Уилбур Смит

Божество пустыни

© Wilbur Smith, 2014

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

* * *

Я посвящаю этот роман своей драгоценной жене и верному товарищу Нисо. До встречи с тобой я не знал, что такое истинное счастье. А теперь ты наполняешь каждый день моей жизни любовью, смехом и счастьем.

Ты рядом со мной, и я не поменялся бы местом и с царями.

Атон помигал глазками, утонувшими в глубоких складках жира, оторвал взгляд от лежащей между нами доски бао и посмотрел на двух юных царевен дома Тамоса, которые нагишом резвились в прозрачных водах лагуны.

– Они уже не дети, – заметил он вскользь без тени сладострастной заинтересованности. Мы сидели лицом к лицу на открытой террасе под крышей из пальмовых листьев возле одной из лагун великой реки Нил.

Я знал, что словами о девочках он хочет отвлечь мое внимание от следующего хода камнями бао. Атон не любит проигрывать и не слишком разборчив в средствах достижения победы.

Атон всегда занимал одну из самых верхних строк в моем перечне старых верных друзей. Как и я, он евнух и когда-то был рабом. Тогда-то – задолго до созревания – хозяин и выделил его за исключительный ум и сообразительность. Он хотел сохранить и развить эти качества, так, чтобы их не исказила и не испортила похоть. Поскольку Атон был очень ценной собственностью, хозяин, чтобы оскопить его, нанял самого известного в Египте врача. Хозяин давно мертв, а Атон высоко поднялся из рабов. Сейчас он управитель дворца фараона в Фивах, а еще ему подчиняется огромная сеть доносчиков, шпионов и соглядатаев, раскинутая по всему цивилизованному миру. Только одной службе уступает его паутина – моей. В этом, как и во многом другом, между нами существует дружеское соперничество, и мало что приносит нам большее наслаждение и удовлетворение, чем дающий преимущество удачный ход в этой игре.

Я наслаждаюсь его обществом. Он забавляет и часто удивляет меня своим добрым советом и неожиданной точкой зрения. Иногда он подвергает испытанию мое искусство за доской бао. И обычно очень щедр на похвалы. Но в основном служит оселком для моего ума.

Мы оба посмотрели на Бекату, младшую из царевен – она моложе сестры на два года, хотя догадаться об этом трудно, потому что для своих лет она высока, у нее уже сформировались груди, и соски задорно торчат в холодной воде лагуны. Она гибка, проворна и смешлива. С другой стороны, нрав у нее очень переменчив. Черты благородные, сильный круглый подбородок, красиво изогнутые губы. Густые волосы сверкают на солнце искрами. Все это она унаследовала от отца. И хотя для нее еще не распустился красный цветок женственности, я знал, что это время близко.

Я люблю ее, но, сказать по правде, ее старшую сестру люблю чуть больше.

Техути – старшая сестра, прекраснейшая из двух. Когда я смотрю на нее, мне кажется, что я снова вижу ее мать. Царица Лостра была единственной большой любовью моей жизни. Да, я любил ее, как мужчина любит женщину. Ибо в отличие от моего друга Атона был оскоплен в зрелом возрасте, уже познав радость, которую дарит женское тело. Правда, моя любовь к царице Лостре так и не получила развития, поскольку меня оскопили до ее рождения, но, не утоленная, эта страсть была тем более яростной. Я нянчил Лостру, когда она была ребенком, провел ее сквозь долгую полную радости жизнь, советовал ей и охранял ее, отдавал ей себя всецело. И держал ее за руки, когда она умирала.

Прежде чем уйти в подземное царство, Лостра прошептала мне слова, которые я никогда не забуду:

– В своей жизни я любила только двух мужчин. Ты, Таита, один из них.

Слаще слов я никогда не слышал.

Я спланировал ее царскую усыпальницу, я руководил строительством, я уложил в эту усыпальницу некогда прекрасное, а потом иссохшее тело Лостры и хотел вслед за ней уйти в подземное царство. Но я знал, что не могу этого сделать, потому что должен заботиться о ее детях, как заботился о ней. И, право, это бремя не было тяжким, ибо эти священные подопечные наполнили смыслом мою жизнь.

В шестнадцать лет Техути уже вполне сформировавшаяся женщина. Кожа у нее блестящая и безупречная. Руки и ноги стройные и изящные, как у танцовщицы, – или как части большого лука ее отца, который я вырезал для него и который положил на крышку его саркофага, когда запечатал его могилу.

Бедра у Техути пышные, но талия тонкая, как горлышко винного кувшина. Груди круглые и полные. Шапка густых золотистых кудрей сверкает на солнце. Глаза зеленые, как у матери. Она так прекрасна, что невозможно описать, и, когда улыбается мне, сердце мое разрывается. Характер у нее мягкий, ее трудно рассердить, но она бесстрашна, и воля у нее сильная.

Я люблю ее почти так же, как любил ее мать.

– Ты хорошо растил их, Таита, – самоотверженно похвалил меня Атон. – Они стали тем сокровищем, которое может спасти Египет от варваров.

В этом, как и во многом другом, у нас с Атоном полное согласие. И именно это было причиной нашей встречи в таком отдаленном, уединенном месте, хотя все прочие во дворце, даже фараон, были убеждены, что мы встретились, чтобы продолжить свое бесконечное соперничество за доской бао.

Я не сразу ответил ему, но посмотрел на доску. Пока я смотрел на девочек, Атон сделал последний ход. Он играет в эту возвышенную игру искуснее всех в Египте, а это все равно, что во всем цивилизованном мире. Конечно, кроме меня. Обычно я выигрываю у него три из четырех партий.

Сейчас я с первого взгляда понял, что эта партия будет из числа трех. Последний его ход был необдуманным. Теперь расположение его камней утратило уравновешенность. Один из его недостатков как игрока таков: поверив, что побеждает, Атон забывает об осторожности – и о правиле семи камней. Он сосредоточивает все свои силы для удара с южной башни и позволяет мне возобладать на востоке или на западе. Сегодня это был восток. Я ударил, как кобра.

Он откинулся на сиденье, оценивая мой неожиданный ход, а когда понял всю его гениальность, лицо его потемнело от гнева; Атон прохрипел:

– Я, кажется, ненавижу тебя Таита. А если еще нет, то должен бы.

– Мне просто повезло, старый друг, – не стал я насмехаться над ним. – И ведь это только игра.

Он возмущенно надул щеки.

– Из всех глупостей, которые я от тебя слышал, Таита, это самая возмутительная. Это не просто игра. Это истинный смысл жизни.

Я достал из-под столика медный кувшин и наполнил чашу Атона вином. Прекрасное вино, лучшее в Египте, я взял его не где-нибудь, а в винном погребе в подвалах дворца фараона. Атон надул щеки, пытаясь разжечь свой гнев, но, как обычно в таких случаях, его толстые пальцы сомкнулись вокруг чаши, и он поднес ее к губам. Дважды глотнул и зажмурился от удовольствия. Поставив чашу, он вздохнул.

– Может, ты и прав, Таита. Есть и другие веские причины, чтобы жить. – Он начал укладывать камни бао в кожаный мешочек с завязками. – Так что доносят с севера? Удиви-ка меня снова достижениями твоей разведки.

Наконец мы подошли к истинной цели нашей встречи. Север – это всегда опасность.

Более ста лет назад могучий Египет раскололи измена и мятеж. Красный самозванец, мнимый фараон – я сознательно не называю его имени, да будет он проклят в вечности, – этот предатель восстал на истинного фараона и захватил земли к северу от Асуана. Египет погрузился в столетие гражданской войны.

Потом наследник красного самозванца в свою очередь был побежден свирепым и воинственным племенем, пришедшим из северных степей за Синаем. Эти варвары пронеслись по Египту, покоряя всех благодаря оружию, которое нам раньше не было известно, – лошадям и колесницам. Разгромив красного самозванца и захватив северную часть Египта, от Среднего моря до Асуана, гиксосы повернули на юг.

У нас, истинных египтян, не было от них защиты. Нас изгнали из наших земель, и мы были вынуждены отступить на юг, за нильские пороги у Элефантины, и уйти в дикие земли на краю света. Мы томились там, пока моя госпожа царица Лостра возрождала войска.

Моя роль в этом возрождении была вполне заметной. Я не хвастлив, но в данном случае могу, не опасаясь впасть в противоречие, утверждать, что без моего руководства и совета моя хозяйка царица Лостра и ее сын, царевич Мемнон, который теперь стал фараоном Тамосом, никогда не достигли бы цели.

В числе многих других своих услуг ей я построил первые колесницы с колесами на спицах, которые легче и быстрей колесниц гиксосов: у тех колеса сплошные деревянные. Потом я раздобыл лошадей для колесниц. Когда мы были готовы, фараон Тамос, ставший мужчиной, повел наше новое войско вниз, за пороги, на север – в Египет.

Главарь захватчиков-гиксосов называл себя царем Салитом, но он не был царем. В лучшем случае он предводитель разбойников и преступник. Однако войско, которым он командовал, численностью все еще вдвое превышало наше и было хорошо снаряжено и свирепо.

Но мы захватили их врасплох и сразились в битве при Фивах. Нам удалось уничтожить их колесницы и перебить людей. Мы обратили их в бегство на север. На поле сражения они бросили десять тысяч трупов и две тысячи разбитых колесниц.

Однако они нанесли тяжкий ущерб и нашим доблестным войскам, поэтому мы не смогли догнать их и полностью уничтожить. С тех пор гиксосы остаются в дельте Нила.

Царь Салит, этот старый грабитель, теперь мертв. Он лишился жизни не на поле битвы от удара доброго египетского меча, как следовало бы по совести. Он умер в постели от старости, окруженный толпой безобразных жен и их отвратительных отпрысков. Среди этих отродий был и Беон, его старший сын. Этот Беон теперь называет себя царем, фараоном Верхнего и Нижнего египетских царств. На самом деле он просто разбойник и убийца, еще хуже своего отца. Мои шпионы регулярно докладывают, что Беон восстанавливает войско гиксосов, которое мы измочалили в битве при Фивах.

