Короткие рассказы

Flashes

Нелл Старк "Инферно 1: Пламя"

Любовь – опасная штука. Ее не приручить.

В Библии сказано, что любовь долготерпит, всему верит и всё переносит. Я очень надеюсь, что так оно и есть, но у меня такое чувство, что у жизни в запасе имеется еще целая куча крученых мячей, которые она то и дело подает в мою сторону. И суть в том, чего божья книга не озвучивает, хотя должна бы, в том, о чем она должна бы предупредить всех нас, но не делает этого. Суть в том, что любовь не только терпелива и добра – она еще и огонь. Она может согреть тебя или сожрать, убить или спасти, растопить – или оставить шрам. Она многолика, она является во множестве оттенков – от ярко-оранжевого до багрово-красного, от голубого, как летнее небо, до белого, как смирительная рубашка. Вспышка спички или водородная бомба – любовь есть пламя.

Ну, по крайней мере, именно так я думаю, стоя спиной к двери, а лицом к большому окну с видом на пляж, где на девственно белый песок наползает ослепительно синий океан, такой прозрачный, блестящий, сверкающий, бирюзовый, что глазам делается больно. Но сегодня речь не о воде – для меня, по крайней мере.

Мы с моей приятельницей Джул решили, что, черт возьми, мы не собираемся покинуть Гавайи без того, чтобы лично не подобраться поближе к вулкану, так что мы записались на пешую экскурсию на Килауэа. Не надевайте открытую обувь, было сказано в брошюре. Прихватите с собой солнцезащитный крем. И шляпу.

Наши жены решили, что мы ненормальные, если хотим битый час лезть на гору, чтобы поошиваться вокруг свежеизвергнутых потоков лавы; на данный момент наши девочки уже были в городе и наверняка нашли себе дело по вкусу. Оставались Джул и я. И пламя.

Ну, вы понимаете, вообще-то Джул и я… мы осторожны. Несмотря на то, что мы живем в одном городе, мы редко остаемся в одной комнате вместе. Собственно говоря, это и было-то всего один раз – когда мы познакомились – я стояла в точности как сейчас, только тогда я смотрела не на океан, а на древние доспехи за стеклом, когда она подошла и встала рядом со мной, наши плечи соприкоснулись, и мы начали беседовать, как старые друзья. Черт, я верю в карму – может, мы и были старыми друзьями.

Я качаю головой. Кого я, к дьяволу, обманываю? – если мы с Джул и были кем-то друг для друга в прошлой жизни, мы были любовниками, и именно по этой, совершенно не находящей выражения в словах, причине мы и стараемся избегать друг друга, когда наших жен нет рядом – хотя по телефону мы общаемся много и долго. Двойные свидания – наше все, и отчасти поэтому мы с женой и устроили себе этот отпуск на Гавайях вместе с Джул и Элейн. Это было и вправду здорово, расслабуха и удовольствие с одной стороны, но в то же время и жесть, потому что я не привыкла видеть ее – Джул, я имею в виду, – каждый божий день.

Не привыкла видеть ее по утрам, пусть и ненадолго, когда она еще взъерошенная после сна или смотреть, как она уверенно, словно прокладывая путь, рассекает волны во время дневного заплыва. Не привыкла проводить чуть ли не целый день, каждый день с ней – выдавая шуточки, рассказывая истории, не привыкла просто быть с ней.

Это выматывает, потому что я люблю ее. Очень. Люблю – от этого никуда не денешься, и я никогда этого не отрицала, а смысл? Не поймите меня неправильно – я не влюблена в нее. Эта крохотная приставка зарезервирована за одной-единственной и навеки – за Марой, той, что носит кольцо, которое я сделала своими собственными руками. Но на свете есть не один вид любви, понимаете – должны ведь существовать даже вечные виды – и то, что я чувствую к Джул, это… это оранжевое пламя с примесью алого, которое периодически потрескивает в белизне. Я люблю ее нежную душу и ее острый ум, и ее случайную неловкость; я люблю то, как она беспокоится обо мне, и то, как ей тяжело озвучивать ложь. Мы просто… мы просто связаны. У нас много общих интересов. Мы много смеемся, по телефону. Ей больно, когда мне больно, и я всегда могу сказать, когда ей тяжело на душе. Говорю же вам, это карма.

Или фатум. Рок. Или судьба. Как бы вы это ни называли, это ощущение глубинное, истинное, настоящее… и оно иногда сводит меня с ума, черт бы его побрал.

О да, мы обе состоим в счастливых браках с замечательными женщинами, которых мы ни за что на свете не хотели бы обидеть, аминь.

Но огонь это не останавливает. И это не просто любовь, это огонь – так я хочу эту женщину. Хочу – это значит она подо мной, обнаженная, ее тело дрожит от любви, и от страха, и от неизвестности, пока я отмечаю ее нежные изгибы и мускулистые выпуклости своими жадными рука…

Легкий стук в дверь.

– Открыто! – отзываюсь я и слышу, как скрипят петли и дверь открывается вовнутрь.

– Привет, Гвен, – Джул здоровается со мной, и в ее голосе нетерпение. Я оборачиваюсь так, что могу видеть, как она заглядывает в комнату, обводит ее глазами, а ее сильная рука опирается о дверную раму. Мое тело пульсирует. Она не переступает порог. – Ты готова?

– Только что закончила подписывать свои последние распоряжения и завещание, – отшучиваюсь я. – На тот случай, если нас поглотит геенна огненная.

Низкий, хрипловатый смех. Она не осознает, как это было сексуально, но это сексуально. Очень.

Она подчинилась бы мне или мне пришлось бы бороться за контроль? Какая она на вкус – мускусная или сладкая? Впустит ли она меня в себя? Смогу ли я заставить ее кончить снова и снова и снова?

– Думаешь, мы чокнулись, раз это делаем? – небрежно спрашивает она.

Я ухмыляюсь и киваю, а затем возвращаюсь к созерцанию той точки, где небо сливается с водой. Волна – волна встает во мне, разгорячая мою кровь, будоража, поднимаясь. И у меня нет больше сил и больше нет разума.

– Почему ты не заходишь? – спрашиваю я в следующий миг. Теплый, пахнущий солью бриз треплет листву пальм за окном отеля и ерошит вьющиеся кончики моих волос.

– Ммм…

Может быть, несмотря на свою всем известную наивность, она все же слышит призыв в моих словах, потому что ее голос колеблется. Я пользуюсь возможностью и лениво потягиваюсь, поднимаю руки над головой и выгибаю спину. Моя футболка слегка задирается, обнажая узкую полоску загорелой кожи.

– Все хорошо, – говорю я ей и разворачиваюсь полностью, прислоняясь задницей к подоконнику. – Все в порядке. Заходи.

Гравитация. Сила притяжения между всеми телами во вселенной. Взаимное падение, обмен невидимыми частицами. Мои почти на десять лет старше – старше и сильнее – и я притягиваю ее на свою орбиту с легкостью. Она оставляет дверь слегка приоткрытой и шагает на середину комнаты.

Я легонько улыбаюсь. И слышу, как она сглатывает.

– Ээ, ну… так что? – она пытается быть безразличной, быть спокойной – и лажает.

Я люблю ее за это, правда, люблю.

Я прохожу мимо нее, захлопываю дверь и задвигаю засов. Когда я поворачиваюсь, ее глаза неотрывно следят за каждым моим движением. Они распахнуты. Они потемнели.

– Ты все еще любишь меня? – негромко спрашиваю я и прислоняюсь к твердой двери. Ни подходов, ни переходов – просто открытый, честный вопрос.

Тишина.

– Ты знаешь, что люблю, – шепчет она, и смотрит сначала мне в лицо, а потом переводит взгляд на мои босые ступни. – Ничего не изменилось.

Я улыбаюсь и медленно иду к ней. Ее взгляд словно приклеился к пальцам моих ног, пока я не подхожу достаточно близко, чтобы протянуть руку и охватить ее подбородок тремя пальцами. Медленно. Я приподнимаю и запрокидываю ее голову, пока наши глаза не встречаются.

– Ты все еще хочешь меня?

Она снова сглатывает, она моргает, и я вижу, как мучительно перекашивается ее рот.

– Да, – горестно бормочет она. – Иногда мне кажется… иногда я думаю, что все прошло, но это всегда…

Я останавливаю ее покаянные речи поцелуем. Нашим самым первым – мой рот мягко и плотно охватывает ее, сливаясь и направляя нежное движение наших губ и языков. Она на вкус, как океан, в котором она только что плавала, и еще, еще – сладость пробивается из-за соли, как у соленого печенья, покрытого шоколадом. А потом, резко, она отстраняется – делает несколько спотыкающихся шагов назад, охватывает себя за плечи руками, и я вижу, как она дрожит, слышу ее прерывистое дыхание.

Потом на ее лицо наползает страх, и я едва не смеюсь. Ее вина. Она думает, что это ее вина.

– Я устала от этого, – громко произношу я. – Устала не знать, какая ты. – Я поднимаю руки перед собой ладонями вверх. – Уходи, если хочешь. Или останься, и будь со мной. Один раз.

Я всегда видела ее насквозь, и сейчас я могу видеть, как она сомневается, как подрагивают уголки ее беззвучно шевелящегося рта.

– Ты же говорила, – наконец умудряется прохрипеть она, – ты же говорила, что мы никогда не сможем…

– Я передумала, – я шагаю к ней, склоняю голову набок и улыбаюсь той улыбкой, от которой, я знаю, ее сопротивление рухнет. – Всего один раз. Больше никогда, и они ни о чем не узнают.

Ее глаза меняют цвет – от зелено-коричневого до коричнево-зеленоватого и обратно. Я делаю еще один шаг. Жар струится в глубинах моего тела, кружится, как цвет ее глаз, набухает, как магма – подталкивая, сводя с ума, превращая мои угрызения совести в пепел. Я снова подступаю к ней близко, и она прикрывает глаза. Медленно. Долго.

– Да.

Самое прекрасное из слов, известное человеку. Вам доводилось видеть, как его произносит женщина? Слегка раскрывающиеся губы, влажный проблеск белых зубов, короткое подрагивание выгнутого языка. Да.

В этот раз ее губы не такие пассивные – менее податливые, более жаждущие. Мы уступаем контроль, передаем его друг другу, как эстафетную палочку – между языками, зубами, губами. Я постепенно подталкиваю ее к постели, сжимая пальцами мягкость ее бедер, провожу по пояснице, а ее руки нежно вплетаются в мои волосы. Когда ее голени касаются матраса, я останавливаюсь.

– Рубашку.

К счастью, это простая майка. Один рывок – и она стоит передо мной, обнаженная до пояса – и хоть на нее смотрю всего-навсего я, она все равно расправляет плечи и стискивает зубы, желая быть гордой.

– Ты красивая, – тихо произношу я, подытоживая всю свою любовь, все стремление, вкладывая в эти слова все, что я к ней чувствую, не желая в эту минуту ничего, кроме того, чтобы она мне верила. Потому что она прекрасна.

Великолепна – в сочетании загорелой и бледной кожи, подтянутых мышц и мягких изгибов. Ее груди – не большие, но и не маленькие – идеальный размер, идеально ей подходящий.

Я срываю с себя футболку и спортивный лифчик и отбрасываю их в сторону, не отводя от нее глаз. Ее резкий короткий вдох отзывается прямо в моих сосках.

– Красивая, – повторяю я, прижимаясь к ней, сливая наши тела, – и чертовски классная.

Я целую ее снова, и наши мышцы совпадают, как кусочки пазла, и она стонет в мой рот, пока пальцы моей руки играют с короткими волосками на ее затылке.

– Чего ты хочешь? – выдыхаю я, наконец оторвавшись от нее. – Скажи мне.

Она делает судорожный вдох, ее взгляд мерцает, охватывая мое лицо, согревая меня физически ощутимой силой ее желания.

– Я… – начинает было она, затем сглатывает. – Я хочу… Я х-хочу трахнуть тебя.

Легкое заикание, ее искренняя, напряженная страстность… давление, распирающее мою грудь, на мгновение превращается в колючую боль, когда я опрокидываю ее на спину, на кровать.

– И это все? – спрашиваю я, нависая над ней. Ее руки скользят по моей талии, затем охватывают спину и притягивают меня ближе.

– Я хочу, чтобы ты меня трахнула.

Она шепчет это признание мне на ухо тихим, но сильным голосом. Я вздрагиваю и целую ее шею, позволяя своим губам извлечь пламя на поверхность ее кожи. Отметина.

– Обязательно, – бормочу я, легонько прихватывая зубами кожу вдоль ее шейного сухожилия. – Скоро.

Я опускаюсь на нее, чтобы проложить огненную дорожку, силовую линию из влажных поцелуев вниз по ее телу, останавливаясь ненадолго, чтобы присосаться к мягким холмикам ее грудей.

Ее соски твердые и потемнели, но я не касаюсь их. Она любит, когда ее дразнят, – в конце концов, насколько я знаю. Я расстегиваю пуговицу на ее шортах, потом расстегиваю молнию. Я стягиваю шорты с ее ног, медленно обнажая рыже-коричневый треугольник – коротко стриженые темные волосы, а под ними малиново-алая, набухшая плоть, замершая в ожидании.

– Ежик, – негромко смеюсь я и отстраняюсь, чтобы восхищаться тем, что я обнажила. – Очень мило.

– Теперь ты, – хрипло отвечает она, и я вижу, как сокращаются мышцы ее живота, когда она садится и тянется к застежке моих шорт. Я позволяю ей расстегнуть пуговицы, одну за другой. Ее мышцы напрягаются, когда она стягивает ткань с моих бедер, вниз по ногам, пока наконец я не приподнимаюсь настолько, что могу сбросить их.

Ее жадный взгляд шарит по моему телу и задерживается между ног, и я вижу, как она оценивающе смотрит на мое обнаженное лоно, вижу, как она облизывает губы. Мне трудно не задрожать.

– Увидела что-то, что тебе понравилось? – мой вопрос должен бы прозвучать обыденно, но даже я сама слышу заминку в своем голосе.

– Да, – отвечает она хрипло и поднимает голову. – Боже, твое тело восхитительно.

– Я рада, что ты так думаешь, – шепчу я и снова опускаюсь на нее. В этот раз я сосредотачиваюсь на ее сосках, перекатываю их между пальцами вверх и вниз, покручиваю их – совсем чуть-чуть, время от времени коротко провожу языком то по одному, то по другому. Ее руки неистово гладят мою кожу, одна разминает напряженные мышцы моей спины, пока другая тискает мои налитые груди. Мои вздохи смешиваются с ее, и я чувствую, как наши животы становятся скользкими от пота, пока мы двигаемся друг на друге.

Я немножко смещаюсь набок, чтобы провести пальцы к ее центру, коротко затрагиваю пупок, прежде чем добраться до вьющихся волосков в основании ее тела. Я соскальзываю ниже, рывками, толчками, завораживая, дразня, слушая низкие вскрики, рвущиеся из ее горла в такт малейшему движению моих пальцев. А потом, наконец-то, я нажимаю сильнее и устремляюсь ниже. Тонкие складочки ее нежной кожи расступаются перед кончиками моих пальцев, приглашая меня в набухший лабиринт, влажный и опаляющий. Ее бедра вздрагивают, и я твердо прижимаю ее живот, удерживая ее на кровати.

– Ты м-м- меня уб-бьешь, – запинаясь, хрипло бормочет она и поднимает на меня распахнутые глаза. Зеленое с черным.

Я наклоняюсь и захватываю сосок губами, глубоко втягиваю его, а потом провожу по нему зубами.

– Нет, любовь моя, – шепчу я, – со мной тебе будет так хорошо, со мной ты оживешь.

Ее голова мечется по подушке из стороны в сторону, но я не останавливаюсь, пока не чувствую, как ее тело начинает напрягаться подо мной.

– Нет еще, – тихонько мурлычу я, – о нет, пока еще нет.

Она искривляет губы в попытке сформировать слово «пожалуйста» – и не может. Я поднимаю голову и улыбаюсь, а потом соскальзываю с кровати вниз, пока не оказываюсь на одном уровне с ее раскинутыми ногами, пока ее клитор не оказывается на уровне моих глаз. Я протягиваю руку и кончиком пальца легонько касаюсь налитой головки. Она ахает.

– Нравится? – едва слышно шепчу я, и мое дыхание овевает ее распаленную кожу.

– Черт… – выдыхает она, как раз перед тем, как я касаюсь ее вторым пальцем, слегка сжимаю, нежно массирую огненно-красный комочек нервов между пальцами. – Черт, да… Боже…

Я поднимаю глаза и провожу взглядом по вздымающейся выпуклости ее живота, острым холмикам грудей, жестким плоскостям ее щек, пока она отдается чувствам. Красивая. Мое сердце переполнено, переполнено так, что может взорваться в потоках света и желания, так много энергии, так много жара – и я выдыхаю его, мой разгоряченный выдох касается ее кожи. Она вздрагивает. Я нежно ласкаю ее языком и продолжаю массировать основание ее клитора одним пальцем – и внезапно, без предупреждения ее бедра вздымаются у моего лица, под моей рукой.

Она вскрикивает – негромко, удивленно – и я остаюсь с ней во время ее неожиданного оргазма, продлеваю его втягивающими поцелуями и твердыми, но нежными прикосновениями. Потом она тянет меня за плечи, пытаясь подтащить к себе, вверх. Я сопротивляюсь.

