– Ты и так со всем отлично справляешься. Лукомор в СИЗО, шансов у него практически нет.

– Тем более. Лукомор – это вчерашний день.

– Так же, как и ты. И ему здесь не место, и… И тем, кто играет так же грязно, как он.

– Клин вышибают клином. Как только Лукомора не станет, в городе наступит тишь да гладь.

– Это не ко мне, это к моему начальству, – усмехнулся Одинцов.

Он знал, о чем говорил. Сам начальник УВД покровительствовал Никиткину. Правда, полковник Саньков осторожничал, на рожон не лез и Максима на откровенный разговор не вызывал. Не те сейчас времена, когда можно было так вот просто закрыть уголовное дело в угоду сильному мира сего. Тем более Сколков и Пинчук попались в милицейской форме, на которую не имели прав, а это само по себе уже резонансное дело. К тому же в городе рыщут «волкодавы» из областного УБОПа, работают следователи из Москвы. Одинцов эксплуатирует их интерес к Никиткину, но, похоже, они об этом не очень догадываются. Если дать им наводку на Фраера, они могут наброситься на него самого. И на Санькова вместе с ним…

Но Саньков понимает, под кого роет майор. Он хоть и осторожничает, но сигнал Фраеру подал, и тот уже в действии. А начал Никиткин с предупредительного разговора, который приподнес на блюдечке с отрытой экскаватором канавой-каемочкой.

– Ну, с твоим начальством я договорюсь. Но мне нужно, чтобы ты угомонился. А то вдруг пустишь следствие по ложному пути.

– Ну да, на Кустарева лукоморские покушались, а не твои, – скривил губы Максим.

– Так и было. А ты пытаешься доказать обратное.

– Я пытаюсь доказать правду.

– Ты пытаешься доказать свою ошибку. Эта твоя ошибка может мне дорого встать, ты меня понимаешь?

– Суд разберется, ошибка это или нет.

– Твоя ошибка может встать мне поперек горла. И мне. И тебе… Ты же видишь, я хочу решить с тобой вопрос по-хорошему…

– Вопрос нужно решать по закону.

– Закон – это дубина о двух концах. Она ведь и тебя ударить может. И тебя… И твоих близких…

Одинцов резко глянул на Никиткина, но тот даже бровью не повел. А родные у Максима были, прежде всего дочь от первого и пока единственного брака. С ней не должно ничего случиться…

– Зря ты об этом сказал, Фраер, – сквозь зубы выдавил он.

Никиткин возмущенно нахмурил брови: не нравилась ему эта кличка. Но Максим нарочно к нему так обратился, чтобы вывести из себя.

– Если с моими родными вдруг что-то случится, ответишь ты.

– Перешел на пустые угрозы? – взяв себя в руки, усмехнулся Никиткин.

– Это не пустые угрозы. Я на преступление пойду, чтобы с тебя спросить. На любое преступление. И спрошу. Очень жестоко спрошу. Я живучий. И руки у меня длинные, надо будет, с того света дотянусь…

Одинцов едва сдерживал себя, он рвался вцепиться в подлеца прямо сейчас, заполняя пространство злой, агрессивной силой. Никиткин уже пожалел о своей угрозе.

– Нервный ты какой-то, майор, то за ствол хватаешься, то на пену исходишь.

– Зря ты про родных сказал. – Максим зажмурился, с силой сжимая кулаки, и стиснул зубы. – Ох и зря… Давай иди отсюда. Прошу, не доводи до греха. – Казалось, еще мгновение, и он взорвется.

– Ну, мы с тобой договорились! – с важным видом, но без всякой уверенности в голосе изрек Никиткин и поспешил исчезнуть.

А Максим остался сидеть в машине, внутри у него все бурлило. В чувство майора привел старший патрульно-постового наряда. К месту подъехали сразу две машины, но Никиткин со своей свитой успел очистить пространство перед канавой. Зато появился трактор с ковшом экскаватора.

Одинцов отпустил патрульных, дождался, когда восстановят проезд, и продолжил путь на своей машине.

Он не дурак, все прекрасно понимал. Не пойдет Сколков на сотрудничество, не сдаст он Никиткина. Похищения не было, за незаконный ствол и поддельное удостоверение он получит максимум четыре года, отбудет половину где-нибудь на поселении с мягким режимом и условно-досрочно выйдет на свободу. И еще денег заработает за свое молчание. А если сдаст Никиткина, то его жизнь превратится в долгое и полное лишений скитание, и это в лучшем случае, если нет, то его зароют где-нибудь под трубопроводным мостом, как это было с Мишей Веселым…

Никиткина сдать мог Леша Татаринов, но как его найти? Не зря же он сбежал, узнав о гибели Веселого. Значит, знал что-то… Но чтобы Татарина допросить, его сначала нужно взять, а с этим проблемы. Розыск пока никаких результатов не дал. Или парень на дно плотно залег, или Никиткин его уже нашел…

Нет у Одинцова улик против Фраера, и не факт, что будут. И еще Саньков дышит в спину… Он и сам, в общем-то, склонялся к тому, чтобы оставить Никиткина в покое. Пусть владеет всем городом, если ему хочется, пусть тешит свое самолюбие, раз в детстве не наигрался. Что с Лукомором он будет Бочаров делить, что без него править бал, в принципе без разницы… Но зачем Фраер вызвал его на этот разговор? Зачем замахнулся на святое?..

Максим заехал в управление, собрал подчиненных, провел совещание и, не извещая о том Санькова, отправился в следственный изолятор, в котором находился Лукомор. Чутье подсказывало, что Фраер нанес удар и в этом направлении. Не переживал он за Лукомора, и не было желания помогать ему, но так вдруг захотелось сломать игру одному самодовольному болвану…

Глава 6

Матрас валялся на полу в проходе между скамей и шконками. Простыня под ним, одеяло, подушка. Сумка рядом лежит.

Это его, Лукомора, матрас, какая-то мразь скинула его со шконки, пока он был на прогулке.

– Что-то я не понял! – возмущенно протянул Кислый.

С его шконкой ничего не случилось, а на месте Лукомора сидел какой-то чернявый тип с длинным и широким носом.

На улице потеплело, а батареи топят как зимой. Не сказать, что в камере жарко, но можно запросто ходить без футболки. И голый торс наглеца не должен был удивлять, если бы не выколотые на его плечах восьмиконечные звезды – знак высшей воровской власти. Такие наколки мог позволить себе только законный вор.

А парень молодой. И на грузина очень похож. Неужели Муртаз?.. Ну вот и начался концерт по заявкам заклятых друзей… С резкой ноты начался, с опасной.

Муртаз выглядел внушительно. Крепкая голова в монолите с мощной борцовской шеей, покатые плечи, накачанные руки… Видно, парень борьбой серьезно занимался. Классической, вольной, греко-римской, без разницы какой, в любом случае одолеть его будет очень сложно. Если эта победа над ним вообще возможна.

Вор был не один, справа от него маячил здоровенный «бык». Черные пышные брови сливались на широкой переносице в одну линию, образуя мост между скальными выступами над глазами. А глаза страшные, пышущие дикой злобой. «Бык» даже не сдвинулся с места, просто глянул на Кислого, и тот шарахнулся от него, как лошадь от волчьего запаха. Остальные арестанты просто стояли, не решаясь разбрестись по своим местам.

И сам Лукомор стоял, в оцепенении глядя на это безобразие. Это его постель валялась на полу, это по нему нанесли удар. А Муртаз и его «бык» – реальная сила, в одиночку с такой не сладить. Кислый со своими дружками – не подмога, не попрут они против силы с воровскими звездами на плечах, не хватит у них духу… Ребята они простые, одного за банальную драку закрыли, другого за взятку, третий со своего завода машину цемента вывез. Для них криминальные разборки – это что-то такое же далекое, как марсианское нашествие. Тем более такого уровня разборки – вор против вора.

– Ты «смотрящий»? – пристально глядя на Кислого, спросил Муртаз.

Он неторопливо, по-хозяйски важно сел за стол, «бык» подал ему сигарету, щелкнул зажигалкой. Лукомора он даже не замечал, хотя наверняка знал о нем. Играет Муртаз, в кошки-мышки играет…

Лукомор кивнул, глядя на него. Пусть играет, не надо ему пока мешать.

А игра по-крупному идет. «Контролер» не просто так стоит в коридоре, он должен постоянно отслеживать ситуацию в камерах, докладывать о беспорядках. Ситуация конфликтная, но за дверью никаких движений. Да и Муртаз попал в камеру неспроста. Все-таки есть у него какая-то власть на зоне.

– Ну, я, – кивнул Кислый.

– Кто тебе постанову давал?

– Ну, мы тут сами…

– Я должен был постанову дать. Я за тюрьмой смотрю. Я здесь все решаю… А за это дело извини! – Муртаз небрежно кивнул на сброшенный матрас. – Го́ра перенести хотел, да не удержал…

– Это не мое, – растерянно покосился на Лукомора Кислый.

И Муртаз посмотрел на него. С хищной усмешкой посмотрел. Он ждал, когда Лукомор объявится. Ждал, чтобы «зачморить» его – обвинить в трусости, спровоцировать конфликт и на пару со своим Горой пустить в замес.

– Это моя скатка, – выдавил из себя Лукомор. Он понимал, чем все это может для него закончиться, но и молчать не мог.

– Все равно, извини, старый.

Лукомор покачал головой. Случай сейчас такой, что извинения только с кровью врага принять можно. И Муртаз очень хорошо это понимает…

– Я сказал, извини, старый! – нахмурился наглец.

Качая головой, Лукомор подошел к столу, сел. Го́ра резко шагнул к нему, оскалив желтые с гнильцой зубы, но Дмитрий Андреевич как будто и не заметил этого.

– Я не Старый. Старый меня короновал. Старый – нэмпановский вор, настоящий босяк. Он бы с таким бакланом, как ты, разговаривать не стал…

Гора угрожающе дернулся, навис над Лукомором, по-медвежьи вскинув лапы, зарычал, исторгая зловонное дыхание. Муртаз удержал его в самый последний момент:

– Ша!

«Бык» сдал назад, но руки не опустил, по-прежнему готовый обрушиться на Лукомора.

– Тебя короновали?

– Я – Лукомор.

– Лукомор?!. – всполошился Муртаз. – «Косяк» вышел! Дмитрий Андреевич, вы уж меня извините!.. Го́ра!

Громила кивнул, опустил руки, схватил матрас и бросил его на свободную шконку, которая стояла у самого «дальняка». А ведь в камере было еще четыре свободные шконки. Сегодня утром сразу двоих забрали – с вещами.

– Куда? – Муртаз показал взглядом на место, которое занял сам.

Чтобы вернуть матрас на законное место, Горе пришлось переместить своего босса – на шконку Кислого.

– Накладка вышла, Дмитрий Андреевич! – Муртаз виновато приложил руки к груди. – Я думал, вы в двести четырнадцатой камере! А вы, оказывается, в триста четырнадцатой! Я даже маляву к вам засылал! Надо же так лажануться!

– Я должен тебя простить? – проницательно глядя на Муртаза, проговорил Лукомор.

– Вы должны меня понять! Я в законе! Я должен был занять козырное место!

– Я должен тебя понять, – усмехнулся Лукомор, – и простить. – Он с едким прищуром глянул на бывшего «смотрящего»: – Кислый, такой «косяк» прощается?

Тот в ответ покачал головой.

– Все правильно, такой «косяк» не прощается. Грош мне цена, Муртаз, если я тебя прощу… Но тебе же не нужно мое прощение? Тебе нужно мое унижение, да, Муртаз?

– Что ты такое говоришь, Дмитрий Андреевич? – хищно сощурился «пиковый» вор.

– Я в этой жизни многое повидал. И многое знаю. И тебя, пацан, просчитал на раз-два. Сначала ты меня унизишь, потом посмеешься. И скажешь, что я не могу быть вором, что Чапель правду отписал, не вор я…

Муртаз набычился, глаза его налились кровью.

– А ты вор?

Лукомор с усмешкой смотрел на него. Все-таки раскусил он Муртаза и даже загнал его в яму, из которой его львиный рык похож на баранье блеянье. Не с той ноты Муртаз развод начал. На такой мякине лохов разводят, а не стреляных воробьев.

– Я – вор и тебя, Муртаз, не прощу.

– Ты не вор! Ты сухарь! – вскипел «пиковый».

– Чапель маляву загнал? – хмыкнул Лукомор.

– Я Чапеля знаю! Он реальный вор!

– Реальным может быть пацан, а вор может быть правильным. Честным, правильным… И еще вор может быть «апельсиновым»… Я знаю, какой ты вор, но не буду тебе предъявлять. Я знаю законы, знаю, как все это делается, а ты меня тут на фуфло развести хотел… Будет сход, я тебе предъявлю. Постановит он – я тебя закончу. – Лукомор пристально смотрел на Муртаза, чувствуя, как его душа прогибается под мощью взгляда.

Не с той руки сделал ход Муртаз, поэтому оказался в матовой ситуации. На словах Лукомор выиграл вчистую, будь рядом с ним «правильные» люди, они бы это подтвердили. Но не было с ним никого. Кислый со своими мужиками не в счет, он в эту свару точно ввязываться не будет. И Муртаз на «серую масть» не надеялся, он делал ставку на себя и на Гору. Обычные арестанты здесь – всего лишь массовка. И в перспективе – свидетели его «справедливой» правилки…

Лукомор мог выиграть на словах сто, тысячу раз, но, пока за ним нет реальной силы, в этой схватке верх ему не взять. Если менты не вмешаются, его могут и «опустить». А «опущенный» не может быть вором по определению. Никто не подпишется за «опущенного», и некому будет ставить Муртазу на понятия… А менты не вмешаются. Пока не выйдет выкупленное у них время, не вмешаются.

– Ты меня закончишь? А может, раз на раз давай? – играя мышцами, ретиво спросил «пиковый».

Лукомор шарахнулся от него как от чумного. Наигранно шарахнулся, с презрительной ухмылкой на лице.

Интересно знать, кто короновал этого баклана? Детский сад какой-то, а не вор… Но именно поэтому и опасен Муртаз. Глупость, она порой страшнее автомата. А если это глупость, помноженная на тупую физическую силу, тогда дело и вовсе дрянь.

Плохи дела в стане грузинских воров, кланов много, а «рыбных» мест с каждым годом все меньше, отсюда конкуренция и даже вражда. Сила клана определяется количеством законных воров, которые в него входят. Настоящий бродяга – товар штучный, созданный неволей и закаленный в лагерных морозах. Грузинские бонзы это понимают, но все-таки включают штамповальный станок. Лукомор знал случай, когда на одном сходе короновали сразу полсотни воров. Мыслимое ли это дело? Но факт оставался фактом.

Муртаз, видимо, из такой полусотни. Вор-скороспелка, «апельсин», все это понятно. Но ведь он вращался среди прожженных воров, он должен знать законы, правила этикета, а сам машет языком, как безмозглый баклан – крыльями.

– Я слышал, тебя Тифлис короновал, – с упреком качая головой, сказал Лукомор.

– Ну! – Муртаз дернулся, как будто ему наступили на больную мозоль.

– Я его знаю… И он меня знает… И людей знаю, которые за меня встанут… Не снимали с меня корону. Для этого сход нужен, а Чапель устроил балаган. Его за это спросили. С тех пор мы на ножах… Скажи, Муртаз, у тебя есть враги?

– Э‑э… Ну, есть!

– И у меня есть враги, и у Тифлиса есть. У нас с ним были общие враги. С чеченами у нас «рамсы» были, ты в это время пешком под столом ходил…

– С чеченами?

– Слава Япончик «мазу» в этом деле держал… Ты у Тифлиса спроси, он знает, кто такой Япончик!

– Эй, ты че! Я знаю, кто такой Япончик!

– А я с ним работал… И Тифлис был…

Где был в это время вор по кличке Тифлис, Лукомор, честно говоря, не знал. Он о нем краем уха слышал, тогда, в девяносто втором году, и слышал. И сам Тифлис мог о нем слышать. И том «косяке», который упороли Чапель и Беловик, тоже мог слышать… В любом случае Муртаза нужно было отослать к его «крестному» и на этом выиграть время.

Уж очень не нравилось Лукомору, как смотрел на него Гора. Бешеный у него взгляд, безумный. Если в Муртазе хотя бы слегка просматривался здравый смысл, то этот – полная невменяемость. Его совершенно не волновало, кто такой Лукомор. Будет команда «фас», и он порвет любого, хоть самого Деда Хасана.

– Молодой ты еще пацан, резвый и доверчивый. Нельзя так. – Лукомор не зло, но с осуждением качал головой. – Сначала разобраться надо, а потом уже предъявлять… Цирк здесь устроил… Кто тебя научил? Чапель? Он может. Он старый волк, его так просто не прочитаешь. А тебя насквозь видно… Зря ты со мной так…

– Как?

– По беспределу!

– Я знаю Чапеля! – осатанело глядя на него, сквозь зубы проговорил Муртаз. – Если он сказал, то это правда!

Он уже понял, в какое дерьмо вляпался, и знал, что с ним за это могут сделать. Тот же Тифлис мог спросить с него за то фуфло, которое он здесь развел. Воровской мир – это не детский сад, здесь в наказание не в угол ставят, а на «правилку». Сначала по ушам, а потом под ребро – ножом… Муртаз все понимал, поэтому он пойдет до конца. Тут или пан, или пропал…

– Нет на тебе короны, а ты вором назвался! За такие дела на нож ставят! – сквозь зубы цедил он. Разума в его глазах уже не было, сплошной сумрак в них. Сумрак из палаты номер шесть.

Но Горе плевать, он сорвал с себя последнюю цепь, собираясь наброситься на Лукомора, и, похоже, уже не нуждался в команде «фас».

Но и это было еще не все. На сторону Муртаза перешел вдруг бородатый Нагель со своими четками. Если Кислый принял волю Лукомора спокойно, без возражений, то этот, казалось, только и ждал момента, чтобы подставить ему подножку. И дождался.

Нагель мог напасть со спины… Впрочем, и без него шансов у Лукомора не было. С Муртазом еще можно потягаться, и то не факт…

– Ну, давай! – Он поднялся, встал так, чтобы Нагель не смог зайти со спины.

Первым в атаку ринется Гора, его нужно встретить ударом в глаза, «шифты» загасить… А дальше – как получится…

Муртаз выразительно глянул на своего «быка». Ну вот и все…

Лукомор бросил взгляд на Кислого – так утопающий хватается за соломинку. Кислый все понял и едва заметно качнул головой. Нет, не собирался он вписываться за него. Качнул головой и опустил голову. И его дружки стыдливо спрятали глаза.

Зато Гора ничего не стыдился. Бешено выпучив глаза, он провел пальцем по горлу. Все, Лукомор приговорен, и спасти его может только чудо.

И чудо произошло. Дверь в камеру вдруг открылась, и Гора сдал назад.

Возможно, это была подстава. Сейчас дверь откроется, «контролер» спросит, как дела, все скажут, что все нормально, и один только Лукомор подаст сигнал тревоги, а это непростительный для вора «косяк». Нельзя ломиться из камеры, обращаться за помощью к ментам. Это крест на всю жизнь…

В камеру действительно заглянул «контролер».

– Почему не расходимся? – смущенно глянув на Лукомора, спросил он.

Гора сел на скамейку, опустил голову, подперев ее рукой. Арестанты, толпящиеся у дверей, стали расходиться по своим местам. А Лукомор остался стоять. Ни слова он никому не скажет, как только за надзирателем закроется дверь, сразу атакует Гору, пока тот не поднялся с места. Ложка лежит на столе, а в умелых руках – это страшное оружие. Черенок не заточен, но его запросто можно воткнуть в глаз. Пока Гора будет выходить из шока, той же ложкой можно ударить Муртаза. Вдруг повезет?..

Бить никого не пришлось. «Контролер» вышел, но дверь закрыл не сразу, а лишь после того, как в камере появились новые арестанты.

Лукомор едва сдержал стон радости. В камеру входили бойцы из личной свиты Вити Полоскова – Леня Зацеп и Алик Жадный. Лукомор хорошо знал этих парней, они сопровождали его на выездах, когда требовалась дополнительная охрана. Оба плотного телосложения, а бойцовские качества у них на высшем уровне. Лукомор сам видел их в бою, причем в поединке без правил…

– Дмитрий Андреевич! – Леня обрадовался ему как отцу родному.

И Алик просиял, толкнув плечом своего дружка.

– Ну, здорово, братва!

Никогда бы не подумал Лукомор, что будет так рад этим парням. Раньше они были всего лишь штатными единицами в его системе, а сейчас он смотрел на них как на родных сыновей после долгой разлуки. Правда, обниматься с ними не стал, но руку пожал каждому. Крепко пожал, до хруста в костяшках.

Надо было видеть, как смотрел на них Муртаз. Он был похож на черта, под носом у которого раскуривали ладан. И Гора выглядел озадаченно, хотя духом не падал. Громила по-прежнему рвался в бой, хотя и понимал, что шансы на успех уже далеко не те…

А Нагель сдулся, как плевок. Вжав голову в плечи, опустив глаза, он бочком-бочком подступил к своей койке и сел. Лучше пусть сразу лезет под шконку, там ему самое место…

– Какими судьбами? – спросил Лукомор.

– Да вот, с хаты выдернули, сюда привели, – сказал Алик. – А я думаю, зачем…

– И меня выдернули, в продоле с Аликом пересеклись… Дмитрий Андреевич, у вас тут «рамсы», по ходу. – Леня свирепо сощурил глаза, глядя на Муртаза.

Парень учуял неладное. И еще он понял, что к Лукомору в камеру его перевели не просто так.

И Лукомор это понимал. Кто-то дернул за одну ниточку, натравливая на него Муртаза, а кто-то – за другую, выравнивая чаши на весах… Неужели Миша Солодкий успел решить вопрос с «кумом»? Но разговор с ним был только вчера, а такие дела быстро не делаются… Но Миша шустрый малый, и Пекарь пока еще способен раскошелиться на большую сумму. Впрочем, некогда было разбираться, кто и за что дернул, надо было решать вопрос с Муртазом, а то заигрался «апельсин» во взрослые игры…

– Вовремя вы, ребята, подъехали. Без вас мне проблемы не решить… «Косяк» за тобой, Муртаз!

– А малява у меня была!

– Будет тебе малява! С полной постановой! И сход будет! И по ушам получишь! Узнаешь, как это делается. Я не узнал, а ты узнаешь…

– Ну, если Чапель меня подставил… – поплыл Муртаз.

Лукомор презрительно скривился. «Апельсин» заметался в поисках выхода, он уже не прочь выбросить белый флаг, но щадить его желания не было. Будь у Лукомора воля, он бы «замочил» этого недоумка прямо сейчас. Да, Муртаз крепкий орешек, и его «бык» – силища, но Лукомор их уже не боялся. С ним два крутых бойца, и сам он еще способен на многое, втроем они справятся с этими уродами. Но каким бы скороспелкой ни был Муртаз, он законный вор, и решать с ним должен сход. И с ним самим тоже. Надо ставить вопрос, стряхивать пыль с прошлого, обелять себя и очернять Чапеля. Ресурсы у Лукомора есть, желание выкрутиться – тем более. Он выкрутится, есть в этом уверенность. А утопят Муртаза или нет, это уже не так важно. Главное, что этот черт сдал назад. Главное, что Лукомор обрел реальную силу в лице своих бойцов. Главное, что он смог отвоевать плацдарм для наступления…

– Ты сам себя подставил, Муртаз. Детский сад здесь развел, соплями все забрызгал…

– Ну да, нехорошо вышло, – согласился «апельсин».

– Сход решит, где хорошо, где плохо. С тобой – только через сход, а с этим «бакланом» я сам решу, – зло глянул на Гору Лукомор. – Этот «баклан» руку на вора поднял. На законного вора. Ему прощения нет.

Громила не выдержал его взгляд, внутренне сжался, но из груди вырвался предупредительный рык. Гора готов был драться за себя насмерть. За себя… Он уже сейчас чувствовал, что на Муртаза можно не надеяться, не захочет его молодой пахан обострять отношения с воровским миром из-за какого-то «быка».

– И что ты сделаешь? – Муртаз напряженно смотрел на Лукомора. Он изображал хорошую мину, но игра шла плохо, и это чувствовали все, не только он один.

– Ну, беспредела не будет. Как решит «смотрящий», так и будет. Решит он «опустить» этого «баклана» – «опустим». Решит отпустить – отпустим…

– Я здесь «смотрящий».

– Ты за тюрьмой смотришь. Но тут такое дело, что я тебя не признаю. Мне постанова нужна, мне объяснить должны, кто ты такой, кто тебя на положение ставил. Ты, Муртаз, этого мне объяснить не смог, поэтому я тебя не знаю. Так что за этой хатой ты смотреть не можешь, здесь я решаю, кто смотреть будет.

– Я за этой хатой смотреть буду, – вдруг заговорил Леня. – Я законный вор, у меня право на такую постанову. Если кто-то против, пусть скажет слово и пусть его обоснует… Или ты предъявишь мне слово Чапеля?

«Пиковый скороспел» не знал, что делать. Лукомор вынес по нему решение на сход, это его вполне устраивало. Но если Муртаз вдруг предъявит маляву от Чапеля, может последовать неконтролируемая реакция. Как бы ему в действительности не пришлось туго…

– Ты много на себя берешь, Лукомор! – сквозь зубы процедил он.

Муртаз чувствовал себя волком, загнанным в угол, но и сдаваться не собирался. Превосходства за ним больше не было, но его сила никуда не делась. И сам он с усами, и Гора с ним…

– Я здесь «смотрящий», и мне решать, сколько и кому на себя брать… Или кто-то против? – Лукомор вопросительно посмотрел на Кислого, перевел взгляд на его дружков – никто не посмел возразить. – Ты против? – вдавил он взгляд в Муртаза.

– Я тебе Гору не отдам! – мотнул тот головой.

Муртаз мог сколько угодно защищать своего «быка», но факт оставался фактом – он отдал инициативу Лукомору. По этому факту он признавал за ним право на безраздельную власть в камере, оставаясь «смотрящим» по тюрьме, фактически отходил под Лукомора…

Он сам это уже понял, поэтому побагровел, на висках угрожающе вздулись вены. Сейчас его прорвет… Но неожиданно дверь в камеру снова открылась, и вошел «контролер» в сопровождении спецназа. Вид у него был запыханный, замороченный, как после хорошей взбучки.

Спецназовцы сохраняли нейтралитет, и Лукомор понял, почему так происходит. Менты не собирались разруливать конфликт, они явились для того, чтобы кое-кого выдворить из камеры. Снова кто-то невидимый и недоступный из административного блока потянул за веревочки, чтобы сменить обстановку и декорации. Если сейчас Зацепа и Жадного уведут, Лукомор окажется в катастрофическом меньшинстве. И не бить его будут, а убивать…

Но из камеры попросили самого Муртаза, вместе с ним увели Гору. А Лукомор остался в блеске королевского величия, который создавала его свита.

Он утвердил себя в роли «смотрящего», Кислого «поставил в стойло», а Нагеля загнал на койку возле самой параши. Он мог бы загнать его под шконку, но ему вдруг захотелось проявить великодушие. Возможно, из-за нервного перенапряжения…

Глава 7

Дешевый кофе вкусным быть не может. Одинцов мог бы поспорить с этим утверждением, но только не сейчас. В кафе при автомойке им с Кирой подали дрянной кофе – по двадцать рублей за кружечку. Но ничего иного они не ожидали, а потому настроение ничуть не испортилось. Впереди целое воскресенье, свободное от служебных обязанностей. И сам по себе день чудный – уже с утра тепло и солнечно, и дороги сухие. Сейчас им помоют машину, и они рванут в Москву. До обеда дорога будет свободной, через полчаса пути они уже на Кольцевой…

В кафе зашли двое – среднего роста, крепкие на вид. Наглые взгляды, резкие движения. Один уже взрослый мужик, за тридцать, другому едва за двадцать перевалило. Взрослый в синтепоновой куртке, молодой – в кожаной, и тот и другой нараспашку. Они прошли мимо столика, за которым сидели Максим и Кира, молодой шумно задел свободный стул, но даже не подумал извиниться.

– Опять? – недовольно спросила женщина за стойкой.

Одинцов сидел к ней спиной, поэтому не видел выражения ее лица. А Кира даже не глянула в ее сторону, она вдохновенно рассказывала о норковой жилетке с песцовым воротником, который хотела бы себе купить. Когда женщина увлечена предстоящей покупкой, ее интересует только собственный мужчина, других она попросту не замечает.

Максим не смотрел на вошедших, но ему показалось, что кто-то из них подал знак буфетчице. Может, кулак ей показал, может, палец к губам приложил. Так или иначе, она не произнесла больше ни слова.

Посетители купили бутылку воды, молодой остался у стойки, а старший вдруг подсел к Одинцову. Отодвинул стул, который до этого задел его спутник, и сел, нахально глядя на Киру. Глубокая неровная морщина через весь лоб, желтушные глаза, ноздреватый нос, хомячьи щеки, подбородок лопатой. И запах перегара. Куртка вроде бы не грязная, но ворот рубашки под свитером несвежий, засаленный.

– Привет! Как дела?

Кира ошалела от возмущения.

– Что, не узнаешь? Помнишь, как мы тебя с Ваньком! – Раздув надгубья, мужик изобразил стартующего лыжника.

Одинцов представлял закон и действовать должен был соответствующе – вежливо предупредить возмутителя спокойствия, в крайнем случае, вызвать наряд… Да, так и нужно было сделать, но он подумал об этом, когда мужик уже лежал на полу с расквашенным носом. Не должен был Максим его бить, но не смог сдержаться.

– Эй, ты чего? – оторопело глядя на него, спросил щекастый.

– Я сейчас полицию вызову! – донеслось из-за стойки.

– Вызывай, мать! – сказал молодой, помогая подняться своему наглому приятелю.

– Пошли! – Максим взял Киру под локоть, и они вышли из пристройки на свежий воздух.

– Ты же не думаешь, что я с каким-то Ваньком! – От возмущения Кира хватала ртом воздух.

– Нет, конечно.

– Тогда почему ты не арестовал этого урода?

Максим покачал головой. Мужик руки не распускал, матом не ругался, а то, что жестом нахамил, так его неправильно поняли…

– На пятнадцать суток его надо!

– Забудь.

– Так просто взять и забыть? – удивленно протянула она.

– Да, как будто ничего не было…

– Ты бы простил?

Одинцов пожал плечами. Знала бы Кира, как часто ему приходится иметь дело с такими вот бытовыми хамами, которые закон вроде бы и не нарушают, но ядом брызжут, только держись. И ничего, приходится терпеть…

– Ты его сильно ударил, – смилостивилась Кира. – Правильно сделал.

Появился мойщик и махнул рукой, подзывая Максима к машине. Все, дело сделано, «Шкода» блестит, можно ехать.

Одинцов предъявил чек, сел в машину, выехал из бокса. И снова увидел нахального мужика. Он стоял шагах в десяти от Киры и что-то говорил ей, размахивая руками. Она растерянно смотрела на него, открыв от волнения рот.

Максим остановился, вышел из машины и услышал:

– Ну, вспомни, в сауне мы были. Я был и Ванек! Ты на столе танцевала!

– Я никогда не танцевала на столе! Никогда! Ни с кем! Макс, убери от меня этого психа! – истерично топая ножкой, потребовала она.

– Ну, статью за клевету никто не отменял… – Максим достал удостоверение, развернул его: – Майор полиции Одинцов!

Щекастый был не один, его за локоть держал молодой дружок. И непонятно, то ли он сдерживал мужика, то ли, напротив, науськивал его. Но стоило Максиму представиться, как он потянул щекастого в сторону. Тот и не упирался. Парочка торопливо «сделала ноги».

– Еще раз увижу, на пятнадцать суток отправлю! – пригрозил им вслед Одинцов.

– Извини, начальник, обознался!

Максим подошел к Кире, взял ее под руку, помог сесть в машину. Он открывал свою дверь, когда услышал издалека голос щекастого.

– Не обознался, начальник! – орал он. – Твоя баба не только танцевала!

Максим резко шагнул в его сторону, щекастый шустро юркнул в проход между гаражами, а он замер в нерешительности. А вдруг это подстава? Что, если его заманивают в ловушку? За гаражами лес, там его могли ждать амбалы Никиткина.

Майор оставил Сколкова в покое, не требовал от него больше показаний против Никиткина, но и дело против него разрушать не позволял. Попытка незаконного проникновения в жилище была? Была. Подделка документов, незаконное ношение оружия – все это держало Сколкова и Пинчука под стражей. Саньков намекал, адвокаты досаждали, следователь неохотно вел это дело, но Максим не сдавался. Закон есть закон. Мало ли, вдруг найдется Татаринов – живой или мертвый. Или показания он даст, или дело по факту его гибели возбудят, тогда Сколкова и Пинчука можно подавать к следственному столу под другим, более густым и насыщенным соусом…

И еще Одинцов помог Лукомору выдержать удар, который по нему нанесли, возможно, с подачи Фраера. Он приехал в СИЗО, встретился с начальником оперативной части, тот навел справки и выяснил, что «смотрящий» по тюрьме перебрался в камеру к Лукомору. Или это известие действительно удивило «кума», или он только сделал вид, так или иначе, срочные меры принял. Максим посоветовал ему отправить в камеру к Лукомору кого-нибудь из его людей. И такие нашлись… Только потом начальник оперчасти выдернул из камеры самого Муртаза, а чуть позже разобрался в ситуации. Оказывается, Лукомору собирались предъявить за воровской сан, который он незаконно себе присвоил. Возможно, «кум» всего лишь сделал вид, что это стало для него новостью…

Сашу Гладышева Максим знал давно, поэтому проблем с ним не возникло. И Лукомор повел себя правильно. Почуяв за собой силу, на рожон не полез, беспредел в тюрьме устраивать не стал. Он возложил надежду на воровской сход, который должен был разрешить конфликтную ситуацию с молодым и, как оказалось, недалеким «смотрящим». И по его статусу решение должны были принять на том же сходе. Хорошего в такой ситуации для Гладышева мало, но это лучше, чем на его территории прольется кровь «законника»… В любом случае Лукомор вне опасности – взял под свою власть камеру, окружил себя надежной охраной. И это, как ни крути, камень в огород Никиткина. Одинцов не исключал, что старого «законника» по кличке Чапель на конфликт с Лукомором спровоцировал Фраер…

Но если с Лукомором вдруг что-то случится, Максим печалиться не станет. Не друзья они, а враги – так было, есть и будет…

Он вернулся в машину, убрал ее с площадки перед мойкой.

– Скажи, ты веришь этому уроду? – нервно глянула на него Кира.

– Он действительно урод. И я ему точно не верю.

– Точно?

– Точно! Не опохмелился мужик, белка в голове прыгает… Обознался он!

– А если не обознался? – схватила его за предплечье Кира.

– Ты меня отвлекаешь, – нахмурился Максим. Возможно, у Киры и было что-то с щекастым. Но если и было, то в далеком прошлом. Что было, то было, и лучше не лезть в эти дебри.

– Вот скажи, откуда такие ублюдки берутся? – приложила пальцы к вискам Кира. – Такое настроение было! И, на тебе, как на голову нагадили!.. Куда мы?

– В Москву.

– Уже не хочу, давай лучше напьемся. Хотя нет, из-за каких-то уродов лишать себя удовольствия? Дудки!

– Вот и я о том же, – усмехнулся он и сосредоточился на дороге…

Глава 8

Дождь мокрыми лапами царапал по стеклу, тихонько барабанил по жестянке подоконника. Весь день светило солнце, а вечером подул ветер, набежали тучи, задождило. Но у природы нет плохой погоды, бывает только плохое настроение, но Максим на душевный дискомфорт не жалуется. Рабочий день заканчивается, скоро домой, Кира обещала на ужин голубцы с луковой подливкой. Можно выпить рюмочку пшеничной настойки…

Дверь открылась тихо, но внезапно. Так без стука в кабинет мог входить только полковник Саньков.

Максим настороженно сощурился, глядя на своего начальника. Какой-то не такой Саньков, озадаченный, встревоженный, рассерженный.

Вслед за ним в кабинет вошли двое – рослый мужчина с маленьким, подрубленным снизу носом на широком лице и губастый увалень лет двадцати пяти.

– Подполковник Свиблов, – представился рослый.

Его суровый, сосредоточенный взгляд не предвещал ничего хорошего. И увалень хмурил жидкие брови. Этот представляться не стал, но, судя по всему, он тоже состоял в каком-то звании.

– Максим Львович, у товарищей к тебе вопросы. Надеюсь, это какая-то ошибка… – В голосе Санькова звучали похоронные нотки, а в глазах отсвечивала луна, нависающая над кладбищем.

– И в чем ошибаются наши соседи? – спросил Одинцов, пристально глядя на гостя.

Слышал он про подполковника Свиблова, который возглавил криминальную полицию соседнего района, но пересекаться с ним не приходилось.

– Может, ошибаемся, может, нет, – ответил Свиблов.

Он сел за приставной стол, положил перед собой папку, но раскрывать ее не стал.

– Я слышал, вы в звании майора были, – заметил Одинцов, всматриваясь в мужчину.

Все равно в каком он звании, куда важней, какая крамола у него на уме. Что-то серьезное произошло, возможно, страшное, но что?

– Приказ на днях был, – старательно сдерживая улыбку, кивнул Свиблов.

– Как-то мимо прошло.

– А убийство Прошника и Волхова тоже мимо прошло? – съязвил новоиспеченный полковник.

– Да нет, не прошло… – Одинцов до боли сжал пальцами подбородок. – Даже интерес был.

– И что за интерес?

– Ну, свое тут у нас. Бандиты бегают. Одни бегают, другие за ними гоняются. Вот и я подумал, что Прошник и Волхов из этой серии. А они местные, из Ольговки. Или я что-то не так понял?

– Местные. Из Ольговки, – кивнул Свиблов.

– К нашим баранам отношения не имеют. В смысле, к бандитам…

– К вашим бандитам? К бандитам не имеют… – Подполковник взял паузу, жестко глядя на Одинцова.

– Может, хватит тень на плетень наводить? В чем вы меня подозреваете?

– А я должен вас подозревать?

– Я так понял, разговора не будет, – выразительно показал взглядом на дверь Максим, где стоял, внимательно прислушиваясь, Саньков.

Но Свиблов не собирался никуда уходить. Он раскрыл свою папку, достал оттуда фотографию, положил ее перед Максимом.

Одинцов узнал человека, изображенного на снимке. На него смотрел, гадливо улыбаясь, щекастый. Неделя уже прошла с тех пор, как этот мерзкий тип облаял Киру, но встреча эта оставалась в памяти свежим пятном. Неужели это все-таки была провокация?

– Я так понял, вы узнали этого мужчину? – с плохо скрытой усмешкой спросил Свиблов.

– Правильно поняли…

– Что вы можете о нем рассказать?

– Зачем я должен о нем рассказывать? Что с ним произошло?

– А вы не знаете?

– Товарищ подполковник! – жестко отрезал Одинцов. Он собаку на допросах съел и прекрасно знал, как нужно расставлять ловушки, подводить подножки, наводить туман. Все это хорошо для других, но не для него.

– Его убили.

– В Ольговке?

– В Ольговке.

– Кто он, Прошник или Волхов? – с трудом размыкая губы, спросил Максим.

– Прошник, – внимательно глядя на него, кивнул Свиблов.

– Значит, не зря он появился…

– Где появился?

Максим постарался уложиться в несколько фраз, рассказывая о недавнем происшествии в кафе автомойки.

– Я еще тогда подумал, что не зря этот тип там нарисовался.

– Он оскорбил вашу жену?

– Он должен был оскорбить мою жену, – кивнул Одинцов. – Должен был спровоцировать ситуацию… Я так понимаю, вы уже в курсе этого события?

– В курсе?

– И как вы вышли на эту автомойку? Откуда вы узнали об этом инциденте? Я так понимаю, с Прошником был Волхов и его тоже убили?

– Убили. А телефон остался. И в телефоне фотография… – Свиблов с торжествующим видом вынул из папки фотографию, на которой был изображен момент, как Максим бьет Прошника.

– Волхов сфотографировал? – догадался Одинцов.

– Волхов, – подтвердил подполковник.

– Значит, знал Волхов, что я ударю Прошника?

– А это так важно, знал он или нет?

– Ну, если только в качестве предисловия. Какие у вас улики против меня? – Максим уже не сомневался в том, что под это убийство подставили его.

– В Ольговке видели вашу машину.

– Мою машину?

– Да, машину с такими же регистрационными знаками, как у вас. Автомобиль марки «Шкода».

– Когда видели? Где?

– Неподалеку от дома Прошника. В ночь убийства. С двенадцатого на тринадцатое апреля.

– А меня не видели?

– Нет, вас не видели. Видели только машину и номера.

– Там, наверное, фонари через каждые десять метров светят? – не без сарказма спросил Одинцов.

– Ну, не через десять… Машина стояла с включенными габаритами, номер был освещен.

– Понятно. Прошник оскорбил мою женщину, я решил ему отомстить, выследил его и убил. В уголовном розыске я никогда не работал, о существовании свидетелей даже не подозреваю, поэтому поставил машину возле дома Прошника, включил освещение регистрационного знака… Я похож на идиота?

– И тем не менее, – стараясь не поддаваться эмоциям, сказал Свиблов.

– Орудие убийства нашли?

– Нет.

– Пистолет, обрез, автомат?

– Пистолет системы «ТТ».

– Такого у меня нет. И быть не может.

– Почему не может? У меня, например, были возможности прибрать к рукам незаконное и неучтенное оружие, – усмехнулся Свиблов. – И у вас наверняка возникали такие ситуации.

– Вы в курсе, что произошло на мойке, – в раздумье проговорил Одинцов, – значит, давно копаете… Может, и постановление на обыск есть?

– Есть. – Свиблов открыл папку, вынул постановление, положил его на стол перед Максимом.

– Четко идешь, подполковник, как по веревочке. Как будто подсказывают тебе… Обыск с чего начнешь? С дома, с квартиры?

– С автомобиля.

– Ну, хорошо…

Максим попытался встать, но ноги отказались вдруг выполнять команду. Страшно ему стало, до паралича в ногах страшно.