Эти донесения тревожат меня, ведь мы с огромным трудом находим ресурсы, чтобы восполнить потери, понесенные в той же битве. Наше окруженное сушей царство отрезано от великого Среднего моря и от торговли с другими цивилизованными странами и городами-государствами, которые богаты кожей, лесом, медью, сурьмой, оловом и прочим, из чего слагается костяк войны и чего нам недостает. Не хватает нам и людей. Нам необходимы союзники.

С другой стороны, у наших врагов, гиксосов, отличные гавани в дельте, где Нил впадает в Среднее море. В этих гаванях торговля ведется беспрепятственно и непрерывно. От своих шпионов я знаю также, что гиксосы ищут союзников среди других воинственных государств.

Мы с Атоном встретились в уединенном месте, чтобы обсудить эти трудности. Выживание Египта сейчас висело на волоске. Мы с Атоном не раз подробно все это обсуждали, но теперь готовы были представить фараону свое окончательное решение.

У царевен было на уме другое. Они видели, как Атон сложил камни бао, и посчитали это знаком, что теперь могут всецело располагать моим вниманием. Я предан обеим, но они очень требовательны. Они выбежали из лагуны, разбрызгивая воду, и наперегонки побежали ко мне. Беката еще ребенок, но быстра и решительна. Она готова почти на все, лишь бы получить то, что хочет. Она опередила Техути и, холодная и мокрая из лагуны, уселась ко мне на колени.

– Я люблю тебя, Тата, – воскликнула она, обнимая меня за шею и прижимаясь к моей щеке мокрыми рыжими волосами. – Расскажи нам историю, Тата.

Проигравшая гонку Техути вынуждена была занять не столь вожделенное положение у моих ног. Нагая, мокрая, она грациозно опустилась на землю и прижалась грудью к моим ногам, положив подбородок мне на колени и глядя мне в лицо.

– Да, пожалуйста, Тата, расскажи про маму и про то, как она была прекрасна.

– Вначале я должен поговорить с дядей Атоном, – возразил я.

– Ой. Ну, хорошо. Только недолго, – вмешалась Беката. – Это так скучно.

– Недолго, обещаю.

Я посмотрел на Атона и перешел на язык гиксосов. Мы оба бегло говорим на языке наших смертельных врагов.

Я считаю своим долгом знать неприятеля. У меня есть способности к словам и языкам. После возвращения в Фивы у меня было много лет, чтобы учиться. Атон не участвовал в исходе в Нубию. Он не любит приключений. Поэтому он остался в Египте и терпел лишения под властью гиксосов. Однако усвоил все, чему они могут научить, среди прочего их язык. Царевны не понимали ни слова на этом языке.

– Ненавижу, когда вы говорите по-варварски, – надулась Беката, и Техути поддержала ее.

– Если ты нас любишь, говори по-египетски, Таита.

Я обнял Бекату и погладил Техути по прекрасной голове. Но продолжал разговаривать с Атоном на языке, который так ненавидели девочки.

– Не обращай внимания на лепет детей. Продолжай, старый друг.

Атон спрятал улыбку и продолжал:

– Итак, мы пришли к согласию, Таита. Нам нужны союзники, нужна торговля с ними. А заодно нам нужно лишить того и другого гиксосов.

Мне хотелось ответить едко, но я уже достаточно раздосадовал его за доской бао. Поэтому я серьезно кивнул.

– Как обычно, ты выразил самую суть проблемы и сжато изложил ее. Союзники и торговля. Хорошо. Чем мы можем торговать, Атон?

– У нас есть золото из шахт в Нубии, которое мы обнаружили, когда были в изгнании за водопадами. – Атон никогда не покидал пределов Египта, но, послушаешь его – и кажется, это он вел нас в изгнание. Я про себя улыбнулся, но сохранил серьезность, когда он продолжил: – Хотя желтый металл не так ценен, как серебро, люди жаждут и его. В сокровищнице фараона его скопилось столько, что мы в состоянии купить друзей и союзников.

Я согласно кивнул, хотя знал, что богатство фараона очень преувеличивают и Атон, и те, кто не так близок к трону, как я. И продолжил гнуть свое.

– Однако не забудь и плодородный черный ил, который Мать Нил выносит на берега ежегодно во время разлива. Людям нужна еда, Атон. У критян, шумеров, у эллинских городов-государств очень мало пригодной к возделыванию земли. Они всегда ищут зерно, чтобы накормить свое население. А у нас зерна в изобилии, – напомнил я.

– Да, Таита. У нас есть зерно и есть лошади, которых можно продавать; мы выращиваем лучших в мире боевых коней. А у нас есть и кое-что другое, еще более редкое и драгоценное.

Атон деликатно примолк и посмотрел на красивых девочек, одна из которых сидела у меня на коленях, а другая жалась к ногам.

Больше ничего не требовалось добавлять. Критяне и шумеры из земель между реками Тигр и Евфрат – наши самые близкие и могущественные соседи. И те, и другие – смуглые и черноволосые. И для их правителей желанная добыча – светловолосые, белокожие женщины эгейских племен и царских домов Египта. Однако бледные, пресные эллинки не могут сравниться с нашими сверкающими нильскими драгоценностями.

Мои царевны – дочери Тана, обладателя огненно-рыжих волос, и белокожей светловолосой царицы Лостры. Красота их славится во всем мире. Посланники из дальних стран предпринимают трудные путешествия через широкие пустыни и глубокие воды к дворцу в Фивах, чтобы деликатно сообщить фараону Тамосу об интересе их хозяев к брачному и военному союзу с домом Тамоса. Присылали таких послов и шумерский царь Нимрод, и верховный правитель Крита Минос.

По моему совету, фараон радушно встретил обоих послов. Он принял прекрасные дары: серебро и дерево кедра, – которые они преподнесли. Потом благожелательно выслушал брачные предложения к обеим своим сестрам, но затем объяснил, что девочки еще слишком юны для брака, и об этом можно будет поговорить позже, когда они достигнут зрелости. Это было некоторое время назад. Но теперь обстоятельства изменились.

Когда фараон обсуждал со мной возможный союз между Египтом и Шумером или Критом, я тактично указал ему, что Крит более желателен как союзник, чем шумеры.

Прежде всего шумеры не мореходы, и, хотя они способны выставить могучее войско, оснащенное кавалерией и колесницами, у них нет сколько-нибудь заметного флота. Я напомнил фараону, что южный Египет не имеет выхода в Среднее море, а наши враги гиксосы властвуют в верхнем течении Нила. Мы стали страной, не имеющей морских гаваней.

У шумеров доступ к морю тоже ограничен, а их флот мал в сравнении с флотами других государств вроде Крита или даже мавританского народа на западе. Шумеры всегда весьма неохотно пускаются в рискованные морские плавания на тяжело груженных кораблях. Они боятся пиратов и непогоды. Сухопутный маршрут между нашими странами также изобилует множеством трудностей и препятствий.

Гиксосы господствуют на перешейке между Средним и Красным морями, связывающем Египет с Синайской пустыней на севере. Шумерам пришлось бы уйти по Синайской пустыне далеко на юг, а потом переплыть Красное море, чтобы добраться до нас. Этот маршрут ставит перед их войском многочисленные сложные задачи, среди которых главные – отсутствие воды и опасности плавания по Красному морю; все это делает подобный поход почти невозможным.

Я тогда предложил фараону, а сейчас объяснил Атону договор между Египтом и верховным правителем Крита Миносом. Верховный Минос – это титул наследственного правителя Крита, равный нашему титулу «фараон». Сказать, что этот титул выше фараона, было бы государственной изменой. Но довольно сообщить, что в критском флоте, как полагают, десять тысяч боевых и торговых галер, устроенных так искусно, что ни один корабль не может их догнать или победить.

У нас есть то, что нужно критянам – зерно, золото и невесты-красавицы. У критян есть то, что нужно нам – флот боевых кораблей, самый грозный из существующих, способный перекрыть порты гиксосов в устье Нила; этот флот может доставить шумерское войско на южные берега Среднего моря и тем самым зажать гиксосов в мощные клещи между двумя могучими войсками.

– Отличный замысел, – аплодировал мне Атон. – Если не считать одной маленькой, почти несущественной подробности, которую ты, мой старый друг Таита, упустил.

Он широко улыбался, наслаждаясь местью за то, что я разгромил его на доске для игры в бао. Я не мстителен, но тут не удержался и еще раз невинно позабавился за счет Атона. Я изобразил отчаяние.

– Ах, не говори так, прошу! Я все тщательно продумал! В чем недостаток моего плана?

– Ты опоздал. Верховный правитель Крита Минос уже заключил тайный союз с царем гиксосов Беоном.

Атон облизнул губы и радостно хлопнул себя по слоновьей ляжке. Он решительно опроверг мое предложение; так, во всяком случае, ему казалось.

– А, да! – ответил я. – Полагаю, ты имеешь в виду торговый форт для сношений критян с Беоном? Критяне основали его пять месяцев назад в Тамиате, самом северном русле Нила в дельте.

Настала очередь Атона глядеть ошеломленно.

– Как ты узнал? Откуда?

– Прошу тебя, Атон! – я умоляюще простер руки. – Ты ведь не ожидаешь, что я назову тебе свои источники?

К Атону быстро вернулось самообладание.

– Между Верховным Миносом и Беоном уже есть взаимопонимание, если не военный союз. Как бы умен ты ни был, Таита, тут ничего не поделаешь.

– А что если Беон замыслил предательство? – загадочно спросил я, и Атон уставился на меня.

– Предательство? Не понимаю, Таита. Какое здесь возможно предательство?

– Ты знаешь, сколько серебра верховный правитель Крита Минос хранит в своей новой крепости Тамиат на земле гиксосов, Атон?

