Шведов Сергей Михайлович

Отрицательный Отбор

Сергей ШВЕДОВ

ОТРИЦАТЕЛЬНЫЙ ОТБОР

рассказ

1

Я родился в весёлой, сытой и богатой, цветущей социалистической Венгрии. В каком-то деревенском роддоме у военного городка Длиннющее название деревни сейчас мне не выговорить без свидетельства о рождении на руках. Помню только, что заканчивалось оно на "-варош". Закарпатские горушки мне в раннем детстве казались непреступными пиками, а голубая дымка над вершинами, поросшими пирамидальными елками-смереками, завораживала и манила в чудный мир Запада, полный сказок и чудес, как "Венский лес" Штрауса. Я смотрел туда, а за спиной вставал пугающий и с души воротящий русский Восток, столь непохожий на картинки и киношки из жизни милой детскому сердцу Западной Европы.

Моему отцу чудовищно везло по службе. После Венгрии были Крым и Харьков, Николаев и Запорожье. Его не посылали на Камчатку, Новую Землю или на китайскую границу. Из-за бесчувственного безразличия я, благополучный офицерский сынок, не интересовался заслугами отца. Может быть, он был асом пилотирования, а может, имел влиятельных покровителей в генштабе. Кто знает? Но он подарил мне роскошное беззаботное детство в тёплых краях Украины, где уровень жизни был несравненно выше, чем в остальных союзных республиках. Белоруссия и Россия вообще и рядом не стояли с избалованной нэнькой-Украиной по всем показателям благополучия и сытости.

Началась война в Афганистане. Отца-вертолётчика сбили в первую же неделю боёв, и мать увезла меня, сироту, к бабушке в Прокопьевск, где я и прожил безотлучно до окончания политеха.

* * *

Жители Прокопьевска не любили тогда свой город и считали, что если и бывали города похуже, то это только Анадырь, столица Чукотки на вечной мерзлоте. Не знаю, как сейчас, но тогда у всех горожан было "чемоданное настроение". Прокопьевск окружают "настоящие", "цивилизованные" города -- Барнаул, Новосибирск, Кемерово, Красноярск, Новокузнецк. Туда и собирались перебраться разумные прокопчане после пенсии. Не век же куковать в этой угольной дыре.

Население города непрерывно прибывало и убывало, старожилов почти не было, кроме отчаянных зубулдыг, фанатов рыбалки, охоты и раздольной жизни, когда можно запросто послать любого начальника. А начальства тогда было мало. На улицах никто не видел милиционеров, с рыбнадзором дружили все браконьеры, а контроля за охотниками не было и вовсе. Или я не встречал таких егерей, когда пацаном бродил с одностволкой по тайге.

Мобильность населения в моем детстве была просто невероятной -- билеты стоили дешево, вся русская советская страна в твоём распоряжении без границ и таможен. А с заработками в Прокопьевске было так, что мой дед на зарплату, премию и ещё "тринадцатую" зарплату купил как ветеран труда советскую легковушку "Волга-21", аналог американского автомобиля-вездехода шестидесятых годов, на которой я ещё поездил.

Один знакомый лесотехник до женитьбы был ошалелым путешественником. В выходные на субботу и воскресенье он вылетал то на Камчатку, то в Архангельск, то в Крым, чтобы денёк побродить там пешим туристом и пощёлкать фотиком. Цены на любой транспорт были просто смешные. Как и дешевизна столовок и кафешек, для которых хватало бренчащей мелочи в кармане. Я застал самый краешек советской жизни, и теперь мне это всё самому кажется невероятным, что можно было запросто поесть, залиться пивом и купить пачку сигарет всего за рупь.

* * *

Прокопьевск в моём детстве был город с чисто советской историей, весь пропитан духом сталинских пятилеток с их индустриализаций и неутолимой страстью к техническому прогрессу, любовью к творчеству "физиков и лириков". Город, помимо бесплатных танцевальных и балетных студий и литобъединений, был напичкан кружками технического творчества -- радиотехника, авиамоделизм, самодельный картинг, речное судоходство под парусом и на вёслах. Не было мальчишки, который не записался бы в станцию юного техника, как и не было мальчишки, который не имел бы охотничьего ружья и рыболовных снастей. Только во времена свободы и демократии у охотников отняли всё незарегистрированное оружие вплоть до охотничьих ножей и заставили их хранить дома в сейфах. А в эпоху тоталитаризма и террора Гулага никто у тебя охотничьего билета не спрашивал, когда ты в сельпо покупал порох и дробь.

Было у мальчишек и немало нарезного оружия ещё со времен гражданской войны. Особенно американского и японского. К американскому десятизарядному винчестеру образца 1910 года не подходил патрон от АК-47, пуля после выстрела болталась в стволе. Но дикую козу можно было из него подстрелить даже с полусотни метров. Правда, иногда приходилось с трудом выковыривать застрявшую пустую гильзу из патронника. Так что огнестрельным оружием на руках у населения в эпоху жесточайшего тоталитаризма и повального подавления свободы личности было всё в порядке. А если под твой охотничий карабин подходили армейские патроны, то в любом военном городке тебе их насыплют с горкой за трёхлитровую банку самогонки.

* * *

В Прокопьевске не было западноевропейской красы, которую я впитал в себя в самом раннем детстве в Венгрии. Город был очень неряшливо разбросан -- застроенные территории переходили в голый индустриальный пейзаж со складами ржавых поковок и чугунных болванок под открытым небом, с лесопилками и гаражами. Да и весь Прокопьевск тогда -- сплошная промзона с вкраплением жилых домов, административных зданий и строений для спорта и культуры. Из-за шахт и обогатительных фабрик в городе зимой лежал чёрный снег, а восход и закат солнца от гари в воздухе был тёмно-багровый. На душу ложился мрачный отпечаток безысходности. И настроение было вечно мрачным. Хотелось вырваться отсюда в европейскую опрятность и там вкусить радость бытия, какую нам подсовывал советский кинопрокат. В отечественных фильмах были сплошь кровь, грязь, нищета, война и тяжкий труд. В отредактированных и заново озвученных западных фильмушках всё было чистенько, гладенько, весело и кайфово. Партейные пропагандоны работали филигранно -- русская действительность у кинозрителя вызывала тошноту, а русская традиционная культура -- жуткое отвращение по сравнению с блеском Голливуда и чарующим шармом афроамериканской музыки.

Для меня мой родной город Прокопьевск был пыльным грязным закулисьем, а там, на ярко освещённой сцене, в Западной Европе, был вечный карнавал и праздник для души, чей огонёк погасили у себя вечно хмурые и неулыбчивые русские. Перебраться за бугор или за лужу тогда было несбыточной мечтой, а вот поселиться в полуевропейских Львове, Гродно или Риге очень даже просто. Что я и решил сделать после окончания политеха.

Потому что сибирский Прокопьевск -- ничуть даже не Европа, а просто чёрная дыра на карте мира. Город удалён от Москвы более чем на три тысячи километров, расположен в Кемеровской области, южнее его только Казахстан, Китай и Монголия. До цивилизованного Барнаула порядка четырёхсот пятидесяти пяти километров, правда, до Новокузнецка всего сорок.

Как говорил мне позже мудрый дядя Феликс, Прокопьевск так и просится стать одним из мировых центров промышленности, торговли и финансов. Отсюда удобно совершать заграничные поездки или же перелёты. В своё время он даст фору Сингапуру, Гонконгу и Женеве. Но я ему не верил.

Про рыбалку или охоту в окрестностях Прокопьевска писать не буду. Она там несравненно хороша, как и прелесть окружающей тайги. На речке Абе, притоке Томи, в моём детстве гнездились лебеди. Ради одного этого стоило там жить, но в советское время лицемерные СМИ, комсомол и школа подспудно вбивали в нас иные ценности. Забудьте про диссидентов! Настоящими антисоветчиками и русоненавистниками были мы, советские школьники с пионерскими галстуками и комсомольскими значками. Америка была для нас светочем в руке трупно-зелёной статуи Свободы, а правда, справедливость и законность обитали в Западной Европе. Не говоря уже о культуре. А здесь только ужас запустения и скука смертная.

* * *

Прокопьевск был самым интернациональным городом из всех, какие я видел в России. Тут жило много немцев и корейцев, татар и казахов и ещё множество людей разных национальностей вплоть до греков. Как обычно для Сибири, в партийно-хозяйственном активе, среди начальников и торгашей на базах верховодили хохлы. Русские, немцы, татары и корейцы были инженерами и старательными работягами.

Была ещё одна привлекательная чёрточка города -- я не знал, что такое антисемитизм, пока газеты и ТВ не растрезвонили о военных конфликтах на Ближнем Востоке. Там плохие евреи убивали хороших арабов. Об арабах я знал из сказок о Синдбаде-мореходе. Само слово "еврей" для меня было всё равно что "коми-зырянин" или якутский "сахаляр". Просто запись в классном журнале. У четверти одноклассников были еврейские фамилии, одних только Гринбергов было трое. А сестра рыжего весельчака и балагура Федьки Гринберга -- Циля Киршенбойм была первая раскрасавица на всю школу, голубоглазая, как и Федька, только с золотыми кудряшками.

Потом я иногда читал и слышал об издевательствах над еврейчатами в школе. Их якобы дразнили, унижали, а некоторых и били. Спорить не буду, чего не видел, того не знаю. Для меня же, лопуха, среди одноклассников ни немцев, ни татар, ни русских, ни евреев не было. Все были нашенские, советские. А вот для тех, кто веками страдал от моего великорусского шовинизма, оказывается, национальные отличия были ещё как живы! Дружба народов была только для русских, как и Москва -- для всех, а Ташкент -- только для узбеков.

Слишком поздно я понял смысл старинной пародии:

"Во всём виноваты

Евреи, студенты,

Социал-демократы"

* * *

Вот вам явный пример дружбы народов. Как-то через десять лет после окончания школы я столкнулся в аэропорту с одноклассником Юркой Лобовичем. Почти что другом. Объявили, что вылет самолёта задерживается.

-- Перетерпим, -- сказал я. -- Русские и не такое терпели.

-- Но-но! -- гордо задрал нос Юрка. -- Не сравнивай меня с говнокацапами. Я -- белорус с изрядной долей шляхетной польской крови. С твоей рязанской рожей держись от меня подальше.

Я так и оторопел. Кровь у меня тоже была шляхетная, потому что фамилия польская. Слово "кацап" я тоже знал, потому что почти что вырос на Украине. Вот только рожа у меня действительно не того... Не тянул я на белокурую бестию Фридриха Ницше. А вот высокий и статный Юрка хорошо бы смотрелся в эсэсовской форме от Хуго Босса.

А служил тот Юрка тогда в генштабе в Москве. Карьерный офицер в новой России, тьфу-ты, Российской Федерации. Простите, оговорился. Москва ведь распахнула себя для всех, как вокзальная потаскуха, а малая мать-родина у всех инородцев своя. Она любима и свята. Грязная дура-Россия должна накормить и обогреть всех и каждого, кто готов пнуть её в знак благодарности. Каждый русоед расскажет, как колониальный царизм запрещал белорусский и украинский языки, после польского восстания Кастуся Калиновского. А генерал Муравьёв-вешатель закрывал украинские и белорусские школы, которых тогда и в помине не было. Школы-то были в Западнорусском крае польские по высочайшему соизволению царя Александра Первого в угоду милому другу Адаму Чарторыйскому. Любимые поляки монарха дверь в кабинет ногой открывали, а то и змеились в потайную дверцу, сделанную специально для сердечных дружков из шляхетных магнатов.

* * *

Что касается поляков, то среди местной интернациональной мешанины они в Прокопьевске вызывали особый пиетет. Теперь у моих внуков это называется "респект и уважуха". Поляков у нас ну так любили, что чуть ли мёдом не мазали. У школьников были в моде наколки на латинице: "Адась", "Лешек" т.п.

Ещё Лесков писал о русских либеральных придурках 19 века, кудахтавших, что на всех русских "пала польская кровь" за три их антирусских восстания, очень аккуратно и почти бескровно подавленных царскими войсками. Проклинали и фельдмаршала Суворова за геноцид поляков, тогда как Суворов в десятки раз больше пролил русской крови, подавляя восстание Пугачёва. Горевал о слезинке высланного в Сибирь поляка и Толстой. Для русских интеллектуалов того времени признание "польской крови" на руках у русских было что-то вроде тайного знака для посвященных масонов, как через сто лет такой неприкосновенной святыней станет признание еврейского Холокоста и укроповского Голодомора.

