Борис Стадничук

Сократ: учитель, философ, воин

Научный редактор Капитолина Круглова

Правовую поддержку издательства обеспечивает юридическая фирма «Вегас-Лекс»

© Борис Стадничук, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2015

* * *

Досым Сатпаев

Кандидат политических наук

Если вы когда-нибудь окажетесь в парижском Лувре и заглянете в зал античной культуры, то, возможно, обратите внимание на одну незаметную с первого взгляда скульптурную композицию. Три мраморные головы трех столпов философии расположены рядом друг с другом: Сократ, Платон, Аристотель. Люди одной эпохи, каждый из которых открыл собственную «вселенную» умозаключений, парадоксов и философских концепций. Но всех их объединяло то, что авторы этой книги хорошо подчеркнули в жизни Сократа. Это большое любопытство и умение задавать вопросы.

Неудивительно, что, в отличие от остальных экспонатов Лувра, эти имена отнюдь не являются музейными реликвиями. Почему? А ответ на этот вопрос можно получить, прочитав данную книгу. Ее особенность в том, что это вовсе не сухая биография исторической фигуры, образ которой в основном складывался из описания других людей. В этой книге вы не найдете Сократа в виде той самой мраморной головы, которую увидите в музее. Здесь он показан как человек своей эпохи. Его судьба не берется в отрыве от всех тех исторических событий, которые проходили вокруг него или же с его участием. Именно поэтому судьба философа, как нить, гармонично вплетается в полотно той части античной истории, которую многие современники считают золотым временем древнегреческой философии.

Хотя я полностью уверен в том, что, окажись Сократ в современном мире, он вряд ли был бы сильно удивлен, так как человеческая природа не изменилась. Размышляющих людей также меньше, чем просто думающих. Современных «софистов» стало еще больше. Античный комик Аристофан, который высмеивал Сократа, сейчас именовался бы «троллем». А социальные сети заменили древнегреческие форумы. При этом люди до сих пор сильно злятся, когда кто-то кажется умнее, чем они. Поэтому вполне возможно, что и среди нас есть свои Сократы, которые обращаются к людям с вопросом: «Где тут можно приобрести мудрость?» Интересно, а что бы вы ответили на это?

Баграт Махмутов, 16 лет

Ученик 11-го «А» класса школы-лицея № 90 г. Алматы

Победитель VII Президентской олимпиады 2014 г. по математике, физике, химии и биологии

Эта замечательная книга просто и занимательно рассказывает о развитии человеческой мысли в эпоху Античности. В ней описывается жизнь Сократа и его учеников, развитие их идей, отношение общества к ним. Автор также нестандартно раскрывает читателю историю эллинов, политическое и социальное строение общества, моральные ценности, взаимоотношения городов-государств.

Советую прочесть эту книгу всем, ведь несмотря на то, что в ней охватываются события далекого прошлого, автор на примере жизни Сократа и его учеников затрагивает вечные ценности: умение говорить правду, умение сохранить отношения между людьми, умение отстаивать свое мнение и добиваться истины.

Данила Александров, 13 лет

Ученик 7-го «А» городской лингвистической гимназии № 25 г. Алматы

До того как я прочитал эту книгу, я думал, что древние философы – это что-то совсем непонятное, скучное и в наше время вообще «не по теме». Но оказалось, что как раз сегодня Сократ может многим пригодиться. Дело в том, что он всех учил, как надо рассуждать, чтобы самому разобраться, что правильно, а что нет, как думать своей головой и никому не давать себя запутать и «зазомбировать». Из-за этого его всякие жулики и не любили. И еще в этой книге много интересных фактов о Древней Греции, о спартанцах, о персах, об их войнах и о разных приключениях Сократа и его учеников. Оказывается, у них всех была интересная жизнь, особенно у Алкивиада. А Платон первым нашел документы об Атлантиде, а может быть, сам ее и придумал.

Кроме того, тут много смешных историй и анекдотов о Сократе и о друзьях. Эх, встретить бы мне наставника, как Сократ – мудрого, отважного, веселого и доброго, который научит задавать правильные вопросы и слушать свою совесть. Может, начну разбираться в философии и много нового узнаю об истории.

От партнера издания

Уважаемые читатели, Научно-образовательный фонд имени академика Шахмардана Есенова продолжает традицию издания книг в целях популяризации науки и публикует первую книгу серии «Умные книги для умного возраста». На создание этой серии нас вдохновили интерес и популярность впервые изданной Фондом книги афоризмов и размышлений Петра Леонидовича Капицы «Все простое – правда…».

«Умные книги для умного возраста» – это серия книг, рассказывающая о сложных вещах языком простым и понятным. Она адресована широкому кругу читателей, особенно молодым, которые сейчас делают свои первые, но главные шаги по бесконечной дороге познания.

Первая книга серии – «Учитель, философ, воин» – посвящена Сократу, вклад которого в историю мировой науки неоценим. Имя его известно практически всем. Сократ учил задавать правильные вопросы – и прежде всего самому себе. Он учил думать. Он учил искать истину и не бояться смотреть ей в глаза. Он учил быть красивым во всем – и в личностном, и в профессиональном отношении. Словом, он учил тому, что не потеряло актуальности и в наши дни. И мы надеемся, что его принципы станут залогом вашего постоянного развития, стремления к эффективности и гармонии.

Галымжан Есенов

Учредитель Научно-образовательного фонда имени академика Шахмардана Есенова

yessenovfoundation.org

Глава 1

Немного истории

Афинская школа

На знаменитой ватиканской фреске «Афинская школа» (1511 г.) Рафаэль Санти изобразил, как его современники представляли себе историю и структуру античной философии. Это произведение считается не только шедевром мирового искусства, но и образцом композиционного построения. Помимо прочего, Рафаэль изобразил в виде древних философов некоторых своих знаменитых современников (Леонардо да Винчи, Микеланджело), а также самого себя – в образе художника Апеллеса.

В центре картины, по направлению к зрителю, величественно шествуют Платон и Аристотель. Они не то чтобы спорят, но явно ведут дискуссию. При этом Платон, как и положено «отцу идеализма», указывает пальцем вверх, на небеса. Туда, по его мнению, должны быть устремлены мысли философа, и оттуда он должен черпать свои идеи. А ученик Платона, Аристотель, которого принято считать основоположником материализма, сдерживая порыв учителя, делает ладонью придавливающий жест, как будто призывая держаться ближе к земным проблемам.

Афинская школа. Рафаэль Санти, 1511

Со всех сторон они окружены другими мыслителями, которые либо прислушиваются к их беседе, либо разбились на группки, в которых кипят собственные дискуссии. Между Аристотелем и Платоном слишком мало места. Даже если бы Рафаэль хотел кого-то поместить за их спинами, это ему не удалось бы и только разрушило бы всю композицию. А ведь и Платон, и Аристотель пришли вовсе не из ниоткуда. Не они создали афинскую школу. Ну хорошо, Аристотель учился у Платона. А у кого учился Платон?

Фрагмент фрески «Афинская школа»

Между прочим, этот человек тоже присутствует на фреске Рафаэля. Он стоит в стороне и что-то втолковывает прислонившемуся к стене и явно озадаченному его словами красивому юноше. На центральные фигуры этот старик не обращает никакого внимания. В нем нет ничего монументального. Он лысоват, сутул, плохо одет и явно не достоин занять место рядом с величественными «отцами» идеализма и материализма. Да он на это и не претендует. Хотел того Рафаэль или нет, но он верно ухватил самую сущность этого человека, который меньше всего заботился о впечатлении, производимом на окружающих, и не претендовал на знание всех тайн Земли и Неба. Больше всего на свете он любил задавать людям вопросы, которые всю жизнь мучили его самого и ответы на которые отыскать не смогли ни Платон, ни Аристотель. Этот старик – Сократ, с чьим именем связано рождение главной, по мнению Аристотеля, из наук: философии.

Фрагмент фрески «Афинская школа»

Зачем нужна философия?

Не Ньютон установил законы механики, он только открыл, что они существуют. Квадрат катетов был равен квадрату гипотенузы, даже когда по Земле бродили динозавры, но только после Пифагора это стало известно человечеству. И мы можем сказать, что вовсе не Сократ придумал законы человеческого мышления. Но он первым заметил, что они существуют. И принялся их изучать. Свои исследования он называл поисками мудрости и звал всех стать его спутниками.

Зачем нужны законы Ньютона – понятно. Без них не были бы возможны научно-технический прогресс, промышленная революция, полеты в космос и многое другое. Зачем нужно знать теорему Пифагора – тоже не вопрос: она упростила решение множества строительных задач, стала основой астрономических расчетов и в конце концов породила век электроники и интернета.

Но зачем нам знать, как мы думаем, какими способами познаем, как решаем, что правильно или нет и как различать добро и зло? Зачем заниматься самокопанием? На этот вопрос ответить значительно сложнее. Если бы мы задали его самому Сократу, то он, пожалуй, ответил бы, что стремление к «самокопанию», то есть к поискам мудрости, «присуще нашей душе». А если бы мы спросили его, что такое душа, то он очень обрадовался бы: это означало бы, что мы попались на крючок и, сами того не заметив, отправились вместе с ним в долгий путь. Ведущий, правда, не в дальние страны, а в глубины нашего сознания.

Дело в том, что законы мышления точно так же, как и законы физики и математики, существуют независимо от того, хотим мы этого или нет. Камень все равно полетит сверху вниз с определенным ускорением, даже если мы не знаем законы механики или они нам совсем не нравятся. Получается, что лучше все-таки их знать – хотя бы для того, чтобы вовремя отскочить в сторону. Точно так же наше мышление и душа будут вести себя определенным образом и управлять нашими поступками независимо от того, хотим мы, как призывал Сократ, «познать самих себя» или нет.

На определенном этапе развития у человеческого общества возникает потребность в новых видах и формах знания: об окружающем пространстве, себе самом или каждом человеке в отдельности. Так что, даже если бы Ньютон не заинтересовался механикой, а Сократ – человеческой душой, где-нибудь, когда-нибудь кто-то другой написал бы: «Действие равно противодействию» или произнес странную фразу: «Я знаю, что ничего не знаю». Но поскольку это случилось именно в Греции в V веке до н. э., мы и отправимся туда, чтобы понять, кем были люди, создавшие науку о мысли и о душе. Да и большую часть других наук, которыми с тех пор занимается человечество.

Почему Греция?

Древняя Греция, а вернее, ее основная, «исходная» часть занимала примерно ту же территорию, на которой расположено современное государство Греция: южную оконечность Балканского полуострова и острова Эгейского моря. Пожалуй, нигде на глобусе не отыскать более изрезанной береговой линии, образующей бесчисленное количество больших и малых мысов, заливов, многие из которых представляют собой удобные бухты, то есть подходящие места для рыбацких поселков. Но на полуострове есть и равнины, благоприятные для ведения сельского хозяйства, а теплый морской климат обеспечивает хорошие урожаи. Хотя древние греки считали себя единым народом – эллинами (и страну свою называли не Грецией, а Элладой), но делились они на множество племен и говорили на разных диалектах, из которых со временем (а точнее, именно в то время, о котором мы рассказываем) сложился литературный аттический диалект, на котором и были написаны признанные произведения греческой классики. Эллинские племена – ионийцы, дорийцы, ахейцы, эолийцы и другие – заселяли Грецию не одновременно, а волнами, при этом воевали друг с другом за плодородные или удобные для поселения земли. Видимо, тогда они мало чем отличались от других племен бронзового века – то есть от тех, кого впоследствии с изрядной долей презрения сами называли «варварами». Но потом все неожиданно изменилось.

Историки и сегодня спорят, почему так случилось, что именно в этой части Европы в VI и V веках до н. э. произошли события, оказавшие такое глубокое воздействие на всю последующую политическую, экономическую и технологическую историю человечества, развитие мировой науки и культуры и формирование того, что сами же греки назвали философией, то есть любовью к мудрости. Среди причин называются и географические, и климатические, и военно-политические условия, в которых оказались греческие племена. Есть версия, которую большинство современных историков отвергают как расистскую: о некой особой генетической одаренности древнегреческих племен. Лев Гумилев считал, что ко всем этим причинам надо добавить и сложный процесс этногенеза, начало которому дал пассионарный толчок, будто бы произошедший вследствие космического облучения мест первоначального расселения эллинов. Пик этой пассионарной активности якобы и пришелся на V век до н. э. Но нас больше интересуют не причины бурного развития эллинской цивилизации, а его плоды.

Независимый характер

Скалистые и труднопроходимые горы делят Грецию на небольшие обособленные районы, а благоприятный климат и хорошие условия для выращивания маслин и винограда, рыболовства и прибрежной торговли в древности давали жителям каждого региона возможность обеспечивать себя всем необходимым, не прибегая к помощи соседей. Нужды организовывать масштабные работы по строительству и поддержанию в рабочем состоянии сложных оросительных систем не было. Соответственно, не было потребности в насильственной мобилизации больших масс населения. Поэтому, в отличие от Ближнего Востока, сильное единое централизованное государство не возникло. Возможно, это и повлияло на формирование национального характера: вместо привычки повиноваться единому могущественному, часто далекому и непонятному, как Господь, владыке у греков выработались представления о провинциальном, «местечковом», как бы сейчас выразились, патриотизме. В отличие от огромных империй – таких как Ассирия, Вавилония или Египет, – в Греции сложилась так называемая полисная система: множество независимых друг от друга маленьких или совсем крохотных государств. Центром каждого из них был город (полис) – как правило, небольшой, в наше время такой назвали бы скорее поселком. Вместе с прилегающей к нему «сельской» территорией он составлял государство. Чуть позже того времени, о котором идет речь, «отец всех наук» Аристотель в трактате «Политика» даже специально оговаривает максимальные размеры государства: с его самой возвышенной точки (вершины холма или горы) должны быть видны границы. Разумеется, полисы, которым удавалось на какое-то время усилиться, старались подчинить себе соседей. Но даже самые небольшие племена могли успешно защитить себя от агрессоров, перекрывая горные перевалы или вступая в союз с другими полисами для отражения общей угрозы. А если дела шли совсем плохо и противник обладал слишком большим преимуществом в силе, древние греки оставляли свой город, садились на корабли и всем государством отправлялись искать счастья где-нибудь за морем. Находили там удобную бухту, покупали или отвоевывали у местных «варварских» народов клочок земли на побережье, строили город и жили, как и прежде, никому не подчиняясь. Так же они поступали и при возникновении демографических или политических проблем внутри самого полиса. «Лишняя часть» населения или сторонники побежденной партии переселялись на острова Средиземного моря, на Апеннинский полуостров, в Малую Азию, а то и в далекий северный (с точки зрения греков) Крым.

В истории Греции известны случаи, когда жителям одного города удавалось не только завоевать, но и полностью подчинить себе жителей другого и даже сделать их своими рабами[1]. Но это исключения. А так греки отличались нравом независимым, но немного провинциальным. Большинство из них привыкли довольствоваться малым, целиком были погружены в дела собственных полисов и очень мало знали не только о других странах и народах, но даже о жителях других регионов Греции.

Как персы открыли для греков большой мир

Одной из самых богатых заморских колоний греков был город Милет в Малой Азии. Богатым он стал потому, что через него велась торговля по Средиземному морю. Поэтому цари больших государств Ближнего Востока хотели прибрать к рукам и сам город, и его богатства. А Милет, конечно, сопротивлялся, и довольно успешно. Но персидская империя Ахеменидов была слишком могущественна, и Милет отправил посольство в европейскую Грецию – просить помощи у соотечественников. Милетские послы никак не могли пропустить Спарту – милитаризованное государство, свободные граждане которого не занимались ничем, кроме военных упражнений и подавлений восстаний соседей, до того обращенных в рабство. Цари Спарты полагали, что происходят по прямой линии от самого Геракла (который, как известно, был сыном верховного бога Зевса). На этом основании они считались старшими среди царей Греции и символическими патронами всей страны. Но, конечно, куда важнее этой сомнительной родословной была военная сила спартанской армии – самой большой и самой боеспособной в Греции. Милетские послы, одетые очень красиво и торжественно – как и подобает послам богатого города, – очень удивились, что царский дворец в Спарте представлял собой деревенскую, по их представлениям, хижину и что вместо слуг или охраны их встретила маленькая оборванная девочка. Это была Горго, дочь царя Клеомена. (Впоследствии она стала женой другого знаменитого спартанского царя – Леонида. Того самого, который бился с персами при Фермопилах.) Сам Клеомен сидел во внутреннем дворике и чертил что-то палкой на песке. Послы пришли в ужас, когда выяснилось, что потомок Геракла не имеет представления о том, где находится Милет, что существует Персидская империя и что от берега моря до ее столицы несколько месяцев пути. «Папа! Не соглашайся! Они хотят заманить тебя в пустыню!» – закричала Горго, которая (вместо мудрых советников, которых ожидали увидеть послы) присутствовала при переговорах. А когда милетцы стали соблазнять Клеомена богатствами Азии, Горго опять вмешалась и со словами: «Папа, еще немного, и они тебя подкупят!» – увела царя, как видно, человека бесхитростного, во внутренние помещения. Так спартанцы и не стали помогать Милету. Зато ему помогли жители другого греческого полиса – Афин и этим очень рассердили персидского царя Дария. Он, а потом его сын Ксеркс потратили несколько десятилетий, огромные человеческие и материальные ресурсы на то, чтобы «окончательно решить греческий вопрос»: завоевать или сделать своими вассалами греческие государства. Как известно, это им не удалось. В так называемых Греко-персидских войнах победу одержали греки, а Персидская империя вскоре сама стала объектом их агрессии и в конце концов была окончательно уничтожена Александром Македонским.

Фрагмент барельефа «Персидские воины», Персеполь

Но Греко-персидские войны кроме военных или политических имели и другие последствия. Чтобы победить, грекам пришлось забыть о племенных различиях, ощутить себя единым народом, научиться видеть немного дальше границ своих полисов, понять и осмыслить, что живут они в огромном мире, где таятся и неисчислимые угрозы, и несметные богатства. А мир полон тайн, которые надо раскрыть – как для собственной выгоды, так и просто из любопытства. Как позже мудро заметил Аристотель, «всякое философствование начинается с удивления». Греки удивились, узнав, что мир огромен, и начали его исследовать – самыми разными способами, со всех сторон. Одни отправились в дальние военные походы и торговые плавания, другие слушали их рассказы и составляли карты Ойкумены (обитаемого мира) или записывали занимательные, похожие на сказки истории о волшебных далеких странах. Третьи, собравшись на площадях, посыпали землю песком и чертили на нем треугольники и круги, пытаясь постичь незыблемые законы чисел; четвертые подняли глаза к ночному небу, поразились количеству звезд и принялись их считать, классифицировать и составлять из них созвездия. А были и такие, кого больше всего удивили странности человеческих слов и поступков, и они попробовали проанализировать их и истолковать. Иными словами, познать человеческую природу. И оказалось, что самое поразительное и самое могучее в мире – человеческая мысль. «В мире много сил великих, но сильнее человека нет в природе ничего», – написал великий афинский драматург Софокл. И так получилось, что центром всего этого небывалого в истории столетнего напряжения стали Афины.

Почему Афины?

Борьбу греков против персов возглавили два самых сильных греческих государства – Спарта и Афины. Причем спартанцы и от войны пострадали меньше, и считались главными победителями: именно их пехота сокрушила персов в решающей битве при Платеях (479 г. до н. э.). Но Спарта была тоталитарным государством, где любой шаг гражданина с детства регламентировался и был подчинен только одному: укреплению военной мощи Лакедемона (так древние лаконцы называли свою страну, а спартанцами называем их мы – по имени их главного города). Городом правили вековые обычаи, которым беспрекословно подчинялись даже цари. Спартанцы скромно одевались, были умеренны в еде, пьянство считалось у них пороком рабов. Единственным методом воспитания молодежи были жестокие физические наказания. Вместо развлечений предлагались спортивные занятия и военные упражнения. У спартанцев не было даже денег – все необходимое для их скромной жизни производили рабы. Насмешники афиняне говорили, что спартанцы такие храбрые вояки, потому что не боятся смерти. А смерти они не боятся, потому что при такой жизни и умереть не страшно. Но после побед над персами в Спарту потекла военная добыча. И суровые спартанские нравы стали меняться. Появились прежде не свойственные спартанцам пороки: корыстолюбие, зависть, тщеславие. Целое столетие спартанцы старались бороться с развращающим влиянием окружающего мира, который вместе с персидской армией вторгся в Грецию и разрушил границы их гордого, но узкого мировоззрения. Конечно, тот, кто не хочет меняться, в меняющемся мире обречен на поражение. Но спартанцы боролись за свои традиции изо всех сил – и пик борьбы тоже пришелся на то время, о котором мы рассказываем.

Афинянам деваться от перемен было некуда. Персы не дошли до Спарты, а вот старые Афины захватили и сожгли. И после войны отстраивать город пришлось практически с нуля. Но у афинян были для этого средства – все та же военная добыча. К тому же во время войны спартанцы сражались с персами на суше, а афиняне – на море. Они создали и возглавили морской союз прибрежных греческих городов и позаботились о том, чтобы общая казна хранилась именно у них. В результате после войны благодаря большому флоту именно они контролировали почти всю торговлю в Эгейском море и вообще на востоке Средиземноморья. На Акрополе, возвышавшемся над их страной, Аттикой, они построили новый прекрасный храм своей богини Афины – Парфенон. И хотя оттуда были видны границы Аттики, но влияние и интересы Афин распространились теперь далеко за горизонт – до степей Причерноморья, дельты египетского Нила, берегов Италии. Город и многие его жители стали богатыми. У них появилось много свободного времени. Бедняк, с утра до ночи добывающий хлеб насущный или обучающийся владеть оружием, мало интересуется тайнами звездного неба или законами человеческого мышления. Ему бы дожить до завтрашнего дня.

Одно из преимуществ урбанизации – расширение интеллектуальной среды, увеличение количества людей, которым кроме хлеба, сыра и воинской славы нужно что-то еще – красивая одежда, деликатесы, стихи, музыка, прекрасные здания. А некоторым – и мудрые речи. Все это появилось в Афинах в эпоху Перикла (461–429 гг. до н. э.), которого много лет подряд горожане избирали главой исполнительной власти и политика которого, как всем казалось, обеспечила благоденствие. А заодно – расцвет наук и искусств, разнообразие которых поддерживал общественный строй Афин – демократия. Но когда Перикл умер, страшная война со спартанцами разрушила недолгое процветание Афин.

Демократия

Спартой правили потомки Геракла. Это была воля богов, а с богами не поспоришь. С детства спартанцев приучали к мысли, что собственное мнение можно высказывать только во время военных советов, а после них надо идти и беспрекословно выполнять принятое решение, даже если оно неправильное. А если придется умереть – так тому и быть, воля богов, ничего не поделаешь. Поэтому многословие у спартанцев было не в почете. Их приучали говорить обо всем коротко и по существу. Словом, лаконично – как и подобает воинам-лаконцам.

А Афины были демократическим государством. Афиняне с уважением относились к воле богов, но все-таки считали, что и от них самих кое-что зависит. И не любили никому подчиняться беспрекословно. Даже самым умным и лучшим людям в городе. Более того, в этом отношении они здорово перегибали палку, потому что подозревали самых лучших и умных сограждан в том, что рано или поздно те захотят, чтобы им подчинялись беспрекословно, и установят свою единоличную власть. Поэтому афиняне принимали профилактические меры. Каждый год, в январе, у них была возможность собраться и определить человека, которого они считают в настоящее время слишком опасным для демократии. Слишком знаменитого. Слишком умного. Слишком богатого. Слишком властолюбивого. Каждому афинянину выдавали по черепку от разбитого кувшина, и он выцарапывал на нем имя того, кого боялся. Так, к сожалению, устроена человеческая психика: все слишком сложное часто вызывает у нас отчуждение и страх. Черепок избиратели клали в общую кучу именем вниз. Иными словами, голосование было тайным. Тот, за кого было подано наибольшее количество голосов, изгонялся из города сроком на десять лет. При этом ни ему самому, ни его родственникам, ни имуществу ничто не угрожало. Человека просто удаляли с глаз долой, от греха подальше, пока он не замыслил что-нибудь антидемократическое. А через десять лет, когда он поживет в чужих краях, в Афинах его позабудут даже самые верные соратники. Он потеряет влияние, перестанет разбираться в текущих политических событиях. Пусть тогда возвращается. С одной стороны, мера вроде бы по-своему разумная, особенно если считать, что главная цель демократии – сохранение демократии. Но с другой – голосовали-то против самых талантливых. И вынуждали их отправиться в другие греческие – а то и негреческие – государства, порой к заклятым врагам Афин. И применять там свои способности, которые не пригодились на родине. Так афиняне обошлись даже с победителем персов (в знаменитой морской битве при Саламине, 450 г. до н. э.), создателем морского союза Фемистоклом (524–459 гг. до н. э.). Он именно к персам и отправился, а уж персидский-то царь по достоинству оценил его советы и даже подарил ему несколько городов. Другой знаменитый афинянин, Аристид (530–467 гг. до н. э.), прославившийся своей честностью и неподкупностью, был изгнан просто потому, что использовал свой авторитет, чтобы помешать прийти к власти людям коррумпированным, но в народе популярным. Говорят, что он во время голосования даже помогал неграмотным согражданам выцарапывать на черепках свое имя – до того был справедливым и законопослушным гражданином. В отличие от Фемистокла к персам он не убежал, а остался жить по соседству, причем выбрал город поближе к Афинам, чтобы от его дома был виден Акрополь. Врагам своей родины он не помогал, но и для Афин его таланты оказались бесполезными. Понятно, что при таких законах любой политик должен был не просто умело управлять городом, его финансами или военными силами, но и постоянно доказывать даже абсолютно неграмотным крестьянам из деревень Аттики, что они должны быть ему благодарны, но на их древнее право голосовать за кого им вздумается он не посягает. И остракизму («остракон» – черепок) подвергать его пока не стоит.

А вот Перикла не изгнали (в отличие, кстати, от его отца Ксантиппа, тоже известного политического деятеля). Его год за годом избирали стратегом (главой исполнительной власти). Он умел говорить с людьми. Объяснять им, почему голосовать надо именно за него. Какие выгоды это принесет каждому конкретному афинянину. Разумеется, и в те времена, как и в наши, политики бессовестно обманывали избирателей. Но была простая возможность сместить слишком лживого или бездарного. И не обязательно с помощью остракизма (черепки приберегались, как мы видели, как раз для слишком справедливых и слишком даровитых). А с теми, кого считали бездарями, разобраться было проще простого. Достаточно пойти на главную афинскую площадь, Агору, и проголосовать «за другого». За кого именно? А за того, кто произнесет самую пламенную и убедительную речь. В Афинах краткость никогда не называли сестрой таланта, умение говорить лаконично не было достоинством. Умным и даже мудрым политиком считался тот, кто мог говорить долго, обо всем на свете не моргнув глазом, на любые вопросы давать развернутые и внешне убедительные ответы, даже если сам в них не верил. Тех, кто учил этой премудрости – умению спорить и убеждать, – называли софистами, а их науку – софистикой. Многие софисты, обучавшие юношей, которые мечтали о политической карьере, зарабатывали очень большие деньги. (Ребята из современных дискуссионных центров в Древних Афинах были бы чрезвычайно востребованными профессионалами.)

Софистика

Строго говоря, этимологически термины «софистика» и «философия» означают примерно одно и то же. Философия – «любовь к мудрости», а софистика – «мудрость». Соответственно, и философ, и софист – мудрецы. А если быть уж совсем придирчивыми, то получится, что софист – «профессиональный мудрец», а философ – скорее «дилетант». Но в наше время их противопоставляют совершенно по другому признаку. Философы считаются настоящими учеными, а софисты – шарлатанами. Это противопоставление идет еще от Аристотеля, который в своих произведениях сформулировал правила формальной логики и разоблачил многие приемы софистов. Но не все. Аристотель был материалистом. А за рамками материалистического мировоззрения его логика часто бессильна.

Однако большинство софистов (хотя и не все) действительно были если не шарлатанами, то не настоящими мудрецами, а просто умудренными в своем ремесле фокусниками. Они ловко владели словами, изучили их синонимические, омонимические и другие свойства. И благодаря этому могли запутывать простодушных слушателей и внушать им свои идеи, выдавая за истину то, что было выгодно в настоящий момент. Этому искусству, чрезвычайно полезному для политиков, они обучали молодежь греческих городов. Причем плату брали немалую. Обучали строить умозаключения, внешне логичные, производящие на слушателей эмоциональное впечатление, но внутренне пустые и к истине не имеющие никакого (ни положительного, ни отрицательного) отношения. Справедливости ради надо упомянуть, что софисты мудростью считали не поиск истины (потому что вообще не верили в ее существование), а лишь создание идей и мнений, которые внешне кажутся истинными.

Софизмы

Для упражнения в этом искусстве они предлагали слушателям составлять так называемые софизмы – рассуждения, из которых следуют выводы, ошарашивающие большинство людей, хотя по форме к ним вроде бы и не придерешься. Например, софист Эвбулид предлагал ученикам для рассмотрения такой софизм: «Что ты не терял, то имеешь. Рога ты не терял. Значит, у тебя есть рога». Ложность этого утверждения для современного человека, изучавшего логику, очевидна. Вывод о том, что у всех нас есть рога, сделан на основании двух посылок. Вторая (она же малая) – совершенно истинная: мы рогов не теряли. Этим маскируется ложность первой (она же главная). Вроде бы мы действительно имеем то, что не теряли. Но не ВСЁ, что не теряли: мы не теряли много такого, чего у нас никогда и не было, в том числе рогов. Значит, и вывод, который следует из двух посылок, одна из которых истинна, а вторая – истинна только наполовину, мы признавать не должны. Но слушатели софистов об этом простом логическом правиле не знали. Первым, кто написал о нем книгу, был Аристотель. Сам он научился разоблачать софизмы у Платона, а тот – у Сократа.

Но не все софизмы разоблачить было так легко. Например, софист с острова Крит Эпименид утверждал, что все критяне – лжецы, и предлагал ученикам разобраться в этом. И у них получалось, что если все критяне – лжецы, то Эпименид – тоже лжец и его утверждение ложно. И тогда все критяне – не лжецы. Но если все критяне – не лжецы, то и критянин Эпименид тоже не лжец и его утверждение правдиво. Конечно, мы можем и тут придраться и указать: чтобы софизм стал неразрешимым, в нем не хватает слова «абсолютно». Не просто все критяне лжецы, а абсолютно все и абсолютно всегда. Но эта игра слов вовсе не безобидная, потому что речь на этот раз идет уже не о каких-то рогах, а об истине. Получается, что абсолютной истины нет. А Абсолютная Истина – это Бог, и, следовательно, софисты отрицали существование Бога. Причем не на уровне обычных суеверий, а в принципе.

Вот как раз софистом поначалу считали (и называли) и того немолодого человека, который утром примерно так 430 г. до н. э. (в тот самый год, когда архонтом был Аполлодор), опираясь на посох, поднимался по афинской улочке. Куда он шел? В Парфенон, помолиться Афине? Вряд ли. Он не был особенно суеверен, хотя и безбожником (как софисты) он тоже не был. На Агору, чтобы присоединиться к кружку праздных афинян, обсуждающих последние новости? Проведать кого-то из друзей? Если бы мы спросили об этом его самого, он счел бы наш вопрос нелепым. Почему? Потому что, куда бы Сократ ни шел, цель у него была только одна. Какая? Узнаем чуть позже.

Глава 2

Встречайте: Сократ

Иногда полезно заговаривать с незнакомцами

Достоверно известно только одно: навстречу ему бежал юноша, почти мальчик, и его-то цель нам хорошо известна. Мать послала его на рынок купить кое-что к обеду, должно быть, рыбу, оливки, козий сыр, зерно на муку для лепешек. Афиняне, даже вполне обеспеченные, в обычные, не праздничные дни в еде ограничивались этими продуктами. Мясо было для богачей, и то по праздникам. Кстати, потому мы и думаем, что мужчина шел вверх, а мальчик бежал вниз: зерно, рыбу и многие другие продукты в Афины привозили, а то и просто приносили из Остии, морского порта, и дешевле всего они стоили на маленьких рынках в нижней части города. А в лавках на Агоре – как и положено для главной площади мегаполиса – все было дороже. Мать Ксенофонта – так звали мальчика – была женщиной не бедной, но бережливой и к тому же приучала сына. Как выглядел Ксенофонт в подростковом возрасте, мы не знаем. Возможно, это он изображен на знакомой нам картине Рафаэля «Афинская школа». Там он стоит рядом со своим учителем и с обожанием смотрит ему в рот. Впрочем, Рафаэль, который жил через две тысячи лет после описанной нами встречи, никогда изображений юного Ксенофонта не видел, да и молодой человек, стоящий рядом с Сократом, по другим версиям – вовсе не он, а оратор Эсхин. Но нам версия с Ксенофонтом нравится больше, тем более что юноша с картины Рафаэля похож на скульптурные портреты Ксенофонта в зрелом возрасте: та же грива длинных спутанных волос, те же правильные черты лица – в юности чуть припухлые, а в пожилые годы заострившиеся. Только бороду Рафаэль убрал. Так это было или нет, одно можем сказать наверняка: мальчишка был красив.