– Думаю, очень много. Если Верховный Минос предлагает купить у Беона большую часть урожая следующего сезона, в его руках, должно быть, очень много серебра, – осторожно предположил Атон. – Возможно, десять, а то и двадцать лаков.

– Ты очень проницателен, мой старый друг, однако ты обрисовал лишь часть трудностей, стоящих перед Верховным Миносом. Он не рискнет посылать тяжело груженные сокровищами корабли через море в сезон бурь. Пять месяцев в году он не может посылать слитки к южным берегам Среднего моря – зимой требуется преодолеть больше пятисот лиг от острова.

Атон перебил, стараясь опровергнуть мои заключения.

– Да, истинно так! Я понимаю тебя. Получается, что все это время Верховный Минос не может торговать с государствами и народами, живущими на африканском берегу Среднего моря!

– Зимой полмира для него закрыто, – подтвердил я. – Но, если ему удастся заполучить безопасное место на египетском берегу, он защитит свой флот от зимних ветров. И весь год его корабли смогут под защитой берега вести торговлю от Месопотамии до Мавритании. – Я помолчал, давая ему возможность осознать всю грандиозность замысла Верховного Миноса, а потом безжалостно продолжил: – Двадцати лаков серебра недостаточно, чтобы оплатить хотя бы сотую его часть. Более вероятная оценка такова: чтобы всю зиму вести торговлю, он должен накопить в своей новой крепости Тамиат пятьсот лаков. Согласись, такое количество серебра любому внушит мысли о предательстве, тем более такому от природы коварному, вероломному и алчному разбойнику, как Беон?

Пятьдесят мгновений Атон молчал, пораженный грандиозностью нарисованной мной картины. Наконец он пошевелился и хрипло спросил:

– Значит, у тебя есть доказательства, что Беон в нарушение наметившегося договора с Верховным Миносом намерен захватить крепость Тамиат и забрать все сокровища Верховного Миноса? Об этом ты говоришь, Таита?

– Я не сказал, что у меня есть доказательства таких замыслов Беона. Я этого не утверждал.

Я засмеялся, видя его смущение. Это было нехорошо с моей стороны, но я не смог сдержаться. Никогда за все долгие годы нашего знакомства я не видел его таким растерянным и неспособным остроумно ответить или возразить. Потом я сжалился над ним.

– Мы оба знаем, что Беон – дикий осел, Атон. Он может править колесницей, махать мечом, натягивать лук или грабить город. Но едва ли он способен без долгих и трудных обсуждений наметить посещение отхожего места.

– Тогда кто же задумал напасть на сокровищницу Верховного Миноса? – спросил Атон. Вместо ответа я откинулся на спинку стула и улыбнулся. Он уставился на меня. Потом выражение его лица изменилось. – Ты? Не может быть, Таита! Как ты можешь помышлять ограбить Верховного Миноса, отнять у него пятьсот лаков серебра, а потом договариваться с критянами о поддержке и союзе?

– В темноте трудно отличить египтянина от гиксоса, особенно если египтянин как гиксос, владеет их оружием и говорит по-гиксосски, – заметил я, и он опять покачал головой, лишившись дара речи. А я продолжал: – Ты согласен с тем, что такое предательское нападение уничтожит любую возможность создания союза гиксосов и критян против нас?

Наконец Атон улыбнулся.

– Ты чудовищно коварен, Таита. Не могу взять в толк, почему тебе так доверяю! – И сразу полюбопытствовал: – Велик ли гарнизон критян в Тамиате?

– Сейчас в нем около двух тысяч воинов и лучников. Хотя почти сплошь наемники.

– Вот как! – На него это произвело впечатление. Он снова помолчал, потом заговорил снова: – Сколько людей тебе понадобится? Или вернее было бы спросить, сколько людей понадобилось бы Беону, чтобы осуществить свой подлый замысел?

– Достаточно, – осторожно ответил я.

Я не собирался раскрывать перед ним все свои намерения. Атон принял это и не стал настаивать. Однако задал другой уклончивый вопрос.

– Ты не оставишь в крепости живых критян? Перебьешь всех?

– Конечно, я позволю большинству уйти, – решительно возразил я. – Пусть как можно больше вернется на Крит и предупредит Верховного Миноса о предательстве царя Беона.

– А критское сокровище? – спросил Атон. – Эти пятьсот лаков серебра? Что станет с ними?

– Сундуки фараона почти пусты. Мы не можем спасти Египет без сокровищ.

– Кто возглавит набег? – продолжал допрашивать он. – Ты сам?

Я в ужасе воззрился на него.

– Ты знаешь, что я не воин, Атон. Я врач, поэт и мирный философ. Однако если фараон прикажет, я готов сопровождать отряд в роли советника начальствующего ими.

– Тогда кто поведет людей? Кратас?

– Я люблю Кратаса, и он отличный воин, но он стар, упрям, не поддается на уговоры, его не соблазняют предложения.

Я пожал плечами, и Атон рассмеялся.

– Ты прекрасно описал военачальника Кратаса, о мирный поэт. Но если не он, кого же назначит фараон?

– Вероятно, Зараса.

– Ага. Знаменитый сотник Зарас из отряда Синего Крокодила стражи фараона. Один из твоих любимчиков, Таита. Верно?

Я не обратил внимания на эту насмешку.

– У меня нет любимчиков. – Иногда даже я способен погрешить против истины. – Но Зарас просто лучше прочих подходит для такой работы, – мягко ответил я.

Когда я изложил фараону свой замысел, как опорочить царя Беона в глазах верховного правителя Крита Миноса и вбить клин между двумя государствами, потенциально самыми опасными нашими противниками – того поразила его простота.

Я испросил личную встречу с фараоном, и, конечно, он согласился на нее без условий и отговорок. Мы с ним были одни на широкой, обрамленной пальмами террасе, которая обнимала тронный зал и выходила на Нил в самой широкой его части в Южном Египте. Конечно, за Асуаном Нил раздается вширь и на территории, отнятой у нас гиксосами, течет медленнее; там Нил продолжает стремить воды на север, а затем впадает в Среднее море.

С обоих концов террасы стояли воины – они должны были помешать друзьям и врагам подсматривать за нами и подслушивать. Воинами командовали надежные военачальники, но они держались незаметно, чтобы нас с фараоном ничто не отвлекало. Мы прохаживались по мраморному полу. Только сейчас, когда мы остались одни, мне позволено ходить бок о бок с фараоном, хотя с самого его рождения я самый близкий к нему человек.

По правде сказать, именно я помог ему появиться на свет. Именно я подхватил его на руки, когда царица Лостра вытолкнула его из царской утробы, точно запустила камень пращей. И первое, что сделал царевич, – опорожнил мочевой пузырь прямо на меня. Я улыбнулся этому воспоминанию.

В тот день я стал его воспитателем и учителем. Я научил его подтираться, потом читать и писать, стрелять из лука и править боевой колесницей. У меня он учился управлять государством. И вот он вырос и превратился в прекрасного молодого человека, бесстрашного воина и умелого правителя Египта. Но мы остаемся близкими друзьями. Не побоюсь даже сказать, что фараон любит меня, как отца, которого никогда не знал, а я люблю его как сына, которого у меня никогда не было.

Теперь, слушая мои соображения, он остановился и с растущим удивлением посмотрел на меня. Когда я добрался до развязки плана, он схватил меня за плечи – а руки у него крепкие, как бронза, от постоянных упражнений с мечом, от натягивания тетивы и управления четверкой коней, запряженных в колесницу.

– Тата, старый прохвост! – крикнул он мне в лицо. – Ты никогда не перестаешь удивлять меня. Только ты мог измыслить такой чудовищный заговор. Нужно немедленно проработать твой план до мельчайших подробностей. Я помню, что терпеть не мог учить язык гиксосов; теперь бы я без этого пропал. Я не смог бы возглавить этот поход, не выдав себя за одного из наших врагов.

Потребовалось несколько часов осторожных манипуляций, чтобы убедить его, что опасно оставлять Египет без власти в такой критический момент нашей истории и что эта опасность намного перевешивает славу и иные преимущества, которые он надеется получить, успешно захватив крепость Миноса в Тамиате и хранящиеся в ней сокровища. Я возблагодарил Гора за то, что фараон еще достаточно молод, чтобы сохранить гибкость мысли, и в то же время успел приобрести некоторое здравомыслие. Я давно научился достигать своей цели незаметно для него. В конечном счете я обычно добивался, чего хотел.

По моему предложению фараон поставил во главе похода Зараса. И хотя тот молод – ему двадцать пять, чуть больше, чем самому фараону, – он уже завоевал известность, о чем свидетельствовал его чин. Я уже много раз работал с ним и знал, что слава его репутация не дутая. Важнее всего было то, что он относился ко мне с почтением.

Прежде чем отпустить меня, фараон Тамос дал мне в руки Печать царского ястреба. Ею фараон передавал всю полноту власти носителю печати. Носитель печати отвечает только перед фараоном. Под страхом смерти ни один человек не смеет усомниться в его распоряжениях или мешать ему исполнять царскую волю.

Обычно фараон вручал своему избраннику Печать ястреба на торжественной церемонии, в присутствии самых знатных и влиятельных вельмож, но я понимал, что такое щекотливое дело требует полной тайны. Его доверие ко мне заставило меня смириться с этим.

Я упал на колени и коснулся лбом земли перед ним. Но фараон наклонился и поднял меня.

– Ты меня никогда не подводил, Таита. – Он обнял меня. – Я знаю, ты и сейчас не подведешь.

Я сразу отправился на поиски Зараса и в первую очередь разъяснил ему важность нашего дела и какие возможности оно сулит ему для снискания одобрения фараона. Удачный поход откроет ему дорогу к успеху и царской милости. Он безуспешно пытался скрыть от меня свое благоговение и даже испуг.