Трогательно и нежно выписал тончайшими мазками картину страдания потомка высланных поляков Астафьев. Гордый шляхтич в знак протеста отказывался работать на русских, а жил в сибирской глуши за счёт подаяния от тех же русских. Эдакая мелочная контрибуция мелочной душонки. Знаменитый писатель-деревенщик, похоже, и понятия не имел не только о поляках, но и о русском народе вообще. То есть он был, как и все интеллигенты, страдальцем по Западу, антикоммунистом и антисоветчиком, что и старались привить в русских душах партия и чекисты, которые только для вида казались святее Маркса и Ленина. А в ранней юности писатель-деревенщик Астафьев отраду находил в западных кинолентах, где ему показывали "правильную" жизнь, как он сам исповедовался в своих писаниях. Перед смертью он даже попал на элитный круиз по Средиземному морю для "новых русских". Странно, но его "западенская" мечта не совпадала с теми представлениями из древнего фильма "Большой вальс" о композиторе Штраусе, какие он лелеял всё жизнь, в душе проклиная нелЮбую Россию. На теплоходе Астафьев вместо сказочного дворца Шёнбрунн в Вене с аристократами голубых кровей увидел бомжей на свалке у элитного посёлка охраняемого типа. После этого он уже и носу не казал из-под своего Красноярска, матеря всех и вся до конца жизни.

* * *

Что-то подобное случилось и со мной, но, слава богу, только в юности, а то помирать в дураках как-то не очень-то пристойно. Мой прадед-поляк тоже был выслан с семьёй в Сибирь из бывших подпольских Барановичей и сгинул для советских властей без вести на необъятных сибирских просторах. То есть сбежал из поселения, бросил семью на произвол судьбы, поменял документы. Я считал себя потомком невинно пострадавшего гордого польского шляхтича. Но когда уже в студенческие годы через друга, студента-историка, подрабатывавшего в архиве, узнал, что мой прадед был многократно осуждён как вор-форточник, я перестал интересоваться своей родословной. Но любви к гордой Польше, нэньке Украине, синеокой Балоруссии и хвойно-янтарной Прибалтике ещё не утратил. Там ведь живут полуевропейцы, которым стоит сделать лишь маленький шажок, чтобы стать полноценными европейцами под стать эталону европеизма -- немцу. Правда, ныне среди них трудно сыскать белокурых бестий, кумиров Ницше. Всё больше чернявые, курчавые, смуглые и горбоносые встречаются.

Немецких школ у нас не было, по крайней мере, на моей памяти. Была школка или классы для изучения корейского языка. Зато уж польских курсов было столько, сколько не было и поляков в городе. Я перебывал почти на всех занятиях. Научился и болтать на фене местных полякующих. Нас коробило крылатое выражение: "Курица -- не птица, Польша -- не заграница". Польша для нас была Европой, а Европа это почти что Америка с трупно-зелёным светочем в руке. Европейская культура манила, как будто рядом не было более культурных Кореи, Китая и Японии. Нарасхват шли в киосках журналы "Шпильки", "Господыня", "Урода" ("Красота") и прочая дешёвая польская периодика с элементами эротики. В России для нас ничего интересного не было. Всё заманчивое пряталось за западным кордоном.

Мы, полонофилы, перебрасывались шуточками типа: "Войско Польске -- вшистке моторове, вшистки на роверах, пан Пилсудский -- на моторуфке" и были столь же гонорливы, как настоящие поляки. "Робота не зайонц, в лес не учекне", "Баба с возу -- коням льжей" и так далее... Возмушались насмешками: "Ещче Польска не згинела, а сгинечь мусе...". Приветствовали себя харцерким: "Чувай!" За точность фонетической передачи не ручаюсь. Слышал это от старого деда-таёжника, который, возможно, "за польским часом" закончил свои доступные ему три класса, а потом в тайге и грамоту забыл.

И это в Восточной Сибири! Повторяю, и это всё в двух шагах от величайших культур Кореи, Китая и Японии. Ну а помимо преклонения перед "польщизной" у нас, естественно, на радио, ТВ, в самодеятельности и повсюду цвёл культ украинской песни и хохмачей вроде стариков Тарапуньки и Штепселя. "Песняры" уральской выделки и "Верасы" польско-белорусской штамповки не выходили из эфира. Это для советской пропаганды было как бог свят. Все старорусское и коренное русское было такое занудное, типа зубной боли под коронкой. А вот украинское -- яркое и "искравое". "Верховына -- маты моя...", "Червона рута", "Знов зозули голос чуты в лиси,

Ласт╕вки гниздечко звылы в стр╕с╕, А виивчар жене отару плаем,

Тёхнув писню соловей за гаем".

А уж "Гандзя-рыбка", "Писня про рушник", "Розпрягайте, хлопци, кони", "Чоpниийи бpовы, каpийи очи", "Несе Галя воду", "Стоить гора высокая" казались классикой жанра. Ну уж и непременно "Цвите терен, цвите рясно" ежедневно звучали по радио в почти дальневосточном Прокопьевске. Складывалось впечатление, что Русскую Сибирь поднимали и обживали исключительно поляки, украинцы, белорусы и лабусы. О засилье прибалтов в советской песенной культуре умолчал сознательно. Ребята работали профессионально и на совесть, не претендуя на высокие посты и места в президиуме. Халтурщиков среди них не помню.

Я ничего не имею против белорушчины, польщизны и хохломании. Я даже не возражаю, что 90% советских песен -- музыкальные темы из репертуара хоральной синагоги или поделки в духе клезмера из еврейского местечка-штетля. Они естественно вошли в советскую культуру, это уже на самом деле русская культура. Только из русских почему-то старательно делали нерусских выблядков, которым место в тридцать пятом ряду среди блистательного созвездия советского мультикультурья. А для прибалтов, поляков, белорусов и хохлов были отведены почётные места в президиуме.

Опять-таки меня завертело не туда, в живую действительность, а я ещё не успел рассказать, как я из полонофила стал "свидомым украинцем" и борцом "з москалями" вплоть до лозунга: "Пустим кишки москалям!" Тогда ещё не придумали кричалку: "Москаляку на гиляку!" Учтите только, что я и в упор тогда ещё не видел труды величайших украинских будителей и просветителей. Не читал Сциборского или Донцова, тем более Грушевского, но рисовал в шизофренических бреднях Великую Украину от Бреста до Владивостока, признаюсь честно. Наверное, гены навеяли. А уж про панов Потоцкого и Духинского, узревших через лесковский "мелкоскоп" в русских беспородных дворняжек от скрещивания тюрок с угро-финнами и слышать тогда не мог. Просто культурницкая атмосферка навевала эту придурь. Глюки от той дури, что незаметно подмешивала в культурный корм для советского быдла в стойлах партийная пропаганда, потому что большая часть теоретиков марксизма-ленинизма брежневской эпохи в детстве бегала босиком по украинским, белорусским и прибалтийским хуторам.

2

Моя мать получила должность главврача в таёжном санатории "Горячие ключи". Мы с ней поселились в уютном домике за городом у целебных источников. Я ходил в ближайшую деревенскую школу. Тогда не было разницы между выпускниками из деревни и города. Паренёк из сибирской глуши мог запросто поступить в МГУ, правда, за исключением факультетов философии, психологии, журналистики и ещё нескольких. Разумеется, со свиным рылом нельзя было соваться на учёбу и в дипломаты -- МГИМО. А на физику, математику, авиастроение -- пожалте, вьюноши! Но я убоялся столицы и решил выучиться дома.

Когда поступал в местный политех, я жил в городе у дядя Феликса. Дядя был замдиректора шахты, имел пятикомнатную квартиру и приёмную дочь. Дочка его поначалу казалась мне так себе. Это потом она выросла в раскрасавицу, когда стала киноактрисой и телеведущей.

Я поступил на горный факультет, а общежития мне не дали. Пришлось снова жить у дяди Феликса. Дядей я его называю потому, что он был женат на двоюродной сестре моей матери.

С виду он был из себя настоящий подкарпатский гайдук -- горбоносая бандитская рожа с горящими очами и обвислыми усами. Родом был из Ивано-Франковска, закончил Львовский политех, работал на шахтах Львовско-Волынского каменноугольного бассейна. Потом добровольно перебрался в Прокопьевск.

Его жена, моя двоюродная тётка, очень гордилась своим мужем целиком и полностью -- от его красивой внешности, высокой должности до звучной европейской фамилии. С удовольствием называла себя по телефону:

-- Это я, Нина Ярош.

Дядя Феликс бурчал:

-- Какая ты Ярош? Рыжкова ты.

Это была перевранная писарями девичья фамилия тётки. На самом деле все в нашем роду по матери -- Рыжко, а по отцу -- Гудиновичи.

Вечерами дядя Феликс любил играть со мной в шахматы и хмурился, когда я затягивал свою любимую песню "За Сибиром соньце усходыть", которую любил петь мой погибший в шахтном завале дед.

Зовуть мене Кармелюком.

Кажуть, що вбываю.

Я ж никого не вбываю,

Бо й сам дущу маю...

-- Что ты опять затянул это бандеровщину?

-- Иван Кармелюк боролся за свободу украинского народа от москальского гнёта.

-- Во-первых, не Иван Кармелюк, а Устим Кармалюк. Во-вторых, ни за какую свободу он не боролся, а был изощрённым душегубом. Сейчас такого бы с радостью взяли в спецназ в диверсионно-разведывательную группу. В совершенстве говорил на идиш, молдавском, украинском диалекте и русском литературном языке. Если бы ты интересовался психологией, то понял бы, что перед тобой просто тип лихача-психокинестетика, который не может не бороться за первенство во всём. Кстати, у великороссов был его полный аналог -- народоволец Сергей Желябов, который сам напросился на виселицу после покушение на Александра Второго, лишь бы не отстать от своих подельников и войти в историю.

Гуцул дядя Феликс строил из себя забойного русопята. Все прибалты для него были недоделанными лабусами, украинцы -- дебильными рагулями и жлобами-хохлами, а белорусы -- подополяченными бульбашами. Меня просто выводил из себя его великорусский шовинизм и утверждение, что шаровары, кушак и чоботы запорожских казаков -- повседневный наряд турецкого крестьянина прошлых веков, как и оселедец или чуб -- прически янычар.

-- Как бы ни называлась твоя страна в прошлом, что бы ни случилось в прошлом с ней, никогда не осуждай ни страны, ни народа. Народ всегда прав. Если бурчишь на свою страну, ты работаешь на её врагов. А врагов у нас, русских, всегда хватало.

-- Вы же не русский, -- дядя Феликс.

-- Позволь мне самому определиться. Был бы ты поумней, то понял бы, что русские -- последняя сила, удерживающая человечество.

-- Удерживающая -- от чего?

-- От края бездны, умник.

Мне было вдвойне обидно такое слышать от украинца-западенца, потому что сам тогда я уже перекрасился из сарматствующего полонофила в свидомого бандеровца, как сейчас говорят. Даже жидкие усёнки отпустил. Хотя повторюсь, что никакой "теоретической" подготовки по бандеровщине я не получил. Кстати, даже "Радио Свобода" на украинском не слушал, потому, что у меня не было минского приёмника "Океан". Тогда было царство коротковолнового эфира, как сейчас повсюду властвуют компьютерные сети.

Забыл уточнить, что на излёте советской власти общежитие политеха было под завязку забито торгашами-мешочниками из солнечного Туркестана и неграмотными потомками грамотеев Фирдоуси и Омара Хайяма. Дядя Феликс обещал устроить меня в рабочую общагу своей шахты. Но я учился да учился себе в политехе, перешёл уже на третий курс, играл с дядей Феликсом вечерами в шахматы, а о рабочей общаге дядя ни словом не упоминал.

Как-то я не выдержал и ляпнул грубовато:

-- Дядь Феликс, а как мой вопрос с общежитием?