Ксенофонт

Сократ, хотя сам красотой и не отличался, считал, как и большинство его современников, что прекрасной душе подобает обитать в красивом теле. И с уродливыми подростками на улицах не заговаривал. «Куда спешишь?» – спросил он мальчика, перегородив ему дорогу посохом. И, получив ответ, что за продуктами, принялся выспрашивать: где же тут подешевле можно приобрести хлеб? А рыбу?.. Должно быть, Ксенофонт на все вопросы давал ответы разумные и точные, потому что Сократ, довольный тем, что рассудительность мальчишки вполне соответствует внешности, внезапно перебил его: «А где тут можно приобрести мудрость?» Что ответишь на такой вопрос? Ксенофонт молчал.

Кстати, Афины казались громадным городом, мегаполисом, только самим древним грекам. Даже во времена наибольшего процветания, при Перикле, там было около ста тысяч жителей. Большую часть составляли рабы и чужеземцы, в основном купцы. Хотя уже и тогда в Афинах можно было встретить тех, кого сегодня называют туристами. Путешественники приходили из соседних городов или приезжали издалека, чтобы подивиться на знаменитый город, его великолепный храм, заморские товары, наряды модниц. Были и такие, кто рассчитывал пройти курс красноречия у местных прославленных софистов, чтобы потом, вернувшись на родину, включиться в политическую борьбу. Но собственных, хоть чем-то примечательных сограждан афиняне обычно знали в лицо. «Это тот самый знаменитый чудаковатый софист, – думал, наверное, Ксенофонт, – и если он спрашивает меня, знаю ли я, где можно приобрести мудрость, значит, хочет, чтобы я стал его учеником и искал мудрость вместе с ним». Так Ксенофонт обрел учителя, а Сократ – верного ученика, а заодно и первого биографа. Довольно долгая уже жизнь Сократа и совсем коротенькая до этой встречи жизнь Ксенофонта практически неизвестны, вместо фактов – анекдоты сомнительной достоверности. Так что не будет большим преувеличением сказать, что для нас, потомков, оба вышли из тени под солнце истории именно в то утро. И дальше отправились вместе. Куда? Искать мудрость.

Деликатный вопрос

Человек, которого все считают мудрецом, любит болтать с красивыми подростками, проводит с ними значительную часть своего времени и откровенно признается в любви к ним? Нетрудно догадаться, какие мысли он вызвал бы в наше время. Надо сказать, что и современники подозревали его в том же самом. Тем более что в Древней Греции отношения такого рода были распространены куда больше, чем сегодня, и, хотя осуждались обществом, преступными не считались. О Сократе часто приходится слышать и читать, что он использовал свое красноречие и власть над юношескими душами в целях безнравственных и, учитывая возраст многих его учеников, предосудительных.

Между тем в платоновском диалоге «Пир» есть эпизод, полностью проясняющий этот столь волнующий многих вопрос. Один из самых знаменитых учеников Сократа, Алкивиад (450–404 гг. до н. э.), в юности был, разумеется, очень красив – иначе Сократ просто не обратил бы на него внимания. Но при этом (в отличие от Ксенофонта) отличался еще и, мягко говоря, легкомыслием. А если совсем откровенно – крайней распущенностью. К тому же он был племянником Перикла, жил в его доме, денег не считал и поэтому, как истинный представитель золотой молодежи, был уверен, что законы писаны не для него. Мудростью он искренне считал умение обманывать простонародье и внушать всем собственные идеи. Однако в молодости выступать перед большой толпой робел. И именно ораторскому искусству он хотел научиться у Сократа.

Кстати, история сохранила мастер-класс, который дал ему Сократ. «Ты боишься вон того портного?» – спросил он Алкивиада. «Конечно, нет», – отвечал слегка обиженный «мальчик-мажор». «А вон того сапожника?» – «Тоже нет». – «А вон того крестьянина?» – «Да я его одним пальцем насквозь проткну!» – «Так почему же ты боишься их всех вместе?» Современному человеку, знакомому с исследованиями психологии масс, рассуждения Сократа не кажутся бесспорными, но Алкивиаду они помогли.

Однако, советуя Алкивиаду стать успешным популистом, Сократ искренне его полюбил – видимо, за смышленость и смелость суждений. Но с юности развращенный и циничный Алкивиад истолковал это в совершенно определенном смысле. А поскольку он был, как сейчас говорят, «метросексуалом», ничто, приносящее кому бы то ни было какое бы то ни было удовольствие, не казалось ему ни странным, ни безнравственным. И он был удивлен, что Сократ так долго не решается сделать их отношения более близкими. И начал всячески провоцировать и соблазнять учителя. Но в ответ получал только новые наставления: Сократ полагал, что Алкивиад, если возьмется за самовоспитание, при своих способностях рано или поздно перестанет безобразничать на ночных улицах и в увеселительных заведениях и превратится в одного из самых выдающихся государственных деятелей. В конце концов он добился того, что в его присутствии Алкивиад вел себя тише воды ниже травы, не давал волю страстям и проявлял только лучшие свои качества. Об этом Платон рассказывает в диалоге «Пир» со слов самого Алкивиада, которому в данном случае можно верить, потому что он не хвастает своим нравственным преображением, а удивляется ему. Сократ, несмотря на многолетнее знакомство, навсегда остался для Алкивиада загадкой. Алкивиад откровенно признается, что мгновенно опять превращается в беспринципного лжеца и распутника, стоит только Сократу отвернуться. Рассказ о его тщетных попытках соблазнить учителя полон таких откровенных и недвусмысленных подробностей, что мы можем снять с Сократа подозрения в педофилии.

Приход Алкивиада на пир к Агафону. Ансельм Фейербах, 1873

Еще один деликатный вопрос (кто в доме хозяин?)

О семейной жизни Сократа сведения довольно противоречивые. Согласно одним, он женился дважды, причем был двоеженцем: после Пелопоннесской войны (431–404 гг. до н. э.) и эпидемии чумы в Афинах число незамужних женщин значительно превышало количество неженатых мужчин. И государство, чтобы решить демографическую проблему, обратилось к согражданам, имевшим возможность содержать двух жен, с просьбой так и поступить – из патриотических соображений, для восстановления «демографического потенциала». А поскольку Сократ считал своим долгом исполнять даже те законы, которые не одобрял, он якобы так и поступил. Но о второй жене Сократа пишут в основном позднейшие авторы, а Платон и Ксенофонт упоминают только одну, Ксантиппу. И мы поверим им.

Ксантиппа, видимо, была значительно моложе мужа и происходила из более богатой и знатной семьи. Впрочем, об этом можно судить только по косвенным данным. Если это так, то придется объяснить, что заставило ее (или ее родных) выбрать в мужья человека бедного и, при его образе жизни, не имеющего ни одного шанса разбогатеть. Но дальше мы увидим, что, возможно, Сократ был вовсе не так уж и беден, каким его обычно представляют. Тогда ситуация становится более-менее понятной. Но это пока догадки. О внешности Ксантиппы нам ничего не известно, зато мы знаем, что она родила Сократу трех сыновей.

Для писателей последующих эпох ее имя стало нарицательным. Сохранилось множество анекдотов о том, как она изводила Сократа своей вредностью, ревностью, сварливостью, глупостью и жадностью. В этих историях философ неизменно играет роль страдальца. Он кротко сносит любые унижения со стороны грозной супруги, ругань, даже побои и способен лишь на то, чтобы мягко покритиковать ее действия, да и то за глаза и после того, как ее гнев уляжется. Между тем свидетельства современников такой стиль семейных отношений Сократа и Ксантиппы не подтверждают. Ксенофонт, видимо, лучше других знавший семейные обстоятельства Учителя и Ксантиппы, несколько раз упоминает ее непростой и даже склочный характер. Но в этих рассказах Сократ вовсе не выглядит подкаблучником. Скорее наоборот. На вопросы о том, как он выносит нрав супруги и почему ее не прогонит, он с иронией отвечал, что закаляет волю и что тот, кто научится укрощать самых норовистых скакунов, потом шутя справится с более спокойными лошадьми. Перед казнью, когда Ксантиппа не могла сдержать рыданий, Сократ попросил друзей увести ее домой, чтобы она не мешала ему дать ученикам последние наставления. С ней он разделить свои предсмертные минуты не хотел. Ему жаль было тратить их на бессмысленные излияния чувств.

В этом Сократ оставался сыном своего времени. В его эпоху между сферой, где царствовала женщина (она чаще всего ограничивалась хозяйственными заботами), и царством мужчин, включавшим весь остальной мир, существовала почти непреодолимая стена. Слова «гражданин» и «воин» считались синонимами, а значит, гражданскими правами обладали только мужчины. Такова была суровая неизбежность полисной жизни, и хотя Сократ больше, чем кто-либо другой из современников, сделал для разрушения полисного уклада, в гендерных вопросах он оставался традиционалистом. Во всех посвященных ему сочинениях, кроме Ксантиппы, упоминаются сотни мужчин и не более пяти женщин. И все они, как сказали бы в наше время, «маргиналки»: прорицательницы, колдуньи, гетеры. Причем Сократ никогда не вступает с ними в дискуссии – просто использует рассказанные ими истории для иллюстрации тех или иных своих идей. В те времена женщина воспринималась как дополнительный (и не особенно интересный) материал для познания, но не как познающий субъект.

К тому же у Ксантиппы не было того утешения, которое есть у женщин, чьи мужья активно занимаются строительством «семейного гнезда», хозяйством. Сократ никогда не прикидывался хорошим хозяином, а над бытовыми хлопотами только посмеивался. Сносить постоянную иронию мужа по поводу того, что представляется им самым важным, с трудом могут и современные жены. И они по-своему, конечно, правы. Поэтому не стоит представлять Ксантиппу чудовищем и верить, что вся семейная жизнь Сократа была непрекращающимся скандалом, спровоцированным его супругой.

Сократ – литературный герой?

Тот факт, что и семейная жизнь Сократа, и его сексуальные пристрастия стали темами множества недобросовестных сплетен, во многом объясняется тем, что сам он, по крайней мере внешне, не придавал значения тому, как выглядит его личная жизнь в глазах окружающих. И если бы только личная!

Как это ни удивительно, один из самых знаменитых мыслителей в человеческой истории, занимавшийся философской терминологией, всю жизнь проживший среди слов и воспитавший нескольких выдающихся писателей – и Ксенофонта, и Платона, и Еврипида, – сам не позаботился о том, чтобы оставить после себя хотя бы строчку. Впрочем, то же можно сказать и о Христе, и о Мухаммеде, и о Конфуции, и о Будде Гаутаме.

Все, что мы знаем о Сократе и его учении, написано после его смерти и, скорее всего, так или иначе восходит к сочинениям двух его любимых учеников – Ксенофонта и Платона. А еще одного очень злого, но остроумного и наблюдательного врага – Аристофана (444–387/380 гг. до н. э.). Но тот, судя по всему, не понимал разницы между Сократом и софистами, просто считал его самым ловким и удачливым среди коллег по этому мошенническому ремеслу. Тем не менее и его рассказ содержит для нас кое-что ценное. Но только благодаря Ксенофонту и Платону, вернее их книгам, бродячий афинский мудрец выходит из тьмы безвестности на широкую, магистральную, как сейчас говорят, дорогу человеческой мысли. Поэтому мы не станем погружаться в малодостоверные и противоречащие друг другу анекдоты, которые были сложены в последующие эпохи о происхождении Сократа, его родителях, личной жизни и юности, а приглядимся к тому, что пишут о нем люди, хорошо его знавшие лично. Тем более что каждый из них рассказывал о личности Сократа то, что считал в ней главным – в силу собственных склонностей.

Лебедь на коленях

Платон познакомился с Сократом в поздний период жизни философа, лет на двадцать позже, чем Ксенофонт, и лет на тридцать – чем Алкивиад. К моменту встречи он был постарше своих предшественников, значительно их умнее и образованнее и уже имел большой опыт собственных попыток постижения жизни – правда, не столько философский, сколько эстетический. Молодой Платон писал стихи и как раз собирался впервые прочесть их перед публикой в афинском театре. Не исключено, что ему просто разрешили выступить «на разогреве» перед премьерой какой-нибудь комедии Аристофана или трагедии Еврипида. Юношей он был очень робким – не Ксенофонт и уж тем более не Алкивиад. Поэтому он смертельно волновался, но изо всех сил старался взять себя в руки. Он стоял перед театром, куда уже понемногу начинала собираться публика, и, должно быть, со страхом вглядывался в лица своей будущей аудитории. Неподалеку от него остановилась небольшая компания афинян, увлеченных разговором, к которому бедняга Платон, чтобы хоть как-то заглушить свой страх, невольно прислушался. Мы никогда не узнаем, о чем и с кем спорил в тот день Сократ. Но мы знаем, что Платону его собственные писания сразу же показались бездарными и бессмысленными, а все, чем он до сих пор интересовался, – абсолютной чепухой. А ведь он был, как теперь сказали бы, гармонично развитой личностью: не только писал стихи, но и всерьез занимался борьбой, тем ее видом, который теперь называют греко-римской. Иногда доводится читать или слышать, что он участвовал в Олимпийских играх или даже становился их победителем. Увы, это неправда. Он только собирался принять участие в Играх. И не в Олимпийских, а в Истмийских[2] – тоже довольно популярных, но рангом пониже. Однако спортивная карьера, как и поэтическая, была забыта в одно мгновение. Он решительно отбросил в сторону и таблички со стихами, и всю свою прежнюю бессмысленную, как он теперь понял, жизнь и пошел за стариком, который шутя, двумя-тремя словами умел подчинить себе шум и ярость земного существования и навести порядок в окружающем хаосе.

Если как человек Сократ рождается для истории в тот день, когда преградил дорогу Ксенофонту, то как философ – только в день встречи с Платоном. Собственно, в тот день родилась и вся мировая философия. Согласно легенде, накануне ночью Сократ видел странный сон: на коленях у него сидит гадкий утенок. И вдруг он покрывается ослепительно белым оперением, превращается в прекрасного лебедя, взмахивает крыльями и улетает прочь. Если Ксенофонт сохранил для потомков личность Сократа, то Платон – его мысль. И не просто сохранил, а вырастил и научил летать. Плохой поэт оказался великим писателем и философом (правда, Аристотель полагал, что все философские сочинения его учителя – это поэзия, слегка замаскированная под научные трактаты). В какой степени философия Платона вдохновлена Сократом, а в какой – его собственное детище? Об этом ученые спорят до сих пор. В какой степени утенок (учение Сократа) был гадким и бескрылым, пока за него не взялся Платон? Платон провел рядом с Сократом только несколько лет – это были последние и не лучшие годы жизни Учителя. И, возможно, не только с бытовой, биографической, но и с интеллектуальной точки зрения. Но Платону казалось, что он понял Сократа намного лучше, чем все остальные его слушатели. Помимо собственных впечатлений он собрал и осмыслил все, что все другие поколения учеников могли вспомнить не столько о жизни, сколько о словах учителя. В результате возникла философия в современном ее понимании – как наука о мысли. И вряд ли когда-нибудь удастся полностью отделить друг от друга ее создателей.

И снова деликатный вопрос

Сократ прожил долгую жизнь. Мы договорились не гадать о том, что прячется в тумане его молодости, но в той ее части, которая на свету, он постоянно окружен слушателями, друзьями, почитателями и молодыми людьми, которые считают или даже прямо объявляют себя его учениками. Алкивиад, Ксенофонт, Платон, Еврипид – только самые знаменитые. Можно назвать еще десятки имен. Многие из них более нигде не упоминаются, но некоторые принадлежат людям, оставившим заметный след в афинской истории. По большей части это были сильные, яркие, не похожие друг на друга личности: в бурные эпохи вроде той, о которой мы рассказываем, такие рождаются чаще обычного (или просто имеют больше возможностей себя проявить). Кто-то стал богачом, а кто-то был им, но разорился – из-за страсти к игре или в результате Пелопоннесской войны. Кто-то пал в бою за родные Афины, а кто-то преданно служил их врагам. Кто-то строил жестокий, тиранический, почти фашистский (как его назвали бы в наше время) режим[3], утвердившийся в Афинах после войны, а кто-то боролся с ним и стал его жертвой. Многие из них не были знакомы и даже никогда друг друга не видели, потому что принадлежали к разным поколениям. Алкивиад был старше Ксенофонта лет на десять, а тот минимум на столько же старше Платона. И родной город, и учителя они видели в разные эпохи. Кто-то помнил еще Акрополь без Парфенона и голосовал за Перикла, когда тот впервые пришел к власти. Кто-то родился в процветающем мегаполисе, столице тогдашнего «цивилизованного мира», а умер от чумы в осажденном врагами голодающем и почти обезлюдевшем городе. Для кого-то единственной реальностью были послевоенные, зализывающие раны Афины, озлобившиеся жители которых все время искали, на кого бы свалить вину за свои несчастья. Порой они встречались – при казни Сократа присутствовали и почти юноша Платон, и старший товарищ Сократа Критон, которому было уже за семьдесят. Как они уживались друг с другом? Считали себя какой-то неформальной общностью – учениками Сократа? Спорили или нет о том, кто сохранил его слова, его учение в большей чистоте? Если и так, то мы этого не узнаем. Никто не скажет, как менялось с годами мировоззрение Сократа, в какую сторону оно эволюционировало и как менялся он сам. Одинаково ли он держал себя с Алкивиадом, Ксенофонтом и Платоном? Мы можем только гадать, почему Ксенофонт и Платон почти нигде не упоминают друг о друге. Лицом к лицу они, возможно, не встречались – политические события и личные обстоятельства развели их довольно далеко, причем и в буквальном смысле: за многие тысячи километров. Но сочинения друг друга – тем более посвященные Сократу, который для обоих оставался главным в жизни человеком, – несомненно, читали. Как Ксенофонт и Платон их оценивали? Ксенофонта еще его современники называли «аттической пчелой» – за красочный, сладкий, как мед, но меткий и острый, как пчелиное жало, язык, весьма подходящий для описания удивительных стран, где ему довелось побывать в течение его пестрой и богатой приключениями жизни. Может быть, «стилист» Ксенофонт, как и многие, считал, что желторотый птенец, встретившийся под старость Учителю, – никакой не лебедь, а самозванец и шарлатан, приписавший Сократу собственное сомнительное учение? Да еще и вложивший в уста Учителя речи путаные и непонятные. А Платон, которому действительно пришлось практически на ровном месте создавать философскую терминологию, чтобы более-менее адекватно передать сложные маршруты человеческой мысли, возможно, полагал, что такой солдафон и материалист, как Ксенофонт, не проник в понимании учения Сократа дальше поверхностного слоя. Что он даже не представлял себе, рядом с каким кладезем мудрости ему столько лет посчастливилось жить! Что он смотрел, но не видел, слушал – и ничего не услышал.

А слушать Сократа действительно надо было уметь. И не только слушать, но и запоминать. В отличие от самого Платона Сократ никаких лекций никому не читал. По той простой причине, что и не писал их. Он не старался внушить свои мысли окружающим. Он старался выудить мысль из собеседника. И для этого всю жизнь учился правильно ставить вопросы. И тому же учил окружавшую его молодежь.

Поиски мудрости

По Ксенофонту и Платону, «поиски мудрости» выглядели примерно так. Сократ встречает на дороге, на рынке или в ином общественном месте таких же, как он, праздношатающихся афинян или иностранцев и под тем или иным предлогом вступает с ними в беседу. Собеседников, впрочем, он выбирает неслучайным образом. Как правило, это политики, сочинители трагедий, музыканты, архитекторы или ученые (особенно математики). Порой такие же (во всяком случае на уровне претензий), как и он сам, «учителя мудрости». Ученики и почитатели (не только Сократа, но и его собеседников), как правило, собираются вокруг и внимают беседе старших. Некоторые сразу по окончании беседы бегут ее записать, чтобы сохранить для потомков. Иногда встречи согласованы заранее, и тогда дискуссия ведется не в случайном месте, а в какой-нибудь тенистой роще, дома у одного из собеседников или у какого-нибудь любителя «умных разговоров». Действие самого известного произведения Платона – «Пир» – происходит, как легко догадаться, именно на дружеской пирушке (в наше время ее назвали бы банкетом), которую устроил драматург Агафон, получивший первую премию за свою трагедию. Любопытно, что Сократ (каким его изображали Платон и Ксенофонт) не стремится к постоянству при выборе места для «ученых разговоров» и почему-то тщательно избегает использовать для «ученых» бесед собственный дом. Разумеется, при таком методе поисков мудрости понятие «ученик Сократа» становилось довольно размытым, а само учение сводилось к выслушиванию (от случая к случаю – когда мать опять отправит Ксенофонта за рыбой и можно будет на весь день убежать из дома) бессистемных бесед учителя с очень разными людьми на очень разные темы. Ни Платон, ни Ксенофонт не пишут о том, что Сократ брал с учеников плату; напротив, категорически это отрицают. Но всегда ли так было? И со всеми ли учениками Сократ вел себя одинаково бескорыстно? Порой упоминаются подарки, которые он получает от богатых почитателей. Но это всегда именно подарки, знаки уважения к его мудрости и добродетельности, а не замаскированная плата за учебу или какие-то иные услуги.

Но действительно ли было так и действительно ли так было всегда?

Комик и клеветник?

Еще один современник совершенно определенно утверждает, что у Сократа было специальное (и даже оборудованное различными учебными пособиями) место для занятий с учениками. И что Сократ в разной форме брал с учеников плату.

Этот «свидетель», правда, сам не был поклонником философа, ко всему на свете относился критически, всех вокруг высмеивал и (по мнению горячих поклонников Сократа, и не только его) все вокруг своим «низкопробным» юмором опошлял. Причем не исключено, что делал это «на заказ», за деньги, которые брал с тех, кто желал выставить своих врагов в неприглядном виде. Нападая на того или иного известного афинянина, этот «свидетель» часто приписывал ему вымышленные слова и поступки.

Это знаменитый драматург Аристофан, которого афиняне прозвали просто Комиком, а современные литературоведы уважительно называют Отцом комедии. Его пьесы кое в чем похожи на комедии Дэвида Цукера (например, «Голый пистолет»), где среди персонажей можно увидеть и президента Буша, и королеву Елизавету, и Михаила Горбачева, произносящих глупые речи и совершающих почти непристойные поступки. Все понимают, что это не документальное кино и в нем действуют не реальные люди, а комические персонажи. Но дыма без огня не бывает, и даже самые нелепые голливудские комедии высмеивают реальные человеческие качества. То же было и в античные времена. Например, постоянный объект травли Аристофана – великий автор трагедий Еврипид – никогда не подвергался насилию со стороны «боевой организации» афинских женщин (которой тоже в Афинах на самом деле не существовало). Но афинские женщины действительно не любили его за то, что он был ярым «сексистом», и старались навредить ему чем могли, особенно если имели влиятельных мужей-подкаблучников. Так что не стоит с ходу отвергать все, что рассказывает Аристофан о Сократе в комедии «Облака» (423 г. до н. э.). Мы еще не раз вернемся к ней – ведь Аристофан изображает не только самого Сократа, но и его учение. А вернее, то, как они выглядели в глазах афинского простонародья.

Необидчивый прототип

Рассказывают, что на премьере «Облаков» афиняне очень смеялись, когда речь пошла о Сократе, и еще сильнее – когда соответствующий персонаж появился на сцене. Надо думать, он был в маске, имевшей шаржированное внешнее сходство с прототипом, старался говорить с его интонациями, так же двигаться и жестикулировать. Но многочисленным иностранцам Сократ был известен куда меньше, чем его землякам, намеков на внешность и особенности его поведения они не понимали и поэтому перешептывались и переспрашивали соседей, о ком и о чем речь.

Сократ тоже присутствовал на премьере. Во-первых, не так уж богата зрелищами была та эпоха, а во-вторых, он вообще старался следить за театральными новинками. Между прочим, посещение театра (для афинян оно, разумеется, было бесплатным) считалось не только и не столько развлечением, сколько гражданской обязанностью и даже отчасти отправлением государственного религиозного культа. Ведь в пьесах – и не только в трагедиях, но и в комедиях, в том числе аристофановских, – помимо людей часто действовали и боги. Ну и, конечно, мир не без добрых людей: хотя содержание театральных произведений до премьеры держалось в тайне, Сократ, скорее всего, был заранее извещен, что стал очередной жертвой злого аристофановского остроумия. Возможно, ему назвали и конкретного заказчика клеветнической пьесы. Считается, что им был богатый кожевенник (а вернее, владелец кожевенных мастерских) Анит, который двадцать лет спустя «спонсировал» и судебное преследование Сократа. Так вот, как только среди иностранцев, недоумевавших, кто такой Сократ, поднялся шум, философ встал и некоторое время стоял так, давая возможность желающим разглядеть его во всех подробностях и оценить сходство между ним и героем комедии. Однако было бы неправильно предполагать, что прототип отнесся к своему сценическому воплощению с полным равнодушием или с высокомерным презрением. Он запомнил прозвучавшие со сцены насмешки. Спустя двадцать лет, защищаясь на суде от обвинений, Сократ указал на их поразительное сходство с «выдумками» Аристофана, у которого, по его словам, «какой-то Сократ болтается в корзинке, говоря, что он гуляет по воздуху, и несет еще много разного вздору, в котором я ничего не смыслю»[4].

Однако маловероятно, что через двадцать лет обвинители просто переписали для своего иска старую комедию Аристофана. Тогда судебное разбирательство могло бы свестись к сличению текстов. По всей вероятности, некоторые факты и мало изменившиеся с годами обстоятельства жизни философа Аристофан не выдумал или не совсем выдумал. Хотя и изобразил только их формальную сторону. Да и ее довел до гротеска.

Отцы и дети (древнегреческий вариант)

Главный герой «Облаков» – некто Стрепсиад – типичный, по всей видимости, житель Афин, в котором многие горожане могли узнать себя. Он не богач, но вполне обеспечен и мог бы жить и радоваться, но страдает от двух бед. Первая – непрекращающаяся война с лакедемонянами (спартанцами), которая наносит вред сельским угодьям, видимо, ему принадлежащим, и из-за которой срываются торговые предприятия, в коих он, видимо, имеет какую-то долю. «Да, – наверное, вздыхали во время представления многие зрители, – беда с этими спартанцами! Хоть бы и они, и их Пелопоннес (полуостров, на котором находится Спарта) провалились куда-нибудь в Тартар!» Но есть у Стрепсиада беда и похуже: Фрасибул, сын-бездельник, которого ничто на свете не интересует, кроме скачек, и который все отцовские денежки спускает на лошадей и конскую сбрую, да еще и в долг берет от отцовского имени, чтобы оплачивать свои увлечения. Услышав где-то, что у Сократа можно научиться в числе иных премудростей и хитрой науке не платить по долгам, Стрепсиад напрашивается к нему в ученики. А затем, убедившись в своей неспособности постичь ее, устраивает в «мыслильню» (так называется сократовская школа) сына – лодыря и транжиру Фрасибула. Из краткого изложения комедии видно, что посвящена она, в общем-то, «вечным ценностям». Если в этой истории заменить лошадей автомобилями, а кредиторов – банковской ипотекой, то к сетованиям Стрепсиада кроме афинян могли бы, наверное, присоединиться и многие наши современники.

Фрасибул, пройдя курс в «мыслильне», обнаруживает умение ловко находить прорехи в кредитных договоренностях и благодаря этому уклоняться от выплаты долгов. Таким образом, кстати, цель обучения оказалась достигнута. И если Сократ взял с Фрасибула и Стрепсиада деньги за учебу, то честно их отработал. Правда, попутно Фрасибул научился презирать окружающих, в том числе родного отца. Именно за это, а вовсе не за мошенничество помирившиеся в конце концов Стрепсиад и Фрасибул поджигают «мыслильню», которая сгорает вместе со всеми обитателями и учебными пособиями.

Сократ vs Протагор

Некоторые исследователи творчества Аристофана обратили внимание на сходство сюжета «Облаков» с анекдотом, который рассказывали об известном софисте Протагоре (490–420 гг. до н. э.) и его ученике Эватле. Будто бы они сговорились, что Протагор за кругленькую сумму научит Эватла выигрывать судебные тяжбы, но с условием, что тот заплатит Протагору, только когда убедится, что обучение оказалось полезным, то есть после того, как действительно начнет выигрывать тяжбы. Однако, закончив обучение, Эватл не стал участвовать в судебных тяжбах. Как следствие, он считал себя свободным от уплаты за учебу. Протагор, однако, решил любым путем получить свои деньги и сам подал на своего ученика в суд. Как всякий софист, он рассуждал так: «Каким бы ни было решение суда, Эватл должен заплатить. Он либо выиграет свой первый процесс, либо проиграет. Если выиграет, то заплатит по договору, если проиграет – по решению суда». Но Эватл выдвинул в ответ собственный афоризм: «Ни в том ни в другом случае я не должен платить. Если я выиграю, то я не должен платить по решению суда, если проиграю – то по договору».

Но не стоит думать, что Аристофан просто перепутал Протагора с Сократом. Видимо, в «мыслильне», если она существовала, Сократ разбирал с учениками и способы составления и опровержения софистических доводов. Просто Аристофану смешнее казалась первая фаза обучения. А вместо второй он заставлял своих персонажей драться, браниться и сыпать непристойностями. Да и посетители афинского театра наверняка больше ценили такой юмор.

Между прочим, Протагор и Сократ (это показано в одном из сочинений Платона[5]) встречались, спорили на философские темы и разошлись, не придя к единому мнению, но проникшись уважением друг к другу.

«Мыслильня» Сократа

Школа Сократа, если верить Аристофану, находится непосредственно в его доме. Во всяком случае Сократа можно застать здесь в любое время суток. Здесь же ночуют и все его ученики, причем страдают от клопов и блох, но ни за что не сходят в баню и не постирают одежду. Более того, большинству учеников по неизвестной причине даже на свежий воздух лишний раз выходить запрещено. Питаются они скудно, а если и убегают из «мыслильни», то голыми. Очевидно, подразумевается, что корыстный учитель обирает их до нитки. Двор уставлен различными приборами для наблюдений за небесными светилами – вероятно, приспособлениями для определения угловых расстояний. Здесь же можно видеть результаты вычислений длины блошиного шага (Сократ и его ближайший помощник просто измерили отпечатки, оставленные блохой на мягком воске: не так-то и глупо, если разобраться). Кроме того, мы узнаём со слов одного из учеников, что Сократ долгое время изучал, какой частью тела комары издают писк. (Нетрудно догадаться, какой вывод приписывает Сократу Аристофан.) Сообщается также, что драматург Еврипид приносит в «мыслильню» свои трагедии, чтобы с помощью Учителя поправить их слог.

Все это, конечно, юмор, к тому же слишком щедро, как водится в комедиях Аристофана, приправленный непристойностями. Но если приглядеться к пьесе повнимательнее, то помимо очевидных глупостей, вставленных для того, чтобы повеселить простых зрителей, мы увидим, что в «мыслильне» изучают астрономию, зоологию (точнее, энтомологию), филологию (стихосложение), а также юриспруденцию и судебную риторику.

Между прочим, спустя двадцать лет Сократ решительно отрицал, что когда-либо занимался подобными исследованиями.

Досократики

Сократ далеко не первый древнегреческий мыслитель. До него было немало мудрецов (подлинных и мнимых). Имена Пифагора (570–490 гг. до н. э.), Гераклита (544–483 гг. до н. э.), Демокрита (460–370 гг. до н. э.) до сих пор на устах даже у тех, кто туманно представляет себе, чем эти люди занимались. Но их всех принято называть одним термином: досократики[6]. Тем самым подчеркивается роль, которую Сократ сыграл в истории не только философии, но и мировой науки в целом. До него философами считались все, кто размышлял о природе нашего мира и пытался сформулировать законы, которые им управляют. Но сегодня мы понимаем, что Пифагор был скорее математиком, заложившим основы этой науки, и одновременно теоретиком только-только складывавшегося музыкального искусства, а Демокрит, впервые высказавший идею об атомарном строении мира, стал «отцом физики». До Сократа строгой границы между философией и другими науками не существовало. Считалось, что мир можно объяснить с помощью цифр, музыкальной гармонии и исследования движения атомов, а пути человеческого мышления и Божье творение одинаково постигаемы в рамках математических теорем или законов физики. В те времена этот подход считался вполне оправданным, поскольку большинство наук, особенно теоретических и умозрительных, находились в зачатке, глубоких специальных знаний не требовали и мудрец мог одновременно заниматься ими всеми, а заодно и практическими опытами, построенными на эмпирических наблюдениях и экспериментах.

Даже Аристотель (384–322 гг. до н. э.), который жил на два поколения позже Сократа и был учеником Платона, то есть в плане преемственности мог считаться внуком Сократа, занимался практически всеми науками: и политологией, и эстетикой, и биологией, и математикой, и медициной. Недаром его называли «отцом всех наук». Но хотя он внес немалый вклад в каждую из них, помнят его в первую очередь как философа, который развивал методы и идеи не Пифагора или Гераклита, а Сократа и Платона.