Мы вдвоем составили список из двухсот двадцати человек, которые составят наш отряд. Вначале Зарас был непоколебимо уверен в том, что этого чересчур мало, чтобы одолеть две тысячи воинов. Но я объяснил ему особые обстоятельства, о которых не говорил ни Атону, ни даже фараону, и он безоговорочно принял мой план.

Я позволил ему самому выбирать людей. Но настоял на том, чтобы всех их объединяло одно общее качество – умение бегло говорить на языке гиксосов. Зарас был слишком мал, чтобы участвовать в исходе в Нубию, когда гиксосы захватили Южный Египет. В шестнадцать лет ему пришлось вступить в войско гиксосов. Поэтому он говорил на языке врага, как на родном, и в любых обстоятельствах мог выдать себя за гиксоса. Но он сохранил верность Египту и был среди первых, кто перешел на нашу сторону, когда фараон Тамос провел нас за пороги, разбил гиксосов в битве при Фивах, а уцелевших прогнал, повергнув их в панику и смятение, обратно на север.

Люди, которых Зарас выбрал для участия в набеге, все были хорошо обучены и вымуштрованы, в основном под началом самого Зараса. Все они были не только воинами, но и, когда не управляли боевыми колесницами, много времени проводили на речных галерах. Зарасу не требовалось дополнительно их чему-то обучать.

Я велел ему разделить воинов на небольшие отряды по пятнадцать-двадцать человек, чтобы они не привлекали внимания, уходя из Фив.

Когда я показал Печать царского ястреба начальнику охраны городских ворот, он не стал меня расспрашивать. Три ночи кряду небольшие отряды людей Зараса под покровом темноты выходили из города и устремлялись в дикую местность на востоке. Они собирались в развалинах древнего города Акиты, где я ждал их.

Я привел повозки с подлинными гиксосскими шлемами, доспехами, одеждой и оружием. Это была лишь малая часть добычи, взятой нами в битве при Фивах.

От Акиты мы прошли на восток к берегам Суэцкого залива у северного края Красного моря. Наши люди скрыли гиксосские доспехи и оружие под бедуинскими плащами.

Мы с Зарасом опередили главные силы. И ждали в маленькой рыбацкой деревушке Аль-Надас на берегу залива, где отряд догнал нас.

Зарас нанял проводника, чьими услугами пользовался раньше и которого рекомендовал. Звали проводника аль-Намджу. Этот рослый одноглазый мужчина ждал нас в Аль-Надасе.

Аль-Намджу нанял все рыбацкие лодки в деревне, чтобы перевезти нас на восточный берег. В этом месте ширина пролива – всего двадцать миль, и мы видели на противоположной стороне низкие холмы Синая.

Мы пересекли пролив ночью, при свете звезд. Высадились на восточном берегу залива у другой маленькой рыбацкой деревушки. Это была Зуба, где нас ждал один из сыновей аль-Намджу, а с ним – больше ста ослов, которым предстояло везти наше тяжелое снаряжение. Нам предстояло пройти почти двести лиг на север, чтобы добраться до Среднего моря, но люди были в отличной форме, и продвигались мы быстро.

Аль-Намджу держался восточнее Синайского полуострова, соединяющего Африку с Азией, чтобы уменьшить риск встречи с воинами гиксосов. Наконец мы подошли к скалистому южному берегу Среднего моря близ финикийского порта Ушу, примерно на середине пути между шумерской границей и той частью Северного Египта, которая еще оставалась в руках гиксосских захватчиков.

Я оставил Зараса и его людей за границами порта и пошел вперед с двумя ослами и четырьмя золотыми слитками, спрятанными в кожаных мешках с зерном; меня сопровождали четверо отборных воинов. Три дня я торговался с купцами в порту и наконец выторговал три средние галеры, вытащенные на берег ниже финикийского храма Мелькарта. Каждое из этих судов способно было взять на борт сто человек. Галеры дорого мне обошлись, в мешках с зерном осталось совсем немного золота, привезенного нами из Фив.

Я рассказал в порту, что мы наемники и плывем на восток, чтобы предложить свои услуги царю Ассирии аль-Хаттуру, осаждающему город Баррайят. Едва только люди поднялись на корабли, мы отчалили от берега. А когда вышли на глубоководье и все еще были видны из Ушу, повернули на восток и принялись грести к Ливану. Но, стоило суше исчезнуть из виду, я изменил курс и мы пошли обратно к Египту и дельте Нила.

С берега дул легкий попутный ветер. Мы подняли гроты и через равные промежутки времени освобождали гребцов на длинных веслах. Снова миновали Ушу, но двигаясь в противоположном направлении. Я держал корабли ниже линии горизонта, чтобы нас не увидели из порта.

Хотя на каждой галере было по семьдесят и больше человек, мы шли быстро, вспенивая носами кораблей белую воду. К середине второго дня до критской крепости Тамиат, по моим подсчетам, осталось меньше ста лиг.

Конечно, я плыл на головной галере вместе с Зарасом и предложил ему, поскольку Ушу остался далеко позади, приблизиться к берегу. Мне гораздо легче вести корабли и определять наше положение, когда можно руководствоваться видом суши. Наконец, когда солнце коснулось поверхности моря и за кормой начало темнеть, я показал рулевому защищенный, но пустынный залив с песчаным берегом. Мы плыли, пока кили не коснулись дна, потом люди выпрыгнули за борт и вытащили корабли на песок.

Путешествие от Фив до этого залива было долгим и изнурительным, но теперь до цели оставалось всего несколько лиг. Вечером в лагере царило заразительное волнение ожидания, обостренное теми опасениями и дурными предчувствиями, какие посещают накануне битвы даже самых храбрых.

Зарас назначил двух своих людей главными на двух других галерах. Первого звали Дилбар. Это был рослый красивый мужчина с мускулистыми сильными руками. С самой первой нашей встречи он привлек мое внимание и заслужил одобрение. Его темные глаза смотрят проницательно, на правой щеке глянцевитый шрам от удара мечом. Этот шрам нисколько не портил его красивые черты. Когда он приказывал, люди быстро и с готовностью повиновались.

Старшим на третьей галере стал коренастый мужчина с широкими плечами и бычьей шеей. Звали его Акеми. Это был жизнерадостный человек с громким голосом и заразительным смехом. Его любимым оружием был топор на длинной рукояти. Акеми подошел ко мне после того, как люди поели.

– Сиятельный Таита, – приветствовал он меня. Когда меня так назвали впервые, я возражал, говоря, что не заслужил такого обращения. Но меня не послушались, и я перестал протестовать. – Люди просят тебя оказать нам честь и спеть сегодня вечером.

У меня очень хороший голос, а лютня становится под моими пальцами божественным инструментом. И я редко нахожу в себе силы отказать в такой просьбе.

Вечером накануне битвы за Тамиат я выбрал «Плач о царице Лостре», одно из моих любимых сочинений. Все собрались вокруг меня у походного костра, и я спел им все сто пятьдесят строк. Лучшие певцы из собравшихся присоединились к хору, а все прочие подхватывали припев. Под конец мало у кого из моих слушателей глаза оставались сухими. Мои собственные слезы не умаляли силу и красоту исполнения.

С первыми лучами рассвета лагерь ожил. Люди наконец получили возможность сбросить бедуинские плащи и головные уборы и открыть мешки, в которых хранились доспехи и оружие гиксосов. Нагрудники в основном были из слоеной кожи, но шлемы бронзовые с металлическими забралами. Каждый воин вооружился мощным изогнутым луком и колчаном со стрелами с кремневыми наконечниками, с оперением из разноцветных перьев, как нравилось гиксосам. Мечи несли в ножнах на спине, так что рукоять торчала над левым плечом и за нее легко было схватиться. Бронзовые клинки были не прямые, как у обычного египетского оружия, а изогнутые на восточный манер.

Доспехи и оружие были слишком тяжелыми, чтобы быть в них, сидя на веслах под прямым солнцем; в них было слишком жарко. Поэтому воины раздевались до набедренных повязок, а боевое снаряжение складывали на палубе между ступней под скамьи для гребли.

Большинство моих людей были легкого сложения, многие светловолосы. Я приказал им натереть бороды и кожу сажей из кухонных костров, и наконец все они стали смуглыми, как воины-гиксосы.

Когда наши набитые людьми галеры отвалили от берега и вышли из залива, я снова плыл на головном корабле вместе с Зарасом. Я стоял рядом с рулевым, который управлялся с длинным рулевым веслом на корме. У того же купца в Ушу, который продал мне корабли, я купил папирус с картой, подробно изображавшей южный берег Среднего моря между Гебелем и Вади-аль-Ниламом. Купец клялся, что вычертил ее своими руками по собственным наблюдениям. Теперь я разложил ее на палубе между ступнями и придавил углы камешками, подобранными на берегу. И почти сразу узнал некоторые особенности берега. Карта показалась мне достаточно точной.

Дважды за утро на горизонте показывались паруса других судов, но мы отходили, стараясь, чтобы расстояние между нами было побольше. Потом, когда солнце стояло прямо над головой, впередсмотрящий выкрикнул предупреждение и показал вперед. Я заслонил глаза и всмотрелся в указанном направлении. И с удивлением увидел, что поверхность моря вдоль всего горизонта рябая и белая, как будто на нас движется сильная буря. Но было не время бурь.

– Убрать паруса! – приказал я Зарасу. – Сушить весла и приготовиться отдать носовой якорь.

Бурная вода неслась к нам, и мы приготовились встретить шквал. Приближаясь, белая вода ревела.

Я крепче взялся за деревянную закраину люка перед собой и приготовился. И вот кипящая вода захлестнула наш корпус. Рев стал оглушительным, люди выкрикивали приказы и бранились, а вода билась в борта. Однако, к моему изумлению, ветра не было. Я сразу понял, что эта буря без ветра – явление сверхъестественное. Закрыв глаза, я начал молиться великому богу Гору о защите; при этом я обеими руками цеплялся за закраину.