Неспроста Прошник накинулся на Киру, кто-то заплатил ему, заставив спровоцировать конфликтную ситуацию. В ночь с двенадцатого на тринадцатое Максим спал дома, в теплой постели, в обнимку с Кирой, а в это время кто-то убивал Прошника и Волхова. Кто-то из машины с фальшивыми номерами…

Максим и ведать ничего не ведал, а Свиблов неторопливо, но быстро подкрадывался к нему. Возможно, он действительно знал, где искать орудие убийства. А может, и догадывался…

Подбросить ствол в машину совсем нетрудно, и все из-за центрального замка, который открывается радиосигналом. Достаточно проследить за ней, с помощью специального устройства считать код, смодулировать сигнал. Ее не нужно заводить, угонять, достаточно просто открыть багажник и подбросить туда ствол. А в багажнике у Одинцова стоит пластиковый ящик, в нем всякая всячина – компрессорный насос, огнетушитель, аптечка, набор ключей, ветошь, перчатки. Много там всего напихано, но есть и свободное место, в которое запросто можно уложить сверток с пистолетом.

Тому, кто провернул операцию с Прошником и Волховым, ничего не стоило считать сигнал с его брелока, открыть машину. Он сегодня ездил по адресам, оставлял машину без присмотра, и преступник мог этим воспользоваться. И вчера был момент, и позавчера…

Все-таки Фраер нанес удар. Сначала с Лукомором хитрую комбинацию провернул, теперь вот его пытается вывести за скобки. И, возможно, он уже празднует победу…

А удар жестокий. Сразу два трупа. Не один, а два, чтобы убийство звучало более громко. Чтобы Одинцова «закрыли» наверняка… Если у него в машине найдут ствол, пощады ждать не стоит. Тот же Саньков проведет добивающий удар. Да и Свиблов настроен решительно.

Максим с трудом поднялся, набросил куртку и вышел из кабинета. Свиблов знал свое дело, по пути он зацепил двух граждан, которые толкались у окна дежурной части, взял их с собой как понятых. Мог бы и кого-то из сотрудников привлечь, но предпочел гражданских. Мало ли, вдруг сотрудники откажутся свидетельствовать против своего Одинцова…

Максим открыл машину, Свиблов дал команду, и его помощник полез в салон. Сам подполковник стоял рядом с Одинцовым, наблюдая за его руками. На Санькова он даже не смотрел, как будто был в нем уверен.

В салоне оружия не было, тогда увалень полез в багажник. Первым делом он обследовал пластиковый ящик, вынул оттуда что-то тяжелое, завернутое в полотенце. Одинцов закусил губу. Он уже знал, что находится в этом свертке. И не ошибся – в полотенце был завернут пистолет.

– Я должен сделать заявление, – глядя на Санькова, сквозь зубы процедил Максим. – На этом предмете не может быть отпечатков моих пальцев. Я никогда не прикасался к нему и вижу его впервые.

– Тем не менее это боевое оружие, – с торжествующей улыбкой глянул на него Свиблов. – И у вас не может быть на него разрешения.

– На такое оружие разрешение не выдается, – подавленно кивнул Одинцов.

– Боюсь, что мне придется задержать вас, товарищ майор, – с трудом подавляя свое ликование, сказал Свиблов.

– Вы уже провели экспертизу?

– Баллистическая экспертиза – дело долгое, вы прекрасно это знаете.

– Я не о том. Я о том, что этот пистолет может быть пневматическим… Или вы знаете, что это именно тот пистолет?

Подполковник усмехнулся, взял оружие в руку, заглянул в ствол.

– Нет, не пневматическое. И не травматическое.

– Может, у него спилен боек?

Максим буквально давил на Свиблова, пытаясь вызвать сумятицу в его действиях. И он смог переполошить его. Подполковник вдруг стал оттягивать назад затвор, даже почти его снял, но спохватился, вернул все на место и вложил пистолет в специальный пластиковый пакет.

– Прошу обратить внимание, – глядя на понятых, сказал Одинцов. – Подполковник Свиблов держал пистолет в руках, производил с ним контактные действия. Возможно, он делал это, чтобы сбить с толку следствие, чтобы потом сказать, что нечаянно удалил с оружия жировые отпечатки моих пальцев…

– Одинцов! – одернул его Саньков.

Он призывал его не устраивать здесь балаган, Максим и сам понимал, что ведет себя не совсем достойно и даже нелогично. Но все-таки он должен был цепляться за любую возможность, чтобы остаться на плаву.

– Одинцов! – повторил Саньков, строго, но вместе с тем в замешательстве глянув на него, и кивком головы показал на здание управления: – Давай за мной!

– Товарищ полковник, мы не закончили! – Свиблов резко повел рукой, как будто собирался вцепиться Максиму в руку.

– Заканчивай! А нам надо поговорить!

– Товарищ полковник, так нельзя! – Подполковник растерянно глянул на своего помощника, который суетливо заполнял протокол изъятия.

Дело серьезное, ответственное, любая оплошность могла выйти потом боком. Процесс нужно было держать под контролем, а Одинцов уходил вслед за своим начальником. Его нельзя было отпускать – вдруг уйдет… Свиблов пошел за подозреваемым, но Саньков остановился, строго посмотрел на него и жестко произнес:

– Товарищ подполковник, вы должны мне доверять!

– Да, хорошо, – окончательно сник Свиблов.

Следуя за начальником, Одинцов прошел через «вертушку» перед витринным окном «дежурной части». Слух уже молнией разнесся по управлению. Максим спиной чувствовал взгляды сотрудников – люди еще не верили в его виновность, но уже сомневались в нем. Если надо будет, тот же оперативный дежурный даст команду, и Свиблова с его помощником задержат, отберут у них вещественное доказательство. И все это будет исполнено с энтузиазмом, но потом задор пройдет, его место займет страх перед собственной глупостью. Еще и проклянут Максима, если он предложит такой вариант… Да и не предложит он ничего такого, не пойдет против закона, так что пусть Свиблов не переживает.

Саньков провел его к себе в кабинет, смахнул со стола сигареты. Выразительно глянул на Одинцова и, протянув ему пачку, спросил:

– Что происходит, Макс?

– Происходит. Подставили меня.

– Кто?

Одинцов промолчал. Не тот человек Саньков, чтобы с ним откровенничать.

– Ты говорил про Никиткина.

– Лукомора он уже подставил, вы это знаете. – Максим отвел глаза в сторону, чтобы не выдать свое предубеждение к Санькову. Он всерьез подозревал его в покровительстве Никиткину и не мог ему доверять. А еще Саньков мог спланировать подставу вместе с Фраером…

– Ну, не знаю, но есть предположение. Твоими молитвами…

– Никиткин сделал очередной ход. Хорошо, если он остановится на мне. А если пойдет дальше?

Сегодня Саньков с Фраером вась-вась, а завтра ветер переменится, под удар попадет сам начальник управления. Возможно, и подставы никакой не будет, достаточно поднять и пустить в ход компромат на Санькова. Игорь Яковлевич мужик в принципе ничего, но есть слабость – хорошо жить любит, на этом Никиткин мог его и поймать.

– Ну, если ты на меня намекаешь, то это зря, – нахмурился Саньков. – Тебе сейчас не обо мне нужно думать… Значит, знаешь ты, кто такой Прошник?

– Да, была провокация.

– Провокация?

– Игорь Яковлевич, если вы мне не верите, зачем этот разговор? Мне и без вас будет перед кем объясняться.

– А как пистолет в машине оказался?

– Хотелось бы это выяснить.

– Как?

– Сам бы хотел над этим поработать.

– Исключено, – развел руками Саньков. – Свиблов тут всех на уши поставит, чтобы тебя задержать. Я уж не говорю о том, что тебе невозможно подключиться к этому делу. В область он позвонит, мне на голову сядут. А как работать, когда на голове сидят?.. Давай не будем дело до крайности доводить. Если Свиблов решит взять тебя под стражу, не сопротивляйся. Во второй камере у нас как в гостинице, там пока побудешь…

Одинцов опустил голову, сжав зубы. Свиблов еще не принял решение, а Саньков уже согласился с ним. Или за предстоящий разговор с вышестоящим начальством переживает, или он действительно в сговоре с Никиткиным. Возможно и то и другое.

В любом случае ситуация аховая. И прежде всего виноват в ней Никиткин. Он вонзил нож в спину, а Саньков, если он с ним заодно, всего лишь укладывает Максима на лопатки. Тем более что и без него есть много желающих это сделать. Например, полковник Свиблов, которому так хочется выслужиться…

Глава 9

Человеческая жизнь начинается с шока – с рождения, когда в мучениях и страданиях ломишься через тернии к свету. И утро – такой же бешеный стресс. Спать хочется невыносимо, организм рвется обратно под одеяло, как новорожденный – в теплые околоплодные воды. Свернуться бы в позе эмбриона, и спать, и спать. Но суровый мир зовет, и приходится вытягивать себя из сна, собственная воля, как руки акушера, вытягивает сознание в жестко-яркий свет бытия.

Кустарев с трудом поднялся с кровати, прошел в ванную, встал под холодный душ – это его взбодрило и вытолкнуло в гостиную. Квартира у него небольшая, двухкомнатная, места для тренажеров не было, но Гриша в них и не нуждался. Если есть желание размяться, можно обойтись даже без обычного эспандера. Упал – отжался, сел – поднялся. Отжимания, приседания, прыжки на месте. Главное, делать все в быстром темпе, с полной самоотдачей. За полчаса можно задать себе настрой на целый день…

Но Грише хватило и трех минут. Он вдруг вспомнил, что у Одинцова большие проблемы, значит, нужно спешить.

Первым делом он узнал у оперативного дежурного, где находится Одинцов. Увы, но со вчерашнего вечера ничего не изменилось. Жестко насел на начальника подполковник Свиблов, потребовал изолировать его от общества, чтобы Одинцов не вставлял ему палки в колеса. Как будто у Максима Львовича не было его оперов.

– Сговорились вы там, что ли? – подавляя зевок, благодушно усмехнулся оперативный.

Оказалось, что совсем недавно к Одинцову в камеру пожаловал старший лейтенант Ожогин.

Дежурный по изолятору с пониманием отнесся к рвению старшего лейтенанта Кустарева. Одинцова в управлении, может, любили не все, но не было человека, который не уважал бы его. Кто-то просто уважал, а кто-то еще и боялся…

Дверь во вторую камеру была открыта. Еще один штрих, указывающий на особое расположение к арестанту. И сама камера наводила на такую же мысль. Помещение больше походило на гостиничный номер, чем на тюремную камеру. Возможно, полковник Саньков подозревал, что рано или поздно его возьмут под белы ручки, поэтому и позаботился о соломке под задницу.

Одинцов сидел за столом. Голова и щеки гладко выбриты, в глазах бодрость, синяя рубашка, темно-серый пиджак нараспашку. Только кобуры с оружием точно нет. И Юра Ожогин здесь. Худощавый, поджарый, мощный, как племенная гончая. Взгляд спокойный, серьезный, умный, но не пытливый. Он не задавал вопросов, он просто слушал собеседника, полагаясь на его знания и опыт. Но это Юра сейчас такой спокойный. Стоит ему почуять запах добычи, как он сразу встанет в стойку – и вопросы с хищным прищуром задавать будет, и за зверем гнаться, чтобы сбить его с ног и вцепиться зубами в горло… А ради Одинцова он любого порвет…

Они как будто совещались, но между ними не бумаги шелестели, а кипяток дымился.

– Разрешите, товарищ майор!

– Как настроение, Гриша? – кивнув, спросил Одинцов, внимательно глянув на Кустарева.

– Боевое.

– Что по Караваеву?

– Да есть подвижки…

Гриша занимался ограблением на улице Горького. Человек пешком возвращался с работы, на неосвещенном участке улицы его подкараулили, ударили по голове, забрали часы, деньги. Гриша наладил контакт с местным участковым, опросил множество людей в районе. И подозрения у него появились, причем вполне реальные. Но разве Одинцова это сейчас интересует? Ясно же, что про Караваева он для проформы спросил. Он хоть и под арестом, но руку с пульса снимать не собирается.

Да и не под арестом он еще. Нет пока ордера, просто со Свибловым обострять не хотелось. В принципе мужика понять можно: и конфликт у Одинцова с Прошником был, и пистолет системы «ТТ» в машине нашли. А ствол незаконный – это само по себе уже статья и основание для ареста… За баллистической экспертизой не заржавеет, Свиблов костьми ляжет, чтобы ускорить процесс.

– С Караваевым пока повременим, – начальственно глянул на него Юра.

Гриша кивнул. Как ни крути, а руки у Одинцова связаны, поэтому Ожогин будет его замещать. Это назначение даже не обсуждалось.

– Прошника отрабатывать будем. Прошника и Волхова, – тихо, с оглядкой на прикрытую дверь сказал Ожогин. – Если это подстава… А это подстава! Кто-то должен был вывести этих придурков на Львовича.

– И должен был, – кивнул Одинцов, – и вывел.

– Как это все было? – спросил Кустарев.

– Как было? А так и было. Сидели мы с Кирой, пили кофе. Поставили машину на мойку, заплатили, заказали кофе… Кофе, скажу вам, дрянь…

– А мойка где?

– Да это в принципе без разницы… – Одинцов посмотрел на Гришу с легким возмущением во взгляде – он вроде и понимал его интерес к ситуации, но ему не нравилось, что подчиненный устраивает начальнику допрос, – а потом все-таки добавил: – На московском повороте мойка.

– Мойка на три бокса, кафе, шиномонтаж, – вспоминая, проговорил Кустарев. – Гаражи.

– Да, гаражи. Прошник и Волхов за гаражами скрылись. Я за ними пошел, а они скрылись… Надо было догнать их да в наручники…

– Я знаю эти гаражи, – покачал головой Кустарев.

Обычно гаражные кооперативы находятся под охраной, а там полная безнадзорность и бесконтрольность. Гаражи тянулись в две линии, образуя длинный внутренний двор, но сами эти ряды застраивались абы как, и никакой между ними колючей проволоки, никаких дощатых перегородок, заходи кто хочешь… И заходили, и брали. Вскрывались гаражи, угонялись машины. Сейчас, правда, уже не угоняют. Зачем возиться с тяжелыми железными воротами, вскрывать хитроумные замки, нарываться на капканы в гараже, когда вокруг полно бесхозных машин?.. Но криминогенную ситуацию создавали сами владельцы гаражей и арендаторы. Пьянки с мордобоем и поножовщиной, полуподпольные автомастерские, где разбирались угнанные машины. А еще захламленный внутренний двор уводил в сосновую рощу, тянувшуюся до самого шоссе. В этой роще Одинцова могла ждать засада. А еще на него могли напасть в самом дворе. Напасть, ударить, затащить в какой-нибудь гараж…

– Вдруг вас там ждали?

– Была у меня такая мысль, – кивнул Одинцов. – Думаешь, я не понимал, что к чему? Понимал… Но недопонял…

– Никиткин Туманова и Еремеева убил, чтобы Лукомора подставить. Мишу Веселого не пощадил. И где Татаринов, непонятно… Что для него какой-то там Прошник?

– И Волхов, – добавил Ожогин, в раздумье глядя на Кустарева.

– Кто они вообще такие?

– А вот это выяснять надо. Кто такие, в чем плавают… На мойке они были, а что они там делали? Машину мыть приехали?

– Да нет, не было у них машины… Не похожи они были на людей, у которых могла быть машина, – покачал головой Одинцов. – На местных деревенских жителей – да. На деревенских алкашей? И за таких можно принять. Но если они алкаши, то еще не совсем опущенные. А как они на мойку попали? Так следили за мной. Мы с Кирой в Москву ехали, по пути заглянули на мойку, и Прошника с Волховым подвезли.

– Вы так думаете или видели, как их подвозили?

– Гриша, я не понял, ты что, допрос мне устраиваешь? – нахмурился Одинцов.

– Допрос свидетеля.

– Ну, если свидетеля… А если ты сомневаешься во мне… Сомневайся, Гриша, сомневайся. Мог я Прошника убить. И неучтенный пистолет у меня мог быть, – совершенно серьезно сказал Одинцов. – И алиби у меня нет. Я с Кирой ночь провел, а она – лицо заинтересованное. Прошник ее оскорбил, я за нее заступался. И за нее мстить мог, по ее же просьбе…

– Но в ночь убийства вы были дома?

– А кто докажет? Мы с Кирой люди простые, видеокамер у нас нет. Соседи по ночам спят, за нашим домом не присматривают…

– Кто-то другой присматривал. Вы же сами говорите, что за вами следили…

– Не заметил я слежку, Гриша. Ты это хотел спросить? – грустно усмехнулся Одинцов.

– Если вы не заметили слежку, значит, вас грамотно вели. И вас вели, и Прошника с Волховым за вами везли. Если так, то за вами целый эскорт был. У вас дома камер нет, но, может, на автомойке есть?

– Если там есть камеры, то запись давно уже ушла, – покачал головой Ожогин. – Неделя прошла, запись давно уже стерлась…

– А свидетели? Может, мойщики машин что-то видели?

– Мойщики в боксах были, работой были заняты. Да и не стали бы Прошника на виду высаживать. Я уже думал об этом, Гриша. Всю ночь думал…

– Может, водители были, которые очереди ждали? – не унимался Кустарев.

– Были водители. И машины в очереди стояли. Но я же говорю, Прошника не стали бы высаживать на виду… Думал я об этом, думал…

– И что скажете?

– Да пока ничего. Работать надо, пробивать Прошника и Волхова. Может, подъезжал к ним кто-то с предложением. Может, с ними тогда еще кто-то был…

– А если к ним там, на мойке, подходили?

– Кто подходил? – глянул на подчиненного как на досадливое недоразумение Максим.

– Ну а кто их завербовал против вас?

– Ты, Гриша, и мертвого достанешь… – свысока усмехнулся майор и вдруг вытянулся в лице: – И у меня в голове достал… Был, Гриша, момент, был! Буфетчица на Прошника отреагировала! Увидела его и отреагировала! «Опять?» – спросила она.

– Что «опять»?

– Да вот не знаю. А надо узнать. С буфетчицей поговорить. Она и кофе наливала, и за мойку принимала. Не совсем она буфетчица, больше администраторша. Да, Гриша, всю ночь я думал, – растерянно улыбнулся Одинцов. – С зашоренной головой думал, поэтому бревна не разглядел. А ты этим бревном в глаза ткнул. Это хорошо, что я про буфетчицу вспомнил, знала она этих чертей, знала… Что, если это ключ?

– Как эта буфетчица выглядела?

Глава 10

Странный макияж. Внешние уголки глаз подняты вверх, а линия бровей вогнута вниз – чисто азиатский тип. Если женщина думала, что такой диссонанс красит ее, то это вряд ли. А брови накрашены густо, жирно. Тени на нижних веках и под ними такие же темные, плотные, но с этим ясно – женщина стремилась затушевать опухлости под глазами. Лицо у нее отечное, шея дряблая, и сама по себе она крупная. Грудь пышная, бедра широкие, ноги сильные.

Она тускло улыбнулась Кустареву, приняв его за клиента, но тут же нахмурилась, уловив его нездоровый интерес, и нахохленно спросила:

– Что такое?

– Я из полиции. Старший лейтенант Кустарев, уголовный розыск. – Гриша достал удостоверение, предъявил в развернутом виде.

Женщина могла бы и не представляться. Ирина ее зовут, об этом свидетельствовал замусоленный бейджик, прикрепленный к ее груди.

– Опять?

– Что опять? – заинтригованно повел бровью Кустарев. Именно это слово она и сказала, увидев Прошника.

– Ну, приходили уже, спрашивали.

– Кто приходил?

– Ну, подполковник какой-то… Тоже из уголовного розыска.

– Свиблов?

– Кажется, да…

– Ирина… Э‑э… – Гриша выразительно посмотрел на бейджик.

– Ирина Степановна.

– Ирина Степановна, о чем вы говорили с подполковником Свибловым?

– А вы бы не могли у него об этом спросить? Мне работать надо! – Женщина улыбнулась, встречая очередного клиента.

Гриша отошел в сторонку, подождал, когда мужчина расплатится за полный комплекс услуг, закажет кофе и заварное пирожное. Только когда он сел за столик, буфетчица с досадой посмотрела на Кустарева:

– Вы еще здесь? Говорю же вам, некогда мне, работа идет.

– Да, конечно, – кивнул Кустарев. – Это только у лентяев работа не волк, а мы люди деловые, нам работать надо. И о себе позаботиться, и о других не забыть. Пойду, прогуляюсь, проверю разрешение на работу у ваших мойщиков. Медицинские книжки посмотрим. По санитарным и пожарным нормам пройдемся, вдруг что-то не так. Если что, в инспекцию позвоню, пусть и у них будет работа…

– Что-то вы не то говорите! – возмущенно подняла она брови.

– Я из Бочаровского УВД, если вы вдруг не поняли. У нас тут везде порядок должен быть.

– Да, конечно. Порядок прежде всего…

– Это Свиблов из другого района… Знаете, где Ольговка?

– Ну что вы, разве ж Ольговка – районный центр? Ольговка – обычная деревня.

– Вы там были?

– Была?.. А если была, то что?

– Разве я вас в чем-то обвиняю?

– Нет, не обвиняете, но смотрите на меня так, будто в чем-то подозреваете.

– В чем я вас могу подозревать? В том, что вы знали Прошника и Волхова? Ну, знали, и что здесь такого? Даже хорошо, что знали…

– А я их знала? – Ирина Степановна озадаченно смотрела на Гришу.

– А полицию вы зачем вызывали?

– Полицию?

– Когда майор Одинцов ударил Прошника, вы крикнули, что вызовете полицию. Было такое?

– Ну да… Должна же я была как-то отреагировать на это безобразие?

– А когда Прошник жену майора Одинцова оскорблял, вы не реагировали?

– А как он ее оскорблял? Ну, сказал, что было у них… – фыркнула администратор-буфетчица.

– А у них могло быть?

– А что это за мужик и баба, если у них не может быть? Или мужик дохлый, или баба дура… – разудало подбоченилась Ирина Степановна.

– А Серега мужик не промах?

– Ну, не скажу, что бабы отказать ему не могут, но сам он всегда «за»… И с той фифой мог бы… Может, и было что…

– Значит, знаете вы Прошника?

– Знаю?.. – растерялась буфетчица. Ее губы растянулись в улыбке, в которой высветилось чувство облегчения. Похоже, она нашла удачную, как ей могло казаться, отговорку. – Ну, Свиблов приходил, фотографию показывал… Убили бедненького!

– Так Свиблов и сказал? Убили Серегу, сказал?

– Почему Серегу?

– Не называл он его Серегой?

– Не называл! – Женщина бросила на Гришу нервный всполошенный взгляд.

– Ну да, это я его Серегой назвал. Спросил, мог бы Серега с бабой, а вы ответили, что мог бы. Откуда вы знаете, как его звали?

– Я сказала?! Ничего я не говорила!

– Значит, не знаете Прошника?

– Не знаю! – торжествующе ухмыльнулась женщина.

– А Ванька?

Одинцов говорил про Ванька, которого упоминал Прошник в своем хамском обращении к Кире Владимировне. Волхова Пашей зовут. А кто такой Ванек? Может, вымысел распоясавшегося воображения, может, реальный персонаж.

– Какого еще Ванька? Не знаю никакого Ванька!

– Вообще никакого? В вашей жизни не было мужчин по имени Иван?

Несколько мгновений женщина хлопала глазами, в легком замешательстве глядя на Кустарева.

– Что ты ко мне пристал со своими Ваньками, Серегами? – с хамской ухмылкой спросила она.

– Не забывайтесь, Ирина Степановна, – тихим, но угрожающим голосом произнес Гриша и холодно посмотрел на женщину: – Я к вам не на базар пришел, у меня полномочия. Если вам это непонятно… Давайте не будем доводить дело до крайностей!

– Ну-у… Не знала я Прошника. И Ванька не знаю. Вас же интересует Ванек, с которым он знался?

– Да, с которым он знался.

– Не знаю никакого Ванька.

– Прошник не один к вам приходил. Мужик с ним был, Волхов его фамилия.

– Да, Волхов. Это Свиблов говорил.

– А как Волхова зовут, Свиблов не говорил?

– Нет.

– А если его Иваном зовут?

– И что, если Иваном?

– Ну, вы же сказали, что не знаете Ванька, который с Прошником был. А про Волхова знаете. Он мог быть Иваном, но вы знали, что его не Иваном зовут, – с уверенностью прорицателя сказал Кустарев.

– Знала? – округлила глаза женщина.

– Выходит, что так.

– Я не знаю, что там у тебя и куда входит… Послушай, как там тебя?

– Старший лейтенант Кустарев.

– У тебя жена есть, старший лейтенант Кустарев?

– Нет.

– Значит, будет. Но недолго. Был у меня один такой зануда, так я от него через месяц сбежала.

Гриша выслушал ее эскападу с полным равнодушием и сухо спросил:

– Значит, Прошника вы раньше не знали?

– Нет!

– И Волхова тоже?

– И Волхова тоже!

– Давайте вернемся в тот день, когда все произошло. Где сидел майор Одинцов со своей спутницей?

Женщина с фырканьем выдохнула воздух через сомкнутые губы и показала глазами на стол, за которым сидел Одинцов.

– Максим Львович сидел к вам спиной? – не обращая внимания на ее нервозные демарши, спросил Кустарев.

– Ну, спиной.

– А его спутница?

– Ну, боком!

– Она видела, как вы возмутились, увидев Прошника и Волхова?

– Я возмутилась?!

– Да, увидев их, вы возмущенно воскликнули: «Опять?» Что значила эта фраза?

– Что значит, опять? Ничего я такого не говорила!

– А если говорили?

– Ну, не помню я.

– Может, вы видели этих людей раньше? Может, они уже были в этом кафе, может, набедокурили здесь?..

– Да нет, не было ничего…

– Вы водкой торгуете?

– Водкой?! Что вы такое говорите?! Можете проверить! – с праведным возмущением протянула женщина и воинственно подбоченилась. Сейчас она была уверена в себе, потому что не было в ее закромах ни паленой водки, ни самогона.

– Ну, может, Прошник приходил к вам за водкой. Думал, что вы водкой торгуете, а у вас не было ничего. Может, он скандал устроил…

Какое-то время Ирина Степановна в замешательстве смотрела на Гришу, не зная, принимать его подсказку или нет.

– За водкой?

– Ну да, за водкой… Тут гаражи рядом, калдыри всякие собираются, может, и Прошник с Волховым там квасили.

– Прошник – это который в морду получил? – наморщилась она.

– Он самый.

– Нет, этот не приходил. А тот, который с ним был… Волхов, да?

– Волхов.

– Этот приходил. И водку требовал. Разнести тут все хотел! Хорошо, мужики здесь сидели, угомонили…

– Давно это было?

– Ну, было…

– А сразу нельзя было сказать? – покровительственно улыбнулся Кустарев.

– Да голову ты мне, старший лейтенант, заморочил. Дотошный ты, занудный. Тебе об этом кто-нибудь говорил?

Гриша молча кивнул. Одинцов его занудой назвал сегодня утром, когда он заставил его рассказать все, даже за каким столом и как сидел…

– Не знала я Прошника. И Волхова тоже не знала. Ну, если не считать инцидент с водкой…

Похоже, Ирина Степановна и сама поверила в этот инцидент, поэтому в глазах ни тени сомнения. Как по писаному врала…

А не было инцидента с водкой. Было что-то другое. И Прошника она знала, и Волхова, Кустарев практически не сомневался в этом. Но почему Ирина Степановна скрывает этот факт? Стыдится чего-то или кто-то посоветовал ей держать рот на замке?.. Что, если второе?..

Глава 11

Дождь осенью – это слезы, которыми природа оплакивает прошедшее лето. Весной же дождь смывает последние следы зимы, капли еще холодные, но в них уже чувствуется тепло приближающегося лета. Скоро май – мангал в лесу, шашлыки, футбол с друзьями. И Юля будет под рукой – вся такая послушная, покорная… Красивая она девчонка, стильная, и в постели с ней хорошо, и на людях показаться не стыдно. Но не лежит к ней душа…

«Дворники» – влево, «дворники» – вправо, туда-сюда, любит – не любит, будет – не будет… На улице – дождь, а в душе – уныние.

Может, и не будет друзей на маевке и футбола тоже. У родителей роскошный дом за городом, там и пруд во дворе, и сосны, и беседка, и барбекю будет, и пиво. И Юля. Эта штучка без мыла в любую душу влезет. Мама сегодня звонила, сказала, что у нее к сыну важный разговор. О его будущем. Неудивительно, если Юля и к ней без мыла…

Мама у него женщина неконфликтная. В жизнь к сыну не вламывается, но у двери находится постоянно. Если она вдруг задастся целью, то ее не остановишь… И если официально пригласит их с Юлей в гости, никуда Гриша не денется. Да и Юля от него не отстанет. А пригласить их могут именно на майские праздники…

Нет, Юля не отцепится. И от родительского дома не откажется – ни на праздники, ни вообще. Дом роскошный, в элитном поселке, и очень скоро Гриша сможет вселиться в него. Родители новый дом заканчивают – для себя… Если Юля этого не знает, то догадывается. А свою выгоду она не упустит… не отвяжется. Потому и жаба на душе тоскливо квакает. Тоскливо, монотонно, убаюкивающе. Не та Юля девушка, которая ему нужна, но и менять ничего как-то не хочется. Может, что ни делается – все к лучшему?..

Ирина Степановна вышла из кафе, раскрыла зонт и направилась в сторону гаражей. Кустарев заинтригованно повел бровью. Что-то не так с этими гаражами, если женщину туда потянуло. Поздно уже, девятый час вечера, темно, к тому же мокро и скользко. И опасно. Трудно было поверить, что Ирину Степановну понесло в это чертово место.

Но до гаражей она так и не дошла. Оказалось, что ей нужен был «Форд», стоящий на дальнем краю площадки перед автомойкой. Она с дистанции открыла машину, села. Кустарев наблюдал за ней издалека, но все-таки заметил, как под ее весом качнулся кузов. Или ему показалось, что покачнулся. Поздний вечер, тепло, дождь. Могло и показаться. Но в машину точно садилась Ирина Степановна, в этом трудно было ошибиться…

Знала она Прошника и Волхова, но не хотела в этом признаваться. Пытать Кустарев ее не стал, сделал вид, что поверил, и ушел. А вечером подъехал к автомойке, занял удобную для наблюдения позицию.

Интересно было знать, куда и с кем отправится после работы гражданка Каштанова. Прописана женщина была в Бочарове, но где жила фактически, пока не ясно. Что, если в Ольговке? Может, она жила с Ваньком, о котором говорил Прошник. Или с кем-то, кого знал покойный… Возможно, Гриша шел по ложному следу, но в его работе даже отсутствие результата – это движение вперед. По замкнутому кругу вперед. По замкнутому кругу, из которого состоит цепь расследования…

Ирина Степановна минут десять разогревала двигатель. Возможно, все это время она разговаривала с кем-то по телефону.

Теперь Гриша знал, на какой машине она ездит. Если результата не будет, завтра он поставит «Форд» на прослушку. И «радиомаячок» установит, чтобы за ней можно было следить, не привлекая внимания. А пока он садился на «хвост» классическим способом – позволил машине проехать, дождался, когда она свернет за поворот, и сам сорвал свой джип с места.

Он в два счета нагнал неспешно следующий «Форд», «приклеился» к нему…

Путь в Ольговку лежал через шоссе на Москву, но «Форд» свернул в сторону Бочарова. Машина проехала через весь город, свернула на Профсоюзную улицу, остановилась у ворот небольшого частного дома. А прописана гражданка Каштанова была на улице Свободы.

Она вышла из машины. Легко вышла, непринужденно, и дождь ее ничуть не смущал. Подошла к калитке, дернула, пытаясь открыть. Затем нервно достала из сумочки телефон, набрала номер и, не отнимая трубку от уха, снова села в машину.

Прошло минут двадцать, прежде чем она сдала назад и выехала на дорогу. На этот раз Ирина Степановна отправилась на улицу Свободы, припарковала машину во дворе многоэтажного дома и зашла в подъезд.

И к кому она, интересно, ездила на Профсоюзную улицу? С кем собиралась там встретиться? И почему ее не пустили в дом?

Кустарев выехал со двора, с улицы Профсоюзной свернул на Водопьянова. Здесь жила Лиля Марковникова. Что, если Каштанова знакома с ней? Может, и не совсем они соседи, но их дома находятся не так уж далеко друг от друга… Кустарев усмехнулся себе под нос. Это предположение даже фантастикой не назовешь, оно больше похоже на бред воспаленного воображения.

Ну, какая связь может быть между Марковниковой и Каштановой? А если вдруг они случайно знакомы, то что? Не мог Татаринов натравливать Прошника на Одинцова, он в это время сам скрывался от людей Никиткина. Если, конечно, его уже не упрятали на два метра под землю…

А что, если он сейчас у своей Лили? Полиция его уже не ищет, не до него. В розыск подали, только и всего. И Никиткину, возможно, не до него…

Сейчас Гриша убедится в абсурдности своего предположения и продолжит путь – на Профсоюзную улицу. Он должен узнать, кто проживает в доме, куда не пустили Каштанову.

Машин во дворе много, но Гриша все-таки заметил место для парковки. Он проехал мимо пустующего промежутка, остановился, стал сдавать задом, но не успел. Его опередил черный «Гелендваген», который передом нырнул в незаполненное место. Из него вышли два крепких парня в черных полупальто.

– Эй, так нельзя! – махнув рукой, возмущенно протянул Гриша.

Упущенная возможность его волновала сейчас меньше всего. Куда больше он заинтересовался самим «Гелендвагеном». Что, если Никиткин послал своих людей к Татаринову?

– Извини, старик! Спешим очень! – Плотного телосложения парень с квадратным лицом примирительно приложил руку к груди.

– Все равно так нельзя! – изображая простака, вздохнул Гриша.

Но парень уже потерял к нему интерес. Все, конфликт улажен, а остаточные возмущения не в счет.

Наблюдая за парнями, Кустарев заехал прямо на газон. Здесь парковаться нельзя, но бывают случаи, когда можно. Ему срочно нужно было идти вслед за подозрительными личностями, которые скрылись во втором подъезде.

А дверь в подъезд была заперта на кодовый замок. Пассажирам «Гелендвагена» повезло, им дверь открыл вышедший из подъезда мужчина…

Точно так же повезло и Одинцову, когда они в свое время шли за Татариновым. Дверь им тогда открыла входящая в подъезд женщина. Надо было выяснить код, но они тогда очень торопились.

Гриша и сейчас торопился, но, как назло, никто не входил в подъезд, и обратного движения не было. Время шло, а он продолжал стоять у двери.

Наконец она открылась, и Кустарев увидел знакомого уже парня с квадратным лицом. Он тащил к машине бесчувственного человека, в котором Гриша узнал Татаринова, ему помогал его компаньон, круглолицый парень с коротким, будто бритвой подрезанным снизу, носом.

Парень глянул на Кустарева резко, подозрительно.

– Что, нажрался? – быстро отреагировал Гриша.

– Хуже, наркота. Возможно, передоз, – заметно расслабился парень.

– В больницу надо.

– А мы, по-твоему, куда?

На этом разговор и закончился. Татарина потащили к «Гелендвагену», а Гриша направился к своей машине.

«Радиомаяк» у него был в единственном экземпляре, и хорошо, что он не прицепил его к «Форду» Каштановой.

Татаринова засунули в машину, парень с квадратным лицом сел за руль. Гриша подбежал к «Гелендвагену», с глупым выражением лица постучал в стекло.

– Тебе чего? – опустив его, спросил водитель.

– Это, вы уже уезжаете?

– А ты не видишь?

– Ну, хорошо… Давай, давай! – махая рукой, отошел назад Гриша.

Машина резко взяла с места в карьер, но все-таки он успел втиснуть «маяк» в узкое пространство между номером и местом, к которому он крепился.

Вечер, посвященный отработке тактических приемов слежения за противником, продолжался.

Кустарев настроил приемник, вывел сигнал от «Гелендвагена» на электронную карту и поехал за ним. Кто не рискует, тот не смеет называться опером.

Он рисковал, когда цеплял к машине «маячок», но сейчас этого ему казалось мало. Аппетит приходит во время еды, и Гриша жалел о том, что не смог забросить в салон «жучок». Он просто не смог бы сделать это незаметно и все равно жалел. Очень уж хотелось послушать, о чем говорят в «Гелендвагене»…

Он рисковал и сейчас. Неизвестно, куда везут Татаринова, может, к Никиткину на разговор, может, в лес на похороны… Похитители наверняка вооружены, и они не дураки. Вдруг они догадаются, что Кустарев появился не просто так? И его движения вокруг машины могут расшифровать. Как бы не устроили ему засаду…

Кустарев набрал номер Ожогина:

– Юра, даже не знаю, что сказать.

– А ты придумай. Только быстро.

– Я за Татариновым еду. В отключке он, его куда-то везут.

– Кто везет?

– Какие-то люди. На «гелике»… – Гриша продиктовал номера машины. – Они его от Марковниковой забрали. Как он у нее оказался, не знаю, не выяснял. И что с ней, тоже не знаю. Может, лежит с проломленной головой…

– Разберемся. Ты где?

– По Красноармейской улице еду. Куда, не знаю. Может, на похороны меня приглашают. Как думаешь, соглашаться?

– Ну, неплохо было бы взять с поличным, но и Татарина терять нельзя, он много интересного рассказать может…

– И похитители рассказать могут, если их с поличным взять. А если просто так перехватить, придумают какую-нибудь сказку про «белого бычка». Ролевые игры у них с этим «белым бычком», с Татарином. И он подтвердит…

– Давай так, как идет, так пусть и будет. Сиди на «хвосте», следи за направлением, держи меня в курсе, а я группу на выезд организую. Только никому больше не звони – ни Растрыгину, ни Санькову, ни черту лысому…

– А кто у нас черт лысый?

– Ну, Одинцову, конечно, можно сказать. Но зачем? – хмыкнул Ожогин.

– Ему результат нужен.

– Очень нужен… – понизив голос, сказал Юра. – Новости не очень. Баллистическую экспертизу провели, в общем, в машине у Львовича орудие убийства нашли.

– Так не зря же ствол подбрасывали.

– Давить надо Фраера, причем так, чтобы земля под ним горела.

– Надо… Ребята на Чапаева свернули, – проинформировал Кустарев.

– А куда Чапаева упирается?

– Городское кладбище там…

– Вот и я о том же… Со сторожем договорятся, он «копачей» быстро приладит, могилу в два счета организуют.

– Эти не напортачат, как с Веселым.

– Вот-вот, может, на то и расчет.

– Если они страхуются, значит, с Веселым они решили. Только похороны не задались.

Для Миши Веселого нужно было яму глубокую рыть, затем труп закапывать, утаптывая над ним землю, чтобы не было потом провалов. А убийцам лень было с трупом возиться, они его в готовую яму сбросили, землицей чуть присыпали. Но тогда сухо было, а сейчас земля мокрая, и нет желания грязь месить. Гораздо проще профессионалов нанять, заплатить им хорошо, чтобы самим грязным делом не заниматься.

– Ты, Гриша, главное, не вспугни птицу. Осторожно там. Им с кладбища никуда не деться, а мы сейчас подъедем. Если они Татарина убьют, в этом нашей вины нет. Лучше пусть они его «замочат», чем ты засветишься… Ну, все, давай жди!

Кустареву приходилось бывать на городском кладбище, он знал, как туда попасть. Главное, со сторожем договориться, он откроет ворота, пропустит машину внутрь, там, вдалеке от посторонних глаз, убийцы сбросят на землю тело, подождут, пока могильщики предадут его земле…

«Гелендваген» действительно затормозил возле кладбища. Гриша остановил машину на улице, которая примыкала к погосту. Далеко от места поставил, чтобы не привлекать внимания. Вышел из машины и направился к воротам. С неба лило, под ногами хлюпало, но разве такая мелочь могла его остановить? Вот если стрелять начнут…

Он промок до нитки, испачкался, но к «Гелендвагену» подобрался незаметно. Подошел к нему в тот самый момент, когда машина, моргнув ему поворотником, тронулась с места. И непонятно, то ли сбросили преступники труп, то ли увозят его с собой.

Машина еще не исчезла из виду, а Кустарев уже подошел к воротам. Закрыто все, даже калитка на замке. В кладбищенской темноте угадывались очертания сторожки, но свет в окнах не горел. Может, и нет сейчас там никого. Возможно, преступники плюнули на сторожа и уехали – может, в лес или к реке, чтобы утопить труп.

Они уже в пути, а Гриша на пустом месте, под дождем, его машина далеко, пока до нее добежишь… А дальность сигнала с «радиомаячка» небезграничная, как бы не потерять объект.

Все же он решительно шагнул к воротам. Ворота кованые, высокие, через них не перелезть, зато калитка не казалась непреодолимой преградой. Гриша спрыгнул по ту сторону забора, в потусторонний мир, подошел к сторожке, дернул дверь. Закрыто, на зов никто не откликнулся. Ни трупа нет, ни людей, которые могли бы им заняться.

Покойников, праздно шатающихся по кладбищу, Гриша не боялся, и все-таки кладбище покидал с чувством облегчения. Не покойников сейчас нужно бояться, а живых людей.

Мокрый, грязный, оборванный, он со всех ног рванул к машине. На ходу сунул руку под куртку, нащупал пистолет. И ключи от джипа были на месте. И сигнал от «Гелендвагена» с экрана не пропал.

Преступники уже выехали за город, они шли в сторону леса, обширный массив которого пересекала железнодорожная линия. Или похоронить они хотят Татарина в этой глуши, или сбросить его тело под поезд. Придушат чуть-чуть, бросят на рельсы…

Надо было звонить Ожогину, но Гриша не мог себе этого позволить. Сигнал от «маячка» слабел, и нужно было срочно догонять «Гелендваген».

Он уже был за городом и мчался по разбитой дороге, когда позвонил Ожогин.

– Как там? – сухо спросил он.

– Еду. Мокрый и злой.

Гриша вкратце обрисовал ситуацию…

– Смотри, не упусти… Преступники вооружены и очень опасны. И это не просто слова.

– Что-то случилось? – догадался Кустарев.

– Марковникову убили. В квартире лежит, с простреленной головой. Думаю, убийство на Татарина спишут… А может, и на тебя. Ты же был на Водопьянова…

– Это юмор такой?

– Как бы юмор, только на душе что-то не весело. Предчувствия одолевают… Надо взять этих уродов. Держись на связи, мы уже в пути…

«Гелендваген» свернул с дороги, чуть-чуть не доезжая до железнодорожного переезда. Проехал метров двести и остановился, упершись в тупик.

Возможно, преступники действительно решили бросить Татаринова под поезд. Видимо, им ничего и не оставалось, как инсценировать самоубийство. Или под поезд, или в омут с головой, или в петлю, или застрелиться…

Кто-то из похитителей Татаринова застрелил его подружку – намеренно или по обстоятельствам, не суть важно. Главное сейчас, замести следы. На орудие убийства наложить пальчики Татарина и подбросить ствол, чтобы уголовный розыск пошел по ложному следу. Но, как это ни странно, Татаринов даже приводов не имел, отпечатки его пальцев попали в специальную картотеку совсем недавно, в связи с тем, что его подали в розыск. И то это были «пальчики», снятые с предметов, которыми он пользовался в своей квартире. Но преступники могли этого не знать. А так как в картотеке «пальчиков» нет, значит, без оригинала не обойтись. Если Татарина похоронить, как узнать, чьи пальцы на орудии убийства?..