-- Да я сразу же на следующий день выписал тебе направление. Вон оно лежит на подоконнике. Уже выгорело на солнце. Только на кой это тебе? У меня ты имеешь в распоряжении отдельную комнату, прекрасное питание, да ещё тебя твоя тётка обстирывает. А вся стипуха остаётся тебе на пиво.

Тут я всё понял сразу -- Феликс задумал женить меня на своей дочке. Тётка моя была бесплодной, дочку взяли в детдоме. Мы с ней не родственники по крови, нас можно поженить.

Не то чтобы моя троюродная сестрёнка была уродиной, просто так себе скромница. Я же не знал, что этот серый воробышек через пару лет станет жар-птицей и секс-бомбой. И ушёл в общагу.

И ещё мне надоели дядины насмешки над самым святым для меня -- нэнькой Украиной, анекдоты про тупых хохлов и безголовых гуцулов. А рассказы Гашека про тупых украинцев-русинов из дядиной библиотеки для меня тогда были просто отвратны. Меня бесило его утверждение, что самый классный и рентабельный уголь -- только на Кузбассе. Прокопьевск -- самый перспективный и безопасный для проживания город, а Львов-Лемберг -- австрийское захолустье.

-- Немцы-австрияки по историческим проигрышам держат почётное второе место перед вечными неудачниками поляками.

Короче, меня уже достал дядя Феликс и этот Прокопьевск. Даже столовая в моей рабочей общаге меня бесила. Она ничуть не напоминала изящное западное кафе. Там вечно было в меню только борщ с огромным куском мясом в глубокой тарелке до краев, гречка с двумя огромными шницелями, каждый на полтарелки, и жигулёвское пиво. За всё -- про всё за вычетом стоимости бутылки выходило пятьдесят копеек, цена двух пачек папирос "Беломорканал", а стипуха у меня была семьдесят два рубля, потому что я учился на горном факультете. За общагу платил меньше трёх рублей в месяц. На пиво оставалось слишком много и без заботы моего дядюшки Феликса.

Получив диплом, я даже с ним не попрощался, когда из Сибири укатил во Львов. Хотел ли я перебраться оттуда на вожделенный Запад? Да. Рвался туда, как на потерянную родину. Но советская граница была на замке. Мы жили в клетке за запорами. Только в старости я понял, что это была не клетка, а оранжерея.

3

Львов -- Лемберг -- Львув -- Львив... В Стрийском парке цвели липы. Я наслаждался европейской красой и чистотой. Рядом со мной на лавочке молодая мама подбрасывала на руках пухлого мальчонку, одетого в расшитую крестиками сорочку.

-- Сколько ему? -- спросила женщина, сидевшая рядом.

-- Нам уже годик, мы уже большие... Батька экзамены сдаёт, а мы гуляем. -- Мать качала малыша и смеялась. Он хмурился. -- А ну давай, маленький, ходи-ходи ножками!

-- Вы правильно делаете, что заставляете его ходить. У вас очень крупный мальчик, широко посажены бёдра, он не сделает первого шага сам. Затруднённая локомоция. Простите, но я врач.

-- А вот и нет. А вот и тётя ничего про нас не знает. Правда, маленький? А вон гули, видишь? Беги напугай, беги...

Малыш серьёзно насупил чёрные бровки, оторвался от руки матери, сделал три тяжелых шага и замахнулся на голубей. Они вспорхнули у него из-под ног. Мальчик пошатнулся и тяжело плюхнулся на песок, удивлённо и обиженно посмотрел на женщину-доктора.

-- Ух-ты, какие мы тяжёлые! -- Мать подхватила его на руки, он хмурился и отворачивался, когда она его целовала.

-- Поздравляю, вам повезло!

-- А у нас всегда так... Мы всегда будем первыми, мы с Западной Украины! -- мама снова подбрасывала малыша. -- А во-о-н гули где, сыночка! А мы ещё выше взлетим.

Мальчик оттолкнул ручонкой её губы, умными чёрными глазёнками следил за парящей в жарком небе стайкой голубей. Ярко светило солнце. Цвели липы. Ветерок раскачивал их жёлтые крылышки-соцветия. В тягучем, пахнувшем мёдом воздухе гудели пчёлы...

Львов тогда ещё был областной русский советский город, разве что с изящной австрийской архитектурой. Украинским Пьемонтом, столицей национального возрождения он станет чуть позже. Был там уникальный польский диалект, я его не понимал, да и говорили на нём только старики, дворники да молодые сантехники. Я слишком рано приехал на Западенщину и не застал майданного неистовства, о котором страстно мечтал.

Галицкий говор, который, по мнению истинных галичан, и есть чистый украинский язык, мне тогда не удалось услышать во Львове. Тогда ещё престижно был говорить по-русски, чтобы выказать городскую образованность. При скрытом обожании всего польского. Кстати, остаточное дыхание польского языкового владычества я потом застал и в Белоруссии.

Кстати о дыхании. Говорят, сейчас Львов воняет, как отхожее место. Что-то там неладное с очистными сооружениями и фекальной канализацией. В мой приезд воздух во Львове был душистый и вкусный. Хотелось вдыхать и дышать им до головокружения.

Как сейчас представляю -- каменная лестница зигзагом поднимается в гору. Выводит на мощёную кривую улочку, где не ходят машины. Высокие особнячки по самую крышу увиты одичавшим виноградом изабелла. Вязкий запах виноградных листьев мешается с тягучим медовым ароматом липового цвета и чабреца. Захожу в булочную за украшенными замысловатыми узорами стеклянными дверями. Эту красу травили по стеклу плавиковой кислотой, наверное, ещё австрияки. Беру круглую паляницу, коробочку буковинского щербета к чаю и пачку сигарет "Верховина". Цена их была настолько смехотворная, что дешевле только "Гуцульские" -- цена пары билетиков на трамвай. Но по ароматности и диковинной мягкости нынешняя курительная дрянь из смеси брендов американского табака "Вирджиния" по сравнению с львовскими сигаретами окажется на уровне моршанской махорки. Это был край моей мечты. Я был на седьмом небе от счастья.

Необычайно тихо для большого города. С нижней улицы под горой доносятся звонки трамваев. Огромная клумба во весь двор. Да и весь Львов -- огромный цветник. Розы только что полили, запах прибился к земле. Вдоль забора из дикого камня шпалеры цветущего жасмина. Он пахнет и после полива. Царство диковинных ароматов. Неуловимой горчинкой отдает кусок паляницы, что я откусил. Сладкими травами и черносливом отдаёт дымок сигареты.

Потом песня, вживую, а не из радио:

Цвитэ тэрэн, цвитэ рясно,

Та й цвит опадае.

Хто в любови не знаеться,

Той горя не знае.

Поют в окне второго этажа две черноволосые смуглянки, очаровательно чисто. Два парня остановились послушать.

-- Чья эта гуцулочка слева?

-- Влада Матяш. За ней Петро с автобусного увивается.

-- Эй, Володимера, теперь навсегда моей будешь!

-- Я вольная, ничьей влады над собой не знаю.

* * *

Галичанскую мову я услышал в Раве-Русской, провинциальном городке на самой границе с Польшей. Там я вдоволь налюбовался на контрольно-следовую полосу и колючую проволоку на погранпереходе. У меня на улице десять попросили показать документы и спросили, с какой целью я оказался в пограничной зоне? И понял, что даже червяком проточиться через границу не удастся.

Зато узнал, что западенцы не целуют в губы, а цёмают в бусю, а детей просят дать буську. Гулящих девок называют шлёндрами, потому что они шлёндрают туда-сюда. Мужики носят сподни, а не штаны. А забросить нужную вещь и забыть, где она, называется запердолить.

Господыни застилают столы обрусами-скатертями, а канапы-диваны -- красивыми капами-покрывалами. Завешивают окна ладными фиранками-занавесками, жарят на пательне пляцки з бульбы -- драники.

В свободное время кобеты-бабёнки, сидя в удобном фотеле-кресле, мечтают о сличном ковАлере. Мэта-мечта -- дождаться часа, когда она сможет сделать шлюбную фрызуру-причёску, насмарувать пысок или намурзюкать пысочку, то есть напомадить губы, обуть мешты на обцасах, это туфли на каблуках, надеть платье с открытыми раменами-плечами и вельон с пацьорками, фату с бусинками. А после -- устроить дефиляду-гулянку, дома поднять келишки-рюмки за молодых.

Все эти словесные ошмётки из польского языка и идиша я встретил и на западе Белоруссии, разумеется, с учётом местной фонетики и в более приглушённом состоянии. Шильда -- вывеска, цетлик -- чек. Разве что я в Белоруссии не застал утвердительного "добже", как в Раве-Русской, зато там деревенские пацаны колесили на роверах-велосипедах и могли при случае дать по зембам-зубам. И культура там была почти что деревенской.

А на Галичине файная кобета живёт в городском доме под стромким дахом-крышей, держит свои колечки-перстёнки, корали, бусы-пацерки из янтаря-бурштыну в шуфляде, выдвижном ящике, в гайтанчике из оксамита-бархата. Любит посидеть с колежанкой-подругой за филижанкой гербаты, попросту чашкой чая, в маленькой кнайпе-кафейной или кавярне, где никогда не подают алкоголя. Даже ликёром или ромом не сдабривают каву-кофе.

В западных частях Украины и Белоруссии вы и по сей день найдёте фотографии предков, файных хлопцев, отъехавших на заработки в город. На всех фото лишь одна классическая поза: европейская шляпа набок (не селянский капелюш), нога поставлена на табуретку, чтобы родные видели новые сапоги (не лапти и не постолы). Левая рука покоится на выставленной коленке, чтобы все видели зегарек-часы. А сам мондрый хлопак, умный парёнёк, в костюме и при галстуке, что той пан. Западники, что хохол, что бульбаш, веками равнялись по панской Польше на Западную Европу. Любовь к русскому языку в советское время -- просто дань конъюнктуре, позволяющей сесть в клятой Москве на хлебную должность и перетянуть за собой полхутора родни.

По себе знаю, что называть западенцев частью выдуманного большевиками "триединного русского народа" это всё равно, что ждать преданности от волчонка, которого ты выкормил ещё слепым из бутылочки через соску. Сколько волка ни корми, он всё равно в лес (Европу) смотрит. Спиной к нему не поворачивайся. Если сам не нападёт на тебя исподтишка сзади, то пойдёт служить в полицию к захватчикам -- румынам, полякам, немцам или запишется добровольно в миротворческий корпус, чтобы охотится за русскими партизанами в демилитаризованной зоне ответственности ООН где-нибудь между Екатеринбургом и Курганом. И поверьте, будет делать это умело, с отвагой и уверенностью в своей правоте. Потому как эти москали всему миру обрыдли одним своим существованием. Они всё в мире заколомутили, рассказали неграм и арабам, что лучше быть свободными, чем рабами. И развалили мировую колониальную систему, при которой европейцам тихо и ладно жилось. Русские во всём виноваты. В этом никто из "братских народов" не сомневается.

Классические новоделы украинского и белорусского "языков" добротно сляпаны на селянских диалектах польского языка, которым дворня пользовалась на панском подворье. После развала СССР они уже смело дошли до "кляссы", "лямпы" и "глёбуса". Эдакая подделочка под независимые народцы, включая подкарпатских русов, которым ближе и роднее венгр, а не таёжный русак. И вообще причём тут братья-славяне и вся православная братия, если уж обобщать? Не было ещё такой войны, чтобы освобождённые русскими от турок болгары не воевали против России. Одноверные русским румыны добросовестно помогали немцам брать Сталинград, причём хорошо воевали, по воспоминаниям фашистов. Чехи поставляли немцам против русских танки и механиков-водителей, не говоря уже о стрелковом оружии. Так где вы родственичков для русских увидели? Наверное, в запойных глюках. И по сей день любой немец благосклонней отзовётся о русских, чем братушки-славяне и православные одноверцы -- греки, румыны, молдаване и грузины.