– Потрясающе, – хрипло шепчет она. – Господи, как же ты хорошо умеешь…

Я усмехаюсь и снова облизываю ее клитор, заглушаю ее комплименты, нежно дразню, пока ее сильные ноги не начинают дрожать. Только тогда я поднимаю голову и, невзирая на ее протесты, перемещаюсь вверх, чтобы лечь и растянуться рядом с ней. Потом я касаюсь ее губ своими, и выдыхаю ее запах ей в рот.

– Ты помнишь, что я тебе обещала? – мягко спрашиваю я, и голос мой звучит почти как в обычной беседе. – Тогда, несколько лет назад, помнишь?

Я слышу, как она сглатывает.

– Т-ты сказала что вынесешь мне весь мозг к гребаной матери.

Она шепчет эти слова, и грубый звук обжигает ее губы.

– И? Как я держу свое слово? – я протягиваю руку вниз, чтобы коротко прижать ее, прежде чем закружиться у входа в ее тело, нежно потирая, смазывая бороздки и шероховатости своих пальцев ее влажностью.

– Ох, – стонет она и жмурится от удовольствия, – Ох, да!

Она поднимает бедра настолько, насколько ей позволяет моя сдерживающая рука.

И я точно знаю, чего именно она хочет – она хочет, чтобы я была внутри нее, жаждет охватить меня гладкой тягой своего тела. И я хочу того же, хочу так сильно – быть внутри нее, познать каждый ее изгиб, услышать, как она втягивает воздух, когда я вхожу в нее – и выхожу. Но прежде чем я успеваю изогнуть свои пальцы для этого медленного скольжения, я ощущаю, как ее рука движется вниз по моему животу, как она смещается, поворачивается и как два пальца проскальзывают по бокам от моего клитора, чтобы сжимать и ласкать меня.

– Боже… – это уже мой голос, низкий и сдавленный, и я сама его едва узнаю. И понимаю, насколько же я мокрая.

Мокрая и раскрытая – с ней, для нее. Она покрывает мой клитор моей же влагой, ее пальцы скользят вокруг и через него легкими движениями, пока наконец не возвращаются к месту, которое жаждет быть наполненным. А потом, как по команде, мы проталкиваем наши указательные пальцы в тела друг друга, до первой костяшки.

Она стонет, и ее глаза темнеют еще сильнее – расширившийся зрачок поглощает радужку, чернота вытесняет карий цвет. Мое дыхание учащается, я раскачиваюсь на ней, призывая ее войти в меня глубже, а она ласкает меня едва заметными движениями большого пальца.

Как по команде – один глубокий, нежный толчок. Как по команде, мы добавляем еще один палец – растягивая, заполняя. Внутрь – и наружу, внутрь – и наружу, толчок – откат, ее глаза впиваются в мои, она дышит моим воздухом, внутрь – и наружу, внутрь – и наружу, давление, встающая под моей кожей волна сливается и захватывает, пузырится и кипит, пока наконец, наконец, наконец -

– Я правда люблю тебя, – произносит она, задыхаясь. – Правда люблю.

А потом свет и огонь, они изливаются из нас самопроизвольно, взрываются горячими, влажными волнами, струятся сквозь пальцы, ладони, запястья. Она неотрывно смотрит на меня, вжимается в меня толчками, будто хочет забраться мне под кожу, чтобы почувствовать, пережить мой экстаз изнутри. Я сжимаюсь вокруг ее пальцев, обнимая, охватывая, покоряясь дерзости ее прикосновений, твердых – и в то же время податливых.

Постепенно мое дыхание успокаивается, постепенно мы остываем, мое лицо спрятано в изгибе ее шеи там, где она переходит в плечо, ее щека нежно трется о густые пряди моих волос. Постепенно возвращается реальность – отдаленное пение птиц, из коридора доносятся голоса других постояльцев. Теплый, пахнущий солью бриз треплет листву пальм за окном отеля и ерошит вьющиеся кончики моих…

– Эээ…

Негромкое постукивание пальцами по дверной раме возвращает меня назад. Она откашливается.

– Все в порядке, я лучше подожду тебя здесь.

Более чем ошеломленная, я качаю головой и моргаю. Я чувствую, как меня бросает в жар и могу только надеяться, что это удастся списать на загар. Я закрываю глаза, сглатываю и велю своим ногам стоять твердо. Большим пальцем левой руки я поглаживаю платиновое обручальное кольцо на указательном пальце, потирая гладкие края металла, мой всегдашний успокаивающий жест, ставший привычкой с тех самых пор, когда я сидела в церкви рядом со своей женой – Мара, моя единственная и навеки, пока смерть не разлучит нас.

Я так думаю, мне тогда пришла в голову глуповатая мысль, но все же я стояла, в мозгу у меня ворочалось и поднималось чувство вины, и тут я вспомнила Мильтона. Ну, знаете, «Потерянный рай»? Адам, Ева, яблоки, змеи… но была там одна строка, которая тогда всплыла у меня в голове – о том, как мысль может захватить человеческий разум, но если он не поддается ей, если он ее не воплощает, его нельзя ни в чем обвинить.

Господи, я надеюсь, что он был прав.

– Да, отлично, – отозвалась я и потянулась к комоду за бумажником. Рука моя слегка дрожала. – Сейчас я иду.

На мгновение я подумала, а не стоит ли мне умыться, но поняла, что все кончится тем, что я окажусь в облаке пара. Вместо этого я глубоко вдохнула, расправила плечи и усилием воли изгнала напряжение из своего тела. Мы были друзьями. Приятелями. И впереди у нас был отличный день, полный смеха и дуракаваляния, и дел. Как обычно.

– Черт возьми, – пошутила она, когда я через несколько секунд вышла к ней в коридор. – Ты пытаешься втянуть меня в неприятности?

Я не могла удержаться – я ей улыбнулась. Не простой улыбкой – таинственной. Легкий изгиб моих губ был одновременно благословением и проклятием. А возможно, и обещанием – может быть, это все же произойдет однажды. Когда-нибудь. Произойдем мы.

Может быть гравитация, карма, рок, судьба, чем бы оно ни было, сведет нас вместе… А если сведет? Черт, расстреляйте меня, но я не могу сказать, что большая часть меня об этом бы пожалела.

– Ты и представления не имеешь, – сказала я громко, подчеркивая каждое слово. Наконец-то я справилась с замком, развернулась и устремилась к ближайшему выходу.

– Эй! – зачастила она, торопясь за мной. – Сколько раз тебе говорить – не смей мне вот так улыбаться! Никогда!

Я ухмыльнулась ей через плечо и ускорила шаг.

К счастью, мой румянец уже сошел. Тело мое все еще саднило, но, по крайней мере, я двигалась. Это помогало. Немножко.

– Вот как? – отбила я. – И что ты со мной сделаешь?

Мы обменивались шуточками навроде этой до конца дня. И, если вы хотите знать, мы и вправду отправились на экскурсию к вулкану Килауэа. Это было невероятно – огромный щитовой вулкан, который постоянно извергается вот уже двадцать три года, непрерывно изливая медленные потоки лавы.

Расплавленные ленты – медленные, но опасные, колеблющиеся – и пылающие.

На самом деле они напомнили мне о нас. О химии между нами.

О пламени, всегда готовом полыхнуть.

Примечания:

Килауэа – в переводе с гавайского – «изрыгающий, сильно растекающийся» – активный щитовидный вулкан на острове Гавайи.

Высота вулкана – 1247 м; он расположен рядом с гораздо более высоким Мауна-Лоа. Килауэа – самый молодой из наземных гавайских вулканов и один из самых активных действующих вулканов на Земле.

Джон Мильтон (англ. John Milton; 9 декабря 1608, Лондон – 8 ноября 1674, Лондон) – английский поэт, политический деятель и мыслитель; автор политических памфлетов и религиозных трактатов. Знаменит своей поэмой "Утраченный рай", оказавшей большое влияние на англоязычную литературу.

Линдси Даунинг-Гринз "Инферно 2: Сполох"

На Гавайях было здорово, это был настоящий, стопроцентный отпуск. В Сан-Франциско мы приехали частично по работе и, может быть, именно поэтому пребывание здесь оказалось в каком-то смысле даже лучше – мы обе были увлечены делом.

Шесть месяцев. Шесть месяцев с тех пор, как мы по-настоящему видели друг друга.

Что-то случилось там, на Гавайях, по пути на нашу пешую экскурсию, что-то такое, что сделало наши отношения… другими. Был момент, всего один момент, когда она сверкнула на меня своими красивыми теплыми карими глазами, и что-то в них вспыхнуло, что-то такое же дикое и первобытное, как вулкан, бурливший у нас под ногами. А потом она все спрятала, скрыла за глубокой печалью, единственной вещью, которую она позволяет видеть тем, кто пытается влезть к ней в душу. А может быть, только мне.

Мы до сих пор много разговариваем по телефону и засыпаем друг друга электронными письмами – что ж, в каком-то смысле, нам приходится это делать, ведь ее продюсерская компания спонсирует исследования моего музея – но меня не покидает смутное ощущение, что Гвен пытается держаться от меня подальше. А наш приезд сюда… мы просто не могли не приехать – ведь здесь проходила выставка, посвященная средневековому периоду, в числе экспонатов было несколько предметов из коллекции музея ордена Почетного Легиона, и Гвен предполагала, что они могут пролить свет на наши исследования.

Я вообще-то не в курсе, осознает ли она, как чертовски сильно она меня привлекает, и речь не только о ее лице, хотя на него, несомненно, стоит взглянуть. Мне нравится ее голос, этот сексуальный низкий альт, наполовину мурлыкание, ее глубокий хрипловатый смех и то, как она оттеняет им свою речь.

Деловую часть поездки мы закончили, наши девочки решили отправиться на поиски «настоящих» сувениров в Fisherman’sWharf после того, как посетят Алькатрас, а мы сейчас шли от парковки к самому краю земли. Гвен была мрачной и напряженной.

Когда ее спросили, не желает ли она посетить Алькатрас, Гвен только наморщила свой великолепный орлиный нос.

– Разве мы и так живем не в тюрьме? – парировала она. – Узники обычаев и культуры, заключенные в рамки биологии и собственных тел… с чего бы нам хотеть посетить еще одну?

Это было чертовски серьезное заявление – и единственное, что она вообще сказала за день.

Повисла тишина, Гвен обернулась и глянула через водную гладь на скалистый остров, после чего все взаимно согласились, что наши жены едут на Алькатрас, а мы – на SeaCliff. Так мы оказались здесь.

– Смотри! – восклицает Гвен, когда тропа заканчивается. Она подскакивает к самому краю, останавливается на краешке обрыва и смотрит вниз с такой высоты, что у меня голова кружится от страха за нас обеих.

– Видишь? – взволнованно спрашивает она, показывая вниз, в самый низ, мимо деревьев и кустарников – туда, где заканчивается пятнадцатиметровый обрыв, начинается пляж, а на нем располагается странная, похожая на античные руины, конструкция. Сатро Батс – но это не из-за него она так волнуется. А вот соты пещер позади и предвкушение заката – нашего шанса увидеть зеленый луч…

Я медленно и осторожно подхожу ближе, берусь рукой за рюкзак и тихонько тяну ее прочь от края.

То же самое она делала и на Гавайях – каталась на самых больших волнах, выкрикивая «А ну, давай! Еще!» прямо в бесконечную синеву, а когда мы поднялись на гору? она подбиралась так близко, как только могла, ко всему – к утесу, к лаве, бросая вызов стихиям, бросая вызов себе, всегда в поиске новых чувств и ощущений, всегда в поиске доселе неизвестного их сочетания.

И каждый раз, вот как и сейчас, я не знаю, чего я хочу больше – ее или стать ею. В любом случае, в центре вопроса – всегда она.

– Готова к приключениям? – спрашиваю я и улыбаюсь, частично от облегчения, что она вернулась на тропу вместе со мной.

Она склоняет голову, смотрит на меня поверх солнечных очков, и глаза ее вспыхивают, отражая солнечный свет на воде. Я чувствую, как воздух вокруг начинает звенеть от напряжения, когда ее губы вздрагивают в улыбке, обращенной ко мне. Ох, эта улыбка, эта ее улыбка… того и гляди, она вызовет столько проблем, что ее хозяйке с ними не справиться.

Нет, неправда. Это я с ними не справлюсь. Она же совершенно не виновата, что ее рот так великолепно очерчен, и что ее взгляд так глубок… это не ее вина, правда?

– Не догонишь! -подначиваетона, вздергивает подбородок и пускается вниз по тропе, опережая меня на два шага.

– Эй! Нечестно! – захлебываюсь я и, забыв о высоте, несусь за ней. Невысокий кустарник уступает дорогу открытой местности и руинам.

– Ага! – выкрикиваю я, догоняя ее. – Попалась!

Гвен останавливается, как вкопанная, поворачивает голову и одаривает меня стоваттной улыбкой.

– Неа, Джул, – тянет она полумурлыкающим голосом, и кровь вскипает у меня под кожей, – я и так с тобой. Всегда.

У меня перехватывает дыхание, пока мой мозг продирается сквозь напластование смыслов, уместившееся в этих коротких словах.

– Пойдем, – подгоняет она, и идет первой.

Пейзаж прекрасен, удивителен, но я не вижу и половины его красот, пока следую за женщиной, идущей впереди меня. Гвен рассказывает о зеленом луче – люди говорят, что если хорошенько прислушаться, можно услышать, как солнце касается океанских вод, а если вы окажетесь там в нужный момент, солнце на мгновение, всего на секунду, на один крохотный миг может вспыхнуть зеленым и раскрасить небо в изумрудный цвет, прежде чем соскользнуть в океан.

Я понимаю, что совершенно потерялась, увлекшись созерцанием ее мальчишеской задницы – маленькой и крепкой, и я останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы посмотреть на высоту, с которой мы спустились. Мне нужно отвлечься, а не то я совершу что-то феноменально глупое.

Гвен тут же это замечает и шагает ко мне. Она нежно берет меня за руку и разворачивает к себе.

– Эй, – ее голос такой низкий, такой настойчивый… – Никогда не поворачивайся спиной к океану.

– Почему? – это лучшее, что я придумываю спросить, потому что слишком увлечена ощущением того, как ее длинные нежные пальцы неожиданно сильно сжимают мой бицепс.

Я слегка напрягаю руку, и она отдергивает свою, будто прикоснулась к открытому пламени. Может, это так и есть, потому что щеки ее розовеют. Я на мгновение задумываюсь, а не прочтет ли она мои мысли, и если да, то отступит ли она?

Вместо этого она снимает очки и подходит ко мне вплотную.

– Потому что он лжет, – мягко произносит она и смотрит мне в глаза. – Потому что он только выглядит мирным – гладким, спокойным… – кончики ее пальцев деликатно касаются моего плеча. – А потом… он выбрасывает волну, которая сметет тебя прежде, чем ты успеешь моргнуть.

И она права, потому что только что я смотрела в ее глаза, а в следующий миг воздух мерцает, смещается, само пространство перестраивается, и вот мы уже в объятиях друг друга, и наши губы сходятся в великолепном, открытом, жадном поцелуе, и ее язык скользит по моему нёбу. Мои руки напрягаются и притягивают ее ближе. Гвен. Моя Гвен.

Мы отрываемся друг от друга, задыхающиеся, потрясенные, жаждущие. Я закрываю глаза и упираюсь своим лбом в ее, а она беспокойно проводит руками по швам моей джинсовой куртки.

– Прости меня, прости, мне так жаль, – шепчет она, но я останавливаю ее извинения поцелуем. Это не ее вина, да и не моя тоже, это тяга, которой невозможно сопротивляться, неумолимая сила гравитации, непреложный закон притяжения, который влечет и сводит нас вместе.

Ее пальцы спускаются ниже, забираются мне под воротник, пробегают по моим плечам, и я ахаю – потому что ее руки касаются меня так, будто знают меня всю, как будто мы уже были близки прежде.

– Мы не можем делать это здесь, – хрипит она и целует мою обнаженную шею, а мои руки охватывают изгибы ее фигуры.

Крохотная часть моего мозга, пока не захваченная предвкушением того, как ее обнаженное тело окажется передо мной, заставляет мою руку опуститься в карман и нащупать ключи от взятой напрокат машины – внедорожника, потому что местность холмистая. Я вытаскиваю их, ловлю ее руку и втискиваю их ей в ладонь.

– Веди, – я наконец выталкиваю из себя слова. – Отвези нас туда, где мы сможем – потому что я так больше не могу.

– Хорошо, – выдыхает она, а мой большой палец проходится по ее и так уже напряженному соску, и я прижимаю его еще сильнее. – Давай выбираться отсюда.

Обратно с утеса мы спускаемся, как в тумане, я даже не замечаю высоты, которая так напугала меня раньше, но с Гвен всегда так – с ней я забываю о своих страхах.

Когда мы добираемся до машины, я обнимаю ее, и ее бедра прижимаются к моим, и жаждущий жар ее губ встречает меня. Она вслепую нашаривает ручку.

– Хочу тебя… так сильно, – бормочу я в нежную кожу ее шеи, и чувствую, как ее пробирает дрожь, и она еще крепче прижимается ко мне.

– Осторожнее, детка, – предупреждает она и отщелкивает замок, – я не хочу… я не хочу трахать тебя в машине.

Она выпрямляется, и я использую эту возможность, чтобы взять ее лицо в свои ладони, чтобы заглянуть во вселенную, которую скрывают ее глаза. Я люблю ее. Я искренне люблю ее – и с меня уже хватит ее самоконтроля и хорошего поведения.