Может, потому преступники и не собираются его хоронить. Хотели предать тело земле, но, взвесив «за» и «против», передумали. Вот и везут тело к «железке», возможно, еще живое тело…

Если так, то Гриша должен торопиться. Это яму копать долго, а поезд мог появиться в любую минуту… Впрочем, засаду можно было устроить у брошенной машины и перехватить преступников на обратном пути. Но это же люди Никиткина, «отгавкивать» их бросится целая свора прытких адвокатов. Скажут, что решили прогуляться, а то, что где-то рядом человек под поезд «бросался», они даже знать не знали… Вот если снять момент на камеру телефона, тогда они не отвертятся. А засаду возле «Гелендвагена» может организовать группа захвата…

Кустарев сообщил Ожогину, где он оставил машину. Там навигатор, на котором высвечивается сигнал от «радиомаяка», ребята неглупые, разберутся…

Дождь прекратился, но деревья мокрые, земля под ногами сырая, и еще небо тучами затянуто. Темно, хоть глаз выколи… Но так казалось только сначала, пока глаза не привыкли к темноте. А после путешествия к погосту сырость и грязь под ногами уже не смущали.

Гриша различил в хлюпающей темноте прямоугольный силуэт внедорожника, остановился, прислушался, затем незаметно подобрался к машине. Но в ней никого не оказалось. И куда все делись, нужно разбираться.

Охотой Кустарев не промышлял, даже не баловался этим делом, следы на земле читать не умел. Но не заметить уходящую к «железке» тропинку невозможно – трава примята, следы грязных ног…

Он шел по этому следу под шум дождя. Шел, пока не вышел к железной дороге. Насыпь с рельсами, стена деревьев за ней. А где же люди? Неужели дальше ушли? Но зачем? А может, спрятались?

Эта мысль прострелила сознание, и Гриша молниеносно сдвинулся в сторону.

Но именно в эту сторону полетела и пуля, выпущенная из-за кустов. Он почувствовал несильный удар в бок и только после этого уловил движение за кустами. На это движение и выстрелил.

Но тут же получил выстрел в ответ. Из бесшумного пистолета. Одна пуля, вторая, третья… К счастью, Кустарев уже успел упасть на землю и закатиться за куст. Укрытие ненадежное, но Гришу спасала темнота. И еще он откатывался в сторону после каждого своего выстрела. Эффектно откатывался, но при этом совершенно не видел противника, только угадывал направление, откуда велся огонь. И еще старался смотреть по сторонам, чтобы противник не зашел с фланга…

Он стрелял, пока не закончились патроны. Запасная обойма была на месте, перезарядив пистолет, Гриша снова выстрелил и только тогда понял, что в него уже не стреляют.

Он даже услышал, как где-то вдалеке затрещали кусты. Противник уходил, спасался бегством. Не выдержал накала, сдали у него нервы. А раз так, он становился легкой добычей. Патроны еще есть, оружие к бою готово, а рана в боку – это пустяк, он закроет ее рукой и пойдет дальше…

Гриша поднялся с земли, сделал шаг, но его повело в сторону. Он восстановил шаткое равновесие, пошел дальше, но надолго его не хватило. На землю он опускался, уже теряя сознание…

Глава 12

Дверь в камеру закрылась. Надзиратель извинился, прежде чем провернуть ключ в замочной скважине. Приказ начальства, и нечего на сержанта пенять. А приказ этот был продиктован решением суда. Баллистическая экспертиза признала орудием убийства пистолет, найденный в машине у майора Одинцова. Это не приговор, но уже повод для ареста.

Киру могли бы пропустить к нему на ночь, но Максим хотел побыть в одиночестве. Рано еще тюремный быт обустраивать, может, не все так плохо, как того хочет Никиткин. Думать нужно, думать, искать ключ к разгадке. И опера не сидят на месте, возможно, им улыбнется удача…

Он лежал на койке, положив под голову руки, и невидяще смотрел в потолок.

С чего все началось?

Розыск вышел на кочегара по кличке Демон, Максим раскрутил его на признание, взял за жабры Лукомора. Лукомор тоже сделал признание, но потом отказался от него. Ситуация складывалась так, что Лукомор мог выйти на свободу. Одинцову бы успокоиться, отойти в сторонку и наблюдать, как убоповцы дожимают его, а он вышел на человека из свиты Никиткина, взял его за гриву, расколол и выяснил, что за убийством Еремеева и Туманова могли стоять люди Никиткина, некто Миша Веселый и Леша Татарин. А чуть позже нашелся и труп Веселого. Естественно, Максим задался вопросом, кто его убил, взял Сколкова и Пинчука. Никиткину это не понравилось, и он принял меры. Сначала вызвал майора Одинцова на конкретный разговор, а потом подложил ему свинью с головой Прошника…

Ему не спалось, он круг за кругом проходился по событиям, которые привели его к аресту, и даже не заметил, как Юра Ожогин вошел в камеру. Волосы у него мокрые, на щеке царапина, по́том он него несло, как от загнанного коня, зато глаза светились, как у всадника, который взял главный приз на скачках с препятствиями.

– Что такое? – Одинцов перевел взгляд на часы. Половина пятого, утро, считай.

– Гриша в больнице. – Усаживаясь на стул, Ожогин шлепнул по клавише электрочайника.

– Что с ним?

– Пулевое ранение, бандитская пуля… Ехал по Водопьянова, подумал про Татарина, свернул к семнадцатому дому. Подъехал, а Татарина выносят на руках, он в погоню…

– Я спросил, что с ним? Серьезно или нет?

– Да не очень. Жизненно важные органы не задеты, заживет как на собаке. Крови много потерял, но там уже работа идет…

– А бандиты?

– Мы за Кустаревым шли, он без нас начал. Услышали выстрелы и тоже пошли за бандитами. Сначала Татарина нашли. Его там на месте пристрелили. Потом двоих взяли. Один раненый был, Кустарев его задел… С раненым далеко не уйдешь, его только добить можно. Но Маков друга своего добивать не стал.

– Маков?

– Маков Константин Александрович, сотрудник охранной фирмы «Альфа-Система».

– Опять «Альфа-Система»?

– Ага, неиссякаемый источник бойцовских ресурсов. Сначала Сколков и Пинчук, теперь вот Маков и Гударев. Маков в камере, Гударев в больнице…

– Что на них? Покушение на Кустарева? Убийство Татаринова? – взбудораженно спросил Одинцов.

– Не только, – вздохнул Ожогин. – Сначала они Марковникову убили.

– Марковникову?! Лилю?!. Как же так?

– Вроде как под горячую руку попала. Татаринов уходил от нее, она уже дверь закрыла, а тут Маков с Гударевым. Они Татаринова схватили, а Лиля дверь открыла. Ну, Гударев ее и «приголубил».

– Гударев? Он сам признался или Маков сдал?

– Маков. Я не думаю, что он его оговаривает. Он его раненого на себе тащил…

– Татаринова кто застрелил?

– Гударев…

– Снова Гударев?

– Ну, может, и оговаривает… – пожал плечами Ожогин.

– А Кустарева кто подстрелил?

– Пока неясно. Оба, говорит, стреляли… Пуля навылет пошла, будем искать… И кто в Татаринова стрелял, экспертиза покажет…

– Ищи, Юра, ищи. Эту парочку нужно к нарам намертво привязать, чтобы никакая сила их оттуда не сдернула. И к Никиткину их привязать надо…

– Да надо бы, только не сдает Маков Никиткина. Гударева сдаст, а Никиткина нет. И «Альфа-Система» к Никиткину никакого отношения не имеет… Ну, если официально. А в неофициальных привязках так просто не разберешься…

– На Татаринова кто «заказ» дал?

– Так не было никакого «заказа», – усмехнулся Ожогин. – Они за какой-то девчонкой в подъезд зашли. Поднимаются, девчонки нет, а навстречу им Татаринов выходит. Слово за слово… Вроде как случайная встреча.

– Кто бы сомневался. У Сколкова розыгрыш, у этого случайность. И тот с «Альфа-Системы», и другой. Тоже, наверное, совпадение?

– А то!

Одинцов общался с директором «Альфа-Системы». Сколкова и Пинчука этот товарищ знал, а о Татаринове даже понятия не имел и никакой розыгрыш не заказывал. Да и сам Сколков от своих показаний отказался. Оказывается, он эксперимент проводил, выяснял, какое воздействие производит полностью экипированный спецназовец на неподготовленных гражданских лиц. И с таким видом об этом говорил, будто это «исследование» было темой его будущей диссертации…

Максим подумывал о том, чтобы взять «Альфа-Систему» в плотную разработку, но не дали ему развернуться. Здесь он, в изоляторе. Зато Никиткин резвится – пыль столбом. И кровь – фонтанами… Такой беспредел с рук ему сойти не должен.

Разыгрался Фраер, остановить его надо.

– Может, эти уроды и Прошника сделали? – предположил Одинцов.

– Я спрашивал. Маков отрицает.

– Ну да, и к Татаринову он случайно заглянул… Где сейчас Маков?

– В седьмой его закрыли.

– С кем он там?

– Один.

– Там же на четыре места номер… Может, на подселение к нему кого-нибудь оформить?

– «Наседку»?

– Было бы неплохо, но лучше «ястреба». «Наседка» медленная, неповоротливая, а у «ястреба» – все на раз-два… Кого к нему можно забросить?

– Ну, так сразу и не скажу, – задумался Ожогин.

– Плохо соображаешь, Юра. На меня смотри! Смотри и думай!

– Ты пойдешь?

– А разве я не арестант?

– Ну-у… А это идея! – загорелся Ожогин. – Он тебя не знает!

– Не знает?.. Да нет, знает… Если он Прошника сделал, то знает… А если не знает, то узнает. – Одинцов многозначительно посмотрел на часы. – Времени у меня нет миндальничать с ним, в час-другой нужно уложить. Давай выкладывай, что ты о нем узнал и что думаешь, только быстро давай, в темпе…

Максим настраивался на очень серьезный разговор. Он сейчас не начальник уголовного розыска, а заключенный, живущий по жестоким и беспощадным тюремным законам. Кто прав, тот и сильней…

Массивная голова, литой лоб, бычья шея, широкие покатые плечи, сильные накачанные руки. Серьезный противник, с таким сладить будет непросто.

– Ты почему лежишь, фраер? – вызывающе спросил Одинцов, сквозь хищный прищур глядя на Макова. – Если я зашел, ты должен встать.

– Если я встану, ты ляжешь, – рыкнул мужик, приподнимаясь с койки.

– Нельзя так говорить. Это тюрьма, здесь за слова отвечают.

– Ну, смотри! – Маков резко поднялся, вытянулся во весь рост и угрожающе шагнул на Одинцова.

Максим испуганно попятился, отошел к двери. Маков сделал еще пару шагов и остановился. Противник отступил, признав его силу, а большего ему не надо.

– Ты сам кто такой?

– Да я‑то… – Растерянно хлопая глазами, Одинцов провел рукой по своей лысой голове. – Я человек…

– Это поня…

Маков не договорил, мощный удар в пах оборвал его на полуслове. Он чуть согнулся, хватаясь за отбитое место, и тут же пропустил удар в шею, с размаха, рубящий, внутренним ребром ладони. Маков поплыл, и Одинцов, схватив его за руку, провел прием.

Он поставил Макова на колени, шарахнув лбом об угол скамейки. Но и это было еще не все. Несколько ударов по почкам заставили мужика кататься по полу от боли. А Одинцов сел на койку, потирая отбитый кулак.

Преодолевая боль, Маков разогнулся, страдальчески глянул на Максима и резко вскочил на ноги. Он вроде бы собирался взять реванш, сил у него для этого хватало, но ему явно недоставало боевого духа. Достаточно было посмотреть ему в глаза, чтобы понять это. Одинцов даже не стал подниматься, чтобы отразить возможную атаку.

– Ну, давай, чего ждешь? – с дразнящей усмешкой подстегнул он противника.

Но Маков стоял на месте, затравленно глядя на него. Его пугала уверенность Одинцова.

– Что, «очко» играет? – с благодушной усмешкой спросил Максим и неторопливо поднялся. И вид у него был такой, будто он собирался подать противнику руку. Именно так Маков и подумал, поэтому и прозевал момент.

Одинцов ударил его снова, подсечкой сбил с ног, и на этот раз противник приложился к полу – затылком. А добивающий удар заставил его скорчиться от боли.

– Ты в тюрьме, мужик. Если не можешь дать ответку, то лежи, не поднимайся. А если поднялся, то бей! Ну, давай поднимайся! Что, страшно?.. А когда в криминал шел, страшно не было?

– Какой криминал?

– А за что тебя «закрыли»?

– Ни за что.

– Это ты кому другому расскажешь. Ты же в спецназе МВД когда-то служил, да?

– Кто тебе такое сказал? – встрепенулся Маков.

– А ты думал, это чешуя? Думал, если ломом опоясанный, то тебя никто не тронет? Запомни, Костя: в тюрьме на один лом найдутся две кувалды, а за ними – третья, с хитрым винтом…

– Ты знаешь, как меня зовут? – Маков поднялся с пола, осторожно глядя на Одинцова. Рукой нащупал край своей койки, сел.

– Знаю.

– И что тебе нужно?

– Да вот, уму-разуму тебя пришел поучить. Это чтобы ты не строил иллюзий насчет своего будущего. Тюрьма – это не сахар, тюрьма – это соль на рану. А рана везде может случиться. Это ты сейчас можешь сидеть, а завтра сидеть будет больно… Если даже ты Татарина с его подругой не убивал, все равно за соучастие сядешь. Вместе со своим дружком. На строгую зону пойдешь, там с тебя стружку быстро снимут, – пригрозил Одинцов.

– Ты кто такой? – Маков смотрел на него как на дьявола, который пришел за его душой.

– Майор Одинцов.

– Майор?!

– Да, майор полиции, начальник уголовного розыска.

– Э‑э… Что за беспредел?

– А ты не знал, кто я такой?

– Нет… Но теперь знаю!

– Жалобу писать будешь?

– Могу и написать. Как вы тут честных людей пытаете.

– Правильно, Костя, так и надо. Выкручиваться надо, выпутываться, а иначе тюрьма… Только я сейчас не начальник, я сейчас такой же арестант. Просто меня из одной камеры в другую перевели. Если ты на меня нажалуешься, это минус в твой арестантский статус. Я сейчас не мент, я сейчас твой сокамерник. Если ты меня сдашь, значит, ты, Костя, гнилой стукач…

– Че ты меня лечишь? Какой ты арестант?

– Кто Прошника убил?

– Какого Прошника? А‑а, ну да, ваш старлей спрашивал! Так ты тот самый майор, которого подставили? – Казалось, Маков сейчас рассмеется в лицо.

– Кто меня подставил?

– А кто тебя подставил? Это ваш старлей говорит, что подставили, но я‑то вижу, что ты реально чокнутый майор! – Маков потер ладонью отбитый затылок.

– Ты бы за словами следил, Костя. Мы с тобой в одной лодке. – Одинцов с угрожающим видом поднялся с койки. – Нам вдвоем тесно, нужно решать, кому дальше плыть, а кому на дно… Жаловаться ты на меня не можешь, но можешь меня убить. Братва тебе тогда слова не скажет…

– Убить? А потом на пожизненное? Спасибо, не надо! – растерянно мотнув головой, сбивчиво проговорил Маков.

– А ты сначала убей!

– Ну да, потом тут меня на «ливер» пустят…

– Это все отговорки, Костя. Это все голимые отговорки… А я могу тебя убить. Мне, Костя, по-любому вышка! Два трупа на мне… Это вы хорошо придумали, за два трупа больше дают, да? Крепко вы меня к сто пятой статье привязали!

– Кто – мы?.. Не убивал я никакого Прошника!

– И против меня не работал?

– Нет!

Одинцов пристально смотрел на Макова. Не узнал его арестант, но это еще ни о чем не говорило. Возможно, Максима вели одни люди, а Прошника исполнили другие…

– А кто меня подставил?

– Я откуда знаю.

– А я знаю! Никиткин меня подставил. Знаешь, кто такой Никиткин?

– Нет! – чересчур поспешно ответил Маков.

– Врешь. Вижу, что врешь. Сначала Никиткин подставил Лукомора… Ты меня слышишь? Лукомора он подставил! Миша Веселый в теме был и Татарин. Они Лукомора подставили. А чтобы спрятать концы в воду, Веселого сбросили в яму. И Татарина должны были убрать. И его убрали. Ты сегодня это сделал. Никиткин его твоими руками убрал. Ты Лукомора подставил, а он в законе… Тебе тюрьма светит, а в тюрьме тебя самого засветят. И предъявят! За Лукомора предъявят! По самое «не балуй»!.. Кто Татарина убил?

– Не я! Олег в него стрелял! И в него, и в Лилю! Я не говорю, что не при делах, но как было, так и говорю! Олег это все…

– А кто у вас за старшего был?

– Ну, Олег и был.

– Гударев?

– Гударев.

– А Сколков кто такой?

– Ну, мы с ним работали. Ну, в «Альфа-Системе», в группе быстрого реагирования. Ну, если вдруг кто-то на кого-то там напал…

– Ты меня буднями не грузи, ты по теме говори. Сколков должен был Татарина взять?

– Ну, должен был.

– Но у него не вышло?

– Не вышло.

– Поэтому к делу подключили тебя и Гударева?

– Ну да.

– Кто подключил?

– Не знаю.

– Как это не знаешь?

– Олег знает. Ему говорили.

– Кто говорил? Кожевников? – спросил Максим, вспомнив фамилию директора «Альфа-Системы».

– Кто, Игорь Антонович? Да нет, он там не при делах…

– А кто при делах?

– Ну, есть человек, он звонит, задачу ставит. Ну, если там серьезное дело…

– Что за человек?

– Не знаю.

– Никиткин?

– Да нет, это вряд ли. Посредник там.

– А конкретней?

– Да не знаю я, Сколков знает… Он этого человека точно знает. А нам не положено знать.

– Сколков арестован, вы с Гударевым без него задачу получили. Кто вам отмашку на Татарина дал?

– Ну, тот человек и дал…

– А он такой крутой из себя начальник, что ты даже узнать у него не смог?

– Мог, только зачем это мне? Меньше знаешь, крепче спишь… Я вообще не знал, что Татарина убить надо было…

– Да ну! И какого лешего вы на кладбище его везли?

– Ну, «замочить» его задача стояла, этого я не отрицаю, но на кладбище глухо было… Мы бы и сами его под землю засунули, но Олег сказал, что его под поезд надо. Ну, чтобы труп с пальчиками остался, типа, он бабу застрелил… Мы поехали, я подумал, что мы его под поезд бросим, а тут ваш опер появился… Олег выстрелил, опер в него. На шару выстрелил, а попал… Я Олега в охапку, а он говорит – погоди. Я про Татарина совсем забыл, а он нет, не забыл. «Замочил» он Татарина… Я бы «мочить» не стал. Я человек маленький, мне сказали под поезд, значит, под поезд…

– Что ты знаешь про этого человека?

– Что знаю? – Маков болезненно наморщил лоб. – Ну, Семен его зовут…

– Фамилия?

– Не знаю… Честное слово, не знаю!

– Твое честное слово ничего не стоит, – сурово отчеканил Максим.

– Но я правда не знаю… Знаю только, что Семеном зовут…

– Пинчук что знает?

– Валера? Ну, он тоже человек маленький… Ну, может, и знает… А ты у него спроси!

– Буду в следственном изоляторе, спрошу. А сейчас я могу только с тобой говорить. Как арестант с арестантом… Я ведь отсюда не уйду, пока про Никиткина не узнаю. На меня два трупа повесили, меня вышка ждет, если я из тебя всю правду не выбью… Ну, чего сидишь? Давай поднимайся! – Одинцов протянул к Макову левую руку, пошевелил пальцами, приманивая к себе.

Но тот не успел приподняться на шконке, как последовал удар, который вернул его на место. Бил Одинцов от всей души, но когда занес ногу для очередного удара, в двери вдруг что-то щелкнуло, она открылась, и в камеру вошел полковник Саньков. Ему не надо было ничего объяснять, он все понял и сам.

Сурово глянув на Одинцова, жестом позвал его на выход.

– И что это было? – жестко спросил он, когда дверь в камеру закрылась.

– В Кустарева стреляли. Его могли убить. Этого мало?

– Я знаю, и не надо тут на меня шипеть! – рассерженно отрезал Саньков.

Он повернулся к Максиму спиной и на ходу велел отконвоировать его на место, во вторую камеру.

Одинцов едва сдержался, чтобы не плюнуть ему вслед.

Глава 13

Голова «плывет», перед глазами расходятся круги, слегка подташнивает, но жить можно. И нужно.

Рана несерьезная, даже операции как таковой не было – обработали, зашили, подлатали, и все дела. Прострел затянется, слабость пройдет, и можно возвращаться к работе. Преступников задержали, но вдруг они не смогут вывести следствие на Никиткина? Сколков и Пинчук не колются, не сдают своего босса. И эти могут оказаться крепкими орешками… Возможно, путь к Никиткину лежит через Каштанову? Надо вернуться к Ирине Степановне, взять ее под наблюдение. И еще нужно узнать, к кому она ездила на Профсоюзную улицу.

– О чем ты думаешь? – страдальческим голосом спросила мама. Красивая она женщина, стройная, ухоженная. Сорок семь лет ей, но выглядит на тридцать пять…

– Думаю. Живой, потому и думаю, – натянуто улыбнулся Гриша. – А вы тут словно на похоронах, как будто я уже умер.

– Типун тебе на язык!

– Все нормально, рана пустяковая…

– Пустяковая рана?! – возмущенно встрепенулась мама. – В тебя стреляли! Тебя могли убить!

– Пуля еще для меня не отлита.

– Еще?! – закатила она глаза.

– И никогда не отольют…

– Да вы не переживайте, Диана Михайловна! – с сарказмом сказала Юля. – Гриша же не переживает! Я рожу ему двух сыновей, один пойдет в уголовный розыск, другой будет служить в ФСБ. Один будет ловить бандитов, другой – террористов, в них будут стрелять, но Гриша совершенно не будет ни за кого переживать. Да, Гриша?

– Вот! – Мама импульсивно вскинула кверху палец. – Вот когда станешь отцом, тогда все поймешь! – Она повернулась к Юле: – И не надо рожать сыновей! Рожай дочерей!

– Как скажете, Диана Михайловна, – с наигранной кроткостью улыбнулась Юля. Вид у нее был такой, как будто ей только что надели на палец обручальное кольцо.

Гриша закрыл глаза. Если Юля сейчас не уйдет, его стошнит.

Она глянула на него, как мышка на слона, в шкуре которого уже прогрызла дырку. Слон большой, сильный, но шансов у него нет. А будет сопротивляться, маленькая мышка заберется к нему под шкуру и защекочет до смерти… И ушла, тихонько закрыв за собой дверь.

– Хорошая девочка, красивая, умная… – начала мама.

– Из приличной семьи, институт оканчивает, – с кривой усмешкой подхватил Гриша.

– А ерничать не надо! Мне все равно, из какой она семьи! Тебе с ней жить, а не с ее семьей! Главное, чтобы она сама была порядочной!

– Порядочная, порядочная…

– Ты должен подать рапорт на увольнение! – решительно проговорила мама, сменив тему.

– Прямо сейчас?

– Да, прямо сейчас!

– И меня назовут трусом!

– А мне все равно!

– А мне вот не все равно!

– Гриша, подумай обо мне! Подумай об отце! Он уже по ночам не спит! Все думает, как там! А у него давление! Сколько раз в тебя уже стреляли? Сколько это может продолжаться?.. Я вся на нервах! Вся на каплях! Скоро сама буду желтая, как валерьянка!

– Ну, хорошо, я подумаю… – сжалился он.

– Сколько ты уже думаешь? Все думаешь, думаешь, а воз и ныне там…

Дверь открылась, и в палату вошел отец. Гриша с облегчением вздохнул. Отец не хотел, чтобы он служил в полиции, но сам в душу не лез, для этого у него была мама.

– С палатой я договорился, условия там человеческие…

– Да и здесь нормально.

В палате, где находился Гриша, недавно сделали ремонт, здесь больше пахло краской, чем лекарствами. Возможно, не тот здесь уровень комфорта, как в платной палате, но его это не смущает, он человек не привередливый…

– Я уже договорился, – пристально посмотрел на него отец.

Высокий он мужчина, статный, с благородной проседью в густых волосах. Мягкие черты лица выдавали его незлобивый характер.

– Ну как скажешь, – пожал плечами Гриша. С отцом легче согласиться, чем спорить.

– Папа хочет сказать, что тебе пора увольняться! – вставила мама.

– Хорошо, уволюсь. Но не сейчас… Поставлю точку, тогда видно будет… Могу даже слово дать…

Гриша шел наперекор отцовской воле, но при этом прекрасно понимал, что дослужить ему не дадут. Взрослеет он, душа черствеет, сжимается, и все меньше места в ней для романтики. Он всего лишь взрослеет, а отец стареет и все больше нуждается в преемнике. Ему помощник нужен, а чтобы им стать, Гриша должен был освоить отцовский бизнес. А это прежде всего время… Уйдет он со службы. Рано или поздно уйдет. И он это понимает…

Но без дембельского аккорда уходить со службы как минимум неприлично. А у него как раз есть возможность отличиться – вытащить майора Одинцова из дерьма, в котором тот оказался. Это и будет красивой точкой в его полицейской карьере. А может, и крестом на его могиле. Ясно же, что Никиткин разошелся не на шутку, от него всего сейчас можно ожидать. Опасно с ним воевать, но именно поэтому Гриша не имел права отступить…

Он дал слово, успокоил родителей и с облегчением вздохнул, когда они ушли.

В палату тут же вошел Ожогин – усталый, нахмуренный, но не унылый. Ему Кустарев обрадовался.

– Ну что там? – взбудораженно спросил он.

– Что там? – удивленно повел бровью Юра. – Ты скажи лучше, что у тебя?

– Да вроде живой.

– Живой. Крови в тебя сколько влили, я думал, ты до сих пор отходишь.

– Ну, мне тут помогли… – усмехнулся Гриша, вспомнив о маме.

– Да уж, ситуация…

– Подкараулили они меня. Видно, услышали.

– Да нет, шел ты тихо. Ну, в смысле, не громче дождя. Учуяли они тебя… Повезло тебе, брат, если бы ты не выстрелил, мы бы вас и не услышали. А мог бы и не выстрелить… Да уж, фартовый ты парень. И от пули ушел, и преступника подстрелил… Гударев его фамилия, здесь он лежит, под охраной…

– Да слышал, говорили. Как он там?

– Дышит. И зубами скрипит. Говорить может, но не хочет.

– Под охраной?

– Понятное дело.

– Один?

– Один. А что?

– Охрану бы усилить надо. Меня к этому делу подключить можно.

– Он тебя ночью задушит.

– Не задушит.

– Сговорились вы, что ли? – усмехнулся Ожогин.

– В смысле? – не понял Кустарев.

– Одинцов сегодня в камеру к Макову подсел, по стенке его там размазал. Если бы не Саньков, убил бы…

– Узнал что-нибудь?

– Да не знает Маков, кто Татаринова «заказал». Сколков, говорит, знает, через него все шло. И Гударев может знать… Да и Маков может знать, а говорить не хочет…

– И Гударев не скажет. Что у него там, легкое задето?

– И легкое задето, и пулю вытаскивали.

– От наркоза отошел?

– Ну, говорить может, – кивнул Юра.

– Может, но не хочет… А если обезболивающее сделать? Наркозу если добавить? Пусть себе бормочет, а я слушать буду. И вопросы задавать можно… Вдруг сболтнет что-то.

– Идея, конечно, интересная. И задушить он тебя не сможет, если под наркозом будет. Давай так, сначала его… э‑э, обезболят, а потом ты подъедешь…

Ожогин ушел, а за Кустаревым пришли санитары. Они перевезли его в платную палату, где его ждал сюрприз. Гарнитурная стенка там стояла, дорогая кровать с ортопедическим матрасом, на стене висел плазменный телевизор, в углу ютился двухкамерный холодильник. А к технике и мебели бесплатно прилагалась Юля. Выглядела она эффектно, только вот уют не создавала. Смешно это или нет, но она собиралась остаться с ним на ночь – ухаживать за ним, подавать «утку».

– Какая «утка»? Я ходить могу… И уйду, – усмехнулся Гриша.

– Куда?

– На боевое задание.

– Издеваешься, – в утвердительной форме сказала она.

– В том-то и дело, что нет…

Он в нескольких словах обрисовал ей ситуацию, на что она кратко ответила:

– Ты псих!

– У меня даже персональные санитары есть, – усмехнулся он. – Сейчас они за мной придут.

– Хорошо, я с тобой. Или ты думаешь, что меня пугает общая палата?

– Ну, палата не совсем общая, трехместная. Но пугать она тебя должна. Преступник там, убийца.

– И что? Он же под наркозом.

– За ним прийти могут и убить.

– Кто?

– Киллеры, – совершенно серьезно сказал Гриша.

Он очень хотел застращать Юлю, вдруг она испугается и бросит его.

– Шутишь? – насторожилась она.

– А разве тот, кто в меня стрелял, шутил? Меня убить хотели.

– Ну, не знаю…

– Так ты со мной?

Судя по выражению ее лица, Юля хотела сказать «нет», но все-таки заставила себя кивнуть головой.

– Может, не будем рисковать? Я же ненадолго. Узнаю, что нужно, и вернусь.

– Ну, если ненадолго, – расслабленно улыбнулась она.

Гудареву сделали укол, он уснул, вернее, забылся в тяжелом наркотическом сне и никак не отреагировал на появление Кустарева – не видел его, не слышал.

Шло время, а он все спал.

За окном уже стемнело, а в палате горело дежурное освещение. Кустарев сам поднялся с постели, осторожно подошел к выключателю, щелкнул тумблером. Если гора не идет к Магомеду, ее нужно расшевелить…

Он тронул раненого за плечо раз, другой, но тот продолжал спать. Даже не заметался во сне, хоть бы слово в бреду вымолвил.

Гриша уже засыпал, когда Гударев заговорил.

– Любка, твою мать, ты куда? – пробормотал он.

– Слышь, мужик, нет здесь никакой Любки! – громко прошептал Гриша.

Гударев открыл глаза, невменяемо глянул на него и снова ушел в себя.

В десятом часу вечера появилась медсестра, включила свет, сделала Грише укол, пожелала ему спокойной ночи и ушла.

Кустарева потянуло в сон. Он понимал, что засыпать нельзя, заставлял себя держать глаза открытыми и все-таки заснул.

Проснулся он посреди ночи. От звенящей тишины. Дежурная лампочка слабо светила над дверью, в воздухе пахло лекарством и порохом… Порохом?!

Гриша дернулся, распахнул глаза, повернул голову к Гудареву.

Преступник лежал на спине с закрытыми глазами. Лицо спокойное, умиротворенное, только почему-то эти эмоции какие-то застывшие, и обращены они как будто в вечность. Гриша приподнялся на локте и увидел кровь на отвороте простыни, которая закрывала верхний срез одеяла. И на темном одеяле можно было разглядеть свежие бурые пятна. И несколько пулевых дырок в нем…

– Охрана! – заорал Кустарев.

Не получив никакого отклика, кое-как поднялся, открыл дверь и выглянул в коридор. Сержант лежал на одной кушетке, прапорщик на другой. В первый миг Гриша решил, что полицейских сразили киллерские пули, но булькающий храп развеял эту благородную мысль об уважительной причине…

– Ну, вы и уроды! – не смог сдержаться он.

Первым вскочил молодой сержант, за ним неторопливо поднялся прапорщик в возрасте. Далеко за тридцать мужику, в этих годах настоящий полицейский должен становиться матерым волкодавом, а на Гришу смотрел зажравшийся боров.

– Поздравляю, граждане! Вы спасли себе жизнь! – съязвил Кустарев, приглашая, пожалуй, бывших уже полицейских взглянуть на результат своего бездействия.

Дверь он распахивал, чувствуя, как холодеет кровь, а на лбу выступает испарина. Киллер убил Гударева, но при этом он мог застрелить и его самого. Ему ничего не стоило это сделать…

И еще из его груди чуть не вырвался нервный смешок. Он ведь шутил, когда говорил Юле, что в палате может появиться киллер, и сам до конца в это не верил. А зря…

Глава 14

Коньяк не может пахнуть клопами. Этот миф придумал тот, кто клопов и в глаза не видел… Но все-таки коньяк вонял именно клопами. А от рагу из белого мяса и потрохов несло грязными портянками. Французский сырный суп, казалось, сварен был из тараканов, отравленных дихлофосом. Бывает настроение, когда все не так…

Но коньяк Леонид Никиткин пил с видимым удовольствием, с затаенной улыбкой истинного целителя смакуя каждый глоток. А полковник Саньков даже не притронулся к еде. Он смотрел на Никиткина, как будто от него самого смердило. Не нравился Леониду этот взгляд.

– Вот смотрю я на тебя, Игорь Яковлевич, и не пойму, то ли ты дурак, то ли я что-то не так понимаю, – с хищной улыбкой проговорил он.

– Я дурак?! – Пышные брови полковника взметнулись вверх. – Мы с тобой договаривались, никакой крови, а ты что развел?

– Что я развел? – Леонид посмотрел на него так, как будто искренне хотел узнать причину его гнева. Причину необоснованного гнева.

– Там трупы, тут трупы… Позавчера сотрудника чуть не убили, вчера в больнице раненого добили…

– Как же ты мог такое допустить, Игорь Яковлевич? Непорядок у тебя на территории.

– Издеваешься?

– Издеваюсь?! Да нет, спрашиваю. Как такое могло произойти, спрашиваю. Не забывай, я основательно вложился в избирательную кампанию городского главы. Это значит, что я неравнодушен к судьбе нашего с тобой города.

– Вот и прекратил бы! – резко начал Саньков, но не договорил.

И еще ему не хватило духу, чтобы прострелить собеседника взглядом…

Никиткин самодовольно усмехнулся. Пусть Саньков своим начальственным гневом перед своими подчиненными громыхает, а перед ним сверкать не надо. Столько этот пес отборного мяса сожрал, что нет у него права гавкать на хозяина.

– Я ничего не начинал! И нечего прекращать!

– Не начинал… А Кустарева зачем выслеживал? – спросил Саньков, с трудом сдерживая свое негодование.

– Что-то я не пойму тебя, Игорь Яковлевич. На Кустарева лукоморские покушались, это доказано.

– Как доказано? Еремеева и Туманова убили? Так твой Веселый его и убил… С Веселым Татарин был, и его убили, и другого. Твои люди убили…

– Какие мои люди?

– Только не говори, что Сколков не твой человек!

– Ну, в какой-то степени…

– И Татарин твой человек.

– А вот этого ты знать не можешь! – Леонид пристально посмотрел на Санькова. – Или знаешь?

– Одинцов знает.

– Одинцов твой догадывается… И еще твой Одинцов – убийца, – язвительно усмехнулся Никиткин. – Как ты допустил, полковник, что морально неустойчивая личность возглавила уголовный розыск? Бешенство у твоего Одинцова, поэтому он и бросается на порядочных людей.

– Порядочный человек – это ты? – тем же ответил ему Саньков. Зубами укусить побоялся, но ужалил.

– А ты сомневаешься? – угрожающе сощурился Леонид.

– Не мог Одинцов убить… – Полковник нервно отстучал по столу барабанную дробь.

Не очень хорошо это у него получилось – не в лад, что называется, невпопад. Но Леонид поморщился вовсе не от этого.

– А вот убил!

– Его подставили!

– Кто?

– А ты догадайся!

– Что-то ты вразнос пошел, полковник! Не умеешь себя держать, не лезь в калашный ряд.

– Вот, значит, как! – вспылил Саньков.

Но Никиткин лишь усмехнулся в ответ. Он знал этого человека и понимал, что ему не хватит пороху для полноценного взрыва.

– Ты свой бисер для себя побереги! Перед собой метать будешь! И перед своими подчиненными! А мне тут истерики устраивать не надо!

– Это не истерика! – побагровел Саньков.

– Истерика! – отрезал Никиткин. – Истерика от бессилия… Ты, полковник, о чем-то догадываешься, а доказать не можешь… А если вдруг докажешь, то что? Меня топить будешь? Ну, давай пробуй! Посмотрим, кто кого!

Саньков сжал кулаки, но тут же беспомощно растопырил пальцы. И голову обессиленно опустил.

– У меня на тебя целый вагон. Этим вагоном я тебя и раздавлю, а тележкой присыплю. Или ты в этом сомневаешься?

– Вместе утонем, Фраер!

– Ух ты!

– Ты перешел черту. Крови много пролилось. Из Москвы звонили, спрашивали, выводы делали. Группа приедет, работа пойдет…

– Пусть работают. Лукоморские недобитки распоясались, беспредел развели.

– Если бы лукоморские…

– Ох, лукавишь, Игорь Яковлевич! Сам на лукоморских все списал… Они воду мутят, и Одинцова твоего они подставили.

– Значит, все-таки подставили?

– А вдруг?

– Нехорошо ты с Одинцовым поступил.

– Лукомор – мужик мстительный. Если он зуб на кого-то заточил, пиши – пропало… Как бы он и на тебя не заточился! – Леонид угрожающе посмотрел на полковника.

– Я уже за себя не боюсь, – неуверенно проговорил Саньков.

– Да ну!

– Перестаю бояться…

– Знал я одну бабу, все жрать переставала, похудеть хотела. От ожирения померла…

– Я не шучу.

– Шутишь! Или у тебя доказательства против меня есть?

– Прямых нет!

– Значит, шутишь! А косвенные доказательства можешь мне по почте переслать, я их к твоему досье приобщу… Есть у меня одна папочка, будешь бочку на меня катить, я за эту папочку дерну. А может, и в тиски засуну… Я тебе не кум, не брат, не сват, и кочевряжиться тут передо мной не надо. Если ты что-то там почувствовал, давай подмахивай. И получай удовольствие от жизни. Сколько у тебя квадратов дом? А дочке ты где квартиру купил?

– Это не имеет значения, – скривился Саньков.

– Значит, доказательствами вы меня прижать не можете?

– Не можем.

– Значит, нет на меня ничего?

– Только предположения.

– Предположения – в топку. А доказательств нет и не будет, потому что я не при делах.

Леонид очень хотел остаться вне досягаемости закона, поэтому задействовал самых опытных и преданных людей. И план хитрый придумал, и осуществил его. И Лукомора под раздачу подставил, и Одинцова «закрыл». Кто не с ним, тот против него, а врагов нужно уничтожать.

Все хорошо, но, увы, не так гладко, как хотелось бы. Татарин отказался занять почетное место в графе расходных материалов, сбежал, на его розыск отправилась группа Марка Сколкова… Говорили Никиткину, что майор Одинцов мужик фартовый, он не поверил, а так оно и оказалось. Кто ж знал, что Сколков на Одинцова нарвется. А Марк действовал в своей фирменной манере, при полном параде, с пневматическим автоматом наперевес. Говорил ему Леонид, что на этой фишке он когда-нибудь поскользнется. Не послушал. И влетел…

А фартовость Одинцову не помогла, Семен его переиграл по всем статьям. Сначала в ситуацию загнал, а потом ее утяжелил – вторым трупом.

У Семена все хорошо, а группа Сколкова снова облажалась, на этот раз по-крупному. Одинцова «закрыли», но остался его опер, такая же фартовая сволочь. На зверя этого ловца потянуло, на него он и нарвался. Пулю схлопотал, но и сам сломал ребятам игру. Один в больнице, другой в изоляторе. Хорошо, Татарина грохнуть успели…

И Гударева грохнули. Он мог вывести следствие на Семена, поэтому его и убрали. Семен сам лично об этом позаботился. Что-что, а следы заметать он умеет… Хотя и облажался с Мишей Веселым…

Маков о Семене мог только слышать, личных контактов с ним не имел, но было бы неплохо «зачистить» и его. Но как это сделать? Напрячь Санькова? Абсурд! Эта рыба хоть и на крючке, но хвостом бьет мощно. И в руки ее лучше не брать, а то выскользнет…

– Не все так просто, – сказал Саньков.

– Ну и какие сложности? – внутренне напрягся Леонид.

Слишком сложную комбинацию он разыграл, поэтому и проколов много. Он пытается держать ситуацию под контролем, и пока вроде бы все в порядке, но любой, даже слабый толчок в спину мог сбросить его в пропасть. И он прекрасно это понимал.

– Одинцов Макова допрашивал. На правах арестанта допрашивал. Избил его очень сильно.

Никиткин удивленно вскинул брови, но промолчал. С Маковым он лично знаком не был, но слышал о нем. Отличный боец, сильная, волевая личность, а Одинцов его избил… Как он мог избить, если Маков головой сразу три кирпича разбивает? Может, хитростью как-то взял?

– Маков практически раскололся. Сказал, что знает, кто дал отмашку на Татаринова, – внимательно глядя на Леонида, угрюмо произнес Саньков.

– Не надо на меня так смотреть. Не люблю… И кто такой Маков, не знаю…

– Тебе неинтересно знать, кто дал отмашку?

– Мне интересно знать, что против меня нет доказательств.

– Маков сказал про какого-то Семена. И Одинцову сказал, и мне сказал. Но кто такой этот Семен, он не знает. Гударев, сказал, знает. Но Гударева мы допросить не успели. Убили Гударева…

– И что?

– Возможно, Маков знает, кто такой Семен и как на него выйти. Знает, но говорить не хочет. Но теперь Гударева нет, и Маков понимает, почему с ним так поступили, поэтому будет цепляться за жизнь всеми своими присосками. А мы можем предложить ему массу вариантов – вплоть до программы защиты свидетелей. Если он сдаст нам Семена, мы выйдем на тебя. И тогда, сам понимаешь, что с тобой будет.

– Не будет. Не выйдут на меня. Потому что я не знаю, кто такой Семен.

– Как знаешь, я тебя предупредил.

– А не надо меня предупреждать, – жестоко сощурился Леонид. – За меня горой стоять надо. И если вдруг какие-то проблемы, ты сам должен меня на разговор вызывать, а не ждать, когда я тебя кликну. Ты меня понимаешь?

– Понимаю. И я на твоей стороне… Но всему есть предел… Зачем ты Одинцова подставил?

– У тебя есть доказательства?