* * *

Меня опять потянуло не в ту сторону, и вот возвращаюсь к своей истории. Деньги на каву, гербату и пыво заканчивались, бесконечно вкусным воздухом львовских кавярен и кондитерских сыт не будешь. Я горняк по специальности, горнопроходчик-маркшейдер. Устроился на угольную шахту на Волыни. Прав был дядя Феликс, не шахта то была, а шахтёнка-копанка, ни одной лавы-тысячницы. Пласты по полметра в толщину, а захват рабочего органа добычного комбайна -- больше метра. Половины пустой породы отцеживается на обогатительных фабриках. Слёзы, а не дОбыча.

Но именно на шахте я познал эта заведёнку западенцев-рагулей -- гуртом добре й батьку бити. За мои попытки заговорить на мове, надо мной смелись. Я для них был намоскаленный хохол, чужой и совсем пропащий. Галичане слишком напоминают чурок в армии. Когда узбек или другой сарт среди русских один -- он мировой паренёк, пусть даже и таджик. Но когда их много, русским мало не покажется. Сначала газават, а потом халифат. Что-то мне в этом видится слишком мало от европейского сознания. И ещё поразило, что руководство шахты до горного мастера -- все принципиального говорили по-русски, "чтоб свою образованность показать".

И ещё я подметил, что волынянин и галичанин -- совсем разные люди. Волынян бы я назвал историческом эталоном русского человека. Они чище душою великороссов и разумнее украинцев. Совершенно самобытный народ, остаток богобоязненной Киевской Руси. Тем не менее, оставаться на Волыни или Ровенщине я не захотел -- там тоже не любят чужаков. Всё правильно, а за что нас дворняжек приблудных из Сибири любить? Любить надо родных, ближних и близких. А где та Сибирь?

На Брестщине тогда ещё говорили в глуши на украинских говорках, но на Гродненщине повсюду был слышан только русский язык. Это меня очень удивило -- официальный белорусский язык звучал только на радио. Причём в анекдотической форме: журналист задаёт вопрос доярке на белорусском, она же отвечает только по-русски.

Мне, этническому сибирскому поляку, приятно было видеть в деревнях рушники с польским пожеланием приятного аппетита "СмачнЭго!", но огорчали деревянные дощатые православные церквушки близ самой границы с католической Польшей, уже свободной от советской оккупации.

В целом же западные русы Бреста и Гродно хотели казаться святее папы римского -- они были более советскими людьми, чем даже москвичи. У Василя Быкова есть чудесный рассказ, что родители в 1939 году с плачем не хотели отдавать детей в только что созданные белорусские школы. Они желали счастья своим детям. Пусть бы они получали образование на "панской мое", русском или польском языке, а не на "селянской говорке". Потом русский по крови Быков стал на западе "Быкау", когда стал получать немыслимые даже для западных писателей гонорары в иновостраной валюте, хотя по прежнему все свои книжки писал на русском языке, а потом, потея в трудах, переводил на польский новодел. Называл остров "выспой", хотя и на территории Польши осталось довольно поселений под названием Островец.

* * *

На гродненщине около Новогрудка я подметил в лицах жителей антропометрические маркёры таинственных литвинов исчезнувших ещё до падения Великого княжества литовского, русского и жемойтского. В первую очередь бросается в глаза особая красота потомков литвинов. У них продолговатый череп (не европейского типа, а чуть круглее), сплющенный с висков. Тонкий хрящеватый нос "уточкой". Глаза с въедливым взглядом расположены по прямой линии. Узкие губы тоже в прямую линию. Выдаются скулы, из-за того, что череп сплющен с висков.

Такой типаж очень редок в Белоруссии. Очевидно, литвины были в ВКЛ немногочисленой кастой завоевателей, чем-то вроде воинов-руси Рюрика. Но свою капельку крови они оставили. Пламенность и страстность завоевателей в них не угасли. Фотографии руководства Белорусского народного фронта демонстрировали сплошь потомков литвинов. Но это были уже деграденты и дегенераты, им не удалось повторить то, что удалось Ольгерду-Хельгарду, -- покорить огромную страну от моря до моря. Власть осталась в руках западных русов и поляков. Причём чаще всего поляки предпочитали на всякий случай запись "русский" в личном деле.

* * *

В Белоруссии я был туристом и бродягой на случайных заработках. Но совсем рядом была только что освободившаяся от русского ига Прибалтика. И вот я на пороге Западной Европы -- передо мной граница свободной Литвы, но на самом деле всё-таки немножечко Жемойтии. Зеленоглазый жмудин-погранец едва сдерживал исходившую в лае овчарку. Странно, служебный пёс не должен быть пустобрёхом.

-- Ещё шаг и я спущу собаку!

-- Да будь ты человеком, я такой же европеец, как и ты.

-- Русским не дозволено в Европу.

-- А неграм, туркам и арабам -- можно? Смотри, я законопослушный, честно пошёл на погранпереход. А мог бы и лесом границу перейти.

-- Тебя бы всё равно поймали и дали пару лет исправительной тюрьмы. У нас не любят русских оккупантов. Мы -- чистая Европа, вы -- вонючая Азия.

* * *

На российско-латвийской границе в Псковской области местные староверы предлагали мне перейти границу в ватаге батраков, которые вкалывают в независимой Латгалии на своих единоверцев. Но у меня европейское мышление, а не русское мЫшленне. Я официально попросил политическое убежище в Латвии у белобрысого манекена с неподвижными чертами лица. В ответ получил конопатым кулаком в морду и удар ногой под дых, когда валялся на полу камеры для допросов нарушителей.

На эстонской границе я битых полчаса рассматривал курносую морду под натовской кепкой.

-- Ты же русский!

-- По отцу и матери. Но порву любого, кто полезет к нам из Монголоордынщины. На всех голодомировых нашей Европы не хватит. Так что не нарывайся. Тут неподалёку американская военная база. Режимный объект. У меня приказ стрелять без предупреждения.

Как говорится, русский человек задним умом крепок. Ещё до прихода крестоносцев в Прибалтику русские полочане и новгородцы презирали центральную власть. Потом они стали прислугой немцев и слились с ливами, пришлыми эстами, жемойтами, латышами и эстонцами. Только на пороге смерти я понял, что русские люди, проникшиеся западничеством, -- это пораженные ветви и сучья народного древа. Их мне нужно отсечь, чтобы зараза не охватила весь народ. И не трястись над каждым эмигрантом только потому, что мы с ним одной крови. Это однозначный враг, служивший в чужой армии и трудившийся на чужую страну.

4

С надеждой попасть в Европу -- полный облом! Тогда ещё не пришло наше время. Правда, будучи во Львове, наблюдал отрадную картину -- парень с арийской внешностью подростка из гитлерюгенда, ну просто как с фашистского плаката, нацепил на чёрную рубаху значок польских пионеров-харцеров, похожий на гитлеровские наградные кресты. Старый швейцар у кафе, завидев это, расчувствовался и пустил слезу: "Добре, хлопчыку! Нащих у схронах богато. Прыйде и наш час". Но в это как-то не верилось.

Местная западенская молодёжь повсюду больше напоминала обычных русских гопников. Нынешних правосеков, свидомых и свядомых тогда ещё втихаря готовили в лесных лагерях. На свет божий их не выпускали. В Белоруссии лагеря военно-спортивной подготовки молодёжи в европейском духе затоптали, как тараканов, когда ночью вдруг включили свет в кухне.

Везде я был чужой. И во Львове, и на Волыни меня принимали за москаля из-за записи в паспорте, тогда ещё была такая. При мне мои единомышленники только ёжились и помалкивали, как бы я не рвал рубашку на груди, доказывая верность украинско-польской идее построения антирусского Междуморья от Клайпеды до Одессы.

То же самое было и в Бресте и Гродно, только белорусы осторожничали в выражении своего литвинского превосходства. Они -- белые русы, то есть без примеси пшеков, чуди и татарвы. Про шляхетский гонор тогда ещё не поминали.

А так хотелось бы всем западникам пануваты, господствовать неограниченно. Бесконтрольно, безответственно, бездумно: "Чтобы у нас все было и нам за это ничего не было". Нет худшего пана, чем бывший холоп, чтобы вы знали, кляты москали! Но имперский намордник ещё не позволял нам высказать это вслух.

Лично же для меня оставался один вариант освобождения от русской ордынщины -- Питер, русский вавилон, где сам чёрт не разберёт, кто есть кто.

* * *

В Ленинграде (его переименовали в Питер только через полгода) мне встретилась всё та же советская гопота, только позолоченная, как старинный сусальный пряник. Я им пытался втюхать мысль, что россияне это угро-финны, а не русские, а им хоть кол на голове теши. Ведь именно с финнов жила местная фарца. А на хохлов с бульбашами им было просто наплевать, а уж на пшеков тем более. Никакого уважения к представителям высшей расы чистых по крови арийцев.

Какие-то липовые эстонцы, а скорей всего русаки из Нарвы, втянули меня в угасающий бизнес фарцовщиков. Эти жулики делали свой гешефт на обмене у финских туристов дешевых шмоток на русскую водку. Эти джинсы, рубашки с металлическими пуговичками и майки с английскими матерными надписями в русской глубинке шли за бешеные деньги у любителей западной экзотики. А таковой, снова напомню, была вся советская молодёжь.

Моя задача была круглые сутки напролёт пить с финскими туристами, а мои подельники разводили их невыгодный шмоточно-водочный обмен. Менты терпимо относились к пьяным финнам, но отсекали от их компании русских приставал. Вот тут-то и помогла мне не совсем арийская внешность. Меня, похоже, менты не различали с финнами. Круглая белобрысая курносая рожа с белыми бровями и ресницами -- лучшей маскировки не придумаешь. Я валялся пьяный в обнимку с пьяными же финнами на лужайке посреди пустых бутылок, и никто из блюстителей порядка ко мне не приставал. Валяться в доску пьяным -- привилегия финна в Питере, потому как дома у них был тогда полусухой закон. Я помогал грузить пьяных финнов в невиданные тогда у нас автобусы-аквариумы. Затаскивал в багажник их рюкзаки, набитые медицинскими грелками с водкой. Провожал до самой границы и выходил из автобуса, на прощание махнув рукой.

* * *

И вот тогда выпал нежданно-негаданно выигрышный билет. Очнулся я из пьяного угара от нестерпимой боли -- нога попала в металлическую перекладину, которая ограждала ступеньки автобуса, а какой-то мужик тащил меня наружу, ругаясь не по-нашенски. Из всех его слов я понял только "стоп" и "сити". Поднапрягшись, вспомнил английские слова и спросил:

-- Уот сити?

-- Осло, -- сплюнул водила и швырнул меня на брусчатку. -- Алкохейкки рюсся.

Я сел на мостовую и огляделся. Автобус отъехал. Я остался сидеть на мокрой от дождя мостовой. Какой-то старик катил мимо тележку на велосипедных колёсах.

-- Суоменруотсалайнен? -- спросил меня этот мужичок с изломанным и вмятым носом. Забавно, что оба уха его были продырявлены, словно когда-то его собаками травили.

-- Я не из Суоми!

-- Похоше, влип ты-ы, рюсся.

-- А ты кто?

-- Я эт-то... как эт-тооо... Я выпивоха и всё тут. Тебе тут нельзя валяться. Норвеги -- НАТО. Топай со мной. Есть местечко. Там запрятка надёжна будет.

Старик катил тележку с собачьим дерьмом и дохлыми крысами. Наверное, есть у них такая служба -- собачью заразу всякую собирать.

-- Берись за телешку, а то полицай зырит. Пусть тумает, мы с тобой на пару вкалываем.

-- Не понимаю, как я сюда попал.

-- Пьяный тур Хельсинки -- Питер?

-- Ага. Я провожал друга.

-- Бывало не раз. Я помогу, рюсся.

-- У меня голяк на кармане.

-- Меня тут не любят, тебя не любят. Похоше, мы с топой грипы из одной корзинки.

* * *

Старик завёл меня в каморку под лестничным пролётом в подъезде старого дома.

-- Вот мы дома. Вода есть, туалет -- параша. Руки мой, я тебя покормлю, рюсся.

-- Тут воняет как-то не по-нашенски.

-- Рядом рыбный рынок.

-- Тут сыро и зябко. И снег какой-то липкий, как блевотина младенца.

-- Море рядом.

Бутерброды с жареной селёдкой я глотал, не разжёвывая. А водка была похожа на одеколон.

-- Это не водка, это дешевый джин. Токументы не украли?