И тут кто-то положил руку мне на плечо и сильно встряхнул. Я услышал голос и понял, что это Зарас, но глаз не открыл. Я ждал знамения от бога. Однако Зарас продолжал трясти меня, и я все еще был жив. Я осторожно разомкнул веки. Но про себя продолжал молиться. Потом я понял, о чем толкует Зарас, и рискнул поглядеть за борт.

Море кишело большими блестящими телами, похожими на наконечник стрелы. Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что это живые существа, каждое величиной с лошадь. Это были гигантские рыбы. Они плыли так тесно, что нижние выталкивали других на поверхность в волнах и пене. Огромный косяк уходил за горизонт.

– Тунец! – кричал мне Зарас. – Это рыба, тунец!

Верхний Египет отъединен от моря, поэтому я не имел возможности провести много времени в открытом море и тем более видеть такое кочевье. Я столько читал об этом, что должен был догадаться, в чем дело. Поняв, что мне грозит опасность показаться смешным, я открыл глаза и закричал так же громко, как Зарас:

– Конечно, это тунец! Готовь остроги!

Эти остроги я заметил как только поднялся на борт. Они лежали под скамьями гребцов. Я предположил, что ими отгоняют пиратов и разбойников, если те пытаются захватить корабль. Древка у них – в два роста высокого человека, наконечники – острейшие кремни. За наконечником проушина, к которой привязана прочная веревка из волокна кокосовой пальмы. К другому концу троса привязан большой деревянный поплавок.

Хотя приказ готовить остроги отдал я, первым схватил оружие Зарас. Он всегда предпочитал действовать собственным примером.

Он выхватил острогу из-под скамьи и побежал к борту, разматывая веревку. Запрыгнул на борт галеры, легко удерживая на плече острогу так, что наконечник был наставлен на поток рыбы, струящийся мимо судна, как серебряная река. Рыбы смотрели на него снизу вверх огромными круглыми глазами, которые казались выпученными от ужаса.

Я видел, как Зарас подобрался и метнул острогу прямо в воду. Древко тяжелого оружия содрогнулось, когда наконечник ударил в цель, и острога ушла под поверхность: огромная рыбина, в которую он вонзился, утянула его под воду. Зарас спрыгнул на палубу и ухватил веревку, стремительно уходившую в воду; грубая веревка уже дымилась от трения о деревянный борт. На помощь Зарасу кинулись трое, ухватили канат и принялись бороться с рыбой, пытаясь подтащить ее к борту.

Еще четверо последовали примеру Зараса, схватили остроги и побежали к планшири. Вскоре у обоих бортов стояли люди, борясь с массивными рыбами, они возбужденно вопили, выкрикивали проклятия и нечленораздельные приказы друг другу.

Одну за другой рыбин вытаскивали на палубу и добивали дубинами. Прежде чем была убита и разделана последняя пойманная рыба, могучий косяк исчез в море так же внезапно и словно по волшебству, как появился.

Вечером мы вновь причалили к берегу и при свете кухонных костров пировали, поедая сочное мясо тунца, самого дорогого морского деликатеса. Люди чуть присаливали тунца. Некоторые не ждали, пока рыбу положат на угли, и ели ее сырой, кровоточащей, запивая глотком вина из мехов.

Я знал, что наутро они будут полны сил и готовы к встрече с врагом. В отличие от зерна и другой пресной еды мясо разжигает огонь в сердце воина.

Этим вечером я пел для них «Балладу о Тане и Синем Мече». Это боевой гимн Синих, и он возжег в них пламя. Все присоединились к хору, каким бы грубым ни был голос, и я увидел в их глазах огонь войны. Они были готовы к встрече с врагом.

На другое утро мы отчалили при первом свете, когда стали видны рифы в воде и безопасный путь среди них.

Чем ближе мы подходили к множеству протоков дельты Нила, тем больше я убеждался в правильности нашей позиции. Наконец на исходе дня мы проплыли мимо эстуария, с одной стороны ограниченного низким лесистым холмом, а с другой – отмелью. На холме высилась монументальная башня из глиняных кирпичей, побеленных известью. Крыша башни обвалилась, как и почти вся обращенная к морю стена сооружения. Однако осталось стоять достаточно, чтобы я узнал веху, отмечавшую проток Тамиат, вероятно, оставленную каким-то давно умершим египетским моряком.

Я подбежал к нашей единственной мачте и поднимался наверх, пока не добрался до наклонной реи косого паруса. Обхватив рею ногами, я прижался к мачте. С этого насеста суша открывалась мне в глубину, и я почти сразу заметил возведенное людьми сооружение – его крыша виднелась над верхушками деревьев. Как и веха протока, сооружение тоже было беленое. Я не сомневался, что это сторожевая башня крепости Миноса и сокровищницы, которую мы ищем. Я спустился с мачты и, как только мои ноги коснулись палубы, крикнул рулевому:

– Поднять руль! Три румба право.

Ко мне подошел Зарас.

– Да? – спросил он.

Обычно Зарас человек веселый и общительный, но в такие минуты принимает быстрые решения – и принимает стремительно.

– Да! – подтвердил я. Он холодно улыбнулся и коротким кивком рулевому подтвердил мой приказ. Мы повернули в открытое море. Две другие галеры последовали за нами. Теперь мы как будто удалялись от берега. Но, едва мы миновали второй мыс и стражи на башне критян больше не могли нас видеть, я приказал снова изменить курс. И мы двинулись прямо к болотистому лабиринту дельты.

Благодаря карте я знал, где найти безопасную стоянку. Мы сняли мачты и уложили их на палубу, шестами проталкивая галеры сквозь густые заросли папируса и тростника, пока не пришли в выбранную мной уединенную лагуну. Там нас полностью скрывала густая растительность. Мы встали на якорь на расстоянии корпуса галеры друг от друга; наши кили едва не касались ила на дне. Мы могли ходить между галерами вброд, а в самой глубокой части лагуны вода доходила нам только до подбородка.

Пока мы наблюдали, как садится солнце и восходит луна, люди пировали поджаренными ломтями тунца. Зарас незаметно переходил вброд от одной галеры к другой, выбирая восемь лучших людей. Он предупредил их, что утром, еще до восхода солнца, они должны будут сопровождать нас в разведку.

За час до рассвета мы забрались в две шлюпки, которые вели на буксире за галерами. На веслах переплыли лагуну в сторону берега, ближайшего к мысу, на котором я видел сторожевую башню критян.

Я слышал крики болотных птиц и шуршание их крыльев, когда они пролетали над нами в темноте. Когда посветлело, на фоне неба стало можно различить летящих клином птиц. Это были дикие утки и гуси, аисты, цапли, журавли с длинными шеями и вытянутыми назад ногами, ибисы, белые цапли и десятки других видов. Большими стаями поднимались они с воды, когда мы проплывали мимо. Наконец над горизонтом встало солнце, и мы увидели обширное пространство дельты. Дикое и пустынное место, не пригодное для жизни человека.

Когда мы добрались до плотной суши, нам пришлось протащить шлюпки через отмель и спрятать в тростниках. Я не знал точного плана и расположения крепости, поэтому мы еще осторожнее двигались на ощупь в густых тростниках.

Внезапно мы вышли на берег глубокого протока; разрезая заросли папируса, он шел к открытой воде Среднего моря. Ширина его составляла примерно сто пятьдесят шагов, и я понимал, что он слишком глубок, чтобы перейти его вброд. На противоположном берегу протока я видел плоскую крышу сторожевой башни, которую мы заметили накануне. Над парапетом торчали три головы в шлемах: стража совершала свой обход.

Неожиданно я услышал звук, который спутать нельзя ни с чем, – по воде шел корабль: судно приближалось к нам по протоку со стороны моря, и я попросил своих спутников соблюдать тишину. Скрипела оснастка, пели на носу моряки, ударялись о воду весла, и неожиданно из-за поворота показался огромный корабль.

Такого огромного корабля я никогда прежде не видел, но по описаниям своих шпионов понял, что это критская трирема, сразу и грузовой, и боевой корабль. С тремя палубами и тремя рядами весел.

Длинный острый нос корабля был обшит листами кованой бронзы, чтобы таранить вражеские суда. Две мачты позволяли поставить очень много парусов, хотя сейчас все паруса были свернуты и корабль шел по протоку на веслах. Очень красивый корабль изящных, чистых очертаний, с высоким транцем. Глядя на него, нетрудно было понять, почему Крит считается главной морской державой. Мы смотрели на самый быстрый и могучий корабль на всех морях. И хотя сейчас он был тяжело нагружен и сидел в воде низко, никакой иной корабль не мог бы его перегнать. Но я гадал, какой груз у него в трюмах.

Когда корабль поравнялся с тем местом, где мы лежали в зарослях, я разглядел тех, кто на нем командовал. Трое воинов высокого ранга стояли на корме в стороне от четверых моряков, управлявших рулевым веслом. Хотя их забрала скрывали лица, они казались выше и массивнее среднего египтянина. Я видел, что их юбки – из тонкой материи, а оружие любовно начищено и украшено гравировкой. Воины, не купцы.

Корабль проходил мимо, и ветер донес до нас зловоние. Я знал, что длинными веслами на верхней палубе управляют члены экипажа, воины, а не бездумные твари. По приказу капитана они могут встать с гребных скамей и схватить оружие, лежащее у их ног. И будут сражаться, как воины, и делить призовые деньги.

А вот на нижних палубах сидели прикованные к скамьям рабы. Зловоние, которое я уловил, исходило от этих несчастных, которые жили на своих скамьях. Здесь они гребли, спали, ели, испражнялись и в конце концов умирали.

Критская галера прошла мимо, и мы услышали отдаваемые там приказы. Верхний ряд весел, точно крылья серебристой чайки, замер в воздухе, но нижние ряды продолжали окунаться в воду: корабль в последний раз повернул и направился к сверкающим белым стенам крепости, которые показались над кивающими головками папируса на берегу.