– Доказательства нужны для суда, а я тебя судить не собираюсь. Мне просто нужно знать, зачем ты подставил Одинцова.

– Не подставлял я его.

– И все-таки, зачем?

– Какой ты настырный!

– И тем не менее…

– Ты наглый… Но не такой наглый, как твой Одинцов. И не такой опасный… На тебя есть компромат. Тебя можно похоронить морально, а его – только физически, – усмехнулся Никиткин.

– Теперь понятно, – волком глянул на него Саньков.

Нет, шакалом глянул. Волк не побоится напасть на более сильного противника, сойтись с ним в смертельной схватке, порвать его, уничтожить, а шакал может воевать только с беззащитными животными. И еще шакалы питаются объедками с царского стола, но при этом изображают из себя благородных зверей…

– Что тебе понятно?

– Не надо хоронить Одинцова физически, это уже слишком.

– А двадцать лет строгого режима?

– Он сильный, он переживет…

– Значит, говоришь, он какого-то там Макова допрашивал? – в раздумье спросил Никиткин.

– Допрашивал, – уныло кивнул Саньков.

– А он имел на это право?

– Нет.

– Тогда почему он это право получил? У заключенного не должно быть никаких прав. Он до сих пор у вас в изоляторе?

– Да, у нас.

– Ему предъявили обвинение?

– Да, сегодня был следователь…

– Значит, ему пора в СИЗО.

– Его переведут.

– Когда?

– Ну, в списки уже включили…

– Списки оставь себе, а его давай в СИЗО.

– Это требование? – слабо возмутился Саньков.

– Нет, это рекомендация. Категорическая рекомендация, – нагло усмехнулся Леонид, глядя полковнику в глаза.

– А если нет?

– Как ты заметил, Игорь Яковлевич, я тебя особо не напрягаю. Папочка на тебя у меня есть, но я ее не открываю. А могу! Давай не будем обострять наши отношения. Я сказал тебе, что нужно сделать с Одинцовым, и ты это сделаешь…

– Ну, если так нужно. – Саньков снова отстучал барабанную дробь по столу. На этот раз его пальцы выдали четкий, равномерно-дробный звук.

– Нужно… И постарайся отправить его к Лукомору.

– Что? – встрепенулся полковник.

Никиткин скривил губы в презрительной ухмылке, вытер салфеткой руки и поднялся.

– Если вдруг какие-то проблемы, Игорь Яковлевич, звони. Держи меня в курсе… Ты же не хочешь пойти на дно вместе со мной?

Не дожидаясь ответа на вопрос, он повернулся к Санькову спиной и в сопровождении начальника охраны вышел из зала. Остальная охрана ждала его в холле.

Из ресторана можно было выйти на улицу, прямо на Садовое кольцо, но был еще другой ход, который вел во внутренний двор, правом доступа в который пользовались только VIP-клиенты. Там и стояли машины – три одинаковых «Гелендвагена». Даже начальник охраны не знал, какой из них выберет сейчас Леонид. И гипотетический киллер, понятное дело, тоже не в курсе…

А киллер, возможно, где-то рядом… Лукомор не полноценный вор, но это не мешает ему держать связь с криминальным миром. И его финансовую базу, как это ни жаль, разрушить не удалось. Он все понимает и знает, кому обязан своими невзгодами, поэтому сбрасывать его со счетов никак нельзя…

Леонид выбрал средний джип, сел на заднее сиденье.

– В Бочаров? – угодливо спросил Чернышев.

– Все по плану.

– Ну, если по плану, то счастливого пути, босс!

Никиткин откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и вдруг подумал о Семене. Надо решать, что делать с Нестроевым. Возможно, его пора выводить из игры – раз и навсегда…

Глава 15

Теплое дуновение весны расчистило небо, солнце яркое, веселое, только вот на душе тоскливо.

– Как же так, Макс? – Гладышев бросил в стакан с кипятком заварку, несколько кусков сахара.

Он в изоляторе большой начальник, крутит здесь, вертит. И Максим сейчас в полной от него зависимости, потому как не своим ходом к нему прибыл, а по этапу.

Приняли его, оформили и сразу отвели к начальнику оперчасти на разговор.

– Дорогу одному перешел… Он считает себя человеком. И большим.

– Лукомор?

– Ну, он тоже большим человеком себя считает… Но не Лукомор… Я тебе, Саша, больше скажу, мы теперь с Лукомором товарищи по несчастью. Его подставили под УБОП, меня – под статью.

Нельзя сказать, что с Гладышевым его связывали тесные дружеские отношения, так, пересекались по службе, по общим делам. Но Гладышев также мог попасть за решетку – за злоупотребление, например, превышение. И подставить его могли. Тогда его самого закроют в камере для бывших сотрудников. И с должности снимут. Но пока что попал Одинцов.

– Подставили?

– Можешь «наседку» ко мне подселить, – благодушно улыбнулся Максим, – только мне признаваться не в чем.

– Ну, насчет «наседки» не знаю, но уже звонили. – Гладышев ткнул пальцем в потолок. – Хотят знать, что там да как. Конкретно хотят знать…

Максим взял стакан с чаем двумя руками, горячее стекло приятно обожгло пальцы.

– Там все четко провели. Наехали на мою женщину. Прежде всего оскорбили Киру. Я мог отомстить за нее. И по ее требованию! Улавливаешь? В момент убийства я был с ней, она может это подтвердить. Но ей не верят.

– Заинтересованное лицо, – кивнул Гладышев.

– Так точно!.. И орудие убийства у меня в машине нашли… Угадай, там были мои пальчики? Не было ничего, Саша. Не было. Оказывается, я пальчики стер… От оружия избавиться не догадался, а от пальчиков – да. Я понимаю, в жизни и не такое бывает. Но я на розыске собаку съел, я бы ствол в первую очередь сбросил…

– Ну да, ну да… Ты в курсе, что тебя сюда не просто так направили? – с озадаченным видом спросил Гладышев.

– В смысле?

– По ходу, тебя с Лукомором стравить хотят. Знаешь, кто тебя сюда сосватал?

Одинцов с мрачным видом кивнул. Саньков плотно взялся за него. Мог бы еще неделю держать его во второй камере изолятора временного содержания, а нет, сюда, в СИЗО вытолкал. И еще к Лукомору…

– Есть информация, что начальник твой тебя сюда проталкивал. Я об этом никому не скажу, только тебе, чтобы ты на ус мотал и ухо востро держал. Сам понимаешь, трупы мне здесь не нужны. Или тебя, или ты…

– Ну, до этого не дойдет.

– Ну да, ну да, я здесь первый день работаю… Мне вот что интересно. Саньков тебя сюда сбагрил, он же меня насчет Лукомора и предупредил. Сказал, что тебя с ним стравить хотят. Кто хочет, не сказал, но намекнул, чтобы я тебя из виду не выпускал. Чтобы камеру нормальную дал… А камера для «бэсов» у нас только одна. Места есть, так что без проблем. Лукомора туда не пропустят, это я тебе обещаю. Странный он, этот ваш Саньков. И вашим, и нашим. Может, он спихнул тебя к нам, чтобы я за тобой присмотрел?

– А он погоду здесь делает?

– Саньков? Нет. Он там остался, – махнул рукой в сторону Бочарова Гладышев, – а мы здесь… И Лукомор здесь…

– И как у него здесь?

– У Лукомора? Да развернулся он, скажу я тебе. Муртаза в сторону отодвинул, тот уже ничего не решает… Мы Лукомора, конечно, сдерживаем, это у нас получается, но его влияние все-таки растет. В общем, корни он здесь пустил… – Гладышев выразительно посмотрел на часы. – Ты давай чай допивай, а я пойду. Будет время, выдерну тебя, поговорим. Ты что-то про свою жену говорил. Дай телефон, я ей позвоню, ну, чтобы она «дачки» через общий прием не тягала, пусть прямо ко мне обращается, я человека отправлю, он передаст…

Гладышев записал номер телефона, похлопал Максима по плечу и вышел из кабинета.

Одинцов поставил стакан на стол, многозначительно посмотрел на «контролера», который ждал его за открытой дверью, а вскоре, в обнимку с матрасом, уже входил в камеру для бывших сотрудников полиции.

Камера небольшая, на шесть койко-мест, из которых занято было только два. Сокамерники спокойные, покладистые, один – прапорщик из патрульно-постовой службы, другой – старший лейтенант из ГИБДД. Максим даже не думал устанавливать собственные порядки и на самое «козырное» место не претендовал. Расстелился и полез в сумку за чаем и сладостями. А что еще здесь делать, как не чаи гонять?..

«Баландер» – существо, по сути, козлиное. Чтобы развозить баланду по камерам, сначала нужно записаться в тюремную обслугу и получить статус «козла». Лукомор лучше бы вены себе вскрыл, чем опустился бы до такого «счастья». Сам он «козлом» никогда не был и терпеть это позорное отродье не мог.

Но «баландер» в своем козлином статусе не только пищу разносил, но и тюремные новости, поэтому приходилось иметь с ним дело.

– Мент сегодня в красную хату заехал, – сказал пучеглазый мужик с ершистой бородой.

Лукомор стоял у раздаточного окошка, а он говорил, не обращая внимания на «контролера», который стоял в сторонке, делая вид, что его не интересует этот разговор.

– Что за мент?

– Одинцов его фамилия…

– В красную хату? Его что, приняли? – взбудоражился Лукомор.

– Ну, если заехал, то да… «Мокрая» статья за ним, два «жмура»…

– Значит, «мокрая», говоришь?

– Ну, вроде да…

Лукомор махнул рукой и направился к своей шконке. Нужно срочно заняться Одинцовым, и он подозвал к себе Алика, пусть скажет «вертухаю», что ему необходимо встретиться с «кумом». Есть серьезный разговор…

Как ни крути, а Одинцов мент, и администрация его так просто на съедение не отдаст. Придется проплатить Гладышеву, пусть назовет сумму…

Ветер дул с черного неба в самую глубину пропасти, на одном краю которой стоял Максим. Фраер находился метрах в трех от него, на противоположном краю той же пропасти. Ветер дул между ними, вихревые потоки цеплялись за Максима, пытаясь стащить его вниз, втянуть в бездну, и все труднее становилось удерживать себя на краю. Возникало предательское желание отступить на шаг-другой назад.

Но нельзя отступать. Никиткин только ждет этого. Стоит, презрительно смотрит на Максима, зловеще усмехается. Ждет, когда его враг свалится вниз или хотя бы отступит… Но Максим лучше пропадет в бездне, чем признает свое поражение.

– Я же говорил тебе, переходи на мою сторону, – голосом Лукомора сказал человек на том берегу.

Фраер куда-то пропал, на его месте стоял Елецкий. Треуголка у него с пером, парик до плеч, камзол. Глаз закрывала черная повязка, вместо ноги – деревянная культя, костыль под рукой, в зубах трубка, на плече попугай. Не Лукомор, а капитан Флинт какой-то. Пират по жизни…

– Говорил, а ты не слушал. Поэтому попал.

– А это не твое дело, – выплеснул из себя Максим.

И проснулся.

Пропасть исчезла, а Лукомор остался. Он сидел за столом и с демонической усмешкой смотрел на Одинцова. Два «быка» с ним, Леня Зацеп и Алик Жадный. Если Лукомор допускал в общении с ним вальяжность, граничащую с беспечностью, то эти были настороже. Ноги на ширине плеч, руки разведены в стороны, кулаки сжаты, в глазах агрессивный блеск. Майор Одинцов был источником их бед, они ничуть в том не сомневались. И они взвоют от дикого восторга, если Лукомор позволит им свести с ним счеты.

Сокамерники Максима уже проснулись, но рассчитывать на их помощь просто глупо. Ребята они вроде ничего, но себе на уме. И ментовское братство для них – пустой звук. Одного за вымогательство закрыли, другого за взятку. Случайные люди, одним словом, с такими в разведку не ходят…

– Расслабился, думаешь, если в красной камере, то «смотрящий» до тебя не дотянется?

– Кто это, интересно, «смотрящим» тебя назначил? – усмехнулся Одинцов.

– Есть люди… Спроси, какие, – многозначительно проговорил Лукомор.

– Я не при исполнении.

– Вот то-то и оно. Здесь ты никто, и звать тебя никак. Твое дело – молчать в тряпочку. И отвечать за свой беспредел.

– Например?

– Зачем ты меня «закрыл»?

– Ты свою жену убил.

– Это было давно.

– Но было. – Максим пристально смотрел на Лукомора, но при этом умудрялся держать под контролем его «быков», которые могли сорваться с цепи в любой момент.

– Мы нормально жили. У тебя свои дела, у меня свои. Скажи, много крови между нами пролилось?

– Ну, случалось.

– Случалось! В пределах статистической погрешности случалось! А сейчас что в Бочарове творится?

За спиной у Лукомора кашлянул Рома Гуркин, вор подпрыгнул на месте, разворачиваясь к нему, и гневно глянул на своих «быков», почему, мол, в камере посторонние, будто он имел полное право решать, кому здесь находиться…

Но ведь какие-то права он имел, если так просто попал в камеру для бывших сотрудников.

Жадный со зловещим видом показал Роме на дверь, и тот вышел в продол. Бывший старший лейтенант Прогаров повторил его путь… Одинцов смотрел вслед сокамерникам со смесью презрения и удивления.

После известной стычки с Муртазом Лукомор вошел в силу, но Максим не думал, что настолько. Гладышев уверял, что вор не сможет пройти в камеру для «бэсов»… Неужели обманывал? Может, нарочно вводил в заблуждение?

– Да, у меня здесь все схвачено… – ухмыльнулся Лукомор, свысока глядя на него. – И в Бочарове все было схвачено. И шито-крыто. Нормально дела делали, тишь да гладь, а ты все сломал. Зачем?

– Ты убил свою жену. Штрих в этом сознался.

– Ты Штриха додавил. Я знаю, как все было!

– Я не собираюсь перед тобой оправдываться, – покачал головой Одинцов.

– Ты хоть понимаешь, что я могу тебя сейчас уничтожить! Могу морально, могу физически!

– Не говори «гоп»!

– А бакланиться не надо! – скривил губы Лукомор. – Тебе это не идет, мент!

– Бакланишься ты, Дмитрий Андреевич. И бакланишься. И бычишься… И петушишься!

– Ну ты, мусор! – вскипел Зацеп.

Он снова замахнулся на Одинцова, но при этом раскрыл корпус. А у Максима рука находилась в удобном положении – как раз для убойного удара в солнечное сплетение. Но прежде чем ударить, он жестко глянул на «быка». Зацеп должен был понять, что совершает роковую ошибку. Но его остановило не это, а окрик хозяина:

– Ша!

Он сдал назад, опустил руку.

– Ты бы за базаром следил, Максим Львович! – заговорил Лукомор. – Это тюрьма, здесь за такие слова язык вырвать могут…

– Не боюсь я тебя, Дмитрий Андреевич. Все понимаю, а не боюсь. Признаю твою силу, а ничего не могу с собой поделать.

– Одно время я думал, что ты просто понтуешься, Максипес. Погоны, волына, «ксива», все тебя боятся, все перед тобой расступаются. Думал, тебе это голову вскружило да мозги попутало. А ты, оказывается, реально чокнутый мент. Реально без башки!

– Все сказал?

– Может, и ты скажешь?

– Мне с тобой не о чем говорить, Лукомор.

– Может, ты смерти ищешь, так ты скажи, поможем.

Максим смотрел на Лукомора, но видел его «быков». Все, хватит разговоров, пора действовать. Сначала он вырубит Зацепа, а там, если повезет, разделается с Жадным. Если повезет. А если нет, значит, судьба такая…

– И еще скажи, зачем ты подписался за меня на «стрелке» с Муртазом? – не меняясь в лице, спросил вор.

– Я не был на «стрелке» с Муртазом.

– Ты у «кума» был, сказал, что у меня проблемы. «Кум» Леню и Алика ко мне отправил. Пацаны мне очень помогли.

– И что? – сухо спросил Максим.

– Было такое?

– Было.

– А почему молчишь?

– А зачем говорить?

– Чтобы шкуру свою спасти. Я же спрашивать с тебя пришел, ты это понимаешь.

– Ты за мою шкуру не переживай, я сам о ней позабочусь. А в друзья к тебе записываться не собираюсь.

– Друзьями мы никогда не станем. А вот нейтралитет вернуть можно. – Выражение лица у Лукомора оставалось таким же суровым, но взгляд потеплел.

– Нейтралитет? Вернуть?

– Нейтралитет. Против Фраера… Я говорил с «кумом», он мне все рассказал. И про то, как ты за меня подписался… И про подставу… Ты знаешь, кто меня подставил, и знаешь, кто подставил тебя.

– Знаю.

– И что нам теперь делать?

– Резонный вопрос.

– Меня бы больше устроил резонный ответ.

– Я не знаю, что делать.

– Зачем ты подписался за меня?

– Я разговаривал с Никиткиным. Он дал понять, что ты уже не жилец…

– Ты боялся остаться с ним один на один? – догадался Лукомор.

– Ну, не то чтобы боялся…

– У Фраера все козыря.

– А у меня одни «шестерки», – усмехнулся Одинцов.

– Это ты о своих операх?

– Почему об операх?

– А почему ты здесь?

– Мои опера работают.

– И много наработали?

– Татарина нашли.

– Кто такой Татарин?

– Человек Фраера. Он в Кустарева стрелял. Стрелял он, а вину свалили на Туманова и Еремеева.

– Так это же чистой воды подстава! – Лукомор пытался, но не мог сдержать эмоции.

– А ты не знал!

– Главное, чтобы ты знал! – не на шутку разволновался вор.

– Я знаю.

– Штриха ты расколол! Почему Татарина расколоть не можешь?

– Убили его. Чтобы мы его не раскололи, убили.

– Кто?

– Люди Никиткина.

– Найди этих людей!

– Нашел, – кивнул Одинцов.

– И что? – Лукомор не просто смотрел на него, а пожирал глазами.

– Расколоть не можем.

– Ты не можешь?

– Как я могу кого-то расколоть, если я здесь?

– А они где?

– Один в морге, трое под следствием.

– Трое?

– Один из них может показать на Никиткина.

– А ты здесь?

– А я здесь. К тому же вины за ним особой нет, так, ствол незаконный и липовая «ксива», за это особо не ухватишь. А ему легче срок малый отсидеть, чем Никиткина сдать.

– Он здесь, в СИЗО?

– В СИЗО, но не здесь.

– Сюда его надо! – загорелся Лукомор.

– Не в моей власти.

– Я из него всю душу! – Вор поднял руки и сжал кулаки.

– Я не против… – усмехнулся Одинцов. – Я даже за… Он бывший мент, его сюда, ко мне загонят… Если договориться…

– И что ты ему здесь сделаешь? Допрос устроишь? Этого мало. Тут реальный разбор нужен, братва постанову должна дать. А какая у тебя здесь братва? Чушье какое-то! – Лукомор презрительно скривился, глянув на дверь.

– Ну, можно и в общую камеру сплавить… Только сначала договориться надо.

– Так в чем же дело?

– Это непросто. Даже в обычной ситуации очень непросто, а у меня ситуация, сам видишь, какая. И еще Никиткин руку на пульсе держит. И палец на курке… Ты думаешь, почему меня сюда загнали?

– Да знаю, «кум» говорил, Фраер стравить нас хочет… Он реально руку на пульсе держит… Обрубать ему клешни надо… Здесь их ему и обрубим…

Одинцов хмуро кивнул. Он к вору в друзья записываться не собирался, но в союз с ним вступить обязан. Сейчас у них одна цель – свалить Никиткина. Ну а мирное существование в будущем – почему нет?..

Глава 16

Юля вышла из машины и с высоко поднятой головой направилась к больничному корпусу. Она не разглядывала проходящих мимо мужчин, поэтому и Гришу не заметила. Он даже хотел, чтобы она прошла, не заметив его, но все-таки окликнул ее.

Юля остановилась с таким видом, как будто услышала голос откуда-то из потустороннего мира.

– И что ты здесь делаешь? – спросила она, оторопело глядя на него.

– Погулять вышел. Сама видишь, какая нынче погода, – шутливым тоном проговорил он.

Гриша уже практически выздоровел, а у майора Одинцова – сплошной регресс. В СИЗО его перевели… А ведь судья мог изменить меру пресечения. Мог, но не изменил – как будто его сам Никиткин за бороду держал.

Фраер, похоже, всем сел на голову, никто и слушать Одинцова не хочет. Виноват, и точка… А если не хочешь в это верить, жди киллера. Такого же неуловимого киллера, который застрелил Гударева. Убийцу так и не нашли.

Областной УБОП по этому делу работает, след Лукомора ищут, а в сторону Никиткина даже не смотрят… Как будто сговорились все…

Ожогин пытается докопаться до истины, но не получается у него. Надо подключаться, вместе они обязательно что-нибудь придумают.

– Я не знаю, какая у вас там погода, товарищ старший лейтенант, а постельный режим никто не отменял.

– Постельный? С кем? – лукаво сощурился Кустарев.

– Ну, если есть желание, могу объяснить, – повеселела Юля.

– В палате?

– В палате!

– А может, дома?

– Ты серьезно? – задумалась она.

– Люди на фронт из госпиталей сбегали, а я всего лишь домой. В окопы постельного режима.

– Ты знаешь, мне нравится твое настроение, – заинтригованно кивнула Юля.

И в этот момент Гриша увидел гражданку Каштанову.

Откуда она взялась, он не понял, но увидел, как она разгоняется, направляясь к худосочному светловолосому мужчине в мятом белом пиджаке. Он стоял возле черного «Мондео» – в эффектной позе, игриво положив руку на открытую дверь, и Ирина Степановна перла на него как бык – с явным намерением забодать свою жертву.

А причина ее гнева стояла рядом с мужчиной – в виде женщины в голубенькой шапочке медсестры. Немолодая женщина, пухлая, полнощекая, с яркими живыми глазами. Но и мужчина был уже в годах.

Его «Форд» был припаркован через машину от Юлиного «Сузуки», и этим грех не воспользоваться.

– Реалити-шоу заказывали? – спросил Гриша, хватая ее за руку.

– Какое шоу? – не поняла она.

– Оно уже началось! Поэтому, пожалуйста, без разговоров! Машину открывай!

Каштанова была слишком увлечена своей целью, чтобы замечать кого-то. Светловолосый завороженно смотрел на нее и тоже не видел, что происходит вокруг.

– Ну и что это значит? – возмущенно взревела Ирина Степановна. Похоже, она собиралась схватить медсестру за волосы.

– Ира, неужели ты ничего не поняла? – стараясь сдерживать злость, сквозь зубы спросил мужчина.

Кустарев открыл правую заднюю дверь, по сиденью переместился к левому окошку, опустил его и услышал гневный голос:

– Хочешь сказать, что эта крашеная сучка лучше меня?

– Ира, я хочу сказать только одно, не надо устраивать здесь сцену! – раздраженно потребовал светловолосый.

– А ты с этой сукой здесь ничего не устраиваешь?! – Каштанова пыталась испепелить свою соперницу взглядом, но это у нее не получалось, и она грозила ей крепко сжатым кулаком.

– Ваня, я пойду? – Медсестра нежно провела рукой по плечу мужчины, одновременно глянула на Каштанову со злостью. Будь у нее сейчас в руке шприц с ядом, она бы с удовольствием всадила его в Ирину Степановну.

А мужчину звали Ваней. Уж не тот ли он Ванек, о котором говорил Прошник?.. Не факт, что Прошник с этим Ваньком зажигали в сауне с Кирой, скорее всего, не было ничего такого. Просто человек так устроен, в своих вымыслах он отталкивается от фактов из реальной действительности. Был в жизни Прошника Ванек, и он вкрутил в свои бредни его имя.

– Вечером заеду, – влюбленно глянув на медсестру, пообещал Ваня.

На Каштанову же он глянул как на досадное недоразумение, от которого невозможно избавиться.

– Вечером заедешь?! За этой?! – вскричала Ирина Степановна.

– Ну, люблю я ее, понимаешь? – качал он головой, глядя на нее.

– А как же я?

– Извини.

– Извини?!. Я за него в петлю готова, а он – извини!

– В какую петлю, Ира?

– А ко мне из полиции приходили! Спрашивали! Я про тебя и слова не сказала, как ты и просил!

– Я просил? – сквозь зубы процедил Иван.

– Да, ты просил! И я знаю, почему!

– Не знаешь ты ничего… – нервно оглянулся по сторонам мужчина.

Гриша вовремя переключил все свое внимание на Юлю, которая сидела рядом с ним и держала его за руку. Держала как больного, который с тихого помешательства, если его не успокаивать, мог впасть в буйство. Похоже, она так ничего и не поняла…

Зато сам Кустарев прекрасно все понимал. Именно об этом Ваньке и говорил Прошник. Они были знакомы, возможно, водили дружбу. Может быть, пьянствовали вместе, в компании с Каштановой. Возможно, Прошник решил воспользоваться таким знакомством и пришел к Ирине Степановне в кафе, чтобы опохмелиться у нее на дармовщинку. Может, она угостила его по знакомству раз, другой, а потом возмутилась, когда он пожаловал к ней в очередной раз. Но пожаловал он тогда к ней вовсе не для того, чтобы выпить на халяву. Он шел по следу Одинцова…

И еще Кустарева напрягала медсестра, которая только что покинула Ивана. Возможно, она и навела киллера на Гударева – дала координаты, объяснила, как выйти на палату…

– Я все знаю! – взвизгнула Каштанова.

– Просто ты не так все поняла… – Иван закрыл глаза, лишь бы только не видеть ее.

– Что я не так поняла?

– У меня с Аллой дела… Мне нужно решить с ней вопрос… Поэтому я должен с ней сегодня встретиться… Это не любовь, это видимость. Но я должен эту видимость создать…

– Что-то я тебя не пойму! – Каштанова поднесла к голове растопыренную ладонь, большим пальцем коснулась виска.

– С тобой у меня не видимость, с тобой у меня все по-настоящему…

– Правда? – вмиг растаяла Каштанова.

– Мне кажется, здесь не место для разговора. Поехали ко мне.

– Ну, мне надо тут к одной… Я сейчас!

Ирина Степановна хотела уйти, но Иван схватил ее за руку и что-то сказал на ушко. Она заулыбалась и села к нему в машину.

– Давай за руль! – скомандовал Кустарев. – За ними поедем!

– А ты не увлекся, дорогой?

– Ты ничего не понимаешь… Эти люди подставили Одинцова! Теперь я точно это знаю!

– Эти?!

– Если на них нет вывески «бандито-гангстерито», это не значит, что они – законопослушные граждане…

– Ну, как скажешь.

Гриша дождался, когда «Мондео» подъедет к шлагбауму, только тогда дал команду ехать за ним.

– Есть, товарищ старший лейтенант! – шутливо отозвалась Юля.

Они выехали с территории больничного комплекса, и она какое-то время улыбалась себе под нос, ее забавляла эта ситуация. Но вдруг она вытянулась в лице.

– Постой! Тот человек, которого убил киллер, как-то связан был с тем, что случилось с Одинцовым! А вдруг этот белобрысый – тот самый киллер? У тебя есть пистолет?

– Нет.

– А если он сейчас заметит нас, остановится, подойдет к нам с пистолетом?

Притормаживая, машина вдруг съехала на крайнюю левую полосу. Гриша понимал ее страх, но мог ли он осуждать Юлю за это? Если белобрысый Иван и впрямь убийца, то ситуация действительно серьезная. Все могло случиться, уж кому, как не ему, это знать…

– Давай останавливай, дальше я сам. А ты такси возьмешь.

– Дудки!

Юля взяла себя в руки, продолжила движение и вскоре вслед за «Фордом» свернула на улицу Профсоюзную.

Машина подъехала к знакомому дому, остановилась у ворот. Юля начала давить на тормоз, но Кустарев легонько, двумя пальцами провел по ее плечу. Дальше надо ехать, нельзя привлекать к себе внимание.

Иван вышел из машины, глянул на дорогу и даже не остановил взгляд на «Сузуки». Он открыл ворота, сел в машину, заехал во двор. Юля развернула машину, Кустарев показал ей место, где она и остановилась. Место не самое удобное для наблюдения, зато из дома «Сузуки» не увидишь.

Не нравилось Грише, что Иван привез к себе Каштанову. Он же прогнать ее хотел, все к этому шло, но Ирина Степановна дала понять, что может открыть их общую тайну. Из полиции к ней приходили, про Ванька спрашивали… А Ванек не хотел, чтобы о нем узнали в полиции, потому и увез ее к себе домой. Вместе с ее языком увез.

Дом частный, с огородом, в котором под покровом ночи можно вырыть глубокую яму. Спокойно вырыть, без суеты…

Гриша вынул из спортивной куртки мобильник, набрал номер Ожогина, связался с ним, объяснил ситуацию.

– Каштанову могут убить, – сказал он. – Банально, тупо убить.

– Очень может быть, – не стал отрицать Юра.

– И что делать?

– Произвести захват?

– Точно! И взять их тепленькими. В постели. И выслушать все, что они о нас думают! Над нами куры будут ржать. Как лошади.

– Вот и я о том же.

– Ну, знает он Прошника, и что? Ну, говорил он Каштановой, чтобы она молчала. Это, конечно, подозрительно, но к делу не пришьешь. Набегут адвокаты, в два счета выдернут…

– И что ты предлагаешь?

– Ждать. Следить.

– Да, наверное… Я людей организую, они подъедут, а ты давай в больницу.

– Считай, что я уже выписался.

– А оружие? Это тебе не по грибы, по ягоды, в этом лесу волки водятся… В общем, пока будь, а я замену организую, сам подъеду. Жди!

Гриша вернул телефон на место, озадаченно провел по голове. Это следователь может обходиться без оружия, ему в пекло лезть не надо, а оперуполномоченный работает у черта на рогах. Или сам на эти рога заберется, или подденут на них… Без оружия ему здесь не место.

Но и не уедет он отсюда, когда появится Ожогин, с ним останется. А вот Юлю надо отправить домой.

– Кого убить могут? – спросила она, с опаской глянув на него.

– Каштанову.

– И что, ты будешь ждать, пока ее убьют?

– Работа у нас такая, мы по факту работаем… – вздохнул он. – Убили – работаем, не убили – отдыхаем…

– Но так нельзя.

– Знаю… Но мы же не ясновидцы, может, Каштанову любят сейчас, а не убивают. Нас потом самих вылюбят, если мы к ней сунемся. Поверь, она больше всех орать будет…

– Все равно неправильно. Она же человек, ее спасать надо…

– Так в том-то и дело.

Кустареву и самому не нравилась эта ситуация. Полиция на опережение работать должна, причем невзирая на препятствия и отговорки… Гриша не собирался выходить из машины, но душа рвалась на подвиг, может, потому он и коснулся пальцем рычажка на двери.

– Ты куда? – всполошенно схватила его за рукав Юля.

– Ну, кто-то же должен остановить безобразие…

– Тебе нельзя! У тебя ранение! И оружия нет! Не пущу! – вцепилась она в него двумя руками.

– Кто-то другой должен остановить? – уныло усмехнулся Гриша.

– Да, кто-то другой! – Юля ничуть не сомневалась в справедливости такого решения.

Позвонил Ожогин, сказал, что выезжает вместе с Ляховым. Только Кустарев опустил телефонную трубку в карман, как открылись ворота, и со двора выехал знакомый «Форд». Иван из машины выходить не стал, ворота за него закрыл среднего роста мужчина с маленькими крысиными глазками, разделенными крупным, в форме сливы носом. Прежде чем сесть в машину, он бросил взгляд по сторонам. К счастью, «Сузуки» стоял достаточно далеко, чтобы обратить на него внимание.

«Мондео» не проседал на задние рессоры, на дорогу выехал уверенно, быстро набрал ход.

– За ним? – спросила Юля.

– Не знаю, – пожал плечами Гриша.

Окна у «Форда» были слегка затемнены, в допустимых пределах, и он бы заметил Каштанову, если бы она сидела на заднем сиденье. А если бы она там лежала, машина не показала бы легкость хода, масса-то у нее немаленькая.

Иван уехал с каким-то мужчиной, возможно, в доме, помимо Каштановой, еще кто-то оставался. Если так, то лучше не соваться во двор.

Но все-таки Гриша вышел из машины, и Юля не смогла его остановить. Он с осторожностью, но торопливо подошел к забору, через щель между досками заглянул во двор. Собака сначала почувствовала его, а потом увидела.

Это была немецкая овчарка, посаженная на цепь. Она лаяла, пытаясь наброситься на Гришу, но цепь не позволяла ей дотянуться до него. Пес был опасен в ограниченном пространстве перед домом. Опасен своими острыми зубами. Но была еще и другая опасность – на лай мог выйти человек, возможно, с ружьем.

Кустарев мог бы выждать время, чтобы проверить свою догадку, но ему нужно было спешить. Если Каштановой в доме не будет, он вернется в машину и отправится за «Фордом», возможно, еще успеет нагнать его. Если тело Каштановой в машине, то ее повезут в лес, и можно предположить, по какой дороге она отправляется в последний путь. В крайнем случае, можно узнать номер ее мобильного телефона, выйти на нее через сотовый сигнал…

Но слишком большой оставалась вероятность, что Иван со своим спутником исчезнет бесследно, и это заставляло Гришу нервничать, торопиться. И злиться на себя за глупое решение, которое он принял. Надо было сразу ехать за «Фордом».

Но раз уж он принял такое решение, нужно подбираться к дому, невзирая на опасность.

Овчарка с лая перешла на рев, когда Кустарев перемахнул через забор, но цепь удержала ее, не позволила напасть на безоружного. Из дома никто не выходил, еще один плюс.

Дом небольшой, одноэтажный, примерно десять на десять метров. Фундамент низкий, и Гриша мог бы заглянуть в окна с высоты своего роста, но обзор затруднял белый тюль на окнах, не проницаемый для взгляда, поэтому Каштанову он скорее услышал, чем увидел.

Сначала его внимание привлек стук – как будто кто-то бил ногами по полу, затем послышалось сдавленное мычание. Только тогда он смог разглядеть очертания ее тела. Женщина лежала на полу между столом и кроватью. Она была связана по рукам, но это не мешало ей бить ногами по гулкому деревянному полу.

Ее связали, заткнули рот, а это уже истязание и незаконное лишение свободы.

Гриша вернулся в машину, сел и зажмурил глаза. Рана у него, конечно, несерьезная, опасности не представляет, но все-таки не в его состоянии прыгать через заборы. Кажется, швы разошлись, больно.

Юля все поняла и завела двигатель, собираясь везти его в больницу.

– Сумасшедший!

– Оставайся на месте! – потребовал он, но Юля больше не собиралась его слушаться.

Гриша открыл дверь, чтобы на ходу выпрыгнуть из машины.

– Точно, псих! – В голосе девушки слышалось и возмущение, и восхищение одновременно.

– Тебе придется к этому привыкнуть.

Боль уже улеглась, когда подъехал Ожогин. Кустарев обрисовал ситуацию, и он принял решение задержать Ивана и его спутника. Но сразу же возник вопрос – вернутся они или нет. Может, уехали с концами?..

Глава 17

Не так страшен зверь, как его малюют. Знал Марк одного такого «художника». Запугивал его майор Одинцов, ужасы тюремного бытия перед ним рисовал. И что? В следственном изоляторе он попал в камеру для бывших сотрудников, к нормальным ребятам. Никаких проблем, и перспективы хорошие. Адвокат попросил немного потерпеть, сказал, что, как только волна уляжется, будет суд и ему изменят меру пресечения…

Но вместо суда его перевели в другой изолятор. Сказали, что там камеры после ремонта и живется, как в гостинице. И в камере для «бэсов» тоже, говорят, ремонт. Холодильник там, телевизор. Конвоир нормальный, не злой, даже улыбается. Нормально, говорит, у них в СИЗО, вся власть в руках администрации, «черная масть» сидит ровно. Но так Марк Сколков к блатным в стаю не метил, надо будет, он и в «красную масть» перейдет, профилактикой правонарушений займется – с пользой для себя. Но это если осудят… Адвокат условный срок обещает…

Все нормально будет, если язык за зубами держать, поэтому он и не колется… И зря менты на психику давят, ничего не выйдет.

А они давят, потому и в другой изолятор перевели. Дескать, Гударева убили, теперь его очередь. И за него они переживают, и за Пинчука, и за Костю Макова…

Неплохой урожай менты собрали, только не получается у них с обмолотом зерна. Крепко ребята держатся, не летит с них шелуха.

А Гударева, возможно, никто и не убивал. Ранили его, он и умер, а уголовный розыск подал это как смерть от руки киллера. Типа, зачистили Олега… Мечутся опера, но это неудивительно – Одинцов ведь за решеткой. А Марк его предупреждал, говорил, что ответит он за свой беспредел. Как в воду глядел… Ясно же, что подставили его, и понятно, кто. С Леонидом Афанасьевичем шутки плохи – выплюнет и разотрет…

Так что не напугать Марка переводом в другой СИЗО, этим дешевым трюком…

Конвоир подвел его к железной двери, ничего не сказал, просто коснулся рукой плеча, дескать, лицом к стене. Он знает, что Марк тоже когда-то служил, поэтому и ведет себя с ним как со своим. А как не знать, если он ведет его в камеру для бывших сотрудников.

«Контролер» проверил сопроводительные документы, что-то чиркнул в своем журнале, открыл дверь и кивком головы пригласил Марка зайти. Лицо у него кислое, глаза сонные, ему бы поскорее закончить процедуру и сесть на стул, вздремнуть. Камеры у него спокойные, беспорядка в них не будет. Бывшие сотрудники – это не какие-то там уголовники.

И Марк зашел спокойно. Осмотрелся. Принюхался. Камера на десять мест, три-четыре шконки свободные. Судя по всему, ремонт здесь сделали недавно, только вот запах свежей краски утонул в кондовом табачном угаре. Шесть человек в камере, и все курят. Одни лежат, другие сидят за столом – и все смолят.

А ребята за столом серьезные – мощные, тяжеловесные, лица сытые, щеки лоснятся. Возможно, из бывших спецназовцев. Если спецназовцы могут быть бывшими…

– Здорово, братва!

Из-за стола поднялся парень с грубыми чертами лица. Массивная голова, мощный покатый лоб, треугольные глазницы, из которых на Марка смотрели черные зрачки.

– Капитан, – нехотя обронил он. Но фамилию свою не назвал. И руку для знакомства не протянул.

Из-за стола поднялся второй, такой же здоровый лоб. У этого тельняшка под спортивной курткой. С черными полосами тельняшка, морпеховская. И этот представился, назвался старшиной.

– А я прапорщиком был, – с достоинством бывалого воина сказал Марк.

– А служил где? – спросил Капитан.

– В ОМОНе.

– Мент, что ли? – Капитан не изменился в лице, но во взгляде что-то дрогнуло.

– Ну, если в ОМОНе, то, получается, мент…

– Маски-шоу, все дела, да?

– Ну, и маски-шоу… – настороженно кивнул Марк.

– Где тут маски-шоу? – Со шконки поднялся худощавый лысый мужичок со смешными оттопыренными ушами. Шишковатая голова, приплюснутый нос, глаза бесцветные, злые. Сами по себе злые. Мужичок улыбался, а глаза жили своей жизнью. – Ты, что ли, из ОМОНа? – весело спросил он. – Меня не помнишь? Ты меня в прошлом году принимал, почки отбил. Я потом неделю кровью ссал…

– В прошлом году? Я в прошлом году не служил. И в позапрошлом тоже. Я в охранной фирме…

– Да, но кого-то ведь принимал?

Марк в бессильной злобе стиснул зубы. Не к ментам он в хату попал, а к бывшим уголовникам. И что все это значит?

– Ну, было… Но не нравились мне такие дела, потому и ушел…

Лопоухий свирепо сверкнул взглядом и подался назад. Сам он с Марком справиться не мог и, казалось, уступал место тому, кто мог спросить с него за позорное ментовское прошлое. Но найдется ли такой? Марк находился в отличной форме, он в одиночку мог раскидать здесь всех.

Может, и не надо дожидаться, пока его начнут прессовать? Сейчас на место лопоухого встанет Капитан, и Марк сам ударит его и тут же переключится на Старшину. Пока братва жует сопли, он уложит всех…

Он готовился к схватке с Капитаном или с кем-то другим, но лопоухий неожиданно ударил сам. Подался назад, выдержал короткую паузу и резко шагнул вперед, боднув Марка лбом в переносицу. Удар страшной сокрушительной силы сбил его с ног, но падал он не на пол, а куда-то в бездну. Падал, не чувствуя в себе сил подняться…

Машина идет по трассе легко, шустро, впереди простор – хоть сто километров пройдет, хоть двести, были бы деньги. На бензин. Не будет денег, мотор заглохнет, и машина остановится. Так и в жизни. Каждый шаг по тюремному продолу обходился Лукомору в конкретную сумму. Он закрепил свой статус «смотрящего», договорился с «кумом» и поэтому мог чувствовать себя в неволе как рыба в воде. Но за все эти удовольствия приходилось платить, причем из собственного кармана. И этот переход из одной камеры в другую влетел ему в копеечку. Но игра стоила свеч…

Мышь уже в ловушке. Здоровая такая мышь, мощная, накачанная. Но беспомощная. Морально подавленная. Братва должна вынести решение, от которого зависела его дальнейшая судьба. И пощадить его могли, и «на перо» поставить. Братва будет думать, а Лукомор – решать. И Сколков это понимал. На Лукомора он смотрел, как Хома на Вия, которого окружали упыри и вурдалаки.

Лукомор зашел в камеру, дождался, когда за ним закроется дверь, неторопливо подошел к столу, сел и нащупал взглядом Сколкова, который сидел на краю шконки в позе отличницы-гимназистки. Братва уже обломала ему рога, нет у него желания бодаться.

– Значит, ментом, говоришь, был? – нехотя обронил Лукомор.

– Был! – с особым упором на прошедшее время отозвался Марк.

Страшно ему. Мощный он мужик, но даже с сокамерниками не мог справиться. А с Лукомором еще его «быки». Зацеп и Жадный смотрятся внушительно… Одинцова они особо не напугали, а Марк весь на измене.

– А чего ушел?

– Так это, надоело, – пробормотал Сколков.

– Что надоело?

– Ну, все эти движения. Нормальных людей принимать приходилось, а оно мне надо!

– А чего тогда подписался под эти движения? – презрительно скривился Лукомор.

Не любил он людей, которые так просто открещиваются от своего прошлого, даже от позорного. Тем более знал он, кого вяжут и принимают омоновцы. Есть среди арестантов нормальные люди, но сколько среди них отморозков и просто выродков. Торчки, готовые мать родную убить за дозу, педофилы и насильники, маньяки и потрошители, да и среди честной братии попадаются откровенные ублюдки… Кто-то же должен этот генетический мусор паковать.