-- Все при мне. Меня зовут...

-- Не надо. Не хочу знать про тебя, а ты называй меня Ахто Леви. Я не настоящий Ахто Леви, но так я записался в документах у норвегов. Они тут не знают про Ахто Леви. Норге -- страна великих писателей и композиторов, а они их не читают и слушают только африканский стук и бу-ба-бух вместо музыки.

-- А я не слышал про такого писателя.

-- Это старый русский писатель. Я его фанат. Он мне жизнь спас. Как спас -- никому не скажу, только тебе. Я кашдый вечер перед сном пою сальми для него.

-- Псалмы?

-- Да, молитвы. Я ведь не суомалайнен, не ээстилайнен, а православный карел. Люблю русских, как любил настоящий Ахто Леви. Пишу русский хорошо, но говорю плохо. Как всё сейчас плохо.

-- Да, времена поменялись. Жизнь поменялась.

-- Похоше... Ты ведь проснулся после пьянки в другой стране.

-- Да, в Норвегии.

-- Нет, ты проснулся без родины.

-- Меня лишили советского гражданства?

-- Уже нет большой Советской России.

-- А куда делась?

-- Похоронили в лесу.

-- Каком лесу?

-- Беловешская пушша.

-- А что от СССР осталось?

-- Точно не скажу, но пока большой бардак у вас -- это точно.

-- Война?

-- Нет, просто демократия и вольница.

-- Хреново.

-- Не отшень-то. Пока бардак, ты успеешь вывернуться от полицаев и домой вернуться.

-- Это на какие шиши?

-- У меня машина. Довезу тебя до пограничного перехода Ваанамаа Тулли или по-русски Болотовка под Выборгом. Здание старое, слеплено в один корпус, чтоб теплее было. Там одна хитрая штучка придумана. Называется карман или пандус. Туда поломоечные машины скатывают, швабры уборшицы кидают. Это советская территория, но находится как бы в Финке. Запутанные коридоры и дурные турникеты, на лабиринт похоше.

-- Сам чёрт ногу сломит?

-- Похоше... Запоминай Я, пяной, скандалю с погранцами. Они меня скручивают, бьют и пинают, а ты нырнёшь под турникет и свалишься по наклонной в этот карман. Только не разбей водку. Я тебе дорогую "Финляндию" куплю. Выпиваешь литруху и засыпаешь. Утром тебя разбудят уборщицы, на руки наручники -- доставят куда надо. Вот ты и дома.

-- Слушай, Ахто, а зачем ты для меня стараешься?

-- Я кода на Воркуттаа в лагере сидел, русские бабы незаметно совали нам хлеб или пирожок, когда нас водил конвой на работы. Чухонка или шведка, а тем болей норвежка зэка не пожалеют.

-- А как ты сам тут оказался?

-- Бывший бандит и убийца Ахто Леви подсказал. Он ездил по лагерям. Судьбы людские поломатые записывал. И шепнул мне: "Не поверю, чтобы саами (а мать моя из лопарей была) не смог по болотам за границу убечь".

-- А что, вышка светила?

-- Невашно. Забудем об этом. Лучше про Ахто Леви. Подарил он мне секретную книжку на финском. Книжку белорусского мыслителя Ивана Лукьяновича Солоневича. Он сам, его брат и племяш по болотам в Финку из лагеря сбежали. Ну я и утёк их путём. Молотой токда был.

-- Слышь-ты, а про эту дырку на границе, ну, карман или пандус, ещё кто-нибудь знает?

-- Кому надо, тот и знает, -- ткнул он пальцем вверх.

-- Так ты шпион, информатор тайный? Сексот? А ещё бывший зэк!

-- Ахто Леви был кокда-то бандит и убийца, а потом стал писателем и приглашённым экспертом МВД. Толковал им понятия жизни уголовного мира. Он мне шепнул, что на всякий случай в каждой стране должен быть человек, преданный русскому миру. И посоветовал мне двинуться в Норвегию подальше от Финки. А ещё дедушка Ахто мне предсказал, когда наступит конец Советской России.

-- Предсказание сбылось?

-- Точка в точку. И сказал, к этому приложили руку русские финны, особенно выкормыши Вилле Куусинена, академика марксизма из Москвы. Дедушка Ахто сказал, что без рюсся мир скатиться в срыв.

-- В обрыв?

-- Похоше. Так что я спасаю тебя не зазря, а по завету Ахто Леви, который велел всем чудинам держаться русских. Понял?

-- Понял.

-- Тогда -- молчок обо мне навсегда. Ты меня никогда не видел.

-- Не вопрос. А таких много на Западе?

-- Достанет.

-- Слышь-ка, Ахто, а в Германию ты меня можешь перебросить?

-- У тепя там родные?

-- Никого.

-- Кто тебя будет кормить? Работать там тебе не дадут. Западу нужны предатели, а ты пяной рюся, а не предатель. Глаза говорят. Убивать рюся не станешь.

-- Дадут пособие как жертве преследований жестокого советского режима.

-- Нет Советской России, нет жертв советского режима. Свобода и демократия. А рюсся нигде не любят, только я люблю. Так что проспись, а вешером мы поедем домой.

* * *

Проснулся я в выборгском вытрезвителе. Прапор швырнул меня в одних кальсонах и босиком на пологую скамью, с которой похмельному не встать без чужой помощи.

-- Надо сдать его в КГБ, тащ капитан. Попытка нелегального пересечения границы.

-- Не пудри мне мОзги с этим фарцовщиком, Петренко. Что нашли при нём? Я не в вижу в перечне вещей абсолютно ничего интересного.

-- Так ничего при ём и не было, кроме пустой бутылки водки.

-- Петренко, дозволь заглянуть в твои честные очи? Пограничники дали мне совсем иные сведения. Ну, сам принесёшь или обыск организую со служебными собачками?

Петренко обиженно поджал губы и ввернулся с упаковкой джинсов, вельветовых рубашек с металлическими пуговицами и кипой "коттоновых" маек. Так высокопарно именовала фарца майки из чистого хлопка. прощальный подарок таинственного "Ахто Леви".

-- Ничего не забыл?

-- Так дефицитные колготки наши бабы из прошлой смены расхватали, тащ капитан! -- чуть ли не со слезами на глазах буркнул Петренко. -- Я для своей девушки даже не урвал.

-- Твой Прокопьевск где, Гудинович?

-- Кемеровская область, Сибирь.

-- Петренко, попроси судью, чтобы дала этому придурку тридцать суток, а не пятнадцать. А то он на билет до Сибири не заработает.

* * *

Месячный срок исправительных работ я отбывал в уже переименованном Ленинграде-Питере на Кировском заводе. Выгребал металлическую стружку из подпольных транспортёров и цедил со стоков шлифовочную грязь с металлическими опилками, круто замешанную на охлаждающей эмульсии. Но на билет до Прокопьевска так и не заработал. Хватило только до Минска. Тогда мы все ещё были с советскими паспортами, и рубли ходили советские. Кажется, только, в Прибалтике скакали зайчики да белочки на банкнотах.

Признаюсь, я долго жалел, что вопреки словам старика Ахто из Норвегии не добрался до Лиссабона, где я бы весело ночевал с неграми из Анголы, Гвинеи-Бисау или Мозамбика под мостами. Всё-таки было что вспомнить на старости лет. Приключения всё-таки. А так-то получается, что мне нечем гордиться по поводу моего героического прорыва советской границы.

В Америку и Англию меня не тянуло. Там банки давным-давно отобрали у местных терпил землю и жильё, и все привычно снимают квартиры, как американские фермеры арендуют у банкиров землю, которую сами когда-то с кровью вырвали из рук индейцев. Рабом-вольноотпущенником быть не захотел и осел в последнем заповеднике социализма, где ещё зверствовал последний кровавый диктатор Европы, и бродило дерьмо из-за пачки польских дрожжей в сортире надворнго типа, называемом оппозицией.

В Белоруссии (не путать с европейской Беларусью) я всего лишь за день устроился в Солигорске на калийную шахту, которую называли тут рУдником. Но шахта и в Африке шахта, как не назови.

В Солигорске я и женился, как на грех, на местной польке. Я привел невесту в самосшитом платьишке из ситца безо всяких свидетелей в загс, потому что её родители на дали согласия на брак с залётным сибиряком с неясным прошлым. Нам выделили комнату в общежитии. А в Минске в то время продолжали протягивать во все стороны линии метро. Мастерам проходчикам сразу предлагали кооперативную квартиру ещё по завету от Петра Мироновича Машерова, подлинного создателя белорусского народа навроде как бы Мустафы Кемаль-паши Ататюрка в новой Турции. Только в отличие от него в каждом белорусском городе не стоит по памятнику Машерову.

Мы с женой перебрались в Минск, где мне за пару лет удалось получить от государства социальную двушку, которую уже при зачатках капитализма мне удалось бесплатно оформить в собственность. Кризис 1998 года сделал мою квартиру почти что бесплатной для меня. За что я по гроб жизни останусь благодарен последнему диктатору Европы. И за то, что он прекратил бурление говён, навёл порядок в стране и дал нормально пожить, вырастить и выучить детей.

Польское сарматство-манихейство давно отболело и отвалилось с моей души, как сухой струп. Я больше не хотел собрать всех славян под коронный меч европейской Польши и привить им европейскую культуру. Строить из себя бандеровца в чужой стране было глупо. Ещё глупее было бы примазаться к местным свядомым борцам за белорущыну. Хотя самые забубонные свядомые русоеды были прямыми русскими выходцами из России, русскими по отцу и матери.

Местных полякующих недопшеков тут было мало. Они извивались, как уж под вилами, между желанием хапнуть гранты на цветную революцию и страхом сесть в лагерь за оппозиционные беспорядки или получить по сопатке от русского белоруса, которых всё ещё было больше половины населения. Не моя вина, а моя беда, что с самого Прокопьевска по документам я числился русским. Я с этим свыкся и другого уже не хотел. От того-то и к полякующим не пристал.

Моя фамилия была Гудинович -- чисто польская. Меня пытались усовестить, как ксендзы Козлевича: "Доконд пан идзе!" И поменять национальность. Или хотя бы взять "карту поляка". Мне было за тридцать лет, у меня уже подрастали двое детей. В эти годы меняют мировоззрение только идиоты. А то уж больно мои метания напоминали мокрую полосу, которую оставляет под собой шагающий бык, которому приспичило на ходу.

Хотя, надо признаться, я одно время сошёлся с местными свядомыми. Ходил на их сборища под бел-червонно-белым прапором и литвинской "погоней" -- белым рыцарем на коне. И даже в пьяном угаре мечтал, правда, не о Белоруссии от Бреста до Владивостока, а о "белорусской Швейцарии", но книги братьев Солоневичей, о которых мне рассказал старик Ахто из Осло выбили дурь из моей башки. Я наконец-то скрепя сердце признал, что никаких белорусов, россиян и украинцев до 1918 года не было, не было даже триединого русского народа, а был единый русский народ, рассеянный по шестой части суши, но один, хотя и не единый. Русский -- человек почвы, а не крови. Вспомнить хотя того эстонского солдатика на границе, который готов порвать любого русского за подачку от европейского хозяина. Пораженные космополитической заразой ветви русского дерева следует отсечь и сжечь, чтобы заразу не распространяли. Так я стал русским по духу вопреки моим сложным генетическим линиям, в которых не было ни единого русского.

5

На пенсию я по полному праву вышел к столетней годовщине Великой Октябрьской социалистической революции в 2017 году. "Проходимцы", то есть горнопроходчики, долго не задерживаются на работах под землёй. Силикоз съедает лёгкие -- лёгочная жидкость растворяет микроскопические частички песка, превращаясь в губительную кремниевую кислоту. Пришлось выбираться на поверхность. Строительство подземных сооружений -- поработал прорабом на стройке. Ну, там, подземные гаражи всякие под офисными зданиями, подземные переходы на авторазвязках, путепроводы.

Но мои тринадцать лет подземного стажа почти не сказались на пенсии, которую мне назначили на уровне среднестатистического почтальона. Мы ведь уже стояли почти на пороге Европы, а пенсия для трудяг -- пережиток социализма. Пенсионного содержания достойны только госслужащие рангом не ниже третьего. А я -- горный мастер, прораб, инженегр. Не депутат, понимаш, и не госчиновник администрации президента, не ментовский генерал и даже не генеральный прокурор.