Сам Сократ откровенно признавался, что легко может ошибиться в счете, ничего не понимает в атомах, а многие передовые для его времени астрономические идеи (например, о том, что Земля обращается вокруг Солнца) кажутся ему полнейшей ерундой. Но со свойственным ему ироничным самоуничижением он тут же охотно соглашался, что такое отношение к «чужим» сферам деятельности, скорее всего, объясняется его же невежеством. Однако в том, в чем он считал себя по-настоящему сильным, он никогда ни перед кем не отступал, насколько бы прославленным мудрецом ни был его собеседник (например, Протагор). Так что даже если «мыслильня» в какой-то период жизни Сократа и существовала, суть его деятельности была, конечно, не в вычислении длины блошиного прыжка и не в наблюдении за облаками и звездами.

Профессия – философ

А «специализацией» своей он считал методы мышления, точнее методы рассуждения. Человек, по мнению Сократа, отличается от других животных только тем, что живет сознательно, задавая себе и окружающему миру вопросы и пытаясь найти на них ответы. Причем его интересовали не столько даже ответы, сколько именно вопросы. На первый взгляд это кажется странным: задавать вопросы (и в огромном количестве) способен любой ребенок. Но Сократ одним из первых понял, что самая большая проблема человеческого мышления, из которой проистекает большая часть наших ошибок, состоит в том, что мы не умеем правильно формулировать вопросы. Нам кажется, что мы задаем один вопрос, а на самом деле – сразу несколько. Или используем терминологию, которая допускает разные толкования. Или сознательно, или бессознательно подгоняем вопросы под нужный ответ.

В популярном когда-то советском фильме «Подкидыш» пожилая бездетная дама задает девочке, которую находит на улице и хочет удочерить, вопрос: «Скажи, маленькая, что ты хочешь: чтоб тебе оторвали голову – или ехать на дачу?» Ответ девочки угадать несложно. Но это ответ на неправильно поставленный вопрос. Ведь между «поездкой на дачу» и «отрыванием головы» коридор возможностей очень широк. По сути, дама занимается самой настоящей софистикой. Она делает вид, что никаких других вариантов, кроме двух, ею же и предложенных, нет. Подсознательно, а то и вполне сознательно люди пользуются этим приемом тысячелетиями. С его помощью легко манипулировать и окружающими людьми, и, что Сократ считал куда более страшным, самим собой. Практически всю свою жизнь он посвятил тому, чтобы научить людей правильно задавать вопросы, в первую очередь себе. Его знаменитый лозунг «познай самого себя» надо понимать и в этом смысле тоже. Как только мы научимся правильно задавать вопросы себе, мы получим иммунитет и от тех чужих вопросов, которые представляют собой попытки нас, как теперь говорят, «зазомбировать».

Другой не менее знаменитый слоган, приписываемый Сократу: «Я знаю только то, что ничего не знаю…» – многие понимают не совсем верно и поэтому истолковывают слишком односторонне: как пафосное утверждение, что процесс познания бесконечен и человек находится только в самом начале этого пути. Да, но не только. Ведь вторая половина тезиса (которую почти никто не помнит) во многом меняет его смысл: «…но окружающие меня люди не знают даже этого». Сократ как будто поворачивает нас от проблем окружающего мира лицом к собственной душе. Разберись сначала с собой, научись слышать и понимать себя, узнай, что тебе на самом деле нравится и чего ты хочешь, – тогда и окружающий мир предстанет совсем в ином свете. Аристотель позже писал, что «Сократ занимался вопросами нравственности, природу же в целом не исследовал, а в нравственном искал общее и первый обратил свою мысль на определения»[7].

Глава 3

Кому война…

Когда говорят пушки, мудрость молчит?

К сожалению, Сократу, как и всем его современникам, постоянно приходилось отвлекаться от своих повседневных дел. Плотникам – от строительства зданий, кожевенникам – от шитья обуви, а мудрецам – от размышлений о смысле жизни. Война в те времена была неотделима от жизни, и почти всем, чьи имена мы упомянули или еще упомянем, приходилось много раз сражаться то с одними, то с другими врагами их полиса, а то и с согражданами. Сократ, а тем более Алкивиад и Ксенофонт родились слишком поздно, чтобы собственными глазами видеть вторжение персов, но им пришлось жить во время одной из самых долгих и жестоких войн в истории человечества – Пелопоннесской, которая в несколько раз сократила население Афин, да и всей Греции нанесла огромный урон. Платону повезло больше других: он застал только самый ее краешек. Однако и до нее, и до персидского вторжения греческие города постоянно воевали друг с другом по поводам, которые с точки зрения современной геополитики кажутся ничтожными, но для крохотных полисов были весьма весомыми: например, из-за луга для выпаса коз, из-за права первыми приносить жертву в храме какого-нибудь из многочисленных греческих богов. Молодежь повздорила во время спортивных соревнований. Купец обсчитал покупателя. Один город отказался выдать другому («экстрадировать», как сейчас бы выразились) уголовного преступника или политического беглеца. Словом, поводов было много. И до рождения Сократа, и после его смерти войны в Элладе практически не прекращались. Даже во время Олимпийских игр объявленное всеобщее перемирие постоянно нарушалось. Регулярной армии ни в одном городе поначалу не было – ее заменяло ополчение. И как только начиналась война, все афиняне были обязаны отставить в сторону даже самые важные дела и отправиться туда, куда пошлют стратеги (командиры ополчения). Сократ не был исключением. Впрочем, как мы увидим, он и на войне находил время для раздумий, которыми, к сожалению, ни с кем не делился.

Зачем они воевали?

Щепетильность древних греков объясняется не их чрезмерной воинственностью и не склочностью. Каждый город старался оберегать даже мельчайшие права и привилегии и никому не позволял на них посягать. Если в тогдашних царствах Передней Азии или в диких, «варварских» племенах Европы правили грубая сила либо произвол властителей, то в маленьких, но независимых греческих полисах люди подчинялись законам. И не только подчинялись. Они чувствовали себя под защитой законов родного города и поэтому их обожествляли. Законы защищали слабых от сильных, бедных от богатых, а также сирот и вдов, бездетных стариков и даже заядлых пьяниц и лоботрясов – от совсем уж полной нищеты. Но только в пределах родного города. Греки ощущали свое этническое единство, но до представлений о едином гражданстве в те времена было еще далеко. Выйдя за границы полиса, человек утрачивал все права. Его могли ограбить, убить или, что считалось даже хуже, продать в рабство. Правда, и в те времена уже существовала хоть и неофициальная, но довольно эффективная защита прав чужеземцев. Города, в которых жили представители одного и того же племени, особенно активно поддерживали друг друга и взаимно защищали права сограждан. А после войн с персами, когда политическая жизнь в Элладе усложнилась, города заключали союзы не только с соплеменниками, но и с теми, с кем их объединяли экономические и военно-политические интересы или схожесть внутриполитического устройства. Города, располагавшиеся на побережье, жившие за счет морской торговли и придерживавшиеся демократической формы правления, ориентировались на Афины. Ну, а те, что больше тяготели к традициям, монархии, более замкнутые в себе или, наоборот, тоже имевшие торговый флот, но не желавшие подчиняться афинянам и платить взносы в их союз, предпочитали во всем полагаться на спартанцев. Соответственно, эти два города дорожили своим влиянием, а однажды заполучив кого-то из соседей в союзники, старались навсегда сохранить их в этом качестве и малейшую попытку изменить статус-кво воспринимали как повод к войне. Соперничество Афин и Спарты началось задолго до вторжения персов, они постоянно друг с другом воевали, причем чаще всего поводом служили жалобы каких-то «третьих» (как выражаются в наши дни) сторон, которых они старались защитить.

Самым страшным для греков было потерять свой родной город – единственный источник их прав. Поэтому на защиту родины выходили все. Вооруженные силы и большого, и маленького города составляло ополчение, в состав которого входили все свободные граждане, кроме мальчишек и совсем дряхлых стариков. Профессиональной армии тогда не было, она появилась только к концу жизни Сократа, и одним из ее создателей стал как раз Ксенофонт. Но об этом позже.

Как они воевали?

Только к северу от Афин и Аттики, в Фессалии, начинаются более-менее обширные равнины. Там испокон веков разводили лошадей, и поэтому значительную часть войска составляла конница. На большей части территории Греции таких условий нет. Лошадь считалась роскошью, которую могли себе позволить только богачи. Например, такие как племянник Перикла (главы государства) Алкивиад. Поэтому он и другие афинские богачи составляли немногочисленную афинскую конницу. Но исход боев обычно решала не она, а тяжелая пехота, которая состояла из граждан среднего достатка. Они могли купить себе шлем, щит, копье, а то и металлический или сборный панцирь, защищавший верхнюю часть тела, и поножи, закрывавшие ноги до колена. Кроме того, пехотинец обычно имел при себе короткий меч или кинжал для ближнего боя. Поскольку массового, промышленного производства оружия (как и чего бы то ни было еще) в те времена не было и каждую деталь снаряжения надо было заказывать оружейнику, весь «комплект» обходился недешево. Беднота вооружалась пращами, дротиками и другим метательным оружием. Мы знаем, что и пожилой Сократ, и юный Ксенофонт во время одного из походов были гоплитами, то есть тяжелыми пехотинцами, и, следовательно, можем сделать вывод, что, несмотря на сетования Ксантиппы (если они были), семья Сократа вовсе не бедствовала. Еще один довод в пользу того, что в анекдотических сведениях, сообщаемых Аристофаном о «мыслильне» и плате, которую будто бы взимал со своих учеников Сократ, какая-то доля истины все же есть.

Чувство локтя

Греческие гоплиты не могли действовать каждый сам по себе. Тяжелый щит, панцирь, поножи, длинное копье, шлем, который кроме темени защищал и лицо, оставляя для глаз узкие прорези, весили немало, ограничивали движение, сужали обзор. Сам по себе, в одиночку, греческий гоплит представлял беззащитную мишень и для персидского лучника, и для греческого пращника, и для кавалериста. Рано или поздно за счет большей подвижности они нашли бы в его доспехах уязвимое место. Поэтому гоплиты были грозной силой, только если действовали сообща. Для координации их усилий и был придуман особый способ построения – знаменитая греческая фаланга. Гоплиты строились в несколько (во времена Сократа – в восемь) плотно сомкнутых шеренг, в которых каждый защищал щитом и себя, и соседа. С флангов их прикрывали конница и легкая пехота. Длина шеренг зависела от многочисленности войска. Лобовое столкновение обычно оказывалось опасным для тех, кто находился в первых шеренгах. Поэтому туда ставили воинов в лучших доспехах. Рискнем предположить, что именно там и было место Алкивиада в сражении у Потидеи (432–430 гг. до н. э.), а Ксенофонта – в битве при Делии (424 г. до н. э.). А вот Сократ, скорее всего, и в том и в другом случаях стоял где-то позади. Задние шеренги давили на передние, заставляли их идти вперед и не позволяли отступать. Сражение обычно продолжалось до тех пор, пока одной из сторон не удавалось «передавить» другую, оттеснить ее назад и сломать строй. Как только он нарушался, фаланга утрачивала ударную силу, становилась небоеспособной и обычно разбегалась. Впрочем, чаще всего одна из фаланг разбегалась еще до прямого лобового столкновения – если видела, что противник многочисленнее или решительнее настроен.

Не верьте комиксам

В комиксах и поставленных по ним художественных фильмах сражения с участием спартанцев обычно изображаются как серия поединков, в которых спартанцы демонстрируют чудеса фехтования и каждый из них в одиночку расправляется с множеством врагов. Это неправда. Спартанцы славились в Греции (и об этом прямо говорит в одном из платоновских сочинений симпатизировавший им Сократ) только умением беспрекословно исполнять приказания, ни при каких обстоятельствах не поддаваться панике и не ломать строй. Если был убит спартанец из первой шеренги, его место тут же занимал воин из второй – и так далее, вплоть до последнего. Бегство считалось большим позором, остаться после поражения в живых – тоже, особенно если погибли все остальные, а тем более царь. После сражения с персами в Фермопилах несколько спартанцев выжили и разными путями добрались до родного города. Все они храбро сражались, были изранены и в живых остались не из-за трусости, а потому что персы просто не стали их добивать. Но матери встретили их на городской черте, стали стыдить и называть предателями, а потом забросали камнями и прогнали прочь. Через несколько лет они едва упросили спартанских командующих разрешить им встать в сражении при Платеях в первую шеренгу, чтобы погибнуть при первом же столкновении с персами. Похожие истории о бесстрашии спартанцев, об их равнодушии к боли, собственной и чужой жизни были известны по всей Греции. Не исключено, что в пропагандистских целях сами же спартанцы их и распускали. И поэтому охотников связываться с ними, особенно в открытом бою, было немного. Афиняне, например, каждый раз, когда спартанцы начинали с ними войну, прятались в городе, под защитой крепостных стен, с которых и наблюдали, как враги вытаптывают поля, вырубают виноградники и поджигают брошенные крестьянами деревни. До вторжения персов это случалось почти каждое лето, так что афиняне, наверное, относились к спартанцам как к засухе или лесным пожарам. А храбрые, но не особенно хитрые лакедемоняне, не знавшие, как штурмовать укрепления, нанеся экономике врага максимально возможный урон, осенью отправлялись восвояси. Но так было до Греко-персидских войн, во время которых греки научились и крепости штурмовать, и блокады организовывать, и еще многим неведомым и ненужным им прежде тактическим приемам.

А самое печальное, что у них появилось множество поводов для войн – помимо споров из-за какого-нибудь виноградника или козьего выгона. Войны теперь велись на персидские деньги. Министры персидских царей мудро рассудили, что самое разумное – не воевать с греками, а спонсировать их междоусобицы.

Сократ на войне

Нам известно о личном участии Сократа минимум в трех больших сражениях. Скорее всего, его боевой опыт был намного больше, но мы знаем, что для истории он родился уже вполне зрелым человеком – тем солнечным утром, на узкой афинской улочке. Все, что было до того, скрывается в тени, сгущающейся по мере углубления в прошлое.

Все эти сражения были эпизодами Пелопоннесской войны. Пелопоннес – южная часть Балканского полуострова, тоже довольно крупный полуостров, соединенный с остальной Грецией узким перешейком. Там находятся Лаконика (или Лакедемон) и ее столица Спарта. Воевали спартанцы, как мы уже знаем, на персидские деньги, а главными их противниками, естественно, были Афины. Когда друг против друга воюют морская и сухопутная державы, это обычно в шутку называют «боем кита со слоном». Но относительно Спарты и Афин эта шутка была справедлива только в давние времена, а в эпоху Сократа война уже велась повсюду и круглый год. Афиняне использовали против спартанцев сухопутные армии своих союзников, спартанцы то строили собственный флот (персы не жалели средств, чтобы расколоть и ослабить греков), то перекупали или переманивали на свою сторону обиженные афинянами морские города.

Сократу пришлось участвовать в осаде Потидеи – города, расположенного далеко к северу от Афин, на полуострове Халкидика. Возможно, как и большая часть афинской армии, Сократ добирался туда морем – на кораблях афинского флота. Так что он был участником одного из первых известных в истории морских десантов. В бою у стен Потидеи он оказался на том фланге афинского войска, который был разбит и отступил. Враги старались, пользуясь случаем, нанести афинянам максимальный урон и захватить побольше пленных, чтобы потом можно было их обменять или потребовать за них выкуп. В походе принимал участие и совсем юный Алкивиад. Не очень понятно, почему этот представитель золотой молодежи сражался в тот день в пешем строю. Возможно, у афинян, высадившихся с кораблей, вообще не было конницы и они рассчитывали обойтись кавалерией союзников-македонян. К тому же из того же рассказа Алкивиада мы знаем, что они с Сократом жили в одной палатке, а значит, и в фаланге занимали места рядом друг с другом. Во время боя Алкивиад был ранен, упал и не мог отступать вместе со всеми. Наверное, он представлял собой желанную добычу для врагов. Даже если они не знали, кто он такой, то его дорогие доспехи, наверняка сделанные лучшими оружейниками Афин, возможно, украшенные серебром, говорили сами за себя. Взять в плен, а не получится – так добить и завладеть хотя бы оружием. Возможно, не одному из противников пришла в голову эта мысль. Но Сократ не бросил ученика и отбивался от вражеских мародеров до тех пор, пока они не решили поискать себе добычу полегче. Тогда Сократ помог Алкивиаду подняться и вывел, а может, и вынес его из боя на собственных плечах. Между тем другой фланг афинского войска оттеснил противника к Потидее, ситуация изменилась, и общая победа осталась за афинянами. Когда встал вопрос о том, как и кого наградить за проявленное в бою мужество, командирам рассказали о случившемся с Сократом и Алкивиадом. Дальше произошел инцидент, к сожалению, достаточно типичный для любой эпохи, в том числе и нашей. Командиры приняли решение наградить не Сократа, а именно Алкивиада. Мотивировали свое странное решение они так: Алкивиад был ранен, но остался в бою, оружие не бросил (этому все греки придавали очень большое значение: бросить щит, которым кроме себя воин прикрывал и стоящего рядом товарища, считалось несмываемым позором) и задерживал продвижение противника до тех пор, пока не подоспела помощь. Но все, конечно, понимали, что главная заслуга Алкивиада – его знатное происхождение, родственные связи со знатнейшими и влиятельнейшими людьми Афин, которым командиры хотели сделать что-нибудь приятное. Понимал это и сам Алкивиад. Мы знаем, что он и в юности, и много позже не отличался ни особенной нравственностью, ни тем более «ложной» скромностью, но был совсем не глуп и не столько тщеславен, сколько горд. Кроме того, речь шла об отношениях с Учителем, перед которым он робел куда больше, чем перед всеми потидейцами и спартанцами вместе взятыми. Поэтому он потребовал, чтобы наградили не его, а Сократа. Ко всеобщему удивлению, Сократ от награды отказался и представил дело так, будто его роль в спасении Алкивиада была минимальной. Он думал, что эта награда, кстати, частично Алкивиадом все-таки заслуженная – ведь он действительно храбро сражался, не сдался врагу и во время отступления, несмотря на рану, вел себя мужественно, – станет для юноши стимулом, авансом, как сказали бы сейчас. Побудит его к будущим доблестным поступкам. В чем-то Сократ ошибся (главной доблестью, после стремления к мудрости, он считал преданность родине, и тут Алкивиад его подвел), но в чем-то оказался прав: уж в трусости упрекнуть Алкивиада не посмели бы даже злейшие враги. Да и самому Сократу он отплатил самопожертвованием за самопожертвование.

Дежавю

Такой случай ему представился лет десять спустя, во время другого, уже вовсе неудачного для афинян боя под Делием. Когда афинская армия разбежалась, Алкивиад, который в тот день сражался в кавалерии, заметил Сократа, занятого обычным, судя по всему, для него делом: выносящим из боя раненого юношу. Есть все основания полагать, что этот юноша был не кто иной, как Ксенофонт. Платон, правда, называет его Лахетом, но ведь Платон вообще старается не упоминать в своих книгах о Сократе имя Ксенофонта. Ксенофонт, кстати, тоже как будто и не подозревает о существовании Платона. Выше мы высказывали предположения о причинах такого взаимного игнорирования. Поэтому примем точку зрения тех историков, которые считают, что на этот раз Сократ спасал Ксенофонта. Алкивиад мог сразу же ускакать в недосягаемое для врагов место, однако остался с отступающими пехотинцами и помогал Сократу отгонять от Ксенофонта врагов. Так они все вместе и вышли к своим, благополучно избежав плена, а то и более серьезных неприятностей.

Тенденция, однако! Поразительно похожие друг на друга эпизоды военной биографии Сократа позволяют нам сделать несколько выводов. Во-первых, он был законопослушным гражданином своей страны, патриотом – не в пафосном, а в подлинном смысле этого слова. Во время битвы под Делием ему было уже около пятидесяти, по тем временам возраст более чем почтенный. Но, как видим, Сократ по-прежнему в действующей армии, по-прежнему сражается рядом с молодыми и по-прежнему готов рисковать собственной жизнью ради своих учеников. Это вызывает уважение: он не только храбр, но и верен собственным философским принципам. Ведь, как мы скоро увидим, ученикам он внушал именно это: быть верными отеческим законам, не бояться смерти и никогда не оставлять без поддержки тех, кто попал в беду.

Сократ и здоровый образ жизни

На картинах художников поздних эпох Сократ обычно изображается глубоким стариком. Если по сюжету картины он поучает кого-то или выступает перед афинским судом, то художники придают ему вид благообразного седовласого старца, склонного к напыщенным театральным позам и жестам. Если сюжет картины бытовой – например, Сократ ссорится со своей сварливой женой Ксантиппой, – то на них мы видим смешно гримасничающего пузатенького старичка. При всей несхожести этих картин их авторы, видимо, хотели выразить одно и то же: что подлинная сила Сократа была не в мышцах, а в благородстве идей. Однако военные эпизоды, о которых шла речь выше, рисуют философа хотя и не молодым, но вполне еще здоровым и крепким человеком. Не так-то просто вынести на себе из боя тяжеловооруженного воина (как мы помним, Алкивиад не бросил оружие). Алкивиад даже припоминает, что силой и выносливостью Сократ превосходил большинство товарищей. Полуостров Халкидика, по мнению афинян, – это север, зимой по ночам там бывает холодно: «лужи покрываются льдом»! Другие солдаты, проснувшись утром, не хотели покидать палатки, а если все-таки вылезали наружу, то старались накрутить на себя побольше одежды, украденного в соседних деревнях тряпья или просто веток. И поскорее спешили к кострам. А Сократ вставал раньше всех, меньше всех ел и ходил по замерзшей земле босиком. Кое-что в его поведении во время осады Потидеи наводит на мысль, что Сократ, помимо всего прочего, увлекался и какими-то неизвестными в наше время способами закалки или оздоровления организма. Так, его товарищи с удивлением наблюдали, что он вечером становился у палатки и, не двигаясь, в одной позе стоял до самого утра.

Возможно, он медитировал, а может, наоборот, размышлял о каких-то философских проблемах? Аристофан в комедии «Облака» тоже приписывает Сократу привычку подолгу стоять на одном месте, не обращая на окружающих никакого внимания. Злой шутник разукрашивает свой рассказ смешными и пошловатыми подробностями, которые, наверное, очень нравились афинскому простонародью. Сократ стоит, разинув рот, а мыслями витает далеко в небесных сферах. И не замечает, что над ним с совершенно определенными намерениями уселась птица. И так далее – «туалетный юмор» в духе современных голливудских комедий. Алкивиад вспоминает о странных привычках Сократа с уважением – он понимает, о каком непростом человеке идет речь. Аристофан то ли не понимает этого, то ли – в угоду «массовому зрителю» и заказчику Аниту – делает вид, что не понимает. Но рассказывают они об одном и том же факте, свидетелями которого, видимо, оба не раз становились. Так что же это было? Даже если речь о медитации, то способ, которым она осуществлялась, говорит об очень крепком здоровье и большой выносливости, которых без длительных упражнений не достичь.

Сократ – мастер боевых искусств?

Как бы то ни было, не стоит представлять себе Сократа каким-то супервоином. Выше говорилось, что греки вообще не придавали большого значения индивидуальным действиям. Более важными в бою считались коллективизм, сплоченность. Тот, кто слишком уж старался блеснуть храбростью или умением владеть оружием, мог расстроить общий порядок фаланги и поэтому часто оказывался не столько полезен, сколько вреден для общего исхода схватки. В одном из диалогов Платона рассказывается, как друг Сократа, беспокоясь о должном воспитании сына, обратился к философу за советом: стоит ли отдавать мальчика в обучение к прославленному фехтовальщику? Сократ, посмеиваясь, тут же припомнил забавный случай, когда один из знаменитых мастеров единоборств именно благодаря своему чересчур изощренному мастерству попал в ситуацию нелепую, а то и опасную.

Афинский корабль, на котором плыл Сократ, проходил через узкий пролив между островами у побережья Греции. Навстречу по тому же проливу шел корабль одного из городов «антиафинской коалиции». Чтобы благополучно разминуться, не врезавшись в скалы и не получив серьезных повреждений, кораблям предстояло пройти борт о борт, почти касаясь друг друга. Видимо, капитаны, отбросив мысли о враждебных действиях, не сговариваясь, начали этот сложный маневр, стараясь спасти и себя, и пассажиров, и груз. Это, однако, не устроило одного из товарищей Сократа по плаванию – того самого знаменитого фехтовальщика. Заметив корабль противника, он решил как следует припугнуть врагов. Покопавшись в своем снаряжении – он вез в специальных мешках множество различных образцов оружия, – он выбрал копье. Причем не с обычным, а с каким-то особенным, «серповидным», как пишет Платон[8], наконечником, и в тот момент, когда корабли проходили вплотную друг к другу, принялся выписывать копьем какие-то сложные фигуры и делать выпады. Но никого не ранил и не убил, потому что люди на вражеском судне, конечно, отпрянули подальше. Зато его серп глубоко вонзился во вражеский борт. Не желая расставаться со своим, возможно, дорогим оружием, он крепко держался за него, так что корабль противника потащил его за собой и едва не выдернул с палубы. Хорошо, что кто-то из своих оттащил мастера фехтования, не дав ему свалиться в воду или на борт вражеского корабля. Сократ завершает этот анекдотический рассказ советом не забивать молодым людям головы чепухой и не обучать их навыкам бесполезным, которые только сделают их слишком чванливыми и опасными для себя и окружающих. В качестве примера он, между прочим, опять приводит спартанцев. По его словам, самые искусные воины Греции не стремятся стать виртуозами фехтования, а, овладев первоначальными навыками владения оружием, в дальнейшем тратят свое время на обучение коллективным действиям.

Тут есть два замечания. Во-первых, возможно, Сократ, когда делал такую антирекламу мастерам фехтования, был не вполне бескорыстен. Может быть, советуя родителю отдать мальчика учиться чему-то более дельному, он имел в виду не что иное, как свою «мыслильню»?

Спартанский вопрос

А во-вторых, и в этом, как и во многих других случаях, и он сам, и следом за ним многие его ученики (в том числе – и даже в первую очередь – Ксенофонт и Платон), когда им надо сослаться на чей-то авторитет, обращаются чаще всего к примеру спартанцев. На первый взгляд это кажется странным – ведь Спарта была злейшим врагом их родных Афин. Многим афинянам это, должно быть, казалось не просто странным, а подозрительным. В Афинах существовала довольно влиятельная партия, которая не хотела воевать со спартанцами, а, наоборот, хотела бы использовать их для установления в Афинах аристократической формы правления взамен демократии. И если мы бегло просмотрим имена наиболее влиятельных членов этой партии, то найдем там много тех, кто упоминается Платоном или Ксенофонтом в качестве почитателей, собеседников или просто слушателей Сократа. И тогда выходит, что сократовская «мыслильня» действительно была рассадником вредных для государства идей? И не был ли Сократ, как это сейчас называют, «агентом влияния» вражеского государства?

В связи с этим любопытно еще раз перечитать комедию Аристофана, особенно те эпизоды, в которых описывается «мыслильня». Впервые заглянув в нее, Стрепсиад замечает каких-то странных людей и спрашивает:

– Геракл великий, это что за чудища?

Ученик

– Чему дивишься, за кого ты принял их?

Стрепсиад

– Да за спартанцев пленных, взятых в Пилосе…[9]

Стрепсиад имеет в виду эпизод Пелопоннесской войны, когда афинянам на острове Сфактерии после долгой осады удалось взять в плен 120 спартанцев. Те так оголодали, что своим истощенным видом поначалу привлекали к себе всеобщее внимание в Афинах, где содержались в плену. Как нам истолковать этот эпизод? С одной стороны, Аристофан, конечно, хочет сказать: Сократ так плохо кормит учеников, что они становятся похожи на людей, долгое время голодавших. Но почему не предположить, что за этой шуткой скрывается второй план? А может, Аристофан намекает на то, что в доме философа могли находить приют враги, плененные на Сфактерии, а то и какие-то другие (афиняне любых спартанцев, не только подвергшихся осаде, считали тощими, оборванными и страшными на вид). И что Сократ по тем или иным причинам не желал, чтобы это получило огласку. Недаром ученик Сократа (афинянин) тут же гонит этих странных людей прочь.

Ученик

– Идите в дом, чтоб здесь он не застигнул вас.

Стрепсиад

– Нет, нет, не надо! Пусть они останутся!

Поговорю я с ними о делах моих.

Ученик

– Никак нельзя! Им строго запрещается

Дышать так долго чистым, свежим воздухом.

Ученики уходят.

Но и на этом «спартанская» тема не исчерпана. Увидев в «мыслильне» большую карту Греции, Стрепсиад делает по ее поводу несколько нелепых замечаний, а потом спрашивает:

– Но где же Лакедемон? (Страна лаконцев-спартанцев.)

Ученик

– Где он? Вот он где.

Стрепсиад

– Бок о бок с нами? Позаботьтесь, милые,

От наших мест убрать его подалее.

Ученик

– Никак нельзя.

Стрепсиад

– Свидетель Зевс, поплатитесь!

Чрезвычайно двусмысленный диалог, особенно если учесть характер обвинений, предъявленных Сократу более двадцати лет спустя. Маловероятно, что он поддерживал тайные связи с врагами своего города – это полностью противоречило бы его принципам, а они были главной ценностью в его жизни. Но не исключено, что он совершенно открыто помогал находившимся в Афинах спартанским пленникам, побуждал к тому же своих учеников, сам беседовал со спартанцами, чтобы уяснить себе разницу между прагматичным, но слишком прямолинейным мышлением лакедемонян и куда более «кудрявым», но и несобранным складом афинского ума.

Мы и сегодня видим: как только между народами начинается вражда, да еще сопровождающаяся вооруженной борьбой, в сознании большинства людей противник сразу же превращается в исчадие ада, средоточие всевозможных пороков, чудовище, полностью лишенное человеческих чувств и добродетелей. Но для такого человека, как Сократ, на первом месте, конечно, всегда оставалась истина. Даже воюя со спартанцами, он продолжал видеть в них людей, обладающих кроме пороков и достоинствами, которым можно было бы и поучиться.

Но у большинства афинян насмешки Аристофана наверняка вызывали враждебные чувства к лаконофильству Сократа, а может, и подозрения – если не в предательстве, то в недостатке патриотизма. И, наверное, не один из них сетовал: и такой человек воспитывает наших детей! Через двадцать лет, когда великая война со спартанцами была окончательно проиграна, все это Сократу припомнили.

Глава 4

Уход Сократа

Двадцать лет спустя

Через двадцать лет, стоя перед афинским судом, постаревший Сократ словно переживал дежавю. Обвинение, выдвинутое против него, было похоже на конспект комедии Аристофана. Только теперь ему пришлось подняться с места не для того, чтобы удовлетворить любопытство иностранцев, а чтобы произнести защитительную речь перед судом, готовым приговорить его к смерти. Афинский суд представлял собой невероятно раздутую по современным представлениям коллегию присяжных – 500 человек, по особой системе отобранных из разных категорий граждан. Он принимал решение дважды: сначала определяли, виновен ли человек, а затем, если постановлялось, что виновен, – то какой кары он достоин за совершенное преступление. Обвинители требовали для Сократа смертной казни. По афинским законам, подсудимый мог предложить свой вариант наказания, если сам тоже признавал себя виновным: штраф или изгнание. Сократу было куда уехать. Богатые друзья и ученики охотно заплатили бы за него даже весьма значительный штраф. Более того, как мы увидим, он почти беспрепятственно мог и вовсе бежать из Афин – и до суда, и после него, сэкономив и деньги, и нервы. Но предпочел не делать этого.

Сократу во время суда было уже 70 лет. Вряд ли он сохранил железное здоровье, которым слегка бравировал во время осады Потидеи. Но, наверное, для него куда печальнее было наблюдать свою постепенную интеллектуальную деградацию. В отличие от большинства других людей, не привыкших к самокопаниям и не способных к критической самооценке, Сократ, считавший, что главное – познать себя, конечно, сразу же уловил малейшие признаки (если таковые были) надвигающегося старческого слабоумия. Если это так, то не было ли участие в процессе своеобразным прощальным поклоном, альтернативой самоубийству, которое в языческие времена, кстати, во многих случаях считалось не грехом, а высшей доблестью? Во всяком случае и Платон, и Ксенофонт, описывая процесс, достаточно прозрачно намекают на намеренно самоубийственное поведение учителя. При этом первый из них лично присутствовал на суде и затем – на казни (действительно больше похожей на самоубийство), а второй, хотя и находился тогда далеко за пределами Аттики (где именно – об этом чуть позже), но, скорее всего, получил подробное описание судебного заседания. И вряд ли от Платона – отношения с «лебедем» у него, как мы знаем, были натянутые. Наверное, Ксенофонт переписывался с другими учениками Сократа. Поскольку описания суда у Платона и Ксенофонта и в общих чертах, и во многих частностях практически совпадают, мы можем считать их вполне достоверными.