– Ну, после армии надо было куда-то идти.

– Потом прозрел? – усмехнулся Лукомор.

– Да, потом прозрел, – с благодарностью принимая подсказку, кивнул Сколков.

– И куда ушел?

– Ну, в охранную фирму.

– Снова на цепь?

– Ну, это же не ментовская служба.

– На чужого дядю работал?

– Закон рынка, кто платит, на того и работаешь.

– И кто платил?

– Ну, владелец фирмы.

– А кто владелец?

– Ну-у…

– Что ну? – нахмурился Лукомор. – Спрашиваю – отвечай.

– Кожевников Игорь Антонович, охранная фирма «Альфа-Система».

– На кого работал?

– Как на кого? На Кожевникова! Он клиентскую базу создавал, мы ее обслуживали.

– А Кожевников на кого работал?

– Э‑э… Он сам по себе…

– Так не бывает. Он должен на кого-то работать.

– Да нет, он сам по себе!

– Думаешь, мне интересно знать, на кого ты работаешь? Нет, мне нужно знать, врешь ты мне или нет. Если не врешь, я тебя помилую. Мы честных ментов уважаем, это мы позорных ментов на нож ставим… – Лукомор повернул голову к Алику, покорно подставившему ухо: – Пробьешь по «Альфа-Системе», кто там за директора. И кто за директором…

Лукомор говорил тихо, с желанием как можно скорее закончить процесс. Жадный важно кивнул и деловито вышел из камеры. Сколков с открытым ртом смотрел ему вслед.

– На нож мы тебя сейчас поставить не можем, – схитрил Елецкий. – Сначала тебе надо срок получить. Такой закон. Но наказать мы тебя должны сейчас. Что ты там про закон рынка говорил?

– Говорил, – с жалким видом выдавил из себя Марк.

– У нас тут тоже законы рынка. Никто ничего не хочет даром делать, а «общак» не резиновый… На «общак» работать будешь. Менты нынче в большой цене. Твое дупло на аукцион выставим, маляву по хатам пустим, кто больше даст, с тобой сведем. Чтобы жизнь медом не казалась!

Сколков нервно дернулся, и Леня Зацеп воспринял это как вызов. Он ударил с ноги, но Марк поставил блок. Механически это у мента вышло, но братва его не поняла, и прилетел удар справа. Сильнейший удар в голову не вырубил его, но поплыл он основательно. И выставил вперед руки, взывая к пощаде. Лукомор кивнул, осаживая братву.

– Ты не быкуй, «мусор», а то не доживешь до своего группового счастья. Или ты в чем-то сомневаешься?

Сколков снова показал раскрытые ладони, сдаваясь на милость победителя.

– Так на кого твой Кожевников работал? – Лукомор выразительно глянул на Зацепа. Дескать, если ответ будет неправильным, он может начинать.

– Никиткин его фамилия, – выдавил из себя Сколков.

– А чего так невесело?

– А чему веселиться?

– Ты знаешь, кто я такой?

– Знаю. «Смотрящий».

– А называют меня как?

– Лукомор.

– А кто за Бочаровым «смотрит»?

– Не знаю.

– А где тебя приняли? – усмехнулся Лукомор.

– Ну, в Бочарове… – пришибленно глянул на него Сколков.

– Что ты там делал?

– Ну, к мужику одному неправильно подъехал…

– Неправильно?

– Неправильно.

– Никиткин в Бочарове живет, знаешь?

– Откуда? Я про него краем уха слышал…

– И то, что Никиткин у Лукомора под ногами путается, не слышал?

– Нет.

В камеру вернулся Жадный. Лукомор глянул на него, качая головой, его информация уже не имела значения.

– Этот человек меня обманывает, – сказал он, кивком показав на Сколкова, – и он должен ответить…

На Марка набросились всей гурьбой. То ли он окончательно утратил веру в себя, то ли братва действительно казалась ему нечистой силой, так или иначе, сопротивления практически не было. Его скрутили, поставили на колени, прижали животом к шконке, кто-то схватил швабру…

Лукомор остановил этот шабаш в самый последний момент, и Сколков с убитым видом вернулся на место. Глаза воспаленные, красные, по щекам текут слезы, в носу хлюпают сопли…

– Ты не мент и даже не «мусор». Ты – полное фуфло, – презрительно фыркнул Елецкий. – Одинцов – да, Одинцов – мент. Его не запрессуешь, он до последнего стоять будет… Он здесь, недалеко, в «бэсовской» камере. Хочешь с ним поговорить?

Сколков опустил голову в медленном кивке. Он хотел в камеру к ментам, его не пугал разговор с Одинцовым. Он, казалось, готов был признаться в чем угодно, лишь бы вырваться из ада, в котором оказался.

– Поговоришь. Если мне все скажешь. Если нет, останешься здесь. На всенощную. А под утро повесишься… Я не шучу.

– Что говорить? – пролепетал Сколков.

– Ты знаешь, кто такой Татарин?

– Ну, я с ним не пересекался, он по другой линии…

– Что вы должны были с ним сделать?

Сколков провел пальцем по своему горлу.

– Как с Веселым?

– Я не знаю Веселого, мы с ним не решали, его без нас сделали. Если бы Татарин не слинял, и его бы без нас сделали…

– Кто бы сделал?

– Ну, есть люди…

– Только не говори, что ты не знаешь этих людей! – Лукомор посмотрел на Сколкова глазами Вия. В этих глазах не было угрозы, только приговор.

– Семен его зовут! – не выдержал Марк.

– Фамилия?

– Нестроев.

– Где живет?

– В Бочарове у него дом… Улица Железнодорожная… Он сам из Бочарова…

– С Никиткиным знается?

– Да, конечно. Они еще со школы знакомы…

– Даже так?

– Семен у Леонида Афанасьевича еще со школы в «шестерках» ходил. Мне сам Леонид Афанасьевич сказал, что нет у него преданней человека, чем Семен.

– Зачем он тебе это сказал?

– Ну, этот Семен со странностями.

– Например?

– Леонид Афанасьевич предлагал ему бизнес, положение в обществе, а он не захотел. Дом у него так себе, одевается, как чушок, машина стремная, обычная «Каптива»… И дружки у него такие же зачуханные…

– Что за дружки?

– Я не знаю, я с его дружками не бухал.

– А кто бухал?

– Ну, Семен и бухал.

– Одинцов каких-то «бухарей» завалил?

– Чего не знаю, того не знаю, меня уже «закрыли», когда это было.

– А кто знает? Кто Одинцова мог подставить?

– Ну, не знаю…

– А меня кто подставил?

– Ну, через Семена все шло, – вздохнул Сколков.

– А ему кто отмашку дал?

– Ну, не знаю…

– Чего ты не знаешь? Все ты знаешь! – разозлился Лукомор.

– Ну, может, Никиткин…

– Так и скажешь, что Никиткин!

– Кому скажу? – захлопал глазами Марк.

– Следователю скажешь!

– Так не ставил мне Никиткин задачу. Семен ставил. Он подъехал ко мне, сказал, что нужно сделать.

– А ему кто задачу ставил?

– Ну, понятно кто! Но я же не видел, не слышал…

– Разберемся, – успокоился Лукомор. – С Семеном твоим разберемся. Возьмем его и разберемся. Если он расколется, твое счастье. Если нет, мы с тебя не слезем…

Лукомор записал адрес, поднялся и вышел из камеры. В тот же час Марка перевели в камеру для «бэсов», к Одинцову.

Глава 18

Шов действительно разошелся, и пришлось возвращаться в больницу. Юля заставила это сделать. Сначала она «села на уши» самому Грише, затем принялась за Ожогина. Впрочем, Юра даже не сопротивлялся.

Рану обработали, подшили, наложили повязку, а больного закрыли в палате. Юля лично взялась охранять Кустарева, но удержать его не смогла.

Ожогин сработал четко – грамотно устроил засаду и гладко, без эксцессов повязал Ивана с его дружком. Оказывается, они ездили в больницу, за машиной Каштановой. Сначала женщину к себе в дом заманили, а затем и машину ее пригнали. Зачем они это сделали, предстояло выяснить.

Ожогин отправил задержанных в управление, где их раскидали по камерам. Кустарев нашел Юру в помещении для допросов. Тот усмехнулся, глянув на него, дескать, какой неугомонный, но ничего не сказал. Жестом показал на свободное место за соседним столом и приступил к допросу:

– Гражданин Гаврилин, зачем вы связали гражданку Каштанову?

– Она сама попросила, – нагло усмехнулся белобрысый Иван.

– Такими вещами не шутят, – сурово глянул на него Ожогин.

– Это не шутка, это ролевая игра. Любит она это дело.

– Я еще раз говорю вам, такими вещами не шутят.

– А я говорю вам, что это не шутка. Слышали про садо-мазо?

Ожогин медленно поднялся со своего места, с угрожающей неспешностью приблизился к задержанному. Гаврилин вжал голову в плечи в ожидании удара. Юра не производил впечатления своей комплекцией, но в его поджаром теле чувствовалась упругая, хлесткая сила. Он действительно мог ударить очень больно.

– Зачем вы связали гражданку Каштанову?

– А если она на меня с кулаками бросилась? Что мне оставалось делать?

– Зачем вы поехали в больницу за ее машиной?

– Ну, чтобы успокоить ее.

– Я разговаривал с гражданкой Каштановой, она сказала, что вы собирались ее убить.

– Не могла она вам этого сказать.

– Она должна была пропасть бесследно. Вместе с машиной, – сухо, монотонным голосом чеканил Ожогин.

– Кто вам такое сказал?

– Почему вы просили ее не говорить о Прошнике и Волхове?

– А потому, что Серегу и Пашу убили! А вдруг ваш бешеный майор убил бы и меня?

– За что?

– Ну, Серега же говорил про меня. Будто я с ним в сауне был, а жена вашего майора там на столе танцевала. Не было ничего такого!

– Зачем же Прошник об этом сказал?

– Да с головой у него проблемы! И ваш майор хорош! Нашел кому поверить! – Гаврилин эмоционально развел руками.

Ожогин отреагировал на это, как больной на голову боксер, который бьет во все, что открывается для удара. Он дернулся, будто собираясь нанести удар, и Гаврилин так же резко подался назад, пытаясь защититься.

– Спокойно, Иван Дмитриевич, спокойно! – Юра быстро схватил его за плечо, удержав от падения.

– Ну, вы тоже… Ну, это, того… – в смятении пробормотал Гаврилин.

– Майор Одинцов не поверил Прошнику и убивать его не ездил. И пистолет ему подбросили.

– Да?! Ну, я не знаю! – отвел глаза в сторону задержанный.

И Ожогин это заметил. Он схватил Гаврилина за лицо и потребовал:

– В глаза смотреть! Кто подбросил пистолет?

– Что вы себе позволяете? – возмущенно замахал руками белобрысый, но даже не попытался оттолкнуть от себя Ожогина.

– Кто подставил Одинцова? Смотреть в глаза!

– Я не знаю!

Ожогин стремительно отстранился от Гаврилина, вернулся на свое место, провел пальцами по пиджаку, оправляя полы.

– Извините, Иван Дмитриевич, нервы. Негативная реакция на ложь… – У него вдруг задергалась щека и еще он часто заморгал одним глазом.

– Что это с вами? – встревоженно глянул на него Ванек.

– Говорю же, реакция на ложь. Это сейчас пройдет… – Правая рука у Юры резко поднялась вверх, и он, так же порывисто, схватил ее левой. – А может, и не пройдет…

– Иван Дмитриевич, у Юрия Васильевича контузия, – с непроницаемо спокойным лицом, без тени юмора во взгляде произнес Кустарев. – Пулю из головы удалили, а ненависть к бандитам осталась.

– Я не бандит! – растерянно глянул на него Гаврилин.

– Вы не бандит, вы просто убийца. Расскажите, как вы убили Прошника и Волхова.

– Я не убивал!

– Кто подставил майора Одинцова? – спокойным, тихим голосом спросил Ожогин.

– А его подставили? – с жалким видом проговорил Гаврилин, с опаской глядя на него снизу вверх.

– Я понимаю, что ты Ванек, но Ваньку ты перед Манькой валяй, нам тут этого не надо.

– Перед Ириной Степановной Ваньку валяй, – уточнил Кустарев. – Она тебе уже поверила, поехала к тебе домой, а ты ее там за горло… Зачем?

– Я же сказал, она сама…

– Да нет, это называется, прошла любовь… Новая у тебя любовь, да? Медсестра Алла.

– Имею право.

– А на прошлой неделе в больнице, где она работает, убийство произошло. Один киллер «зачистил» другого. Кто-то этому киллеру наводку дал. Может, эта Алла помогла?

– Да нет, Алла здесь ни при чем! – озадаченно глядя на него, мотнул головой Гаврилин.

– А сам факт «зачистки» тебя не удивляет?

– Э‑э… Я даже не понял, о чем речь…

– Зато мы все понимаем, – взял слово Ожогин. – Работаем, ищем, находим, поэтому все понимаем… Убийство в больнице и пистолет в машине у майора Одинцова – это звенья одной цепи. А ключевое звено в этой цепи зовут Семеном… Как зовут твоего дружка?

– Э‑э… – растерянно промычал Гаврилин.

– Как зовут твоего дружка?

– Ну, Семен…

– Вот видишь, все сходится. Семен, Алла, ты…

– Да я здесь ни при чем!

– А кто при чем? Семен? Алла?

– И Алла ни при чем…

– А Семен?

– Ну-у…

– На твоем дружке три трупа… Даже четыре… Нет, шесть… Шесть – это только то, что нам известно! Шесть – это три пожизненных срока! На Семена, на тебя и на твою Аллу!

– Алла здесь ни при чем! – потерянно повторил Гаврилин.

– Хорошо, два пожизненных срока! На твоего Семена и на тебя!

– Так я ничего не делал!

– Ты Каштанову похитил. Ты ее истязал. Это чистой воды уголовщина, Ванек! – наседал Ожогин. – Это реальный срок. Мы тебя в СИЗО к Лукомору отправим. И сопроводительную дадим, пусть Лукомор узнает, кто его подставлял…

– А Лукомор здесь при чем? Лукомор, он там! – Гаврилин сделал движение рукой, как будто вкручивал в патрон под потолком лампочку. И голову поднял, сопровождая это действие взглядом.

– Где там?

– Ну, не знаю. Я его делами не интересуюсь. Знаю, что есть у нас в Бочарове такой вор в законе…

– Был в Бочарове, а сейчас в тюрьме. Семен твой его подставил. Семен подставил, а спросят тебя. Как спросят, узнаешь. Уверен, мало не покажется.

– Я по этой части точно ничего не знаю… – угрюмо посмотрел в сторону Гаврилин.

– А по какой части знаешь?

– Ну-у… – задержанный обреченно вздохнул и уронил голову на грудь.

– Что ну? Кто Прошника убил?

– Ну, сам я не убивал, – пробормотал Иван.

– А Волхова?

– И Волхова сам не убивал…

– Так и скажи, что не убивал! Если дружок твой убивал, так и говори. Что ты мнешься, как старуха на выданье?

– Да я не убивал… И про Семена не хочу говорить…

– А в тюрьму хочешь? Если правду скажешь, может, и не предъявим тебе за Каштанову. Ты же не убивал ее, нет?

– Нет, не убивал! – Чуть приподняв голову, Гаврилин обнадеженно глянул на Ожогина.

– А на истязание можно закрыть глаза… Ну, если с ней договоришься.

– Ну, можно и договориться…

– Кто Прошника убил?

– Я. – Иван закрыл глаза, словно пытался сдержать слезы. – Фактически я его убил. И Серегу, и Пашу… Семен спросил, я разрешил… Если бы я сказал «нет», ничего бы не было…

– А ты сказал «да»?

– Ну, Серега сам виноват. Не надо было хамить Семену.

– А он ему нахамил?

– Ну, Семен зашел ко мне, а Серега у меня. Ну, мы выпили… За баб заговорили, а Серега на этом деле помешан. Спросил у Семена, сколько у него было баб, тот сказал, что с десяток, а он его на смех поднял. У настоящего мужика, сказал, больше сотни должно быть. Семен ответил, что не в количестве дело, а он его импотентом обозвал… Он когда протрезвел, извинялся, Семен сделал вид, что простил, только потом вспомнил этот случай, когда ему козел отпущения понадобился… Если бы я сказал, что Серегу не надо трогать, он кого-нибудь другого нашел…

– Значит, Прошника Семен убил?

– Ну, не сам…

– А кто?

– Не знаю. Я в его систему не лезу… Может, и сам.

– Но о существовании самой системы знаешь?

– Ну, пришлось узнать. Мы с Семеном просто дружили, когда-то вместе работали. Я и не знал, чем он занимается.

– А чем он занимается? Что ты узнал?

– Ну, Серегу и Пашку не просто так убили!

– Их же майор Одинцов убил!

– Вы же говорите, что нет! – Гаврилин глянул на Ожогина, как на спасательный круг, белеющий где-то вдалеке. И хотелось бы дотянуться до круга, но уже поздно, не дотянуться до него. Слово уже сказано, назад его не заберешь…

– Это мы так говорим. А настоящие убийцы пытаются убедить нас в обратном… Кто убил Прошника и Волхова?

– Я не знаю, мне не говорили…

– Кто подбросил орудие убийства в машину майора Одинцова?

– Я.

Ожогин в легком замешательстве глянул на Кустарева. Он хотел знать, однозначное это признание или очередная порция словесного поноса.

– Разрешил подбросить пистолет или сам подбросил?

– Сам подбросил. Своими руками… А что мне оставалось делать? – задергался Гаврилин. – Семен дал понять, что я много знаю. Сказал, что мне тоже нужно замазаться… Ну, а я жить хотел…

– Жить по правде надо, а ты человека подставил. Очень уважаемого человека. Но если ты действовал не по своей воле… – Ожогин специально взял паузу, чтобы не говорить, на какие поблажки он готов пойти ради стопроцентного, изложенного под протокол и заверенного личной подписью признания.

– Не по своей воле! – приложив к груди ладони, клятвенно заверил Гаврилин.

– И никого не убивал?

– И никого не убивал!

– Ну, с Каштановой мы можем договориться. Значит, только пистолет в машину подложил?

– Да, только пистолет.

– От кого пистолет получил?

– Ну, Семен принес…

– Машину кто открыл?

– Семен и открыл. У него в машине прибор специальный был, радиосигналом открыл. Он открыл, а я пошел…

– Куда пошел, в управление?

– Да нет, мы за Одинцовым ехали. Он домой ехал, возле магазина остановился. Ну, я за ним…

– Сейчас я дам тебе бумагу, ручку, и ты подробно все изложишь. Чистосердечное признание – это как раз та правда, которая тебе сейчас очень нужна. Будет правда, будет и жизнь. Не будет правды… Не позавидую тебе, Иван Дмитриевич, если откажешься от своих показаний… Ты меня понимаешь?

Гаврилин все понимал, поэтому получил шанс – в виде бумаги и авторучки. Только вряд ли чистосердечное признание серьезно облегчит его участь. Он говорил одно, а его подельник мог сказать другое. Вдруг Гаврилин лично убивал своих дружков? И еще он мог участвовать в убийстве Гударева…

Но сам по себе Гударев сейчас волновал Кустарева меньше всего. Главное, доказательства невиновности Одинцова получить.

Ожогин вызвал дознавателя, оставил Гаврилина под его присмотром, а сам вместе с Гришей перебрался в свой кабинет. В их общий кабинет.

Первым делом он позвонил следователю, который занимался убийством Прошника и Волхова.

– Валерий Демьянович? Здравия желаю, Ожогин! Можете нас поздравить, раскрыли мы убийство Прошника и Волхова. Нашли виновного. Сейчас его расколем и узнаем, как все было… Завтра приезжайте, получите в лучшем виде… А Одинцова уже сейчас можно выпускать… Нет, кто конкретно убивал, мы не знаем, это мы выяснять будем… С убийцей пока не ясно, зато мы знаем, кто злополучный пистолет в машину Одинцову подбросил. Да, преступник у нас и во всем признался. Чистосердечное признание строчит… Нет, говорит, что Прошника не убивал. Ни Прошника, ни Волхова… Да, но у него пистолет был, орудие убийства, если на кого-то собак вешать, то на него. На него и вешайте, а нам Одинцова верните. Поздно уже? В СИЗО никогда поздно не бывает, – угрожающе нахмурился Ожогин. – Вы, Валерий Демьянович, в теплой постели спать собираетесь, а почему Одинцов должен в СИЗО мерзнуть? Когда чистосердечное будет? А если мы дальше пойдем? Если вашу личную заинтересованность отроем? Мы ведь такие, мы за Одинцова земной шар наизнанку вывернем… Какая личная заинтересованность? Ну, кто-то же Одинцова подставил, а вы, Валерий Демьянович, под стражу его взяли. А в какое СИЗО Одинцов попал? Там на него криминал наехал… Нечистое это дело, Валерий Демьянович, как бы вам в нем не измазаться… Я угрожаю?! Да нет, я не угрожаю. Я всего лишь предупреждаю… Предвзятость?! Да, предвзятость на предвзятость! Вы Одинцова «закрыли», вы и «открывайте»… Да, прямо сегодня… Будет чистосердечное признание, через час подъезжайте, будет вам признание. Поздно уже? Главное, что для нас не поздно. Мы всю ночь работать будем. Допрашивать будем, выявлять, анализировать. Глубокой ночью глубокий анализ. Чем глубже ночь, тем глубже анализ. Вдруг до вас дотянется? Да не пугаю я вас, Валерий Демьянович. Вы же Одинцова не пугали, вы его взяли и «закрыли», как какого-то уголовника… Вы же допускаете, что сотрудник полиции может быть преступником. Вот и мы и допускаем, что сотрудник следственного комитета может быть нечист на руку. Да, здесь будем. До победного… Будем рады! Ждем!

Ожогин положил трубку на место, быстро набрал в легкие воздух и медленно выдохнул, пытаясь снять волнение. Возбудился он, поэтому и наговорил следователю. Может, и не лишнего наговорил, но много. Для него много. Он обычно многословием не страдал…

– Скользкий жук он, этот Гапонов, отвертеться хотел. Поздно ему… Скажи, Гриша, как его назвать после этого?

– Юра, я тебя понял… – усмехнулся Кустарев.

Ожогин посмотрел на часы. Половина седьмого вечера, действительно, уже поздно. Если Одинцова выпустят, то завтра, не раньше. Но ведь выпустят. И вину с него снимут, и выпустят…

На столе зазвонил телефон, Ожогин глянул на дисплей и улыбнулся, выражая приятное удивление.

– Здравия желаю, Максим Львович! А я как раз думаю, как бы тебе позвонить. Важная информация – это хорошо. Сколков раскололся? Семен Нестроев? Ну, так и Маков про него говорил… Ну да, фамилию не говорил… И адрес тоже… Зачем записывать? У нас этот Нестроев… Кустарев на него вышел. Через Каштанову… Нет, еще не допрашивали. Пока только дружка допросили. Ивана Дмитриевича Гаврилина. Он сейчас «чистосердечное» пишет. Как ствол к тебе в машину подкладывал, пишет… – Ожогин торжествующе подмигнул Грише. – Ствол ему Нестроев дал, он же и машину открыл. Я уже Гапонову позвонил, ну, чтобы тебя выпускал. Да, сказал, что едет, ждем… Ну, может, и Свиблов с ним будет. Нет, не отдам, это наша добыча. Да, конечно, я все понимаю. Сам дежурным по изолятору пойду. Понятно, понятно. Да, все меры примем. Да не за что, Львович, одно дело делаем… – Ожогин положил трубку и озадаченно посмотрел на Гришу: – Пути Господни неисповедимы. Но ведут к одной цели. Если эта цель праведная… Одинцов тоже на Нестроева вышел.

– А мы Нестроева взяли.

– Осталось только его расколоть. Но и этого мало. Помнишь, что с Гударевым было? То-то же… Будем превращать наш ИВС в изолятор усиленной охраны.

Гриша все понимал. Семен Нестроев – прямой путь к господину Никиткину. Фраер на все пойдет, чтобы закрыть ему рот. А возможности у него для этого есть.

Удар по этим возможностям нанесен серьезный – группа Сколкова выведена из игры, команда Нестроева обезглавлена. И все же Никиткин очень опасен…

Глава 19

Худой, неказистый, среднего роста, маленькие крысиные глазки… Глядя на Нестроева, трудно было поверить, что Никиткин рискнул сделать на него главную ставку в своей войне против Лукомора. Но тем не менее все так и было. Более того, в этом не хотелось сомневаться.

– Фамилия? – Ожогин всем своим видом давал понять, что никуда не торопится.

И Гриша никуда не спешил. Диван у них в кабинете мягкий, удобный, и он удачно на нем разместился. Рана ничуть не беспокоит, и слабость не одолевает.

– Нестроев Семен Денисович.

Ожогин без спешки вывел в протоколе имя, фамилию, отчество. Спросил год рождения, получил ответ, сделал запись.

– Адрес?

– Улица Железнодорожная, дом восемьдесят семь.

– А что вы делали на улице Профсоюзной? – глядя на кончик авторучки, сухо спросил Ожогин.

– У друга гостил.

– Вы у него жили?

– А это не одно и то же?

– Ну, если вы приехали в гости надолго, то в принципе одно и то же… Или вы к Ивану Дмитриевичу пришли? Без машины вы у него гостили, машину дома оставили, на улице Железнодорожная. Или я не прав?

– Да, свою машину я оставил дома.

– И беспорядок вы в доме оставили.

– Беспорядок? – нахмурился Нестроев.

– Дома у вас все вверх-дном. Участковый говорит, что кто-то рылся в ваших вещах, что-то искал…

– А кто позволил участковому входить ко мне в дом? У него было постановление?

– Мы уже работаем над этим. Ваш подельник написал чистосердечное признание, судья подпишет постановление на ваш арест, ну и постановление на обыск, само собой… А участковый к вам в дом не ломился, там и калитка была открыта, и дверь… Давно вы дружите с Гаврилиным?

– Ну, дружим… А что? – растерянно спросил Нестроев.

– Никиткин знает о ваших отношениях?

– Никиткин? – Голос у задержанного заметно дрогнул. – А кто это?

– Не знаете?

– Не знаю.

– А где вы сейчас работаете?

– Я не работаю.

– А где числитесь?

– Нигде. Насколько я знаю, за тунеядство сейчас не привлекают.

– А вы тунеядец?

– В хорошем смысле этого слова.

Ожогин скривил губы в ехидной усмешке. У этого слова не может быть хорошего смысла, хотел сказать он, но сказал другое:

– Я думаю, Никиткин вас искал не потому, что вы тунеядец.

– Я не знаю никакого Никиткина.

– Зато он хорошо знает вас. Вы помогли ему подставить господина Елецкого. Затем вы подставили майора Одинцова. Это не предположения, это факты, у которых имеется полное обоснование. Вы, гражданин Нестроев, стояли за убийством Туманова и Еремеева. Затем вы убили Мишу Веселого. Также вы хотели расправиться с гражданином Татариновым, но вам не повезло, вы не смогли его взять. И тогда в дело включилась группа Сколкова. Сколков сейчас в следственном изоляторе, там он попал в очень неприятную для себя ситуацию. Он назвал вашу фамилию, назвал ваш адрес… И еще у нас имеются показания гражданина Гаврилина… Этого вполне достаточно, чтобы упрятать вас за решетку до конца ваших дней. Если, конечно, у вас вообще есть право на жизнь… Никиткин уже знает, что вы «засветились», Нестроев, и уже принял меры, вас ищут. И у Гаврилина вы не просто гостите, вы у него прячетесь…

– Я не знаю, кто такой Никиткин, – покачал головой Нестроев.

– И в школе вы с Никиткиным не учились?

– В школе?! Да, был у нас Леня Никиткин… Так это вы о нем? – фальшиво удивился задержанный.

– О нем.

– Ну, тогда знаю. А почему я должен от него прятаться?

– Потому что Лукомора «заказал» он. Вам «заказал». Он «заказал», вы исполнили.

– Не понимаю, о чем вы.

– И Лукомора не знаете?

– Ну, слышал. Личность довольно-таки известная…

– Гражданин Гаврилин дал показания, что вы заставили его подложить пистолет в машину к майору Одинцову.

– Ну, не заставил…

– Но машину майора Одинцова вы вскрывали? – оживился Ожогин.

– Да, было такое.

– И пистолет вы Гаврилину дали?

– Да, и такое было.

– Из этого пистолета убили Прошника и Волхова.

– Да, я знаю…

– Кто убил?

– Не знаю.

– Откуда у вас взялся этот пистолет?

– Я его нашел. Я приехал к Прошнику домой, хотел с ним поговорить, смотрю, а он мертвый. И пистолет в комнате лежал… Я все понял и забрал пистолет.

– Зачем?

– Хотел, чтобы восторжествовала справедливость. Я видел человека, который убил Сергея и Пашу, видел, как он садился в машину. Я навел справки, узнал, кто это такой, и вернул ему пистолет…

– Это был майор Одинцов? – сквозь зубы спросил Ожогин.

– Да, это был майор Одинцов.

– Но пистолет ему в машину подложили вы?

– Пистолет подложил Гаврилин, но я ему в этом помог.

– Этого вы не отрицаете?

– Нет, не отрицаю… Хотя должен отрицать… Я не хочу, чтобы майор Одинцов вышел на свободу.

– Почему? Потому что этого не хочет Никиткин?

– Я не имею никаких дел с Леней Никиткиным, и не надо его ко мне привязывать…

– А я его к вам привязываю?

– У меня складывается такое мнение.

– Это мнение вам диктует ваша вина. Вы знаете, кто «заказал» вам Одинцова, но пытаетесь это скрыть. Зря. У нас есть факты, и вы никуда от нас не денетесь.

– Какие факты? – Нестроев пытливо посмотрел на Ожогина. Страшно ему, и он хотел знать пределы, до которых может раскрываться.

– Вы знаете Сколкова? – спросил Ожогин.

– Марка?

– Да, Марка.

– Знаю.

– Вы ставили ему задачу вывести Татарина из игры?

– Какого Татарина?

– Гражданина Татаринова Алексея Викторовича.

– Понятия не имею, кто это такой.

– Сколков знает, кто это такой. Он за Татариновым приходил, ему ставилась такая задача. Вами, Семен Денисович, ставилась.

– Это он так сказал?

– Да, он.

– Значит, он соврал. Назвал первое имя, которое пришло ему на ум. Первое знакомое имя…

– Первое знакомое?

– Ну, что на ум пришло, то и назвал.

– Странно как-то получается. Татаринов работал на Никиткина, Сколков работал на Никиткина. Против Лукомора работал. А вы работали против Одинцова, потому что Никиткин хотел подставить его. И там Никиткин, и там Никиткин, а вы не при делах! – начал заводиться Ожогин.

– Я не знаю, что там у вас получается. И кто там кого подставлял, не знаю…

– Татаринов подставил Лукомора. И его нужно было убрать, чтобы концы в воду. За Татарина взялся Сколков. Он пришел за Татариновым вместе с Пинчуком, но у них ничего не вышло. Потом появились Маков и Гударев – оба из группы Сколкова. В это время Сколков был в заключении, задачу поставить не мог. Задачу Гудареву поставил некто Семен. Маков сказал, что Семен… Опять прозвучало ваше имя.

– Значит, ваш Маков договорился со Сколковым называть мое имя.

– То есть вы не ставили задачу захватить и убить Татаринова?

– Его еще нужно было и убить? Нет, не ставил…

Ожогин глянул на Кустарева и незаметно для Нестроева подмигнул ему. Гриша болезненно скривил губы и закрыл глаза. Сигнал получен – пора начинать передачу «На арене цирка».

– Гриша, что с тобой? Тебе плохо?

– Да все нормально, Юра, все нормально…

– Знаешь, что с моим опером случилось? – зло спросил Ожогин, обращаясь к Нестроеву.

– Нет, не знаю, – равнодушно отозвался тот.

– Маков с Гударевым Татаринова похитили, а старший лейтенант Кустарев пошел за ними. Они учуяли его. Татаринова убили, а Кустарева ранили…

– Очень жаль. Но я здесь при чем?

– Как при чем? Маков и Гударев исполняли твой заказ. Из-за тебя Гришу ранили.

– Я здесь не при делах…

Кустарев расслабил мимические мышцы и перестал дышать.

– Гриша, что с тобой? – с криком бросился к нему Ожогин, приложил пальцы к его шее.

Кустарев лежал, не подавая признаков жизни.

– Гриша, где пульс?.. Гриша, очнись!.. Гриша, твою мать!

Свое блестяще наигранное отчаяние Ожогин перенес на Нестроева. Он схватил задержанного за грудки, с силой тряхнул, с бешенством безумца глядя ему в глаза.

– Я ж тебя, падла, порву за Гришу! Я ж тебя прямо сейчас, на месте!

– Я… Я не стрелял… – в страхе перед расправой выжал из себя Нестроев.

– А я стрелял! Знаешь, сколько я таких тварей, как ты! Своими руками! – Ожогин разжал руки, вынул из-под пиджака пистолет. Кустарев услышал, как он передернул затвор. – Говори, падла, кто Татаринова «заказал»?

– Я… Я… Дал… Я дал… Я команду… – заикаясь, в соплях и слезах, выдавил Нестроев.

– Прошника и Волхова кто убил?

– Я… Я убил…

– Гударева кто убил?

– Я…

– Сам лично?

– Да, сам лично…

– Одинцов кого убивал?

– Никого!

– А Мишу Веселого кто убил?

– Не знаю!

– Кто Веселого убил? – в бешенстве заорал Ожогин.

– Я… Я убил!

– Зачем?

– Ну, так надо было!

– Кому надо было? Никиткину?!

– Никиткин здесь при чем?

– Я спрашиваю, Никиткину надо было?

– Нет, не надо было ему…

– Ты на него работаешь?

– Нет, не работаю я на него…

– Ты, падла, друга моего убил! Я же тебя, тварь, порву за него!

Ожогин погнал на Нестроева вторую волну. И снова прошел по кругу. Бедняга признался в убийстве Прошника и Волхова, Гударева и Веселого и смерть Татаринова на себя взял. Но Никиткина не сдал.

Гриша «воскрес» с появлением следователя Гапонова, который появился в сопровождении подполковника Свиблова. Он попытался подняться с дивана, но его вдруг повело в сторону, и ему пришлось вернуться на место.

В этот момент в кабинет вошел полковник Саньков, и не один, а в сопровождении Юли.

– Товарищ полковник, вот посмотрите, в каком он состоянии! Лица на нем нет! И шов у него разошелся!

Саньков глянул на Кустарева и распорядился выделить экипаж патрульно-постовой службы, чтобы сопроводить его в больницу. Гриша хотел отказаться, но Саньков и слушать его не стал. А тут еще Юля схватила его за руку…

Кустарев сдался. Хватит на сегодня цирка…

Патрульно-постовая служба не понадобилась, Юля сама отвезла его в больницу, закрылась в палате вместе с ним.

– Кустарев, ты само упрямство!

Он лег на кровать поверх одеяла, закрыл глаза. Слабость растеклась по всему телу, нагревая кровь. На лбу выступила испарина, ему стало холодно. Юля поняла это, но не успела его раздеть и уложить под одеяло, как появился врач. Сначала он попенял Грише, затем осмотрел рану, померил температуру и велел сделать укол.

Юле тоже досталось. И она на полном серьезе заверила врача в том, что наручниками прикует Гришу к постели, лишь бы удержать его на месте. Потом она прямо из палаты связалась с фирмой, которая занималась установкой замков, решив врезать в дверь самый настоящий замок…

– А ты циркачка… – благодушно усмехнулся Гриша. – И я циркач.

Он рассказал, как они с Ожогиным развели Нестроева на признание. Как он «умер» от ран и как «воскрес».

Он рассказывал это в здравом уме, но Юля смотрела на него, как будто он нес бред. Причем горячечный… Его действительно лихорадило, на губах блуждала нездоровая улыбка.

Юля накрыла его одеялом, приготовила горячий чай, медсестра сделала укол, и скоро его отпустило. Ему вдруг самому стало казаться, что цирковой номер с Нестроевым был плодом его воображения. Более того, набирая номер Ожогина, он поймал себя на мысли, что этого абонента не существует в природе.

Но Ожогин был на месте. Он сказал, что Нестроев подтвердил свои показания, но при этом так и остался верным Никиткину. Так и не сдал он своего босса…

Глава 20

Кто не был в тюрьме, тот не знает, какое это счастье – воздух свободы. Не знает, но догадывается. И лучше догадываться, сколько горечи в тюремной «баланде», чем хлебать ее «веслом» из «шлемки»…

И майор Одинцов не хотел обременять себя столь сомнительным экспериментом, но у колеса судьбы свой путь. Его повело под откос, но, к счастью, нашлись люди, которые не дали ему пропасть…

Ожогин стоял возле машины, посматривая на часы. Максим сдержанно помахал ему рукой с крыльца контрольно-пропускного пункта, он улыбнулся и направился к нему.

Вид у Юры усталый, глаза воспаленные, но это неудивительно. Всю ночь мужик не смыкал глаз – за особо важным арестантом следил. Мужик он. С большой буквы мужик.

Максим крепко пожал ему руку, сел в машину.

– Кире твоей звонить не стал, сам просил, – будто оправдываясь, сказал Юра.

Одинцов кивнул. Не до Киры ему сейчас. Да и ей опасно находиться рядом с ним. Никиткин проиграл раунд, но не схватку. У него еще есть силы, чтобы взять реванш. Может, где-то неподалеку ждут своего часа наемники с автоматами. А может, снайпер уже наводит свою оптику… Неуютно было на душе у Максима, хотелось поскорее сесть в машину. Но он не торопился. Во‑первых, нельзя давать волю околопаническим настроениям, во‑вторых, машина у Ожогина не бронированная, ее легко пробить пулями.

Не мог защитить его кузов автомобиля, но все-таки на душе стало немного легче, когда машина тронулась с места.

– Как там Нестроев? – спросил Одинцов.

– Подавленный и обреченный. Я говорил с ним сегодня утром, он от своих показаний не отказывается, но и Никиткина не сдает.

– Сколков тоже не сдавал, пока под Лукомора не попал. Носом в парашу ткнули, сразу заговорил.

– Может, повторим?

– Можно и повторить, – кивнул Максим.

Лукомору свобода не светит. Убоповцы крепко держат его за причинное место, не позволяя Штриху отречься от своих показаний. И даже если подполковник Якиров бросит вдруг все силы на Никиткина, Лукомору легче от этого не станет. Его братву и без того прессовать перестали, люди потихоньку выходят на свободу. И бизнес уже не так сильно хромает… С охраной, правда, большие проблемы, «Бастион» под эгидой господина Никиткина перебил клиентов у подыхающего «Визави». И Лукомор пока с этим ничего поделать не может, да и не пытается. Нельзя ему сейчас поднимать шум из-за лакомых кусков, нельзя привлекать к себе внимание областных и тем более федеральных структур… Но за Нестроева он возьмется с радостью. Нестроев – это пока единственный путь к Никиткину.

– А смысл в этом есть? – спросил Ожогин.

– Почему нет?

– Ну, назовет Нестроев фамилию Никиткина, дальше что? При первой же возможности он откажется от своих показаний…

Одинцов кивнул. Тот же Сколков уже приходит в себя, не сегодня завтра он пожалуется адвокату, тот накатает телегу в прокуратуру, будут приняты меры. Возможно, Сколкова переведут в другой изолятор или даже выпустят под залог.

А в случае с Нестроевым меры будут приняты еще на стадии этапа в СИЗО. Никиткин примет все меры, чтобы он не попал на съедение Лукомору. Это как минимум, а как максимум постарается избавиться от опасного свидетеля. Потому и не спал сегодня ночью Ожогин.

– Надо сделать, чтобы не отказался. Как там Саньков? Чем помогает?

– Ну, чем… Я сказал, что охрану нужно усилить, он согласился, людей выделил. Я ребят подключил. Кустарев хотел, но Саньков его в госпиталь отправил.

– Как там Гриша?

– Да вроде ничего. Толковый пацан, за правильную ниточку ухватился. Поговорил с буфетчицей, устроил слежку. Правда, вернулся к ней уже в больнице, увидел ее там вместе с Ваньком… Знала буфетчица Прошника и Волхова, приходили они уже к ней. По знакомству приходили, выпить на халяву. Ее уже тошнило от таких знакомых, хотела их прогнать, но Прошник ей кулак показал, и она заткнулась.

– Значит, был Ванек? – нахмурился Одинцов.

– Был. Только без Киры. Прошник его к слову приплел… Не было там ничего…

– Не было. Но видимость создали. Чья это работа?

– Ванек постарался. Сначала он признался в том, что ствол к тебе в машину подсунул, потом сказал, что Прошника подговорил, типа, человека одного разыграть надо. Ящик водки им поставил…

– А кто убивал?

– В этом он не признается. Нестроев на себя все берет. И Прошника с Волховым он убил. И Гударева…

– Зачем? Зачем ему это надо было?

– Сам не знает.

– Знает он все.

– Знает, но молчит… Я так думаю, у него люди на подхвате были, не мог он сам с Прошником и Волховым… А может, и не было никого, на пару с Ваньком работал… Но Ванька не сдает… Все на себя берет… Сначала пытался на тебя всю вину свалить. Дескать, ты Прошника убил, а он все это видел, но мы ему быстро мозги вправили. На первый взгляд он вроде бы слабак по натуре, но Никиткина не сдает. Я и так с ним, и этак… Да ты сам попробуй, поймешь.

– Попробую, – кивнул Одинцов. – Конечно, попробую. Раскрутим Нестроева, обязательно раскрутим. Главное, не упустить его, чтобы как с Гударевым не случилось…

– Ну, пока он в нашем изоляторе, ситуация под контролем, а когда по этапу пойдет…

– Ничего, и на этапе примем меры…

Одинцов нарочно не стал говорить Кире, что его выпускают на свободу. И не до нее сейчас, и душа рвалась в управление, к работе. Прежде всего хотелось поскорее добраться до Нестроева, взять это ключевое звено в свои руки, посмотреть на этого живчика под микроскопом. Вопросов у него масса… Но еще больше вопросов к Никиткину. Руки чесались, так хотелось надеть на него стальные браслеты…

– Сколкова Лукомор сделал, – сказал Максим. – Зажал его в угол и предъявил по полной… А вы, оказывается, в это время Нестроева брали. Хорошо. Очень хорошо. Не хочу в долгу перед Лукомором оставаться… Пусть Никиткин в долгу с ним остается… Лукомор его не простит, это я точно знаю…

– А что он ему сделать может?

– «Заказать» может… Или уже… Разве об этом говорят?

– Опять кровь?