Я бы помалкивал себе в тряпочку до самой смерти. На мою пенсию можно было бы скромненько доживать свои оставшиеся мне годки на дачных грядках. Да тут кредитные банки принялись свирепствовать не по-детски, а по-европейски. Довольно скоро после реформ финансовой системы страны на западный лад моей льготной пенсии едва хватало на оплату коммунальных услуг. Судьба задолжника за квартплату -- остаться без крыши над головой. Пенсионер должен работать, а безработица в стране зашкаливает за красную метку на циферблате манометра на перегретом паровом котле. Чем больше выселишь злостных неплательщиков, тем скорей многоэтажный дом перейдёт в собственность банка. Всё правильно -- введи свободную экономику в самой благополучной стране, уже через год-другой появятся безработные, бездомные и голодающие. Ничего другого я и не ждал.

Обе дочки мои были удачно замужем. Сделали меня дважды дедом. Жили отдельно от нас с бабкой. Я бы просто жил-выживал безо всяких идеологических вывертов и плевать хотел на всю политику и Европу. Но Европа сама впёрлась к нам без спроса не на постой, а как полноправная хозяйка, старая жирная потаскуха. И мой город стал разрастаться, как раковая опухоль, вширь и ввысь.

Скромненькое нагромождение наших простеньких многоэтажек очень долго маячило за старой кольцевой дрогой из-за березовых рощиц и запущенных колхозных яблоневых садов. Когда-то легендарный правитель Машеров хотел превратить свою синеокую республику в яблоневый рай. И превратил бы, если бы его самого не сбили на пике карьеры.

Напротив моего дома у реки по строго параллельным посадкам вековых дубов и лип можно было догадаться, что там был подъезд к панской усадьбе. А по чёрным сваям, торчащим недалеко от берега из воды, было видно, где именно давным-давно был деревянный мост. К высокому обрыву неподалёку от реки прилепились чёрные развалины, похоже, костёла -- всего полстены и фундамент. Дети побаивались этого места, которое у них называлось почему-то "чёртов дом". К тому же в яблоневых и грушевых садах можно было из зарослей бурьяна бухнуться в скрытую буйной зеленью глубокую яму -- подвал какой-нибудь панской службы. А подвалы-склепы у польских панов были глубокие и вместительные. Чревоугодие и пьянство в Речи Посполитой магнаты не считали за порок, жратвой и питьём забивали подвалы. Католические прелаты на этот счёт скромно опускали очи долу, а то и вовсе закрывали глаза, потому что и у самих пузо выпирало из-под сутаны так, что наперсный крест впору бы называть набрюшным. Потому как чревоугодие -- мать всех пороков. Или уже не так?

С моего балкона я любовался буйной порослью, скрывающей "чёртов дом", обвитый диким хмелем. Особенно красив был трёхсотлетний дуб на вершине холма над обрывом, где покоились развалины костёла. Зайцы резвились в заброшенных яблоневых садах, с ветки на ветку прыгали белочки, ну и лисички там подъедались.

Потом с ослепительными улыбками фотомоделей в исподнем с реклам и мультяшными чудищами из фильмов ужасов пришёл долгожданный дикий капитализм, которого ждали почти все как наступления царства безделия и халявы, так наши люди представляли рай капитализма по западным кинокомедиям. Наши окрестности преобразились. Берёзовые рощи и колхозные яблоневые сады пошли под нож бульдозера. На их месте воздвигли диковинные отели, мотели и бордели, казино и круглосуточные рестораны, всенощные искусственные катки, боулинги, сауны с бассейнами и прочие всякие развлекательные центры с фейерверками и воплями пьяных гуляк по ночам.

И белорусская скромная, ночью темноватая и тихая столица, некогда фортификционный и торговый центр третьестепенного древнерусского княжества, затем еврейский штетль и деревянный губернский городок почти на уровне уездного, а после войны с фашистами -- полноправная европейская столица, отстроенная в стиле сталинского ампира и хрущобных микрорайонов, местами превратилась в европейский город. Злачными местами, надо бы сказать.

До неузнаваемости преобразилась столица якобы независимого государства с выведенным в пробирке населением, которое никак не смогло за сто лет сплотиться в единую белорусскоязычную нацию, несмотря на все потуги добродетелей за бугром, за лужей и за забором. Повсюду висели указатели на латинице почему-то в чешской транскрипции. Так и свербело в заднице навсегда избавиться от русского языка, но русская речь царила повсеместно. Не удалось внедрить искуственный польский диалект, что запросто дважды получилось у немцев в во время оккупации Первой и Второй мировой. Тогда все шутцманы и расстрельные подразделения отдавали команды только на белорусском в том виде, как его представляли будители нации. А в мирное время русскость так и пёрла из всех щелей, как их ни затыкай.

Минск с восторгом принял архитектурную вестернизацию из стекла бетона с изломанными формами, подержанное автобарахло и крикливые дешёвые шмотки для стран третьего мира. Сбылась мечта почтенной авторессы "Хижины дяди Тома", что когда-то европейцы глянут на мир ярких цветов и полутонов глазами негра, которого привлекает всё яркое, броское и блестящее. Но я не о том хотел рассказать. Среди скопища развлекательных строений на месте развалин "чёртова дома" воздвигли удивительное трехэтажное здание из кривых геометрических плоскостей, смешно сопряжённых друг с другом. Над ним по ночам горела яркая вывеска:

"СЛУЖЕБНАЯ ГОСТИНИЦА ДЛЯ ТЕХПЕРСОНАЛА"

Почему я подался в вахтёры? А потому что путь в Европу лежит через распроданные иностранным банкам бывшие колхозные земли и леса, порезанные на металлолом заводы и толпы безработных и бездомных, готовых работать за чечевичную похлёбку.

Я к тому времени успел вдоволь порыть траншеи, вывезти кучи мусора и почистить фекальные колодцы, но постоянной работы пенсионер без протекции получить не мог, хотя я был "молодой" пенсионер на досрочной пенсии. И тут я вдруг получаю голубой конверт, а в нём письмо. Неведомая компания сообщает, что я прошёл конкурс на вакансию администратора гостиницы для техперсонала, о котором и понятия не имел. На должность администратора, а проще говоря -- вахтёра или швейцара, не пойми что. Место администратора в гостинице для неизвестного техперсонала высокой зарплатой вырывало меня из общей массы человеческих отходов и избавляло меня от угрозы потерять квартиру за неуплату коммунальных услуг и перейти в разряд в вечных нанимателей, как давно уже повелось в Европе. Но я пока ещё жил в собственной квартире. Надолго ли? Это только великий бог по имени Банковский Кредит ведает.

Директором гостиницы был моложавый стройный хлыщ, одетый, как лондонский клерк, одержимый консерватор, с трёхдневной щетиной. Он держался величаво и строго. Старался придать своей речи лондонский выговор, частенько вставлял английские фразы. Именно английские, а не американские из голливудских фильмов. Что-то в этом директоре было знакомое. На какой-то миг мне показалось, что я узнал в нём моего дядю Феликса. Но этого просто не могло быть. Дядя наверняка в те годы был уже глубокий старик. Но фамилия босса была всё-таки Ярош.

-- Вашего дедушку или папу не звали Феликс?

-- Меня и самого зовут Феликс. Могли бы и глянуть на табличку на двери моего кабинета.

-- Простите, Феликс Ярош, родом из Ивано-Франковска вам не родственник?

-- У меня не может быть родни, сорри.

* * *

Кем был этот приходящий в гостиницу на ночлег техперсонал, никто не знал. Он только развлекался перед сном в зале игровых автоматов, казино, боулинге, сауне и биллиардной. Внутренний техперсонал -- уборщицы, сантехники, электрики -- никогда не покидал здания. Ни бара, ни ресторана, ни буфета в гостинице не было, словно жильцы подзаряжались электричеством от блоков питания или прямо из розетки. И все молчали, словно могли обмениваться мыслями и без слов. Ключей от номеров никто у меня не спрашивал. У каждого постояльца была кнопка для кодового замка от апартаментов. Со мной не здоровались и не прощались. Меня тут никто не замечал, словно я восседал в ливрейной униформе за стойкой портье в виде манекена только как часть интерьера.

6

Я забыл сказать, что в развалинах костёла, на которых была построена гостиница для непонятного техперсонала, начисто исчезли зайцы. Белочки больше не скакали по деревьям. Стрижи не носились в высоте с пронзительным писком. Зато угнездились совы, сычи и козодои. Шастали большие чёрные кошки, я таких прежде не видел. На дубе, который вздымался над бывшим обрывом свили гнездо чёрные аисты, которые обычно чураются соседства с человеческим жильём. Про вОронов я уже не говорю. Эта краснокнижная птица неожиданно облюбовала этот многовековой дуб с дуплом, из которого по ночам утробно ухал филин. И почему-то завелись летучие мыши, вот уж чего никто не ожидал в городе. Они висели днем под стрехами крыши, состыкованной по последней моде из сложных кривых выпуклых поверхностей, и нещадно гадили на окна, подоконники и дорожки у здания. Приглашенные работяги из клининговой компании в оранжевых униформах каждый день мыли стекла, очищали плиточное покрытие дорожек и негромко матерились, чтобы не потерять работу.

* * *

В последний день моей службы в гостинице для странного техперсонала я получил уведомление об увольнении без объяснения причин и конверт с солидным выходным пособием -- годовой зарплатой. О профсоюзах и защите прав трудящихся тогда уже давно забыли.

Ровно без четверти двенадцать я повесил в шкаф свою швейцарскую ливрею, расписался в журнале прихода-ухода, и тут вдруг затрезвонила пожарная сигнализация. Охранники покинули свой пост у входных дверей и ринулись к пульту, чтобы его отключить. На мои возражения они просто буркнули:

-- Атмосферные явления. Всё в порядке. Вам-то что? Идите домой. Вы здесь больше не работаете.

Они и ночью не снимали чёрных очков.

Не успел я выйти, как к моей стойке бодрым шагом, радостно потирая руки, подошёл молодой директор.

-- Прошло первое предупреждение? -- спросил он со злорадной и даже хищной улыбкой.

Охранники кивнули в ответ.

-- Что ж, выйдем и посмотрим, -- вывел меня директор под локоток из здания гостиницы на травку газона. -- Ага, в небе ярко звёздочка сияет.

-- Венера? -- тупо спросил я, потому что совсем не разбираюсь в карте звёздного неба.

-- Ага, почти что античная богиня вечной юности.

Мне было неприятно стоять с начальником, нагло выбросившим меня на улицу, но тот настойчиво держал меня под руку железными пальцам.

* * *

Ни с того ни с сего поднялся ветер, налетела чёрная туча, застучали по крыше и плиткам дорожки редкие, но крупные градины. Мой бывший начальник всё на отпускал моей руки. Я не смог даже спрятаться от града под козырьком над входом в гостиницу.

-- Это не надолго. Заряд сейчас пролетит и закончится.

Молния ударила в дуб над гостиницей и расщепила ствол. Гнездо чёрного аиста разметало ветром. Погасло уличное освещение, свет пропал и в окнах гостиницы. Снесло за речку и стаю воронов с филином, а летучих мышей словно размазало в непроглядной темноте.

Последующие удары молнии дружно пронзили воздух до самой земли ломаными линиями, и ветер утих. Включились уличные фонари.

В отблесках атмосферного разряда лицо шефа изменилось. Передо мной теперь был гладко выбритый человеком средних лет с благородной сединой на висках.

-- Дядя Феликс? Вы!!!

-- Догадался, наконец. А всё сомневался.

-- Прошло почти сорок лет, а вы всё тот же.

-- Что такое сорок лет обречённому на вечность?

Я вырвал локоть из его цепких пальцев.

-- Почему вы меня уволили? Я не совершил ни одного косяка, ни одной промашки, ни одного опоздания или нарушения дисциплины.