– Да мне наплевать, – я проговариваю все отчетливо и ясно, чтобы сомнений не осталось. – Я хочу, чтобы ты сделала то, что обещала мне давным-давно, – я улыбаюсь, когда ее глаза распахиваются, и золотое сияние радужки медленно поглощает чернота расширяющихся зрачков. – Я хочу, чтобы ты вынесла мне весь мозг к гребаной матери.

Я целую ее так, будто это обещание уже было выполнено, как будто это ее лоно на моем языке.

Через секунду сидения уже опущены, и я чувствую, как каждая клеточка моего тела пробуждается к жизни и наконец, наконец, наконец приходит ощущение физического соединения, когда наши тела сливаются вместе.

– Ах, Джул, ты же знаешь, что я люблю тебя, правда? – спрашивает Гвен, касаясь теплыми пальцами моего лица, и смотрит на меня, а заходящее над Тихим океаном солнце улыбается нам сквозь ветровое стекло.

Я киваю ей, без слов, пытаясь побороть комок в горле, захваченная тем доверием, которое она мне выказала. Пока она осторожно расстегивает пуговицы на моей рубашке, я понимаю, какой вопрос она так и не озвучила.

– Я люблю тебя, Гвен, – говорю я ей, надеясь, что она прочтет правду в моих глазах. – Они никогда не узнают, клянусь, – обещаю я, и мой рот накрывает ее, а она проводит руками вдоль моей спины.

Моя нога торопливо вжимается между ее ног, и тут Гвен поднимается подо мной и аккуратно переворачивает меня на спину.

– Что? – спрашиваю я, ошеломленная, растерянная, возбужденная сверх всякой меры, так, что это уже невозможно выносить.

Она умело целует меня, и кончики ее пальцев находят мою грудь, нежно царапают сосок, перекатывают его, и я чувствую, что могу кончить от одного этого.

– Я выполняю свое обещание, – выдыхает она мне в ухо и проводит языком по чувствительным завиткам. Я вздыхаю, отдаваясь на ее милость, и ахаю, когда ее пальцы находят мое жаждущее лоно. Он проводит по всей длине.

– Так хорошо? – спрашивает она, и ее низкий голос исполнен заботы, а ее пальцы скользят по сторонам от моего возбужденного клитора с непревзойденным изяществом. Она была права – она уже выносит мне мозг.

Я целую ее в ответ и опускаю руку к ее талии, отщелкиваю кнопку и расстегиваю молнию. И сама себе улыбаюсь, когда слышу, как прерывается ее дыхание, когда я ощущаю ее ожидающую теплоту.

– А тебе? – отвечаю я вопросом на вопрос.

– У-гу, – она улыбается мне, и ее глаза почти сияют, словно янтарь в этом закатном свете, а ее пальцы спускаются ниже, играя со мной, подготавливая меня.

– Гвен, – выговариваю я тихо, неуверенно, запинаясь в первый раз с тех пор, как мы ступили на этот путь. Не то чтобы я перепугалась, нет, просто… я нервничаю.

Я так сильно желала ее, я так хочу, чтобы она сделала со мной все те вещи, которые мы только обсуждали, обговаривали, как друзья.

И я так жажду доставить удовольствие ей, не разочаровать ее ни на миг, особенно в этот миг.

– Скажи мне, чего ты хочешь, – спрашиваю я и провожу пальцами вдоль нее, – скажи мне.

Она снова содрогается, я нежно глажу ее, и она твердо толкается в мою руку.

Ее голос срывается на хрип, когда она отвечает.

– Я хочу любить тебя, Джул, целиком и полностью, – говорит она, – этот один-единственный раз. Она целует меня нежно, мягко, и ее пальцы проскальзывают в меня, заставляя меня гореть изнутри от желания удержать ее в себе, так, как она захочет, так, как ей это нужно.

– Я хочу вынести весь твой мозг к гребаной матери.

Я закрываю глаза и отвлекаюсь на ее губы, а она проталкивает свои длинные, сильные пальцы внутрь моего жаждущего лона. Мышцы моего живота сокращаются от чистейшего удовольствия, обжигающего мое тело, великолепного скользящего пламени, а Гвен двигается во мне легко, уверенно, она знает меня, и мои бедра начинают отвечать ее ритму.

– Ты… ты прекрасна, Джул, – шепчет она мне в губы. Я стону ее имя, потом закусываю губу и чувствую, как ее клитор трепещет под моими пальцами и, как бы потрясающе мне ни было в ее руках, я совершенно ошеломлена, когда ощущаю ее – теплую, напряженную и влажную.

– Джул… пожалуйста…

Ее наполненный желанием голос пронзает меня насквозь, ее большой палец уверенно касается моего клитора, и я отбрасываю сомнения – я становлюсь сильной, сильной как волна, подхватившая нас, и я захватываю ее, мою Гвен, снаружи и изнутри, и влюбляюсь в нее снова и снова, потому что ее лоно такое нежное, такое манящее, что я готова расплакаться.

– Ох… хорошоо… – стонет она. Господи, да звучало ли что-нибудь когда-нибудь более чувственно, чем эти слова?

Она перекатывается так, что наполовину оказывается на мне и трется щекой о мою шею.

– Я люблю тебя, Джул, – шепотом выдыхает она. – Ну, а теперь? – ее голос из мурлыкания переходит в рычание. – А теперь я буду тебя трахать.

Эти слова, сказанные медленно, нарочито, рассчитаны как раз на то эффект, который они и производят – вывести мой разум за ту грань, куда она уже вытолкнула мое тело. Она сводит нас обеих с ума.

– Пожалуйста, трахни меня, – хриплю я, уже практически ничего не соображая, потому что она сжимается вокруг моих пальцев, и это невероятно, а от ее толчков я вот-вот распадусь на молекулы.

Мое дыхание, рвущееся из легких… мои губы и вкус ее языка… стук моего сердца и мы, грудь к груди, и ее великолепный рот находит вену, бьющуюся на моей шее, и мы прижимаемся друг к другу еще ближе, еще крепче.

– Детка, да… трахни меня… да, вот так… – стонет Гвен, поднимаясь все выше и выше – я чувствую это по пульсации вокруг своих пальцев, слышу в ее прерывистом дыхании и низких, хриплых, горловых звуках. Я поверить не могла, что можно настолько завестись, но она тянет меня глубже, толкает меня дальше, окружает меня маревом, которое и есть она, которое и есть мы, единое электронное облако.

– Кончи, Джул, кончи для меня, – просит Гвен, и я раскрываю глаза, чтобы увидеть ее глаза, они горят надо мной, и заходящее солнце горит в них, – кончи со мной!

Раз – и я на вершине, два – я взлетаю, три – и небо вспыхивает блестящим зеленым пламенем, и я кончаю с ней, для нее, в нее.

Это было именно так, как она говорила – небо было как раз таким, как нужно, время – просто идеальным, и это были мы, я и Гвен, кончающие в редчайшем изумрудном свечении, пока солнце не скрылось, погаснув в океане.

Разговор об этом зашел, когда мы уже летели домой, на Восток.

– Да, так а вы увидели эту вспыхивающую штуку, которую хотели? – спросила Мара у Гвен, у своей Гвен, когда мы сидели в самолете попарно, через проход друг от друга.

– Да-да, – подхватила Элейн, – вот это самое «это бывает раз в жизни, и я не могу уехать с Западного побережья и не увидеть его», – она узнаваемо передразнила интонацию Гвен. – Увидели?

Гвен на мгновение склонилась в проход между креслами, глянула на меня и улыбнулась своей чувственной, сексуальной улыбкой. Она выпрямилась и посмотрела в иллюминатор, прежде чем ответить.

– Даа… – наконец протянула она с той же улыбкой и обняла Мару. – Да, это был именно тот самый «единственный раз в жизни», правда, Джул?

Я не знаю, подмигнула мне она или нет – от луча солнца, сверкнувшего в иллюминаторе, ее глаза вспыхнули слишком ярко, чтобы я могла ее ясно рассмотреть, а от воспоминания о том, как она скользила на моих пальцах, у меня перехватило дыхание, но только на миг, а потом я взяла себя в руки.

– Нуу… – протянула я, а Элейн склонилась ко мне, и меня охватило умиротворение от ее тепла, от ее любимого присутствия, – когда небо как раз такое, как нужно, а время выбрано идеально, тогда… – я позволила фразе повиснуть, чтобы она сама закончила ее так, как захочет.

– Сполох, – вполголоса, благоговейно прошептала она.

Именно так.

Примечания:

Рыбацкая пристань (англ. Fisherman's Wharf) – портовый район на северо-востоке Сан-Франциско, одна из главных туристических достопримечательностей города.

Алькатрас(англ. Alcatraz, в переводе с испанского – «пеликан»), также известный под названием Рок (англ. The Rock – скала) – остров в заливе Сан-Франциско. Административно относится к штату Калифорния.

Территория острова использовалась как защитный форт, позже как военная тюрьма, а затем как сверхзащищённая тюрьма для особо опасных преступников и тех, кто совершал попытки побега из предыдущих мест заключения. В настоящее время тюрьма расформирована, остров превращён в музей, куда ходит паром из Сан-Франциско от пирса номер 33.

Sea Cliff – район к северо-западу от Сан-Франциско. Известен большими виллами и красивыми океанскими видами.

Сатро Батс (Sutro Baths) – туристическая достопримечательность, расположенная возле Сан-Франциско. Построенный в конце ХІХ века гигантский частный плавательный комплекс включал 6 бассейнов с соленой и один с пресной водой, 517 отдельных комнат для раздевания, клубные комнаты на 1100 человек, амфитеатр на 2700 мест и каток. Проект оказался экономически несостоятельным, комплекс разорился. Его начали сносить, а в 1966 году произошел пожар, и от огромной постройки остались одни руины.

Зелёный луч – оптическое явление, вспышка зелёного света в момент исчезновения солнечного диска за горизонтом (обычно морским) или появления его из-за горизонта. Для того чтобы наблюдать зелёный луч, необходимы три условия: открытый горизонт (в степи, тундре, горах или на море в отсутствие волнения), чистый воздух и сторона горизонта, свободная от облаков, где происходит заход или восход Солнца. Наблюдение невооруженным глазом – достаточно редкое явление. Обычная продолжительность зелёного луча всего несколько секунд. В последний момент заката последний луч заходящего Солнца оказывается яркого изумрудного цвета. Иногда в зеленое окрашен только самый краешек солнца, иногда видно зелёное пламя, вырывающееся из-за горизонта.Тереза Зимански

Тереза Зимански "И больше никаких Баффи"

Я иду по темной улице быстро, но целенаправленно, сосредоточившись на женщине в сотне футов впереди, и при этом поглядываю по сторонам, регистрируя все, что происходит вокруг меня. Вокруг нас.

Внезапно она сворачивает в темную, незаметную аллею. Я срываюсь на бег. Я не бегу в полную силу, потому что не могу привлекать к себе внимание, но я и так знаю, что догоню ее как раз вовремя.

Я выбрасываю руку вперед и хватаю ее за плечо.

– Нет! – ору я, и останавливаю ее.

Она смотрит на меня в шоке, как будто я – какой-то психопат и серийный убийца. Она вырывается, начинает визжать и в этот момент мне в лицо летит кулак.

Почти.

Мой противник в последний миг сдерживает замах, но я все равно падаю, приземляюсь на асфальт и перекатываюсь назад через плечи, так, что почти мгновенно выпрямляюсь и вскакиваю.

– Снято! – выкрикивает Стюарт, наш режиссер. – Это было круто!

– Ой, да ладно, – отвечаю я, – он бил настолько мимо, что скорее попал бы по какому-нибудь парню в Нью-Джерси.

– Кирби, я не могу позволить этим ребятам бить тебя взаправду. Мы не можем испортить твое симпатичное мальчишечье лицо. Оно отлично смотрится на экране, и мы вообще-то все время снимаем его крупным планом, – он оборачивается к съемочной группе и всем остальным и произносит: – ОК, снимаем с момента, когда Кирби вскакивает. Кирб, ты дерешься с плохими парнями, укладываешь двоих из них, а потом приезжает полиция. И ты стоишь здесь, когда появляется Кери.

– Машины копов останавливаются здесь и здесь, – вмешивается Гвен, показывая на соответствующие точки, – а я подъезжаю отсюда?

Гвендолин Пирс, которая играет детектива Кери Салливан, хорошо знает Стюарта и его манеру (после шести-то сезонов!) и может угадать все, что он распланировал. Хотя, он и сценаристы так дьявольски изобретательны, что временами и ее могут поставить в тупик.

Но не в этот раз. Стюарту вряд ли стоит тратить на нас больше, чем пару слов – мы читали сценарий и уже знаем раскадровку, и, хоть я снимаюсь всего три сезона и, в отличие от Гвен, далеко не в каждой серии, даже я знаю основную процедуру. Так что, пока Стюарт возится с группой и другими актерами, я незаметно подхожу к Гвен.

– Не переживай, – говорит она, прежде чем я успеваю раскрыть рот, чтобы поворчать насчет эпизода. – Получилось отлично, – она прислоняется к стене и продолжает – он до сих пор не осознает всей твоей стойкости.

– Да, мне нелегко наставить синяков.

– Не то слово. Я знаю, что била тебя изо всех сил, а тебе от этого было ни холодно, ни жарко, – она смотрит на меня зелеными глазищами и заправляет за ухо прядь светлых волос. – Знаешь, когда они только привели тебя сюда, я была о тебе невысокого мнения. Я хочу сказать, у тебя нет такого внушительного роста, как у других актеров, зато в тебе полно сюрпризов.

– Хмм… Не знаю, принимать это как комплимент или как… Что?

С Гвен непросто говорить, в конце концов, она сама такого маленького роста, что совершенно неясно, взяли бы ее на самом деле на работу в полицию Чикаго или нет. Впрочем, это не имеет никакого значения, потому что целая куча людей в нее верит, что и делает Кери Салливан из полицейского управления Чикаго почти реально существующей. Вообще-то, этих людей столько, и они в нее так верят, что Кери уже сделала головокружительную карьеру, дослужившись от простой патрульной до полномочного детектива, всеми уважаемого и любимого.

Между прочим, в свое время мой рост был повыше, чем у многих.

– Считай это комплиментом, – подмигивает мне Гвен.

Гвен -Кери и копы отыгрывают свою сцену, и только после этого я делаю шаг из тени.

– Кери, – произношу я, приближаясь к ней, как какой-то дикий зверь в период гона. Взаимное притяжение между нами уже стало причиной регулярных и многочисленных публикаций с нашими фотографиями.

– Я знала, что ты где-то здесь, – говорит она. – Все свидетельствует о том, что это твоя работа. Перепуганная женщина рассказывает, как на нее напала группа мужчин, и никого из них мы найти не можем.

Я пинаю груду пыли.

– Мне нужно было принести совок, – я поворачиваюсь, чтобы уйти – и чувствую ее руку, ее теплую руку у себя на плече.

Даже сквозь черный кожаный пиджак я чувствую, какая она горячая.

– Подожди, – говорит она. Я смотрю на нее, две камеры снимают нас, а ее рука перемещается с плеча ко мне на щеку. – Мне так и не представился случай поблагодарить тебя за ту ночь. Когда только благодаря тебе я осталась в живых…

– Кери, ты сделала для меня то же, – я кладу ладонь на ее руку и медленно отвожу ее от своего лица.

– Сомневаюсь.

– Ты права. Ты сделала больше. Ты не только спасла меня, ты вернула меня из пределов смерти.

В этот момент мне по сценарию следует коснуться ее губ своими и потом исчезнуть. И я могу это сделать, это уже было со мной бесчисленное количество раз – поцеловать – и уйти, сделать больше и уйти, но… но когда наши губы соприкасаются, я не могу оторваться. Наши губы скользят друг по другу, и электрические разряды прошивают нас с такой силой, которую даже мне трудно вынести. И я возвращаюсь за вторым поцелуем. А потом за третьим. И четвертым.

Вообще-то я начинаю отстраняться, но она притягивает мою голову назад, и я целую ее снова. И в этот раз ее губы раскрываются, и я не могу устоять перед искушением – я провожу по ним языком и проникаю в нее, проталкиваю язык сквозь ее полные губы. Ее язык и рот такие теплые…

Мои руки охватывают ее бедра, притягивая ее ко мне.

И в самый неподходящий момент Стюарт орет:

– Снято!

И хоть я все еще надеюсь, что съемки продолжатся, ну еще немножко, еще хоть чуть-чуть, я знаю, что мне нужно сделать.

Гвен не отпускает меня еще несколько мгновений после команды Стюарта.

Когда мы разрываем поцелуй, ее губы все еще влажные и набухшие, и я шепчу ей на ухо: «Поужинаешь со мной?»

– Гвен, оставайся на месте, – орет Стюарт, – Кирби, иди гримироваься! Снимаем сцену, когда Гвен открывает глаза, а тебя уже нет, а потом снова появляются копы! – потом, уже в мою сторону – а когда тебе поправят лицо, мы сможем снять драку, и на этом все.

– Да, – говорит Гвен. Мне.

Она отвечает так просто и быстро, что я задумываюсь, а не стоило ли пригласить ее раньше?

– Ты не перестаешь меня удивлять, – говорит она за салатом «Цезарь» с курицей, – но ты и так это знаешь, правда?

Я поднимаю глаза от своего салата и встречаю ее взгляд.

– Несколько женщин говорили мне об этом, да, – а затем я позволяю себе легенькую вкрадчивую усмешку. На съемочной площадке я себя так не веду.