– Меня эта кровь не напрягает. Фраер перешел черту, он должен за это заплатить, – ничуть в том не сомневаясь, сказал Максим. – И мне все равно, кто с него спросит.

Он даже готов был закрыть глаза на киллера, если тот «исполнит» Никиткина. Мысль о наказании преследовала его всю дорогу. С ней он входил в помещение для допросов, куда уже для встречи с ним привели Нестроева.

Жалкий мужичок, забитый, затравленный, трясется, как мышка в лапах у кошки. На Максима он смотрел как черт на горящее распятие.

– Узнаешь меня? – спросил Одинцов.

Нестроев подавленно кивнул.

– Следил за мной, выслеживал?

– Выслеживал.

– Зачем?

Нестроев зажмурил глаза и закусил нижнюю губу.

– Я спрашиваю, зачем ты следил за мной?

Казалось, одно легкое дуновение, и этот сухой желтый листок с треском слетит со своей ветки. И в своем падении покажет место, где зарыта собака…

– Следил, – кивнул Нестроев.

– Зачем?

– Так надо было.

– Кому надо было?

– Мне надо было.

– Зачем?

– Не знаю!

– Что ты не знаешь?

– Я ничего не знаю! Ничего!

Одинцов собирался ловить Нестроева на противоречиях, на нестыковках в его показаниях, ставить ему подножки, сталкивать в ловушку, но вся его тактика вдруг уперлась в броню, которую создал вокруг себя этот доходяга. Уперлась в безумие, которое выражал его взгляд. Но вряд ли это непреодолимое препятствие.

– Дурака включил? – небрежно усмехнулся Максим. – Со мной этот номер не пройдет.

– Я ничего не знаю! Ничего не знаю! – невменяемо глядя на него, на одной ноте проговорил арестант.

– Думаешь в психушке спрятаться? Зря. Там тебя быстро на чистую воду выведут.

– Я ничего не знаю!

– И кто меня «заказал», не знаешь?

– Нет, не знаю!

– Значит, меня все-таки «заказали»?

Какое-то время Нестроев смотрел на него ясными глазами, но это просветление быстро затянулось наигранной мутью.

– Зря стараешься. Если я тебя раскусил, то и в психушке раскрутят, если я попрошу. А могу и не попросить… Признают тебя психом, назначат правильное адекватное лечение, и знаешь, что с тобой будет? Аминазином тебя накачают. Через месяц такой терапии в овоща превратишься. Как тебе такая радость?

– Я ничего не знаю!

– А я попрошу такую терапию, чтобы тебя из игры вывести, чтобы ты Никиткина сдал… Или ты думаешь, что я хочу тебя на Никиткина раскрутить? Нет, не хочу. Пусть себе живет, пусть свободой дышит, пока есть возможность… «Заказали» твоего Никиткина, очень серьезные люди «заказали». Ты знаешь, кто…

– Не знаю! – гавкнул в ответ Нестроев. Он из кожи вон лез, пытаясь изображать безумие, но чем сильнее старался, тем хуже получалось.

– Лукомор его «заказал». Информация точная, можно сказать, из первых рук… Как думаешь, я скажу Никиткину об этом? Нет, не скажу! Пусть его пристрелят как собаку… А до тебя мне и дела нет, ты всего лишь исполнитель. Но я позабочусь, чтобы тебя в психушке в овоща превратили. Хочешь стать овощем?

Нестроев мотнул головой, немигающе глядя на Максима. Поверил он ему, страшно стало.

– Никиткина давно знаешь?

– Знаю.

– Давно, спрашиваю?

– Со школы.

– Он тобой со школы помыкал, да?

– Не помыкал.

– Школа давно закончилась, Никиткин в люди выбился, а ты – нет. Но тебя это не задело. Ты мужик простой, к тому же Никиткин как был, так и остался для тебя кумиром…

– Да, Леня выбился в люди, – кивнул Нестроев.

– И тебя к делу пристроил.

– Нет, не пристраивал он меня к делу. И не работал я на него. И не «заказывал» он мне никого.

– Сам все сделал?

– Сам.

– И чем я тебе помешал? Зачем ты меня подставил?

– Да вот помешал…

– Чем?

– А если я видел, как ты Прошника убил? – с кривой улыбкой проговорил Нестроев.

Ни одна черточка не дрогнула на лице Одинцова. Пусть этот недоумок наговаривает на него, все равно ему никто не поверит.

– А Гударева за что?

– А не нравился он мне!

– Личная неприязнь?

– Можно и так сказать…

– Да нет, Гударев мог тебя сдать. Но тебя сдал Сколков. Недоработали вы с Никиткиным…

– Никиткин здесь ни при чем, – с жалостью к себе вздохнул Нестроев.

Он был подавлен собственными признаниями, угнетен окружающей обстановкой, но при этом не ломался. Его можно было сравнить с жалким тонким волоском, на котором держался крепкий, хорошо сконструированный механизм. Лопни этот волосок – и все, с Никиткиным будет покончено, но Нестроев держался. Как будто из последних сил держался, но Максим чувствовал, что эта его слабость стоит на прочном, невидимом глазу фундаменте. Волосок только казался ломким…

– Никиткин очень даже при чем, и, если ты сдашь его, он сядет.

– Я его не сдам.

– И правильно сделаешь. Друга сдавать нельзя…

Наверняка Нестроев хотел, чтобы Никиткин считал его другом, на этой слабине Максим и попытался его поймать.

– Да, мы были друзьями… В школе… – мечтательно улыбнулся арестант. – А сейчас нет. Сейчас между нами ничего нет…

– А у меня другая информация, – не сдавался Одинцов. – Я слышал, что вы друзья. И ты правильно делаешь, что не сдаешь друга. Но при этом ты оказываешь ему медвежью услугу. Если Никиткин сядет, с ним ничего не случится. А если останется на свободе, его убьют.

– Не знаю ничего! – закрыв глаза, мотнул головой Нестроев.

– Его «заказали»… И тебя «заказали»… Он тебя и «заказал»… Даже не знаю, нужно ли тебя охранять по всей строгости? Может, ослабим надзор, позволим убийце подобраться к тебе? – с хищной усмешкой спросил Максим.

– Зачем? – испуганно спросил Нестроев.

Он не хотел умирать, ему было страшно, и Одинцов это видел. Но при этом он был почти уверен в том, что признания не будет.

– А затем, чтобы ты прочувствовал всю остроту и глубину вашей с Никиткиным дружбы. Возможно, тебе всадят нож в живот, до самого позвоночника, или же слегка полоснут по горлу – в этом случае глубина неважна, здесь нужна точность.

Нестроев представил, как нож войдет в его живот на всю глубину, и съежился от страха. И голову в плечи втянул, словно пытался защитить горло от острого клинка.

– Это даже страшнее, чем быть овощем и жить в дерьме. Или нет?

– Все плохо, – мотнул головой арестант. – И нож плохо, и дерьмо…

– Ты не убивал Гударева, – покачал головой Максим, – это сделал кто-то другой. И Прошника с Волховым ты не убивал. Так же, как не убивал Татарина, против него работала группа Сколкова. Против меня – другая группа, кто, не знаю, но ты можешь прояснить. И группу можешь сдать, и самого Никиткина. Ты – всего лишь передаточное звено, что тебе сказали, то ты и делал. Если сдашь Никиткина и своих исполнителей, это будет расценено как сотрудничество со следствием. Тебя возьмут под особую охрану, ты будешь свидетельствовать в суде, а когда Никиткина осудят, тебя отправят в новую жизнь. Пластическую операцию не обещаю, но документы на новое имя получишь… Никиткин тебе хорошо платил, но ты особо не шиковал, думаю, отложил приличную сумму на черный день. Или нет?

– Никиткин мне не платил, – покачал головой Нестроев, с сочувствием глядя на Максима. Он, казалось, сожалел о времени, которое Одинцов зря потратил на него.

– Но деньги на черный день у тебя есть, – не сдавался Одинцов. – И новая жизнь под чужим именем – это куда лучше, чем нож в спину.

– Да, я хотел бы начать новую жизнь, но Никиткина не сдам. Как я могу оболгать невинного человека?

– Ты подставляешь этого «невинного» человека. И подставляешь себя. Никиткина «заказал» Лукомор, тебя «заказал» сам Никиткин. Его убьют на воле, тебя здесь, в тюрьме… Подумай хорошенько об этом.

– Я все понимаю, – сокрушенно вздохнул Нестроев, – но Никиткин ни в чем не виноват, и я не могу оговорить его.

Одинцов покачал головой, глядя на этого упрямца. Он, конечно, не успокоится, соберется с мыслями и снова спикирует на него ястребом. Но Нестроев не расколется, он уже в этом не сомневался. А если и сломается, то лишь под пытками, и то не факт… Да и пыток никаких не будет. Во‑первых, нельзя, во‑вторых, это будет воспринято как месть человеку, который подставил майора Одинцова под убийство, а в‑третьих, Никиткин, вне всякого сомнения, окружит Нестроева своим вниманием. Прессу он вряд ли подключит, но адвокаты точно будут. И прокуратура подключится, и управление собственной безопасности…

Глава 21

День рождения друга – святое дело. Егор помнил те времена, когда Олег праздновал свою «днюху» до утра. Начинали, как правило, в кафе, потом перемещались в ночной клуб, а там девочки-зажигалочки. А на двадцать пять лет они с друзьями подарили Олегу юбилейный торт с живой начинкой. Было круто – полуголая девочка выскочила из торта и давай зажигать на столе. Все бы ничего, но домой Олег ушел с этой стриптизершей. Ушел и пропал… Охмурила его Валюха, захомутала. Сама на «мальчишниках» народ развлекала, а Олегу такой отжиг перед свадьбой устроить не дала. «Мальчишник» был, но кислый, тусклый, без отрывных девочек…

А сегодня Олегу двадцать шесть лет. Стол в кафе, шарики, плакаты, прочая бутафория. Сам именинник сияет как медный пятак, его молодая жена лоснится от удовольствия, а Егору скучно. Эдику еще ничего, он с подружкой, и у Андрюхи такая же ситуация. Смешно это или нет, но девчонками они обзавелись на свадьбе у Олега. Эдик «окучил» дружку, и Андрюха не зевал, один только Егор остался в пролете.

Сегодня он тоже на мели. На столе уже ничего нет, замену блюд не подают, значит, гости вот-вот начнут расходиться. Олег с женой уйдет, и Эдику с Андрюхой будет чем заняться, а Егору что делать? У него девчонки нет…

Не получается у него с женщинами. Симпатичные девочки на него не клюют, а страшненькими он уже сыт по горло. Была у него одна очень даже ничего на внешность, но не выгорело с ней. Двадцать шесть лет ему, а жилья своего нет, машина пока только в перспективе. Туго у него с деньгами: в СИЗО рядовым «контролером» много не заработаешь…

Первым ушел Эдик, хлопнув его по плечу. Затем исчез и Андрюха со своей Ольгой. Олег тому только рад. Гости расходятся, значит, можно сворачивать лавочку… Раз-два, и погасли праздничные огни. Стол опустел, шустрые официанты унесли грязную посуду, и он отправился домой со своей молодой женой.

Егор вздохнул, поднялся из-за стола. Все, нет у него больше друзей! Пусть они убираются из его жизни! Обабились, оскотинились, кому они такие нужны?.. Он теперь сам по себе! И его жизнь продолжается! Он холостой, и никто не смеет командовать им! Куда хочет, туда и пойдет! Надо будет, в ночной клуб отправится. Дорого там, да и скучно в одиночестве… Да и зачем куда-то идти, если он уже в кафе. Веселиться неохота, но есть барная стойка, и стулья перед ней удобные.

Он забрался на высокий стул, вынул из кармана пиджака бумажник, положил перед собой. Пусть бармен видит, что не какой-то там лох перед ним.

Егор заказал одну стопку водки, затем другую… Пустые стаканчики он бармену не отдавал, выстраивал из них пирамиду. И так увлекся, что не заметил, как возле него опустилась блондинка с пышной «химией» на голове.

Она заказала «дринк», выпила, аккуратно поставила стопку на его пирамиду и улыбнулась:

– Так будет быстрее.

Егор покровительственно кивнул, глянув на нее. Немолодая она уже, хорошо за тридцать, зато симпатичная. Правильные черты лица, красивые, хотя и чересчур накрашенные глаза, изящный носик.

– Закажешь еще? – с надеждой спросила блондинка.

– Вместе будем строить? – с усмешкой показал он на пирамиду.

– Ну, если ты не против…

– Да нет, я только «за»… Как зовут?

Женщину звали Милой, и она оказалась отличным поставщиком пустой тары. Они построили одну пирамиду, позволили бармену ее разобрать, начали вторую, но у Егора закончились деньги. Осталось только триста рублей, и в его пьяной голове мелькнула здравая мысль. Выпил он крепко, на ногах стоял слабо, а домой надо как-то добираться. Пешком нельзя – если примет наряд патрульно-постовой службы, на работе возникнут неприятности, а ему это не нужно. Такси он на эти деньги возьмет…

– Может, ко мне? Тут на бутылку хватит, – заглянув к нему в бумажник, деловито сказала Мила. – У меня переночуешь, я одна живу.

Егор кивнул. Мила и так хороша собой, а под углом в сорок градусов выглядела просто великолепно.

Он смутно помнил, как они вышли из кафе. Мила поймала машину, они сели на заднее сиденье, и он стал проваливаться в сон… Но свежий ветер в лицо вернул его к жизни, оказывается, они уже вышли из машины.

Мила открыла калитку, провела Егора во двор небольшого, обшитого сайдингом дома, достала из-под коврика ключ. В каком он районе, чей это дом? Сознание не желало искать ответы на эти вопросы.

Он прошел в дом, оказался на маленькой кухоньке. Лампочка под потолком горела слабо и была заляпана пятнышками, оставленными мухами. Увидел Егор и саму муху, она сидела на проводе и смотрела на него. Ее глаза с каждой секундой увеличивались в размерах, надвигались на него, втягивая в себя. Надвигались, пока он в них не пропал…

В реальность его вернул зычный мужской рев:

– Я не понял! Это что такое?

Егор сорвался в кровати, вскочил на ноги, глядя на небритого мужика с выпученными желтушными глазами. Здоровый мужик, рослый, руки длинные, сильные, кулаки пудовые. За окном уже брезжил утренний свет, и Егор мог разглядеть бородавки на его щеках. И еще он смог понять, что находится в спальне, в одних трусах. Слева – мужик, справа – кровать, на которой лежала Мила.

Протрезвевшая память выдала хоть и смутную, но вполне реальную картинку пьяного бытия. Они с Милой пили водку, потом она ушла, и он остался на кухне. Дернул в одиночестве пару стопок, перекурил и пошел за ней. Мила уже ждала его в постели… Все, что происходило дальше, он помнил очень смутно. А ощущения и вовсе выветрились из памяти или водкой их оттуда вымыло.

А за эти ощущения придется заплатить. Или здоровьем, или деньгами, или тем и другим. Не просто так появился этот мужик. Очень даже может быть, что эта сцена ревности рассчитана на лоха. Сейчас этот здоровяк заявит, что Егор переспал с его женой, и потребует компенсации… Возможно, сначала его изобьют, а потом уже разговор пойдет о деньгах.

– Рома, что такое? – В спальню, запахивая халат, стремительно вошла Мила.

Егор смотрел на нее с открытым ртом. В постели кто-то лежал, он точно это знал, но если там не Мила, то кто?

Он повернул голову вправо и увидел худенькую девчонку, которая сидела в изголовье кровати и растерянно смотрела на него. Юные, еще не оформившиеся черты лица, детские косички с бантиками, ей вряд ли больше шестнадцати… Девчонка натягивала на себя одеяло, чтобы скрыть свою наготу…

– Да нет, это я хочу спросить, что здесь такое происходит? – взвыл мужик.

Егор остолбенело смотрел на девчонку, он не видел его, но чувствовал на себе прожигающий взгляд налитых злобой глаза. В любой момент мог почувствовать на себе и всю тяжесть его кулака.

– Папа, я не хотела, он сам! – тонким голосом протянула девчонка.

– Что сам?!. Ты с ним спала?!

Девчонка виновато опустила голову. А Егор вскинул руки, собираясь защититься от удара. После такого признания взбешенный отец должен был наброситься на него с кулаками.

И действительно, Рома уже замахнулся для удара, но Мила схватила его за руку, потянула на себя:

– Нельзя его убивать!

– Это еще почему? – возмутился мужик.

– Этого слишком мало! – Мила с ненавистью смотрела на Егора. – Он должен расплачиваться за этот беспредел всю свою жизнь!

– Какой беспредел? Ты же сама привела меня сюда! – возмущенно простонал Егор.

Мало того что он ощущал бессилие перед происходящим, у него вдруг начали отниматься ноги. Тело шатнулось, он повел рукой в сторону, чтобы восстановить равновесие, и в этот момент Рома ударил его кулаком прямо в подбородок.

Сознание Егор не потерял, но и на ногах не удержался. Он упал на кровать, девчонка с криком вцепилась ему в волосы, Рома уложил его на живот, снова ударил кулаком, на этот раз в затылок, и Егор отключился…

Очнулся он в ванне, лежа одетый в горячей воде, руки его были связаны за спиной, ноги – стянуты клейкой лентой. И не было никакой возможности выбраться оттуда.

– Э! – заорал Егор.

Дверь открылась, и над ним склонилась Мила. Она смотрела на него с осуждением:

– Я же с тобой как с человеком! Напоила, накормила… Зачем ты к Рите пришел?

– Я к тебе шел!

– Тсс!.. – приложила она палец к губам. – Не было у нас ничего! Или ты хочешь, чтобы Рома утопил тебя в этой ванне?

– Я хочу, чтобы вы меня отпустили. Или у вас будут проблемы!

– Хочешь напугать нас своими ментовскими корочками? – ухмыльнулась Мила. – Так тебе самому надо бояться. Ты же в тюрьме работаешь, да? Так тебя в этой тюрьме и закроют. Тебя в этой тюрьме и спросят… Мало того что мент, так еще и девочку изнасиловал… Рите всего пятнадцать лет, ты должен знать, что тебя за нее ждет!

– Я ее не насиловал! – забился в истерике Егор. – И не было у нас ничего! С тобой было, а не с ней! Она потом появилась! Я знаю, что это такое! Это развод на лоха!

– Это не развод, – покачала головой Мила, – это реальность. У Риты синяки на теле… Рома ее уже увез, сейчас он снимет побои, и не только побои… Ты был с ней, и суд получит доказательства… Тебя закроют на десять лет! И все десять лет, каждый день ты будешь чувствовать себя в шкуре Риты! Я этого хочу! Только этого и хочу! – Она смотрела на Егора с одержимостью сумасшедшей, буквально упиваясь его грядущими страданиями.

Он лежал в горячей воде, которая стремительно остывала, но это казалось таким пустяком по сравнению с тем, что его ждало в будущем. Арестанты больше кичатся тем, что презирают насильников и педофилов, а его начальник ненавидит их реально, поэтому сделает все, чтобы Егор горько пожалел о своем поступке. Он обязательно подложит ему свинью и отправит в общую камеру – на расправу. В ментовскую камеру Егор вернется в статусе «опущенного», и руки ему там никто не подаст. А если попадется какой-нибудь отмороженный «бэс» с садистскими наклонностями, страшно подумать, что будет… А таких и среди ментов хватает…

Мила ушла, а Егор остался лежать в остывающей воде. Он попытался выбраться, но не тут-то было, оказывается, ванна по краям была смазана чем-то скользким вроде вазелина.

Он уже окоченел в холодной воде, когда домой вернулся Рома. Сквозь тонкую перегородку доносился его густой утробный голос.

– Представляешь, еле сбежали!

– От кого? – спросила Мила.

– Да менты прицепились. Кто, спрашивают, Риту изнасиловал…

– Так надо было сказать.

– Да нет, я тут Робу позвонил, ему как раз «вертухай» нужен. Он хорошо заплатит.

Мила возмутилась, но Егор не разобрал слов. А потом голоса и вовсе стихли. В ванную никто не заходил, а он продолжал околевать.

Наконец появился Рома. С ухмылкой глядя на Егора, он стал закатывать рукав, словно собирался его ударить.

Он действительно мог ударить, но Егору почему-то не было страшно, ему казалось, что боль от удара поможет ему согреться.

Но Рома не стал его бить. Он сунул руку в воду, вынул из ванны затычку и повернул ржавый вентиль. Из крана хлынула горячая вода, потихоньку смешиваясь с холодной.

– А ты реально переспал с моей девочкой… – качая головой, сказал он. – Пьяный был?

Егор молча пожал плечами.

– Ты сам по себе урод, а еще пьяный был. И что делать, если Рита такого же урода родит? Придется тебе на ней жениться.

Егор кивнул. Уж лучше жениться на Рите, чем стать «опущенным» в камере.

– А деньги у тебя есть? Нужно много денег… – в раздумье проговорил Рома. – Если нет много денег, то жениться не надо… Пусть тебя на «киче» женят… Есть деньги?

– Найдем, – буркнул Егор.

– Не надо искать. Есть вариант. Цена вопроса – двадцать штук «зеленью». Ты в СИЗО работаешь?

– Да.

– В особом блоке?

– В особом, – кивнул Егор, с подозрением глядя на мужика.

– Чего таращишься? Я уже пробил ситуацию и работу для тебя нашел. Сокращение кадров нужно провести.

– Каких кадров?

– Арестантских. Его камера как раз в твоем пролете находится. Крыса реальная. А крыс крысиным ядом травят… Есть такие яды, которые следов не оставляют. Типа, сердечный приступ… Решишь с ним вопрос, получишь отпущение грехов, руку моей дочери и двадцать тысяч евро. А если нет… Тебе лучше не знать, что с тобой будет, – ухмыльнулся Рома.

Егор закрыл глаза, пытаясь сконцентрироваться на тепле, которое обволакивало его замерзшее тело. Горячая вода смешалась с холодной и стала теплой, но сейчас его не смог бы согреть даже кипяток… Если Рома не выключит кран, температура воды увеличится, и Егор согреется. А если он согласится с предложением, его развяжут, вытрут досуха и отпустят на волю. А там будет видно, как поступить дальше…

– Ну, так что?

Егор кивнул, соглашаясь, сейчас главное – вырваться на волю, а все остальное – потом.

– Если ты думаешь, что сможешь соскочить с крючка, то зря. Заключение экспертов реальное, так что, если попробуешь нас кинуть, мы тебя «закроем». А если вдруг сможешь выкрутиться… Поверь, мир тесный, а руки у нас длинные, тебя из-под земли достанут. И тебя, и твоих родных… С нами шутки плохи!

Егор вздохнул. Он ничуть не сомневался, что стал жертвой чьих-то далекоидущих планов. Его вычислили, заманили в ловушку… Скорее всего, он действительно влип крепко. А раз так, нужно выпутываться. Он охранял ублюдков и подонков, место которым в одиночных камерах, и мир не рухнет, если одной такой тварью на свете станет меньше. Главное, чтобы яд, который он подсыплет в чай заключенному, не оставлял следов в организме, чтобы Егор мог выйти сухим из воды и послать на три буквы Рому с его такой же мутной дочерью…

Глава 22

Тюремные стены придают воровскому сходу особый шик. Да и сила решений у схода, проведенного в условиях неволи, имеет особое свойство. И воровская корона, обретенная в таких условиях, обладает полноценным статусом.

Муртаза короновали на воле. Собрались воры, посидели за чаркой вина, поговорили за пацана и решили, что его можно возвести в сан. Прямо на месте оформили это решение, придали ему статус закона… Так иногда бывает. А еще случается, что недозрелый вор набирается ума и опыта уже после коронации, становится настоящим бродягой. С Муртазом этого не произошло. Ему оказали высокое доверие, поставили следить за СИЗО, а он «косяка» дал. Нет, чтобы пробить ситуацию по Лукомору, он пошел напролом, непростительно оскорбил вора и попытался дожать его силой. А Лукомор проявил такт, вынес разбор и решение на воровской суд. Мало того, организовал и сам сход. Там Муртаз и получил по ушам. Корону он получал на воле, зато расставался с ней – в тюрьме…

Нельзя обращаться за помощью к ментам, но иногда без этого никак. Мало организовать сход, нужно еще и обеспечить его безопасность. В тюрьме свой спецназ, а этот зверь страшнее кошки. Если сход накроют, с Лукомора спросят жестоко, и тот, понимая это, решил подстраховаться. «Кум» чуть со стула не упал, когда он сделал ему предложение, от которого можно было запросто отказаться. Но «кум» не отказался. Во‑первых, Лукомор отвалил ему солидный куш, а во‑вторых, он пригрозил ему «разморозить» тюрьму – подбить заключенных на смуту, организовать беспорядки…

«Кум» сделал все как надо. Воры уже на больничке, в нормальных условиях, все идет своим чередом. Главный вопрос уже обсудили, Муртазу предъявили за беспредел, дали по ушам. «Мочить» его не стали, но за скобки вывели.

Лукомор обратился по адресу, его заступники отправили на тюрьму «прогон», в котором постановили считать его вором до решения схода.

Сход состоялся, и Лукомор попал «на правилку». Воры предъявили ему за ту обособленную жизнь, которую он вел в последнее время, но особых «косяков» за ним не нашли. К тому же Лукомор серьезно отстегнул на «общак», и чаша весов склонилась в его пользу. Пока все нормально, но в любой момент могут нагрянуть менты…

Непростая сейчас ситуация в воровском мире. Слава Япончик погиб, Шакро Молодого закрыли в Испании, два других гранда воровского мира – Дед Хасан и Таро – схлестнулись меж собой в смертельной схватке, у их сторонников чубы трещат. По тюрьмам ходят постановы, воры одного клана запрещают короновать ставленников другого. Чуть что не так – сразу на нож. А еще враждующие воры сдают друг друга. Редкий сход проходит без омоновцев…

Лукомору не давала покоя мысль об убоповцах. Подполковник Якиров запросто мог пробить ситуацию и обломать ему всю обедню. А причины для этого были. На днях в своей камере от сердечного приступа скончался Штрих, а вчера загнулся Демон – во сне собственной блевотиной захлебнулся. Якиров не дурак, он все понимает, и он мог взяться за топор, чтобы отрубить руку, которая сщелкнула гнилые пешки с шахматной доски. Прямо сейчас мог начать…

Но, похоже, переживал Лукомор зря. Сход закончился. Братва расходилась по-тихому. Конвоиры выводили их из изолятора по два-три человека, и больничка в конце концов опустела.

Он вернулся в камеру. Какое-то время постоял возле шконки, прислушиваясь. Потом лег и закрыл глаза. Вымотался он, зато настроение хорошее. Давнее решение Чапеля конкретно признали полным фуфлом. Сход состоялся, братва разъехалась, и это уже само по себе – подтверждение воровских полномочий. Никто теперь не посмеет поставить под сомнение статус Лукомора…

И тюрьму он под себя поставил, и сход организовал. Все хорошо. Только денег на это дело ушло немерено. Именно поэтому возникал вопрос: а стоила игра свеч?

Если раньше Лукомор сомневался, то сейчас он мог сказать четко – да, стоила. Тот же Ипатий, будто почувствовав его силу, ускорил движение, и, как итог, Демон и Штрих сошли с дистанции.

И с Фраера он спросит по полной. Если он раньше старался держаться в стороне, был сам себе «смотрящим» по Бочарову, то сейчас он получил, считай, официальные полномочия. И есть люди, к которым можно в случае чего обратиться за содействием… Он сделает так, чтобы у Фраера земля под ногами горела – и везде, и в Бочарове в особенности. Эта падла должна ответить по всей строгости воровского закона…

Лукомор уже засыпал, когда дверь в камеру открылась:

– Елецкий, на выход! С вещами!

Он удивленно повел бровью. Штриха и Демона больше нет, сам он от своих показаний отказался, поэтому обвинения с него должны были снять. Миша уже в этом направлении работает. Но пока Якиров держит руку на пульсе, дело с мертвой точки так просто не сдвинется…

А если вдруг его все-таки выпускают, то почему сейчас? Поздно уже, восьмой час вечера. Следователи в такое время не работают…

Конвоир доставил его в кабинет к начальнику оперативной части.

– Все нормально, Дмитрий Андреевич? – спросил Гладышев.

На столе у него было чисто, но Лукомор уловил запах коньяка. Да и глазки у «кума» тепленькие.

– В лучшем виде.

– Доставил ты мне хлопот, Дмитрий Андреевич.

– Кто не рискует, тот не пьет «Хеннесси».

– «Хеннесси», ты угадал… – улыбнулся Гладышев. – Выпьешь на посошок?

– Посошок – это палка в дорогу, – подозрительно глянул на него Лукомор.

– В дорогу. Но не палка. Прощальный привет… Отпускают тебя, Дмитрий Андреевич, завтра в следственный отдел в своем Бочарове явишься, документы подпишешь… Закрывают твое дело, повезло тебе… Или дело не в везении? – как-то странно посмотрел на него «кум».

– Скажи, что случилось, начальник! – занервничал Лукомор. Не нравилось ему, что его выпускают так внезапно, причем на ночь глядя.

– Как что? На свободу выходишь.

– А пацаны мои?

– Нет, Зацеп и Жадный пока здесь побудут…

– Ты же знаешь, я человек уважаемый, без свиты не могу. Мне позвонить надо, пусть за мной подъедут.

– Времени нет. – Гладышев взглянул на часы: – Через пятнадцать минут пропускной пункт закроется, и все, только завтра.

Он старался не смотреть в глаза Лукомору. Что-то не то с ним…

– Завтра так завтра.

– Сегодня, Дмитрий Андреевич, сегодня. Или сегодня, или… Может, ты чего-то боишься? Так ты скажи… Только осторожно говори, а то у стен уши есть. Еще скажут, что Лукомор совсем старый стал, на пустом месте боится, – усмехнулся Гладышев.

– На пустом месте?

– На пустом… Не бойся, ничего с тобой не случится. Остановка в двух шагах, там «бомбилы» стоят… Деньги у тебя есть, расплатишься… Ну так что, на посошок?

– Я с ментами не пью, – покачал головой Лукомор.

Гладышев очень ему помог, но друзьями они не стали. И никогда не станут. К тому же он знал, как погиб Штрих, и его самого могли отравить точно так же. Выпьет сегодня коньячка, а завтра утром его найдут в постели. Из тюрьмы освободился, переволновался на радостях, оттого и тромб оторвался…

Он не стал артачиться. Получил по описи личные вещи, Гладышев лично отвел его на контрольно-пропускной пункт, вместе с ним вышел на освещенный пятачок перед главным входом.

– Надеюсь больше не встретиться, Дмитрий Андреевич, – сказал «кум». И, сухо пожелав ему счастливого пути, скрылся за дверью.

Лампа под козырьком светила в плафоне, прочно закрепленном на стене, но Лукомору казалось, что ее качает ветром – такой колышущийся свет она давала. Или это все нервы.

Лукомор воровато оглянулся по сторонам, поднял воротник и направился к остановке.

Он вышел на дорогу, которая тянулась от ворот к улице, когда вдруг включились фары у машины, припаркованной неподалеку. «Десятка» тут же тронулась с места и, быстро набирая ход, устремилась на него. Но Лукомор уже приметил тропинку, по которой можно было сойти с дороги. Она вела через кусты и деревья – куда, он не знал.

Он сошел с дороги и утонул в темноте. Тропинка действительно вела его через кусты… Вела в ловушку. Лукомор это понял, когда в спину уперся пистолет. Он даже не заметил человека, который вышел из-за кустов.

– Спокойно, мужик!

Дмитрий Андреевич хотел сказать, что не мужик он, а вор, но слова застряли в горле. Все-таки не зря он подозревал Гладышева в смертном грехе. Все-таки не зря опасался киллерской пули.

– Он не мужик. Он вор.

Из-за кустов вышел еще один человек. Лукомор не видел его лица, но узнал по голосу.

Подполковник Якиров неторопливо подошел к нему, сунул в рот сигарету, щелкнул зажигалкой. Только тогда Лукомор смог разглядеть его.

– Нервишки шалят, Дмитрий Андреевич? – с издевкой спросил мент. – По кустам шарахаешься.

Лукомор стиснул зубы. Просчитали менты его шаги, потому и взяли в переплет, один – сзади, другой – спереди. Место темное, безлюдное, и пистолет мог быть с глушителем. Пристрелят, подгонят машину, загрузят тело… Кто-кто, а Лукомор знал, как это делается.

– Да ходят тут всякие, – процедил он.

– Ходят, уму-разуму учат, – усмехнулся Якиров.

– Чего надо?

– Да вот поговорить с тобой хотел, Дмитрий Андреевич… Решил ты свою проблему, развалил дело. Нечем тебя прижать, приходится отпускать. Но ты должен понимать, что жизнь штука тонкая, не так за нее дернешь – и все, оборвался волосок… А дернуть кто угодно может. Тот же Никиткин, например… Да и меня ты разозлил, честно говоря…

– А короче можно? – скривился Лукомор.

– Нужно, – кивнул Якиров и выпустил струю дыма ему в лицо. – Я знаю, как все было. Знаю, как ты Сколкова раскрутил. И знаю, кого ты в своих бедах подозреваешь. На Никиткина грешишь?

Лукомор красноречиво промолчал.

– На него… Полоскова уже убрали, Ворсобина тоже. Остался Никиткин.

– Не знаю, о чем ты, начальник. Знаю только, что фраер вору не товарищ.

– Так ваша дружба нам без надобности. Главное, чтобы войны между вами не было. Кровь никому не нужна.

– А ты ему это скажи, начальник. Он двух моих парней положил, и ты это знаешь. И своих «зачищал»… Сколько крови пролилось, начальник? И где он, твой Фраер? Я нары полировал, а он ананасы в шампанском жрал. Где справедливость, начальник?

– А где ты в этой жизни справедливость видел? В общем, я тебя предупредил: одно неосторожное движение в сторону Никиткина – и снова запускаю маховик. И на этот раз тебя дожму… Причем по беспределу… Найду «косяк», «закрою» на пару месяцев, а там с тебя и корону снимут, – с непроницаемо-серьезным лицом сказал Якиров. – Мне, Елецкий, все равно, понял ты или нет, – жестко добавил убоповец. – Я тебя предупредил, а ты думай. Если с Никиткиным что-то случится, размотаю тебя на всю катушку. Потом не жалуйся.

– А если со мной что-то случится? – выдавил из себя Лукомор.

– Никиткин за это ответит. По всей строгости закона.

– А мне от этого легче будет?

– А мне на тебя наплевать, Дмитрий Андреевич. Мне в Бочарове тишь да гладь нужна… Что там у тебя осталось, то под себя и возьмешь. А то, что потерял, силой и кровью брать не разрешаю. Если миром с Никиткиным договоришься, пожалуйста. Если прольется кровь, пеняй на себя… Я тебя предупредил.

– Считай, что я тебя услышал.

– Тогда сделай так, чтобы я о тебе больше ничего не слышал. Потеряйся… Лучше всего за границу свали, воздух чище станет.

– Воздух фраера портят, пусть они сваливают.

– От воров смердит не меньше… Все, я тебя не держу. – Якиров махнул рукой в сторону остановки.

Лукомор неторопливо повернулся и удивленно повел бровью. Он-то думал, что за его спиной кто-то стоит, но не было никого.

Он сделал несколько шагов и остановился. Тяжелый у него сегодня был день, сход все силы высосал, может, от нервного и морального перенапряжения ум за разум зашел? Может, и не было никакого Якирова?

Глава 23

Сначала действие, потом слово. Все правильно, у кого больше прав, тот не утруждает себя объяснениями. Сначала Якиров забрал Нестроева и Гаврилина, а затем опустился до разговора с Одинцовым.

– Поверь, так будет лучше, – сказал он, постукивая пальцами по столу.

Человек на своем месте, так мог сказать о подполковнике Одинцов. Человек, который заслуживает уважения. Максим отдавал ему должное, но все-таки недолюбливал его. Крепкие у него корни, но гниющие…

– Кому лучше?

– Прежде всего тебе, Максим Львович. Гаврилин будет у меня в полной безопасности. И показания свои точно не изменит.

– В безопасности?.. Это вы про Полоскова или Ворсобина? – не удержался от насмешки Одинцов.

– Ну, и на старуху бывает проруха… – недовольно глянув на него, поморщился Якиров. – Кстати, Лукомор уже на свободе.

– Я в курсе.

– И что скажешь?

– А что я должен сказать? – В словах Максима не было вызова, но желание откровенничать с подполковником отсутствовало.

– Мы очень серьезно поговорили с Лукомором, – продолжал Якиров.

Судя по выражению лица, ему не понравилась реакция Максима. А чего он, интересно, ожидал? Забрал человека, от показаний которого зависела его свобода, и хочет доброго к себе отношения. А забрал нагло, нахраписто, так, как будто по своей воле действовал, будто не было приказа областного начальства. А приказ был, иначе бы Одинцов шиш перед его носом размазал, как сделал в случае с подполковником Свибловым, когда тот начал качать перед ним права…

– О чем?

– Не хочу, чтобы он воевал с Никиткиным.

Максим выразительно кивнул, одобряя решение Якирова. Все правильно, большая война в городе никому не нужна.

– И он вас послушался?

– Надеюсь.

– Я думаю, он еще раньше дал отмашку на Никиткина.

– Ты что-то знаешь?

– Я знаю, что Полоскова и Ворсобина больше нет.

– Ну да, ну да… – вздохнул Якиров, почувствовав себя уязвленным.

– Что там у вас по этому делу?

– Ну, подозреваемые есть… Но фактов нет… Чисто сработано…

Так же чисто могли устранить и Нестроева. Одинцов держал его под особым присмотром, но все могло произойти. Он поднял всю его подноготную – где жил в детстве, где учился, с кем водился, где работал… Смог установить и его контакты с Никиткиным. В прошлом году Фраер был у него дома как минимум один раз. Нашлись свидетели, которые могли это подтвердить, но, увы, это ничего не давало. Ну, был Нестроев знаком с Никиткиным, и что?..

Да, Нестроев лгал, отрицая факты из своей недавней биографии, но это минус для него. Такой минус, который на фоне совершенных им преступлений казался невинным пустяком… Он врал, его уличали в этом, а Никиткин оставался на свободе. Так и не получил Максим основания для его ареста…

– Если Лукомор отмашку дал, он должен ее отменить, – резко сказал Якиров и как-то нехорошо посмотрел на Одинцова.

– Вы говорите так, будто это зависит от меня, – недовольно повел бровью Максим.

– Есть у меня информация. Были у тебя в СИЗО контакты с Лукомором. И Сколкова ты к Лукомору протолкнул…

– А о том, что Никиткин подставил и меня, и Лукомора, у вас такая информация есть?

– Есть. Поэтому и претензий нет… Претензий нет, а опасение есть. Ты, Максим Львович, мужик резкий, крутой, ты это дело с Никиткиным так не оставишь.

– А вы себя на мое место поставьте.

– Так я и сделал. И знаешь, это было совсем нетрудно… – усмехнулся Якиров.

– Вы хотите меня предупредить?

– Да, хочу. Все выяснения – исключительно в рамках Уголовно-процессуального кодекса.

– А вы думаете, что эти рамки узкие? – хмыкнул Одинцов. – В случае с Никиткиным они очень даже широкие. Эта мразь… этот гражданин совсем «берега потерял».

– Согласен.

– Вы с ним разговаривали?

Максим пытался вызвать Никиткина на разговор, но не мог достучаться до него. Дома его не было, в офисе тоже, никто не знал, где он. Но за границу Фраер не выезжал, во всяком случае, под своим именем. Где-то здесь он, совсем рядом, Одинцов чутьем улавливал его присутствие.

– Пока нет. Но есть желание.

– Ему ничего не угрожает. Доказательств против него нет. Но пусть он… – Максим хотел сказать, что Никиткину лучше всего держаться от этих мест подальше, но сам же себя и одернул.

– Что такое? – не понял Якиров.

– Я сам ему это скажу при встрече, – добавил Одинцов.

– Уверен, что все будет по закону, – не без сомнения глянул на него подполковник.

Не нравился Максиму этот разговор. Складывалось впечатление, что убоповец покрывал Никиткина. То ли ему действительно не хотелось усугублять и без того сложную ситуацию, то ли он был в сговоре с Фраером – из корыстных соображений. Возможно, и дело Нестроева он забирал, чтобы вывести Никиткина из-под удара…

И еще Якиров усомнился в его невиновности. Он смотрел на него так, словно Максим действительно убил Прошника и Волхова…

А Прошник был натуральным козлом, Одинцов в этом нисколько не сомневался. Сущность у него козлиная, но жизнь – человеческая. И Никиткин у него эту жизнь отнял. И у него, и у Волхова. Жестокое двойное убийство – и все для того, чтобы подставить майора Одинцова. А чтобы подвести под монастырь Лукомора, эта мразь приговорила к смерти массу людей. Туманова и Еремеева застрелили, за ними погибли Веселый и Татарин. Опять же, Кустарева ранили… Разыгрался Фраер, разгулялся, «берега потерял»… Он уже не человек, а нелюдь, и у Одинцова не было никакого желания с ним договариваться…

– Товарищ подполковник, что вам от меня нужно? – жестко спросил он. – Давайте не будем ходить вокруг да около, мы взрослые люди… Хотите, чтобы я отстал от Никиткина?

– Да, я хочу снизить напряженность в городе, – кивнул Якиров. – Лукомор на свободе, Никиткин тоже, и тот упрямый, и другой. Разъезжаться они не хотят, значит, нужно развести их по разным углам… У тебя тоже счеты к Никиткину, и я не хочу, чтобы ты их с ним сводил. По закону – пожалуйста. И то, если есть уверенность в своих силах.

– Я в себе уверен.

– Да, но Никиткин по-прежнему на свободе, – усмехнулся Якиров. – Не раскололся Нестроев… Мал клоп, да крепок…

– И вонюч. Если раздавить, – нехорошо глянул на него Максим.

Не верил он, что убоповец постарается раздавить этого клопа. Не нужна ему вонь, напротив, он хочет уладить конфликт с Никиткиным, свалить всю его вину на Нестроева, а Фраеру дать зеленый свет в светлое будущее. Пусть живет, пусть дальше кормит своих заступников… А с Нестроевым вопрос решится сам собой. Или сердечный приступ с ним случится, или в петле окажется, или со вскрытыми венами найдут…

– А надо его давить? – нахмурился Якиров. – Лукомор в силу вошел, связи у него серьезные в воровском мире. Он и здесь, в Бочарове, «малину» развезет… А Фраер, какой-никакой, все же противовес…

– Этот противовес с катушек съехал… – мрачно усмехнулся Одинцов. – Меня на всю жизнь могли «закрыть»… В этот раз я выкрутился, а в следующий?

– Я с ним поговорю. Он все поймет.