-- Прости, чисто автоматически. Иначе поступить не мог. Таковы наши правила -- наказывать рублём и увольнять лучших из лучших. Принцип отрицательного отбора. На том мой мир стоит -- карать самых умелых и старательных. Как сказал когда-то висельник атаман Краснов, которого так чтут ряженые донские казаки, "если я хочу властвовать, я должен уничтожить у подчинённых мне народов всё сильное, одарённое, образованное, всё лучшее, способное к протесту! Останется одно быдло, которое само полезет в ярмо!"

-- Так что получается -- в вашем наилучшем из миров, дядя Феликс, доктора физматнаук, а также и технических, биологических наук и светила медицины по помойкам роются. Это правильно?

-- Что поделать... Эпоха просвещения и научных открытий закончилась. Впереди полная безграмотность -- достаточно прочитать строчку рекламы и расписаться в долговых обязательствах перед банком. Забыл из уроков истории, как первооткрывателей сжигали на кострах? Темнота и мракобесие -- вместо лечения лишь заговоры, магические заклинания. А насчёт светил медицины я не согласен -- они процветают.

-- Формацевтические концерны наживаются на липовых лекарствах? Сначала по всем телепрограммам прут передачи о вкусной и здоровой пище. Затем катится колесо рекламы лекарственных средств от ожирения и заболеваний желудочно-кишечного тракта. Затем снова реклама обжорства и так по замкнутому кольцу?

-- Бизнес, мой милый. Финансовые реки должны течь непрерывно, чтобы твёрдо держалась власть банковского капитала. Всё по моим правилам. Жизнь может течь и без банков, но банкиры -- мои прислужники. Только они способны держать вашу жизнь за горло, а не армия и полиция. Власть банков -- моя власть над этим миром.

-- Зачем же вы увольняете самых трудолюбивых, талантливых и умелых?

-- Банкиру достаточно семь классов. Высшее образование вообще портит потенциального уголовника. Отрицательный отбор оставит самых безруких неумех и неграмотных дебилов, их которых вырастают Джеки-потрошители. Время Черчиллей, Лениных, Рузвельтов и Сталиных прошло. Нынешние правители с трудом подбирают слова и едва читают заготовленные им спичи. Даже политической карты мира не знают, путают Автрию с Австралией. Выбирать правителей впредь будут не по деловым качествам, а степени родства, соседства и землячества. Вот так-то вы добровольно и подкатите к пропасти. Вымирать будете не странами, а целыми континентами. Но не все подряд, а избирательно, как я намечу.

-- Дядя Феликс, ты сам сатана во плоти?

-- Ты мне льстишь, милок. Я поставлен "смотрящим" за этой планетой, выражаясь уголовным жаргоном, который властвует в вашем эфире на "русском шансоне" а проще говоря - на песенном блатняке, который вы возвели в ранг высокой культуры. С моей подачи, разумеется. Я даже не Яхве, не Элохим, не Адонай, но и не низкий Молох, а просто демон средней величины, правда, не из последних. Хотя под смертоносный взор Денницы пока что не допущен по рангу.

-- Вы превращаете нашу жизнь в сущий ад!

-- Ну ты и брякнул, не подумавши. Ад вас ждёт впереди. Я тебя предупреждал: хочешь остаться чистым -- спускайся в угольную шахту. Не хочешь замараться в грязи -- держись подальше от Запада. Тебе, в отличие от нас, ангелов, белых и чёрных, дарована Богом свобода выбора. Что тебя тянуло в западную грязь?

-- Ц-цивилизация.

-- На помойке?

-- Там же чисто-чистенько! Тротуары шампунем моют.

-- Чисто, как в борделе, хочешь сказать? Там просто боятся венерических болячек.

-- Всё равно там цивилизация!

-- На Западе встаёт моё чёрное, невидимое, для вас, солнце. У них цивилизация держится на прирождённом страхе. У русских нечисть всегда жила в подвале или на чердаке, если не поминать леших в лесу и кикимор на болоте, да русалок сухопутных на ветвях в березняке, которые могли защекотать до полусмерти, только и всего. Они просто мелко хулиганили. А в остальном нечистики были приручёнными, домашними, нечто вроде домашнего божка-хранителя, то есть домового, гуменника и банника. Стоило только перекреститься и сказать "С нами крестная сила!", и нечистик пропадал из виду. Никаких полуразложившихся трупов, злобных скелетов в шкафу и оживающих в полночь покойников в ваших детских "пугалках". Русских никогда не терзал бытийных страх, как европейцев. Вот когда Польша вошла в состав России, европеец Гоголь-Яновский в своём "Вие" познакомил вас с извечным европейским страхом перед смертью. А до того вам жилось веселей и беззаботней, чем вашим западным дальним родственникам. Что? Гордые европейцы не считают нас за родню? Так пусть идут они лесом! Только не нашим. У них больше нет будущего, а у вас впереди тысячелетия.

-- Всё это красивые слова. А жизнь показывает иное.

-- Не жизнь, а навязчивая реклама. Если перевести это на скучный научный язык, то у русских была здоровая психика. Люди в Западной Европе были параноиками пусть и позитивными. Даже ваших душегубов не сравнить с Джеками-потрошителями. Злодеи Опта и Кудеяр-атаман сумели раскаяться, вымолить у Бога прощение и поставить на века святую Оптину пустынь. Да, вы очень похожи по скандальному характеру, склонности в выпивке и внешности с шотладскими горцами и жителями ирландских болот, разве что у ваших людей психические расстройства были редки, а у западных -- почти норма. Оттого-то резьба и пальба в детсадах и школах Запада.

* * *

Я глянул в небо. Непонятная Венера разрасталась до невероятных размеров.

-- Не бойся, это не рождественская звезда. Второго пришествия Христа не жди.

-- Это не звезда, а ракета, дядя Феликс. Она летит к нам. И всё время увеличивается!

Дядя Феликс довольно хмыкнул:

-- Ты прав -- это ракета, но сигнальная ракета. Она показывает, что моя операция началось. Завтра же сваливай с детьми и внуками в Прокопьевск, пока не поздно. Неделька на сборы у тебя всё же есть. Успеешь.

-- Кстати, а как поживает моя тётя и ваша приёмная дочка? Я студентом боялся, что вы задумали поженить нас.

-- Зря боялся. Это была не дочка, а ассистентка из нашей нечисти. У нас детей не бывает. Мы бесплодны между собой, можем оплодотворять только земных бабёнок, чтобы они рожали омменов, чертенят от слова "обмен". Но оммены тоже бесплодны и долго эти метисы не заживаются на свете. Я тебе не позволил бы жениться на чертовке. Ты мне всегда нравился.

-- Она хорошо устроилась?

-- Да ты слышал о ней. Она ведёт передачи для девочек на ТВ. Такая вся из себя, с мелкими кудряшками.

-- Неужто Сонора Скабронски? Теледива, светская львица, законодательница мод и звезда гламура. Пример для подражания и предмет обожания для всех школьниц.

-- Совращать малолеток -- её призвание, что тут поделаешь.

-- Она и есть новая вавилонская блудница?

-- Куда ей до неё! Мелкая чертовка, хотя и с замашками дьяволицы. Но с вашим ТВ блестяще справилась -- порнуха, обжорные программки и кровавые сериалы на каждом канале -- её работа.

-- Говорят, она обольстила самого президента России!

-- На то она и создана, милый мой, чтобы совращать всех подряд, от детей до правителей... Но мы отвлеклись. Убегай в Прокопьевск, пока не поздно.

-- Ядерная война? Нашествие инопланетян?

-- Простой принцип домино -- одна за другой по Западу прокатятся техногенные катастрофы. Захлопнутся ловушки.

-- А что за ловушки?

-- Всякие и разные. Например, большие города. Мегаполис -- это ловушка без выхода. Самая надёжная ловушка. Рано или поздно я вас похороню под их обломками, как Вавилон, Рим и города древних латиноамериканских цивилизаций.

-- Майя и ацтеков?

-- Хо! Это уже поздние наросты на старых язвах. В Перу и Боливии существовали некогда такие, что вам и не снились никогда их достижения.

-- Почему мы о них не знаем?

-- Я их вовремя закрыл. Они знали слишком многое. То, о чём людям и не следует знать.

-- Каким образом закрыл? С неба падёт огонь и сера, повторение Содома и Гоморры? Или ядерный взрыв до полной витрификации, когда земля превращается в стекло.

-- Не фантазируй. Чем сложнее инфраструктура общества, тем оно уязвимей. На юге это проще простого -- останови водоснабжение и очистку питьевой воды. Чума придёт на следующий день на парочку с холерой. На севере -- отключи многоэтажки от отопления и электричества. Половина населения вымерзнет зимой, другая половина подохнет от кишечных инфекций без воды и фекальной канализации. Всего за двадцать пять лет я очищу Европу и Северную Америку от глобалистской заразы. Выжившие будут на коротконогих коняшках ковырять землю деревянной сохой и копать огородики под картошку. И на полтыщи лет я обеспечу безопасность Вселенной и подниму свой подупавший рейтинг.

-- Что ж нас ждёт?

-- Выживших счастливчиков ждёт жизнь в норах по берегам рек и ручьёв, где есть питьевая вода.

-- Палеолит? Первобытнообщинный строй?

-- Все гораздо хуже. Потеря связной речи и трудовых навыков. Животное существование до разрыва планеты силами внешнего гравитационного воздействия или вечного оледенения при краснеющем Солнце. Но это конечные планы Преапокалипсиса. Пока я ограничусь локальной профилактикой для евроамериканцев.

-- Зачем вы хотите уничтожить именно амероевропейцев?

-- Точнее, евроамериканцев по обе стороны Атлантики. Я же профессиональный деструктор. В мои функциональные обязанности входит уничтожение цивилизаций, достигших глобалистского пика, нравится мне это или нет.

-- Евреев ты тоже закроешь?

-- Причём тут евреи? Им как раз-то ничто не угрожает. Они не создают цивилизаций, а вживляются в другие, как мозговые паразиты или бычий цепень. Евреи могут быть религиозной общиной или гангстерской корпорацией, как в случае с Меером Ланским-Сухомлянским из Гродно и Беней Зигельбаумом в Лас-Вегасе, сплотивших сицилийских мафиози. Но разумный паразит не станет уничтожать организм, с которого кормится. Кроме евроамериканцев, у меня три клиента на очереди -- Россия, Индия и Китай. Но все они -- ваньки-встаньки.

-- Это как понять?

-- Я уже три раза закрывал Китай и Русь-Гиперборею, а они поднимаются снова. С Индией я вообще пять раз мучился, это тебе не Вавилон, Карфаген или Рим, которых можно было одним ударом прихлопнуть.

-- Дядя Феликс, скажите честно, зачем вы это делаете?

-- Делаю это из шкурного интереса. Мне нужна эта планета. Я не могу позволить никому превратить её во вместилище чистого зла. Тогда её уничтожит Всевышний. Мне в данный момент достаточно для равновесия между добром и злом оставить в лидерах только русский и ханьский мир. Эти ребята добрые, но разные. Их конкуренция не подведёт мою планету под кару небесную, и я останусь Князем мира сего. Прикинь-ка, почему в ответ на сигналы астрофизиков, ищущих собратьев по разуму, одна лишь тишина и немота?

-- Не представляю себе, почему. Наверное, во Вселенной больше нет разумных форм жизни.

-- Они как раз-то есть, их очень и очень много, просто не хотят с вами связываться. Инопланетные цивилизации помнят, что вы натворили за миллионы лет.

-- Дядя Феликс, нашей цивилизации от силы двенадцать тысяч лет!

-- Это ты той бабушке скажи, которая семечками на остановке торгует. Она всему поверит, и колдунам, и хиромантам и шарлатанам от науки из телевизора. Известно тебе, отчего именно планета Земля окружена галактической пустыней?

-- Меня не учили астрономии. Наверное, так сложилось по ходу развития Вселенной.

-- Нет, просто разумные цивилизации, которым вы в кости въелись своим жлобством, насилием, страстью к захвату чужого пространства и имущества, наслаждением властью и упоением своим преимуществом над бездомным, бесправным и голодным, аннигилировали окружающие галактики, чтобы создать зону отчуждения от вашего зла, а вас опустили в первобытную дикость без членораздельной речи, я не говорю уже о письменности и науке. Ваша Солнечная система окружена зоной отчуждения на миллионы световых лет.

-- Так за что же?