Ее щеки чуть розовеют, и она с усилием изображает, что увлечена салатом.

– Я хотела сказать, что у тебя прекрасные актерские способности, и тебе не нужно изучать технику единоборств или боевых искусств, как это приходится делать многим новичкам, – говорит она своей тарелке.

Я безразлично пожимаю плечами.

– Иногда я просто подхватываю вещи на лету, такое наше актерское ремесло. Зато я в постоянной готовности сыграть любую роль. И мне приходилось кое-чему учиться, – я легко поглаживаю ее пальцы, которыми она играет с ножкой своего бокала, хотя я прекрасно помню всю силу нашего последнего поцелуя и всех тех, что ему предшествовали. Она говорила репортерам, что мы с ней как брат и сестра, и даже мне легко было бы принять это за чистую монету, если бы не электричество, прожигающее меня насквозь всякий раз, когда мы целовались. Или соприкасались. Или смотрели друг на друга. – Но ты и так это знаешь. В конце концов, ты и сама абсолютно потрясающая. – Я беру ее руку в свои и большими пальцами поглаживаю ладонь. – Ты – единственная причина, по которой этот сериал протянул так долго. В начале никто и подумать не мог… ты сделала его тем, чем он есть сегодня.

Она опускает руки на салфетку, лежащую у нее на коленях.

– Ой, да перестань, у нас просто классные сценаристы – сказочные сценаристы, вообще говоря. И хотя Стюарт может быть таким занудным, и сейчас я могу почти стопроцентно сказать, о чем он думает, прежде чем он так и подумает… все-таки, он и сценаристы – это сердце нашего шоу. Я хочу сказать, что они до сих пор в состоянии меня удивить, и это многое о них говорит.

Я не успеваю ответить, потому что к нашему столику подходит мужчина.

– Это на самом деле вы! – говорит он Гвен. – Я сказал Саре, что это вы, но она мне не поверила!

Он выталкивает вперед очень симпатичную блондинку, я так понимаю, свою подружку и театральным шепотом произносит: «Это она! Я же говорил тебе, что это она!»

Она делает шажок к Гвен и очень искренне произносит:

– Мне и правда нравится сериал, но вы… вы просто великолепны! – она бросает взгляд на своего бойфренда, потом нервно вытаскивает из сумочки листок бумаги вместе с ручкой.

– Нам очень неловко вас отвлекать, – продолжает она, обращаясь заодно и к сотрапезнику Гвен – но… – тут у нее отвисает челюсть, а глаза широко распахиваются, когда она осознает, кто я. Девушка умолкает, все еще протягивая ручку и бумагу Гвен.

Бойфренд отслеживает ее взгляд и замечает меня. Сладенькая улыбка наползает на его лицо.

– А, это вы… Моя девушка от вас без ума, – он забирает у нее бумагу и ручку и передает их Гвен с просьбой об автографе. – А вы можете подписать его для Стена?

Тем временем я встречаю взгляд девушки, провожу рукой по своим волосам, сверху вниз, к затылку и позволяю медленной ухмылке искривить мои губы. Потом я раздеваю ее взглядом, впитывая каждый дюйм ее стройной, но округлой фигуры.

Я встаю, беру ее за руку и грациозно склоняюсь над ней, чтобы скользнуть губами по тыльной стороне ее ладони.

– Весьма приятно познакомиться.

Я уже вплотную к ней, когда до доморощенного мачо доходит, что происходит что-то не то, и он наконец реагирует, выдергивая ее из моих рук.

– Она ваша искренняя поклонница. Хорошо, что я не из ревнивых, – он плотоядно смотрит на Гвен. – Огромное вам спасибо.

Я опускаю руку на его плечо и на мгновение его придерживаю.

– Не бойтесь, ведь я уже не на стороне Зла, – я отвешиваю ей элегантный поклон.

Они вдвоем пялятся на меня, пока я не произношу:

– То, что я изображаю вампира в телевизоре, не означает, что нас не существует в природе, – тут я им подмигиваю.

Я продолжаю стоять, пока они не скрываются из вида. Как раз перед тем, как исчезнуть из поля зрения, они оба поворачиваются, чтобы напоследок посмотреть на меня, а потом, перешептываясь, спешат прочь.

Я усаживаюсь назад, напротив Гвен.

– В какую бы глушь мы ни забились, как бы мы ни надеялись спрятаться, она тебя всегда отыщут, – говорю я.

– Похоже на то, что она легко отыскала как раз тебя, – изумрудно-зеленые глаза Гвен вспыхивают.

Она ревнует. Я хочу коснуться ее, заключить ее в объятия. Я надеюсь, что она ревнует, потому что Сара обратила на меня внимание, но с равным успехом ее ревность может быть вызвана и тем, что меня вообще заметили. Так что я пожимаю плечами.

– Они подошли к тебе, а на меня она просто отвлеклась.

Я знаю, что ревность из-за поклонников совершенно не в ее характере.

– Так она не в твоем вкусе? – теперь она смотрит на меня изучающе. Пристально.

– Я сижу напротив самой красивой женщины, которую когда-либо видели мои глаза, и ты еще спрашиваешь, не заинтересовала ли меня маленькая вертихвостка, которая проходила мимо в компании мистера Мачо?

– Не делай вид, что тебе не было интересно.

– Было. Как интересно может быть изобразить флирт, и зло, и мистическую загадку. А вообще-то я и мухи не обижу. Ну почти. В целом. Кроме того, мне тоже нужно радовать поклонниц.

– Ты воплощение флирта.

– И это тоже, – улыбаюсь я и пожимаю плечами. – Что я могу сказать? Я воплощенный порок.

Некоторое время она молча меня изучает, а потом произносит практически шепотом:

– У тебя слишком мягкие руки для такого воплощенного зла, каким ты себя всегда представляешь.

– Я сплошная загадка, – продолжаю я, словно не слыша ее слов, и убираю свою руку из ее ладоней. – Это роль, которую я играю – мой персонаж большой, плохой и развратный, и в жизни я играю то же самое. Я хочу сказать, единственная причина, по которой у меня хотят взять интервью – это то, что я на самом деле не даю интервью. Я делаю вид, что меня трудно раскусить. Люблю дразнить людей, что тут скажешь? – я машу официанту.

Гвен тянется через стол и завладевает моими руками. Мы словно играем в догонялки. Она проводит пальцами по моим ладоням.

– Тебе холодно? Руки у тебя холодные.

– Холодные руки, горячее сердце, – я поднимаю взгляд на подошедшего официанта. – Рассчитайте нас, пожалуйста.

В этот раз она по-настоящему изучает и ощупывает мои руки.

– Мне нравятся женщины с мягкими руками, – говорю я. – Я люблю чувствовать их руки на себе. Я использую лосьон – много хорошего лосьона – чтобы отплатить им тем же.

– Так вот почему они у тебя такие мягкие, – говорит она, преимущественно себе, внимательно разглядывая мои ладони и пальцы, пока я разглядываю ее, наслаждаясь ощущением ее теплых, бархатистых рук поверх моих собственных.

Кажется, к этим порам мне довелось повидать ее длинные, золотистые волосы почти во всех мыслимых видах причесок. Иногда она позволяет им естественно ниспадать, обрамляя ее лицо, нежно касаться лба, прежде чем опуститься за уши и в конце концов завиться не совсем натуральными волнами.

Иногда она укладывает их струящимися завитками, которые делают ее абсолютно сексуальной и чуточку необузданной, а еще она может завязать их в обычный хвостик и стать совсем юной и невинной. Иногда она заплетает французскую косу. И это так заводит… ее длинные локоны убраны от лица и уложены вдоль спины так, что выглядят обузданными и тугими, но вы-то знаете, что скрывается там, внутри, и какая страсть ждет, чтобы ее освободили.

Сегодняшняя ее прическа – моя самая любимая. Волосы струятся по ее шее шелковым потоком, а несколько прядей подняты и заколоты над ушами маленькими заколками с блестящими стразами.

Как же давно у меня не было свидания…

Мы держимся за руки, когда я провожаю ее к машине. Я беру ключи, открываю дверцу и помогаю ей сесть. Она тут же заводит двигатель и опускает боковое стекло.

Я актер, и я с полувзгляда понимаю намек. Я склоняюсь вниз, опираясь о край дверцы.

Гвен улыбается мне снизу вверх.

– Я сегодня хотела расспросить тебя о стольких вещах… приподнять завесу таинственности, которая тебя окружает…

– Ах, так вот к чему это все было, да?

И вот тут она смотрит мне прямо в глаза, и я испытываю на себе всю силу этих искрящихся зеленых омутов. Она обхватывает мою шею руками, притягивает меня к себе и захватывает мои губы своими.

Электричества, текущего между нами хватило бы, чтобы осветить Нью-Йорк на тысячу лет.

– Ты думаешь, это было все? – шепчет она мне на ухо. От тепла ее дыхания у меня начинает покалывать все тело. Ее шея так близко. Я вижу, как бьется ее пульс. Аромат ее духов клубится вокруг и опьяняет меня.

Я наклоняюсь ниже, обнимаю ее одной рукой и прижимаю к себе.

Я не могу устоять перед искушением. Я скольжу губами по обнаженному горлу, упиваясь ее вкусом, теряя голову от ее запаха.

Она стонет.

Я провожу языком по краешку ее уха.

– Даже если больше ничего не будет, – шепчу я, – я все еще не хочу тебя отпускать.

Мои руки хотят ощущать ее. Я хочу протолкнуться сквозь окно и оказаться сверху на всей этой мягкости, на всем этом электричестве, на всей этой жизни.

– Я… тоже… не хочу…

Вместо этого я выпрямляюсь и усилием воли заставляю себя сделать то, чего хочу уже слишком давно.

– Нам не нужно на работу до завтрашнего вечера. Почему бы мне не пригласить тебя домой?

Можно было бы использовать более цветистые слова, что-нибудь о том, что даже если ничего не произойдет, я просто хочу поговорить… но я знаю, что в таком случае выбьюсь из роли, которую я сейчас играю. Так что я не могу их произнести. Роли нужно соответствовать.

Она притягивает меня за еще одним глубоким поцелуем, и ее язык оказывается на моих губах, и ее язык оказывается во мне.

Потом она откидывается на сиденье.

– Я поеду за тобой.

– Ты не боишься ехать домой к вампиру?

– Я уже знаю, что ты играешь вампира на телевидении.

Я вспрыгиваю на свой Харлей, все еще чувствуя прикосновение ее шелковых губ к своим губам, словно ее руки до сих пор охватывают мою шею, а ее тело все еще у меня под руками.

Я хочу эту женщину. Давно. Сильно. Слишком давно.

Наших случайных поцелуев на экране едва хватает, чтобы подогреть мой аппетит.

А потом до меня доходит, что она и вправду едет за мной, что она окажется у меня в гостях, у меня дома. И там у нее могут возникнуть вопросы, и что мне тогда делать? Нет, это даже где-то удобно, что она приедет ко мне, так мне будет гораздо легче, если придется проделать определенные вещи, так несомненно будет удобнее. Но все же…

Но все же, это будет первый раз, когда живая настоящая женщина появится в моей берлоге.

Я могу оторваться от нее – и исчезнуть. С легкостью. В конце концов, мой байк может срезать углы и растворяться в свете фонарей, и она в жизни за мной не угонится… разве что она хочет меня до смерти.

А если хочет? Что если она рванется за мной, когда я начну уходить в отрыв, и угодит в аварию? Погибнет? Мне не нужна еще одна смерть на моей совести, и я не могу… я вспоминаю, как ее губы касались моих, как ее тело прижималось ко мне, я вспоминаю, как мы впервые встретились. Мое возвращение к актерскому ремеслу после стольких лет… это случилось из-за нее.

Я вспоминаю первый раз, когда я вижу ее на экране. Я хочу познакомиться с ней. Иду на прослушивание и получаю роль. В конце концов, у меня прирожденный талант.

А теперь, когда она в шаге от меня, я оказываюсь в ее власти.

Я веду ее к себе домой.

– Так вот где ты живешь? – говорит она, входя в мою квартиру.

– Это не бог весть что, но что я могу сказать? Нищие актеры и все такое…

Она поворачивается ко мне, дверь все еще не закрыта.

– Ты в сериале уже три сезона. Тебя совсем нельзя назвать нищим актером.

Я закрываю за собой дверь.

– У меня слишком хорошая память, чтобы верить слепой удаче. Я всегда планирую, всегда откладываю, думаю о завтрашнем дне.

Я запираю за нами дверь. Мы в сантиметрах друг от друга. Ее духи облаком наплывают на меня, возвращая назад ощущение ее рук и губ. В цвете и объеме.

Она идет по моей комнате, трогает книги, легко проводит пальцами по моим вещам. Она опускается на колени у журнального столика, берет коробок спичек и зажигает свечи на каждом конце.

Я присаживаюсь на корточки позади нее, притягиваю ее к себе, обнимаю и начинаю целовать ее шею, ощущая как кровь струится по венам у нее под кожей. Она стонет, умоляя меня ощутить ее, взять ее…

Я чувствую, как ее пульс бьется под моими губами, и во мне восстают инстинкты.

Она умоляет о большем, она просит почувствовать ее.

Она представления не имеет, о чем просит. Какие силы она вызывает.

Я рывком поднимаю ее на ноги и прижимаю к стене. Ее пиджак бесформенной кучей падает на пол вокруг ее ног. Левой рукой я опираюсь о стену рядом с ее головой. Правой развязываю завязки ее безрукавки, мои пальцы то и дело невесомо касаются ее затылка. Ткань струится вниз, обнажая ее грудь. У меня перехватывает дыхание.

Я беру ее за подбородок и целую, наши губы скользят так сладко, и я толкаюсь языком в нее. Я пробую ее. Я наслаждаюсь ее близостью и сладостным, пряным ароматом. Я выпиваю ее.

Я крепко прижимаю ее к себе и охватываю ладонью ее грудь. Слышу стон. Другой рукой сжимаю ее горло, и жар ее крови вызывает во мне ответную лихорадку.

Она снова стонет и кладет руку поверх моей, теперь я сжимаю ее грудь еще сильнее, как будто касаясь ее сердца.

Внезапно и я, и она открываем глаза. Мерцающий свет свечей дрожит на ее лице, бросает на него оттенки тьмы и света. Ее зеленые глаза теперь потемнели, зелень радужки смешалась с темными вкраплениями. Я вижу таящуюся в них страсть… ее желание…

Мы не сводим друг с друга глаз, и я не знаю, она ли ведет мою руку или она движется сама по себе, но наши руки спускаются к поясу ее джинсов.

Я расстегиваю их и тянусь ниже, чтобы провести ладонью по ее жару. Она раздвигает ноги, чуть-чуть, давая мне понять – можно. Я снова целую ее, прикусываю ее губу, а рукой вывожу маленькие, с нажимом, круги у нее между ног. Она стонет и вжимается в меня. Я прижимаю свое бедро ей между ног и немилосердно играю с ее грудями, сначала нежно охватываю их, потом сжимаю ее напряженные соски между пальцами и сдавливаю их.

Сильно.

Я покусываю ее шею, и снова ее рука опускается на мою, толкая ее ниже.

– Пожалуйста, внутрь, сейчас, – стонет она мне на ухо.

Я расстегиваю ее тесные джинсы и проскальзываю рукой под ее шелковое белье. Отстраняюсь и смотрю ей в глаза, ее руки все еще обнимают мою шею, а моя рука все еще там, у нее в штанах.

– Коснись меня, – она толчком сбрасывает джинсы и трусики, обнажая себя.

Все еще не сводя с нее глаз, я провожу рукой по ее животу, и вниз, пока не касаюсь ее волос. А потом я толкаюсь ниже и глубже, пока не чувствую кончиками пальцев ее влагу. Она вскрикивает, когда я проталкиваю в нее палец. И еще один.

Она дразняще проводит рукой по моей ширинке.

Я отвожу ее руку и кладу ее ей на грудь.

– Ты такая мягкая. Кроме тех мест, где не совсем, – шепчу я ей.

Она обхватывает мою шею обеими руками и затягивает меня в глубокий поцелуй, пока мои пальцы погружаются в нее, и мой язык тоже. И везде, повсюду меня окружает мягкость. Кроме тех мест, где не совсем.

Всю ночь мне то и дело приходило на ум, какие же женщины мягкие и нежные. Как их теплый, сладкий запах охватывает меня, и я тону в нем, теряя голову. И что все прежние разы не чета этому. Это не просто приключение на одну ночь, как бывало со мной тысячи раз прежде. Это совсем другое. Каждый раз, встречаясь с ней взглядом, я убеждаюсь в этом.

Кроме того, я не в ответе за все злодеяния прошлого. Некоторые из них на моей совести, да, но не все же…

Гвен снова охватывает меня. Я беру ее руку своей и отвожу ее в сторону.

И вот тут она меня отталкивает. Другая моя рука все еще внутри нее.

– Я знаю правду, Кирби. Или как там тебя зовут по-настоящему.

Она закрывает глаза и двигается вместе со мной, раскачивая свое тело в такт движениям моей руки, моих пальцев; она стонет от силы моих толчков.

Она прекраснее всего, что у меня было за все мои годы.

Я снова захватываю ее рот поцелуем. Силой.

Она останавливает мою руку своей и заставляет меня посмотреть на нее. Ее невысказанное желание удовлетворяется – я поднимаю ее, несу к своей постели и раздеваю. Я стою и смотрю на нее, лежащую в покрывалах, и на то, как целомудренно она скрестила ноги в лодыжках, чтобы прикрыть свою наготу, хотя тело ее подрагивает из-за того, как она возбуждена. Из-за того, как сильно она хочет меня.