Непосредственным обвинителем Сократа был некий Мелет, о котором мы никогда ничего не узнали бы, если бы он не привлек к суду Учителя. Но сам Сократ считал, что за всем этим делом стоит все тот же «кожевенный король» Анит, некогда заказавший Аристофану антисократовский фарс «Облака». К тому времени Анит стал политиком популистского толка. Ксенофонт и Платон не дают комментариев по поводу того, что вызвало в Аните прошедшую испытание временем и в полном смысле смертельную злобу. Есть версия – она, правда, известна из сочинений Либания[10], написанных спустя 700 лет, – что сыновья Анита тоже учились у Сократа и вроде бы Анит был всем доволен, пока не узнал, что Сократ в разговорах с его сыновьями называет его кожевенником. По версии Либания, Сократ просто-напросто констатировал факт, но Анит почему-то очень обиделся. Возможно, к тому времени он уже не занимался непосредственно этим слишком уж «простецким» ремеслом, передал процветающее предприятие в руки помощников, а сам полностью переключился на политику? Если верить Либанию, он попросил Сократа больше так его не называть. Словом, проявил снобизм. А Сократ, как мы знаем, не терпел слабостей ни в себе, ни в окружающих и, скорее всего, отказался, да еще стал всячески вышучивать Анита за нелепое высокомерие. Возможно, у обвинения в «развращении юношества», так же как и у старой (ко времени суда) комедии Аристофана, уши растут именно из этого эпизода.

Не исключены, конечно, и другие личные причины, нам неизвестные. Но точно так же не исключено, что Анитом, помимо личных, двигали мотивы патриотические. Он действительно мог считать Сократа угрозой для государства. А почему? Сейчас узнаем.

Развратитель юношества

Обвинение, предъявленное Сократу, если отбросить обычное для таких заключений любой эпохи пустословие, состоит из двух главных пунктов. Во-первых, Сократ – безбожник: он издевается над отеческой религией, отрицает традиционные представления о богах и природных стихиях и силах как проявлениях божественной воли. Во-вторых, проповедуя свое безбожие, он развращает юношество, внушая ему антипатриотические, антисоциальные, антирелигиозные мысли.

Слово «развратитель» в русском языке имеет много значений и оттенков. На ум первым приходит то из них, о котором мы уже говорили («деликатный вопрос»). Сохраненный Платоном рассказ Алкивиада, который сам-то как раз и был настоящим развратителем, причем, как явствует из его рассказа, не только юношества, но и людей пожилых, снимает в этом отношении с Сократа всякие подозрения. Да и из обвинения следует, что его авторы и заказчики имеют в виду развращение не столько физиологическое или даже нравственное, сколько интеллектуальное. Алкивиад, как мы знаем, хотел научиться у Сократа правильно вести спор и убеждать людей в своей правоте. Когда ему показалось, что он овладел этим искусством, он перестал брать у Сократа уроки. Видимо, примерно к этому времени относится рассказ (сохраненный на сей раз уже Ксенофонтом[11]) о беседе Алкивиада с его дядей Периклом, который после очередной проказы племянника попытался убедить его в том, что законы надо уважать и соблюдать.

Эта попытка великого государственного деятеля промыть мозги племяннику закончилась полным провалом. Племянник доказал, что не зря занимался с Сократом (независимо от того, платил или не платил за это деньги). Прежде всего Алкивиад переводит разговор с частного случая – своего проступка – на общий принцип и просит Перикла объяснить, что такое законы и почему их вообще надо соблюдать. И Перикл совершает обычную в таких случаях ошибку умных людей. Вместо того чтобы прикрикнуть на племянника, дать ему подзатыльник, велеть не умничать, а молчать и делать, что старшие велят, он начинает объяснять Алкивиаду, что такое законы. При этом он не пытается прибегнуть к другой распространенной уловке и приписать законам божественное происхождение. Он честно называет их источником человеческое общество, социум, а точнее, будучи демократом, не все общество, а большинство избирателей. Ответный ход юного демагога предугадать несложно. Он без труда на конкретных примерах доказывает дяде, что законы могут быть как плохими, так и хорошими, в зависимости от обстоятельств, в которых они принимались. А стоит ли уважать плохие законы на том единственном основании, что за них проголосовало большинство? (Под большинством, которое Алкивиад – а судя по контексту разговора, и его дядя – глубоко презирает, имеется в виду, конечно, простонародье.) Тем более, как насмешливо напоминает Периклу Алкивиад, законы большинству часто диктует тиран, с чем дядя тоже вынужден согласиться. А умное и справедливое меньшинство никто, как правило, не спрашивает, нравится ли ему новый закон. Зато с него строго спрашивают за неисполнение. В результате дискуссии каждый остается при своем. Перикл – в убеждении, что даже плохие законы лучше беззакония, а Алкивиад – в уверенности, что законы стоит соблюдать, только если это выгодно, а если выгодно их нарушать – то пожалуйста. И мы вскоре увидим, что именно так он и прожил свою жизнь.

Некоторые современные исследователи, чтобы снять с Сократа ответственность за слова и поступки его ученика, утверждают, что Алкивиад использует приемы софистов. Но те просто играли словами, смешивали общие и частные понятия. И этим запутывали и сбивали с толку простодушных слушателей. Софистические приемы использует и герой аристофановских «Облаков» Фидиппид. Но доводы Алкивиада скроены покрепче простой софистической игры слов. За ними стоит железная логика, которой Периклу, как выясняется, противопоставить нечего. И этой железной логике в тогдашних Афинах Алкивиад мог научиться только у одного человека: у Сократа.

Скрытое обвинение – Алкивиад (плоды хорошего воспитания)

К тому времени, когда Сократ стоял перед афинским судом, Алкивиад уже умер. И, разумеется, не в собственной постели и не в окружении заботливых внуков и правнуков. Бросим беглый взгляд на его извилистый жизненный путь. От природы одаренный умом, красотой, волей и разнообразными талантами – прежде всего талантом привлекать к себе сердца людей (харизмой), он нисколько не сомневался, что создан везде и всегда быть первым. Своим дядей Периклом он искренне восхищался, но считал, что у того есть один существенный недостаток. Перикл всегда обеспокоен тем, как бы отчитаться перед афинянами за те или иные свои решения, в то время как, по мнению Алкивиада, лучше бы он побеспокоился о том, как бы устроить, чтобы вообще ни перед кем ни за что не отчитываться. Пелопоннесская война давала возможность, получив в свои руки командование и отправившись в поход, на какое-то время избавиться от контроля. Стать одним из командующих Алкивиаду было несложно: и происхождение помогало, да и вообще он слыл человеком отважным, с молодости отличался в битвах и был ловок в политических интригах. Но вот беда: любые руководящие должности в Афинах предоставлялись на краткий срок – а то «как бы чего не вышло» (вспомним остракизм). Это Перикл как-то умудрялся год за годом отчитываться перед народом. Алкивиад же этого не любил. Значит, надо заполучить власть на длительный срок. Для этого следует отправиться в дальний поход, который продлится месяцы, а то и годы и во время которого можно попробовать основать где-нибудь за морем собственное государство – и уже ни перед кем никогда не отчитываться. Ему удалось убедить афинян снарядить большую экспедицию на остров Сицилия, против находившихся там богатых и многолюдных Сиракуз – союзника Спарты. Его не смущало, что в товарищи ему дали (для равновесия) политических противников. Во время похода он предполагал взять всю власть в свои руки. Трудно сказать, удалось бы Алкивиаду создать на Сицилии собственную империю или нет. Враги не дремали. Накануне отплытия экспедиции в Афинах были осквернены священные статуи. Пошли слухи о том, что в богохульстве повинны Алкивиад и его безбожные друзья. Скорее всего, это была провокация врагов Алкивиада, но многие поверили клевете – и это тоже характерно для восприятия большинством афинян учеников Сократа. Они так сильно отличались от законопослушных граждан, что их можно было обвинить в чем угодно – народ все равно бы поверил. И вскоре за Алкивиадом отправили специальный государственный корабль с заданием привезти святотатца назад, в Афины: на суд сограждан.

Как законопослушный гражданин, Алкивиад должен был вернуться на родину и принять там все, что присудят ему земляки. Сократ на его месте именно так бы и поступил. Но, как мы помним, Алкивиад считал, что законам, если ты считаешь их несправедливыми, подчиняться глупо. Скорее всего, дело закончится осуждением и, возможно, смертным приговором за несовершенное преступление. А если и за совершенное, то смерть от этого слаще не станет. И он бежал из афинской армии, которая, кстати сказать, без него потерпела катастрофическое поражение и была почти полностью истреблена. Вскоре Алкивиад оказался у спартанцев, которые широко использовали его опыт и советы в войне против Афин. Но у них были свои «харизматики», к тому же Алкивиад отличался слишком независимым нравом и слишком любил роскошь, чтобы ужиться в аскетическом государстве лакедемонян. Он долго скитался по всей Греции, побывал и у персов – и им тоже давал ценные советы о том, как лучше подкупать греков и пользоваться другими их пороками. Затем он организовал собственный флот, создал несколько баз в районе черноморских проливов (в том числе Византий – будущий Константинополь и Стамбул) и стал воевать на стороне афинян – весьма успешно, потому что успел изучить все тактические приемы спартанцев. В конце концов он добился того, что на родине его простили и опять избрали главнокомандующим. Если не доброй славой, то объемом сосредоточенной в его руках власти он затмил знаменитого дядю Перикла (к тому времени давно умершего), но его подвело все то же неумение и нежелание отчитываться перед народным собранием. А враги плели против него интриги, обвиняли во всех военных неудачах и экономических трудностях. И когда против Алкивиада возбудили очередное судебное дело, он опять предпочел не подчиниться законам, а бежать. После многих приключений он – не в первый уже раз – оказался у персов. Но немного не рассчитал: персы решили выдать его спартанцам. Он и тогда не подчинился и не склонился перед чужими законами, как не склонялся перед афинскими. Даже когда бежать было уже некуда, он бросился на преследователей и убил нескольких, прежде чем сам погиб.

Случилось это всего за несколько лет до суда над Сократом. Пелопоннесская война была проиграна, Афины пережили период правления так называемых Тридцати тиранов – марионеточного правительства, которое навязали им победители-спартанцы. Там было несколько человек, в разные годы считавшихся учениками Сократа. Правили они жестоко и без разбору казнили не только неугодных им афинян, но и друг друга.

Всем, кто сидел в коллегии присяжных, было понятно, о какой именно «развращенной молодежи» речь. И старик, стоявший перед судом, по их мнению, когда-то внушил и Алкивиаду, и «тиранам» презрение к отеческим законам. «Вот из-за него-то мы и проиграли войну», – наверное, думали многие. Людям всегда хочется найти того, кто виноват в их бедствиях. И примерно наказать. Наверняка некоторым из судей доводилось прежде слушать рассуждения Сократа. Вряд ли они что-то поняли, кроме того, что Сократ отрицает общепризнанные истины. Все-таки философия – на том уровне, на который ее вывел Сократ, – удел немногих. А большинство видели в нем наставника безбожников и анархистов, разрушивших афинское государство.

Безбожник

Древние греки были язычниками. Они обожествляли природные стихии. И Солнце было богом, и Луна – богиней, и на дне каждого ручейка скрывалось какое-то собственное мелкое божество. Большинство афинян не сомневались в том, что их город основала богиня Афина и выглядит она примерно так, как статуя работы Фидия, стоящая на Акрополе. Боги бессмертны и почти всемогущи, но в остальном очень похожи на людей. Они подвержены страстям, завистливы и тщеславны, любят поклонение, а питаются дымом, поднимающимся к ним с алтарей храмов, где сжигают жертвенных животных. Разумеется, это были народные религиозные представления, к которым «интеллектуальная элита» относилась с иронией, примерно так же, как сегодня она относится к «чудотворным иконам». Но одно дело – иронизировать втихомолку или в компании друзей, а совсем другое – открыто и во всеуслышание. Во-первых, опасно: ведь и Алкивиад бежал к врагам из страха, что его осудят за святотатство. А во-вторых, покушение на государственную религию – это покушение на государственные устои. Как убедить людей, что они должны жертвовать собой ради отеческих законов, если эти законы не имеют божественного происхождения? Потому-то Перикл и махнул рукой на Алкивиада, отчаявшись убедить его в необходимости уважать законы. Дело в том, что и сам Перикл, будучи человеком образованным и умным, не мог верить в антропоморфных богов, в то, что Гера ревнует Зевса к Афродите, а Зевс бегает за каждой юбкой, не важно, на ком она – на богине или смертной женщине. Между прочим, Перикл позволил (а может, и приказал) Фидию изобразить и себя (Фидия), и его (Перикла) на щите Афины в образе мифологических героев. Это тоже граничило с богохульством, за которое Фидию пришлось впоследствии посидеть в тюрьме. По сути, Перикл отличался от своего племянника только тем, что считал законопослушание в большинстве случаев полезным. Для государства в целом. А те, кто понимает условность законов и религиозных установлений, должны держать это при себе – иначе воцарится анархия. Поскольку Перикл не мыслил себя отдельно от своего полиса – Афин, – скорее всего, он предпочел бы скорее уйти в изгнание (как его отец) или даже умереть (как это сделал Сократ), нежели совершить что-то вредное для Афин. Алкивиад же полагал, что жить надо, повинуясь собственным желаниям, которые и есть единственный закон.

Вопрос о государственной идеологии сложен во все времена. Проще всего подвести под него религиозную базу и на все неудобные вопросы об устройстве космоса или человеческого общества отвечать: так решили боги, так установил Зевс.

В комедии «Облака» персонаж по имени Сократ внушает ученикам, что бессмертных богов нет: нет Афины, Зевса, Посейдона. Что на самом деле небо принадлежит Облакам – текучим, бесформенным и почти призрачным субстанциям с неясными функциями и желаниями. Именно они, а вовсе не Зевс порождают гром и молнию (кстати, наблюдение, с современной точки зрения не лишенное здравого смысла), но, поскольку они летучи и бестелесны, ими самими легко управляет ветер. А коль скоро богов нет, можешь сколько угодно клясться именем Зевса, а потом нарушать свою клятву. И никто не поразит тебя молнией.

Глава 5

Сократ и вера

Облака, фарфоровый чайник и летающий макаронный монстр

Один из позднейших исследователей написал[12], что «реальный Сократ и его тезка из аристофановской комедии схожи, пожалуй, только в том, что оба они – и в жизни, и на сцене – ходят босиком. Это, однако, не помешало тому, что для многих афинян карикатура подменила собой прототип и прочно закрепилась в их памяти». Долгое время такая точка зрения была почти общепризнанной. Но так ли это? Нет сомнений, что аристофановский Сократ – образ карикатурный, точнее гротескный. Разумеется, реальный Сократ никак не мог верить в то, что миром правят Облака. Но точно так же реальный мудрый Сократ никак не мог верить, что Вселенной правит сексуальный маньяк, который постоянно обманывает жену, а та, в свою очередь, почти все свое время тратит на то, чтобы отыскать любовниц мужа и устроить им какую-нибудь гадость. Что Афина и Посейдон действительно спорили, кому из них должна принадлежать столица Аттики, и что только после того, как Афина предложила местным жителям в качестве взятки оливковое дерево, они предпочли ее и назвали свой город Афинами.

Да и аристофановская история об Облаках, возможно, стоит того, чтобы присмотреться к ней пристальнее. Известный (и вполне серьезный) философ ХХ века Бертран Рассел для того, чтобы подчеркнуть алогичность религиозных догм, придумал так называемую аналогию с фарфоровым чайником. «Если бы я стал утверждать, – пишет Рассел, – что между Землей и Марсом вокруг Солнца по эллиптической орбите вращается фарфоровый чайник, никто не смог бы опровергнуть мое утверждение, добавь я предусмотрительно, что чайник слишком мал, чтобы обнаружить его даже при помощи самых мощных телескопов. Но заяви я далее, что, поскольку мое утверждение невозможно опровергнуть, разумный человек не имеет права сомневаться в его истинности, то мне справедливо указали бы, что я несу чушь»[13]. А группа современных атеистов в тех же целях придумала пастафарианство[14] – пародийную религию, в которой утверждается, что «неощутимый Летающий макаронный монстр создал Вселенную… Он, конечно же, невидим и с легкостью проходит сквозь материю». Не правда ли, очень напоминает аристофановские Облака? Не исключено, что реальный Сократ действительно придумал забавный пример с Облаками, чтобы убедить своих учеников в абсурдности существовавших в те времена религиозных представлений. А прослышавший об этом злой насмешник Аристофан представил дело так, будто Сократ всерьез внушает молодежи, что Облака правят миром. Между прочим, на уровне тогдашней науки опровергнуть это было невозможно – так же как и существование на околосолнечной орбите фарфорового чайника.

Во что же верил Сократ?

Пытаясь ответить на этот вопрос, мы оказываемся заложниками самого младшего из учеников Сократа – Платона. Он приводит множество историй, будто бы услышанных им и другими людьми из уст Сократа: о богах, о том, как они управляют этим миром, в каких отношениях находятся с человеком и чего нам ждать от них после окончания земной жизни.

Во-первых, неизвестно, действительно ли эти истории принадлежат Сократу, не выдуманы ли они Платоном.

Во-вторых, они далеко не во всем стыкуются друг с другом. Скорее наоборот: одни практически исключают другие. Конечно, и сам Сократ прожил долгую жизнь, и его взгляды на самый важный для серьезного мыслителя вопрос о Боге и его взаимоотношениях с Человеком менялись. Не менее долгую жизнь прожил и Платон. И его мировоззрение тоже эволюционировало, что и нашло отражение в написанных в разные периоды его жизни многочисленных «диалогах», в которых действует и рассуждает Сократ.

Кроме того, ни одну из историй, рассказанных Сократом (и в неизвестной нам степени отредактированной Платоном), нельзя толковать буквально. По большей части они имеют символический смысл, который и современники Платона, и люди более поздних эпох расшифровывали каждый на свой лад.

Пещерные люди

Возьмем знаменитую притчу о пещере, которую, если верить Платону, его брат Главкон слышал от Сократа (трактат «Государство»). В ней рассказывается о том, что наш мир – некое подобие темной пещеры, в которую, впрочем, проникает свет через большое отверстие. Беда в том, что люди, живущие в пещере, в силу обстоятельств все время находятся спиной к этому свету и видят не вход, а противоположную от него стену. А о том, что за пределами пещеры, могут судить только по обрывкам разговоров, которые ведут какие-то существа, время от времени проходящие мимо. И по их теням, которые пробегают по освещенной стене. Ясно, что информацией о большом мире люди из пещеры обладают скудной, отрывочной и малодостоверной. И чтобы истолковать ее приемлемым для своего понимания образом, выдумывают всякие басни – вроде нелепых историй об олимпийских богах, их ссорах и любовных похождениях. А если «пещерные» люди и попробуют обернуться и посмотреть на вход, то будут ослеплены обжигающим светом истины, ничего не увидят и поскорее отвернутся в темноту – к своим теням и нелепым сказкам. Только немногие избранные решатся повторить попытку. Это тяжело и неприятно, больно, страшно и закончится, скорее всего, трагически. Но таков удел мыслящих людей, которые не хотят довольствоваться игрой теней, а стремятся к свету истины. Их желание смотреть на свет непременно будет раздражать соседей по пещере, сделавших выбор в пользу успокоительного полузнания. Даже если Платон сам придумал эту притчу, в ней трудно не узнать реальную судьбу Сократа, который и сам пытался всегда смотреть не на тени, а на источник света, и тому же учил молодежь (то есть, выражаясь языком его обвинителей, «развращал»).

А самое главное, что из этой истории следует: за пределами нашего мира есть какие-то высшие силы. Но понять их сущность человеку, даже если он отважится смотреть прямо на свет, очень сложно, а в полной мере – невозможно. Наверное, мы не ошибемся, если предположим, что именно этот слепящий свет непостижимой истины Сократ и считал Богом.

Бог и любовь

В другом произведении Платона, уже не раз упоминавшемся диалоге «Пир», собеседники ведут разговор о любви и ее боге-покровителе Эроте. Кстати, именно во время этого разговора «комик» Аристофан рассказывает вроде бы забавную, но в то же время трогательную легенду об Андрогинах – существах, которыми раньше были люди и которых боги, опасаясь их силы и заносчивости, разрезали каждого пополам. С тех пор и ходим мы по земле, как грустно замечает «комик», разыскивая свои половинки, а находим их очень редко.

Но Сократ (или Платон) Эрота понимает иначе. По его словам, это вовсе не Бог, а связь между Богом и людьми. А любовь, которой он покровительствует, или, наоборот, служит, – это любовь к вечному обладанию благом, то есть к бессмертию. Эрот по-своему философ, который любит самое прекрасное благо на свете – мудрость. Кажется, что от этих рассуждений всего один шаг до известной христианской максимы «Бог есть любовь». Но это кажется нам, сегодняшним людям, а человечеству потребовалось проделать долгий, почти пятисотлетний путь, чтобы преодолеть это расстояние. И первый шаг сделал, конечно, Сократ.

Тело и душа

Человеческое тело легко разрушить. Но исчезает ли душа вместе с ним? Сократ был уверен в обратном. Более того, он не сомневался, что душа – не порождение тела, а возникла намного раньше. Доказательство он приводит на первый взгляд странное и запутанное, но если немного подумать и разобраться, то по-своему логичное[15]. Когда человек исследует какое-то мнение и пытается установить его ложность или истинность, он далеко не всегда может прибегнуть к эмпирическому опыту. И даже когда может, вероятность ошибки все равно остается, потому что учесть все случайности, которые влияют на результат эксперимента, невозможно. Приходится прибегать к законам логики. Но законы логики, так же как аксиомы евклидовой геометрии, базируются не на эксперименте. Это истины, не требующие доказательств. Параллельные прямые не пересекаются. Нельзя одновременно существовать и не существовать, быть и живым, и мертвым. Это каждому из нас очевидно, а почему? Любой разумный человек изначально обладает этими знаниями. А уже из них вытекают все остальные. Следовательно, по мнению Сократа, есть знания, не зависящие от нашей материальной природы, а изначально содержащиеся исключительно в нашей душе. Получается, что душа не равна материальному телу, а следовательно, и не зависит от него. И когда мы, пользуясь законами логики, исследуем какой-то вопрос, мы всего лишь припоминаем то, что знали прежде.

Перед смертью Сократ, утешая учеников, рассказывает им о том, что ждет добродетельные души после смерти: они отправляются в лучший мир, где будут общаться с богами и душами других достойных людей. Местоположение лучшего мира Сократ определяет неясно: из его слов можно догадаться, что он где-то здесь же, на Земле, но в то же время в неких «выемках» нашей планеты, человечеству неизвестных. Однако между той выемкой, в которой живет человеческий род, и теми, где обитают души и другие существа, есть тайные проходы, которые в телесном виде человек не может преодолеть, потому что они заполнены кипящей лавой, льдом или еще чем-нибудь, губительным для тела, но безопасным для добродетельной души.

И здесь опять вспоминаются слова Евангелия от Иоанна (Ин. 14:2): «В доме Отца Моего обителей много», – которые не только любители эзотерики, но и вполне серьезные современные физики истолковывают как утверждение о существовании иных измерений, которые непроницаемы для нашей нынешней физической природы, но могут быть преодолены с помощью пока еще неведомых нам энергий.

Не только судьи, но и друзья, и ученики не были готовы понять Сократа. Им казалось, что красивые рассуждения о смерти и загробном существовании души – одно, а реальная смерть Учителя – совсем другое. Но для Сократа философия была не игрой, как для его предшественников-софистов, а главным смыслом жизни. И он готов был полностью заплатить за свои слова.

Когда позже, уже перед самой казнью, его старинный друг Критон заплакал оттого, что так и не смог уговорить философа бежать, «он тихо засмеялся и, обернувшись к нам, продолжал: – Никак мне, друзья, не убедить Критона, что я – это только тот Сократ, который сейчас беседует с вами и пока еще распоряжается каждым своим словом. Он воображает, будто я – это тот, кого он вскорости увидит мертвым, и вот спрашивает, как меня хоронить! А весь этот длинный разговор о том, что, выпив яду, я уже с вами не останусь, но отойду в счастливые края блаженных, кажется ему пустыми словами, которыми я хотел утешить вас, а заодно и себя»[16].

Неведомый Господь

Но как познать истинные цели Божества и не ослепнуть во время этих попыток? Сократ никого ничему не учил, он просто задавал вопросы. Если его собеседники были людьми честными и неглупыми, они пытались найти ответы и чаще всего не находили. А если находили, то ответы были обычно «отрицательными».

Вспомним еще раз софистов и их софизмы, доказывающие отсутствие абсолютной истины. Один из самых знаменитых сформулирован примерно так: если существует всемогущий Господь, в состоянии ли он совершить что-либо, ограничивающее его всемогущество? Этот софизм куда серьезнее того, который о рогах, и того, который о денежных расчетах между Протагором и его учеником, и того, что о лжецах-критянах. В нем главный вопрос софистики – существует ли абсолютная истина? – ставится открыто и точно. И мы видим, что ответа логика не даст. Если Всемогущий может ограничить свое могущество, то он не Всемогущий. Если не может, то тоже. Замкнутый круг.

Через 500 лет после Сократа христианство найдет выход. Господь всемогущ настолько, что законы логики, которые он же и создал, на него не распространяются. Не вмещается он и в рамки философских терминов, и вообще в языковые формы. А человек отнюдь не всемогущ, поэтому постичь этого не в состоянии. Фразу Credo quia absurdum («верую, ибо абсурдно») произнесет один из «отцов церкви», христианский философ Тертуллиан, и эти его слова с тех пор остаются краеугольным камнем любой религиозной философии. Вера выше логики, и смешивать ее с наукой не стоит.

Демон против абсурда

Ответы софистов Сократа не устраивали. Но и до создания универсальной мировой религии тогда еще было далеко. Не только слушатели Сократа, но и он сам не был готов принять Бога, не постигаемого разумом. Вряд ли его устроил бы ответ Тертуллиана.

Тогда, возможно, судьи Сократа были правы? Учитель вооружил несмышленых юношей новым убийственным оружием – железной, даже стальной логикой. Против этого оружия старые предохранители – вера в незыблемость традиций, простых и понятных языческих богов и созданные ими законы – оказались бессильны. Особенно если оружие логики попадало в руки таких сильных и необузданных натур, как Алкивиад. Конечно, правы те, кто говорит, что убивает не оружие, а владеющий им человек. Но он, чтобы не быть опасным для всех вокруг, должен руководствоваться какими-то незыблемыми правилами. И Сократ попытался хотя бы одно такое правило установить. Назвал он его Демоном, местом обитания определил душу. И призвал во всех сложных случаях, когда логика не может подсказать абсолютно правильное решение, прислушаться к глубинам своей души.

Познай своего демона

Рассказы Сократа о Демоне (Даймонионе) были многим его современникам и соотечественникам непонятны и породили множество анекдотов. Вот рассказывали, например, что шел однажды Сократ по улице, сопровождаемый группой учеников. Вдруг остановился – и словно бы к чему-то прислушался. Затем объявил, что дальше идти нельзя – Демон не советует. И свернул в боковой переулок. Большинство последовало за ним, но некоторые, посмеявшись над странным вмешательством Демона в такой малозначительный вопрос, пошли прежним путем. «И вот, когда они проходили по улице Ваятелей мимо судебной палаты, им навстречу выбежало тесно сплоченное стадо покрытых грязью свиней. Посторониться было некуда, так что свиньи одних сбили с ног, других обмазали сплошь грязью»[17]. После этого происшествия его участники со смехом, но и с некоторым страхом вспоминали, как всегда заботится о Сократе его Демон. Из анекдота видно, что его авторы понимали сократова Демона слишком буквально: представляли его в виде пресловутой черной кошки, перебежавшей дорогу. В том же духе другое истолкование – его, как и предыдущее, приводит Плутарх (живший через 400 лет после Сократа): демон Сократа – просто «чихание, свое ли собственное или чужое. При этом если кто-либо другой чихнул справа, или сзади, или спереди, то это побуждало к действию, если же слева, то заставляло воздерживаться; собственное же чихание утверждало в намерении совершить намеченное действие, но удерживало от завершения того, что уже было начато»[18]. Ясно, что те, кто пересказывал эти истории или смеялся над ними, либо ничего не понимали в главной заповеди Сократа «познай самого себя», либо делали вид, что не понимают. Ведь сократовский Демон – это не что-то внешнее по отношению к нему. Это вовсе не черная кошка, не чихание, не рассыпанная соль. Это нечто, живущее в душе человека, непостижимая и необъяснимая способность различать добро и зло. Можно, конечно, назвать ее интуицией. Но Сократ прислушивался к Демону вовсе не для того, чтобы избежать столкновения со стадом свиней, а чтобы не совершить нравственную ошибку. И тогда вернее будет назвать Демона «голосом совести». А «познать самого себя», помимо и прежде всего прочего, – значит научиться слышать и узнавать этот голос. Спустя 2000 лет Иммануил Кант назовет эту способность «категорическим императивом», «нравственным законом» и тоже будет говорить о невозможности ее объяснить.

Не только разум

Потенциально эта способность есть в душе любого человека – она и отличает его от животного. Животное руководствуется инстинктами и рефлексами. Человек, в общем-то, тоже. Но кроме них есть еще разум. А кроме разума – «нравственный закон», то есть Демон. Животному легко: перед ним не стоит проблема выбора. Во всех спорных случаях оно руководствуется инстинктами или просто следует за вожаком. Когда Алкивиад спорит с Периклом, он указывает на то, что слепо подчиняться законам – значит вести себя как животное из стада. Надо ставить вопросы: а зачем, а почему, а действительно ли это выгодно? – и, найдя ответ, поступать соответственно. Даже если это расходится с общим мнением и законами. И если бы Сократ учил Алкивиада только этому, то он действительно был бы достоин осуждения. Но Алкивиад потому-то и боялся Сократа больше, чем всех спартанцев и персов вместе взятых, что знал: Сократ – не Перикл. Обсудив, что разумно, а что нет, он не остановится, а начнет взывать и к душе – то есть к совести, к Демону Алкивиада, который, конечно, тоже говорил с ним, как с любым достаточно умным человеком, но часто отвергал то, что разум посчитал выгодным и поэтому правильным. И, наверное, Алкивиад часто выбирал вроде бы самый разумный вариант, но тот оказывался плох. Не потому что невыгоден, а потому что плох. В нравственном отношении, а не в материальном.

Неразумно было выручать из беды раненых и окруженных врагами товарищей – ведь наиболее вероятным результатом была собственная смерть. Да и биологический инстинкт самосохранения тоже подстегивал: беги, спасайся. Но Алкивиад не бросил друзей и помог пробиться к своим. Он любил притворяться циником, но в глубине души им не был. Жаль только, что в глубину своей души он заглядывал, только если рядом с ним был Сократ. А поскольку потом он много лет не видел Сократа, то попросту свернул своему Демону шею и заставил совесть замолчать навсегда. В этом и отличие Всемогущего и Всеобъемлющего Создателя Тертуллиана от личного Демона Сократа. Демон, хотя и не зависит от логических законов, «живет» непосредственно в человеческой душе и, возможно, просто является одной из ее функций – не исключено, что и главной. А непознаваемый Господь авраамических религий – повсюду и во всем. Поэтому законы, установленные им, универсальны и дают не только отрицательные, но и положительные ответы. С Демоном сложнее. Он только в тебе. И если ты отказываешься его слушать, то хаос окружающего мира тебя победит. Верить во Всемогущего, одного для всех Бога намного легче. Беда только, что эта вера очень быстро для многих превращается в такой же набор суеверий и ритуалов, как и вера наших предков в языческих богов древности.

В общем, мы можем сделать вывод, что Сократ, конечно, не был безбожником, если под безбожием понимать атеизм или даже просто материализм. Как мы видим, он верил не только в атомы материального мира, но и в существование иных миров, высший свет истины и любовь, которая связывает человека и Бога.

Сократ смеялся не над Богом, а над маленькими языческими божками, нелепыми суевериями, владевшими нехитрыми умами его современников, да и сегодня более распространенными, чем настоящая вера. Во все времена людей привлекала не философская, а прагматически-магическая сторона религии. Принеси жертву сладострастнику Зевсу. Зажги свечку. В определенный час в определенном месте прикоснись лбом к земле и пробормочи несколько слов на непонятном тебе языке – и Бог, который до сих пор не был уверен в твоей преданности, проникнется к тебе расположением и обязательно поможет в твоих делах и делишках, даже не слишком благовидных. И Сократ хорошо понимал, что большинство его судей тоже именно так и рассуждают.

Присяжные и демон

Наверняка среди присяжных многие понимали, что судят человека куда более достойного, чем они сами. И это очень их раздражало. А еще больше их раздражало, что над Сократом нельзя было просто посмеяться, как над эдаким, как сказали бы сегодня, «ботаном» – чудиком и дурачком. Только начни – и еще неизвестно, кто над кем посмеется и кто кого оставит в дураках. Начнет задавать свои вопросы… Запутает, собьет с толку.

Может быть, многих злило то, что он вообще пришел на суд. Ведь и здравый смысл, и инстинкт самосохранения любому «нормальному человеку» подсказали бы: беги! Есть куда, а преследовать никто не станет. Об этом почти в открытую говорили ему некоторые судьи: кто из уважения к его годам, кто – к мудрости, а кто просто из жалости, не желая выносить ему смертный приговор. Им достаточно было увидеть его страх, услышать просьбы о прощении.