Максим кивнул. Он и сам был сторонником компромиссов, но в этот раз все зашло слишком далеко. Он сомневался в адекватности Фраера, да и договариваться с ним не хотелось. Но с Якировым лучше не спорить. Пусть делает что хочет, а у него своя голова на плечах. И он должен эту голову сохранить…

Какие времена, такие и мысли – тяжелые, мрачные, гнетущие. И еще Саньков деготь на извилины льет.

– Положение очень серьезное. Слишком много трупов. Твое счастье, что Нестроев молчит. Одно его слово, и я лично надену на тебя наручники.

– А он молчит?

– Молчит.

– В Москву его забрали, да?

Нестроев молчит, но менты обложили его со всех сторон, только один Саньков и мог покончить с ним. Но полковник боялся своего же подчиненного, Одинцов мог пресечь его попытку – со всем отсюда вытекающим…

Леонид не верил в надежность Нестроева, но из Москвы не уезжал. Острожно, стараясь не привлекать к себе внимания, тихой сапой кружил вокруг Бочарова – в надежде на благополучный исход. Жена с детьми уже в Лондоне, а он пока здесь. Нельзя ему далеко уезжать, слишком много проектов находится в подвешенном состоянии, они требуют личного контроля. Но если вдруг сигнал тревоги вспыхнет ярким светом, он тут же приделает себе крылья и улетит далеко-далеко…

– Забрали. Для твоей же пользы.

– Не понял.

– Тебе предлагают содействие, – сказал Саньков, отводя глаза в сторону.

– Содействие? Ты хотел сказать, «крышу»?

– Ты сам загнал себя в угол.

– Кто предлагает? Якиров?

– Я же говорю, ты сам загнал себя в угол.

– И теперь меня можно доить? – злобно усмехнулся Никиткин.

– Теперь тебя можно контролировать.

– Ты в доле?

– Это неважно.

– Значит, в доле. Сунул палец, вцепились по локоть… Ну, менты!

– Будешь делать как надо, все будет хорошо.

– Что делать? – сквозь зубы процедил Никиткин.

Одинцову нужна была справедливость, он не думал о личной выгоде, поэтому договориться с ним не удалось. А убоповцы зубами в его кошелек вцепились. И еще Санькова в долю взяли… Раньше Саньков подачками жил, а сейчас будет сосать из его кармана в две щеки. На пару с Якировым…

– Ничего. Живи, работай, зарабатывай деньги. И веди себя ровно.

– Если я буду сидеть ровно, Лукомор меня с дерьмом сожрет.

– Не сожрет. Все под контролем.

– Уверен?

– Я же сказал, все под контролем.

– Значит, гарантий нет?

– Ну, ты же сорвался с катушек… И он может сорваться… Чужая душа – потемки. Без гарантии…

– С Одинцовым что?

– Одинцов – отдельная история. Зря ты с ним связался…

– И что теперь? Тоже без гарантии?

– Нестроева мы из-под него выдернули. Без его показаний он с тобой ничего не сделает.

– Он копает под меня. Раскапывает связи, контакты… Он знает, что Сколков работал на меня. И что Нестроев работал, тоже знает…

– Знает, но без доказательств. А без железных улик он к тебе не подступится, это я тебе обещаю.

– Из игры его выводить надо, – покачал головой Леонид. – Если у меня есть «крыша», пусть она решит вопрос…

– Всему свое время. А пока сиди тихо и не высовывайся.

– Сколько стоит «крыша»?

Саньков нервно достал из кармана ручку, взял салфетку и вывел на ней цифру. Полмиллиона. И не в долларах, а в евро. И в месяц…

– С ума сошли! – всколыхнулся Никиткин.

– Это лучше, чем пожизненный срок… Тебе мама говорила в детстве, что спички не игрушка? Не послушал ты маму. Зачем траву под ногами поджег?

– А вы, значит, пожарные?

– Да. Но пожар пока потушен только сверху, внизу еще тлеет. Поэтому сиди ровно и не маши хвостом…

Не было у Леонида желания внимать менту, но из ресторана он выходил с поджатым хвостом. Было такое ощущение, что с поджатым. А раньше в таких случаях выходил, как расфуфыренный павлин…

Полмиллиона евро – это очень большие деньги, но, как ни крути, свобода дороже, и в принципе Леонид готов был платить столь высокий налог за собственную безопасность. Тем более дела у него идут лучше не бывает. Выгодные проекты в очередь к нему выстраиваются, только успевай ставить их на поток. Он и успевает, несмотря ни на что, поэтому сейчас ему еще легче будет решать вопросы.

Он выкрутится из сложной для себя ситуации, значительно расширит свой бизнес, увеличит обороты. И очень скоро выйдет на тот уровень, с которого полмиллиона в месяц будет казаться жалким плевком…

Все будет хорошо. Все будет очень хорошо.

– Куда едем? – спросил Чернышев.

– Давай в Бочаров, посмотрим, что там да как… Нам обещают спокойную жизнь.

Но чем ближе они подъезжали к Бочарову, тем сильней становилось желание повернуть назад… Засады в доме может и не быть, но что, если туда нагрянет майор Одинцов со своими операми? А еще Лукомор своих головорезов заслать может…

Так все хорошо начиналось – и Лукомора «закрыли», и Одинцова… А закончилось все тем, что менты счет выписали. И Лукомор на свободе, и Одинцов. И тот выкрутился, и другой. И у обоих к нему свои счеты…

Может, не надо пока в Бочаров ехать? Может, лучше выждать время, пока все уляжется?

Но Леонид удержался от соблазна дать обратный ход. Во‑первых, у него дела в Бочарове, и он должен рулить ими на месте. А во‑вторых, он должен дать понять, что никого и ничего не боится. Прежде всего дать понять самому себе. Надо верить в себя, иначе грош ему цена…

Да, он едет домой…

Глава 24

Нож тускло блеснул в отраженном свете, и этого хватило, чтобы заметить его. Гриша на рефлексах отскочил в сторону, поймал руку с ножом в захват, взял на прием. Не дрогнула у него от страха душа, не прошел мандраж по жилам, потому и смог он справиться с ситуацией. А мог бы и пропустить удар…

Он заломал наркомана, а Одинцов подал ему наручники.

– Вот урод! – В голосе начальника прозвучало и возмущение, и удивление.

Они спокойно открыли дверь в квартиру, беспрепятственно вошли в притон, где было, в общем-то, тихо. Парень с девушкой лежали в обнимку на диване, один «торчок» сидел в кресле, четвертый выходил из туалета, ничего, казалось, не соображая. Этот четвертый и вынул вдруг нож… Гриша не ожидал от него удара, он думал, что парень пройдет мимо.

Хозяина квартиры нашли на балконе. Там стояла старая кровать, наваленная всяким хламом, под нее он и забрался. Ничего, вытащили, отправили в управление вслед за его гостями. В квартире провели обыск, изъяли массу мобильных телефонов и автомагнитол. Этими крадеными гаджетами «торчки» расплачивались за наркоту…

Домой Гриша вернулся в первом часу ночи. Юля уже спала. Он тихонько прошел на кухню, вымыл руки, заглянул в холодильник. Отбивные там, салат… Юля молодец, и готовить научилась, и в квартире у нее порядок. И в ночные клубы ее совсем не тянет. Так, глядишь, и образцовой женой когда-нибудь станет. А она метит на это место, из кожи вон лезет, чтобы угодить его родителям. Мама уже соловьем про нее поет, и отцу она нравится. Они ей даже свой дом «сосватали». На майские праздники сидели все вместе в беседке, вино пили, шашлыки ели, мама сказала, что в сентябре они переезжают в новый дом, а им с Юлей остается старый. Ну а там – за пирок и за свадебку. Как раз осенью свадьбы и должны играться, аккурат после сбора урожая. Если Юля урожай собрала, то почему ей не пойти под венец. И Гришу она приручила, и родителей под себя подстроила…

Хорошая она, в общем-то, девчонка. Никакого сравнения с тем, кем была или казалась в прошлом. Но все равно не лежала к ней душа… Но жениться на ней, пожалуй, придется. Надоело уже холостяковать…

Он разогрел котлеты, вместо гарнира положил в тарелку капустный салат и только собрался сесть за стол, как в кухню зашла Юля. Молча прошла мимо него, остановилась у кофемашины, нажала на кнопку.

– Кофе на ночь? – удивился Гриша.

Юля в ответ всего лишь пожала плечами.

И кофе она приготовила только для себя. Села, достала из пачки сигарету… А ведь бросила курить.

– Эй, ты чего? – настороженно глядя на нее, спросил он. Не нравилось ему выражение ее лица – смесь равнодушия с циничным пофигизмом.

– Достал ты меня, Кустарев, – сказала она, бросив на стол использованную зажигалку.

– Ну а что делать? Шла себе девчонка по улице, шла, никого не трогала. Подошли два урода, приставили нож к горлу, забрали мобильник… Нашли мы этих уродов. В наркопритоне… Кстати, меня чуть этим ножом ткнули, еле увернулся…

– В наркопритоне?

– Ну да.

– «Торчок»?

Гришу могли сегодня банально убить, но это ее совершенно, казалось, не беспокоило. Ей интересна была сама ситуация – наркопритон, «торчки» с ножами…

– Ну а кто там еще мог быть? Ангелы с крылышками?

– А если там кровь на ноже была?

– Может, и была.

– А это СПИД, гепатит… Он тебя не поцарапал?

– Да нет, нормально все.

– Одинцов с тобой был?

– Да нет, это я с ним был.

– Он в курсе, что у тебя огнестрел плохо заживает? – Ни возмущения в этом голосе, ни участия.

– Так он меня и не хотел брать. Но ты же знаешь, я настырный…

– Да нет, просто ты не хочешь домой возвращаться. На службе задерживаешься, лишь бы не со мной… Я все понимаю, Кустарев. Я все понимаю.

Гриша с удивлением смотрел на Юлю. Она предъявляла ему претензии, но при этом в ее взгляде не было обиды. И в голосе звучало только легкое раздражение, даже язвительные интонации в нем отсутствовали.

– Я же говорю, так надо было. Если бы мы сегодня эту лавочку не прикрыли, сегодня еще кому-нибудь нож к горлу приставили. Ты же хочешь ходить по ночным улицам спокойно?

– По ночным улицам? Да, конечно… Я соскучилась по ночным улицам, – совершенно серьезно сказала она, – и собираюсь вернуться в ночную жизнь.

– Собираешься?

– Собираюсь.

– Одна?

– Почему одна? Найду кого-нибудь…

Юля действительно похожа была на кошку, которая вдруг решила жить и гулять сама по себе. Ни преданности в ее глазах, ни участия, ни тепла. И все-таки это была игра. Она нарочно дразнила его, мстила за долгое отсутствие.

– Ну, извини, – вздохнул Гриша.

– Что значит, «ну, извини»?

– Извини! – четко повторил он.

– За что?

– Ну, не должен я был так поздно приходить.

– Да, пожалуйста, когда хочешь, тогда и приходи, – пожала она плечами. И вдруг, подняв голову, добавила: – Я не люблю тебя.

– Что?! – Грише показалось, что он ослышался.

– Я тебя не люблю. Тебя не было, я сидела здесь, ждала тебя и вдруг поняла, что любви больше нет.

– А она была?

– С твоей стороны – нет, а с моей – да. Ты же меня не любишь, почему я должна тебя любить?

– Это шантаж?

– Это не шантаж, это сухая констатация факта. Мне действительно жаль, что так вышло… Можно, я у тебя сегодня переночую?

– Э‑э… Зачем спрашиваешь?

– Спасибо!

Юля поднялась из-за стола с таким видом, будто собиралась его поцеловать на радостях, но прошла мимо. Махнула крыльями и скрылась в прихожей.

Какое-то время Гриша приходил в себя. Он вдруг понял, что она не шантажирует его, а действительно разлюбила и не хочет жить с ним.

Надо было поговорить с ней, узнать, что за блажь на нее нашла, добрым веселым словом развеять хандру… Но дверь в спальню была закрыта изнутри. Гриша постучался, но Юля ему не ответила. А настаивать он не стал. Решил разобраться утром.

Но утром ее не было. И ушла она с вещами…

В жизни, как и в поршневой авиации, прежде чем набрать скорость и уйти в высоту, иногда приходится резко снизиться. Леонид это понимал и даже готов был склонить голову перед Лукомором, но как же хреново на душе. А Елецкий все понимает, ухмыляется.

– Это мой город, и здесь никто не должен стоять у меня на пути. Твой «Бастион» должен быть разрушен, ты меня понимаешь?

Леонид кивнул.

Он так хорошо начал, подконтрольная ему охранная фирма подмяла под себя практически все ценные объекты, задвинув лукоморскую «Визави» на задворки городской истории.

Но Лукомор вернул былую силу. И даже Якиров не может с ним ничего поделать. Лукоморские бандиты выходят из СИЗО, поднимаются со дна, куда их загнали ментовские щуки, все возвращается на круги своя. То, что не убило этих уродов, сделало их только сильнее.

И удар по воровской короне лишь усилил могущество Лукомора. Он не только справился с ситуацией, но еще и вышел на новую высоту. Он снова вхож в высшие криминальные круги в масштабах страны, где наряду с разной коронованной шелухой встречаются настоящие монстры, которым по зубам даже самые крупные акулы бизнеса…

– И никакой больше твоей половины, – наслаждаясь унижением противника, усмехнулся Лукомор. – Нет здесь ничего твоего…

– Только бизнес, – кивнул Никиткин.

– Только бизнес… – нехотя согласился Лукомор. – И то, мой тебе совет: сворачивай свою лавочку здесь и перебирайся куда подальше. А то вдруг попадешь под горячую руку, всякое может случиться…

– Чтобы свернуть лавочку, нужно время.

Саньков сдержал слово, менты оставили Леонида в покое. Даже Одинцов не дергается. А Семен Нестроев «закосил» под психа, и ему поверили. Очень большая вероятность, что экспертиза признает его невменяемым. Леонид обещает ему курортный режим, но на самом деле Семена опустят в состояние овоща…

И с бизнесом у него все хорошо. Только в одной Москве параллельным курсом идут четыре проекта – один другого выгодней. Но в Бочарове у него база, отсюда он пока уйти не может. Но это пока. Ему нужен год, максимум два, чтобы выйти из этого города без вреда для себя. И он должен выиграть это время. Плевать на охранный бизнес, плевать на подконтрольные территории. Пора выходить из этого мафиозного детства… Капиталы нужно контролировать, а не территории…

– Через год чтобы тебя здесь не было.

– Два.

– Полтора.

В принципе можно было согласиться и на год. Все равно к этому времени волна уляжется, Лукомор успокоится, и у него больше не будет желания воевать – причем с более сильным врагом. Леонид знал свою силу и хоть сейчас мог бросить Лукомору новый вызов. Возможность для этого есть, а желания пока нет. Хватит с него, наигрался…

– Что-то быстро ты сдаешься, – презрительно усмехнулся Елецкий, с подозрением глянув на него. – Задумал что-то?

– Нет. Просто в мире хочу жить.

– С каких это пор?

– А разве тебе такое желание не внушали?

– Ну-у… – Лукомор нахмуренно глянул в сторону.

– Ты все понимаешь.

– Да уж… Значит, не нужна тебе война?

– Не нужна.

– Может, и бизнес свой здесь отдашь?

– Продам… Но не сейчас.

– Через полтора года?

– Через два.

– Ну, если продашь, то пусть будет через два, – признав за ним заслуженный «плюс», ухмыльнулся Лукомор.

– Еще что?

– Да обед у меня… Не хочу тебя задерживать.

Лукомор выразительно показал взглядом на дверь. Не хотел он разделить трапезу с Леонидом. Уколол, что называется… Можно подумать, у него было желание обедать за столом с этой вонючей воровской свиньей…

Из ресторана Леонид выходил с вожжой под хвостом. Так хотелось схватить кого-нибудь за грудки, тряхнуть, дать в морду. Но, увы, он не мог себе этого позволить. Нельзя ему беспредельничать в Бочарове. Возможно, Одинцов со своими псами где-то рядом, он только и ждет, чтобы вцепиться ему в горло. Нельзя давать ему повода…

Он сел в машину, и эскорт взял курс на дом. Две недели он здесь живет, и ничего, никаких эксцессов. А сегодня и вовсе мировую с Лукомором заключил…

Глава 25

Растрепанные волосы, заспанные глаза, губы не накрашены, на лице ни грамма косметики… Все бы ничего, но раньше Юля не позволяла себе предстать перед ним в таком виде. Майка на ней с открытыми плечами, серые спортивные брюки.

– Чего тебе? – с кислым видом спросила она. И зевнула во весь рот, прикрыв ладошкой рот.

– Да вот, зашел к тебе…

Два дня Гриша надеялся, что Юля всего лишь набивает себе цену, ждал, когда она сама даст о себе знать. Но не дождался, сам приехал к ней домой.

– Еще не зашел… – Она открыла дверь, пропуская его в квартиру.

Провела его на кухню, включила кофеварку, достала сигарету, закурила и равнодушно спросила:

– А как же служба?

– А что служба? Я к месту не привязан… Ты с похмелья? – Он глянул на часы. Половина двенадцатого, а она только из постели вылезла. Вернее, он вытащил.

– Нет, просто вчера поздно легла. Можешь спросить, чем я занималась, – с едкой усмешкой разрешила она.

– Чем?

– Может, еще спросишь, и с кем?.. Пойди, посмотри, – кивком головы показала она в сторону своей комнаты.

Кустарев с трудом удержал себя на месте. Юля имела право провести ночь с кем угодно. Она девушка незамужняя, клятву верности никому не давала. И не надо унижаться, искать мужчин в ее постели. Пусть просто скажет, что между ними все кончено, и он уйдет…

– Тебе все равно? – не без сарказма усмехнулась она.

– Ты девушка взрослая, самостоятельная, тебе самой решать, как и с кем быть.

– Вот я и решаю. Без тебя. И зря ты приперся.

– Я могу и уйти!

– А я тебя держу?

– Да нет. Просто спросить хотел…

– Спрашивай.

– Ну, мама там… – начал он, но, махнув рукой, замолчал.

– Что мама? – едко усмехнулась Юля.

– Да ничего. Забей.

– Так я уже забила.

– Ладно, пойду я. – Гриша хотел подняться, но не нашел в себе для этого сил.

– А кофе?

– Ну, можно… – с благодарностью глянул он на Юлю.

– Как там, на службе? – спросила она и снова зевнула в кулак.

– Да ничего, нормально все…

– Всех бандитов переловили?

– Пока не всех.

– А этот, Фраер который? Как он там себя на свободе чувствует?

– Не знаю, не спрашивал, – пожал плечами Гриша.

– Смеется над вами, да? – с ухмылкой взглянула на него Юля.

– Кофе где? – угрюмо спросил он.

– Так вот он, родимый! – ласково погладила она рукой кофеварку.

– Ладно, пойду я, – уныло вздохнул Гриша и поднялся.

И к двери шагнул – в надежде, что Юля вцепится ему в руку, остановит его.

– Давай, давай! Бандитская пуля заждалась! – съязвила она.

Гриша остановился, повернулся к ней:

– Это не повод для шуток!

– А врать мне – это для чего повод?

– Я тебе врал?

– И мне врал… И родителям… Одинцов на свободе?

– На свободе.

– А ты где? Или ты написал рапорт?

– Ну… Если дело только в этом…

Он вдруг понял, что готов расстаться со службой, лишь бы вновь обрести Юлю.

– Ты уходишь? Давай, давай! – Она легонько подтолкнула его в плечо. – Мне собираться надо.

– Куда?

– «Стрелка» у меня с одним, – небрежно бросила Юля.

– С кем?

– Тебе не все равно?

– Нет, не все равно! Ты моя девушка!

– Забудь!

– А если не могу забыть?

– Ну, я же смогла. Сказала, что с тобой пора кончать, и все, никаких проблем.

– А почему это со мной нужно кончать?

– Долго объяснять! – скривилась Юля.

– А я не спешу!

– Я спешу!

– Ну, если хочешь, я напишу рапорт на увольнение…

– Я хочу?! А кто меня охранять будет, когда я по ночам гулять буду? Нет уж, пусть каждый занимается своим делом!

– Может, хватит?

– Что хватит?

– Я все понял…

– Что ты понял?

– Ну, не прав я был…

– Поздно пить боржоми!

Юля оттолкнула его, вышла из кухни и скрылась в своей комнате. Вышла оттуда с телефоном, который прижимала к уху, и свободной рукой помахала Грише, движением пальцев показывая на дверь. Он еще не ушел, а она уже не видела его в своей жизни.

– Привет, Саш! Как ты там после вчерашнего? – воркующим голосом спросила она. – Я ничего, нормально! Нам бы пересечься! Ну, хорошо, давай как вчера! В то же время!

Гриша побагровел от возмущения, глядя на нее.

– Ты еще здесь? – презрительно скривилась она, отключив телефон.

– Да вот, интересно узнать, что там за Саша?

– Ты еще Женю не видел! – Юля открыла дверь в свою спальню, заглянула в комнату.

– Ну, пусть выходит!

– А может, лучше ты уйдешь? – съязвила она.

– А вот и не уйду!

– Кустарев, у тебя гордость есть?

– Да пошла ты!

Гриша ушел, громко хлопнув дверью, причем в прямом смысле этого слова. И, как ни странно, от этого полегчало на душе.

Пропади пропадом эта дрянь со своими Сашами и Женями! Пусть живет как хочет, а он ставит на ней крест! Более того, сам пустится во все тяжкие! Прямо сегодня этим и займется! Узнает, с кем встречается Юля, и отправится в новую жизнь…

Свободная охота горячит кровь, расширяет горизонты. Уже нет нужды ехать по заранее оговоренному маршруту, можно плутать по закоулкам, где, как куропатки по ямкам, прячутся смазливые девочки…

Взгляд выхватил одну такую. По-настоящему красивую, к тому же очень стильную и ухоженную. Шмотки на ней модные, наверняка дорогие. Такая за дешево не продастся, но тем желаннее будет победа.

– Тормози! – приказал водителю Никиткин.

«Гелендваген» остановился, и он вышел из машины.

– Привет!

– Хочешь меня подвезти? – неожиданно спросила девушка.

– Хочу, – слегка опешил он.

– И поцелуешь? – отворачивая взгляд, усмехнулась она.

– И поцелую.

Он чмокнул ее в щеку, открыл заднюю дверь, помог сесть в машину, сам забрался на заднее сиденье.

Девушка уже не улыбалась, когда он закрыл за собой дверь.

– Куда едем? – настороженно глядя на него, спросила она.

– А куда ты хочешь?

– Ну, можно в ресторан.

– В Москву?

– Можно и в Москву.

Леонид выразительно глянул на водителя. Пусть едет в Москву, это недалеко, и дорога относительно свободна. К тому же по пути выяснит цену вопроса.

– А потом? После ресторана?

– Ну, это смотря, как вы поужинаете девушку.

– А танцевать ты умеешь?

– А я что, на монашку похожа?

– Может, лучше сразу о цене договоримся?

– В смысле, о цене?

– Ну, сколько стоит твой час?

– Что-то я не поняла, – нахмурилась девушка. – Ты за кого меня принимаешь?

– За порядочную девушку, – улыбнулся Леонид. – Но жизнь устроена так, что даже порядочность имеет свою цену!

– Да? Ну, тогда у вас денег не хватит, чтобы купить мою порядочность! – как-то не очень весело засмеялась она.

– А вдруг? – Никиткин сунул руку во внутренний карман пиджака, достал бумажник, вынул оттуда несколько пятисотенных купюр, протянул девушке.

– Что это такое?

– Две тысячи евро. Упакуешься «от» и «до». И всего за час твоей любви. А потом ресторан, если хочешь.

– Не хочу. И не надо меня упаковывать, я и сама как-нибудь…

– Не набивай цену, – нахмурился Леонид. – Две штуки для тебя – красная цена.

– У тебя с головой все в порядке? – спросила она, глядя ему прямо в глаза.

– Четыре тысячи евро.

– У тебя реальные проблемы. Я знаю адрес одного психиатра, он чудеса творит.

– Если набиваешь цену, то не надо… Пять тысяч – это край, потолок, больше я не дам…

– Ну, хорошо…

Никиткин скривил губы в презрительной ухмылке. Недолго музыка играла…

– Только я сейчас не готова. Давай так, ты меня сейчас домой отвезешь, а завтра в это же время…

– Кинуть меня хочешь? – догадался он.

– Папочка, ну что за жаргон? – игриво улыбнулась девушка.

– Не надо меня динамить! – покачал он головой. – Я хочу здесь и сейчас!

– Кстати, меня Юля зовут.

– Мне все равно. Сейчас ты отработаешь, заберешь деньги, и мы больше с тобой никогда не увидимся.

– Поедешь новый прикол искать?

– Не твое дело!

– А если я не хочу? – возмущенно спросила она.

– Я ведь по-хорошему прошу!

– Я никак не хочу, ни по-хорошему, ни по-плохому.

– Никто ничего не узнает.

– Я буду знать… Да и не хочу я с тобой!

– Стерпится – слюбится.

– Может, хватит? – истерично выкрикнула Юля и, потянувшись к переднему креслу, ударила водителя кулаком в спину: – Эй, тормози, приехали!

Леонид схватил ее за плечо, резко развернул на себя.

– Ты идиотка? Ничего не понимаешь? Или ты отработаешь деньги и уйдешь, или тебя отсюда вынесут вперед ногами!

– Какой же ты урод! – качая головой, возмущенно протянула она.

Гнев захлестнул его с головой, Леонид схватил девушку за шею и стал душить. Остановился он в самый последний момент…

Юля тихонько откашливалась, продолжая смотреть на него ошалелым взглядом. Наконец-то до нее дошло, насколько все серьезно.

– Ты непослушная девочка, – с хищной ухмылкой произнес Никиткин. – И пять тысяч для тебя – это слишком много. Твоя цена – две тысячи. А если ты этого не поймешь… Ты меня поняла?

– Нет, не поняла!

– Тогда живой отсюда не уйдешь!

Он попытался схватить ее за шею, но Юля увернулась и ударила его растопыренными пальцами по лицу. Ногти у нее оказались на редкость острыми. Как он теперь будет ходить с расцарапанным лицом?

– Ну, ты и сука!

Он ударил ее раскрытой ладонью раз, другой… Она закрывалась руками, пытаясь защититься, но это ей не помогало. А он бил, бил…

– Не надо! Ну, пожалуйста! – взмолилась наконец Юля.

Он заметил кровь на своих руках, только это его и остановило. Кровь могла испачкать салон, а он привык беречь свои вещи.

Юля рыдала, закрыв лицо руками, и ему даже стало немного ее жаль. Совсем немного… Она сама во всем виновата, не надо было злить его. И лицо ему расцарапала… Он провел рукой по своей щеке, и злость снова нахлынула на него. Злость, переходящая в бешенство. Но на этот раз он сдержался.

– И пять тысяч для тебя много. Хватит и тысячи… Если не захочешь, опущу тебя до уровня проститутки, сто рублей за сеанс быстрой любви…

– Тебя самого опустят! У меня парень есть, он тебя, урода, из-под земли достанет!

– Хорошо, пусть будет пять тысяч. Но в рублях…

Леонид всем своим видом давал понять, что ничего не боится.

– Он в полиции работает, в уголовном розыске!

Никиткин хотел презрительно фыркнуть, но не смог этого сделать. Уголовный розыск в его положении – достаточно серьезная проблема. Если это уголовный розыск под началом Одинцова…

– Кто такой?

– Узнаешь!

– Значит, нет никого, – усмехнулся он.

– Есть! Старший лейтенант Кустарев!

– Кустарев?! – Леонид хотел придать голосу презрительный оттенок, но из горла вырвался какой-то жалкий хрип.

Он знал, кто такой старший лейтенант. Очень хорошо знал. Этот мент стал для него таким же злым гением, как и сам Одинцов.

– Да, Кустарев! А ты его знаешь? – догадалась Юля. – Знаешь! И я тебя знаю! Ты – Фраер!

– Заткни свою пасть, тварь! – вспылил он.

– А то что? Убьешь меня? Давай! Сделай Грише подарок! Знаешь, почему я к тебе в машину села? Потому что Гриша за мной следит! Я его позлить хотела, поэтому к тебе села! Он за мной едет!

– За тобой?

– И за тобой тоже!

Леонид взял рацию, связался с Чернышевым, который ехал в замыкающей машине, спросил, нет ли за ними «хвоста». Стас попросил немного подождать и через три минуты выдал результат. Оказывается, их преследовал черный «Гранд Чероки». Именно на такой машине и ездил старший лейтенант Кустарев. Вел он Леонида грамотно, и, если бы не Юля, Стас бы его не обнаружил.

Никиткин взял девушку за подбородок, посмотрел на ее лицо. Глаз подбит, нижняя губа распухла от удара, на носу ссадина… Она даст показания, с нее снимут побои, и его «закроют» за истязание. Еще и похищение пришьют – для полного счастья. А это срок…

Но его пугал не столько срок, сколько сама тюрьма. Это территория Лукомора, и он не упустит случая взять реванш. Загонит его в угол и отожмет весь бочаровский бизнес. Он может, он все может…

Никиткин до хруста в зубах стиснул челюсти. Ну, почему он не поехал охотиться в Москву? Зачем вообще занялся этим непотребством? Просили же его, уговаривали сидеть ровно…

– Откуда ты свалилась на мою голову? – озлобленно процедил он.

– Я свалилась?! Ну, ты точно Фраер! – чувствуя за собой силу, откровенно издевалась над ним Юля.

Увы, но он должен был стерпеть и это унижение, только выдавил из себя:

– Мне проблемы не нужны.

– Мне тоже! А ты мне нос сломал!

– Починишь! – Он выгреб из бумажника все деньги, которые у него были.

– Откупиться хочешь! Не на ту нарвался! – язвительно ухмыльнулась Юля.

– Сколько надо, столько и получишь…

– Сколько надо, ты получишь! За то, что вытворял тут со мной!

– Ты сама виновата…

– Я?! Ну, ты и козел!

– У тебя есть родители?

– Что?! – опешила Юля.

– Ты переживаешь за них?

– Ну, ты и!.. – Юля запнулась – страшно ей стало. За родных и близких страшно… Наверняка она знала, почему Одинцов сел в тюрьму, и понимала, почему сам Леонид остался на плаву… И саму ее он мог подставить, и ее родителей обидеть, а ему за это ничего не будет…

– Ну, так что, договорились?

Она податливо кивнула.

– Я тебя не бил, я тебя совращал.

– Ну, хорошо…

– А деньги можешь забрать.

– Да не нужно мне…

Леонид покачал головой. Не нравилось ему поведение Юли. Если человек отказывается от денег, значит, он что-то задумал. Уж кто-кто, а он хорошо знает подлую людскую сущность…

Притворяется она, камень за пазухой держит, чтобы отдать его Кустареву. Или все-таки с ней можно будет договориться?

Глава 26

Снова Никиткин. Снова эта мразь на горизонте… Надо было звонить Одинцову, но Гриша пока воздерживался. Не хотелось быть лохом в глазах начальника.

Он хотел только узнать, с каким Сашей встречалась Юля, а она села в машину к Никиткину. И это для него удар ниже пояса, он до сих пор не может дышать полной грудью. Но машину ведет уверенной рукой.

Не будет он звонить Одинцову. Сам проследит за Юлей, пробьет ситуацию… Может, она ни в чем не виновата, а он обвинит ее во всех смертных грехах. Как потом ей в глаза смотреть…

«Гелендвагены» свернули с шоссе на проселок, который через сосновую рощу вел к элитному поселку. Может, Фраер жил здесь, скрываясь от уголовного розыска и лукоморской братвы? Не зря же, пока пахло жареным, Одинцов не мог найти Никиткина. Фраер был где-то рядом, но в руки не давался. Возможно, дом у него в этом поселке. Туда он и вез Юлю. Ясно, для чего…

Но машины свернули с дороги, не доезжая до поселка. Они углублялись в рощу по дрянной лесной дороге, пока не уперлись в тупик.

Не успел Одинцов остановить машину, как арьергардный «Гелендваген» сдал назад и, быстро набирая скорость, устремился на него. Он тоже включил заднюю скорость, стал разгоняться, чтобы уйти от столкновения. Но не ушел. «Гелендваген» настиг его. Причем столкновение было такой силы, что у Гриши раскрылась подушка безопасности.

Подушка эта должна была обезопасить, но, увы, сыграла с ним злую шутку. Она помешала ему достать оружие и достойно встретить врага. Бойцы Никиткина выскочили из машины, набросились на него, вытащили из салона и швырнули на землю. Заломали, стянули руки за спиной пластиковыми лентами. И еще стреножили его, заклеили рот и забрали телефон, оружие. Потом запихнули в машину, посадили рядом с Юлей, которая тоже была связана. Она отчаянно мычала и дергалась, а Никиткин, сидевший на переднем сиденье, ехидно ухмылялся, глядя на Кустарева. Но в его глазах улавливалась тревога и даже страх. Он боялся попасть впросак. Знал, что за Гришу могут конкретно спросить, потому и боялся.

К машине подошел его начальник охраны. Он открыл переднюю правую дверь, и Гриша услышал его голос:

– Не звонил он Одинцову. Ближайшие три часа никому не звонил.

– А спутниковая сигнализация в машине?

– Спутниковая сигнализация есть… Пока есть… Нормально все будет.

Начальник охраны ушел, а Никиткин торжествующе посмотрел на Кустарева:

– Слышал, нормально все будет… Для меня нормально будет. А с тобой решать будем. И с тобой, и с этой шлюхой. – Он презрительно усмехнулся, глянув на Юлю.

Та в ответ возмущенно замычала и даже ударила коленками по спинке правого переднего сиденья.

– Все, что угодно сделаю, дяденька, только заплатите! – передразнил ее Никиткин. – А что угодно, это знаешь что? Догадываешься, да? И ты за эту шлюху застрелить меня хотел…

Гриша удивленно вскинул брови. Не собирался он стрелять в этого козла. Во всяком случае, прямого намерения не было. И кривая не вывела его на возможность выстрела, к сожалению…

– Пришлось, как видишь, тебя нейтрализовать. Прошник не смог этого сделать, и где он? – глумливо усмехнулся Никиткин. – Застрелил его твой начальник. И ты такой же бешеный, как Одинцов. Прокуратуры на вас нет. Ничего, будет!

Открылась задняя дверь, и Кустарев увидел парня в черном костюме. С бездушным выражением лица он всадил ему в ногу, прямо через ткань брюк, шприц и без всякого зазрения совести выдавил в плоть содержимое.

Сначала на голове у человека выросли рога, затем вытянулся и округлился в пятак нос, после чего эта дьявольская физиономия искривилась и рассыпалась на мелкие разноцветные квадратики. А потом все исчезло…

Молчит мобильник. Вызов запрещен. Это значит, что телефон отключен. И через электронный планшет на Кустарева выйти не удалось. Ожогин связался с охранной компанией, которая обеспечивала работу спутниковой сигнализации, и узнал, что сигнал от машины пропал. Но вместе с этим он узнал координаты места, с которого сигнал поступил на пульт в последний раз.

На это место они с Ожогиным и отправились.

Время позднее, темно, сосновый бор, убитая лесная дорога. И какого черта Кустарева сюда занесло?

Машины не было, но Максим назад не повернул. Он обследовал дорогу, и луч фонаря высветил мелкие осколки стекол. Свежие осколки. И следы от колес тоже сегодняшние. Судя по всему, одна машина врезалась в другую. Следы от колес, отпечатки обуви. Надо слепки делать, экспертизу проводить…

– Что скажешь? – обращаясь к Ожогину, спросил он.

– Замели Гришу.

– Кто?

– А есть варианты?

– Даже самые фантастические…

Не нравилась Одинцову возня вокруг Фраера. И Саньков его выгораживал, и Якиров. Нельзя Никиткина трогать, пока нет доказательств его вины. А доказательства уже, судя по всему, никто не ищет…

Но, может, Кустарев что-то нарыл. Он парень самостоятельный, и нюх собачий у него есть. Он мог на Никиткина выйти, за это мог и поплатиться. Но кто его наказал? Или сам Фраер, или… Максим не очень удивится, если за похищением Кустарева стоит Якиров. Хотя это вряд ли. Скорее всего, Никиткин…

– Но фантастику пока оставим в покое. Поехали!

Через час с небольшим он остановил машину возле особняка, в котором жил Никиткин.

Фраер вернулся в город: решил, что бояться ему здесь некого. И убоповцы подрезали Лукомору крылья, и сам Никиткин с ним договаривался. Вражда между вором и Фраером никуда не делась, но конфликт уже не горит, а тлеет. И Одинцов переселил себя, решил отказаться от планов, которые строил против этого ублюдка. Саньков говорил с ним, намекал, что у него могут возникнуть серьезные проблемы из-за Фраера. Вдруг Нестроев и Гаврилин откажутся от своих показаний, вдруг Максима вновь обвинят в убийстве Прошника и Волхова. На этот раз оснований для задержания не будет, но с должности его могут подвинуть. Или даже со службы попросить… В общем, накалилась обстановка, нельзя нагнетать градус. Может, потому и распоясался Фраер…

Дом у него большой, забор высокий, во дворе охрана, собака. И у ворот стоял крепкого сложения парень в черном бронежилете поверх униформы. Одинцов подошел к нему, спросил, где Никиткин.

– Мы такую информацию не предоставляем, – покачал головой боров.

– Я же представился, – удивленно повел бровью Одинцов.

– А постановление у вас есть?

Максим едва сдержался, столько в нем сейчас было злости и силы, что он запросто, казалось, мог пробить кулаком не только пресс на животе охранника, но и сам бронежилет.

А злился он прежде всего на самого себя. Была же у него мысль посчитаться с Фраером. Без оглядки на закон свести с ним счеты… Намерения были самые серьезные, но духу не хватило. Разум возобладал над инстинктами, но именно это и злило. Что, если, оборзев от безнаказанности, Фраер погубил Кустарева? Максим никогда себе этого не простит.

– Где Никиткин?

Парень не выдержал его взгляда, попятился. Понял, что лучше не кобениться.

– Так уехал он куда-то.

– Куда?

– Ну, мне не докладывают…

– На чем уехал?

– Как на чем? На машинах…

– На машинах? – переспросил Одинцов, обращая внимание на множественное число.

– Ну а на чем?

– На трех?

– Ну да, как обычно…

На этом разговор закончился. К воротам подъехали «Гелендвагены» Никиткина. Но не три машины, а две.

Ворота открывались медленно, и Одинцов этим воспользовался. Он подошел к одной машине, схватился за дверь. Охранник у ворот дернулся, но Ожогин перекрыл ему путь.

Впрочем, Одинцов машину открыть не смог: двери были заблокированы. И никто не выходил к нему. А жаль. Он готов был подставить себя под раздачу, лишь бы получить повод наехать потом на Никиткина. Плевать на Санькова и Якирова, он и без них мог натравить на Фраера спецназ. И он обязательно сделает это – лишь бы повод получить.

Машины, одна за другой, проехали во двор. Чистые машины, только-только вымытые. Сухо на улицах, при такой погоде пыль должна была осесть на кузове. Должна была, но не осела. Значит, машины мыли совсем недавно и где-то неподалеку.

А двор у Фраера большой, и гараж для машин серьезный, и мойка у него своя есть…

Вдруг из сторожки вышел охранник.

– Вы майор Одинцов? – стараясь казаться крутым, сухо и зычно спросил он.

– Майор Одинцов и старший лейтенант Ожогин.

– Если вам нужен Леонид Афанасьевич, прошу!

Никиткин мог устроить им с Юрой ловушку – заманить в дом, а потом убрать по-тихому. Но Максима это не пугало. Во‑первых, бояться Фраера – себя не уважать, а во‑вторых, в управлении знают, куда они поехали.

Охранник повел их в обход дома к купальному павильону, пристроенному к главному зданию.

– Прошу!

Яркий свет хлынул из распахнутых дверей в глаза, ослепляя и сбивая с толку. Замешательство длилось всего мгновение, но этого бы хватило, чтобы лишить Одинцова как минимум инициативы. Но никто не собирался на них нападать. Просто в павильоне царил яркий солнечный день. Искусственные и настоящие пальмы в кадках усиливали атмосферу тропического острова, а создавало ее тропическое «солнце» и трехмерное панно за бассейном – море, небо, легкие облака… На песке перед бассейном стояли шезлонги, но парень показал им на барную стойку, сплетенную из бамбука. Судя по его взгляду, он ожидал от гостей дикого восторга и поросячьей радости, но Максим и не думал садиться на высокий пенек за стойкой. И Ожогин остался на своих двоих.

– Есть отличный ямайский ром и кубинские сигары! – с легким разочарованием сказал охранник.

– Никиткин где? – зло спросил Одинцов.

Вот кого бы он сейчас отдал на съедение карибским каннибалам. Сначала освежевать, а потом отдать…

Никиткина пришлось подождать. Он вышел к гостям в белой тенниске, бежевых джинсах и кожаных шлепках на босу ногу…

– Извините, что задержался, – улыбнулся он, изображая чувство вины.

– Где Кустарев?

– Какой Кустарев? – изобразил Леонид удивление, но что-то дрогнуло у него внутри под свирепым взглядом Одинцова.

– Что это такое? – Максим заметил припудренные царапины у него на щеке.

– Ну, это мое личное дело, – нахмурился Фраер.

– Жена вроде в Лондоне.

– Личная жизнь – это не только жена…

– Почему на двух машинах вернулся?

За Никиткиным стояли два «быка» в черных костюмах, но он будто не чувствовал их поддержки. Пытался бодриться, но смятение и растерянность в нем не просто угадывались, а бросались в глаза.

– А это имеет значение?

– Что с третьей машиной произошло?

– Сломалась она.

– На ремонте?

– Да, на ремонте.

– Где? В каком месте?

– А я обязан давать отчет? Вы меня в чем-то подозреваете?

– Да, в похищении старшего лейтенанта Кустарева. Собирайтесь, гражданин Никиткин, проедем с нами.

– На каком основании? – Никиткин злился, его трясло изнутри, но вместе с тем он действительно хотел знать, что у Одинцова есть против него.

– Будут основания!

– Вот когда будут основания, тогда и поговорим…

– Где третья машина из твоего эскорта?

– Во‑первых, нет никакой машины! Во‑вторых, я требую, чтобы вы, товарищ майор, обращались ко мне на «вы»! А в‑третьих, я хочу знать, на каком основании вы здесь находитесь.

– Позвали нас.

– Это была ошибка! Вас проводят, господа! – Никиткин повернулся к гостям спиной, передернул плечами, как возмущенная гимназистка, и направился к выходу.

– Если с Кустаревым что-то случится, я тебя лично! Своими руками!