Я присаживаюсь рядом и провожу руками по ее телу, ощущая нежность ее кожи и великолепие ее изгибов.

Она смотрит на меня снизу вверх и останавливает мои руки.

– Я знаю правду. И я все еще хочу тебя. Я все еще здесь, с тобой. Я твоя. И всегда была твоей.

Я цепенею. Я чувствую, как вскипает моя кровь, когда срабатывают мои инстинкты самозащиты. Какая-то часть меня хочет убить ее тут же, что бы она там ни думала, что она знает… потянуться, сжать ее шею руками и сломать ее.

Я делаю глубокий вдох.

– Я хочу заняться с тобой любовью.

Я склоняюсь и целую ее губы, потом шею. Я позволяю своим рукам ощутить ее формы и очертания, осознавая, что это, возможно, последний раз, когда мне дозволено касаться того совершенства, которое и есть Гвен.

Ее груди такие мягкие и плотные, с удивительно твердыми сосками.

Ее фигура никогда не выглядела такой красивой и округлой, как выглядит сейчас, без одежды. У нее неимоверно длинные для ее роста ноги. И все такое мягкое, гладкое, просящееся в руки. И запах ее окружает меня.

Но в этот раз это смесь запаха ее духов, пота, аромата ее возбуждения и силы, с которой сердце бьется под ее кожей, проталкивая по сосудам ее густую, драгоценную кровь.

Ее рука возится с пряжкой моего ремня.

– Кирби, пожалуйста…

Я ловлю ее руки и прижимаю их к кровати у нее за головой. Глубоко внутрь нее я проталкиваю два пальца, а потом еще один, и еще…

Я выпускаю ее руки только тогда, когда чувствую, как неимоверно туго она сжимается вокруг моей руки, моей руки целиком, вокруг моего кулака. Она содрогается от силы оргазма и кричит.

Я убираю руку и ложусь рядом с ней, моя рука у нее на животе.

Я хочу сказать ей, что я люблю ее. Но не могу. Еще нет, не сейчас.

В этот самый момент я понимаю, что как бы там ни было, я никогда не смогу причинить вред этой женщине. Я лучше сбегу от того, что я есть, но не обижу Гвен.

И вот, так я и лежу рядом с невероятно красивой, абсолютно обнаженной женщиной и понимаю, что мне не удалось распробовать ее. Не целиком. Не полностью.

– Какие пьесы ты предпочитаешь? В смысле, предпочитаешь играть? – вдруг спрашивает она.

Я накрываю нас одеялом.

– А, Шекспира. И в этом роде. Думаю, меня можно назвать классическим актером.

Я прикусываю язык, с которого уже готовы сорваться личные воспоминания о Барде.

Она перекатывается и наваливается на меня.

– Если твоим занятием был только театр, что же привело тебя на телевидение?

Ее грудь прижимается к моей, и это отвлекает меня, так что я на мгновение задерживаюсь с ответом.

– Ты привела.

Я провожу руками по ее потной коже.

– Лесть тебя далеко заведет.

Я не хочу, чтобы она думала, что это просто связь на одну ночь. Я хочу, чтобы она поняла, что это может быть большим, гораздо большим.

Она склоняется, чтобы поцеловать меня и провести рукой по выпуклости в моих джинсах.

– Устраивайся поудобнее, – она снова целует меня. – Когда я вернусь, я захочу тебя.

Она сжимает меня и уходит в ванную.

Я не теряю ни секунды. Подскакиваю к комоду, спускаю брюки, выбрасываю мягкий фаллоимитатор и надеваю свою любимую сбрую, снаряженную толстым, восьмидюймовым зеленым латексным дилдо. Я натягиваю джинсы, застегиваю их, ставлю на прикроватную тумбочку бутылочку лубриканта и зажигаю несколько свечей.

Гвен возвращается, и я затрахиваю ее до потери пульса.

Моя одежда все еще полностью на мне, хотя брюки расстегнуты, и я все еще внутри Гвен. Руками она обнимает меня за спину, крепко прижимая к себе.

– Я хочу коснуться тебя, – шепчет она, едва обретя дыхание.

– Ты уже это сделала, любовь моя.

Она проводит руками по моей спине, к заднице. Я не могу позволить ей нащупать сбрую, так что я останавливаю ее.

– Кирби, я же говорила тебе, я знаю. Я знаю, что ты – женщина.

Я смеюсь, отстраняюсь, встаю, застегиваю молнию и сажусь рядом с ней.

– О чем это ты? Как ты можешь так думать? После всего, что мы сделали?

Она улыбается и обнимает меня.

– Я уже давно подозревала. Но вечером, в ресторане, когда ты дала мне шанс по-настоящему рассмотреть твои руки, я поняла наверняка, – она выдергивает мою рубашку из брюк и проводит ногтями по спине. – И если у меня и оставались хоть какие-то сомнения, то они все до единого развеялись после того, как ты занялась со мной любовью.

Если это и все, о чем она знает, тогда ей не обязательно умирать сегодня ночью.

В конце концов, если я изображаю вампира на телеэкране, это совершенно не означает, что нас не существует в природе.

Примечания:

«Баффи – истребительница вампиров» (англ. Buffy the Vampire Slayer) – американский молодёжный телесериал с Сарой Мишель Геллар в главной роли о нелегкой судьбе американской девушки, обладающей сверхчеловеческими способностями и призванной расправиться с засильем потусторонних существ в заурядном американском городишке Саннидейл.

Бард (the Bard of Avon, бард с берегов Эйвона) – прозвище Уильяма нашего Шекспира. В данном случае Эйвон – это не производитель косметики, а река на юге Англии, берет начало в графстве Уилтшир, впадает в залив Ла-Манш.

Рене Страйдер "Жертва"

Когда зашел разговор о тех, кто свободен, одним из первых всплыло имя Кирби. И не только потому, что она была великолепна, но еще и потому, что она была бедой. Они не просто назвали ее опасной, нет, – «Беда», произнося это слово будто с большой буквы «Б».

Гвин задала вопрос своим знакомым, с которыми она вместе обедала – своей новой коллеге Джен, ее партнеру Элле и двум их подружкам – вопрос о свободных женщинах, потому что она только что переехала в город. И ей действительно пора было хоть с кем-то переспать в ближайшем будущем, провести рукой по влажным бедрам другой женщины, а не по своим собственным, склониться губами к… Черт, у нее так давно никого не было, что она уже вся извелась. Полное целомудрие в последние пару месяцев, да еще впридачу переезд и все с ним связанное мешали ей сосредоточиться на новой работе. И другим вещам. Нехорошо.

Гвин оглядела остальных женщин, расположившихся за столом.

– Так почему все-таки…

– Она смертоносна, – перебила первая.

– Хищница, – веско добавила ее девушка.

– Дааа, – подтвердила Джен. – Держись от нее подальше. Она тебя съест и не поперхнется, – тут она фыркнула. – В буквальном смысле слова.

– Уж кому и знать, как не тебе, – сказала Элла, многозначительно глядя на свою любимую. – Те, у кого не было секса с Кирби, поднимите руки!

Ни одна рука не поднялась, все немного неловко заерзали и беспомощно заулыбались.

– Если бы мы нарисовали одну из этих схем, как в “L-World”, она была бы в центре, и все линии вели бы к ней, как все дороги ведут в Рим.

Все расхохотались, но не одно лицо при этом озарилось печалью.

– Серьезно, – Джен вздернула бровь и посмотрела на Гвин. – Есть в ней что-то такое, перед чем невозможно устоять. Она гипнотизирующее красива и целиком сосредотачивается на своей жертве. Даже если ты знаешь, что будешь с ней всего один раз, ты ничего не можешь поделать и добровольно идешь на заклание. А когда она с тобой занимается сексом, то тебе кажется, что так тебя не любил никто в жизни.

Все заулыбались красочному определению Джен, но одобрительно заворчали и закивали, потому что это была правда. И пока они описывали Кирби в еще более подробных деталях, возбуждение тихонько зашевелило лапками у Гвин в животе. Судя по всему, Кирби была хороша – подтянутая, но не перекачанная, черные глаза и короткие темные волосы. Она ездила на мотоцикле и любила кожаную одежду. И если она хотела тебя, ты это сразу понимала, потому что ее глаза рассказывали об этом прежде всего остального.

– А она когда-нибудь заходит сюда? – спросила Гвин.

– Иногда наведывается в бар на выходных, – ответила Элла. – У нас в субботу вечеринка, и она, вполне возможно, заглянет. Она всегда приходит одна, но никогда одна не уходит. Ты поберегись, Гвин, потому что ты как раз в ее вкусе. Почти с нее ростом, но светлокожая и белокурая – это же контраст, полная противоположность ей. Она такое любит. Но там будут и другие одинокие женщины, так что тебе в любом случае стоит прийти.

«Да я не пропущу эту вечеринку ни за какие коврижки», – подумала Гвин и стала вполуха слушать, как женщины продолжают разговор о своих одиноких и находящихся в поиске знакомых.

Настроение Гвин в оставшиеся до вечеринки дни можно было описать как нетерпеливое предвкушение. Желание поселилось в ее животе и редко оставляло ее. По ночам она проигрывала разные сценарии секса с интригующей, но пока безликой Кирби и стонала во тьме, прикасаясь к себе. А утром просыпалась вся на взводе из-за эротических сновидений, преследовавших ее всю ночь.

Собираясь на вечеринку, Гвин оделась с особым тщанием, создавая образ, который, как она надеялась, должен был привлечь внимание таких как Кирби. Лазурного цвета блузка с короткими рукавами и жемчужно-серые льняные брюки свободного кроя, но плотно облегающие задницу. И никаких задних карманов, чтобы не портить округлости. V-образный вырез на груди блузки Гвин сделала еще соблазнительнее, оставив две верхние пуговицы незастегнутыми. Блузка сама по себе была короткой, ее нельзя было заправить в брюки, а еще она была в точности такого же цвета, как ее глаза. Потом Гвин зачесала свои короткие, платинового цвета волосы назад и нанесла на веки едва заметный оттенок голубых теней, а на губы – мазок ярко-красной помады.

Наконец она встала перед зеркалом, придирчиво изучила себя и уверенно улыбнулась. «Ммм, элегантно вышло. Если бы я была Кирби, я бы себя захотела».

В качестве последнего штриха она надела на шею тоненькую золотую цепочку толщиной с волосок – и была готова.

Она приехала на вечеринку загодя. Хотела оказаться там раньше, чем Кирби, чтобы, когда та появится, иметь возможность за ней понаблюдать, оставаясь при этом незамеченной.

Вечеринка была многолюдной, гости были как в самом доме, так и на улице. Внутри женщины танцевали в открытой гостиной, примыкавшей к застекленному солярию. Снаружи, в саду, было потише. Гости ели, пили и беседовали в мягком свете дюжины фонарей среди пышно подстриженных кустарников и деревьев. Джен играла роль доброй хозяйки, показывая Гвин окрестности и представляя ее всем.

Гвин стояла с небольшой группой женщин в тени под деревом, прихлебывала красное вино, и тут легкий шум голосов привлек ее внимание к застекленным дверям дома, ведшим в сад.

В дверном проеме стояла женщина и пристально осматривала место действия из-под полуприкрытых век. Она была одета в обтягивающие черные кожаные джинсы и белую футболку, заправленную за низкий пояс без ремня. Поза ее была уверенной и расслабленной. Черные, очень короткие волосы были зачесаны назад, кроме челки, волной падавшей на лоб. Гвин прошлась взглядом по точеной фигуре и оглядела загорелые плечи и кисти рук. Эти руки были…

– О господи, – прошептала симпатичная рыжеволосая женщина рядом с Гвин, прерывая ее осмотр.

– Я так понимаю, это Кирби, – произнесла Гвин и шагнула назад, чуть дальше в темноту. Ее сердце пустилось вскачь, едва она бросила на нее взгляд. Она чувствовала, как оно тарахтит у нее где-то в районе горла.

– Она самая. И она – ходячая беда.

– Разбивательница сердец? – Гвин изобразила безразличие.

– Ага, из серии «трахни и забудь». И я знаю, о чем говорю.

Удивительно, но ее голос звучал скорее довольно, чем горько.

Гвин пока держалась на задворках вечеринки, мимоходом попивая вино, завязывая новые знакомства и в то же время продолжая наблюдать за Кирби. Когда та запрокинула голову и расхохоталась над чьей-то шуткой, Гвин решила, что настало время показать себя. Она спокойно вышла на свет, к столику с напитками. И скорее почувствовала, чем увидела, как темные глаза Кирби немедленно остановились на ней. К тому времени, как она наполнила свой бокал, женщина уже стояла рядом с ней. На короткое мгновение Гвин замерла, не в силах отвести глаза от дерзкого и голодного взгляда Кирби.

Она прокашлялась и протянула руку.

– Я – Гвин.

– Я знаю. Я за тобой наблюдала. Меня зовут Кирби.

Ладонь Кирби была большой и теплой. Когда она выпустила руку Гвин, ее длинные пальцы скользнули по ее ладони. Гвин проняла дрожь, и на крохотную долю секунды она засомневалась, а было ли это вообще хорошей идеей. Она уже была мокрой, а они даже еще не начали.

– Я знаю.

– А, – Кирби слегка улыбнулась. – Не хочешь ли потанцевать?

В ее глазах золотыми осколками отражался и дробился свет фонарей, и Гвин невольно подумала о глазах ястреба.

– Хочу, – Гвин оставила бокал на столике и пошла к дому. Все шло так, как она и надеялась. Кирби шла по пятам, и Гвин чувствовала ее горячую ладонь на собственной пояснице сквозь тонкий шелк. Она представила, как эта ладонь скользит ниже…

Элла, стоявшая у дверей, украдкой закатила глаза, когда Гвин глянула в ее сторону. Гвин закусила губу, чтобы не рассмеяться.

Всего только еще две пары танцевали в приглушенном свете ламп. Кирби опустила руки на талию Гвин и притянула ее к себе дразняще близко, но не настолько, чтобы их тела соприкоснулись. Гвин свободно обвила руками ее шею, привлекая ее еще ближе. Их груди задели друг друга так мягко, что Гвин подавила стон. Это было мучение.

Она чувствовала пронзительный взгляд Кирби на своем лице и целомудренно опустила свои глаза вниз, чтобы не смотреть на нее. Она знала, что если встретит ее взгляд, пока их груди касаются друг друга, то кончит тут же, не сходя с места.

Они раскачивались вместе под медленный сексуальный ритм – знойный женский голос и саксофон. И обе тяжело дышали. Гвин ощутила дыхание Кирби. Чистое и сладкое.

Руки Кирби медленно описали круг и спустились к заднице Гвин, пальцы одной руки слегка прижали углубление между ее половинками.

Гвин почувствовала, как Кирби качнула бедрами, прижимаясь к ней. Потом Кирби прижала свое бедро между ног Гвин и стала двигаться под музыку, касаясь ее возбужденной плоти достаточно жестко, чтобы свести ее с ума.

Гвин мимоходом подумала, а не оставит ли она влажный след на кожаных штанах Кирби. Она была уже достаточно влажной для этого.

Эта мысль чуть не привела ее на грань, и в отчаянии Гвин прижалась лбом к плечу Кирби, пытаясь обуздать вышедшее из-под контроля тело. Она сорвется в оргазм в ближайшие секунды, если только не облегчит давление между ног. Она отстранилась назад, подальше от настойчивого бедра.

– Ты такая красивая. Ты меня с ума сводишь, – промурлыкала Кирби в шею Гвин и провела губами и языком вниз, к ямке между ее ключиц, тихонько оттягивая тоненькую цепочку. – Пойдем отсюда.

Гвин молча кивнула и невидяще пошла к входной двери. Кирби следовала за ней по пятам.

Снаружи она глубоко вдохнула теплый воздух. Месяц в небе был тоненьким-тоненьким. Единственными источниками света были освещенный дом да уличный фонарь в половине квартала отсюда. Машины гостей были припаркованы то тут, то там на полутемной улице; некоторые из них даже стояли в парке на той стороне.

Кирби взяла Гвин за руку и зашагала через улицу в темноту. В тенистом укрытии под раскидистыми ветвями огромного дерева она снова притянула Гвин к себе, одной рукой сжимая ее задницу, другой прижимая ее спину. Она вжала ногу между ног Гвин, на этот раз жестче, и гладкая кожа заскользила по промежности Гвин. Промокшая льняная ткань брюк только добавила трения. Гвин прижала собственное бедро к лону Кирби и получила в ответ горловой стон. Когда их губы соприкоснулись в первый раз, обе женщины охнули.

Языки скользили друг по другу, повторяя ритм бедер. Сила поцелуя заставила Гвин прижаться спиной к дереву.

– Я хочу трахнуть тебя, – хрипло проговорила Кирби прямо в шею Гвин. Она протиснула руку между их телами, расстегивая пуговицы на брюках Гвин, и потянула молнию вниз. Пальцы коснулись живота Гвин и опустились к мягким волоскам.

О боже. Трясущейся рукой Гвин отвела руку Кирби.

– Подожди, не под деревом же. Кора слишком шершавая, – она застегнула молнию. – Давай к той машине.