И тут произошло нечто неожиданное, к чему я был совершенно не готов. Из-за поворота протока вышел второй корабль, почти во всех отношениях такой же, как первый, и прошел мимо того места, где мы лежали. Он тоже низко сидел в воде – вез тяжелый груз.

Потом, к моему крайнему изумлению и радости, в протоке показалась третья тяжело груженная трирема. Вслед за первыми двумя она прошла мимо нас и направилась к крепости.

Я понял, в чем дело. Три месяца назад мои шпионы доносили, что три корабля, груженных сокровищами, готовы отплыть из главного критского порта Аггафер. Однако потребовалось несколько месяцев, чтобы это сообщение пришло ко мне. Тем временем отправка судов задержалась по непредвиденным обстоятельствам; самой вероятной причиной казалась плохая погода. И мои шпионы не смогли вовремя предупредить меня об этом дне.

Я думал, что доберусь до Тамиата много спустя после того, как суда прибудут, оставят свой груз и вернутся в Аггафер.

Вероятность того, что я прибуду к Тамиату в то самое время, что и конвой с сокровищами, была столь незначительна, что я мог объяснить такое совпадение только божественным вмешательством. С раннего детства я знал, что я любимец богов, особенно великого бога Гора, которому молюсь. Откуда бы иначе я при рождении получил столько талантов и достоинств? Как иначе я мог бы уцелеть среди бездны смертельных опасностей и ужасных несчастий, которые уничтожили бы более низменного человека? Как иначе я мог бы оставаться таким молодым и красивым и сохранять острый ум, когда все вокруг меня покрываются морщинами, седеют и с возрастом уходят совсем? Есть во мне что-то такое, что выделяет меня из обычных смертных.

И вот новый пример расположения и снисходительности Гора. Я шепотом поблагодарил его и поклялся при первой же возможности принести ему роскошную жертву. Потом подполз к тому месту, где лежал Зарас, и тронул его за рукав.

– Мне нужно переправиться через протоку и поближе подобраться к критской крепости, – сказал я ему.

В Египте есть две загадки, которые я никак не могу разгадать. Первая такова: хотя мы используем лошадь для перевозки грузов, а конные колесницы – наше главное оружие, почти никто из египтян не ездит верхом. Вторая: хотя мы живем на берегах могучей реки, почти никто из египтян не умеет плавать. Если спросить кого-нибудь об этом, человек пожмет плечами и ответит: «Богам не понравится такая наглость».

Я уже отмечал, что отличаюсь от большинства. Не хочу сказать, что я лучше прочих. Достаточно упомянуть, что я опытный всадник и сильный, неутомимый пловец.

Я знал, Зарас не владеет этими искусствами, хотя должен признать, что не видел человека, который превзошел бы его в управлении боевой колесницей. Поэтому я приказал принести спасательный плот, сделанный из коры пробкового дерева, чтобы Зарас мог держаться на воде. Мы оба разделись до набедренных повязок и вошли в реку. Зарас привязал меч к плоту. Я нес свой на спине. Зарас фыркал и отплевывался, как бегемот, а я плыл, как выдра, и добрался до противоположного берега, когда он был еще на середине протока.

Когда он переправился, я помог ему подняться на берег. Потом, когда он отдышался, мы поползли по тростникам к критской крепости. А когда доползли туда, откуда открывался хороший вид на крепость, я понял, почему критяне выбрали это место. Оно было самым высоким на узком известняковом гребне, который торчал из мягких наносных пород и создавал прочный фундамент крепости.

Это известняковое вкрапление разделяло протоку и образовывало вокруг крепости ров. В водоеме, образованном рекой у крепости, стояло несколько судов. В основном баржи, которые, как я предположил, критяне использовали для доставки строительных материалов. Среди их не было ни одного мореходного корабля. Исключение составляли три величественные триремы, которые раньше прошли мимо нашего укрытия.

Триремы не стали на якорь в водоеме, но причалили непосредственно к пристани под главными воротами крепости Тамиат. Ворота были открыты, и воины в доспехах приветствовали вновь прибывших. По шлемам с перьями и золотым украшениям я понял, что тут много военачальников в высоких чинах.

Пока мы с Зарасом переплывали протоку и занимали свою нынешнюю позицию, экипаж открыл люки первой триремы, и цепь полуодетых рабов начала перетаскивать груз. Рабы работали под надзором надсмотрщиков в доспехах, с короткими мечами на поясе. У всех в руках были сыромятные бичи.

Рабы по сходням выносили на берег одинаковые деревянные ящики. Ящики, хоть и небольшие, очевидно, весили изрядно, потому что рабы пошатывались под их тяжестью. Разгрузка показалась надсмотрщикам медленной, и они принялись бранить рабов и стегать их бичами.

У нас на глазах один из рабов споткнулся, спускаясь по сходням на пристань. Он тяжело упал и уронил ящик, который нес на голове. Ящик ударился о каменную плиту и разбился.

На пристань вывалились серебряные слитки; я почувствовал, как бешено заколотилось сердце, когда свет отразился от металлических поверхностей. Бруски были небольшие, прямоугольные, не больше человеческой кисти; в ящике их лежало не менее двадцати. Содержимого одного такого ящика хватило бы, чтобы оплатить постройку большой триремы, которая пронесла серебро по Среднему морю. Сбылись все мои надежды и ожидания. Передо мной было огромное сокровище, появление которого я предвидел.

Трое надсмотрщиков окружили упавшего раба и яростно орудовали бичами, поднимая их над головой и обрушивая на потную кожу. Раб кричал, корчился и пытался закрыть голову руками. Бич прошелся по лицу и вырвал из глазницы правый глаз. Глаз повис на зрительном нерве, на щеке, раб мотал головой. Наконец он сомлел и утратил способность защищаться. Один из мучителей наклонился, схватил его за ноги, подтащил к краю пристани и сбросил в реку. Тело с плеском ударилось о воду и сразу погрузилось, исчезло под мутной поверхностью.

На пристани остальные рабы под крики надсмотрщиков и щелканье бичей возобновили работу. Снова пришла в движение цепочка полуодетых людей, сгибающихся под тяжестью груза. Работу словно и не прерывали.

Я тронул Зараса за плечо, привлекая его внимание, и мы быстро отползли поглубже в заросли. А когда надежно скрылись, я повел его вокруг дальней стены крепости на берег другого протока. Потребовался час осторожных и тщательных маневров, чтобы найти наблюдательный пункт, откуда я мог осматривать всю крепость и ее окрестности. Теперь я получил возможность лично проверить доклады своих шпионов.

Хотя стены в крепости были мощные и, возможно, вообще непреодолимые, они окружали небольшую площадь. На узком кряже места хватило только для самой сокровищницы и размещения небольшого отряда, способного отбить нападение малочисленного врага, прошедшего по протоку со стороны моря.

Но критяне, очевидно, понимали – чтобы противостоять большим силам противника, которые могут высадиться на берег и предпринять нападение на крепость, нужно гораздо больше сил, самое малое нескольких тысяч человек. Эту задачу критяне решили, соорудив плавучий мост через протоки реки, так что до крепости, находящейся посередине реки, они могли быстро добраться с обоих берегов.

С того места, где я лежал, открывался хороший вид на мост через восточный проток и на сушу за ним. Здесь критяне построили укрепленный лагерь, с бараками для большей части войска. Лагерь был обнесен оградой из заостренных кольев высотой в два человеческих роста. Я подсчитал, что в таком лагере может находиться от двух до трех тысяч воинов.

В каждом углу квадратной площадки лагеря высились сторожевые башни; я увидел, что крыши зданий за оградой покрыты толстым слоем грязи с речного берега; грязь засохла. Это была защита от огненных стрел, которые противник может пускать из-за ограды.

От ворот в выходящей на реку стене к началу плавучего моста критяне проложили дорогу, вымощенную черным кирпичом из высушенного речного ила. Там выходящие из лагеря воины были защищены от вражеских стрел.

Несколько баркасов, сцепленных друг с другом, служили понтонами для моста через реку. Поверх баркасов была проложена дорога из бревен. Мост позволял быстро перебрасывать воинов из лагеря туда, где они нужны.

– Они тщательно все спланировали, – высказал свое мнение Зарас, разглядывая крепость.

– Да, критяне больше всего славятся своей… тщательностью и предусмотрительностью, – согласился я, продолжая осматривать местность в поисках малейших изъянов. Но, сколько ни искал, нашел только одно слабое место. Плавучий мост. Но я уверился, что этого достаточно.

Я снова перенес внимание на пристань, где стояли три большие триремы. Изучил способ разгрузки корабля, не слишком удачный. Если бы мне предстояла такая работа, я бы установил над открытыми люками треножники и тали и поднимал бы ящики на палубу на соломенных тюфяках. Тут ждали бы телеги, которые перевезли бы ящики за ворота в крепость.

Рабы критян выносили каждый ящик отдельно, поднимаясь по лестнице со дна трюма на палубу. При такой системе нужно несколько дней на разгрузку каждого корабля.

Я встревожился. Пока я своими глазами не увидел то, что увидел, я не представлял себе грандиозности задачи. Одно дело рассуждать о сотнях лаков серебра в слитках, и совсем другое – справиться с физической тяжестью и объемом такого сокровища, чтобы захватить его и увезти на сотни лиг через море, горы и пустыни, уходя от рвущегося отомстить войска.

Я начал думать, что взвалил на плечи непосильную задачу. Отчаяние подсказывало мне единственное решение: если все-таки удастся захватить такой огромный груз, нужно будет вывезти его на глубокое место в Среднем море и выбросить в воду, чтобы до него не могли добраться ни царь Беон, ни Верховный Минос.

А я с уцелевшими людьми постараюсь уйти от гнева критян в безопасность Фив. Возможно, тогда удастся убедить Верховного Миноса, что преступник – царь Беон, но я в этом сомневался.