Но, как говорится, не на того напали. Ему предлагали бежать на остров Эгину, в Фивы, в Коринф или даже к заклятым врагам спартанцам, которым если не сам Сократ, то его скверные ученики «продали отечество». Наверняка на его месте любой софист так и поступил бы. Но Сократ не был софистом. Он не торговал истиной. Он на самом деле всю жизнь ее искал. Он не для красного словца говорил, что надо слушать голос совести. Он на самом деле верил в бессмертие души и уже приготовился к переселению в обитель, где никто из врагов не сможет его достать и откуда не видно разницы между Афинами, Спартой и даже Персией.

Без компромиссов

Если бы он убежал, то тем самым расписался бы в том, что все, чему он учил, такая же словесная игра, как софизмы: внешне блестящая, но пустая. Но для него философия была не игрой, а единственным содержанием жизни, которая, по словам поэта ХХ века, «взамен турусов и колес не читки требует с актера, а полной гибели всерьез»[19].

К тому же не следует забывать, что Сократ все-таки был «дедушкой» идеализма. Он, правда, сомневался в разуме своих современников – им легче жить в темной пещере и вместо Истины довольствоваться ее слабой тенью. Но Сократ верил в будущие поколения. И не только в особенно отдаленные, но и в ту молодежь, вместе с которой искал мудрость. Такие люди, по его мнению, были не только в Афинах, но и по всей Греции. «Я ведь отлично знаю, – говорил он на суде, – что, куда бы я ни пришел, молодые люди везде будут меня слушать так же, как и здесь; и если я буду их отгонять, то они сами меня выгонят»[20].

Поэтому его защитительная речь больше похожа на вызов, чем на просьбу о пощаде. Явно с провокационными целями он вплетает в нее давнюю историю о том, как его объявил мудрейшим из людей не кто-нибудь, а сам бог Аполлон.

Апелляция к Аполлону

В городе Дельфы находилось одно из старейших святилищ. Видимо, когда-то, очень давно, еще до того, как предки греков захватили юг Балканского полуострова, там поклонялись каким-то совсем древним богам, возможно, чудовищам. Но греки устроили там храм Аполлона. Помимо прочего, храм был известен своим оракулом: можно было прийти и задать божеству вопрос о будущем. Или узнать правду о настоящем. И бог отвечал, никому не отказывал. Поэтому не стоит удивляться, что народ валил в Дельфы валом. Конечно, и сам храм, и все жители Дельф извлекали из этого немалую пользу. Современные экономисты сказали бы, что религиозный туризм был основной статьей доходной части городского бюджета. Насколько можно понять из довольно туманных описаний, механизм получения пророчества выглядел так. При святилище жила специально выбранная из многих кандидаток женщина – Пифия. Она (поначалу это было раз в год, а потом, когда популярность святилища возросла, – чуть ли не каждый день) садилась в специальном помещении около расщелины в скале. Из глубины поднимались какие-то дурманящие испарения. Надышавшись ими и придя в соответствующее психическое состояние, Пифия отвечала на заданные ей вопросы. Ее фразы были чаще всего бессвязны. Их следовало интерпретировать понятным для «клиента» образом – чем и занималась группа жрецов. Получившееся таким образом предсказание, или «экспертное заключение», отдавалось просителю. В наше время считается, что жрецы не столько пытались разобрать слова Пифии, сколько заботились о том, как бы предсказание, с одной стороны, соответствовало желанию вопрошающего (особенно если он был человеком влиятельным и могущественным), а с другой – не разошлось бы слишком сильно с истиной и не подорвало репутацию храма.

Широко известна история о том, как один из спартанских царей, Клеомен, желавший доказать, что его соперник не имеет прав на престол, подкупил некоего Кобона, одного из влиятельных граждан Дельф, видимо, специализировавшегося на таких закулисных сделках. В результате Пифия дала нужный ответ. «Демарат – не сын Аристона» – гласил этот древнейший известный нам генетический тест. Подкуп раскрылся, разгорелся скандал, и, чтобы поскорее его замять, Кобона изгнали из Дельф, а Пифию с позором лишили сана.

Поэтому в дальнейшем на вопросы конкретные и требовавшие простого и однозначного ответа – совершить ли тот или иной поступок, затевать ли какое-то дело, объявлять ли войну – ответ давался чрезвычайно запутанный и допускающий множество истолкований, даже в зависимости от интонации, с которой его можно прочесть (вроде знаменитой фразы «казнить нельзя помиловать»). На этот счет в Древней Греции ходило множество анекдотов. Самый известный касается вопроса лидийского царя Крёза (как видим, Аполлона лучшим политконсультантом считали не только греки): стоит ли ему начинать войну с персами? «Начнешь войну, – ответила Пифия, – разрушишь великое царство». Понимай как хочешь. Крез понял так, как ему нравилось, и действительно разрушил великое царство – только не персидское, а собственное. И наоборот, если вопрос касался предметов умозрительных, отвлеченных, то ответ чаще был однозначным, но непроверяемым.

Пифия и Сократ

И вот, выступая перед судом, Сократ неожиданно вспомнил, как один из его горячих поклонников, некий Херефонт, спросил у Пифии: есть ли кто на свете мудрее Сократа? Последовал ответ: в мудрости никто не сравнится с Сократом. Нетрудно заметить, что, отвечая так, Пифия или записавшие ее ответ жрецы абсолютно ничем не рисковали. Во-первых, термин «мудрость» можно трактовать как угодно. Что это – ум, знания, жизненный опыт, умудренность в каком-то деле, умение принимать верные решения, талант? Во-вторых, что бы мы ни называли мудростью, – где он, ее критерий? Как ее взвесить, как сравнить мудрость одного человека с мудростью другого? И как проверить, корректно ли сравнение? В-третьих, любопытно, что Херефонт не рискнул спросить Пифию – кто мудрейший человек на свете? Мало ли: вдруг назовет какого-нибудь вымышленного персидского мага, якобы живущего на другом конце земли. Фактически он подсказал ей тот ответ, который хотел услышать, заранее назвав имя мудрейшего. Наверняка Сократ, от которого все эти маленькие хитрости ускользнуть не могли и который сам всю жизнь только тем и занимался, что учил других правильно ставить вопросы и добиваться вменяемых ответов, только посмеялся, когда услышал об этой попытке Херефонта устами Пифии устроить дополнительную рекламу своему Учителю. Однако на суде он вдруг припомнил эту историю, чем вряд ли вызвал к себе симпатии присяжных. Ведь, по сути, он, во-первых, в лицо заявил им, что намного их всех умнее, а во-вторых, на корню пресек любые возражения и сомнения: ведь так, устами Пифии, сказал бог Аполлон. А кто в этом усомнится – тот и есть безбожник! И его-то и надо судить за богохульство и развращение юношества, а вовсе не Сократа!

Не в деньгах дело!

Вообще говоря, всерьез Сократ отнесся только к второстепенному обвинению в том, что брал со своих учеников деньги. Хотя никто не приговорил бы его к смерти или даже к штрафу за то, чем занимались многие его современники, в том числе и кое-кто из судей. Как мы уже отмечали, не исключено, что дело обстояло не совсем так, как стараются представить Сократ и его преданные ученики. Возможно, карикатурная «мыслильня» – не только плод воображения Аристофана. Да и вообще, что дурного в том, чтобы брать деньги за свою работу? Но Сократ почему-то особенно враждебно отнесся именно к этому вроде бы второстепенному обвинению. Возможно, ему хотелось доказать, что, в отличие от шарлатанов-софистов, он занимался с учениками вовсе не ради денег или, во всяком случае, не только ради них. Сократа обижало, что его судьи не видят разницы между ним и теми, кто учит побеждать в спорах независимо от того, на их ли стороне правда. А он – не важно, за деньги или бесплатно – учил молодежь искать истину. Как-то он сказал собеседнику, восхищенно воскликнувшему, что спорить с Сократом невозможно: «Нет, милый мой Агафон, ты не в силах спорить с истиной, а спорить с Сократом – дело нехитрое»[21].

Не дождетесь!

Зато как от чего-то совершенно несерьезного Сократ отмахивается от предложения признать свою вину и удалиться в изгнание. «Сильно бы, однако, должен был я трусить, если бы растерялся настолько, что не мог бы сообразить вот чего: вы, собственные мои сограждане, не были в состоянии вынести мое присутствие и слова мои оказались для вас слишком тяжелыми и невыносимыми, так что вы ищете теперь, как бы от них отделаться; ну а другие легко их вынесут?»[22]

Сократ как будто нарочно дразнит судей. «Если вы меня убьете, то вам нелегко будет найти еще такого человека, который, смешно сказать, приставлен к городу как овод к лошади, большой и благородной, но обленившейся от тучности и нуждающейся в том, чтобы ее подгоняли. В самом деле, мне кажется, что бог послал меня городу как такого, который целый день, не переставая, всюду садится и каждого из вас будит, уговаривает, упрекает. Другого такого вам нелегко будет найти, о мужи, а меня вы можете сохранить, если вы мне поверите. Но очень может статься, что вы, как люди, которых будят во время сна, ударите меня и с легкостью убьете, послушавшись Анита, и тогда всю остальную вашу жизнь проведете во сне, если только бог, жалея вас, не пошлет вам еще кого-нибудь»[23].

То есть он мало того что не проявляет ни малейшего желания раскаяться, но еще и требует благодарности за то, что столько лет досаждал согражданам, как овод лошади. А на предложение выбрать наказание он заявляет, что на месте судей назначил бы себе не наказание, а награду: бесплатный, за счет государства, обед. В Афинах действительно существовала такая мера поощрения для особо отличившихся сограждан – некий аналог современной персональной пенсии. Попробуйте представить, что в современном суде эту персональную пенсию в последнем слове потребует обвиняемый. А просить о снисхождении ему Демон не велел. Ну, так мы покажем, каково это: слушаться такого глупого Демона!

В общем, присяжные, решив (не без оснований), что Сократ над ними просто издевается, в конце концов приговорили его к смерти.

Смерть Учителя

Авторы последующих эпох в основном изображали и обвинителей Сократа, и афинский суд в слишком уж черном свете. Во-первых, как мы видели, афинским гражданам было в чем упрекнуть Сократа. Перед историей, философской истиной прав был, конечно, он, но ведь большинство людей живут не в истории, а сегодняшним днем и благополучие именно в нем ценят превыше всего. Афиняне не были исключением. Они напрямую связывали свое недавнее благополучие с системой полисного государства, полисным патриотизмом, верой в простых и понятных языческих богов. Как раз с тем, что разрушили Сократ и его ученики. А поскольку вместе с этими представлениями рухнули афинское могущество и процветание, горожане, большинство которых учились мудрости не у Сократа, а у софистов, путая причины со следствиями и составляя ложные посылки, приходили к выводу, что Сократ (если не прямо, то косвенно – как «развратитель молодежи») и повинен в нынешних несчастьях.

Между прочим, несколько лет назад историки и юристы из Кембриджского университета, изучив дело Сократа, пришли к выводу, что с позиций тогдашнего афинского права Учитель все-таки был виновен в богохульстве и расшатывании нравственных устоев того времени, а следовательно, вынесенный ему приговор вполне законен. Правда, подобные «пересмотры дела Сократа» происходят регулярно и «судебные решения» выносятся диаметрально противоположные.

Как бы то ни было, не стоит забывать, что афиняне при всей нелюбви большинства к Сократу дали ему возможность защищаться в суде, предоставили право самому предложить для себя наказание, и даже когда он категорически отказался каяться и был приговорен к смерти, готовы были удовлетвориться самим фактом приговора, сквозь пальцы посмотреть на его возможное бегство, от которого он тоже отказался вполне сознательно. Да и казнь, к которой его приговорили, была достаточно милосердной. До самого конца его окружали друзья. Ему всего лишь надо было выпить яд. Причем вовсе не цикуту, которая фигурирует в большинстве историй. Цикута вызывает болезненные ощущения, а по описаниям очевидцев, Сократ умер тихо, без страданий, просто чувствуя, как постепенно остывают конечности, холод подбирается к сердцу. Мучительной агонии не было; ученики поняли, что он умер, только когда убедились, что Учитель перестал дышать. В наше время такую почти добровольную смерть, которая, по словам самого же Сократа, избавила его от старческих болезней и слабоумия и позволила уйти, сохранив человеческое достоинство, пожалуй, назвали бы эвтаназией.

Французский художник Жак-Луи Давид в своей знаменитой картине «Смерть Сократа» (1787) изобразил момент, когда палач уже подает приговоренному чашу с ядом. Ученики, приняв пластические позы, рыдают, а сам Сократ, тоже довольно театрально воздев руки к небесам, с пафосом говорит, судя по всему, именно то, что и приписывает ему Платон: не стоит переживать, ведь душа отправляется в лучший мир. Картина Давида имеет множество живописных достоинств. Художники, работавшие на стыке двух стилей – классицизма и ампира, – были большими мастерами находить простые, но убедительные решения для сложных многофигурных композиций. Но эти решения (если рассматривать их не как чисто художественные, а в приложении к конкретной изображаемой ситуации) кое в чем напоминают софистику. В них ложна (то есть не до конца истинна) исходная, главная посылка. Смерть Сократа как раз была лишена пафоса. Он до самого конца подшучивал над друзьями и учениками, журил их за то, что никто из них так до конца его и не понял. Даже выращенный им лебедь, Платон, стоял тогда в слезах. Даже ему предстояло понять Учителя только много лет спустя. А от других и этого нельзя было требовать.

Некий Аполлодор все вздыхал и вытирал слезы, так что именно Сократу – пожалуй, единственному, кто сохранил в этой ситуации мужество, – пришлось его утешать. «Но мне особенно тяжело, Сократ, – сказал Аполлодор, – что ты приговорен к смертной казни несправедливо». Сократ, говорят, погладил его по голове и сказал: «“А тебе, дорогой мой Аполлодор, приятнее было бы видеть, что я приговорен справедливо, чем несправедливо?”

И при этом он улыбнулся»[24].

Смерть Сократа. Жак-Луи Давид, 1787

Глава 6

Воины

Человек меча

Платон, как мы только что видели, лично присутствовал при казни. А где же был Ксенофонт? К тому времени он стал уже вполне сложившимся и даже немолодым по тогдашним представлениям человеком. Но мальчишескую жадность к новым впечатлениям сохранил. И поиски мудрости предпочитал сочетать со странствиями в дальних сказочных странах, где заодно с мудростью можно приобрести неисчислимые сокровища. Все это он надеялся найти на Востоке. А Востоком тогда владели Ахемениды[25].

Династия Ахеменидов, которая правила огромной страной, протянувшейся от Балхаша до Дуная, происходила из Персиды – относительно небольшого государства на юго-западе современного Ирана. Персы поселились там незадолго до того, как начали создавать свою империю. Они были пришельцами с Востока. Где в точности находилась прародина индоевропейских народов, пока не установлено. Ученые высказывают на этот счет разные мнения – от Скандинавии до Алтая или даже Монголии, причем очень многое зависит от местожительства и, следовательно, «патриотизма» самого современного ученого. Однако не вызывает сомнений, что какое-то время персы обитали в Средней Азии, не исключено, что и в казахстанских степях. Вероятно, они были кочевниками и, скорее всего, состояли в близком родстве с саками. Возможно даже, что первый великий персидский царь Кир[26] и его противница, легендарная царица массагетов Томирис, могли общаться друг с другом без переводчиков. За несколько поколений до Кира Великого персы переселились поближе к древним ближневосточным цивилизациям, затем подчинили их своей власти, сами перешли к оседлой жизни, переняли многое из культуры и обычаев ассирийцев, вавилонян и египтян. Персидские цари построили себе огромные дворцы во всех крупных городах Ирана и Междуречья, завели многочисленные гаремы, тысячи придворных и слуг, объявили себя живыми богами. Но оставалась многочисленная знать – потомки прежних царских дружинников. Она хранила обычаи старины, когда царь был просто военным вождем и у власти мог удержаться только при условии личной храбрости и удачливости в боях. И персидские цари старались сохранить за собой реноме лихих наездников, отважных полководцев, отчаянных рубак.

Кир Младший

У современника Ксенофонта, царя Артахшасса[27] (которого греки называли Артаксерксом Вторым), это получалось не очень хорошо. Полководческими дарованиями он, видимо, не обладал, и если сам выступал в поход, то обычно терпел поражения и попадал в сложные ситуации, из которых его выручали, а то и выкупали приближенные. А воевать приходилось постоянно. Чувствуя слабость Великого царя (так греки переводили титул Ахеменидов – «шаханшах»), не только дальние народы (в том числе саки и египтяне), но и ближние провинции объявляли себя независимыми. Даже в собственной семье Артаксеркс не чувствовал себя в безопасности. Его мать Парисатида предпочитала ему младшего сына Кира, который как раз полностью соответствовал представлениям персидской знати о том, каким должен быть вождь. К тому же и звали его Курушем (Кир – тоже греческая форма его имени) – и многие считали, что он и внешне, и внутренне похож на великого основателя династии. Так считал и сам Кир. Он жаловался, что судьба распорядилась крайне несправедливо, отдав престол наименее способному из братьев.

Во многом Кир был похож на Алкивиада. К воле богов или судьбы он относился с иронией и полагал, что может сам исправить их ошибки. Артаксеркс был человеком слабым и малоспособным, но его окружали неглупые советники. После их долгих уговоров он приказал схватить младшего брата и вроде бы даже собирался его казнить. Но вмешалась мать, Парисатида, и в результате все вышло почти наоборот: Кира не только освободили, но и послали наводить порядок в дальние неспокойные западные края – во Фракию (европейские владения персов) и в Малую Азию. Там спартанцы и афиняне воевали друг с другом, практически игнорируя власть местных царей и персидских наместников и вспоминая о них, только если нуждались в деньгах. И тут противники вели себя по-разному. Спартанцы предпочитали брать взаймы, а афиняне считали, что это глупо: зачем занимать, если можно забрать и так? Справедливости ради надо сказать, что и спартанцы редко возвращали долги. Впоследствии Ксенофонт и его друг Хирисоф, подшучивая друг над другом, припоминали эти «особенности национального кредитования».

Три К (Кир, Клеарх, Ксенофонт)

Порядок в западных областях Кир действительно вскоре навел. Заключил союз со спартанцами и помог им довести Пелопоннесскую войну до победы. Непокорных малоазийских правителей приструнил. Налоги собрал. Казалось бы, ему оставалось только мирно править на западе или вернуться в Сузы, где его, конечно, ждала награда за военные и дипломатические успехи. Так или примерно так писали Киру из Суз и брат-шаханшах, и его министры. Но Кир был неглуп и понимал, что «мирно править на западе» ему не дадут многочисленные агенты Артаксеркса, которые в конце концов отравят его или организуют какой-нибудь «несчастный случай на охоте». А отправиться в Сузы – значит и вовсе отдать себя в руки врагов: большинство местных царьков и наместников-взяточников бежали от него именно к царскому двору и там всячески против него интриговали. Но, скорее всего, даже если бы у Кира не было врагов при дворе, он не смог бы довольствоваться второй ролью в государстве. И он решил сделать то, что, к сожалению, в человеческой истории тысячи и тысячи раз делали младшие братья: свергнуть Артаксеркса и самому стать шаханшахом. Более того, он решил опереться не на своих соотечественников-персов, а на чужеземных наемников – греков. Это говорит о его здравомыслии. Он первым из Ахеменидов понял, что греческие солдаты лучше обучены и вооружены, чем персидские, а их командиры обладают большим тактическим диапазоном, боевым опытом и, что немаловажно, находятся вне сложных родственных и племенных отношений и придворных интриг, которые в любой момент могут изменить позицию персидских вельмож. С другой стороны, это не делало ему чести. Он показал врагам ведущую в сердце Персии дорогу, по которой 70 лет спустя прошел Александр Македонский. Историки считают, что многие персы охотно поддержали бы Кира. Но теперь, узнав, что он отдает предпочтение грекам и собирается вести их в поход на родную страну, предпочли сохранить верность Артаксерксу.

«Наводя порядок» на западе, Кир познакомился со спартанцем по имени Клеарх (450–401 гг. до н. э.). Это был один из тех командиров, которых спартанцы посылали в союзные им полисы в качестве военных советников и консультантов – чтобы помочь организовать собственные вооруженные силы для противостояния афинянам. Некоторые из них, создав в союзном городе армию, покомандовав ею, одержав пару побед над неприятелями, приобретали популярность и авторитет и даже становились правителями этих городов. Управляли они по старым спартанским правилам: с помощью насилия и шантажа. Во время войны это, может, и было полезно, но после победы над Афинами стало раздражать и их новых подданных, и «центральные» спартанские власти, которым слишком самостоятельные «полевые командиры» мешали проводить единую политику. Так случилось и с Клеархом. Ему пришлось бежать и от соотечественников, и от новых подданных и присоединиться к огромному количеству ветеранов Пелопоннесской войны, теперь оставшихся без дела и нанимавшихся на службу там, где в них возникала нужда: то в один греческий полис, то в другой, то к варварским племенам, жившим к северу от Эллады, а то (и так бывало все чаще) и к наместникам (сатрапам) персидских владений в Малой Азии, которые, между прочим, тоже частенько воевали друг с другом и почти постоянно вынуждены были подавлять восстания местного населения. Среди таких авантюристов Клеарх был самой заметной фигурой, и Кир именно ему поручил набрать армию для похода вглубь ахеменидской державы.

Клеархом, прославленным воином и сторонником жестких рациональных решений как во время боев, так и в поддержании дисциплины, восхищался и Ксенофонт. Он поддерживал проспартанский режим в Афинах, а когда тот рухнул, имел все основания опасаться за свою безопасность. Если Платон к тому времени был еще совсем молодым человеком и не успел приобрести ни влиятельных друзей, ни врагов, то Ксенофонт хорошо понимал, что в Афинах, где к власти пришли популисты, такие как Анит и Мелет, спокойной жизни ему не будет. Но что взамен? Вымолить у новых правителей прощения за прежние грехи? Горький хлеб изгнания в каком-нибудь захолустном греческом городке и слабая надежда когда-нибудь вернуться на родину, если там придут к власти более умеренные политики? Или отправиться в дальние страны вместе с великим воином Клеархом, повидать Вавилон, Экбатаны, Сузы – города, названия которых Ксенофонту и другим афинянам были известны из похожих на сказки историй Геродота?

Собственно, у самого Ксенофонта сомнений по поводу того, какой из вариантов лучший, не было. И, наверное, он долго стоял перед дверями Сократа, у которого пришел спросить совета, вертя в руках письмо из Малой Азии и раздумывая, стоит или не стоит беспокоить старика. Принципиальная позиция Сократа – «познай прежде всего самого себя» – была ему хорошо известна. А если Учитель отсоветует или, того хуже, запретит присоединиться к банде наемников, собравшейся в неведомые дали, чтобы убивать и грабить народы, которые ничего плохого им не сделали? И в лучшем случае заменить одного кровожадного деспота на другого, а в худшем – попасть в плен и умереть какой-нибудь экзотической, долгой и мучительной смертью. Отсюда, от домика Сократа, ситуация выглядела совсем иной, чем с Агоры, на которой Ксенофонт, должно быть, обсуждал полученное письмо с подвыпившими и потому готовыми на все крикливыми и хвастливыми ветеранами закончившейся Пелопоннесской войны. Но Ксенофонт был настоящим учеником Сократа. Он глубоко вздохнул и постучал.

Искусство задавать вопросы (Ксенофонт и Пифия)

А Сократ был настоящим Учителем. Еще до того, как Ксенофонт открыл рот, он понял, о чем пойдет речь, угадал, какой ответ хотел бы услышать ученик, и решил, что такой совет ни за что не даст. Но и запрещать кому бы то ни было что бы то ни было Сократ не считал себя вправе. Тем более что не сомневался: Ксенофонта в Афинах не удержать. Все равно сделает по-своему, а потом будет корить себя за то, что не послушал Учителя. И он дал совет, свидетельствующий о том, что не только мудрость, но и остроумие вовсе не покинули его в старости. Он велел Ксенофонту отправиться к Пифии и спросить совета у нее.

В отличие от Сократа Пифия, как мы помним, никому не отказывала и отвечала на любые вопросы. И никто не уходил от нее неудовлетворенным. Особенно люди умные, которые умели, во-первых, правильно поставить вопрос (а чему, как не этому, в первую очередь Ксенофонт и научился у Сократа?), а во-вторых, истолковать его благоприятным для себя образом (а этому и любой софист мог научить). Таким образом, Сократ, по сути, просто предложил Ксенофонту еще раз все хорошенько обдумать по дороге в Дельфы и обратно. И когда Ксенофонт пришел в храм, он спросил: какому богу надо принести жертву и вознести молитву, «чтобы со славой и пользой совершить задуманное путешествие и благополучно возвратиться»? Аполлон (а точнее, работавшая от его имени пророческая корпорация) дал вполне логичный ответ: «Принеси жертву тем богам, каким положено в подобных случаях». Конечно, Ксенофонт схитрил. Теперь он мог всем, в том числе и Сократу, сказать: если бы, предположим, Аполлон не хотел, чтобы он отправился в поход, то ответил бы: кому жертвы ни приноси, все равно не удастся «благополучно возвратиться». А следовательно, можно считать, что Аполлон (по умолчанию) предсказывает успех. Но и дельфийские жрецы, давая мудрый совет, ничем не рисковали. В том маловероятном случае, если бы кто-то предъявил им рекламацию по поводу того, что Ксенофонт не вернулся или вернулся не вполне «благополучно», они всегда могли сказать, что каких-то богов он позабыл, или жертвы принес недостаточно щедрые, или еще в чем-то нарушил древние ритуалы.

Наверное, Сократ только усмехнулся, выслушав своего «хитроумного» ученика, и не удержался от шуток по поводу того, что хотя бы научил его правильно формулировать. «Однако, – сказал он, – раз уж ты именно так поставил вопрос, надо исполнить приказание бога»[28].

Анабасис Кира

О том, что произошло с Ксенофонтом дальше, он сам подробно рассказал в своей знаменитой книге «Анабасис Кира». Слово «анабасис» с греческого языка переводится как «восхождение». Так греки называли путь от моря вглубь материка или острова – в ландшафтных условиях Греции это почти всегда означало «круто вверх». Поэтому уже в древности, чтобы название книги точнее соответствовало ее содержанию, его удлинили: «Анабасис, или Отступление 10 тысяч». Хотя она создана две с половиной тысячи лет назад, ее легко читать и сегодня: во-первых, из-за интересного сюжета, а во-вторых, потому что написана она языком прозрачным и точным, а характеры героев обрисованы так хорошо, что они кажутся нашими современниками.

Сам-то Анабасис в целом сложился для его участников довольно удачно. Клеарх и другие греческие полевые командиры навербовали около 13 тысяч «солдат удачи» (фаланга из 11 тысяч гоплитов и 2 тысяч легковооруженных воинов). Конницы у греков почти не было, но вместе с ними «восхождение» совершали поддержавшие Кира персы и воины других азиатских народов, среди которых были многочисленные конные отряды. Кстати, Ксенофонт в одном из эпизодов упоминает и саков, сражавшихся на стороне Кира. Наверное, кочевые племена Средней Азии в виде дани были обязаны посылать своих воинов на дальние западные границы империи Ахеменидов. Вся армия составляла не более 30 тысяч человек. Зато независимо от того, кем были солдаты – греками или персами, саками или карийцами, – все они оказались опытными, профессиональными воинами. Путь от западных областей Малой Азии до Вавилона неблизкий, к тому же по дороге Киру пришлось осаждать города и усмирять сатрапов, пытавшихся преградить ему дорогу. Греки, которые никогда так далеко не уходили от моря, несколько раз порывались повернуть назад, и Кир вынужден был обещать им всё новые награды. Но Клеарх проявил себя действительно хорошим полководцем и когда жестокостью, а когда хитростью заставлял армию идти вперед. Войска Артаксеркса предпочитали отступать, заманивая противника как можно дальше вглубь страны. Решающее сражение произошло недалеко от Вавилона. Этот знаменитый город был, во-первых, очень богатым и многолюдным, а во-вторых, служил Ахеменидам одной из столиц империи. Отдать его без боя значило потерять огромные денежные и продовольственные ресурсы, к тому же расписаться в собственном бессилии.

Ксенофонт приводит фантастические данные о численности персидской армии – больше миллиона человек. Это нереально: прокормить такое количество солдат не смогли бы даже Ахемениды. Но, скорее всего, Артаксеркс выставил в несколько раз больше солдат, чем было у мятежного брата. Особую надежду он возлагал на колесницы, обитые железом и оснащенные специальными косами – для того чтобы протаранить и рассеять греческую фалангу. Но «солдаты удачи» во время Пелопоннесской войны навидались всякого, колесницами их было не испугать. По команде они расступились, пропустили колесницы, а затем бегом ринулись в атаку. До лобового столкновения, как это чаще всего и происходило в сражениях той эпохи, дело не дошло: персы бросились врассыпную. Колесницы, развернувшись, попытались атаковать греков с тыла, но те еще раз пропустили их сквозь свои ряды, и колесницы помчались вперед, сокрушая на пути тех персов, которые пытались организовать хоть какое-то сопротивление. В сражении, если верить Ксенофонту, был ранен только один греческий воин. В общем, и греки, и многие сопровождавшие Кира персы уже начали праздновать победу. Но сам Кир считал, что только тогда станет царем, когда будет убит его брат, и что для авторитета у подданных будет важно, если это сделает сам новый царь. С небольшим отрядом всадников он бросился преследовать Артаксеркса, налетел на плотные ряды телохранителей и в сумятице был убит. Сразу после этого большая часть его азиатских воинов перешла на сторону законного царя. С греками осталась только небольшая часть саков.

Переговоры по-персидски

Клеарх и другие стратеги приняли решение отступать. Но у них не было запасов продовольствия, четкого представления о маршруте, а персидские войска подтягивались со всех сторон и могли напасть в любой момент. Кир был мертв, а это значило, что даже в случае побед в новых сражениях положение греков не улучшилось бы. Поэтому Клеарх и несколько других высших командиров, взяв предварительно с персов самые страшные клятвы отпустить их назад невредимыми, отправились на переговоры. И, конечно, персы всех их убили или захватили в плен живыми (и потом подвергли мучительной казни) – кроме одного, который, хоть и был ранен в живот, но, как пишет Ксенофонт, «придерживая кишки», добежал до своих и сообщил им о предательстве.

Краткая характеристика, которую Ксенофонт в этом месте «Анабасиса» дает погибшему Клеарху, лучше всего рисует самого Ксенофонта. Клеарх, по его мнению, человек благородный: ведь он мог жить в мире и спокойствии на деньги, награбленные на войне, но «вместо того, чтобы предаться праздности, он трудится (то есть воюет) и спокойному наслаждению богатством предпочитает трату денег на военные цели». Одним из главных достоинств Клеарха как командира, по мнению Ксенофонта, было то, что собственные солдаты боялись его куда больше, чем врагов.

Но как бы Ксенофонт ни относился к убитым стратегам, все они были, по его словам, опытными воинами, испытанными полководцами. Теперь, после их гибели, положение казалось совершенно безнадежным. Об этом все время кричали персы, подъезжавшие к греческому лагерю. Они предлагали сдаться на милость царя, утверждая, что Артаксеркс испытывал враждебность только к близким сподвижникам Кира, вербовавшим для него армию и командовавшим ею в походе. А рядовых воинов он возьмет на службу или поможет им вернуться на родину. Большинство воинов склонялись к тому, чтобы сложить оружие. Они не то чтобы верили персам, а просто полагали, что рано или поздно все равно придется сдаться. Так зачем лишние мучения? Уж будь что будет. Надо надеяться на милосердие Артаксеркса. Примерно к этому и сводились выступления ораторов на общей сходке в греческом лагере.

«Однако в армии находился некий Ксенофонт-афинянин, который сопровождал войско, хотя он не состоял ни стратегом, ни лохагом[29], ни солдатом»[30]. Он и взял слово.

Выпускник «мыслильни»

Ксенофонт пишет о себе в третьем лице вовсе не из скромности, скорее наоборот. Так удобнее рассказывать о собственных подвигах. Между прочим, Юлий Цезарь, внимательный читатель и большой поклонник Ксенофонта, перенял у него этот прием, когда писал свои знаменитые «Записки о Галльской войне». Не «я храбро бросился в бой и всех победил», а Цезарь. То же самое, но получается не хвастливо, а объективно – вроде бы со стороны.

Выступление «некоего Ксенофонта-афинянина», если верить писателю Ксенофонту, было кратким, но предельно логичным и убедительным. Во-первых, он посоветовал всем посмотреть правде в глаза: ни у Артаксеркса, ни у других персов нет ни малейших причин проявлять к ним милосердие. Если уж они убили такого великого воина, как Клеарх, который мог бы действительно принести им своими советами огромную пользу, то чего ждать всем остальным? Зачем персы, которым и свою-то огромную армию кормить нечем, станут тратиться еще на 12 тысяч человек? Скорее следует ожидать, что они казнят всех до одного, чтобы нагнать страха на мятежников, которых так много сейчас в дальних провинциях империи. Затем от аргументов разума Ксенофонт перешел к более понятным большинству солдат доводам эмоционального характера. «Мы пришли сюда за деньгами и славой, – заявил он. – До сих пор, подчиняясь жесткой дисциплине, установленной Клеархом, из почтения к Киру и из уважения к персам мы никого не грабили, а ждали наград, обещанных нам после победы. А теперь нам некого бояться и некого уважать – после гибели командиров и предательских действий противника. Во время сражений мы видели, кто чего стоит. И если в дальнейшем мы будем вести себя разумно и не поддадимся панике, то, хотя кто-то из нас и погибнет, большинство вернутся на родину богачами».