-- За грехи ваши тяжкие.

-- Неужто все инопланетяне без греха?

-- Представь себе, первородный грех был только у землян.

-- Праматерь Ева захотела и залетела?

-- Оставьте женщину в покое. Она творит чудо -- рожает и поднимает на ноги детей. Вы заключили завет с Властителем Тьмы, моим непосредственным начальником. Ты знаешь его имя. Человек должен служить только Богу, а вы тянетесь в бездну прямо к Властителю Тьмы, которого когда-то называли Лучезарным, как лягушка сама лезет в пасть к ужу. И сегодня вы обвешались, трезубцами, двуглавыми орлами и рыцарями на белом коне -- символами, которые означают верность Темнейшему. Уже и куры не кудахчут о былой России, тем более об Украине и Белоруссии, которых никогда не было, кроме как при большевиках. У вас может быть только один символ -- святой животворящий крест.

-- Не мы выбирали общество угнетательского типа. Я против угнетения.

-- Любое общество угнетательское. Гуманистическое общество угнетает уголовников, рвачей и ловкачей, воров и убийц. В зверском государстве они бы стали князьями, президентами, депутатами, миллиардерами. А им в гуманном обществе с детства твердили в школе, что они двоечники, тупицы и дальше ПТУ не пойдут. Вверх поднимались умники, а потенциальные миллиардеры становились сантехниками, торговали цветами на ранках или облапошивали в карты лохов на пляжах Крыма и Сочи. Между прочим, Шарлемань, Тамерлан и ещё много великих завоевателей были неграмотными.

-- Александр Македонский был учёником древнегреческого мыслителя Аристотеля.

-- За то и погиб юным... В прогрессивном обществе свободного труда и самоуправления действуют жёсткое правило -- "Не работаяй да не яст!", что впоследствии для лёгкости уразумения перевели на русский -- "Не работающий -- не ест!", или "Кто не работает, тот не ест!"

-- Но это же лозунг большевиков!

-- Нет, это лозунг общества, организованного на здравых началах. Получается, банкир и бандит с большой дороги должны голодать или питаться скромненько, как все? Ещё маньяки, садисты, ворюги, жулики и людоёды должны оказаться за решёткой. Это и есть угнетение. Так ты против любого угнетения?

-- Неужто в других галактиках нет угнетения!

-- Нет. Только ваша Земля -- исключение. Поэтому вас и изолировали от цивилизованной вселенной. Вы напрасно посылаете сигналы в космос собратьям по разуму. Ваши сигналы блокируются, чтобы вы не занесли свою заразу в иные галактики.

-- Наша планета -- в изоляции?

-- Дошло наконец!

-- Земля -- изолятор?

-- Я бы сказал -- лепрозорий. Вы неизлечимы. А я нечто вроде начальника исправительного лагеря на краю света в зоне вечной космической пустоты.

-- И что же, за провинности предков их потомки веками должны мучаться?

-- Хорошенькое дельце -- провинности! Праиндусам выйти в дальний космос было все равно что сейчас детям на велике прокатиться. Знал бы ты, что они вытворяли с покоренными планетами -- даже зверства древних иудеев с соседними народами детской шалостью покажутся. Праиндейцы тоже очень быстро освоили левитацию. Их космические корабли достигали субсветовых скоростей. И они затеяли такую войну за колонии-планеты, что Вселенная всколыхнулась.

-- И дальше?

-- Вас решили полностью уничтожить, но я заступился. Дал слово, что сделаю так, чтобы больше никогда на Земле не появилось глобальной империи. И поработал на совесть. Нынешние индейцы -- тихие и молчаливые полуаутисты со своей кокой и галлюциногенными грибами, а индийцы -- непротивленцы злу насилием, ешьте меня мухи с комарами. Теперь настал черёд европейцев. Я сработаю на упреждение и не дам им стать новым вселенским злом. Из них получатся точно такие же дурачки.

-- Так получается, все мы -- зэки?

-- ОсУжденные, если говорить жаргоном тюремной администрации.

-- Так нечестно.

-- Зато безопасно для инопланетных цивилизаций. Мы иногда подаём вам надежду обрести собратьев по разуму, забавляясь с летающими тарелками и пришельцами. Но это всё ваши галлюники и глюки, не более того.

-- Дядя Феликс, ты сказал, что не дал уничтожить Землю и злопакостных землян. По доброте душевный или из расчётливой филантропии?

-- Нашей братии разрешено обретать материальный облик лишь на атмосферных планетах с согласия их обитателей. Только вы согласились на партнерство с нами. Земля -- наша единственная база в вещном мире. Вы тянетесь к нечистой силе, колдовству, чародейству и магии. У вас душу воротит от заповедей Христа. Земля -- наша единственная база во Вселенной, где мы можем материализоваться.

-- Это вам зачем-то нужно?

-- Представь себе, как тяжело нашей пакостной натуре пребывать вне пространства и времени. Там все твои злостные замыслы как на ладони. Ваши грехи подпитывают нашу энергетику и позволяют нам обрести человеческую внешность. Теперь понял?

-- Понятно -- дьявол питается нашими удовольствиями.

-- И их можно получить только в вашем мире. Тот чистый мир полностью под Его контролем. Там не побезобразничаешь.

-- А Земля под вашим контролем?

-- Да, представь себе... Мы поставили надёжный щит, но Небесное воинство ухитряется его время от времени пробивать, чтобы присматривать за вами. На вашей куцей памяти было три мощных прорыва обороны. В первый раз неопалимая купина дала Моисею десять заповедей и заставила его вывести евреев из говноверчения греха в Египте. Но евреи продержались лишь триста лет. Потом вплоть до Талмуда и Шулхан-Аруха евреи только тем и занимались, что выхолащивали десять заповедей и притворно толковали своих же пророков. Второй прорыв Небесного воинства был осуществлён методами тайных генномодифицирующих операций -- в эмбрион девы Марии был внедрен генетический код Христа. Его рождение вы называете первым пришествием. Но второго пришествия мы не допустим, иначе потеряем последний бастион во Вселенной. Почитай Апокалипсис на досуге.

-- Читал, но ничего не понял.

-- Христианство продержалось тоже лет триста, а дальше пошла профанация теологов на тему, сколько чертей уместится на конце портняжьей иглы, а православные так и вообще отвращали паству от чтения Святого писания, как и мусульмане долго запрещали переводить Коран на местные наречия.

-- А третий раз?

-- Третий прорыв вообще был задуман как тайная диверсия -- наши прислужники сделали в царской России революцию. Через двадцать лет они были ликвидированы, а тайные сторонники Небесного воинства под маской атеизма хотели внедрить криптохристианство. Но на этот раз наши спецслужбы сработали оперативнее. Всего за 70 лет диверсия была блокирована. Но угроза коммунизма, эдакого троянского коня Небесной рати, нас испугала не на шутку. Мы усилили оборону и контрразведку, чтобы отбить любую агрессию. Ведь Солнечная система -- единственное пространство, где мы правим целиком и полностью. Вы последний плацдарм, который мы удерживаем в Войне ангелов. А приливные и отливные волны истории всего-навсего отражают борьбу Небесного воинства и сил Тьмы. Уразумел?

-- Может, и понял. Только почему, дядя Феликс, вы всё время пытались оградить меня от грехов? Ваша профессия -- подталкивать людей к соблазну.

-- В материализованном состоянии нам доступны эмоции и чувства. Я тебя жалел. Зря вы перестали чураться нечистой силы и бояться попасть в ад. Поверь специалисту, испытывать вечные адские муки -- не самое приятное занятие. Вот я и пытался погасить в тебе стремление попасть на Запад, откуда всходит наше невидимое Чёрное солнце. Я полюбил тебя как сына, хотя у нас не может быть детей, кроме бесплодных метисов-омменов.

-- Вот уж радость -- стать названным сыном беса!

-- В данный момент ты разговариваешь с обычным человеком, а не бесом. Мой тебе совет безо всякого соблазна и обмана -- возврашайся в Прокопьевск.

-- Зачем?

-- Там безопасно. Моя цель -- только Европа и Северная Америка. До Урала и Поволжья моя рука не дотянется, до Сибири тем более.

-- А русские в Восточной Европе?

-- Они всё равно прокоптились моим духом зла и ненависти друг к другу. Западников и космополитов не излечишь, не спасёшь.

* * *

-- Ну, ладно, приятно было с тобой поговорить. Кстати, твоя покойная матушка у нас в списках не значится. Радуйся. Тётя тоже. И молись за них. Им будет приятно получить весточку... А ну-ка погодь! Что-то пошло не так.

Сигнальная ракета у нас над головой разбухла до размеров мяча и стала с нестерпимой яркостью электросварки и пускать трескучие искры-змейки. И потрескивала так же. Она зависла над расколотым грозой дубом, потом медленно поплыла вниз к входу в гостиницу. Там она разделилась на два шара. Шарик поменьше поплыл в нашу сторону.

-- Шаровая молния! -- выпалил я.

Дядя Феликс загородил меня собой и прошептал:

-- Не шевелись и даже не дыши!

Шарик остановился на уровне моих глаз, шипел и потрескивал, словно собирался взорваться. Затем так же медленно уплыл и слился с большим шаром.

-- Я так и знал! Ты пока ещё не неисправимый грешник. Я в тебе не ошибся. Береги внуков. От них пойдёт славное племя стОящих людей.

Он протянул руку.

-- Давай попрощаемся.

Я заколебался.

-- Смело бери меня за руку, пока я обычный человек и твой двоюродный дядька. И никакой чёрной силе тебе передавать не собираюсь. Уважаю достойных противников.

-- Это лукавый мне говорит, или я ослышался?

-- Что же мне, до скончания времён и свёртывания пространства самому с собой в поддавки играть? Мне интересней заниматься святыми, которые и костра не убояться, чем сопливыми сатанистами.

Мы пожали руки друг другу. Его рука была мужественная, мозолистая и горячая, как у настоящего шахтёра.

-- И напоследок я скажу... Если кто заявит, что русских никогда не было, были только поляки, украинцы, белорусы, а россияне, помесь угро-финнов с монголо-татарвой, то знай -- перед тобой мой прислужник. Бей ему сразу в морду! Все русские не триединый, а единый народ. Остальное от лукавого, то есть от меня. Служба такая, куда денешься! Часть ваших я сотру, часть американизированных китайцев аннигилирую, а вообще сам я от русских и китайцев неприятностей не жду.

-- Но китайцы скоро взойдут на вершину своего могущества.

-- Китайцы никогда никого не завоевывали, а мирно переделывали соседей под себя. Даже захватчиков незаметно перемалывали в массу, из которой лепили кирпичи для твердыни своей нации.

Не успел дядя Феликс договорить, как шаровая молния коснулась дверей гостиницы для техперсонала и взорвалась.

-- Прощай! А мне пора себе домой.

-- В огонь?

-- А куда же ещё? За пульт управления планетарными процессами. Ну, сила небесная, веди меня, нечистого!

Страшный взрыв вдребезги разнёс фасад здания. Горящая гостиница осветила всю округу ярче военных прожекторов. Дядя Феликс исчез в огне.

-- Самоубийство? -- подскочил ко мне репортёр с видеокамерой.

-- Нет, наш директор забыл на столе чемодан с миллионом в валюте.

-- Жадность фраера сгубила. А эти куда прутся в самое пекло?

Со всех сторон к горящей гостинице съезжались машины. Из них выскакивали наши постояльцы и бежали в горящее здание. Люди валили внутрь толпами. Люди? Когда гостиница превратилась в пылающий ад, толпа стала темнеть, а толпящиеся у горящего входа менять очертания. Некоторые так и вовсе казались ужасающими чудовищами, когда начали плавиться от жара.

Когда подъехали пожарные машины, гостиница взорвалась, а в небо взлетели витиеватые языки пламени, которые рассЫпались витиеватым салютом из причудливых крылатых химер с зубастыми пастями.

-- Вы работали в этой гостинице? -- дёрнул меня за рукав толстяк-директор соседнего парка аттракционов. -- Что это за фейерверк такой? Сколько он стоит? Где его достать?

-- Он скоро вас сам достанет. Так что не торопитесь.

Конец

Content

Шведов Сергей Михайлович
Отрицательный Отбор