Решение пришло не сразу, я целый час пытался одолеть эту задачу, пока мы с Зарасом лежали в зарослях папируса. И вдруг меня осенило. Это был такой остроумный выход, что его красота меня ошеломила.

Сначала я решил, что все объясню Зарасу, но потом не стал затруднять его чем-то настолько простым и в то же время дьявольски сложным.

Я посмотрел на солнце. Некоторое время тому назад оно достигло зенита и уже было на полпути с неба. Я снова взглянул на три корабля с сокровищами и, кажется, улыбнулся. Я чувствовал, что Зарас внимательно наблюдает за мной. Он понял, что я что-то придумал, и с нетерпением ждал моих приказов, которые я еще не был готов ему отдать.

– Довольно! – сказал я ему. – Надо уходить.

– Куда, Таита?

– К нашим лодкам. До наступления ночи предстоит много сделать.

Солнце уже садилось, когда мы с Зарасом смогли вплавь и вброд вернуться туда, где оставили в лагуне свои маленькие лодки. Люди обрадовались, увидев нас снова. Думаю, они старались убедить себя, что нас не обнаружили и не убили враги и они не остались без старших и со скудными средствами. Они боролись за право получить мой приказ.

Первой из многих предстоящих мне трудных задач было переправить всех до единого моих тяжело вооруженных воинов, из которых почти никто не умел плавать, через глубокие речные потоки и добраться до крепости.

Для этого я выбрал самое маленькое и легкое из наших судов. Потом приказал снять с оставшихся двух кораблей все канаты и полезные вещи. Я подумывал, не сжечь ли корабли, но критяне обязательно увидели бы дым и послали воинов проверить. Поэтому я приказал прорубить днища и затопить суда в самой глубокой части лагуны.

Потом мы перегнали единственный выбранный мной корабль через лагуну и вытащили на восточный берег, ближайший к крепости. Тут мне потребовались все люди, чтобы отволочь корабль по сухой земле в речной проток. Я приказал использовать все веревки, какие мы взяли с двух затопленных кораблей, и привязать к носу оставшегося.

Сто человек взялись за веревки, киль заменил полоз, и корабль заскользил по стеблям папируса, раздавленным его тяжестью. Тем не менее, пока мы добрались до берега главного протока, нам пришлось преодолеть почти пол-лиги. Время уже подходило к полуночи, и горбатая луна высоко поднялась в небо.

На берегу я позволил людям немного отдохнуть, надеть доспехи и съесть холодный ужин. Затем, приглушив весла и забирая с собой по пятьдесят человек за раз, мы начали переправу. Когда все очутились на другой стороне, я разделил наше небольшое войско на два отряда.

Больший отряд, из ста пятидесяти человек во главе с Зарасом, я отправил через густой тростник, чтобы они как можно ближе подобрались к главным воротам крепости, оставаясь незамеченными. Здесь они должны были укрыться и ждать моего сигнала.

Прежде чем расстаться, я объяснил Зарасу свой замысел. С экипажем из пятидесяти человек я переправлюсь через проток. Моя задача – уничтожить плавучий мост, соединяющий главный вражеский лагерь с островом, где устроена сокровищница. Перед расставанием я коротко обнял Зараса и повторил приказ, чтобы избежать недопонимания.

Потом я отослал его, поднялся на борт ожидающей галеры и приказал грести. Течение было быстрое и сильное, но люди с готовностью навалились на весла, и, держа к противоположному берегу подальше от крепости, мы быстро шли вверх по течению. Вскоре показалась белая сторожевая башня крепости, освещенная луной. Это зрелище подбодрило моих гребцов, и они удвоили старания.

Мы прошли последний поворот, и перед нами лежала крепость. Триремы стояли там же, где я видел их в последний раз – у каменного причала гавани. Луна светила достаточно ярко, и я увидел, что две из них сидят в воде по-прежнему низко: груз слитков еще оставался на них. Третья трирема чуть поднялась в воде, освобожденная от большей части груза. Тем не менее я оценил оставшиеся ящики с серебром как половину первоначального их количества.

Критских часовых нигде не было видно. На борту больших кораблей ни огонька. Но в конце пристани горел костер, и по обе стороны от ведущих в крепость ворот пылали в креплениях факелы.

Я снял бронзовый шлем и положил на колени. Потом куском ярко-желтой ткани, которой обвязал горло, прикрыл нижнюю часть лица. Эта редкостная ткань называется «шелк». Она крайне редка и стоит в серебре в сотни раз больше своего веса. Ее привозят из далекой восточной земли, где ее ткут не люди, а черви. Она обладает волшебной силой. Может отвести злые чары и такие болезни, как чума и желтуха. Однако я ее использовал, просто чтобы скрыть лицо.

Черты моего лица настолько приметны, что для меня всегда велика опасность быть узнанным другом или врагом. Красота имеет свою цену. В цивилизованном мире, под которым я понимаю Египет, больше всего известно после лица фараона, вероятно, мое лицо. Снова надев шлем, я превратился в безликого человека в массе безликих людей.

Когда мы на веслах приблизились к пристани, света факелов хватило, чтобы разглядеть закутанные в попоны фигуры стражей, лежащих у костра.

Мне было ясно, что критские сотники не пожелали ночевать в тесной крепости с воинами. С наступлением темноты они с большинством своих людей переправились по мосту в удобные казармы на противоположном берегу протока. Это вполне отвечало моим целям.

Все еще держась так далеко от пристани, как позволял проток, мы неслышно прошли мимо причаленных галер и стен крепости. Я увидел впереди ряд баркасов, образующих плавучий мост через проток.

Мы продолжали грести вверх по протоку, пока я не решил, что мы по меньшей мере на четыреста локтей выше моста по течению. Тогда я повернул нашу галеру и направил ее нос прямо в центр длинного узкого плавучего моста. Тихо приказал гребцам «суши весла» и позволил течению нести нас к центру моста.

В последний миг я поднял шлем; мы повернули боком к мосту и остановились, прижавшись к нему правым бортом.

Мои люди были к этому готовы. По три человека спрыгнули с носа и кормы и прижали лодку к мосту. Остальные, вооруженные топорами и мечами, выбрались через борт на мост. Не дожидаясь приказов, они начали рубить веревки, связывавшие баркасы.

Удары несомненно донеслись до лагеря на дальнем берегу, потому что почти сразу барабаны критян забили тревогу. В лагере начался ад: десятники выкрикивали приказы, звенело, ударяясь о щиты, оружие; весь этот шум и барабанный бой доносились до нас. Потом зажгли факелы, и их огонь отразился в полированном металле щитов и нагрудников.

По дороге, ведущей от ограды лагеря к началу моста, двинулась длинная колонна пехоты. По четыре в ряд критяне бежали по узкому мосту, который начал раскачиваться под ударами окованных сандалий.

Передний их ряд быстро приближался к тем, кто разрушал мост; мои люди были хорошо видны при свете факелов. А канаты, крепившие баркасы, не поддавались ударам топоров. Когда их разделяло всего пятьдесят шагов, я услышал, как один из офицеров, возглавлявших нападение, выкрикнул приказ. Языка я не знал, но смысл приказа был ясен.

Не переставая бежать по дороге, передовые критяне-пехотинцы подались корпусом назад и послали вперед целую тучу копий. Тяжелые метательные снаряды падали вокруг моих людей, а те продолжали рубить тросы, связывавшие понтоны. Я видел, как одного из них копье ударило в спину и пробило насквозь, так что наконечник на добрых два локтя высунулся из груди. Воин упал с лодки, и черная вода увлекла его. Никто из его товарищей даже не оглянулся. Они угрюмо рубили топорами конопляные веревки, связывавшие баркасы.

Я услышал резкий щелчок лопнувшей веревки, потом скрип трущихся друг о друга бортов: это рвалось все больше веревок.

И вот мост был разрублен. Но две разделенные половины еще держались вместе: между ним стояла наша галера. Я услышал собственный дикий крик: я приказывал вернуться на борт. Конечно, меня беспокоила не собственная безопасность. Мне хотелось спасти своих парней.

Поток одетых в броню критян беспрепятственно приближался. Воины двигались на нас единым строем, они воинственно кричали и бросали копья. Мои люди прыгали на нашу маленькую галеру и пригибались, когда копья ударяли в бревна борта.

Я кричал, приказывая разрубить канаты, удерживавшие наш корабль у середины моста. Но в громе битвы мои приказы не были слышны. Меня не слышали. Я взял топор у одного из своих людей, лежавшего в воде на палубе, и кинулся на нос.

По мосту ко мне бежал критянин. Мы оказались у носа одновременно. Он бросил копье и пытался выхватить меч, который как будто застрял в ножнах. Но когда мы встретились, меч высвободился.

Я видел, что противник улыбается под шлемом. Он считал, что я в его руках и он убьет меня. Он занес меч, готовясь ударить меня в грудь, но я приметил движение его глаз, указывавшее на его намерения, и потому смог предвидеть удар. Я изогнулся, и острие меча прошло у меня под мышкой. А я ухватил противника за локоть.

Теперь он отпрянул, стараясь вырваться, но настил под ним дрогнул, и он потерял равновесие. В этот критический момент я выпустил его руку. Он не был готов к этому и откинулся назад, протянув ко мне обе руки, словно пытался удержаться на ногах.

Я взмахнул топором, целясь в единственную часть его тела, не прикрытую металлом, – в правое запястье. Я тоже с трудом удерживал равновесие на качающемся судне, поэтому удар оставлял желать лучшего. Отсечь кисть, как я хотел, не удалось. Но я прорубил запястье до кости. И услышал, как щелкнули разрубленные сухожилия. Пальцы критянина невольно разжались, меч выпал и с грохотом ударился о доски моста. Воин шарахнулся и столкнулся со стоявшим за ним товарищем. Цепляясь друг за друга, они перевалились через край моста и с плеском упали в воду. Тяжесть доспехов сразу утянула их под поверхность.