Фраер, не оборачиваясь, поднял руку и пошевелил пальцами. Дескать, пустые угрозы в этом доме никакой силы не имеют и всерьез не воспринимаются.

– Я тебя предупредил! – на ходу бросил Максим.

Не так давно при личной встрече он собирался дать Никиткину ценный совет. Хотел сказать, чтобы он убирался из этих мест подобру-поздорову. Но сейчас в самую пору говорить, чтобы Фраер, напротив, оставался на месте. Он что-то с Кустаревым сотворил. Он! Одинцов почему-то в этом не сомневался…

Они с Ожогиным вернулись в машину, выехали из поселка.

– Что дальше? – спросил Юра.

– А дальше он позвонит Санькову. А завтра Саньков спросит… на каком основании мы побеспокоили гражданина Никиткина.

– Мы его не беспокоили. Мы просто задали вопрос, а он не смог на него ответить. Действительно, где третья машина?

– В ремонте машина. После столкновения с джипом Кустарева в ремонте. Где у нас круглосуточный сервис? Там же они и два других джипа помыли. Где-то рядом это, где-то рядом… А зачем потребовалось мыть машины?

– Грязь с колес смывали. Лесную грязь… Надо ребят поднимать… Патрульных можно задействовать…

– Задействуем… Ты мне скажи, кто Фраера разукрасил? – Одинцов провел растопыренными пальцами по своей щеке. – Какая тигрица? И почему он говорить не хочет? Ни о машине, ни о тигрице…

– Тигрицы разные бывают, – вслух подумал Ожогин. – Могут быть чужие, могут быть свои… Могла чужая поцарапать… Юля могла, она баба резкая…

– Юля?

– Ну, Кустарева подружка… У меня даже ее телефон есть.

Ожогин набрал номер, но вскоре развел руками:

– Глухо.

– Она с ним живет? – спросил Одинцов и, не дожидаясь ответа, отправился на улицу Грибоедова.

Окна в квартире Кустарева не горели, дверь на звонок никто не открывал. Пришлось звонить его матери, объяснять ситуацию, не драматизируя ее. Диана Михайловна встревожилась, сказала, что постарается выяснить домашний адрес Юли Ерофеевой. Минут через двадцать она позвонила, назвала улицу, дом.

К этому времени Одинцов озадачил дежурные наряды, пусть поездят по округе, проверят по возможности автосервисы, где могла находиться на ремонте машина Никиткина. И оперов своего отдела поднял по тревоге. Положение чрезвычайное, поэтому обид и непониманий быть не должно…

Глава 27

Ночь – время для кошмаров. Человеку может присниться чудовище, которое поджидает его за дверью. Голос из глубины преисподней поднимает его с постели, он идет по темному коридору, открывает дверь и видит перед собой жуткое создание с рогами, клыками и горящими глазами…

Нетрудно догадаться, как будет выглядеть человек в этот момент. Нетрудно, если посмотреть на девушку, которая с ужасом таращила на Максима глаза. Она смотрела на него, как будто он и был тем самым чудовищем… Как будто ее поднял с постели не звонок в дверь, а тот самый голос из преисподней. Глядя на Максима, она не понимала, как ее угораздило открыть ему дверь.

– Спокойно, гражданка, полиция!

– А в чем, собственно, дело? – хлопая глазами, спросила она.

– Агния Петрова?

– Ну, допустим…

– Извините, что так поздно вас беспокою… Или рано? – Одинцов посмотрел на часы.

Начало шестого утра. Скорее рано, чем поздно, только вряд ли стоит вступать в дискуссию с этой бедной девушкой. Ей сейчас все равно, рано или поздно, главное, что не вовремя.

– Что вам нужно?

– Если вы не в курсе, сегодня днем пропала ваша подружка Юля Ерофеева.

Одинцов был у родителей Юли, узнал, что последние два дня она жила у них. Вроде как поссорилась с Кустаревым. Несмотря на поздний час, он поднял соседей, и, как оказалось, не зря. Одна женщина видела днем во дворе дома джип Кустарева. Его самого, правда, не видела, и как он выходил из дома, тоже. Но Максим не унывал. Его опера обходили одну квартиру за другой, спрашивали, выясняли… Кто-то сказал про Агнию, с которой дружила Юля и которая жила в соседнем доме.

– Ну, не то чтобы подружка… Сейчас мы как бы не очень дружим… Значит, все-таки пропала?

– Что значит все-таки? – вцепился в ее слова Одинцов.

– Ну, я еще подумала, что добром это не кончится…

– Если можно, поподробней.

– Ну, я видела сегодня Юлю. Она на улице стояла, я хотела ее окликнуть, а к ней машины подъехали. Одна за другой. И все одинаковые… Крутые… Я даже испугалась… А вы точно из полиции? – встрепенулась Агния.

Максим предъявил удостоверение, она попробовала вчитаться в строчки, но, похоже, не смогла этого сделать. Зато фотографию посмотрела внимательно и с оригиналом ее сравнила.

– Вы так сильно испугались? – усмехнулся он.

– Ну, солидные машины, чего уж там… Три «кирпича», все черного цвета.

– «Кирпичи» – это «Гелендвагены»?

– Ну да. У меня брат о такой машине мечтает…

– Значит, вы испугались. А Юля?

– Она нет, не испугалась. Мужчина к ней вышел, она улыбалась ему. Он даже поцеловал ее. Открыл дверь, посадил в машину…

– Этот человек? – Одинцов показал фотографию Никиткина, и девушка его узнала.

– Да, он…

– Значит, она добровольно села к нему?

– Ну да… Я бы в полицию позвонила, если бы силой…

– Она села в машину, и они уехали?

– Ну да.

– Может, за ними еще кто-то поехал?

– А кто за ними поехал? – задумалась Агния.

– Может, вы видели джип «Гранд Чероки»?

– Черный?

– Почему черный?

– Ну, черный джип был… Он у обочины стоял… Эти уехали, и джип тоже поехал… Но я не знаю, за ними он поехал или сам по себе…

– Номера, случайно, не запомнили?

– Нет, не запомнила.

– Спасибо, Агния, вы нам очень помогли.

У подъезда Максима ждали Ожогин с Ляховым. Герман подъехал не так давно и с запасом на ночь. Термос у них, кофе пьют, курят.

– Максим Львович! – Ляхов протянул свой стаканчик.

Одинцов благодарно положил руку ему на плечо, взял стаканчик, сделал пару глотков и сказал:

– Уехала Ерофеева. Вместе с Фраером уехала. Вроде бы добровольно, если Петрова не врет.

– А зачем ей врать? – глянув на окна дома, спросил Ожогин.

– Вот и я о том же… Ерофеева уехала, а Кустарев отправился за ними. Такая вот картинка…

– Вычислили его, в ловушку заманили… Значит, все-таки Никиткин?

– Он. А доказательств пока ноль…

– Место нужно обследовать, ну, где Гришу перехватили, может, что-то найдем…

– Это само собой.

– И автосервисы пробить.

– Пока ничего, – покачал головой Одинцов.

Круглосуточные автосервисы в районе практически отсутствовали, были те, которые работали допоздна, до десяти вечера. С них и нужно было начать, да и все другие захватить бы не мешало.

– Лукомора можно напрячь, – посоветовал Ожогин. – Он тут по автосервисам главный. Его «быки» в два счета пробьют – и свои сервисы пробьют, и чужие…

Одинцов угрюмо кивнул. Не хотелось ему напрягать Лукомора, но, видимо, без него не обойтись. Ситуация требовала быстрых и, главное, решительных действий. Если, конечно, Кустарева еще можно спасти…

Утренний свет в окне, пора вставать. Будильник молчит, но все равно нужно подниматься… Гриша с трудом оторвал голову от подушки, и тут на него нахлынули воспоминания. Он преследует Юлю, «Гелендваген» Никиткина врезается в его джип, Гришу связывают по рукам и ногам, потом делают укол…

Но руки у него сейчас развязаны. И ноги тоже. И не в машине он, а в какой-то комнате. Свет со двора вливается в окна, кровать двуспальная, шкаф, трюмо, тумбочки. Юля спит, обхватив голову руками… Все почти как дома.

И все-таки это чужая комната. И Юля спит в одежде. И он одет. Кровать нерасправленная.

Гриша подошел к окну, открыл его, выглянул во двор. Какая-то клумба между домом и высоким кирпичным забором, пышные кусты сирени. За забором виднеется крыша соседнего дома. Только крыша, больше ничего.

Окно закрывала решетка. Декоративная решетка, но прутья толстые, без ножовки с ними не справиться. И расшатать ее не получится – слишком крепко вделана в стену. На совесть устанавливали.

– Эй! – крикнул он.

Ответила ему собака. Откуда-то со стороны ворот появилась страшная кавказская овчарка, она с глухим рычанием бросилась к окну. Прыгать на Гришу не стала, но зашлась глубоким утробным лаем. Пришлось закрывать окно, чтобы не слышать ее.

– Что там такое? – спросила Юля. Она сидела на кровати, зевала и терла глаза.

Гриша ничего не ответил. Не было у него желания разговаривать с этой предательницей.

Он подошел к двери, обследовал ее. Входная дверь бронированная, как будто за ней межквартирный холл. И глазок в ней, но в него не посмотришь, так как она была установлена задом наперед. Складывалось впечатление, что ее установили совсем недавно, возможно, пока Гриша спал. Выломали обычную дверь, установили бронированную, даже рабочий мусор за собой не убрали.

– Мы где? – спросила Юля.

– Где-где, – буркнул он. – Слышала про езду педальную? Вот там мы и находимся… Ты ехала, а я приехал… Давно ты с ним?

– С кем, с ним?

– С Фраером! Дуру из себя не строй!

– Я его вчера впервые увидела! Я даже не знала, что он и есть твой Фраер…

– Мой Фраер?

– Ну, вы же за ним охотитесь…

– А ты за кем охотишься?

– Ну, не за ним же…

– А в машину к нему зачем села?

– Позлить тебя хотела! Я же знала, что ты за мной следишь.

– Знала?

– Слушай, а давай без порожняков! Надо как-то выбираться отсюда! – Юля смотрела на него, призывая к здравому смыслу. Дескать, не время сейчас выяснять отношения…

– Фраеру скажи, он тебя выпустит!

– Я еще раз говорю, что села к нему в машину, чтобы позлить тебя. Не надо было. Знаю, что не надо было… Но это уже случилось. Знаешь, чем он занимается, этот Фраер? Он девчонок снимает и предлагает им деньги. Обычным девчонкам – обычные деньги! Он ловит от этого кайф! Оттого, что совращает девчонку, ловит! Он извращенец, понимаешь?

– Обычным девчонкам?

– Да, обычным случайным девчонкам… Он – псих!..

– Что это? – Только сейчас Гриша обратил внимание на синяк у нее под глазом. Плюс распухшая губа, ссадина на носу.

– А угадай!

– Он тебя бил?

– Он мне пять штук евро предлагал! А я отказалась! Я не проститутка! А он меня… душить начал! Я думала, все… Потом избил… А я ему сказала, что у меня парень есть, в угрозыске работает…

Юля зарылась головой в подушку и разрыдалась. И еще рукой махнула. Дескать, ошиблась она, нет у нее никакого парня. И не надо было про него говорить…

– Ты его, правда, раньше не знала?

Гриша сел рядом, взял ее за руку. Она перестала плакать, затихла, а затем переместилась к нему, положив голову ему на колени.

– Не знала я его… И Саши у меня никого не было… И в спальне никого не было… Я тебя дразнила.

– Дразнила?

– Да. Чтобы ты не зазнавался… Бегаю за тобой как собачонка, никакой благодарности. Смотришь на меня как на пустое место.

– Да нет, просто я привыкнуть к тебе сразу не мог… А пришел к тебе сказать, что не могу без тебя…

– Не сейчас! – Юля вскочила, села на кровать и, весело глядя на него, положила руку ему на плечо. – Когда выкрутимся из всего этого, тогда все скажешь. Мы же выкрутимся?

– Выкрутимся, – вяло пожал плечами Гриша. – Фраер не в том положении, чтобы нас убивать… Нас ищут.

– Уверен?

– В том, что ищут, уверен. А в том, что найдут…

В этом уверенности не было. Одинцов – отличный розыскник, но и у него есть свои пределы.

Но в то же время у Никиткина нет уверенности в том, что их с Юлей не найдут. Он потому и держит их взаперти, что боится возмездия. Возможно, хочет посмотреть, чем все закончится. Если Одинцов не выйдет на их след, если упрется в тупик, он вынесет пленникам смертный приговор. А если Одинцову повезет, то найдет он их живыми, а не мертвыми. А это совсем другая статья Уголовного кодекса, и наказание куда более мягкое. А еще это наказание смягчит отношение к пленникам. Над ними не издеваются, на цепь сажать не стали, комнату с мебелью выделили, кормить будут. И Юлю вроде никто не домогается. Во всяком случае, пока…

– Может, и не найдут… – загрустила Юля. – Так по-дурацки все вышло… Надо было уступить… Тогда бы ничего не было…

– Как это уступить? – похолодел Гриша и возмущенно тряхнул Юлю за плечи.

– Ну, не уступила же… – вздохнула она. – И еще наговорила ему! Он мне деньги предлагал. Потом, когда про тебя узнал, предлагал… Ну, чтобы я тебе ничего не говорила. А на меня нашло! Он понял, что расскажу… Он в принципе не против решить все миром. Может, поговоришь с ним? Ну, типа, ничего не было, претензий не имею…

– Как это не имею? Он тебя бил!

Гриша не собирался прощать Никиткина. Да и не в прощении дело. Нельзя давать этому гаду спуску, не должен он ползать по земле дальше. Не все девушки покупаются на его деньги, кто-то из них отстаивает свою честь до последнего. Возможно, стоят насмерть, вплоть до летального исхода… Он очень опасный, этот человек. Он должен быть изолирован от общества…

– Ну, можно схитрить…

– Не буду я хитрить. И на компромисс с ним не пойду…

– А если я тебя очень-очень попрошу? – спросила Юля и посмотрела ему в глаза.

– А ты попросишь?

– Попрошу… – кивнула она. – Я хочу жить…

– Я тебя понимаю.

– А потом я попрошу, чтобы ты его наказал… Этого урода нельзя прощать!

– Я с тобой полностью согласен, – вздохнул Гриша.

Глава 28

Стресс после жесткой встречи с крепким противником нужно запивать более крепкими напитками. Коньяк после разговора с Одинцовым оказался слабым антидепрессантом, наутро Леонид получил от него только головную боль. Надо было чего-нибудь покрепче дернуть, чистого медицинского спирта, например, но не факт, что это помогло бы. Слишком уж сильное впечатление произвел на Леонида Одинцов. В какой-то момент ему показалось, что мент сожжет его своим взглядом…

И надо же было связаться ему с этим псом!..

Он вынул из холодильника бутылку пива, сорвал пробку и жадно сделал несколько глотков. Обычно он не похмелялся, но сегодня можно. Вдруг он проводит последний день на свободе… Со всех сторон засада. В секретном доме Кустарев с его девицей, вокруг «волкодавы» рыщут. Не успокоится Одинцов, пока не найдет своего опера.

Кустарев не дурак, он должен понимать, в какую историю вляпался. А Леонид постарался облегчить ему понимание – он не стал сажать его на цепь, создал нормальные условия для существования. Не надо озлоблять его… И еще Леонид поставил комнату, в которой находились пленники, на прослушку. Они сами должны были созреть для того предложения, которое он собирался им сделать, сами должны выбросить белый флаг. И когда это произойдет, он будет знать, какие чувства ими двигали – искренность или коварство. Он должен знать об их намерениях все, тогда можно будет принять решение…

Он выпил еще бутылочку и позвонил Глоту, который отвечал за пленников.

– Ну, как там?

– Да ничего, живые. Завтрак вот приготовили.

– А они заработали?

– Да я бы не сказал… – невесело усмехнулся Глот. – Крутят, мутят. Хотят сделку нам предложить, а потом кинуть…

Ему не надо было объяснять, на какую сделку собирался выходить Кустарев, и так все было ясно. Сначала он собирался заключить мир с Леонидом, на этом вырвать свободу, а потом предъявить обвинение… Впрочем, насчет иного решения Никиткин и не обольщался.

– Какая сделка? – скривил он губы. – Если они думают, что мы будем их «мочить», то это зря. Ты хочешь брать из-за них грех на душу? Не хочешь… И я не хочу. Пусть пока побудут там, а я потом позвоню, скажу, что делать…

Одинцов рвет и мечет, рано или поздно он выйдет на дом в районе Осташковского водохранилища, освободит Кустарева и отправится за Леонидом, чтобы надеть на него наручники.

Кустарева и его подружку можно убить, но Никиткин боялся об этом думать. Там, где Одинцов, все у него идет наперекосяк. И в этот раз его выведут на чистую воду – скорее всего, на плоту доказательной базы. Тогда все…

Не получилось у него удержаться на плаву. Надо валить из страны, пока не поздно. Есть у него небольшой «золотой парашют», на нем он и опустится в Лондон.

Оттуда и позвонит Одинцову, скажет, где находится Кустарев.

Человек строит дорогу, закатывает ее в асфальт, любуется темно-серой гладью покрытия. Сдержанная радость в душе, удовлетворение в каждой клеточке тела. И вдруг на этой дороге появляется боевой танк, взламывая асфальт своими траками. Обида, злость! Но против танка не попрешь! Эта мысль вызывает если не страх, то как минимум трепет. К тому же танк – это своего рода произведение искусства, на него интересно посмотреть, им даже можно полюбоваться…

Максим Одинцов как раз и напоминал такой танк, выкатившийся на дорогу новой жизни, которую проложил себе Лукомор. Он вернул свое влияние, более того, поднялся на новый уровень. Все у него путем, все в цвет. И вдруг Одинцов!

Он не наезжает, не давит, всего лишь ломает глянец асфальтного покрытия. Лукомор не хотел его видеть, но в то же время этот человек достоин был его внимания. Не было в этом городе людей, с которыми он мог бы общаться на равных. Не было, если не считать Одинцова. Он хоть и опасный противник, но с ним приятно иметь дело.

Руки ему Лукомор подавать не стал, но улыбнулся как родному. И даже сам отодвинул кресло от стола, сам поухаживал за почетным гостем. И еще знак подал, чтобы на сцену выпустили девочку, пусть покрутится вокруг шеста, чтобы настроение создать. Утром клуб не работает, но для своих все, что угодно. И для своих, и для самого Лукомора, который приехал сюда чисто для встречи с Одинцовым.

– Никиткин опера моего похитил, – с ходу начал Максим.

– Зачем?

– Выясняем.

– Плохо… – нахмурился Лукомор. – Я думал, Фраер успокоился.

– Ну, на рожон он старается не лезть. Думаю, Кустарев под горячую руку попал…

– Рубить эту руку надо.

Возможно, такой вот горячей рукой Фраер дал отмашку и на него самого. Притих для виду, сдал позиции, а у самого коварный план в голове. Лукомор должен успокоиться, ослабить бдительность, а когда это случится, ему в спину всадят острый нож. Так, чтобы наверняка…

– А кто тебя удерживает? – спросил Одинцов, холодно глядя на него.

– Как это кто? – опешил Лукомор.

– Я вашими делами не занимаюсь, для этого УБОП есть. – Ни одна черточка не дрогнула на лице мента.

Вор смотрел на него так, будто получил санкцию на Фраера и теперь имеет законное право убить своего врага…

– Есть УБОП, – кивнул он. – Там свои течения.

– Меня эти течения не интересуют. Мне Кустарева найти нужно.

– И чем я могу тебе помочь?

– Кустарев на машине был, в него врезался «Гелендваген» Никиткина. Где сейчас этот «кирпич», я не знаю, но думаю, где-то рядом. Возможно, на ремонте в автосервисе. Возможно, на каком-то твоем сервисе… И еще меня интересует машина Кустарева. Не думаю, что она в ремонте, но мало ли…

– Я тебя понял, командир. Подниму всех, кто работает.

– И чем быстрей, тем лучше. Время не ждет.

– Я понимаю… А если у машины «быки» Фраера будут, что с ними делать?

Одинцов ничего не сказал, но выразительно посмотрел на Лукомора. Он против мордобоя, но если это поможет узнать, где находится Кустарев, то возражений нет.

– А потом я с ними поговорю, – выдержав паузу, добавил он.

Это значило, что «быков» Фраера нужно было оставить в живых. Так Лукомор и не думал доводить все до смертного греха. Вот если Фраер попадет к нему в руки, тогда другое дело…

Машина остановилась напротив терминала. Ну вот, сейчас Леонид пройдет простой контроль, его пропустят через рамку металлоискателя, и он отправится в VIP-зал…

Он вышел из машины, водитель открыл багажник. Из машины открыл. Крышка открылась сама по себе, но Леониду показалось, что это сделала злая нечистая сила. В лице майора Одинцова и двух оперов, которые были с ним.

– Гражданин Никиткин!

Он не должен был выдать свое смятение и, сделав над собой усилие, принял невозмутимый вид.

– Гражданин Никиткин, вы задержаны по подозрению в похищении гражданки Ерофеевой.

– Задержан или арестован?

– Задержаны, – сквозь зубы процедил Одинцов.

– У вас есть постановление?

Постановления у Одинцова не было, зато имелась отчаянная наглость, причем с избытком. Он подал знак, и к Леониду подошли его оперативники. Чернышев дернулся, чтобы защитить хозяина, но откуда-то появились еще люди в штатском. Откуда они появились, Леонид не понял, поскольку его грубо сбили с ног и уложили на грязный асфальт лицом вниз. На руках защелкнулись наручники. Его обыскали, забрали документы, деньги.

– Ты пожалеешь, Одинцов! – пригрозил Никиткин.

Но жалеть пока приходилось себя самого. Оперативники оторвали его от земли, подвели к машине, сунули в салон, один поджал справа, другой – слева. Одинцов сел спереди.

– У тебя нет никаких доказательств, майор! – рыкнул на него Леонид.

– А кто сказал, что мне нужны доказательства? – через плечо спросил Одинцов.

– Нужны!

– И санкций у меня нет… Именно поэтому никто не знает, что мы поехали за тобой. Кто там у тебя «крыша»? Саньков? Якиров? Оба? Не буду спрашивать, как они твои бабки делят, я не завистливый. И ребята у меня порядочные, копейки ворованной не возьмут, слова лишнего не скажут. Юра, куда мы едем?

Леонид не услышал ответа на вопрос, который задал Одинцов.

– Юра знает, но не скажет. Зачем тебя раньше времени пугать? Приедем, узнаешь.

Каждое его слово напоминало удар молотка. Как будто не говорил он, а вбивал гвозди в крышку гроба.

– Куда мы едем? – спросил Никиткин.

– Я же сказал, приедешь, узнаешь…

– Я должен позвонить своему адвокату!

– Позвонишь… Если дадут, – усмехнулся Одинцов.

– Я еще раз спрашиваю, куда вы меня везете? Где мои люди? Где моя охрана?

Никиткин повернул голову, чтобы посмотреть назад, но сильная рука вернула его в исходное положение. И с такой силой вернула, что хрустнули шейные позвонки.

Пробок на дороге не было, машина выехала на развязку, свернула не влево, в сторону Москвы, а вправо. Но вряд ли Леонида везли в Санкт-Петербург. Конечный пункт будет намного ближе… Конечный?.. Неужели Одинцов задумал что-то страшное?

Панические мысли бесновались в извилинах, лишая покоя. Во‑первых, у Одинцова нет доказательств, во‑вторых, он знает, какую роль в судьбе Леонида играло его начальство. А ему нужно найти Кустарева, и он готов на все, чтобы найти своего подчиненного. На все, в том числе и на убийство… И за Кустарева спросит, и за себя отомстит…

– А кто такая гражданка Ерофеева? – спросил Никиткин.

– Девушка, которую ты подобрал вчера на улице. Юля ее зовут, – нехотя проговорил Одинцов.

– Не знаю такую.

– Ну, не знаешь и не знаешь. Мы ее сами найдем. И ее, и Кустарева. А с тобой о другом поговорим.

– О чем? И вообще, куда ты меня везешь, майор? – заголосил Никиткин.

– Туда и везем.

– Куда туда?

– Ты уже все понял, зачем спрашиваешь?

– Ты за все ответишь!

– А Прошник с Волховым за что ответили? В чем они перед тобой провинились? В том, что ты решил меня сожрать? Ладно, меня подставил, ты же двух человек убил… Ни за что убил… Ты нелюдь, Никиткин, на земле станет чище, если тебя убрать…

– Не имеешь права, Одинцов! Ты даже не представляешь, что тебе будет!

– Будет, – кивнул Одинцов. – Но тебе какое дело? Когда меня накажут, тебе уже будет все равно.

– Да пойми ты, я не знаю, кто такие Прошник и Волхов! – Леонид вытянул ноги, чтобы хоть как-то унять дрожь в коленях.

– Ты очень смелый мужик, Леня, – неторопливо проговорил Одинцов. – Большую кровь развел, не побоялся. Сколько там людей погибло, даже считать не хочу. Страшно считать. Меня подставил… Крутой ты мужик, смелый. А сейчас пытаешься разубедить меня в этом. Не надо меня разочаровывать, Леня. Умри как мужик.

– Одинцов, ты сошел с ума! Ты ненормальный!

– Для тебя это нормально. Или я играю не по твоим правилам? По твоим. Значит, все нормально. Ты по своим правилам и умрешь…

– А‑а, я знаю! Ты меня разводишь! – истерично засмеялся Никиткин. – Разводишь как лоха! Не сможешь ты меня убить! Не сможешь! Закон не позволяет! И сам ты не сможешь! А‑а, знаю, закошмарить меня хочешь!

Одинцов ничего не сказал. Он лишь зловеще улыбнулся, когда машина свернула на перекрестке какого-то населенного пункта. Возможно, эта дорога вела в лес или к какому-нибудь глубокому водоему.

– Я тебе поверил! Я знаю, что ты хочешь меня убить, но не знаю, что тебе сказать!..

В кармане у Одинцова зазвонил телефон, и сидящий рядом опер ударил Никиткина в бок, чтобы он заткнулся.

Майор практически ничего не говорил, он больше кивал, слушая человека на том конце невидимого провода. Наконец он положил трубку в карман.

– Юра, ты был прав, этот придурок не сжег машину, он ее в ремонт поставил.

– Нашли? – спросил опер, к которому обращался Одинцов.

– Нашли. В сервисе, на Линейной.

– Далековато.

– Ну, ты же знаешь, какие у Лукомора возможности.

– Где мои люди? – нервно спросил Никиткин. – Где Чернышев?

– С ними лукоморские разберутся… – невозмутимо сказал Одинцов. – Они знают, как это делать. Сначала допросят, а там видно будет. Может, и отпустят.

– А меня?

– А что ты знаешь такого, чего не знают твои люди?

– Ты не можешь меня убить! – в панических конвульсиях простонал Никиткин.

– Ну, ты же смог Прошника и Волхова убить! А почему двоих убил? Чтобы мне пожизненное дали… Эх, Леня, Леня, надо было сразу в Лондон смотать! Такой шанс упустил!

– У меня билет на руках. Если опоздаю, еще куплю…

– Уже опоздал. Уже не купишь… А на тот свет бесплатно…

– Куплю! У меня много денег! Давай договоримся! Сколько надо, столько и дам…

– Договоримся, – кивнул Одинцов. – Ответишь за свой беспредел и спи спокойно… Вечным сном…

Машина свернула с дороги, заехала в лес и почти сразу же остановилась.

– Мы глубокую яму выроем, – сказал Одинцов. – Трудно будет, но мы осилим, чтобы потом впросак не попасть, как ты с Мишей Веселым. Хорошо его надо было закапывать!

– Меня подставили! Понимаешь, меня подставили! – Леонида трясло так, что слова давались ему с трудом.

– Кто тебя подставил?

– А ты не понял! Ты же лучший мент! Ты самый умный и талантливый! – сардонически хохотнул Никиткин.

– Без истерик можно? – угрюмо глянул на него Одинцов.

– Без истерик… Нестроев меня подставил! Он давно мне отомстить хотел!

– За что?

– Долгая история…

Леонид судорожно думал, нужно было как можно скорее сочинить историю, в которую поверил бы Одинцов.

– Это плохо, – с сожалением сказал тот. – Времени у нас нет. Пока яму выроешь, пока закопаешь. И домой еще ехать надо, а то круглые сутки на ногах…

– Ну, хорошо, хорошо, это я похитил Ерофееву! – Леонид подался к Одинцову, словно хотел взять его за руки, чтобы удержать от опрометчивого поступка. Но не мог он этого сделать: руки были сомкнуты за спиной. – То есть не похитил… Она сама села ко мне в машину… Кустарев за ней поехал… Да, его мы похитили…

Одинцов сухо кивнул и зевнул в кулак.

– Тебе что, все равно? – удивился Никиткин.

– По-любому узнаю.

– Да, но освободить их могу только я! Один только мой звонок!

– Они живы?

– Да, конечно! Я же не дурак их убивать! Нормально все с ними! Я их даже не связывал!

– Звони!

Одинцов протянул телефон, но Леонид мотнул головой – пусть ему сначала руки освободят.

Глава 29

– Как думаешь, нас будут кормить обедом? – грустно спросила Юля.

Кустарев пожал плечами. Он думал совсем о другом. Надо было как-то сбежать отсюда, и он искал варианты.

Была у него идея поджечь занавески, чтобы дымом подать сигнал бедствия. Но, во‑первых, он не нашел, чем зажечь огонь, во‑вторых, совсем не факт, что дым привлечет внимание соседей, а в‑третьих, они с Юлей сами могли задохнуться. Возможно, Никиткин именно этого от них и ждал. Представит их смерть как несчастный случай, и с него взятки гладки…

Кричать тоже бесполезно, к тому же опасно. Ворвутся «быки» в комнату, заломают их с Юлей, свяжут и заклеют рты. Более того, растащат по разным комнатам. Их было трое, а может, и больше. Гриша видел троих, когда подавали завтрак. Один с пистолетом, другой с электрошокером, третий на раздаче. Они намекали на нехорошие последствия, если он вдруг решит оказать сопротивление…

– Завтраком нас в районе десяти кормили, – вздохнула Юля. – Значит, обед подать должны в районе трех. А уже пять… Может, они не собираются нас кормить? Может, нас приговорили?

Гриша покачал головой. Он не хотел верить в такой исход, но не исключал худшего. Все зависит от того, как ляжет фишка. Может, она уже легла – и не так, как надо…

– Давай загадаем. Если мы выживем, ты напишешь рапорт на увольнение.

– А если не выживем?

– Умней ничего не догадался спросить?

– А ты?

– Пойми, полиция – это не твое!

– Не убедила.

– Там и без тебя есть кому работать…

– Если каждый станет так думать, то и работать будет некому.

– А сейчас что, война? Надо записаться добровольцем на фронт? Сейчас у твоего отца война…

– Война?

– Конкуренция на строительном рынке растет, рентабельность падает, чтобы сохранить темпы, нужно выходить на новый уровень организации производства…

– Чего-чего?

– А того! Твоему отец нужен помощник! Ему нужен человек, на которого можно опереться… Конкуренция растет, в таких условиях верить никому нельзя… Доверишься какому-нибудь проходимцу, и все прахом пойдет…

– Никому верить нельзя, – эхом отозвался Кустарев.

– А кому можно, если даже сыну довериться нельзя! – повысив голос, возмутилась Юля.

– Это ты о ком?

– О твоем отце. И о тебе… Отцу твое участие нужно, а ты посылаешь его. Не хочу! Не буду! Как маленький! Думаешь, ему не обидно? Родной сын не хочет поддержать!

Гриша пожал плечами. В принципе Юля права. Отец давно просит его включиться в семейный бизнес, а он все крутого ковбоя из себя строит…

– Тебе какое до этого дело?

– Как это какое? Я знаю, что ты настоящий мужчина, и мне нравится быть девушкой крутого мента. Честное слово, нравится! Но выйти замуж я хочу за серьезного бизнесмена!

– Выйти замуж?

– Ну, я уже загадала. Если мы выйдем отсюда живыми, ты возьмешь меня замуж.

– Но сначала я должен уволиться?

– Давай не будем об этом говорить. Давай просто загадаем…

– Давай! Вот если нас освободят прямо сейчас, я сегодня же напишу рапорт!

– Тише! – Юля приложила палец к губам. – Кажется, машина!

И Гриша тоже услышал отдаленный звук автомобильного мотора. Кажется, во двор их дома кто-то въезжал.

Окно комнаты выходило на глухую сторону двора, ворота из него не просматривались, но все-таки Гриша отдернул занавеску. И никого не увидел. Никого – в том числе и собаку, которая должна была отреагировать на шум.

– Что-то здесь не то…

Он подошел к двери, приложил к ней ухо. Тишина. Как будто вымер дом, и в нем остались только они с Юлей.

Гриша осторожно надавил на ручку, толкнул дверь и не почувствовал сопротивления.

Из комнаты он вышел в холл, из которого на второй этаж вела лестница. И на кухню отсюда можно было попасть, и в каминный зал. И еще путь через холл вел к выходу.

Не было никого в доме. И двор пустовал. Ни одной живой души. Собака гавкала где-то за домом, но вряд ли она представляла опасность, если, конечно, ее не собирались спустить с цепи.

Калитка была открыта, и ничто не помешало пленникам покинуть двор. Даже овчарка не бросилась за ними.

Гриша осмотрелся. Обычный коттеджный поселок, каких много, можно постучать в любой двор, попросить телефон. А можно вернуться в дом, который они покинули, там тоже мог быть телефон. Но об этом и думать не хотелось.

– Смотри, ты слово дал! – злорадно ткнула в него пальцем Юля.

И о том, что придется подать рапорт на увольнение, думать не хотелось. Но теперь Юля точно не слезет с него. Есть только один вариант – выставить ее за дверь, но Гриша уже исключал этот вариант. Привык он к ней, это как минимум. Возможно, есть и максимум, но о нем пока рано говорить…

Деньги – грязь. Для кого-то лечебная, а есть люди, которые сходят из-за нее с ума, когда от переизбытка, когда, напротив, от недостатка.

Лукомор и сам чувствовал психологическое давление, глядя на банковские упаковки, сложенные ровными рядами. Десять пачек, по пятьсот тысяч рублей в каждой. Кого-то эти деньги окрылят и отправят в опасный полет над вилами закона, а его жаба душит.

Пять миллионов – это целое состояние. Для маленького человека. Эти деньги должны были стать важным аргументом в разговоре с таким человеком. Лукомор собирался сделать предложение, от которого этот счастливчик, или, напротив, несчастный, не имел права отказываться.

Можно было обойтись и меньшими деньгами, но у него не было времени, чтобы искать, находить и утрясать подходящие варианты, действовать нужно было быстро, нагло и наверняка. Мало того, Лукомор даже не знал, кому именно предназначены эти деньги. Сначала нужно было найти печку, а потом уже устраивать вокруг нее пляски.

– Здесь пять «лимонов». Отдашь все сразу, чтобы не было никаких сомнений, и сразу в Крым. Выгорит дело или нет, оставайся там, пока не позовут.

– Я все понял, – кивнул Капрон.

– Если влетишь, меня не сдавай. А у меня еще много денег, на тебя хватит.

– Да я понимаю.

– И все равно стремно? – усмехнулся Лукомор.

– Да как-то все с бухты-барахты…

– Знак сегодня был. Все нормально будет…

Знак действительно был. Сам Одинцов дал понять, что с Никиткиным нужно решать раз и навсегда. Он возражать не будет. В принципе в разрешении Одинцова Лукомор не нуждался, но ему важен был добрый знак. Добрый знак на черное дело…

С Никиткиным нужно кончать, иначе покоя в городе не будет. Да и отомстить ему нужно. Даже более того, Лукомор обязан был спросить с него за тот беспредел, который он развел…

Он уже помог сегодня Одинцову, и, как результат, Фраер в изоляторе временного содержания. «Крыша» у него серьезная, поэтому долго он там не пробудет. Или под залог выпустят, или в другое место переведут. В общем, нужно спешить…

Помог Лукомор Одинцову, но взамен получил только немое одобрение. Помогать ему майор не станет, на это даже не стоит надеяться. Поэтому Капрон очень рисковал, и сам Лукомор тоже. Но делать нечего, надо идти напролом. Пять миллионов должны стать надежным тараном. Ну, и капелька яда в придачу…

Деньги должен взять мент, который сейчас дежурит в изоляторе. У Капрона есть связи в ментовке, он сможет выйти на этого мента, а тот должен будет исполнить «заказ»…

Сложно все. Очень сложно. Но если дело выгорит, то потом все будет выглядеть легко и просто. Останется лишь сожаление о потерянных деньгах. Но радость большой победы куда более сильное чувство…

Только вот ждет ли его такая радость?.. Лукомор отпустил Капрона и закрыл глаза. Ну, была не была!..

Крепкие дубы ломаются под ураганным ветром, а жалкая древесная поросль всего лишь гнется. Даже на малом ветру гнется, но не ломается даже в бурю.

Так и Никиткин. И ломал его Максим, и выкручивал, но так и не добился от него главного признания. На дерьмо Фраер исходил, в собственных соплях тонул, но так и не признал своей вины. В одном только пошел навстречу – Кустарева и его девушку вернул назад. Но у него не было другого выхода. Не отдай он Кустарева, Максим точно грохнул бы его в том лесочке у Ленинградского шоссе…

Никиткин позвонил своим людям, они освободили Гришу. Одинцов ждал звонка от него, но на связь вышел полковник Саньков, велел прекратить самодеятельность и доставить Никиткина в управление.

А сегодня эта самодеятельность выходит Максиму боком. Саньков хоть и гад, но с должности начальника УВД его не снимал.

– Ну и как все это понимать? – спросил он, сурово глядя на подчиненного из-под нахмуренных бровей.

Одинцов открыл папку, достал и передал начальнику копии заявлений Кустарева и Ерофеевой.

– Факт похищения налицо. Статья сто двадцать шестая, в случае с Никиткиным – до двенадцати лет лишения свободы. Принято решение о возбуждении уголовного дела, на основании этого гражданин Никиткин задержан и помещен под стражу.

– Похищение… Сто двадцать шестая статья… – брюзжащим голосом передразнил его Саньков. – А ничего, что в этой статье примечание есть? Лицо, добровольно сдавшее похищенных, освобождается от уголовной ответственности…

– Если в его действиях не было иного состава преступления.

– И какой там состав?

– А незаконное лишение свободы?

– Кто лишил Кустарева свободы? Были там какие-то люди, он их видел. А Никиткина не видел… И его девушка не видела…

– А нападение на сотрудника полиции?

– Кто напал? Никиткин напал?

– Пока я не могу вам этого сказать. Ведется следствие, выясняются обстоятельства…

– А как насчет другого похищения? Кто, как не ты, похитил Никиткина?

– Вообще-то я его задерживал…

– И в лес доставил.

– Водитель немного заблудился.

– Ты допрашивал Никиткина, угрожал ему расправой… Думаешь, это тебе сойдет с рук?

– Есть варианты? – нахмуренно глянул на Санькова Одинцов.

Увы, но его действия запросто можно назвать незаконными, подвести их под превышение служебных полномочий, злоупотребление власти… Он нанес удар Никиткину палкой о двух концах.

– Есть. Проблемы с прокуратурой. Тебя устраивает такой вариант?

– Не очень.

– Мне уже звонили насчет Никиткина, спрашивали… Ты меня понимаешь?

Одинцов кивнул. Саньков – шкура продажная, но за жабры его так просто не возьмешь. А самому по ту сторону закона оказаться можно. Очень даже запросто можно…

– Понимаю.

– Надо освобождать Никиткина.

– Чтобы он дальше по городу ездил, девчонок совращал?

– Будут заявления, будем принимать меры…

– Я перед ним извиняться не буду, – набычился Максим.

– Так никто и не требует! – не смог сдержать вздох облегчения Саньков.

Извиняться перед Никиткиным Одинцов не собирался, но возникло желание сказать ему на прощание пару ласковых слов. Вчера он всего лишь разыграл Фраера, а завтра шутить не станет. Пусть эта гнида еще раз перейдет ему дорогу…

Он отправился в изолятор и увидел дежурного прапорщика, который выходил из камеры Никиткина. Все бы ничего, но, увидев Максима, прапорщик сошел с лица, даже губы от страха побелели.

– Радьков, ты чего такой напуганный? – всматриваясь в него, спросил Одинцов.

– Я напуганный?! – проблеял прапорщик.

Никогда еще Максим не видел этого краснощекого борова таким растерянным, как сейчас. Такое ощущение, будто он заключенного в камере убил.

Но Никиткин был жив. Он лежал на койке и с наигранным презрением смотрел на Одинцова. Бутылка пива у него в руке, и он открывал ее на глазах у Максима.

– Откуда пиво?

– Так это… Виноват!

Одинцов смотрел на Никиткина и не видел прапорщика, который находился у него за спиной. Но, судя по голосу, Радьков находился на грани обморока.

Зато Никиткин вел себя вызывающе. С насмешкой глядя на Максима, он поднес к губам открытую бутылку, сделал несколько глотков.

Одинцов догадывался, что происходит. Не стал бы Радьков так переживать из-за незаконной бутылки пива. Здесь что-то другое. И он мог бы узнать, что именно, прямо на месте. Мог остановить Никиткина, изъять у него бутылку, отдать содержимое на экспертизу… Он помнил, как погибли Штрих и Ворсобин. Их отравили…

– Ну, если виноват, накажем… – закрывая дверь в камеру, затаенно усмехнулся Максим.

Не стал он разговаривать с Никиткиным. Много чести. И останавливать его не стал, и бутылку не отобрал. Пусть пьет, вдруг это смертельно…

Радьков закрыл дверь на ключ и пошел за Максимом. Тот вдруг резко вонзил в него пристальный взгляд:

– Ты что-то хотел сказать?

Радьков чуть не умер от страха. Беднягу всего передернуло, лицо перекосилось.

– Я?!. Нет!..

– А может, все-таки?

– Да нет, нормально все…

Поворачиваясь к прапорщику спиной, Максим практически не сомневался в своей версии…

Никиткин умер на свободе. Через три дня после освобождения. Причину его смерти мог установить только майор Одинцов, но он не стал этого делать.

А на следующий день после этого старший лейтенант Кустарев подал рапорт. Не хотел Одинцов его отпускать, да и сам Гриша не очень хотел уходить, его легко можно было уговорить. Но все-таки Максим дал ход рапорту. Как ни крути, а у парня своя дорога, рано или поздно он на нее встанет. Для него будет лучше, если это случится раньше. Как мент, он состоялся и в деловой среде так же быстро и уверенно станет своим…

Content

Владимир Колычев
Блатные псы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29