Кирби последовала за ней безмолвно. Машина была хорошо спрятана в тенистом парке. У нее был здоровущий капот, с удобным изгибом сбоку. Гвин прислонилась к нему спиной и слегка выставила одну ногу вперед, раскрывая себя, чтобы принять тело Кирби. Их тела так хорошо подошли друг другу, промежность к бедру, бедра медленно раскачиваются взад и вперед. Гвин задрожала, когда Кирби погладила ее кожу под блузкой и поцеловала ее грудь сквозь шелк, прихватывая затвердевший сосок зубами. Единственное, что они слышали – это их собственное затрудненное дыхание и отдаленное буханье музыки, доносившееся от дома.

– Детка, я больше не могу ждать. Я хочу трахнуть тебя, – пробормотала Кирби и снова потянула молнию на брюках Гвин вниз. Она тяжело и часто дышала.

Внезапно, без предупреждения, Гвин оттолкнула Кирби от себя, схватила за плечо, развернула и припечатала к капоту, прижавшись к ее спине всем телом. Кирби охнула, когда воздух с шумом вырвался из ее легких. Одной рукой Гвин опиралась о капот, а другой мгновенно провела по животу Кирби вниз, коротко сжала ее и расстегнула кнопки на ее кожаных штанах.

– Сюрприз, – выдохнула она Кирби на ухо.

– Ты что, коп? – ошеломленно спросила та.

Гвин рассмеялась.

– Вряд ли.

Кирби была слишком ошарашена, чтобы отреагировать, да ей бы это и не помогло. Гвин была сильнее, годы тренировок по самообороне позволили ей с легкостью обездвижить Кирби. А дальше сила ей уже не понадобилась. Когда Гвин протолкнула руку в штаны Кирби и коснулась скользких, набухших складок, Кирби оказалась в ее власти. Она могла только стонать, пока Гвин проводила пальцами по сторонам от ее клитора, пока не касаясь его, мучая ее.

С горловым стоном Кирби запрокинула голову, а Гвин толкнулась дальше, в горячую влажность. Когда Гвин ощутила первое трепетание мышц, сжимающихся вокруг ее пальцев, она убрала руку так же быстро, как до этого вошла в нее.

– Хочешь, чтобы я остановилась? – дразняще прошептала Гвин, скользя губами по напряженным сухожилиям на шее Кирби.

– Боже, нет, только не останавливайся, – простонала Кирби.

Гвин рывком развернула ее лицом к себе и опустилась перед ней на колени. Одним движением она сдернула джинсы и белье Кирби вниз, к ее щиколоткам.

– Сбрось туфли, – негромко скомандовала Гвин.

Кирби подчинилась, все еще распластанная на капоте машины, дрожащая и тяжело дышащая. Гвин сдернула штанину с ее ноги.

– А теперь разведи ноги.

Кирби раскрылась перед Гвин и подалась бедрами к ее лицу.

Руками Гвин охватила заднюю поверхность ее бедер и вдохнула запах возбужденной женщины. Как она по этому соскучилась… Желание прошило ее насквозь.

– Ох, да! – прошипела Кирби и тихонько зарычала, когда Гвин коснулась ее губами, втянула ее в себя, посасывая и проводя языком по всей ее длине, пробуя ее. Когда она поняла, что Кирби больше не выдержит, она охватила скользкий комочек нервов губами и коснулась его кончика языком. Кирби кончила тут же. Гвин услышала ее приглушенный вскрик, ощутила, как Кирби напряглась, и кончила сама, даже не прикасаясь к себе.

– Боже, о боже, – простонала она, все еще касаясь губами Кирби, все еще судорожно сжимая пальцами ее бедра. Но Кирби не заметила этого – она стонала в такт скручивавшим ее тело спазмам. Когда Кирби медленно соскользнула на траву, Гвин обняла ее, прижала к себе и держала, пока та не успокоилась.

С глубоким и удовлетворенным вздохом Гвин встала, сунула руку в карман своих смятых теперь брюк и выудила оттуда визитную карточку. Она наклонилась и засунула ее в карман черных кожаных джинсов.

– Там мой номер. Позвонишь мне как-нибудь. – Гвин улыбнулась при виде ошеломленной, растрепанной и очень красивой женщины, которая все еще полулежала на земле. Она не спеша подошла к ближайшему дереву, где обнаружился припаркованный мотоцикл. Его почти не было видно в темноте, разве что хромированные детали слабо поблескивали. Она отстегнула шлем и перекинула ногу через седло.

Как раз перед тем, как двигатель винтажного «найтхоука» ожил, и она укатила во тьму, Гвин расслышала, как Кирби произнесла «Ох ты черт!» И тихонько сама себе рассмеялась.

Рэдклифф "Похищенные мгновения"

Я пришла на тридцать пять минут раньше. На тридцать пять минут – чтобы провести их, сидя на кровати, оставаясь полностью одетой, держа руки на бедрах – и глядя на дверь. Существовал, по меньшей мере, миллион причин, по которым она могла не прийти. Что-нибудь совсем простое, вроде изменившегося в последнюю минуту графика дежурств – и я напрасно прожду ее несколько часов.

В гражданской одежде я чувствовала себя неловко. Не то, чтобы я никогда ее не носила, но я никогда не чувствовала себя до конца собой, если на мне не было формы.

Даже та часть меня, которая, как все говорили, не принадлежала армии – часть, спрятанная в самой глубине души – даже она чувствовала себя, как дома, в одежде цвета хаки или в голубом. Другая половинка моего сердца тоже носит униформу, за исключением тех нескольких часов раз в две-три недели, когда мы обе в увольнении в одно и то же время и можем рискнуть, надеясь, что никто нас не заметит. Тогда мы скрываем символы нашей гордости и нашего долга, но только лишь затем, чтобы проявить нашу любовь. И хотя этого недостаточно, чтобы защитить нас, на этот риск мы идем осознанно.

В самый первый раз, когда я увидела ее на плацу, она была при полном параде – плечи назад, голова высоко поднята, короткие, густые, выгоревшие на солнце волосы едва умещаются под фуражкой. Один взгляд – и я поняла. Я поняла что она, с ее дерзкой усмешкой и пристальными темными глазами станет частью моего будущего. Я не знала, когда это будет и как. Я просто знала, что так будет. А потом я стала ждать. Она видела, как я смотрю на нее, а я видела, как она смотрит на меня. Мы переглядывались в столовой; вспышка узнавания озаряла ее лицо, когда я входила в комнату; наши улыбки длились чуть дольше, чем следовало бы, когда мы проходили друг мимо друга в коридоре. Ожидание и взгляды, агония и экстаз.

Наступил момент, когда я больше уже не могла отвлечь себя работой, мои мысли заполонила она. Я воображала себе, как она двигается – так легко, грациозно и самоуверенно, я представляла себе, как она смеется – удивительно свободно и радостно, я вспоминала, как она оборачивается и замирает, не сводя с меня глаз, на доли секунды, которые, кажется, длятся вечность. Я думала о том, как ее кожа будет ощущаться на кончиках моих пальцев, на моих губах, на моем языке. Я думала о ее запахе – свежем и чистом, как утренний дождь, а потом, после того, как мы займемся любовью – густом, теплом и насыщенном, как летний вечер на закате дня.

Я думала о ней. Я думала о ней. До тех пор, пока уже не могла отличить мечту от яви.

– У тебя такие печальные глаза, – сказала она однажды утром, когда мы стояли чуть в стороне от остальных в ожидании брифинга. – О чем ты думаешь?

– О тебе, – слова вырвались сами собой, и я не могла взять их назад.

– И ты поэтому такая печальная?

Ее голос был настолько нежным, что мне захотелось расплакаться. Вместо этого я улыбнулась и покачала головой.

– Нет. Поэтому я такая счастливая.

– Тогда что же я только что видела в твоих глазах?

У нас была всего минута времени. Минута, прежде чем возникшая между нами связь, истинная и верная, будет разрушена. Я чувствовала, как что-то неимоверно драгоценное ускользает от меня, и я сказала правду.

– Желание. Это было желание. Так я хотела тебя.

Ее темно-карие глаза потемнели еще сильнее, но я больше ничего не могла прочесть в их глубинах. Ее губы приоткрылись, и тихий вздох заплясал между нами.

– Ты не должна.

– Я ничего не могу поделать. Извини.

– Я не хочу, чтобы ты извинялась.

Она не пошевелилась, но до сих пор я помню сладостное ощущение ее пальцев, прикасающихся к моей щеке.

– Я хочу, чтобы ты мне сказала, чего ты хочешь.

– А ты не знаешь?

Ее глаза вспыхнули и озарились радостью.

– Знаю. Но хочу услышать, как ты скажешь.

– Когда?

– Скоро.

«Скоро» наступило только через несколько недель. Недель, наполненных взглядами, которые, как я понимаю теперь, выдали бы нас с головой, если бы кто-нибудь их случайно заметил. Жажда заполонила пространство между нами. Я ложилась спать, вожделея ее прикосновений, и ворочалась все долгие душные ночные часы на простынях, мокрых от моего пота, от безответной страсти и отчаянных, бесплодных попыток получить облегчение. Тени под ее глазами соответствовали щемящей пустоте в моей груди, пока, наконец, мы не поступили единственно возможным образом.

– В пятницу вечером, – прошептала она и протянула мне стопку заявок. Вместе с файлами она вжала в мою ладонь металлический предмет.- «Уолтон». В десять.

– Ты уверена?

У меня внезапно засосало под ложечкой, пока я прятала ключ в карман. Что, если… что, если я разочарую ее после того, как она рискнула всем?

– Я с ума по тебе схожу.

От этого едва различимого шепота я едва не рухнула на колени.

– Да. Да. Я приду.

Ожидание. Я помню, как я ждала ее в ту ночь. Я обошла квартал вокруг отеля раз пять, прежде чем набралась храбрости, чтобы войти. Мне показалось, что холл растянулся на добрую сотню миль. Я была единственной живой душой там, если не считать портье, чей знающий взгляд сопровождал меня до самого лифта. Когда я оказалась в номере, я больше не знала, что мне с собой делать. Я слишком нервничала, чтобы сидеть; ходить на подкашивающихся ногах я тоже не могла. От звука ключа, поворачивающегося в дверном замке, мое сердце замерло.

А потом она оказалась со мной в комнате, и все сомнения исчезли. Она улыбнулась, я тоже. Я встретила ее на полпути и коснулась руками ее лица, а ее руки охватили меня за плечи. Я поцеловала ее, она ответила. А потом мы долго стояли, держали друг друга в руках, в объятиях, да так крепко, что даже пошевелиться не могли. Я прислушивалась к ее дыханию, чувствовала, как бьется ее сердце у моей груди, вдыхала запах ее шампуня – пыталась запечатлеть в памяти каждое ощущение, которым была она. И я знала, что мне нужно, чтобы эти воспоминания длились, продолжались, жили. По возможности вечно.

– Ты здесь, – прошептала она.

– Да.

Как и во все ночи, когда я не могу уснуть, жаждая ее прикосновений, я закрываю глаза и представляю ее лицо, и как оно становится безумным и яростным от удовольствия. Я делаю вдох и чувствую запах ее волос. Я провожу большими пальцами по кончикам остальных и чувствую шелковистую гладкость ее кожи. Погруженная в нее, я жду.

Металлический скрежет возвращает меня назад, и я оглядываю чужую, но знакомую комнату. Я задерживаю дыхание, я всегда так делаю, пока тяжелая деревянная дверь не распахивается, и она оказывается здесь, внутри, со мной, в безопасности.

– Ты здесь, – нежно говорит она. Она всегда так делает.

– Да.

Сегодня она расстегивает блузку, пока идет ко мне. Когда она оказывается передо мной, она обнажена до пояса.

Она охватывает пальцами мой затылок и притягивает меня к себе, прижимая мое лицо к своему животу. Я провожу языком по ее коже и обнимаю ее за бедра. Она проводит ладонями по моим волосам и гладит меня по плечам и шее, пока я ласкаю ее губами.

Наконец я запрокидываю голову и жадно оглядываю ее тело. Ее грудь быстро вздымается и опадает не в такт пульсу, бьющемуся на изгибе ее шеи. Розовые соски уже напряглись и затвердели от возбуждения. Зрачки превратились в сплошные черные круги под отяжелевшими веками.

Она смотрит на меня, я смотрю на нее, как смотрела много долгих одиноких месяцев; я расстегиваю пуговицу на ее поясе и тяну вниз молнию. Ее пальцы впиваются в мышцы моей шеи, как раз между шеей и плечом, ее бедра вздрагивают. Кончиками пальцев я подцепляю кромку ее трусиков и спускаю их вниз вместе с ее брюками. Обнаженная, она теперь стоит между моих расставленных ног и слегка покачивается. Я смотрю ей в глаза и без слов легонько провожу обеими ладонями по внутренней поверхности ее бедер, чтобы охватить ее лоно, увенчанное темным оттенком золотого, чуть темнее, чем выгоревшие на солнце пряди ее волос.

Я не касаюсь ее. В этом нет нужды. Она и так готова для меня, она вздымается наполнено и гордо, она призывает мои губы. Ее веки вздрагивают, когда я охватываю губами ее клитор, втягиваю его в себя, и она тяжело приваливается ко мне, она дрожит. Здесь, в этой комнате, время утрачивает всякое значение. А все, что имеет значение – это ее зардевшаяся шея, капли пота на ее коже и поток возбуждения на моих губах. Я чувствую, как ее сердце бьется у меня во рту, я вижу эхо ее пульса на ее шее. Она напрягается, толкается в меня, прижимая мои губы. Ее взгляд становится яростным, она готова кончить, я чувствую, какая она набухшая, как она бьется в моих губах. Только теперь я заполняю ее, позволяя своей руке принять на себя часть ее веса, пока она располагается на моих пальцах, растягиваясь, чтобы принять меня.

Я втягиваю ее губами, пожираю ее языком, ласкаю тугие внутренние мышцы, пока ее рот не раскрывается в высоком, тоненьком вскрике. Она все еще не закрывает глаз, не сводит их с моего лица, пока оргазм охватывает ее.

Я перестаю дышать, у меня кружится голова, но я хочу, чтобы ничего – даже звук моего дыхания, вырывающегося из груди – чтобы даже он не нарушал ее стоны наслаждения.

Я буду снова переживать эти стоны неделями, наслаждаясь красотой ее страсти, заполняя истосковавшиеся пустоты своей души воспоминаниями о ее удовольствии. Я бы не отводила губы от нее, снова бы заставила ее кончить, если бы она едва не упала, когда сокрушительная кульминация отступила. Когда она обмякает, я встаю и прижимаю ее к себе, нашептываю ей слова любви, которых так мало, что я едва не плачу от собственного бессилия. Не отрывая своих губ от ее, ловя последние остатки ее облегчения на своем языке, я опускаю ее на кровать, не размыкая объятий. Мы лежим бок о бок, мы нежно касаемся друг друга.

– Ты здесь, – наконец шепчет она.

Я улыбаюсь и поцелуями прогоняю тоску из ее глаз.

– Да.

– Их всегда не хватает. Этих мгновений.

Я прижимаю палец к ее губам, а затем заменяю его своими губами. У меня нет ответов, одни только поцелуи. Их я отдаю свободно, вместе со своим сердцем, пока ее грусть не превращается в желание, а желание в требование. Она переворачивает меня, стягивает с меня одежду и берет то, что и так принадлежало и принадлежит ей.

И когда она надо мной, когда она внутри меня, время просто исчезает. Нет ни прошлого, ни будущего, больше ни одного мгновения нельзя ни украсть, ни потерять.

Джин Стюарт "В тихом омуте"

Старинные напольные часы рядом с широкой деревянной лестницей закашлялись, зажужжали и пробили три часа пополудни медленными, звучными ударами. Марта отмечала каждый удар, постукивая указательным пальцем по гладкой странице «Орландо», пока ее глаза задержались на том, что, как она считала, было самым длинным и самым лирическим предложением в истории.

Она вздохнула, подняла лежавшую на коленях закладку и заложила ею книгу.

Странная это была закладка, но она по-прежнему находила себе место в каждой книге, которую Марта читала. С фотографии ей широко улыбалась женщина с разметавшимися темными волосами, наполовину закрывавшими ей глаза. Уголки фото, аккуратно вырезанного в свое время из студенческой газеты, уже начали растрепываться, когда Марта додумалась заламинировать фотографию. Теперь, годы спустя, она была ее талисманом.

Она была сделана в тот день, когда университетская сборная по хоккею на траве одержала победу в своей лиге, и женщину на фото несли на своих плечах ее товарищи по команде. Марта была на той игре.

Она все еще помнила, как холодный ноябрьский ветер пронизывал ее насквозь.

Она пронзительно выкрикивала слова поддержки из-за боковой линии, когда Элеонора Великая пролетела мимо, в вихре из длиннющих ног и судорожных вдохов и перехватила пас соперницы. Темные глаза поднялись, всего на несколько секунд, и встретили взгляд Марты. И это было так, словно где-то глубоко внутри Марты дрогнула, приоткрываясь, и распахнулась настежь дверь, обнажая ее пробуждающуюся душу.

Потом Элеонора опустила глаза, подхватила белый мяч и четким, мощным ударом клюшки отдала пас напарнице. И сама исчезла в вихре движений таких быстрых, что они казались размытыми. А Марта осталась задаваться вопросом: «Откуда у меня эта бездна чувств, если она едва на меня глянула?»

Марта была скромной и тихой первокурсницей, Элеонора Уотсон училась на старшем курсе. Марта была старшим библиотекарем, книжным червем и, хоть она могла за себя постоять в спортивных играх, она никогда не была спортсменкой. Ее тихая и спокойная жизнь была просто рябью на поверхности жизни студгородка и совсем не пересекалась с волнами, окружавшими Элеонору. Так что предмет ее обожания был абсолютно недосягаем.