В той ситуации, в которой оказались греки, важно было не только то, что говорил оратор, но и как он это делал: без истерики, без суеты, уверенно, давая понять, что твердо знает, о чем говорит. И когда они стали выбирать стратегов взамен захваченных персами, то одним из них оказался Ксенофонт-афинянин, хотя он и не был «ни стратегом, ни лохагом, ни солдатом», а просто другом захваченного врагами Клеарха. Сократ мог бы гордиться: философ научил его, прежде чем принять какое-то решение, трезво оценить обстановку и не обманывать ни себя, ни окружающих пустыми надеждами, говорить им не сладкие, но гибельные слова утешения, а жесткую, но спасительную правду.

Отступление десяти тысяч

Если посмотреть на карту Персидского царства, то может показаться, что самый простой путь от Вавилона до моря лежит прямиком на запад. Так оно и есть – по карте. А на деле на этом пути, во-первых, надо переправляться через две огромные реки – Тигр и Евфрат – без мостов и даже без лодок и плотов. А враг, конечно, атаковал бы их во время переправы, и это привело бы к большим потерям. Во-вторых, по пути пришлось бы преодолевать почти безводную пустыню или идти через равнины, на которых персидская конница могла легко их догнать и окружить. В-третьих, у персов в прибрежных городах Сирии и Палестины стояли сильные армии. Они вместе с теми частями, которые преследовали греков, обложили бы их со всех сторон. В-четвертых, чтобы захватить корабли, пришлось бы брать или осаждать хорошо укрепленные города, а у греков не было ни осадных машин, ни возможностей их быстро построить. Было еще и «в-пятых», и «в-шестых», но и предыдущих причин оказалось достаточно, чтобы понять: короткий путь на запад, скорее всего, закончился бы гибелью «десяти тысяч».

И они решили отступать на север. Никто из греков никогда не бывал в тех краях, но они слышали, что местность по пути в основном гористая, и сообразили: если идти по гребням, то конницы можно не опасаться. И действительно, основная вражеская армия преследовала греков недолго. Как только они добрались до предгорий, персы, за исключением нескольких мобильных отрядов, отстали. Но всем подданным персидского царя, всем наместникам провинций, всем князькам туземных народов, живших на пути, которым должны были пройти греки, были разосланы строжайшие указания: не снабжать чужаков продовольствием, не давать проводников, а при первой возможности – атаковать и уничтожить.

Постепенно Ксенофонт и спартанец Хирисоф выдвинулись в главные вожди армии, хотя остальные стратеги не были от этого в восторге. Но отступление оказалось тяжелым, и вопрос о том, кто лучший командир, решался не закулисными интригами, а на глазах у всех: в боях и переходах, когда надо было стремительно принимать решения и не бояться брать на себя ответственность.

Афинянин и спартанец во главе армии наемников – сочетание не совсем обычное. Но ведь Ксенофонт научился у Сократа трезво оценивать факты, не поддаваться чувству ненависти к сильному врагу, а уважать его и пытаться понять, в чем его сила. А кто был достоин большего уважения со стороны солдата, чем спартанцы? Поэтому Ксенофонт-афинянин, приглядевшись к Хирисофу и убедившись, что ему можно доверять, добровольно (если верить писателю-Ксенофонту) уступил первенство. Во время похода Хирисоф командовал авангардом, а Ксенофонт – арьергардом. Так каждый из них смог реализовать свои лучшие качества. Там, где нужно было непреклонно идти вперед, показывать всем пример, первым бросаться в бой и нагонять страх на врагов, Хирисоф оказался незаменим. Там же, где надо было замести следы, увернуться от преследования, уладить полюбовно дело с местными жителями, вступал в дело ученик Сократа.

Несколько уроков Сократа

Но, конечно, гладкими человеческие отношения бывают только на бумаге. Конфликты в таком деле, как командование десятитысячной армией, неизбежны. Особенно если речь заходит о снабжении. Понятно, что ни одно племя, ни один народ, через территорию которого проходили греки, не испытывали от этого ни малейшей радости. Десяти тысячам мужчин, которые беспрерывно идут и время от времени сражаются, надо много продовольствия, много одежды, много дров и еще много всего. По мере сил Хирисоф и Ксенофонт старались получить все это мирно – купить или «отработать» тем единственным способом, которым могли. Заключить, например, союз с одним из племен и напасть на его врагов. Но порой приходилось грабить и новых «союзников», а то и отнимать у них последнее. Ни афинянину, ни спартанцу не хотелось этого делать. «А почему я?» Такие споры возникали постоянно. В ситуации, в которой находились «десять тысяч», это грозило началом «малой Пелопоннесской войны». В армии были «солдаты удачи» из всех греческих городов, и они вполне могли разделиться на две части, в зависимости от того, кто против кого воевал всего несколько лет назад. Но этого не произошло. Почему? Об этом можно судить, основываясь на подробно описанной в «Анабасисе» дискуссии о том, кто должен лезть на очередную гору, чтобы угнать оттуда стадо коз и коров. Хотя участники вроде бы осыпают оскорблениями один – Спарту, другой – Афины, мы сразу понимаем, что это не ссора, а скорее дружеское зубоскальство, «подкалывание». «Вы, спартанцы, – говорит Ксенофонт-афинянин, – с самого детства упражняетесь в воровстве, и воровать считается у вас не дурным, а хорошим. А для того чтобы совершивший кражу научился скрывать свои деяния, у вас узаконен обычай – попавшегося в воровстве подвергать телесному наказанию…»[31] Действительно, такие анекдоты рассказывали о спартанцах по всей Греции. «Теперь настало время показать нам плоды твоего воспитания и позаботиться о том, чтобы нас не накрыли при тайном захвате горы и не дали нам основательной встряски», – завершает свою речь Ксенофонт. Но Хирисоф, вместо того чтобы обидеться, просто указывает Ксенофонту на некоторые «национальные черты» афинского характера. «Вы, афиняне, – говорит он, – тоже великие мастера в деле тайного хищения общественного достояния. А особенно сильны в этом деле знатные граждане, в тех случаях, когда знатные считаются у вас достойными управлять государством. Итак, и для тебя настала пора блеснуть своим воспитанием». Тут вроде бы есть на что обидеться. Ведь Хирисоф умудрился одновременно лягнуть и государственный строй Афин, где знатных, то есть лучших, по мнению спартанца, людей не допускают к власти, и самих знатных афинян, которые слишком долго терпят унижения от черни, а если им все-таки удается до власти дорваться, тут же погрязают в коррупции. Причем обворовывают афиняне, по мнению Хирисофа, не врагов, а друг друга. Ну, и заодно Хирисоф уколол самого Ксенофонта, воспитание которого, по мнению спартанца, свелось к мастерскому владению «воровскими приемчиками». Но мы видим, что Ксенофонт не обижается. Взвесив слова оппонента и убедившись, что тот, пожалуй, его «перезубоскалил», он капитулирует и объявляет: он готов показать плоды своего воспитания и «после обеда отправиться с арьергардом на захват горы». К счастью, Сократ научил Ксенофонта не только ироничному отношению к окружающим, но и куда более важной (и редкой) способности к самоиронии. Надо думать, и Хирисоф по достоинству оценил эту черту характера Ксенофонта.

Как-то ночью греки заночевали в горах. Было морозно, они завернулись в плащи, но не могли сомкнуть глаз от холода. А под утро пошел снег, греки прикрылись щитами. Снег валил все сильнее, толстым слоем накрыл лежавших. Они пригрелись под ним и заснули. В Греции снег выпадает редко, но, наверное, многие солдаты знали или слышали от других, что спать под снежным покрывалом небезопасно. Однако вставать никто не хотел: опять идти куда-то в неведомую даль, отбиваться от горцев, карабкаться на скалы, чтобы украсть пару тощих коз… Лучше заснуть и ни о чем больше не беспокоиться. Никогда. Выбрался наружу только один человек. Конечно, это был Ксенофонт. Он принялся кричать, бегать, расталкивать спящих, разжег костер из приготовленных с вечера дров. Наверное, и в это утро ему из давних-давних лет с улыбкой помахал рукой Сократ, как мы помним, нередко простаивавший всю ночь у теплой палатки, где спали товарищи.

И с другой страницы «Анабасиса» мы словно слышим (на этот раз гневный) голос Сократа. Вот какой-то солдат бранится с Ксенофонтом, посчитав, что тот обидел его при разделе добычи, да еще и избил. Ксенофонт пытается ему доказать: пока другие сражались, тот был в обозе и всего лишь погонял осла. Солдат продолжает требовать свое и утверждает, что именно Ксенофонт и отправил его вывезти с поля боя раненого товарища. Тут терпению командира приходит конец: «Разве, – продолжал Ксенофонт, – после того, как я послал тебя вперед и затем подошел с арьергардом, я не застал тебя роющим яму, чтобы похоронить того человека, и, приблизясь, разве я не похвалил тебя? Но пока мы все стояли кругом, тот человек пошевелил ногой, и все присутствующие закричали, что он жив, а ты сказал: “Пусть себе живет сколько хочет, а я его дальше не повезу”. Тут я ударил тебя – это ты говоришь правду, – ибо ты, как я видел, знал, что он жив. “Ну и что же? – сказал солдат. – Разве он все-таки не умер после того, как я показал его тебе?” “Все мы смертны, – сказал Ксенофонт, – но разве поэтому надо погребать нас живыми?”»

В этом эпизоде есть как будто два измерения. Одно – самое простое, каждому по-человечески понятное – и в те времена, и в наши. Уж Ксенофонту ли было не знать, как поступают в таких ситуациях настоящие боевые товарищи? Что было бы с ним самим, окажись двадцать лет назад на месте Сократа и Алкивиада такой негодяй? Да его не то что лишить добычи и поколотить – убить было мало! Но Ксенофонт умел слышать горькую правду даже из уст последнего подлеца. Да, все мы смертны. И греки, и персы, и храбрецы, и трусливые негодяи, и люди, и горные козы. Но достоинство человека в том и состоит, чтобы жить, несмотря на неизбежную смерть, и всякий раз, выбирая, как поступить, спрашивать себя или своего Даймона, достойный ли это поступок.

Таласа!

А греки всё шли и шли. Уже много месяцев они были в пути, «восхождение Кира» и отступление его наемников в целом заняли больше года. Но рано или поздно кончается самый длинный путь. «И пришли они к горе по имени Фехес. Когда солдаты авангарда взошли на гору, они подняли громкий крик. Услышав этот крик, Ксенофонт и солдаты арьергарда подумали, что какие-то новые враги напали на эллинов спереди»[32].

Это было некстати: другое враждебное горское племя шло за греками по пятам. Накануне Ксенофонт с ними сражался, отогнал и подобрал на месте сражения двадцать щитов, «покрытых воловьей косматой кожей». Но горцы не отставали, а биться с двумя врагами сразу у греков уже не хватало сил. Наверное, Ксенофонт в этот момент бранил про себя Хирисофа. Опять спартанец ввязался с кем-то в бой, вместо того чтобы вести переговоры!

«Но крик усилился и стал раздаваться с более близкого расстояния, так как непрерывно подходившие отряды бежали бегом к продолжавшим все время кричать солдатам, отчего возгласы стали громче, поскольку кричащих становилось больше. Тут Ксенофонт понял, что произошло нечто более значительное. Он вскочил на коня и поспешил на помощь. Скоро они услышали, что солдаты кричат: “Таласа! Таласа! (Море, море!)” и зовут к себе остальных. Тут все побежали вперед, в том числе и арьергард, и стали гнать туда же вьючный скот и лошадей. Когда все достигли вершины, они бросились обнимать друг друга, стратегов и лохагов, проливая слезы. И тотчас же, неизвестно по чьему приказу, солдаты нанесли камней и сложили большой курган»[33].

Перед ними расстилалось бесконечное синее пространство, и белые барашки бежали по нему навстречу плакавшим от радости наемникам. Это было Черное море. Греки вышли к нему где-то на территории современной Грузии. Теперь они и без проводников знали, куда идти. Они повернули на запад и вскоре добрались до первой греческой колонии – Трапезунда (нынешний турецкий Трабзон).

Ксенофонт выходит к Черному морю

Армия еще долго оставалась на берегах Черного моря. Возвращаться домой нищими наемники не хотели. Они медленно двигались на запад, занимаясь тем единственным ремеслом, которым владели: воюя то с персами, то с местными племенами, то с греческими городами, беря плату со случайных «союзников» и беспощадно грабя побежденных врагов. Даже когда они в районе Византия (современного Стамбула) переправились в Европу, то и там ввязались в войну между фракийскими племенами.

Не так давно в СМИ промелькнуло сообщение, что голливудская компания Columbia Pictures приобрела права на экранизацию «Анабасиса». Звучит, конечно, странно: ведь и автор, и его наследники умерли почти две с половиной тысячи лет назад. Видимо, речь идет о правах на сценарий или роман какого-нибудь современного автора. Но любопытно будет посмотреть, чем закончится фильм. Выходом к морю? Криками «Таласа!»?

Неголливудский конец Анабасиса

Примерно в это время старик Сократ стоял перед судьями. Если бы жизнь Учителя была похожа на сценарий голливудского фильма, то можно не сомневаться, что в финальной сцене мы бы увидели, как к афинскому порту Пирею плывет огромный флот, как с кораблей сходят Ксенофонт, Хирисоф и их испытанные в боях товарищи, как они снимают с Сократа оковы, бросают в темницу негодяя Амита и его жалких прихлебателей… И дальше все живут долго и счастливо.

Но в жизни так не бывает. В те времена люди не умели лечить даже самые простые заболевания. Храбрый и острый на язык спартанец Хирисоф, невредимым прорубившийся сквозь снега, скалы и бесчисленные вражеские армии, умер от какой-то простуды. Да и остальные наемники, конечно, не последовали бы за Ксенофонтом спасать Сократа по множеству причин, из которых достаточно назвать главную: такое предприятие было бы заведомо обреченной на провал авантюрой, даже если бы Ксенофонт и нашел достаточно средств, чтобы за него заплатить. Они могли найти себе работу и полегче, и подоходнее. Кстати, они долго не могли поделить добычу, а когда наконец поделили, то разбрелись на отдельные отряды, командир каждого из которых искал удачу на собственный страх и риск. Но большая часть наемников в конце концов вернулась к Ксенофонту, который волей или неволей вынужден был ломать голову над тем, куда бы пристроить такую массу (более четырех тысяч) вооруженных и опасных для всех, в первую очередь для самих себя, людей. Даже если бы он бросил их на произвол судьбы, то ему и самому в Афины путь был заказан – как приятелю казненных аристократов, ученику «безбожника и развратителя молодежи» Сократа, другу врагов-спартанцев и, возможно, государственному изменнику.

Другой спартанец

Что скрывать: Сократ вырастил из Ксенофонта настоящего (как это определят современные историки) империалиста. Это Платон остался в Греции, где и пытался построить идеальное государство исключительно силой идей. Ксенофонт же был уверен, что лучшая идея для строительства не только идеального, но и любого государства – меч. Кто из них был прав? Кто вернее понял уроки Сократа? У каждого был свой Сократ, и каждый из учеников слышал и усваивал то, что ему было ближе. Авантюрист Алкивиад – дерзость мысли, не склоняющейся ни перед человеческими законами, ни перед моралью. Отстраненный от мира мыслитель Платон – веру в волшебную силу идей. А империалист Ксенофонт – непоколебимое мужество воина. Соответственно, и друзей он искал под стать себе, вспомним Клеарха и Хирисофа. И свою армию в итоге он передал спартанцам, которые готовились тогда к новой войне с персами. В Малой Азии Ксенофонт встретил царя Агесилая (442 – около 358 гг. до н. э.), который, по мнению многих, был живым воплощением всех спартанских доблестей. И этот человек в какой-то мере заменил в его сердце только что казненного в Афинах Сократа. Агесилай был выдающимся полководцем, абсолютно бесстрашным воином, человеком честным и даже (по понятиям того жестокого времени) по-своему милосердным. Возможно, Ксенофонт надеялся, что Агесилай и станет тем мечом, который воплотит в жизнь идею, мучившую его с самого возвращения из Персии? Она была проста: коль скоро 10 тысяч наемников, собранных со всех концов Греции и ничем, кроме жажды наживы, не объединенных, сумели разгромить огромные персидские армии, а потом, после того как их предприятие (по нелепой случайности) провалилось, без опытных командиров и проводников вернулись на родину, то что же сможет совершить объединенная армия всей Эллады? Да еще под командованием великого полководца, авторитет которого признают все без исключения. Например, потомка Геракла. Еще до встречи с Ксенофонтом Агесилай удачно сражался против персидских армий, захватил в Малой Азии несколько богатых провинций. Маленькая Спарта могла стать большой империей. Времена греческих полисов и междоусобиц уходили. Будущее лежало на Востоке, и его надо было завоевать. Наверное, об этом Ксенофонт много говорил со спартанским царем. «Анабасис» тогда еще не был написан, но устные рассказы Ксенофонта в конце концов убедили Агесилая не ограничиваться Малой Азией. Он стал готовиться к большому походу вглубь Персидского царства. Разумеется, Ксенофонт собирался отправиться вместе с ним, чтобы на этот раз увидеть стены Вавилона не издали, а изнутри. Но не сложилось.

Книга Ксенофонта опередила время. Греция еще не была готова заменить Персию в роли всемирной империи. Ей не хватало внутреннего единства. Победа спартанцев в Пелопоннесской войне не сделала Грецию ни единым государством, ни даже более-менее прочной конфедерацией. И побежденные враги, и вчерашние союзники только и ждали, когда спартанцы ошибутся или утратят бдительность. Подходящий момент представился, когда большая часть спартанских сил находилась за морем. Агесилай не повел объединенную греческую армию на Персию. Ему пришлось вернуться на родину, чтобы сражаться там против таких же, как он, греков. Ксенофонт последовал за ним. Воплощение мечты о новом царстве на востоке откладывалось до окончательного объединения Эллады, которого Ксенофонт так и не дождался, хотя прожил очень долгую жизнь. Он видел, как великие военные таланты Агесилая были растрачены в междоусобных сражениях. Только в глубокой старости спартанский царь отправился наконец воевать с персами – в Египет, восставший против власти шаханшахов. Другой старик, Ксенофонт, уже не чувствовал в себе сил, достаточных для новых походов. В Афинах он был проклят как предатель, его имущество конфисковали, а самого приговорили к смерти. Но в Спарте он считался кем-то вроде почетного гражданина. Он жил в имениях, купленных на добытые в походах деньги, и писал свои знаменитые книги. «Анабасис» – о том, что могут совершить греки, если договорятся действовать сообща. «Греческую историю» («Элленика») – о том, почему им никак не удается договориться. «Воспитание Кира» – первый известный в истории педагогический роман. Он, кстати, повествует не о Кире Младшем, которого Ксенофонт лично знал, а о его далеком предке – Кире Старшем, великом Кире, основателе Персидской империи, о том, как формируется характер идеального государя. Говорят, прочтя эту книгу, Платон только посмеялся и заметил, что исторический Кир был совсем не таким. Верно, но ведь и Сократ, изображенный Платоном, был похож на реального Учителя не больше, чем гадкий утенок на лебедя.

На закате жизни в памяти Ксенофонта все чаще воскресали годы юности и тот день, когда он бежал купить муку и оливки, а вместо того отправился вместе с Сократом на поиски мудрости. Ксенофонт пережил всех, кого любил. В том числе Агесилая: получив известие из Египта о его смерти, он и о спартанском царе написал похвальное слово. Все, кого любил Ксенофонт, остались жить в его произведениях – и Сократ, и Хирисоф, и Клеарх, и Кир Младший. Вот только о сыне Грилле он не написал ничего. Видимо, полагал, что излияния личных чувств недостойны воина и мудреца. Его старший сын воспитывался в Спарте и потом сражался против ее врагов, в том числе Афин. В знаменитой битве при Мантинее, где греки, на радость персам, опять сражались друг против друга, Грилл, как гласит легенда, убил вражеского полководца и погиб сам. Говорят, что, получив это известие, Ксенофонт вместо траурного надел праздничный венок: ведь его сын жил и погиб как подобает великому воину.

Александр Македонский в детстве зачитывался Ксенофонтом. И его решение отправиться вглубь огромной империи Ахеменидов, дойти до крайних пределов Вселенной, окончательно разрушить тесные горизонты провинциального греческого политиканства и создать всемирное царство было вдохновлено «Анабасисом». Современным людям империалистические идеи, которыми дышит книга Ксенофонта, кажутся по меньшей мере спорными. Но объединение Греции и ее внешняя экспансия были – плохо это или хорошо – исторической неизбежностью. Первым ее осознал именно Ксенофонт. И с огромной художественной силой ее пропагандировал. То есть на свой, милитаристский лад говорил правду. Разве не этому учил его Сократ? Судить людей других эпох, исходя из сегодняшних представлений о международном праве и мирном сосуществовании, не стоит. Для этого следует добавить к учению Сократа то, чего в нем нет: внешнего по отношению к Человеку, объективного (а не личного, субъективного, как сократовский Даймонион) Бога. Но за эту задачу взялось только христианство – через четыре столетия после смерти героев этой книги.

А современники читали книги Ксенофонта именно как руководство к действию. Им было очевидно и то, что его произведения, да и вся его жизнь – результат уроков Учителя. И что «Анабасис» – это рассказ о «дороге в будущее» для всей Греции. Вскоре после смерти Ксенофонта-афинянина неизвестный поэт сложил о нем эпитафию:

Он, Ксенофонт, «Восхожденье» свое совершал не для Кира,

Он не на персов ходил – к Зевсу искал он пути:

Ибо ученость свою явил он в «Деяньях Эллады»,

Ибо Сократову он в памяти мудрость хранил.

Глава 7

После Сократа

Человек идеи

Ксенофонт и Платон «хранили в памяти» разных Сократов и, соответственно, разную мудрость. Ксенофонт – в основном житейскую, человеческую, обращенную к миру и людям. А Платон – философскую. Ксенофонт взял с собой «сократову мудрость» в дальний поход по неизведанным, но вполне реальным странам. Вез в дорожной сумке, притороченной к седлу боевого коня. А Платона, когда-то гадкого утенка, идеи Сократа, как лебединые крылья, подняли к таким высям отвлеченных раздумий, на которые до него никто не решался подняться.

Слово «идеи» употреблено вовсе неслучайно. Возможно, первым использовать его в качестве философского термина стал Сократ. Но тот смысл, который мы придаем ему сегодня, слово получило уже от Платона, который и считается создателем философского идеализма.

Вспомним притчу о пещере. Живущие там люди не знают истины. Ее им заменяют неясные тени, падающие от входа в пещеру, и долетающие оттуда невнятные звуки. Эти тени и звуки и есть мир, в котором мы живем и который принимаем за реальный (что для многих людей – синоним истинного). Но истинный мир – вовсе не то, что окружает нас в темной пещере, а то, что находится за ее пределами. И истинной ценностью обладают не тени, а то, что их отбрасывает. Оттолкнувшись от этого образа, Платон и создал свое колоссальное учение об идеях.

Платон

Вещь и ее эйдос

Материальные вещи, окружающие нас со всех сторон, создают иллюзию единственной реальности. Но, по мнению Платона, если приглядеться к ним пристальнее, они сразу же обнаружат свое несовершенство. Например, стоит перед нами совершенно новая табуретка. Казалось бы, что реальнее? Но уже завтра у нее может сломаться ножка или отвалиться сиденье, она может сгнить, сгореть, быть полностью или частично уничтожена. Материальные вещи находятся в процессе постоянного изменения. Один из досократиков, Гераклит Эфесский (544–483 гг. до н. э.), будто бы говорил, что нельзя дважды войти в одну реку: все течет, все изменяется, та вода, в которую мы входили в первый раз, утекла далеко прочь и теперь, возможно, уже стала частью моря. Но неизменной осталась наша мысль о табуретке или о реке – идея (или эйдос, как звучит этот термин по-гречески). А истина не может меняться, она вечна. Следовательно, эйдосы куда истиннее материальных вещей, которые, по сути, ничем не отличаются от неясных, дрожащих и поминутно меняющих форму теней.

Материальные вещи мы постигаем с помощью чувственного восприятия, которое может в любой момент обмануть, потому что тоже принадлежит к изменчивому материальному миру. А эйдосы, идеи, не увидишь, не услышишь и не пощупаешь. Они постигаются тем высшим, что есть в нас: разумом. И живут в душе. Вот потому-то, по словам Платона, Сократ и утверждал, что всякое истинное знание – это припоминание. Душа вечна так же, как и живущие в ней эйдосы. Словом, Платона не напрасно называют отцом философского идеализма. А если так, то его «дедушкой» был Сократ.

Впрочем, и реальных дел Платон не чурался. Особенно в молодости. Однажды он даже пустился по следам Алкивиада. И цель была похожа: построить новое государство на Сицилии. Правда, властолюбивый Алкивиад мечтал завоевать остров и создать там собственную империю. А Платон ни с кем воевать не хотел. Он полагал, что государство – притом наилучшее – можно построить силой идеи. Просто переделать то, что до этого с помощью меча построил какой-нибудь тиран.

Не самый плохой тиран

Со времен древних греков смысл, вкладываемый в слово «тиран», существенно изменился. Для нас это в первую очередь эмоциональная характеристика – и не только правителя, но и любого человека, склонного навязывать свою волю окружающим. В древности тиранией называли способ, которым правитель пришел к власти, а не собственно методы управления. Тиран не был сыном царя, наследником династии, которая, как в Спарте, правила страной многие столетия. Тиран не был всенародно избранным главой государства (как афинянин Перикл). Тиран захватывал власть силой и опирался не на традицию и законы, а на восставший народ или своих солдат. Некоторые греческие тираны были действительно людьми жестокими – именно им слово и обязано своим нынешним значением. Но другие – вполне разумными политиками, принесшими руководимым ими городам немалую пользу. Однако не в греческих традициях было ставить превыше всего волю одного человека. Даже в Спарте царь всегда склонялся перед законами. Поэтому рано или поздно между тираном и его подданными возникали разногласия, быстро перераставшие в смуты и мятежи. И ни одна династия тиранов (ведь любой из них всегда стремился сделать сына своим наследником) не была долговечной. Во времена Платона самыми могущественными тиранами Греции были отец и сын Дионисии, правившие в Сиракузах – большом и богатом городе Сицилии и подчинившие своей власти половину острова и прилегающую к нему часть Италии. В те времена Сицилию и южную половину Италии называли Великой Грецией – из-за большого количества греческих городов. Некоторые древние авторы даже утверждали, что греков там жило больше, чем в самой Элладе. Но это, скорее всего, преувеличение.

Дионисий Старший (431/430–367 гг. до н. э.) был довольно успешным тираном. При нем город и его торговля процветали, он удачно воевал с соседями, был союзником Спарты, враждовал с Афинами, поддерживал спокойствие в городе и всей державе, проводил популярные в народе социальные программы, например содержал ветеранов. И даже писал трагедии, одна из которых получила приз на конкурсе в Афинах. Да и прожил для тирана довольно долго: больше шестидесяти лет, из них почти сорок был правителем. И умер в своей постели, и наследником оставил собственного сына. В общем, на первый взгляд, вполне счастливая жизнь.

Дамоклов меч

Об этом не уставали говорить тирану его приближенные. Особенно восхищался некий Дамокл, который каждый день напоминал Дионисию, что считает его счастливейшим из живущих на земле людей. Конечно, он был льстецом, как и любой придворный. Но разве у него не было реальных оснований для таких утверждений?

Дамоклов меч. Ричард Уэстолл, 1812

Однажды Дионисий предложил Дамоклу ненадолго на себе ощутить, каково это – быть счастливым тираном. Он нарядил Дамокла в собственные одежды, осыпал драгоценностями, усадил на свое место во время пира. Вокруг суетились слуги, придворные наперебой старались сказать Дамоклу что-нибудь приятное – о том, как хорошо он сегодня выглядит, как умно говорит; от души смеялись его шуткам, поминутно выражали желание в чем-нибудь ему услужить. В общем, Дамокл чувствовал себя неплохо, пока не заметил, что над головой у него, острием вниз, на тоненьком волоске висит меч. И тогда весь остальной «праздник жизни» стал ему не в радость. Эта нравоучительная история, скорее всего, легенда. Но она довольно точно характеризует психологию тирана, даже такого мудрого и потому умеренного, как Дионисий. Тиран, в отличие от законного монарха или демократически избранного правителя, вынужден постоянно быть настороже. Иначе его немедленно свергнут. Ведь вокруг множество таких вот Дамоклов, которые полагают, что нет ничего слаще, чем быть тираном. И, глядишь, кому-то из них улыбнется фортуна. Причем тиран даже не может добровольно отказаться от власти – его враги и завистники, которых он когда-то отстранил, обидел, немедленно с ним расправятся. Новые тираны будут видеть в нем потенциального соперника. А ведь душевного спокойствия хочется и тирану. Дионисий был образованным человеком, он знал, что среди учеников знаменитого Сократа есть не менее знаменитый Платон, который объясняет людям, как можно устроить идеальное государство, где все будут счастливы и никому не придет в голову копать яму ближнему своему, вешать у него над головой меч, а проще говоря, устраивать смуты и заговоры. И вот Дионисий узнал, что Платон собрался на Сицилию с целями, как сказали бы сейчас, экотуризма: не только сицилийские города хотел посетить афинский мыслитель, но и осмотреть местные вулканы. На Сицилии расположен самый большой действующий вулкан Европы – Этна, у него до 400 кратеров, и извержения то из одного, то из другого происходят примерно раз в три месяца. И у Дионисия появилась блестящая, как ему показалось, идея: пригласить Платона в Сиракузы, чтобы он пожил при дворе. И даже сделать его советником, чтобы он попытался воплотить свои теории на практике. Поставил, так сказать, социальный эксперимент. Платону эта мысль тоже понравилась. И он поселился у Дионисия. Но очень скоро выяснилось, что жить не то что на Этне, но и у подножия Везувия – намного безопаснее, чем при дворе тирана.

Социальный эксперимент

Платон в своих общефилософских рассуждениях, когда противопоставлял идеальные формы (эйдосы) их слабым материальным подобиям, был совершенно прав. На словах Дионисий, может, и готов был согласиться с прекраснодушными рассуждениями Платона о мудром правителе, который всегда и во всем руководствуется только правилами добродетели. Но как жесткий прагматик он понимал: чтобы удержаться у власти, хочешь не хочешь, время от времени приходится прибегать к методам, имеющим мало общего с милосердием, моралью, а то и с законами. И он рассчитывал в этом отношении на «понимание» со стороны Платона. Да, вчера мы публично провозглашали одно, а сегодня вынуждены втайне делать нечто противоположное, но… Никаких «но»! – сурово отвечал Платон. Не стоит забывать, чьим учеником он был. Истина – прежде всего. Что по сравнению с чистотой идеи личная судьба Дионисия, или самого Платона, или даже всех Сиракуз? И хорошо бы отрубить вон тому оппозиционеру голову, но Даймонион не позволяет. Если бы на месте Дионисия оказался Алкивиад, с детства привыкший к подобным рассуждениям «по самому большому счету», то он бы тут же согласился, про себя посмеялся, а поступил по-своему. Но Дионисий с детства был солдатом, полководцем, сыном полководца. Он не привык, чтобы ему перечили. В конце концов постоянные упреки его так разозлили, что он обозвал рассуждения Платона стариковским брюзжанием. А в ответ услышал, что Платон и не ожидал ничего иного от тирана, который ни о чем, кроме сохранения своей власти, не думает. Реакция Дионисия была стремительной и действительно достойной тирана: он тут же распорядился казнить философа. Впрочем, очень скоро остыл. Не говоря уж о том, что казнь Платона, скорее всего, произвела бы скверное впечатление на «международное общественное мнение», она стала бы неадекватным решением диалектического противоречия между идеалистической теорией и практикой повседневной жизни. У Дионисия хватило ума, чтобы это понять.