С тех пор прошло пять лет. Марта только головой качала, сама себе удивляясь.

Фотография стала больше, чем просто закладкой. На самом деле это был факел, чей свет никогда не гас.

Теплые лучи сентябрьского солнца струились сквозь высокое окно позади и растекались по ее одетому в джинсы и свитер телу, как растекается по мороженому карамель. Она уютно устроилась в мягком потертом коричневом кожаном кресле, перекинув ноги через подлокотник. Кресло она специально подтащила поближе к старому, исцарапанному столу библиотечного поста, чтобы всем было заметно, что она на дежурстве. Еще несколько лет назад Марта решила, что будет сидеть на стуле и за столом только под неусыпным взором начальства. Когда перед вами встает выбор, как вам провести шестичасовое дежурство – нежась в мягком пузатом кресле пятидесятых годов или сидя на твердом, как камень деревянном табурете, то выбора у вас, собственно и нет. К счастью, ее босс Чарльз решил, что достаточно ценит ее готовность брать дополнительные смены, чтобы закрывать глаза на те редкие случаи, когда он заставал ее наслаждающейся своим роскошным кожаным троном.

Архитектурный монстр из стекла и стали, возведенный в 70х годах и являвшийся главным зданием библиотеки, возвышался позади маленького изящного здания, где сейчас находилась Марта.

Построенное из серо-зеленого камня, с белыми мраморными колоннами, возвышающимися над пролетом широких входных ступеней, полуторасотлетнее здание библиотеки было отведено для хранения специальной литературы. Сотни томов по юриспруденции и медицине размещались на первом этаже, под чутким наблюдением Чарльза и двух его помощников. Здесь, наверху, где была Марта, располагались архивы редких и старинных изданий. Здесь хранилась история колледжа и соседних административных округов, здесь обитали все тайны.

В закрытых хранилищах в задней части второго этажа Марта видела подлинные рукописные пергаменты, описывающие отступление ополчения после сражения при Брендивайне, читала волнующий отчет о ранении Лафайета, написанный врачом, оказывавшим ему помощь под деревом, которое и сейчас росло в парке меньше чем в десяти милях отсюда. Она изучала письма местных фермеров, бывших частью подпольной цепочки, помогавшей беглым рабам добраться до порта Филадельфии. Она вела счет письмам женщин, которые вопреки запретам своих мужей встречались с Элизабет Кэйди Стентон и Сьюзан Энтони, жертвовали им свои личные сбережения и боролись за равноправие, рискуя при этом своими браками и финансовой безопасностью. Рискуя ради тех обретения прав, которые в современном мире воспринимались женщинами как должное и даже не всегда ими использовались.

Второй этаж небольшого здания библиотеки был для большинства студентов, подрабатывавших помощниками библиотекаря, чем-то вроде заброшенной гробницы с панелями из красного дерева и дубовыми полками. Марта слегка улыбнулась и огляделась по сторонам, а потом закрыла глаза и вдохнула запах натертых воском полов и тысяч книг в твердых переплетах. Для нее это был кусочек рая.

Сюда никто не приходил, кроме аспирантов. А они все были из одной породы – тихие, организованные и серьезно настроенные на исследования. К тому времени, как вы становитесь аспирантом, вы уже знаете, как пользоваться компьютерами, микропленками и даже удивительно затхлыми карточными каталогами для действительно старых книг. Они приходили со своими ноутбуками, блокнотами для записей и портфелями и располагались за длинными столами, как будто разбивали лагерь. Потом они бродили от одного ряда полок к другому, разыскивая на стеллажах книги, чьи названия они неразборчиво нацарапали на стикерах, вытаскивали тома, пролистывали их и тащили фолианты к копировальной машине. Они редко обращались к Марте за помощью.

И это было очень печально. Сама аспирантка, всего в шаге от получения степени магистра, Марта в невероятных подробностях знала содержимое второго этажа аспирантской библиотеки.

Она знала, как каждая область знаний связана с другими. И она знала, где залегают неожиданно богатые россыпи знаний. Тем не менее, редко кто просил ее о помощи, и ей так и не пришлось проявить то, что она считала своим главным талантом – безграничную способность к запоминанию деталей.

Все еще с закрытыми глазами, она так погрузилась в собственные размышления, что когда женский голос произнес «Эй!», Марта чуть не взлетела над креслом. «Орландо» свалился с ее коленей, подпрыгнул на пружинистом кожаном сиденье и кувыркнулся через край. Женщина рванулась вперед, упала на колени и поймала книгу с ловкостью центрального нападающего.

Какое-то мгновение Марта просто смотрела на нее.

Большие, темные карие глаза, любопытные и наполовину прищуренные от смеха. Открытые, прямые черты лица, по носу рассыпаны веснушки. Шелковистые темно-каштановые волосы свесились вперед. И выцветшая светло-голубая джинсовая рубашка, заправленная в светло-бежевые джинсы.

«Черт, – пролетело в голове у Марты, – да это же Элеонора Уотсон!»

– Мне нужна помощь в поиске книги, – сказала Элеонора и показала рукой в сторону дальней части второго этажа.

Она, конечно же, была все так же прекрасна.

За те десять секунд, которые понадобились ей, чтобы произнести фразу, сердце Марты ускорилось от нуля до сотни. Ошеломленная, Марта просто уставилась на чуть повзрослевшее лицо со своей памятной закладки, и вдруг сообразила, что это живая, настоящая женщина, и она не должна пялиться на нее, как полная идиотка. Торопливо и неловко она вытолкнула себя из кресла и поспешила к столу.

Легко и по-спортивному грациозно другая женщина поднялась на ноги, посмотрела на предмет, который держала в руке и резко перевела взгляд на Марту.

Застигнутая любопытным взглядом, Марта сунула «Орландо» на полочку под столом и запрыгнула на высокий стул. Она задвигала по столу письменный прибор и коврик для мыши, сосредоточенно меняя их местами, а Элеонора тем временем сбросила с плеча рюкзак и подошла к столу.

– К-как наз-зывается к-книга и кто автор? – спросила Марта, чувствуя, что заливается краской и проклиная себя за заикание.

Элеонора ответила чистым, мягким голосом, положила на стол учетную карточку книги и подтолкнула ее к Марте. Марта прикипела глазами к карточке, чувствуя, как стук сердца все еще отдается в ее ушах. Она едва могла слышать подробности, которые продолжала озвучивать Элеонора. Марта внимательно смотрела на монитор, задавая параметры для сложного поиска. Ей понадобилось вбить фамилию автора по буквам, и через четыре минуты она нашла книгу.

– Книга находится в библиотечном архиве, – сказала Марта, удивляясь, что вообще может говорить.

– И?

– Вам необходимо разрешение на доступ.

Элеонора опустила глаза и небрежно засунула то, что все еще держала в руке, в задний карман брюк. Улыбнувшись Марте, она сунула руку в передний карман.

– Мой спонсор выдал мне вот это, – она протянула ей сложенный лист бумаги.

Марта развернула его и обнаружила аккуратно отпечатанное служебное письмо, подписанное деканом факультета философии. Там пояснялось, что Элеонора Уотсон работает над докторской диссертацией по теории поведения личности и собирает необходимую для исследований информацию. Письмо предписывало всем сотрудникам библиотеки и компьютерного центра оказывать Элеоноре всю возможную помощь и сотрудничество и разрешало доступ к любым источникам.

– Докторантура, – пробормотала Марта. – Ух ты.

Элеонора запереминалась с ноги на ногу и чуть-чуть занервничала.

– Хорошо, пойдемте, – произнесла Марта.

Она поставила на стол табличку «Закрыто», открыла ящик стола и вытащила ключи.

– Пожалуйста, следуйте за мной, – сказала она Элеоноре, заставив себя коротко на нее глянуть. Пытаясь выглядеть достойно, Марта вышла из-за длинной стойки и пошла в заднюю часть библиотеки.

Теперь, когда она действовала как официальное лицо, она думала, что справится с тем фактом, что самая невероятная женщина из всех, кого она когда-либо видела, источник ее сексуальных фантазий и романтических грез, идет сейчас в нескольких шагах позади нее и выглядит как ходячая реклама олимпийских игр.

Когда они подошли к двери архива, и Марта вставила ключ в замок, ее руки слегка дрожали. Второй замок был более сложным. Пока Марта тщетно старалась воспроизвести особенную комбинацию «потяните ручку и поверните запор», которая требовалась, чтобы открыть дверь, Элеонора встала позади нее и спросила: «Вам помочь?» Ее голос прозвучал у самого уха Марты, и она не смогла сдержать дрожь, пронесшуюся по ее телу.

– Нет.

Ее едва было слышно.

Замок сработал, и Марта толкнула тяжелую металлическую дверь.

Она включила светильники, и вместе с Элеонорой они шагнули в комнату, где был расположен пульт управления микроклиматом. Марта, действуя в соответствии с инструкцией, закрыла за ними дверь, заперла ее на замок и пошла к следующей двери. Это были настоящие дубовые врата, установленные при основании университета сразу после гражданской войны. Марта вставила длинный ключ с раздвоенным наконечником в классическую, словно только что из мультфильма, замочную скважину над дверной ручкой, а потом задействовала улучшенный второй замок, установленный в 30х годах. На этом самом моменте большинство посетителей начинали отпускать шуточки про то, что попасть сюда – все равно что попасть в Форт Нокс.

– Господи, – пробормотала Элеонора, – зная, какие ценные документы здесь хранятся, можно было бы продумать систему безопасности и получше!

«Вот именно!» – радостно отозвался мозг Марты, потому что слова Элеоноры полностью совпадали с ее собственным мнением по этому поводу. И тут ее осенило. «Боже мой! Да она еще и умная!»

Каждый, кто понимал столь тонкие детали работы архива, как система безопасности, проходил у Марты по разряду умниц.

Дверь отворилась, и Марта вошла в помещение, напряженно соображая про себя: «А я-то все это время думала, что ты только и умеешь клюшкой махать».

Она остановилась, как вкопанная, все еще сжимая дверную ручку, и с ужасом сообразила, что произнесла эту фразу вслух. Элеонора протиснулась мимо нее, повернулась и рассмеялась.

– Ага, вот мы и добрались до самой сути.

Марту снова бросило в жар.

– Чт-т-о?

– Я откуда-то тебя знаю. Я поняла это, как только тебя увидела.

Марта заняла себя тем, что закрыла дверь и заперла ее на замок.

– Неа. Ты, наверное, путаешь меня с кем-то.

– Тогда откуда тебе знать, что я клюшкой махала? – Элеонора поставила свой рюкзак на прямоугольный стол, и ее карие глаза оглядели Марту с деланным безразличием, за которым, впрочем, легко было различить пристальное внимание.

«Она смотрит на меня!» – Марта была настолько ошеломлена, что на какое-то мгновение совершенно упустила из вида вопрос. И тут же ее мозг буквально вскипел от шквала сиюминутных реакций: «У меня на голове полный кошмар! У меня пять фунтов лишнего веса! И одета я в джинсы с дырками и трикотажную кофту, господи, ужас какой!»

Элеонора с улыбкой смотрела на нее, склонив голову набок и, мягко говоря, недоумевая.

Внезапно сообразив, что тишина затянулась слишком уж надолго, сознание Марты вытолкнуло наверх воспоминание о вопросе Элеоноры.

– А, да, я болела за вашу команду на боковой линии в тот день, когда вы выиграли чемпионат лиги.

Бровь Элеоноры поползла вверх.

– О, – теперь уже и Элеонора покраснела.

Марта глубоко вдохнула, чтобы успокоиться и прошла вперед, мимо рядов первоизданий девятнадцатого века и бесценных пергаментов, хранившихся под замками в металлических шкафчиках. Здесь было холоднее, потому что система климат-контроля обеспечивала необходимые условия для сохранения старинной бумаги. Марта слегка поежилась и порадовалась, что на ней надет свитер. Она не слышала звука шагов Элеоноры, но чувствовала, что та идет за ней по пятам.

Они повернули к ряду с книгами по бихевиористике, Марта замедлила темп, разыскивая нужный код на корешке книги, и тут обратила внимание на заглавия. «Секс, секс и еще раз секс» – подумала она и не смогла подавить смешок при мысли о том, до чего же нелепый выдался денек. Оказаться запертой в архиве вместе с Элеонорой Великой и при этом еще и разыскивать неизвестную книгу о сексе! Она была уверена, что месяцами будет проигрывать в воображении все подробности этого приключения.

– Что такого смешного? – спросила Элеонора.

От звука ее голоса у Марты задрожали и превратились в желе мышцы спины. «Боже, мне нужно спасаться отсюда». Тут ее взгляд упала на заголовок «Сексуальная инверсия. Доктор Шарлотта Феллерс».

– Вот она.

Марта выдернула книгу с полки, повернулась и обнаружила, что Элеонора стоит едва ли не вплотную к ней. Она посмотрела на книгу и повторила вопрос:

– Так что такого смешного?

У Марты во рту пересохло, когда она подняла взгляд и погрузилась в уязвленный карий взгляд. Она непроизвольно сглотнула и услышала, как ее собственный голос озвучивает правду.

– Ты, я, книги о сексе и все это за двумя запертыми дверями.

– О, – сказала Элеонора, и лицо ее приняло озадаченное выражение, словно она пыталась не понять ее превратно.

– А ты думала, почему я смеюсь?

Элеонора пожала плечами, будто это было неважно, но ее глаза сказали Марте, что это было важно, да еще как.

– Ты сказала, что я только клюшкой умею махать, а теперь я причиняю тебе беспокойство с поисками этой книги для моей диссертации…

На Марту внезапно снизошла догадка.

– Ты думала, я смеялась над тобой?

– Не ты первая, – пробормотала Элеонора.

– Я бы никогда не стала над тобой смеяться, – проговорила Марта приглушенным, но уверенным голосом. – Я думаю, что ты… – ошеломленная тем, что собиралась сказать, Марта запнулась и осталась стоять, словно язык проглотила.

Мягкие, темные глаза снова оглядели лицо Марты с любопытством и странной нежностью.

– Ты думаешь, что я… что?

Они стояли так близко друг к другу, что Марта чувствовала исходящее от Элеоноры тепло. Элеонора мягким движением забрала у нее книгу и положила ее поверх других на какую-то из полок.

– Первым делом самолеты, – пробормотала Элеонора.

Марта почувствовала, как у нее на затылке встопорщились волосы. Она заворожено смотрела, как Элеонора склоняется к ней ближе. И не было никаких сомнений в том, что должно было произойти. Элеонора дала ей массу времени, чтобы отстраниться, если она захочет. Вместо этого Марта задрожала и подалась ей навстречу. Рука скользнула по ее затылку, и у Марты мурашки пошли по коже. Она закрыла глаза.

Да, да, да…

Поцелуй был сладким, и желание в нем смешивалось с учтивостью, как будто целовавшая ее женщина давала понять, что относится к ней с осторожностью и бережностью. Тем не менее, Марта обнаружила, что ей трудно дышать от чувственного предвкушения, охватившего ее. Марта закачалась, как пшеничное поле под южным ветром.

Через мгновение сладкие губы вернулись вместе с короткими поцелуями, пока Марта не сообразила, что так ей задают серию вопросов: «Как далеко ты готова зайти? Когда мне нужно остановиться? Где границы твоего желания?»

Эти мягкие, вопрошающие поцелуи вели ее вперед, и она следовала за ними, отвечая все яснее и яснее: «Я хочу большего. Не останавливайся, нет никаких границ, потому что это – ты».

Марту захватили и окружили сильные руки в мягкой джинсовой ткани, прижимая к стройному, высокому телу. Ее собственные руки обвились вокруг Элеоноры, и она полностью сдалась на ее милость. Она упивалась своими чувствами, беззастенчиво тянулась к губам, которые по-прежнему допрашивали ее, вели с ней диалог, прерываемый судорожными попытками вздохнуть.

Руки Элеоноры проникли под ее свитер, скользнули по спине и бокам, и Марта подумала, что сейчас выскочит вон из собственной кожи.

Она извивалась, прижимаясь к более высокой женщине, она была готова кричать от желания, но голос изменил ей. С низким стоном Элеонора провела рукой рядом с грудью Марты, и та схватила ее руку поверх свитера и направила туда, куда она и стремилась. Как будто охваченная внезапным приступом собственничества, Элеонора приподняла ее и прижала к стеллажу. Марта содрогнулась, запрокинула голову и ударилась о мягкие кожаные переплеты больших книг. В ту же секунду пальцы Элеоноры добрались до ее соска. Изогнув шею, Элеонора нежно лизнула край ее уха. Бедро вжалось Марте между ног, умело заводя ее, а потом отодвинулось. Марта едва подавила крик, а ее бедра дернулись вперед совершенно без ее участия, пытаясь восстановить связь.

Около ее уха раздался шепот и, с трудом сосредоточившись, Марта поняла, что голос взывал к разуму.

– Это безумие. Мы даже не знакомы. И мы в библиотеке!

– Только посмей остановиться! – рявкнула Марта. – К чертовой матери библиотеку! Я так долго ждала тебя… я больше не могу!