С другой стороны, по опыту он знал, что нельзя выглядеть в глазах подданных человеком нерешительным, меняющим однажды принятые решения и кротко сносящим оскорбления. Это будет тут же истолковано как слабость. Поэтому он, воспользовавшись тем, что из Сиракуз на родину отправлялось спартанское посольство, передал лакедемонянам Платона, поручив продать его где-нибудь в рабство. Видимо, послы, как и положено спартанцам, оказались людьми, с одной стороны, жестокосердными, а с другой – малообразованными. Жестокосердными – потому что решили продать Платона на острове Эгина, где любого высадившегося афинянина по закону полагалось немедленно казнить. А малообразованными – потому что, скорее всего, ничего прежде не слышали ни о Платоне, ни о его сочинениях. На Эгине же весть о прибытии Платона вызвала небольшую сенсацию – нечасто на этот остров прибывали мировые знаменитости. От смерти его тут же особым решением народного собрания освободили. Правда, никто не мог воспрепятствовать спартанцам продать Платона в рабство: права частной собственности и тогда считались священными. Но торги тут же превратились в соревнование в благородстве между поклонниками платоновской философии. В конце концов его выкупил философ же, Анникерид Киренский, и отправил в Афины. А когда афинские друзья Платона собрали деньги и отправили их Анникериду, тот купил на них Платону небольшой садик в Академии (местности возле Афин), где с тех пор тот и занимался со своими учениками. Так что в практическом отношении Платон от всей этой истории даже выиграл. А языки всего мира обогатились термином «академия», которым с тех пор в большинстве стран называют высшие национальные научные учреждения. Дионисий немного позже окончательно опомнился и, беспокоясь о своей репутации, написал Платону письмо с просьбой не держать на него зла и не рассказывать никому об этой некрасивой истории и о неприглядной роли самого Дионисия. А Платон гордо ответил, что вообще не думает больше о тиране – есть предметы и поважнее. Но, видимо, это было не совсем так.

Социальный эксперимент (перезагрузка)

Как ни удивительно, социальный эксперимент Платона имел продолжение. Когда Дионисий Старший умер, Сиракузами стал править его сын, Дионисий Младший (397–337 гг. до н. э.). Он во всем уступал своему отцу: и полководцем был неважным, и политиком не слишком хитрым, и приближенных льстецов вроде Дамокла не умел держать в руках. Но более серьезно, чем отец, занимался философией, читал Платона и, возможно, хотел исправить репутацию своей семьи в истории мировой науки. Его дядя, Дион, шурин Дионисия Старшего, и вовсе был учеником Платона. В общем, они решили дать философу второй шанс. Если верить биографам Платона, то во второй раз он отправился в Сицилию с планами куда более грандиозными. Он решил попросить у Дионисия выделить ему участок земли и достаточно людей, чтобы построить новый город. С чистого, так сказать, листа устроить наконец идеальное Государство в этом отдельно взятом городе, который послужит примером и образцом всем странам и народам.

Казалось бы, на этот раз все складывалось в пользу Платона. Дионисий и Дион сами были философами, хоть и дилетантами. В Сиракузах идеи общественного переустройства приобрели большую популярность. Однако, как только идея преодолела барьер, отделявший ее от практики, она опять потерпела крушение – как первые самолеты, пытавшиеся преодолеть скорость звука. Дион и Дионисий рассорились, дядя сверг племянника, потом сам был свергнут и убит (кстати, еще одним учеником Платона), потом Дионисий ненадолго вернулся к власти. В конце концов Платон вернулся в Афины, где и посвятил остаток дней своим ученикам и сочинениям. К счастью для современников, с социальных экспериментов он окончательно переключился на социальные теории, которые становились год от года категоричнее и суровее.

Мысленное путешествие в Атлантиду

Путешествовал с тех пор он в основном силой мысли. Хотя некоторые биографы Платона утверждают, что он побывал кроме Сицилии еще в нескольких странах. Особенно их интересует вопрос, был ли он в Египте. Ведь именно из Египта будто бы происходят сведения, которые Платон в диалогах «Тимей» и «Критий» сообщает о погибшем материке Атлантиде.

Кстати, Платон нигде и никогда не приписывал себе «личное знакомство» с текстами об Атлантиде или хотя бы с людьми, читавшими их. Он лишь передает со слов Крития (друга Сократа) рассказ полулегендарного афинского мудреца и законодателя Солона (640/635–559 гг. до н. э.), который тот, в свою очередь, будто бы слышал от египетских жрецов. Если так, получается, что история об Атлантиде дошла до нас не напрямую, не из первоисточника, а через пятые или даже шестые руки, что, принимая во внимание «принцип испорченного телефона», делает ее практически недостоверной. Сторонников исторического существования Атлантиды этот косвенный довод, противоречащий их взглядам, конечно, не устраивает. Поэтому они всячески поддерживают версию о том, что Платон сам побывал в Египте, сам беседовал с жрецами, своими глазами видел древние тексты – словом, что он и является первоисточником информации. А Крития, Солона и Сократа он привлек из литературных соображений. Сократ был непременным героем почти всех платоновских произведений, а поскольку в Египте Платон побывал (если побывал) только после смерти Учителя, то поневоле пришлось приписывать другим собственное путешествие.

В наше время большинство специалистов сходятся на том, что Платон действительно приписал Критию, Сократу, Солону и египетским жрецам то, чего они никогда не рассказывали. Атлантида в том виде, в котором ее описывает Платон, не существовала. Платон сам ее выдумал – и не столько из литературных, сколько из философских соображений, для иллюстрации того, что происходит с государствами богатыми и процветающими, но неправильно устроенными, тираническими, то есть похожими на державу Дионисиев. По его мнению, они вырождаются, их положительные стороны постепенно переходят в свою противоположность. Диалектика, ничего не поделаешь. И когда вместо того, чтобы стараться соответствовать первоначальной идее, то есть максимально выражать замысел Создателя, они принимаются навязывать свою волю другим народам, то непременно рушатся – либо под гнетом внутренних неурядиц, либо под давлением внешних врагов. Именно это и произошло с атлантами. В диалогах Платона природная катастрофа разражается над Атлантидой уже после ее поражения в войне с афинянами. Погружение доисторической сверхдержавы в морскую пучину – всего лишь символ неизбежной гибели неправильного Государства.

Однако энтузиасты, до сих пор разыскивающие Атлантиду по всему земному шару, с этим прозаическим (по их мнению) объяснением не согласны.

Диалог «Критий», в котором Атлантида описана во всех подробностях – начиная с ее природных богатств и заканчивая государственным устройством, – остался незавершенным. Исследователи считают, что Платон слишком увлекся описанием «плохого», «неправильного», неидеального, но могущественного, по-своему яркого и привлекательного государства и на каком-то этапе остановил сам себя. Может быть, он задумался о том, какое воспитательное значение может иметь этот диалог? И пришел к выводу, что заканчивать работу, пожалуй, не стоит. Лучше написать книгу, которая никого плохому не научит, потому что с самого начала будет посвящена государству идеальному, не имеющему слабых мест, неуязвимому для любых испытаний и даже для времени. Ведь истина вечна, а эйдосы неподвластны времени.

Суровые «законы»

Сократ – главный или один из главных героев практически всех сочинений Платона. О каких бы запутанных философских вопросах ни шла речь, он всегда скрашивает серьезный разговор веселой шуткой, ставит под сомнение любое, самое авторитетное мнение и при случае не боится посмеяться над собой и собственными ошибками. Словом, для Платона он играет роль своеобразной палочки-выручалочки во всех тех случаях, когда неуемная мысль заводит его слишком уж далеко в дебри отвлеченных рассуждений.

А в последней книге Платона, «Законы», Сократа нет. В ней три престарелых мудреца, случайно встретившись, обсуждают идеальную государственную систему, ни в чем друг другу не противореча, а только подхватывая и развивая мысль собеседника. Иными словами, в «Законах» не только нет персонажа по имени Сократ. В ней нет духа Сократа: вольного духа вечного спора, вечного сомнения, вечного исследования. У Ксенофонта в «Анабасисе» Сократ появляется только в самом начале, чтобы попытаться отговорить ученика от дальнего и бессмысленного, на его взгляд, путешествия. Но мы видели, что во многих эпизодах книги Сократ словно стоит за плечами Ксенофонта, подсказывая ему верные решения и указывая на ошибочные. В «Законах» Сократ был бы для Платона помехой. Он бы наверняка в чем-нибудь засомневался и предложил собеседникам взглянуть на рассматриваемый вопрос с другой стороны. Но ведь Платон все уже для себя решил, все себе доказал, поэтому и помощь Сократа ему стала не нужна.

Итак, идеальным государством править должны не люди, а законы. Эти законы, принятые раз и навсегда, должны соответствовать интересам не какого-то одного человека или группы людей, но общества в целом. Какими они должны быть – более-менее понятно. Они описаны Платоном во всех подробностях, вплоть до того, как следует готовить пищу и в какой земле хоронить умерших. Это, конечно, не идеальные законы – в реальной жизни идеал недостижим, – но максимально возможное воспроизведение идеала на земле. Составят законы, разумеется, философы, мудрецы. Но как заставить общество их принять и исполнять? Пребывание Платона в Сицилии, видимо, научило его тому, что философ не может стать идеальным правителем. Возможно, сам правитель станет философом? А вдруг ему, Платону, просто не повезло с Дионисиями и где-нибудь когда-нибудь к власти придет царь, или тиран, или группа аристократов, которые изначально посвятят себя утверждению наилучшего государственного устройства? Платон, видимо, верил в такую возможность, но пока – за две с половиной тысячи лет – идеальное государство никому построить так и не удалось. Хотя попытки, к сожалению, предпринимались.

Все под присмотром

Каково же идеальное государство по Платону?

Общество делится на несколько каст. Одни управляют, другие охраняют, третьи создают материальные блага, четвертые, в общем-то, тоже, но заняты только в земледельческих работах и, судя по всему, являются рабами. Впрочем, всех, кто занят производительным трудом, Платон заведомо считает людьми второго сорта. Обращаться с ними надо по-доброму, но сурово и ни в коем случае не позволять вмешиваться в дела государственные.

Впрочем, сурово надо обращаться и с представителями привилегированных классов. «Самое главное здесь следующее: никто никогда не должен оставаться без начальника – ни мужчины, ни женщины, – пишет Платон. – Ни в серьезных занятиях, ни в играх никто не должен приучать себя действовать по собственному усмотрению; нет, всегда – и на войне, и в мирное время – надо жить с постоянной оглядкой на начальника и следовать его указаниям. Даже в самых незначительных мелочах надо ими руководствоваться, например, по первому его приказанию останавливаться на месте, идти вперед, приступать к упражнениям, умываться, питаться и пробуждаться ночью для несения охраны и для исполнения поручений»[34].

Понятно, что из искусств в таком государстве допустимы только те, которые непосредственно могут быть проконтролированы: архитектура, монументальная скульптура и живопись. В литературе – трагическая драма и поэзия, которые учат граждан героическим образцам и внушают им почтение к добродетели. А вот любовная лирика, комическая поэзия, особенно содержащая преувеличения и непристойности, должны быть безжалостно изгнаны из государства: они только развращают подрастающие поколения. Возможно, когда Платон писал об этом, он думал об Аристофане и его пьесе «Облака».

Не стоит стремиться к «многоведению» и стыдиться невежества. Стыдиться надо «неправильных» знаний, а учиться стоит только тому, что необходимо. Но кто же будет решать, какое знание «правильное», а какое нет? Ответ прост: Законы. А тот, кто хоть в чем-то их нарушит, подлежит строжайшему наказанию.

«Законы» – самое большое по объему произведение Платона. Оно почти целиком состоит из рассуждений и категорических предписаний такого рода. Государство Платона – это, по сути, тоталитарное общество, где под счастьем отдельного человека понимается в первую очередь его соответствие той социальной роли, которую он исполняет.

Много позже некоторые исследователи Платона, прочтя «Законы», ужаснулись – и стали утверждать, что Платон не мог написать такой фанатичный, длинный и одновременно скучный гимн тоталитаризму. А после того как подлинность «Законов» была установлена, многие стали обвинять Платона в том, что он, по сути, стал идеологическим предшественником таких печально зарекомендовавших себя социальных экспериментов ХХ века, как фашизм, нацизм и сталинизм. Это так и не так. Платон в «Законах» доводит до крайних пределов рациональный, построенный только на формальной логике подход к действительности. Тоталитарные идеологии ХХ века имеют совершенно иное происхождение и апеллируют не к интеллектуальному, а скорее к биологическому, звериному началу в человеке. Но внешнее сходство, конечно, бросается в глаза. Вряд ли Сократ – такой, каким мы привыкли видеть его в других произведениях Платона, – ужился бы в тесных рамках идеального тоталитарного государства. Скорее всего, он сразу заметил бы неизбежные противоречия между идеей и ее воплощением. И молчать бы, конечно, не стал (как не молчал и сам Платон, видя беззакония, творимые Дионисием). И был бы наказан. Возможно, так же сурово, как в относительно либеральных, но совсем не идеальных Афинах.

Впрочем, ведь и «Законы» Платон не дописал – может быть, засомневался в своей правоте? Да и вообще, если верить легендам, ходившим среди его учеников, Платон в последние годы жизни ничего не писал.

Тайное учение

Имена великих деятелей прошлого неизбежно обрастают легендами. Но легенда легенде рознь. О Сократе, Аристотеле и Ксенофонте тоже можно прочесть и услышать множество такого, что они не говорили и не делали, да и просто не могли сказать и сделать. Легенды о Платоне – иного рода. Так, утверждали, что он умер в день своего рождения (это в древности считалось признаком некоего жизненного совершенства). А родился в тот же день, что и бог Аполлон. Более того, одна из легенд утверждает, что Платон был зачат непорочно! Что-то очень похожее случилось (во всяком случае в это верят миллиарды людей) примерно 430 лет спустя.

О его учении еще в древности говорили, что диалоги и трактаты – это только малая его часть, предназначенная, вопреки утверждениям Диогена Лаэрция, именно для всех. Что для своих настоящих учеников Платон ничего не писал. Что он учил их устно и строжайше запрещал записывать все, о чем говорилось на занятиях. Что «Законы» выглядят такими страшными и непохожими на все остальные произведения Платона именно потому, что записывались без его разрешения и даже без ведома, наспех, и были изданы уже после его смерти. И что о подлинной сути платоновского учения мы можем только догадываться. Оно полно волшебных мистических тайн и объясняет, почему человек должен следовать путем истины и добродетели. От него не сохранилось ничего, кроме названия: «О благе как таковом».

Скорее всего, мы никогда не узнаем, к чему сводилось это «тайное знание». Разве что будут обнаружены записи с его изложением, сделанные кем-нибудь из учеников и пережившие Средние века в библиотеке какого-нибудь монастыря. Может быть, «тайное знание» стало прообразом монотеистической универсальной религии, вроде христианства и ислама, возникших спустя столетия после смерти Платона? Параллелей между ними и учением Платона о душе, идеях и благе очень много. «Справедливость он принимал в своих диалогах за божеский закон, чтобы страх посмертной кары за дурные поступки подкреплял его увещания о добрых поступках. Поэтому некоторые даже считают, что он слишком увлекался мифами, ибо повествования такого рода он охотно вплетал в свои книги, чтобы люди, не будучи уверены, что их ждет после смерти, воздерживались от несправедливости»[35], – пишет Лаэрций, явно сожалея, что не тайное, а открытое учение Платона не было очищено от языческой шелухи. Но он, пожалуй, хочет от Платона слишком многого.

Платон мне друг

О том, насколько сложное это дело – поиски истины, свидетельствует выражение Amicus Plato, sed magis amica Veritas («Платон мне друг, но истина дороже»). Великий испанский писатель Мигель Сервантес приписал его Аристотелю. В действительности Аристотель сказал нечто похожее о том, что предпочитает истину дружеским чувствам, но имени Платона не называл. Зато в одном из диалогов Платона сам Сократ говорит ученикам, что верить надо не ему, Сократу, а истине. Сервантес, таким образом, просто составил из двух цитат один афоризм. Однако он совершенно точно указал на суть отношений между Аристотелем и Платоном. «Отец всех наук» был на первых порах не только другом, но и преданнейшим учеником Платона. Есть даже легенда, что во время чтения Платоном одного из его сочинений все присутствовавшие либо разошлись, либо заснули, а до конца учителя дослушал только Аристотель. Но в дальнейшем он и в жизни, и, что важнее, в философии пошел собственным путем. Он пересмотрел многие взгляды Платона, в том числе учение об эйдосах. Оно показалось ему слишком неясным и малопонятным. И не одному Аристотелю. «Словами Платон пользовался очень разными, желая, чтобы его учение не было легкоуяснимым для людей несведущих»[36], – с плохо скрываемым неодобрением пишет один из первых историков философии Диоген Лаэрций, верно подмечая главное отличие Платона от его Учителя, старавшегося быть предельно понятным всем и во всем.

Что касается самого Аристотеля (сочинения которого назвать простыми и легкодоступными тоже никак нельзя), то он пришел к заключению, что идея и материальная вещь неотрывны друг от друга, как форма и содержание. «Аристотель меня брыкает, как сосунок-жеребенок свою мать»[37], – сказал на это несколько обиженный Платон. Это один из ключевых моментов расхождения между Платоном и Аристотелем, которого называют отцом не только «всех наук» вообще, но в частности (и в особенности!) философского материализма. Если мы продолжим эту генеалогическую метафору, то «прадедушкой» материализма автоматически оказывается Сократ (Сократ – Платон – Аристотель – материализм).

Говорят, после смерти Платона Аристотель хотел возглавить Академию, но другие ученики Платона его не приняли. Тогда он стал заниматься со своими последователями в гимнасии (что-то вроде современного спортивного центра) Ликее, благодаря чему теперь во всем мире элитные учебные заведения называются лицеями.

Заключение

У современных философов популярна шутка: от Сократа до Аристотеля в их науке произошло больше событий, чем от Аристотеля до наших дней. Действительно, хотя человеческой мысли предстоял еще огромный путь – через христианскую и мусульманскую философию к позитивизму и объективному идеализму и дальше, дальше, дальше – направление движения было задано Сократом, Платоном и Аристотелем. Аристотель, в отличие от Платона, почти не пишет о Сократе. Тот, по его мнению, интересовался только нравственными вопросами и был первым, кто «занялся определениями». Но в устах такого рационального и самолюбивого человека, как Аристотель, это короткое сухое замечание стоит очень дорого. Ведь что такое человеческое мышление? Это и есть поиск точных определений для идей и вещей. Без них любая мудрость тут же превращается в мудрствование, «умничанье», то есть в софистику.

Платон же, в отличие от Аристотеля лично знавший Сократа, был куда щедрее в оценке Учителя. «Благодарю судьбу за то, что я родился человеком, а не бессловесным животным; эллином, а не варваром; а также за то, что жить мне пришлось во времена Сократа»[38], – сказал он перед смертью. В эту короткую фразу Платон сумел вместить все свое представление о приоритетах и ценностях жизни. Во-первых, он проводит четкую грань между не осмысленным изнутри и поэтому нисколько не интересным для него биологическим существованием – и жизнью разумного существа (предвосхищая тем самым знаменитый афоризм Декарта cogito ergo sum – «мыслю, следовательно, существую»). На современный взгляд, противопоставление эллинов варварам выглядит неполиткорректным и даже ксенофобским. Но оно отражает реалии той эпохи: «человек мыслящий» может реализоваться только в условиях развитой цивилизации, к тому же признающей за отдельной личностью право на независимое мышление (хотя, как показывает судьба Сократа, да и отдельные эпизоды жизни самого Платона, – тоже до определенных границ). И наконец, огромное и редкое счастье, если мальчишка, бегущий на рынок, или юноша, обдумывающий житье и сочиняющий плохие стихи, встречают на пути человека не просто мудрого, но еще и отважного, и веселого, и доброго, который научит их задавать правильные вопросы и слушать свою совесть. Который и на краю пропасти удержит, и слабенькие крылья не сломает. Только тогда из гадких утят могут вырасти прекрасные белые лебеди – как Платон. Или отважные орлы, как Ксенофонт. Или премудрые совы, как Аристотель.

Приложения

Афоризмы Сократа

* * *

Без дружбы никакое общение между людьми не имеет ценности.

* * *

Богатство и знатность не приносят никакого достоинства.

* * *

Бывают ситуации, когда совесть важнее сохранения собственной жизни.

* * *

Быть довольным – это наше природное богатство, роскошь – это искусственная бедность.

* * *

Быть ниже самого себя – невежественность, а быть выше самого себя не что иное, как мудрость.

* * *

В каждом человеке – солнце. Только дайте ему светить.

* * *

Все тайное рано или поздно становится явным.

* * *

Высшая мудрость – различать добро и зло.

* * *

Голод – лучшая приправа к пище.

* * *

Добродетель не бывает без знания.

* * *

Довольствуйся настоящим, но стремись к лучшему.

* * *

Если я буду предан казни несправедливо, то это будет позором для тех, кто предаст меня казни.

* * *

Есть только одно благо – знание и только одно зло – невежество.

* * *

Женишься или не женишься – все равно раскаешься.

* * *

Заговори, чтобы я тебя увидел.

* * *

Здоровье – не всё, но всё без здоровья ничто.

* * *

Злой человек вредит другим без всякой для себя выгоды.

* * *

Исполнение самых сильных наших желаний часто бывает источником величайших наших скорбей.

* * *

Как много, однако, существует такого, в чем я не нуждаюсь.

* * *

Когда слово не бьет, то и палка не поможет.

* * *

Кто хочет – ищет способ, кто не хочет – ищет причину.

* * *

Лживые слова не только коварны сами по себе, но также заражают душу злом.

* * *

Лучше мужественно умереть, чем жить в позоре.

* * *

Лучше подвергаться несправедливости, чем самим совершать ее.

* * *

Людям легче держать на языке горячий уголь, чем тайну.

* * *

Мы живем не для того, чтобы есть, а едим для того, чтобы жить.

* * *

Надо принимать даже насмешки комиков: если они поделом, то это нас исправит, если нет, то это нас не касается.

* * *

Невозможно жить лучше, чем проводя жизнь в стремлении стать совершеннее.

* * *

Нельзя врачевать тело, не врачуя души.

* * *

Ничего сверх меры.

* * *

Ничто не способно повредить доброму человеку ни в жизни, ни после смерти.

* * *

Отечество дороже и матери, и отца, и всех остальных предков.

* * *

Познай самого себя.

* * *

Пьянство не рождает пороков: оно их обнаруживает.

* * *

Распаляется пламя ветром, а влечение – близостью.

* * *

Смерть – это величайшая иллюзия человечества. Когда мы живем – ее еще нет, когда мы умерли – ее уже нет.

* * *

Там нет прекрасного, где нет доброго и полезного.

* * *

Творец в своих произведениях должен выражать состояние души.

* * *

Точное логическое определение понятий – условие истинного знания.

* * *

У солнца есть один недостаток: оно не может видеть самого себя.

* * *

Хорошее начало не мелочь, хотя и начинается с мелочи.

* * *

Хороший советник лучше любого богатства.

* * *

Человеческая мудрость стоит немного или вовсе ничего не стоит.

* * *

Чем больше узнаю людей, тем больше ценю мою собаку.

* * *

Это удивительно: всякий человек без труда скажет, сколько у него овец, но не всякий сможет назвать, скольких он имеет друзей, – настолько они не в цене.

* * *

Я знаю, что ничего не знаю.

Изречения Сократа

* * *

Берегись также, чтобы люди, заметив твое непочтение к родителям, не стали сообща презирать тебя и чтобы тебе не остаться вовсе без друзей, потому что, как только они заметят твою неблагодарность к родителям, никто не может быть уверен, что, сделав тебе доброе дело, получит благодарность.

* * *

В одежде старайся быть изящным, но не щеголем; признак изящества – приличие, а признак щегольства – излишество.

* * *

Ведь я только и делаю, что хожу и убеждаю каждого из вас, и молодого, и старого, заботиться прежде и сильнее всего не о теле и не о деньгах, но о душе, чтобы она была как можно лучше.

* * *

Во время осады все горевали о своей участи, а я жил, так же ни в чем не нуждаясь, как в дни наивысшего благоденствия нашего отечества.

* * *

Воспитание – дело трудное, и улучшение его условий – одна из священных обязанностей каждого человека, ибо нет ничего более важного, как образование самого себя и своих ближних.

* * *

Доброта не приходит от владения многими вещами; наоборот, лишь доброта превращает владения человека в достоинство.

* * *

Единственное, чем всякий честный человек должен руководиться в своих поступках, – это справедливо или несправедливо то, что он делает, и есть ли это деяние доброго или злого человека.

* * *

Если бы теперь, когда меня Бог поставил в строй, обязав, как я полагаю, жить, занимаясь философией и испытуя самого себя и людей, я бы вдруг испугался смерти или еще чего-нибудь и покинул строй, это был бы ужасный проступок. И за этот проступок меня в самом деле можно было бы по справедливости привлечь к суду и обвинить в том, что я не признаю богов, так как не слушаюсь прорицаний, боюсь смерти и воображаю себя мудрецом, не будучи мудрым. Ведь бояться смерти, афиняне, – это не что иное, как приписывать себе мудрость, которой не обладаешь, то есть возомнить, будто знаешь то, чего не знаешь. Ведь никто не знает ни того, что такое смерть, ни даже того, не есть ли она для человека величайшее из благ; между тем ее боятся, словно знают наверное, что она – величайшее из зол.

* * *

Если с друзьями, просматривая сокровища древних мужей, которые они оставили нам в своих сочинениях, встретим что-либо хорошее и заимствуем, то считаем это великой прибылью для себя.

* * *

Если человек сам следит за своим здоровьем, то трудно найти врача, который знал бы лучше полезное для его здоровья, чем он сам.

* * *

Есть много путей преодоления опасностей, если человек хоть что-то готов говорить и делать.

* * *

Женись, несмотря ни на что. Если попадется хорошая жена – станешь исключением, если плохая – философом.

* * *

Избегнуть смерти нетрудно, афиняне. А вот что гораздо труднее – это избегнуть испорченности: она настигает стремительнее смерти.

* * *

Как мне кажется, Антифонт, ты представляешь себе мою жизнь настолько печальной, что предпочел бы, я уверен, скорее умереть, чем жить, как я… А по моему мнению, не иметь никаких потребностей есть свойство божества, а иметь потребности минимальные – это быть близким к божеству.

* * *

Кто знает себя, тот знает, что для него полезно, и ясно понимает, что он может и чего он не может.

* * *

Кто из нас совершил дела более полезные и славные на вечные времена, тот и победитель.

* * *

Любви женщины следует более бояться, чем ненависти мужчины. Это яд, тем более опасный, что он приятен.

* * *

Молодым людям следует почаще смотреться в зеркало: красивым – чтобы не срамить своей красоты, безобразным – чтобы воспитанием скрасить безобразие.

* * *

Наслаждение, роскошь – вот что вы называете счастьем, а я думаю, что ничего не желать – вот блаженство богов, и потому нуждаться лишь в небольшом есть приближение к этому высшему счастью.

* * *

Началось у меня это с детства. Возникает какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я, бывало, намерен делать, а склонять к чему-нибудь никогда не склоняет.

* * *

Но вот уже время идти отсюда, мне – чтобы умереть, вам – чтобы жить, а кто из нас идет на лучшее, это ни для кого не ясно, кроме Бога.

* * *

Подобно тому как один человек получает наслаждение от заботы о своей земле, другой – от заботы о своем коне, так и я каждый день наслаждаюсь тем, что становлюсь лучше. Природа наделила нас двумя ушами, двумя глазами, но лишь одним языком, дабы мы смотрели и слушали больше, чем говорили.

* * *

Сила тебе не поможет завязать и сохранить дружбу, ибо друг – это животное, которое можно поймать и приручить лишь добротой и любовью.

* * *

Совершеннейшим из людей можно считать того человека, который стремится к совершенству; счастливейшим же из людей можно считать того, кто сознает, что он уже достигает своей цели.

* * *

Странно было бы, мне кажется, если бы человек, ставши пастухом стада коров и уменьшая число и качество коров, не признавал себя плохим пастухом; но еще страннее, что человек, ставши правителем государства и уменьшая число и качество граждан, не стыдится этого и не считает себя плохим правителем государства.

* * *

У меня нет учеников, а только друзья, мы учимся вместе.

* * *

Удивительно, что ваятели каменных статуй бьются над тем, чтобы камню придать подобие человека, и не думают о том, чтобы самим не быть подобием камня.

* * *

Что боги предоставили людям познать и делать, тому должно учиться, а что людям неизвестно, о том – стараться узнать волю богов.

* * *

Что есть Бог, я не знаю. Я знаю, чем Он не является.

* * *

Я вам предан, афиняне, и люблю вас, но слушаться буду скорее Бога, чем вас, и, пока я дышу и остаюсь в силах, не перестану философствовать… Могу вас уверить, что так велит Бог, и я думаю, что во всем городе нет у вас большего блага, чем это мое служение Богу… послушаетесь вы Анита или нет, отпустите меня или нет, но поступать иначе я не буду, даже если бы мне предстояло умирать много раз.

* * *

Я всю жизнь жил в Афинах, и эти законы меня защищали – они определяли, как мне жить, трудиться, растить детей. И я не выступал против них (законов). Я не уехал из этого города, хотя имел такую возможность. И теперь, когда один из этих законов применили против меня, я не стану бежать, потому что тогда рухнет все здание законов, – я этого не хочу.

* * *

Я не только поступаю в соответствии с тем, что я есть, но и становлюсь в соответствии с тем, как я поступаю.

* * *

Я ухожу отсюда, приговоренный вами к смерти, а мои обвинители уходят, уличенные правдою в злодействе и несправедливости. И я остаюсь при своем наказании, и они при своем. Так оно, пожалуй, и должно было быть, и мне думается, что это правильно.

Исторические анекдоты о Сократе

* * *

В 469 г. до н. э. в Афинах в семье камнетеса Софроникса и повитухи Фенареты родился мальчик. При первом же взгляде на этого ребенка афинский оракул якобы сказал его отцу: «Пусть сын делает то, что ему заблагорассудится… так как он уже имеет внутри себя на всю жизнь руководителя, который лучше тысячи учителей и воспитателей».

* * *

Как-то раз, беседуя с юношей Ефидемом, который надеялся обрести мудрость изучением философских книг, Сократ спросил:

– Скажи мне, Ефидем, в Дельфы ты когда-нибудь ходил?

– Даже два раза, – отвечал тот.

– Заметил ты на храме где-то надпись: «Познай самого себя»?

– Да.

– Что же, к этой надписи ты отнесся безразлично или обратил на нее внимание и попробовал наблюдать, что ты собою представляешь?

– Конечно, нет, клянусь Зевсом, я воображал, что это-то уж вполне знаю: едва ли я знал бы что-нибудь еще, если бы не знал даже самого себя.

* * *

По рассказу[39] Платона, когда один из друзей привел Сократа в живописную рощу близ Афин, тот радовался как ребенок.

– Клянусь Герой, прекрасный уголок! – восклицал он в восторге. – Этот платан такой развесистый и высокий, а разросшаяся, тенистая верба великолепна: она в полном цвету, все кругом благоухает. И что за славный родник пробивается под платаном: вода в нем совсем холодная, можно попробовать ногой. Судя по изваяниям дев и жертвенным приношениям, видно, здесь святилище каких-то нимф и Ахелоя. Да если хочешь, ветерок здесь прохладный и очень приятный; по-летнему звонко вторит он хору цикад. А самое удачное – это то, что здесь на пологом склоне столько травы – можно прилечь, и голове будет очень удобно. Право, ты, наверное, отличный проводник, милый Федр.

– А ты поразительный человек, – отвечал Федр, – до чего же ты странен! Ты говоришь, словно какой-то чужеземец, нуждающийся в проводнике, а не местный житель. Из нашего города ты не только не ездишь в чужие страны, но, кажется мне, не выходишь даже за городскую стену.

– Извини меня, добрый мой друг, я ведь любознателен, а местности и деревья ничему не хотят меня научить, не то что люди в городе.

* * *

Говорят, еще при жизни Учителя Платон начал записывать некоторые из его бесед. Прочтя одну из таких записей, Сократ в комическом ужасе воскликнул: «Боги! Как много этот юноша наклепал на меня!»

* * *

Сократ искал юношу, который разбирался бы в геометрии. Ему указали на некоего Теэтета, в будущем – знаменитого математика. Сократ заговорил с Теэтетом и заявил ему, что не может разобраться в том, что же такое знание. Тот признался, что не видит удовлетворительного ответа. Тогда Сократ сказал:

– Твои муки происходят оттого, что ты не пуст, милый Теэтет, а скорее тяжел.

– Не знаю, Сократ. Но я рассказываю о том, что испытываю.

– Забавно слушать тебя. А не слыхал ли ты, что я сын повитухи – очень почтенной и строгой повитухи, Фенареты?

– Это я слышал.

– А не слышал ли ты, что и я промышляю тем же ремеслом?

– Нет, никогда.

– Знай же, что это так, но только не выдавай меня никому. Ведь я, друг мой, это свое искусство скрываю… В моем повивальном искусстве почти все так же, как и у них, – отличие, пожалуй, лишь в том, что я принимаю у мужей, а не у жен, и принимаю роды души, а не плоти. Самое же великое в нашем искусстве – то, что мы можем разными способами допытываться, рождает ли мысль юноши ложный призрак или же истинный и полноценный плод.

* * *

Идет Сократ. Вдруг он видит – один мужчина гонится за другим и кричит:

– Держи убийцу! Держи убийцу!

Сократ никак не реагирует, и убегающему удается скрыться. Тут к Сократу подбегает второй и спрашивает:

– Почему ты не задержал убийцу?

– Убийцу? А кто такой убийца?

– Это человек, который убивает.

– Ты хочешь сказать, мясник?

– Нет, человек, который убивает другого человека.

– Воин?

– Да нет же, человек, который убивает другого человека в мирное время.

– Палач?

– Ты что, глупый? Это человек, который убивает другого человека, скажем, в его же доме.

– Ага, понятно, – врач.