Она запустила пальцы в темные, вьющиеся волосы Элеоноры, обеими ладонями охватила ее прекрасное лицо и повлекла этот великолепный рот назад, к своему собственному. Страстно целуя ее, Марта словно умоляла о спасении, как неосознанно делала это всякий раз, когда брала в руки закладку. Так давно, так долго она использовала заламинированную фотографию этой женщины, чтобы отмечать прочтенные страницы, что на самом деле отметины остались на ее душе. Еще один день, еще одна неделя, еще один месяц без Элеоноры Великой. До сегодняшнего дня в ее жизни не было ничего, что могло бы сравниться с тем достопамятным обменом взглядами на хоккейном поле. И это соблазнение посреди архива не должно было, не могло закончиться разочарованием.

Бедро Элеоноры снова прижалось ей между ног. Марта вынуждена была прервать поцелуй, чтобы вдохнуть. «Да! Да!» – призывала она. Прижатая к книжной полке на уровне плечей и бедер, Марта легко, инстинктивно подняла одну ногу и охватила ею бедро Элеоноры.

Одним естественным движением она показала всю глубину своего желания, предлагая всю себя, раскрываясь в извечном призыве.

Элеонора посмотрела на нее с какой-то первобытной яростью и отстранилась.

– Вот это да, – проговорила она и намеренно дразнящим движением провела по ее животу, наблюдая, как Марта беспомощно напряглась. – Ты этого хочешь, да?

Не в силах вымолвить ни слова, Марта только и смогла что кивнуть, задыхаясь, пока рука двигалась ее телу. Элеонора медленно расстегнула ее джинсы и Марта смотрела за ней, как завороженная.

– Давай выясним, что тебе нравится, – протянула Элеонора и запустила руку Марте в трусики, провела рукой по волоскам и уверенно двинулась ниже. Два пальца окружили клитор Марты, и она застонала.

– Вот так, – сказала Элеонора. – Ты почти готова.

А дальше начались поглаживания, медленные и долгие. Все тело Марты выгнулось и напряглось, она и представить себе не могла, что она настолько восприимчива к прикосновениям. "Это Элеонора делает со мной!" Внутри у нее все завязалось в тугой узел, она почти не успевала дышать. Запрокинув голову, чувствуя, как скользят по ее шее губы и слушая тихий голос, рассказывавший ей, как она хороша, Марта уперлась спиной в книжные полки. Ее руки охватили широкие плечи Элеоноры, а бедра без устали сновали взад и вперед. Это был дикий, непристойный танец, одновременно неистовый и великолепный. Несколько минут Элеонора просто дразнила ее, явно выясняя, от чего Марта теряет голову и что заставляет ее содрогаться, шептать ее имя и кричать.

Дальним уголком сознания Марта поняла, что сейчас ее не трахают, ее обожают.

Кончиком пальца Элеонора закружилась у краешка ее темных глубин, и Марта вообще позабыла обо всем на свете. Это был секс – изнуряющий, мощный, выносящий душу и мозг секс – и она так хотела кончить, что заорала бы в голос, если это не случилось бы прямо сейчас.

Бедра Марты зажали руку Элеоноры между собой и ее сводящим с ума бедром, окутывая ее пальцы горячечной, жаркой влагой. Элеонора приподняла ее, скользнула внутрь еще одним пальцем, и Марту внезапно охватил стремительный, испепеляющий огонь. Каждый нерв в ее теле превратился в бикфордов шнур, выжигая и взрывая все на своем пути. От собственного хриплого и восторженного крика у нее зазвенело в ушах, и все это было ослепительно прекрасным.

В какой-то момент она обмякла, но ее нижняя часть все еще жадно вжималась в руку Элеоноры, умоляя о большем. Опустошенная, истощенная, Марта прильнула к ней, и Элеонора нежно охватила ее руками и тихонько опустила на пол. Несколько минут она просто обнимала и успокаивала ее, а потом, прежде чем ошеломленная Марта поняла, что происходит, они уже снова целовались, она была уже почти без одежды и завелась по самое не могу. Одна часть ее сознания радостно вопила «Ух ты!», а другая просто заходилась от восторга.

Элеонора склонилась над ней, шепча: «Я держу тебя. Все хорошо», – пока ее руки двигались по телу Марты, как руки талантливого скрипача, извлекая звуки, на которые Марта и не думала, что способна.

Элеонора была настойчива и неумолима, но в это раз, как бы Марта ни сходила с ума, она смогла увлечь Элеонору с собой. Она умудрилась повернуться на бок, а потом перевернуться, и так ей было проще контролировать происходящее. Она только наполовину осознавала, что от трения о жесткий деревянный пол у нее на локтях и коленях останутся ожоги, но ее сознание почти полностью было захвачено великолепным зрелищем, видом того, как раскрывается и отпускает себя Элеонора Великая.

Яростно, позабыв обо всем на свете, она любила Элеонору со всей силой накопившейся за пять лет страсти и Элеонора кончила дважды, сильно, выкрикивая «О боже!» и содрогаясь, как береза на пронизывающем осеннем ветру.

Они умудрились даже немного вздремнуть, но вскоре холод разбудил их. Марта села, и лицо ее покраснело от смущения. Но на самом деле ей было слишком хорошо, чтобы стыдиться, а после того, как Элеонора поцеловала ее долгим, глубоким поцелуем, все и вовсе стало казаться совершенно естественным.

Она была сама не своя просто от того, что смотрела на эту женщину, а поцелуй только расставил все по местам. Устоять перед Элеонорой Великой было невозможно.

Следующим пунктом она вспомнила о книгах на стеллажах, у которых они с Элеонорой… Марта вскочила на ноги и ощупала каждую книгу на полках, поражаясь, как же она могла так рисковать.

– Твою дивизию! – выдохнула она. – Слава богу, я ничего не поломала!

Раскинувшаяся на полу Элеонора только рассмеялась.

Они медленно оделись, обнимая и целуя друг друга, постоянно повторяя, что никогда ни одна из них не делала ничего столь абсолютно безумного и вместе с тем божественного.

Марта взяла книгу Шарлотты Феллерс с полки, передала ее Элеоноре и вместе они пошли к копировальной машине.

Они болтали о том, что неплохо бы сходить выпить кофе, пока Элеонора отыскала и скопировала материалы, на которые хотела сослаться в своей работе. Потом они вернули книгу на полку в секции по бихевиористике.

С момента их ухода в архив прошло примерно полтора часа, и вот они уже стоят снаружи, у внешней двери. Марта заперла ее и, счастливо улыбаясь, они пошли к столу информации.

После того, как они обменялись телефонами и адресами, Элеонора потянулась к заднему карману брюк и что-то достала оттуда. Немного смущаясь, она протянула руку:

– Я думаю, это – твое.

У Мары дыхание перехватило. Элеонора держала в руке ламинированную закладку с собственным фото.

– Откуда ты?…

– Она упала на пол, когда я испугала тебя – когда ты уронила свою книгу.

Марта открыла рот, чтобы что-то сказать, потом закрыла его и скрестила руки на груди. «Боже мой, нет! Теперь она подумает, что я ее преследовала!»

Элеонора подошла ближе и коснулась ладонью лица Марты.

– Я знаю, где я тебя видела, – уверенно сказала она. – Я видела тебя в тот день. В середине игры, когда я гналась за мячом, я подбежала к боковой линии, а ты вопила: «Вперед, Элеонора Великая!» А потом я посмотрела тебе в глаза, и меня будто молнией шарахнуло.

Какое-то мгновение Марта ни слова не могла вымолвить.

– Меня тоже, – выдохнула она.

– Знаешь, а я ведь искала тебя после игры. Целый год тебя выглядывала – в кафетериях, по всему студгородку – каждый раз, когда я шла на занятия или с занятий.

Боясь поверить ей, Марта ощутила, как у нее на глаза наворачиваются слезы.

– А теперь вот она ты. Моя молния, – Элеонора наклонилась и поцеловала ее.

Марта закивала.

– Поверить в это не могу.

– Теперь вот что, – спросила Элеонора, – а почему ты зовешь меня Элеонора Великая?

«Потому что я люблю тебя», – хотела сказать Марта. Но нет, так она сказать не могла. Еще не могла. Это могло немножко подождать. Может быть, пару месяцев.

– Это тебе подходит, – ответила Марта.

И тут же к ее носу прижался палец.

– Ну нет. Как бы вдохновляюще это ни звучало, это прозвище никуда не годится.

Марта схватила ее за палец и рассмеялась.

– Посмотрим, – она поднесла руку к губам и поцеловала ладонь, любившую ее. – Мы посмотрим, Элеонора.

Примечания:

«Орландо» (англ. Orlando: A Biography) – роман английской писательницы Вирджинии Вулф, опубликованный в 1928 году. Прообразом главного героя/героини была английская аристократка, писательница, журналистка Вита Сэквил-Уэст, с которой у Вирджинии Вулф был роман. Вулф запечатлевает образ Виты в лице главного персонажа – Орландо. Принимающий то женский, то мужской облик, путешествующий сквозь века, Орландо, возможно, является самым точным отображением сложной и противоречивой натуры Виты.

Сражение при Брендивайне (англ. Battle of Brandywine) – сражение Филадельфийской кампании войны за независимость США, в ходе которого британские войска (Уильям Хоу, 15,5 тыс.) нанесли поражение американскому ополчению (Джордж Вашингтон, 14,6 тыс.) на реке Брендивайн (Пенсильвания) 11 сентября 1777 года.

В результате этого сражения Филадельфия, столица революционных колоний, оказалась беззащитной и 26 сентября была занята королевскими войсками.

Мари Жозеф Поль Ив Рош Жильбер дю Мотье, маркиз де Ла Файет (6 сентября 1757, замок Шаваньяк – 20 мая 1834, Париж) – французский политический деятель. Участник трёх революций: американской войны за независимость, Великой французской революции и июльской революции 1830 года. Был ранен в сражении при Брендивайне, впоследствии командовал Северной армией американцев. Дослужился до звания полевого маршала. После Великой французской революции отказался от титулов и изменил написание фамилии на Лафайет.

Элизабет Кэйди Стэнтон (1815-1902) – ведущий теоретик американского женского движения.

Сьюзен Браунелл Энтони (англ. Susan Brownell Anthony, 15 февраля 1820 – 13 марта 1906) – американская феминистка и борец за гражданские права женщин, сыгравшая в XIX веке одну из ключевых ролей в суфражистском движении США. Кроме того, боролась за социальное равенство и против рабства.

Форт Нокс – военная база, хранилище золотого запаса США. Золотое хранилище по праву считается одним из самых защищённых в мире. Его стены состоят из гранита, покрытого слоем бетона, а вход защищает дверь массой в 20 тонн, для того чтобы её открыть необходимо знать код, который разделён на части между несколькими людьми.

Робин Александер "Прощенная"

Ее кожа касается моей, словно шелк. Ее волосы такие мягкие, так пахнут, и я зарываюсь в них лицом и утыкаюсь в ее затылок. Ее пальцы переплетены с моими, и она подтягивает мою руку поближе к своей груди. Я чувствую, как у нее перехватывает дыхание, когда мои пальцы слегка касаются нежной кожи.

Темная и дождливая ночь как нельзя лучше отражает мое настроение. Холодное и опасное. Я слышу, как завывающий ветер швыряет в окна пригоршни дождя.

Столько всего произошло между нами, и, хотя я жажду ее прикосновений, я боюсь довериться ей снова. Она позволила другой касаться ее так, как это годами делала я. Предательство и боль удерживали меня на расстоянии так долго. И, хоть я и хотела ненавидеть ее, забыть ее… я не смогла.

Я прокралась в ее дом, бывший некогда нашим домом, стянула с себя мокрую одежду и забралась в постель. Она едва пошевелилась. Она не спала, и я знаю, что она распознала аромат моих духов. Она лежит на боку, спиной ко мне и боится повернуться и посмотреть мне в глаза. Она знает, что если она посмотрит мне в лицо, это может разрушить чары, и я сбегу. Между нами происходит безмолвный разговор. Она хорошо меня знает.

Я хотела бы, чтобы ничего этого не было, и я знаю, что она тоже. Я скучала по ней, скучала по ее прикосновениям. Сейчас, когда я обнимаю ее, знакомое тепло наполняет меня тоской и желанием.

Я прислушиваюсь к ее размеренному дыханию, как всегда. И хотя оно такое знакомое и успокаивающее, я задумываюсь, а может ли все стать, как прежде? Можно ли исправить ущерб?

Мы о многом переговорили за последние несколько недель. Я знаю, что она исполнена сожалений. Сколько раз я спрашивала себя. Если бы я поступала иначе. Если бы я ее больше обнимала. Если бы я была с ней, для нее, на том чувственном уровне, в котором она нуждалась, это бы случилось? Если бы я не выстроила между нами эмоциональные стены, это бы произошло? Желает ли она меня до сих пор так, как раньше? Или посторонняя оставила неизгладимый след в ее памяти… на ее теле?

Я люблю ее за все то, в чем она неидеальна. А та, чужая, которую она пригласила в нашу жизнь, она чувствует то же? Ей нравится, как она смеется? Ей нравится, как она тихонько похрапывает, когда крепко спит? Ей нравится, как она суетится, когда нервничает?

Она подумала хоть раз обо мне, когда постороняя касалась ее так, как это долгие годы делала только я?

Я хочу лежать рядом с ней и делать вид, что ничего не было, но оно было, и я очень стараюсь отпустить и простить. Если бы она скрывала часть своей личности от меня, как это делала я, стала бы я искать чужих объятий?

Она лежит совершенно тихо и позволяет мне себя обнимать. Она знает, какие вопросы терзают мой измученный ум. Она не пытается заговорить, зная, что слова, сорвавшиеся с ее губ, не утолят мою жажду ответов. То, что мне нужно знать, проявится в ее прикосновениях.

Я отодвигаю ее волосы и мягко целую затылок, наслаждаясь ее запахом. Она вздыхает, но не двигается. Я легонько провожу пальцами по коже ее предплечья, смотрю, как от моего прикосновения появляются мурашки в мягком свете лампы, которую она оставляет включенной каждую ночь, в надежде, что я вернусь к ней.

Кончики моих пальцев несмело касаются ее губ, и она мягко целует их. От нежности жеста и тепла ее дыхания у меня замирает сердце. Я ощущаю покалывание в кончиках пальцев и провожу ими вниз по шее, ее грудь вздымается и опадает быстрее. Я знаю, чего хочу от нее, чего жажду, но я боюсь попросить. Она это знает.

Я закрываю глаза и переворачиваю ее на спину. Я чувствую ее взгляд на своем лице, но не могу набраться храбрости, чтобы открыть глаза. Я зарываюсь лицом ей в шею и ложусь рядом, а она несмело притягивает меня ближе. Я позволяю своим пальцам легонько скользнуть по ее животу и смотрю, как от моего прикосновения сокращаются мышцы под нежной кожей.

На короткий миг внутренним взором я вижу как чужие руки прикасаются к ней, и мой разум затапливают грусть и гнев. Она чувствует, как напрягается мое тело, и я слышу, что она перестает дышать. Я поднимаюсь, чтобы наконец посмотреть ей в глаза, и ее руки опадают, опасаясь отказа. Я медленно поднимаю взгляд к ее глазам и вижу, как еще одна слеза бежит по её щеке.

И в ее карих глазах я вижу перемешанное со слезами раскаяние. Наклоняясь, я наслаждаюсь знакомым поцелуем, в котором я отказывала себе долгие месяцы. Она нервничает, будто мы целуемся в первый раз. Ее сладость наполняет мой рот, и, пока я погружаюсь в поцелуй, она медленно вплетает пальцы в мои волосы и притягивает меня ближе.

Мои руки бродят по ее телу, пока она не перехватывает инициативу и не переворачивает меня на спину, принуждая меня снова посмотреть ей в глаза. Одним только взглядом она спрашивает разрешения. Безмолвный разговор снова происходит между нами, и она осыпает меня поцелуями, которые я возвращаю. Не сказано ни слова, только тихие стоны и вскрики. Слова сейчас были бы бессмысленными, и мне не это от нее нужно.

Ее поцелуи обжигают мою кожу. Я чувствую, что делаю что-то опасное… запретное, позволяя ей касаться меня так. В этом и есть опасность. Я доверяла ей, и мое сердце было разбито, но боль от того, что я не с ней, еще хуже.

Я вижу ее в приглушенном свете, вижу, как напряжено ее лицо. Она изо всех сил старается сделать все правильно. Я задумываюсь, а смогу ли я полностью отдаться ее ласкам, и тут она спускается ниже. Ее губы ласкают меня, и я чувствую, как мой самоконтроль растворяется в ощущениях. Когда ее язык входит в меня, я закрываю глаза и позволяю ей овладеть мною. Она не дразнится, не пытается оттянуть неизбежное, доводя меня до экстаза. С одной рукой, запутавшейся в ее волосах, с другой, вцепившейся в простыню, я отдаюсь страсти, которую во мне пробудила она.

В этот миг есть только мы. Никого между нами, и я знаю, что я – единственная, кто занимает ее мысли. Я вижу это в ее глазах, я чувствую это в ее прикосновениях. Она сворачивается рядом со мной и убаюкивает меня в объятиях. Мы медленно погружаемся в мирный сон, впервые за столько месяцев. Я дома, и здесь я и останусь. С ней.

Content

Короткие рассказы
Flashes

Нелл Старк "Инферно 1: Пламя"

Линдси Даунинг-Гринз "Инферно 2: Сполох"

Тереза Зимански "И больше никаких Баффи"

Рене Страйдер "Жертва"

Рэдклифф "Похищенные мгновения"

Джин Стюарт "В тихом омуте"

Робин Александер "Прощенная"