* * *

Согласно легенде, дельфийская Пифия заявила, что Сократ превзошел всех своею мудростью. Философ, убежденный в том, что истина пока от него скрыта, был немало удивлен и, дабы утвердиться в своем убеждении, решил поговорить с теми, кого считал умнее себя. К его еще большему изумлению, в ходе этих разговоров обнаружилось, что его собеседники столь же далеки от постижения истины, хоть и полны интеллектуального самодовольства. Сократу приписывают слова: «Я по крайней мере знаю, что ничего не знаю, а они не знают даже этого».

* * *

Однажды во время спора противник Сократа не сдержался и ударил его. Испугавшись того, что произошло, он начал уговаривать философа не подавать на него в суд.

– Если меня лягнул осел, стану ли я подавать на него в суд? – сказал Сократ ударившему.

* * *

Однажды Сократа спросил ученик:

– Объясни мне, почему ты всегда в хорошем настроении?

Сократ ответил:

– Потому что я не обладаю ничем таким, о чем стал бы жалеть, если бы утратил.

* * *

Гетера Каллисто однажды насмешливо заявила Сократу, что если она захочет, то переманит к себе всех его друзей и учеников, а вот ему это сделать с ее друзьями не удастся.

– Конечно, – сказал философ. – Тебе легче: ведь ты зовешь спускаться вниз, а я – подниматься вверх.

* * *

Как-то один знакомый Сократа, известный своей расточительностью, спросил, у кого можно одолжить денег.

– Займи у себя – сократи свои расходы, – сказал ему Сократ.

* * *

После ученой беседы с друзьями Сократ возвращался домой. Его жена Ксантиппа встретила философа бранью, потом окатила его водой.

– Так и должно быть, – невозмутимо сказал Сократ своим ученикам. – Вначале гром, а потом дождь.

* * *

Когда Сократ прочел сочинения философа Гераклита, он сказал:

– То, что я понял, – замечательно. По-видимому, прекрасно и то, что я не смог понять.

* * *

К Сократу обратился один из его учеников:

– Надумал я жениться. Что ты мне посоветуешь?

Философ ответил:

– Смотри не сподобься рыбам, которые, попав в невод, стремятся вырваться на волю, а находясь на воле, стремятся к неводу. Как бы ты ни поступил, все равно потом будешь жалеть.

* * *

Как известно, Сократ многим рассказывал о своем демоне. По его словам, он по воле богов слышит голос. В подтверждение Сократ приводил случай с Хармидом, сыном Главкона. Тот стал рассказывать Сократу, что упражняется для участия в Немейских играх. Но едва он начал рассказывать, Сократ услышал голос и стал отговаривать Хармида от этого. Хармид не послушался, и его старания не увенчались успехом.

Особенную славу демон Сократа получил после поражения афинского войска от беотийцев при Делии в 424 г. до н. э. Тогда разбитое афинское войско бежало с поля битвы, но Сократ немного задумался, а потом заявил, что его демон велит совершить переход у Регисты. Большинство афинян не послушались Сократа, так как предложенный им путь был намного длиннее обычного. Они вскоре попали под удар беотийской конницы и были все уничтожены. Алкивиад, Лахет и еще несколько человек последовали за Сократом и благополучно вернулись в Афины.

* * *

Если Сократу казалось, что ему дается какое-нибудь указание от богов, то уговорить его поступить вопреки этому указанию было труднее, чем уговорить взять проводника слепого и не знающего дороги вместо зрячего и знающего. Да и других бранил он глупцами, кто поступает вопреки указанию богов из опасения дурной славы у людей; сам же он совет от богов ставил выше всех человеческих отношений. Он удивлялся, как они не понимают, что постигнуть человеку это невозможно.

* * *

Одаренный, как говорят, склонностью к вспыльчивости и тою живостью природы, которая позволяла ему воодушевляться, когда он говорил, жестикулировать, сверкать огнем больших своих глаз и даже бить себя и драть за волосы, Сократ с самой молодости пользовался всем, что только могло укрепить его в терпении, умиротворить его душу и в поведении давать руководствоваться одним разумом. Никогда не говорил он меньше и с большей кротостью, как тогда, когда сердился. Тогда видно было, как он волновался, но видно было также и то, как он старался овладеть своею горячностью. Однажды, раздражаясь на раба и полагая без сомнения, что наказывать человека, когда на него сердишься, – значит не учить его, а мстить ему, он только погрозил ему и сказал:

– Я бы поколотил тебя, если бы не был сердит!

* * *

Однажды Сократ поздней ночью возвращался с пира. Несколько юношей, прослышав об этом, решили подшутить над ним. Они запаслись факелами, масками эриний и устроили ему засаду. Сократ не испугался, спокойно остановился и стал задавать молодым людям вопросы, как привык это делать в Ликее или в Академии.

* * *

Однажды Сократ предложил своей жене Ксантиппе свой гиматий[40], чтобы она могла в нем полюбоваться праздничным шествием, но та отказалась. Тогда Сократ сказал: «Видно, ты хочешь не смотреть, а чтобы на тебя смотрели».

* * *

Ксантиппа утверждала, что, несмотря на множество перемен в городе и в их собственной жизни, Сократ всегда выходил из дому или возвращался в него с одним и тем же выражением лица. Так он легко свыкался со всем и никогда не терял присутствия духа.

* * *

Во время одного из праздников в Афинах Алкивиад послал Сократу богатые дары. Ксантиппа была поражена дорогим подарком и просила мужа принять его, но Сократ сказал: «Пусть мы в честолюбии не уступим Алкивиаду и откажемся от всего этого».

* * *

Алкивиад доказывал Сократу, что, благодушно обращаясь с женой и не возмущаясь ее выходками, он только поощряет этим ее крикливое нетерпение.

– Я приучил себя ко всему этому шуму, – отвечал мудрец, – как привыкают люди к скрипу блоков. Впрочем, ты дурно говоришь про мою жену, а сам разве не выносишь криков своих гусей и разве сердишься, что они оглушают тебя?

– Но ведь гуси приносят мне выгоды, – отвечал Алкивиад, – несут яйца и высиживают гусят.

– А жена моя, – возразил Сократ, – разве не дает мне детей?

* * *

Алкивиад недолюбливал сварливую жену Сократа Ксантиппу.

– Почему, – спрашивал он у Сократа, – не прогонишь ты эту женщину?

– Потому что, – сказал Сократ, – имея ее, я упражняюсь в терпении и кротости, с которыми потом выношу дерзости и оскорбления от других. Добрый муж должен исправлять недостатки жены или претерпевать их. Если он их исправит, он создаст себе приятную подругу. Если же он их претерпевает, он работает над усовершенствованием самого себя.

* * *

Алкивиад подарил Сократу большой красиво испеченный пирог. Разозленная Ксантиппа швырнула пирог на пол и растоптала его ногами. Сократ же со смехом сказал: «Ну вот, теперь и тебе он не достанется».

* * *

Однажды Сократ привел к себе в гости юного и прекрасного Эфидема. Ксантиппа не была об этом предупреждена. Она подняла большой шум, стала жаловаться на бесцеремонность чудака-мужа и принялась, брюзжа, готовить обед. Потом, все более и более досадуя на ясную невозмутимость мудреца, она так рассердилась, что ухватилась за стол и опрокинула его. В смущении Эфидем поднялся и хотел уйти. Но Сократ, обращая в смех это непредвиденное недоразумение, удержал его.

– Останься, Эфидем, – сказал он, – разве ты не помнишь, как намедни, когда мы ужинали у тебя, курица случайно вскочила на стол и уронила приборы, которые ты только что поставил? Разве я тогда смутился и собрался уходить от тебя?

* * *

Сократ спрашивает Аристодема, человека, смеявшегося над религией, чтит ли он великих мастеров: поэтов, скульпторов, живописцев. «Разумеется», – отвечает тот. Тогда Сократ подробно описывает некоторые удивительно устроенные организмы, и Аристодем соглашается, что это похоже на «искусную работу кого-то».

– А в самом себе ты признаешь присутствие чего-нибудь разумного?

Собеседник не может с этим не согласиться.

– А в других местах нигде нет ничего разумного? Неужели ты можешь это думать, зная, что в тебе находится лишь малая часть громадной земли и ничтожная доля огромного количества жидкости? Равным образом, от каждого из составных элементов, несомненно великих, ты получил по ничтожной части в состав твоего тела; только ум, стало быть, которого нигде нет, по какому-то счастливому случаю, думаешь, ты весь забрал себе, а этот мир, громадный, беспредельный в своей множественности, думаешь, пребывает в таком стройном порядке благодаря какому-то безумию?

– Да, клянусь Зевсом, думаю так: я не вижу хозяев, как не вижу мастеров здешних работ.

– Да ведь и души своей ты не видишь, а она хозяйка тела.

В конце концов Аристодем соглашается, что есть Некто незримый, кто является причиной всего, но это в его глазах еще не оправдывает религию.

– Нет, Сократ, право, я не презираю Божества, а, напротив, считаю его слишком величественным, чтобы ему нужно было почитание с моей стороны.

– Если так, то чем величественнее Божество, которое, однако, удостаивает тебя своего попечения, тем больше следует чтить его.

* * *

Однажды Алкивиад (по словам Памфилы в VII книге «Записок») предложил ему большой участок земли, чтобы выстроить дом; Сократ ответил: «Если бы мне нужны были сандалии, а ты предложил бы мне для них целую бычью кожу, разве не смешон бы я стал с таким подарком?»

* * *

Посмотрев, как Евклид навострился в словопрениях, он сказал ему: «С софистами, Евклид, ты сумеешь обойтись, а вот с людьми – вряд ли».

* * *

Хармид предлагал Сократу рабов, чтобы жить их оброком, но он не принял. Уже стариком он учился играть на лире: разве неприлично, говорил он, узнавать то, чего не знал? Плясал он тоже с охотою, полагая, что такое упражнение полезно для крепости тела.

* * *

Однажды Сократ позвал к обеду богатых гостей, и Ксантиппе было стыдно за свой обед. «Не бойся, – сказал он, – если они люди порядочные, то останутся довольны, а если пустые, то нам до них дела нет».

* * *

Нестоящую чернь Сократ сравнивал с человеком, который одну поддельную монету отвергнет, а груду их примет за настоящие.

* * *

Сократу сообщили, что кто-то говорит о нем дурно. «Это потому, что его не научили говорить хорошо», – сказал он в ответ.

* * *

Однажды Сократ обратил внимание на то, что Антисфен, его ученик и основатель кинической школы, старается выставить напоказ дыры на своей одежде, и сказал: «Перестань красоваться».

* * *

Аристипп спросил Сократа, знает ли он что-нибудь прекрасное.

– Даже много таких вещей, – отвечал Сократ.

– Все они похожи одна на другую? – спросил Аристипп.

– Нет, так непохожи некоторые, как только возможно, – отвечал Сократ.

– Так как же непохожее на прекрасное может быть прекрасным? – спросил Аристипп.

– А вот как, – сказал Сократ. – На человека, прекрасного в беге, клянусь Зевсом, непохож другой, прекрасный в борьбе; щит, прекрасный для защиты, как нельзя более непохож на метательное копье, прекрасное для того, чтобы с силой быстро лететь.

‹…›

– Так и навозная корзина – прекрасный предмет? – спросил Аристипп.

– Да, клянусь Зевсом, – отвечал Сократ, – и золотой щит – предмет безобразный, если для своего назначения первая сделана прекрасно, а второй дурно.

– Ты хочешь сказать, что одни и те же предметы бывают и прекрасны, и безобразны? – спросил Аристипп.

– Да, клянусь Зевсом, – отвечал Сократ, – равно как и хороши, и дурны: часто то, что хорошо от голода, бывает дурно от лихорадки, и что хорошо от лихорадки, дурно от голода; часто то, что прекрасно для бега, безобразно для борьбы, а то, что прекрасно для борьбы, безобразно для бега: потому что все хорошо и прекрасно по отношению к тому, для чего оно хорошо приспособлено, и, наоборот, дурно и безобразно по отношению к тому, для чего оно дурно приспособлено.

* * *

Если кто возражал Сократу по поводу чего-нибудь и не мог сказать ничего определенного, а без доказательства утверждал, что тот, про кого он сам говорит, или умнее, или искуснее в государственных делах, или храбрее и тому подобное, то Сократ обращал весь спор назад, к основному положению, приблизительно так:

– Ты утверждаешь, что тот, кого ты хвалишь, более достойный гражданин, чем тот, кого я хвалил?

– Да, я так утверждаю.

– Так давай сперва рассмотрим вопрос, в чем состоят обязанности достойного гражданина…

* * *

К Сократу в Афины издалека приехал молодой человек, горящий желанием овладеть искусством красноречия. Проговорив с ним несколько минут, Сократ потребовал с него за обучение ораторскому искусству двойную плату. «Почему?» – задал вопрос удивленный ученик. «Потому, – ответил философ, – что мне придется обучать тебя не только говорить, но и тому, как молчать и слушать».

* * *

Однажды к Сократу пришел человек и сказал:

– Ты знаешь, что говорит о тебе твой друг?

Сократ ответил ему:

– Прежде чем сказать мне эту новость, просей ее через три сита. Первое – это сито правды. Ты уверен, что то, что ты мне сейчас скажешь, является правдой?

– Ну, я слышал это от других.

– Вот видишь, ты не уверен. Второе сито – это сито добра. Эта новость обрадует меня, станет для меня приятной?

– Совсем нет.

– И, наконец, третье сито – сито пользы. Будет ли эта новость полезной?

– Сомневаюсь.

– Вот видишь – ты хочешь рассказать мне новость, в которой нет правды и добра, к тому же она бесполезна. Зачем ее тогда говорить?

* * *

Когда против Сократа было выдвинуто официальное обвинение, друзья стали советовать ему подготовить апологию – защитительную речь на суде. Такие речи – наследие подлинной демократии – еще играли решающую роль на процессах.

– А разве вся моя жизнь не была подготовкой к защите? – спрашивал Сократ.

В ответ на возражения, что речь поможет ему оправдаться от возводимой на него клеветы, Сократ сослался на своего «даймона»: «Клянусь Зевсом, я уже пробовал обдумать защиту перед судьями, но мне противился божественный голос».

* * *

Друзья сделали все, чтобы спасти его от казни; старый товарищ Сократа Критон организовал побег и явился в тюрьму, чтобы помочь философу скрыться.

Когда он вошел, закованный старец спал тихим, безмятежным сном, словно его ожидала не чаша с ядом, а радостное пиршество в кругу друзей. Критона поразило это зрелище, и он долго в молчании сидел у изголовья Сократа.

Дождавшись пробуждения узника, Критон сообщил ему, что скоро прибудет корабль с Делоса и нужно бежать, пока не поздно. Друзья сочтут позором для себя, если не спасут учителя.

Но Сократ только улыбнулся: он был уже как бы за пределами этого мира. Он рассказал Критону, что ему снился вещий сон: прекрасная женщина в белом одеянии произнесла слова из Гомера о скором возвращении на родину.

– Странный сон, Сократ!

– А ведь смысл его как будто ясен, Критон. Оставь же это, Критон, и сделаем так, как указывает Бог.

* * *

«Сидя подле него, – говорит очевидец казни, – я испытывал удивительное чувство. Я был свидетелем кончины близкого друга, а между тем жалости к нему не ощущал – он казался мне счастливцем… я видел поступки и слышал речи счастливого человека! До того бесстрашно и благородно он умирал, что у меня даже являлась мысль, будто и в Аид он отходит не без божественного предопределения и там, в Аиде, будет блаженнее, чем кто-либо иной».

* * *

Один из друзей навестил философа накануне казни и предложил ему свой роскошный плащ.

– Неужели мой плащ годился только для жизни, а для смерти не пригоден? – возразил Сократ.

* * *

Когда ноги отяжелели, Сократ лег и покрылся плащом. Тело его постепенно теряло чувствительность, но он по-прежнему оставался невозмутимым. Вдруг он откинул плащ и обернулся к Критону: «Критон, мы должны Асклепию петуха. Так отдайте же, не забудьте»…

Это были последние слова Сократа.

Петуха приносили в дар богу Асклепию по выздоровлении; очевидно, умирающий хотел сказать этим, что считает свою гибель выздоровлением для лучшей жизни в вечности.

Высказывания о Сократе

Более всего, по-моему, он [Сократ] похож на тех силенов, какие бывают в мастерских ваятелей и которых художники изображают с какой-нибудь дудкой или флейтой в руках. Если раскрыть такого силена, то внутри у него оказываются изваяния богов. Так вот, Сократ похож, по-моему, на сатира Марсия. Что ты сходен с силенами внешне, Сократ, этого ты, пожалуй, и сам не станешь оспаривать. А что ты похож на них и в остальном, об этом послушай. ‹…› Он всю свою жизнь морочит людей притворным самоунижением. Не знаю, доводилось ли кому-либо видеть таящиеся в нем изваяния, когда он раскрывался по-настоящему, а мне как-то довелось, и они показались мне такими божественными, золотыми, прекрасными и удивительными, что я решил сделать вскорости все, чего Сократ ни потребует… Если послушать Сократа, то на первых порах речи его кажутся смешными: они облечены в такие слова и выражения, что напоминают шкуру этакого наглеца-сатира. На языке у него вечно какие-то вьючные ослы, кузнецы, сапожники и дубильщики, и кажется, что говорит он всегда одними и теми же словами одно и то же, и поэтому всякий неопытный и недалекий человек готов поднять его речи на смех. Но если раскрыть их и заглянуть внутрь, то сначала видишь, что только они и содержательны, а потом, что эти речи божественны.

Платон, «Пир» (слова Алкивиада)

Есть определенная причина и тому, что демон приходил лишь затем, чтобы пресечь начинания Сократа, но никогда не поощрял его. Сократ, муж совершеннейший и добровольно готовый к достойным его обязанностям, не нуждался никогда в побуждениях, но иногда в запрещениях: предупрежденный, он мог отказаться от опасных в дурное время начинаний, к которым он позднее или спокойно возвращался, или иначе приступал.

Апулей, «О божестве Сократа»

Но Сократ отгадал еще больше. Он видел кое-что за спиной своих знатных афинян; он понимал, что его случай, его идиосинкразия уже не была исключительным случаем. Такое же вырождение подготовлялось всюду в тиши: старым Афинам приходил конец. – И Сократ понимал, что все нуждаются в нем – в его средстве, в его врачевании, в его личной сноровке самосохранения. Повсюду инстинкты находились в анархии; всюду были в пяти шагах от эксцесса: monstrum in animo было всеобщей опасностью. «Инстинкты хотят стать тираном; нужно изобрести противотирана, который был бы сильнее»…

Если потребно сделать из разума тирана, как это сделал Сократ, то не мала должна быть опасность, что нечто иное сделается тираном. Разум = добродетели = счастью – это значит просто: надо подражать Сократу и возжечь против темных вожделений неугасимый свет – свет разума. Надо быть благоразумным, ясным, светлым во что бы то ни стало: каждая уступка инстинктам, бессознательному ведет вниз…

Фридрих Ницше, «Сумерки идолов, или Как философствуют молотом. Проблема Сократа»

Кто этот человек, дерзающий в одиночку отрицать греческую сущность, которая в лице Гомера, Пиндара и Эсхила, Фидия, Перикла, Пифии и Диониса неизменно вызывает в нас чувства изумления и преклонения, как глубочайшая бездна и недостижимая вершина?

Фридрих Ницше, «Рождение трагедии, или Эллинство и пессимизм»

Кто отравил Сократа, кто спалил Жанну д’Арк, кто казнил Гайсу, кто закопал нашего Пророка в останках верблюда? – Толпа. Толпа безрассудна. Сумей направить ее на путь истины.

Абай Кунанбаев, «Слова назидания. Слово тридцать седьмое»

Философия Сократа представляет собой единое целое с его жизнью.

Георг Гегель

Сократ как объект изучения представляет для историка значительные трудности. Несомненно, что в отношении многих исторических личностей нам очень мало известно, тогда как в отношении других известно многое; что же касается Сократа, то мы не уверены, знаем ли мы о нем очень мало или очень много.

Двое из учеников Сократа, Ксенофонт и Платон, написали о нем много, но рассказывают о нем весьма различные вещи.

Барнет высказал мысль, что даже в тех случаях, когда они в чем-либо согласны друг с другом, то это происходит потому, что Ксенофонт повторяет Платона. Когда же они расходятся во мнениях, то одни верят одному, другие – другому, а третьи не верят ни одному из них.

Бертран Рассел, «История западной философии»

У Сократа как-то спросили, откуда он родом. Он не ответил – «Из Афин», а сказал – «Из Вселенной». Этот мудрец, мысль которого отличалась такой широтой и богатством, смотрел на Вселенную как на свой родной город, отдавая свои знания, себя самого, свою любовь всему человечеству, – не так, как мы, замечающие лишь то, что у нас под ногами…

Мишель Монтень, «Опыты»

Сократ исследовал нравственные добродетели и первый пытался давать их общие определения (ведь из рассуждавших о природе только Демокрит немного касался этого и некоторым образом дал определения теплого и холодного; а пифагорейцы – раньше его – делали это для немногого, определения чего они сводили к числам, указывая, например, что такое удобный случай, или справедливость, или супружество. Между тем Сократ с полным основанием искал суть вещи, так как он стремился делать умозаключения, а начало для умозаключения – это суть вещи: ведь тогда еще не было диалектического искусства, чтобы можно было, даже не касаясь сути, рассматривать противоположности, а также познает ли одна и та же наука противоположности; и в самом деле, две вещи можно по справедливости приписывать Сократу – доказательства через наведение и общие определения: и то и другое касается начала знания. Но Сократ не считал отделенными от вещей ни общее, ни определения. Сторонники же идей отделили их и такого рода сущее назвали идеями, так что, исходя почти из одного и того же довода, они пришли к выводу, что существуют идеи всего, что сказывается как общее, и получалось примерно так как, если бы кто, желая произвести подсчет, при меньшем количестве вещей полагал, что это будет ему не по силам, а увеличив их количество, уверовал, что сосчитает.

Аристотель, «Метафизика»

И он держался настолько здорового образа жизни, что, когда Афины охватила чума, он один остался невредим. Он умел не обращать внимания на насмешников. Своим простым житьем он гордился, платы ни с кого не спрашивал. Он говорил, что лучше всего ешь тогда, когда не думаешь о закуске, и лучше всего пьешь, когда не ждешь другого питья.

Диоген Лаэртский, «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов»

Жуткий человек! Холод разума и декадентская возбужденность ощущений сливались в нем в одно великое, поражающее, захватывающее, даже величественное и трагическое, но и в смешное, комическое, легкомысленное, порхающее и софистическое.

Сократ – это, может быть, самая волнующая, самая беспокойная проблема из всей истории античной философии.

Алексей Лосев, «История античной эстетики», т. II

С Сократом случилось то же, что потом случилось с Христом и с большинством пророков и учителей человечества. Сократ указывал людям открывшийся ему в его сознании разумный путь жизни и, указывая этот путь, не мог не отрицать тех ложных учений, на которых основывалась общественная жизнь того времени. И большинство афинян, будучи не в силах вступить на указываемый им путь, хотя и признавая его истинным, не могло терпеть осуждения всего того, что оно считало священным, и, чтобы избавиться от обличителя и разрушителя установленного порядка, предало Сократа суду, который должен был кончиться смертью приговоренного. Сократ знал это и потому не защищался, а только воспользовался судом, чтобы высказать афинянам, почему он поступал так, как поступал, и почему и впредь, если бы ему оставили жизнь, он будет продолжать поступать так же.

Лев Толстой, «Греческий учитель Сократ»

Я бы обменял все свои технологии на встречу с Сократом.

Стив Джобс

Основные даты

499–449 гг. до н. э. – Греко-персидские войны («Персы открывают для греков мир»).

469 г. до н. э. – в Афинах, в семье каменотеса и повитухи, родился Сократ.

450 г. до н. э. – родился Алкивиад, один из самых выдающихся и одновременно аморальных учеников Сократа.

444 г. до н. э. – родился Ксенофонт, первый «биограф» Сократа.

443 г. до н. э. – двоюродный дядя Алкивиада, Перикл, становится главой афинского государства. Расцвет Афин.

432–430 гг. до н. э. – осада Потидеи. Кавалерист Алкивиад спасает гоплитов Сократа и Ксенофонта (или, возможно, Лахета).

431 г. до н. э. – начинается Пелопоннесская война Афин и их союзников против Спарты и ее союзников.

430 г. до н. э. – Ксенофонт на улице знакомится с Сократом.

429 г. до н. э. – во время эпидемии чумы умирает Перикл.

427 г. до н. э. – родился Платон, впоследствии систематизировавший учение Сократа и попутно приписавший Учителю свои собственные идеи. Создатель философского идеализма.

425 г. до н. э. – Сократ, желая выполнить свой гражданский долг, женится на Ксантиппе.

424 г. до н. э. – битва при Делии. Сократ спасает жизнь Алкивиаду.

423 г. до н. э. – премьера комедии Аристофана «Облака», в которой Сократ изображен в карикатурном виде.

415 г. до н. э. – Алкивиад во главе афинского флота отправляется завоевывать Сицилию, но после обвинения в святотатстве перебегает на сторону врагов.

408 г. до н. э. – Платон знакомится с Сократом и решает бросить спорт и поэзию.

404 г. до н. э. – Алкивиад после многих приключений убит по приказу персидского наместника Малой Азии. Афины терпят окончательное поражение в Пелопоннесской войне.

401–400 гг. до н. э. – Анабасис Кира и «отступление десяти тысяч».

399 г. до н. э. – приговоренный к смерти Сократ принимает яд.

399–389 гг. до н. э. – как считают специалисты по «атлантидоведению», Платон побывал в Египте и записал древние сказания об исчезнувшем материке.

396–394 гг. до н. э. – друг Ксенофонта, спартанский царь Агесилай, воюет с персами в Малой Азии.

389–387 гг. до н. э. – Платон отправляется на Сицилию и живет при дворе Дионисия Старшего. «Первый социальный эксперимент».

387 г. до н. э. – выкупленный из рабства Платон основывает в Афинах свою Академию.

384 г. до н. э. – родился Аристотель, поначалу лучший ученик Платона, а затем его самый серьезный оппонент. «Отец» философского материализма.

366–361 гг. до н. э. – новые поездки Платона на Сицилию. «Второй социальный эксперимент».

358 г. до н. э. – освободив от персов Египет, умер Агесилай.

356 г. до н. э. – умер Ксенофонт.

347 г. до н. э. – умер Платон.

335 г. до н. э. – Аристотель основывает свой Лицей.

334 г. до н. э. – Александр Македонский начинает свой собственный Анабасис.

Сноски

1

Имеются в виду Мессенские войны, исходом первой из них (2-я половина VIII в. до н. э) было завоевание Мессении, вторая и третья – подавление восстаний (2-я половина VII в. до н. э. и 465–458 или 455 гг. до н. э.).

2

Истмийские игры – игры в Древней Греции в честь Посейдона на Истмийском (Коринфском) перешейке. Проводились раз в два года. Включали конные, гимнастические, поэтические и музыкальные состязания. При утверждении христианства в IV в. н. э. упразднены как языческие.

3

Имеется в виду правление Тридцати – коллективное прозвище группы проспартанских правителей, правивших в Афинах в период 404–403 гг. до н. э. Они правили очень жестоко и в течение менее чем одного года казнили около 1500 афинян.

4

Цит. по: Платон. «Апология Сократа».

5

Диалог Платона «Протагор», действие диалога происходит не ранее 433 г. до н. э.

6

Термин «досократики» был введен в 1903 г., когда немецкий филолог Герман Дильс собрал в своей книге «Фрагменты досократиков» (Die Fragmente der Vorsokratiker) тексты философов, живших до Сократа.

7

Цит. по: Аристотель. «Метафизика». Книга первая. Глава 6.

8

Речь о диалоге «Лахет». Цит. по: Платон. «Диалоги».

9

Цит. по изданию: Аристофан. Избранные комедии. М.: Художественная литература, 1974.

10

Либаний (314–393) – греческий ритор и писатель, представитель направления младшей софистики. Учитель Иоанна Златоуста.

11

См.: Ксенофонт, «Воспоминания о Сократе», глава 2.

12

Нерсесянц В. С. Сократ. М.: Наука, 1977.

13

Russel B. Is There a God? // Illustrated, 1952 (статья отправлена в редакцию журнала, но не опубликована). Отсюда пошла аналогия, названная «чайником Рассела». Она опровергает тезис, что доказывать ложность религиозных утверждений должен сомневающийся.

14

Эта религия основана в 2005 г. Бобби Хендерсоном в качестве протеста против решения образовательного департамента штата Канзас о введении в школах курса «Разумного замысла» в качестве альтернативы учению Чарльза Дарвина.

15

Доказательство приводится в диалоге Платона «Федон».

16

См.: Платон, «Диалоги».

17

Плутарх. О демоне Сократа // Суд над Сократом: сборник исторических свидетельств / сост. А. В. Кургатников. СПб.: Алетейя, 1997.

18

Плутарх. О демоне Сократа // Суд над Сократом: сборник исторических свидетельств / сост. А. В. Кургатников. СПб.: Алетейя, 1997.

19

Цитата из стихотворения Б. Пастернака «О, знал бы я, что так бывает…».

20

Цит. по: Платон. «Апология Сократа».

21

Цит. по: Платон. «Пир».

22

Цит. по: Платон. «Апология Сократа».

23

Цит. по: Платон. «Апология Сократа».

24

Цит. по: Ксенофонт Афинский. «Защита Сократа на суде».

25

Династия царей Древней Персии (705(?)–330 гг. до н. э.).

26

Персидский царь, правил в 559–530 гг. до н. э.

27

Правил в 465–424 гг. до н. э.

28

Цит. по: Ксенофонт. «Анабасис». Книга III.

29

То есть предводителем.

30

Цит. по: «Анабасис». Книга III.

31

Здесь и далее в абзаце цит. по: «Анабасис». Глава IV.

32

Цит. по: «Анабасис». Глава VII.

33

Цит по: «Анабасис». Глава VII.

34

Цит. по: Платон. «Законы». Книга 12.

35

Цит. по: Диоген Лаэртский. Жизнь, учения и изречения знаменитых философов. М.: Мысль, 1986.

36

Цит. по: Диоген Лаэртский. Жизнь, учения и изречения знаменитых философов. М.: Мысль, 1986.

37

Цит. по: Диоген Лаэртский. Жизнь, учения и изречения знаменитых философов. М.: Мысль, 1986.

38

Цит. по: Плутарх. «Гай Марий».

39

См.: Платон, «Федр».

40

Верхняя одежда у древних греков в виде накидки из прямоугольного куска ткани, надевавшегося поверх хитона.

Content

Борис Стадничук
Сократ: учитель, философ, воин

От партнера издания

Глава 1 Немного истории

Афинская школа

Зачем нужна философия?

Почему Греция?

Независимый характер

Как персы открыли для греков большой мир

Почему Афины?

Демократия

Софистика

Софизмы

Глава 2 Встречайте: Сократ

Иногда полезно заговаривать с незнакомцами

Деликатный вопрос

Еще один деликатный вопрос (кто в доме хозяин?)

Сократ – литературный герой?

Лебедь на коленях

И снова деликатный вопрос

Поиски мудрости

Комик и клеветник?

Необидчивый прототип

Отцы и дети (древнегреческий вариант)

Сократ vs Протагор

«Мыслильня» Сократа

Досократики

Профессия – философ

Глава 3 Кому война…

Когда говорят пушки, мудрость молчит?

Зачем они воевали?

Как они воевали?

Чувство локтя

Не верьте комиксам

Сократ на войне

Дежавю

Сократ и здоровый образ жизни

Сократ – мастер боевых искусств?

Спартанский вопрос

Глава 4 Уход Сократа

Двадцать лет спустя

Развратитель юношества

Скрытое обвинение – Алкивиад (плоды хорошего воспитания)

Безбожник

Глава 5 Сократ и вера

Облака, фарфоровый чайник и летающий макаронный монстр

Во что же верил Сократ?

Пещерные люди

Бог и любовь

Тело и душа

Неведомый Господь

Демон против абсурда

Познай своего демона

Не только разум

Присяжные и демон

Без компромиссов

Апелляция к Аполлону

Пифия и Сократ

Не в деньгах дело!

Не дождетесь!

Смерть Учителя

Глава 6 Воины

Человек меча

Кир Младший

Три К (Кир, Клеарх, Ксенофонт)

Искусство задавать вопросы (Ксенофонт и Пифия)

Анабасис Кира

Переговоры по-персидски

Выпускник «мыслильни»

Отступление десяти тысяч

Несколько уроков Сократа

Таласа!

Неголливудский конец Анабасиса

Другой спартанец

Глава 7 После Сократа

Человек идеи

Вещь и ее эйдос

Не самый плохой тиран

Дамоклов меч

Социальный эксперимент

Социальный эксперимент (перезагрузка)

Мысленное путешествие в Атлантиду

Суровые «законы»

Все под присмотром

Тайное учение

Платон мне друг

Заключение

Приложения

Афоризмы Сократа

Изречения Сократа

Исторические анекдоты о Сократе

Высказывания о Сократе

Основные даты

Сноски