Топор по-прежнему был у меня в руках, а передо мной оказались две веревки, крепившие наш корабль к плавучему мосту и натянутые так сильно, что с них стекала выжатая вода. Я занес топор над головой и опустил его на более толстую веревку, вложив в удар всю свою силу и весь вес. Веревка лопнула, щелкнув, как натянутая тетива. Вся тяжесть судна легла на вторую веревку, и галера накренилась. Я снова взмахнул топором и разрубил и этот канат; его концы отлетели, извиваясь и расплетаясь в воздухе. Тяжесть с носа нашей галеры была снята, он резко поднялся, и мы развернулись поперек течения.

Для моста последствия оказались гораздо более драматичными. Обе его части были по-прежнему надежно привязаны к береговым креплениям. Но в середине они разъединились, и течение начало быстро их разносить. Я видел, как критяне срывались в воду с качающегося и дико подпрыгивающего у них под ногами моста.

Эта меняющаяся тяжесть еще пуще раскачивала плывущие баркасы. Люди в тяжелых доспехах теряли равновесие, безумная зыбь сталкивала их друг с другом и швыряла в воду.

Я с ужасом увидел, как один из баркасов перевернулся и сбросил в воду десятки людей. Через несколько минут почти все критяне барахтались в темной воде; люди тонули, как крысы в колодце.

Происходящее было тем более трагичным, что это не были наши враги; весь этот разор я подготовил сознательно, чтобы они стали нашими союзниками. Утешало меня лишь одно – я делал это ради Египта и фараона. Последствия моих действий приводили меня в ужас.

Огромным усилием воли я прогнал чувство вины и угрызения совести. Я знал, что сделанного не воротишь, и пытался забыть о тонущих и думать о своих людях, о наших потерях. Я заставил себя отвернуться и пройти туда, где перерубил веревку, привязывавшую нашу галеру. Я кричал на наших воинов, срывая на них свой гнев. Приказывал им браться за весла, толкал их на гребные скамьи и бил тех, кто недоуменно оглядывался.

И вот в моих руках снова рулевое весло, и люди начинают грести слаженно. Я развернул руль и повел галеру назад к каменной пристани под главными воротами крепости, где стояли корабли с сокровищами.

Едва нос нашего корабля коснулся камней пристани, я спрыгнул; меня встретил Зарас с мечом в руке, он тяжело дышал, но на губах его блуждала безумная улыбка.

– Мы захватили все три корабля с сокровищами, и даже крепость наша! – сказал он, показывая окровавленным клинком на широко распахнутые ворота крепости. – Шум, который вы подняли на плавучем мосту, отлично отвлек критян. Мы сняли стражу ворот – воины следили за вашим представлением, даже не подозревая о нашем существовании. Не думаю, чтобы кто-нибудь из них сбежал, но и так далеко они бы не ушли. – Он замолчал, чтобы отдышаться, потом спросил: – Что с мостом, Таита?

Я с удовольствием отметил, что даже в пылу битвы он не забывает говорить по-гиксосски.

– Мост разведен, половина врагов упала в воду и утонула, – коротко ответил я и повернулся к Акеми, который подбежал, увидев, что я сошел на берег. – Принимай командование этой галерой и оставь у себя дюжину людей, чтобы грести. – Я показал на множество небольших лодок без экипажей, стоящих в водоеме, образованном разлившейся рекой. – Бери с собой факелы и горшки с углями и сожги эти лодки, чтобы критяне не могли на них перевозить своих воинов и напасть на нас сегодня вечером.

– Слушаюсь, сиятельный, – ответил Акеми.

– Оставь только самые большие лодки, – продолжал я. – Вон тот большое парусное судно в конце линии. Его не сжигай. Приведи с собой; мы оставим его привязанным у пристани, когда уйдем.

Зарас и Акеми искоса посмотрели на меня, но усомниться в моем приказе решился Зарас.

– Оставить его критянам? Зачем?

– Затем, чтобы старшие критские военачальники смогли вернуться на Крит и доложить своему царю о предательстве гиксосских союзников. Даже могучий Верховный Минос Критский не сможет спокойно отнестись к утрате пятисот лаков серебра. Узнав о ней, он потребует крови царя Беона.

Я остался на пристани и смотрел, как Акеми и его экипаж отчаливают и уходят в водоем на реке. Как он переводит четверых своих людей на большое судно. Они поставили стаксель и привели судно к пристани, туда, где стоял я.

В водоеме Акеми стоял на носу своей маленькой галеры. Его люди гребли вдоль ряда лодок, а Акеми, проплывая мимо, бросал в каждую горящий факел. Я был удовлетворен, только когда запылали все лодки. Тогда я обернулся и увидел смущенного Зараса.

– Возьми с собой своих людей и иди за мной, – сказал я и побежал по каменной пристани туда, где стояла ближайшая критская трирема. – Я хочу, чтобы ты принял командование этим кораблем, Зарас. Но я поплыву с тобой.

– Конечно, господин, – ответил он. – Мои люди уже на борту.

– Командовать этой будет Дилмар. – Я показал на вторую трирему. – Акеми примет третий критский корабль с сокровищами.

– Как прикажешь, господин.

Похоже, Зарас возвысил меня от просто Таиты до господина. Но он был достаточно близко знаком со мной, чтобы задавать дерзкие вопросы. И один такой задал немедленно.

– Выйдя в открытое море, куда мы поплывем? На восток в Шумер или на запад к побережью Мавритании? – Потом он даже снизошел до того, чтобы дать мне небольшой отеческий совет: – В обеих этих странах у нас есть союзники. На востоке царь Нимрод, правитель Двуречья. На западе наш союзник царь Шан Даки из Анфы в Мавритании. К кому из них мы поплывем, Таита?

Я ответил не сразу, а сначала спросил сам:

– Скажи мне, Зарас, какому царю или правителю в целом свете ты доверил бы сокровище в пятьсот лаков серебра?

Зарас казался озадаченным. Об этом он не думал.

– Возможно… нет, точно не Шан Даки. Его люди корсары, а сам он царь воров.

– А как насчет Нимрода? – спросил я. – Не уверен, что доверил бы ему слиток серебра больше моего пальца.

– Но кому-то придется довериться, – возразил он, – иначе нужно будет найти пустынный берег и закопать серебро, чтобы потом вернуться за ним.

– Пятьсот лаков! – напомнил я. – Потребуется год, чтобы вырыть достаточно глубокую яму, и гора земли, чтобы засыпать ее. – Я наслаждался его замешательством. – Ветер нам благоприятствует! – Я посмотрел на минойский знак – золотого критского быка, – по-прежнему развевавшийся на мачте триремы, отданной Зарасу. – А боги всегда благосклонны к смелым и отважным.

– Но, Таита, – возразил он. – Ветер нам вовсе не благоприятствует. Он дует с моря, прямо вверх по протоку. Прижимает нас к суше. Потребуются все весла, чтобы выйти в открытые воды Среднего моря. Если ты не доверяешь ни Шан Даки, ни Нимроду, кому тогда ты доверяешь? К кому мы повернем?

– Я доверяю только фараону Тамосу, – ответил я, и он впервые показал, что недоволен мной.

– Значит, ты задумал вернуться к фараону той же дорогой, которой мы пришли сюда? И мы потащим серебро на голове от Ушу через Синайскую пустыню и переплывем с ним Красное море? А оттуда быстро дойдем до Фив. Фараон удивится, увидев тебя, не сомневаюсь, – насмешливо сказал он.

– Нет, Зарас, – снисходительно улыбнулся я. – Отсюда мы поплывем вниз по Нилу. Мы приведем все три эти критские чудовища прямо в Фивы.

– Ты сошел с ума, Таита? – Он перестал смеяться. – Каждый локоть Нила отсюда до Асуана принадлежит Беону. Мы не можем проплыть триста миль через орды гиксосов. Это настоящее безумие.

От волнения он перешел с языка гиксосов на египетский.

– Если и дальше будешь говорить по-гиксосски, возможно все, – укорил я. – Все равно два своих корабля мы затопили, и я намерен перед выходом из Тамиата сжечь и третий, чтобы не оставить никаких указаний на то, кто мы такие на самом деле.

– Во имя великой матери Осириса и ее возлюбленного сына Гора, ты, по-моему, веришь в то, что говоришь, Таита. – Он снова заулыбался. – И задумал сделать меня таким же безумцем с пеной на губах, как ты сам, тогда в своем безумии я бы с тобой согласился. Я прав?

– В битве безумие становится здравым смыслом. Это единственный способ выжить. Следуй за мной, Зарас, и я приведу тебя домой.

Я начал подниматься по сходням на палубу триремы. Передо мной были двадцать человек Зараса. Я видел, что в их руках уже весь большой корабль и все, кто на нем. На палубе стояли на коленях мореходы-критяне со склоненными головами и заломленными за спину руками; у большинства их были свежие раны. Моряков было всего шестеро. Люди Зараса стояли над ними с поднятыми мечами.

– Молодцы, ребята, – поблагодарил я их и снова повернулся к Зарасу. – Пусть твои люди заберут у пленных доспехи и оружие, а их самих под охраной отведут на берег.

Пока он отдавал приказы, я по трапу поднялся на верхнюю гребную палубу. Там скамьи для гребцов были пусты, длинные весла подняты. Но я мог усадить за них своих пятьдесят человек. Не останавливаясь, я ступил на следующий трап, который вел на нижние палубы, где содержали рабов. В лицо мне ударило зловоние, такое сильное, что я едва не закашлялся, но продолжал спускаться.

В креплениях на потолке горели дымные масляные лампы, дававшие совсем немного света. Он позволил разглядеть ряды почти голых людей, которые сидели на гребных скамьях или спали, положив головы на длинные весла перед собой. Те, кто не спал, без интереса смотрели на меня пустыми глазами. Когда они шевелились, звенели цепи на их лодыжках.

Я думал, не произнести ли перед ними небольшую речь, возможно, обещая свободу, когда мы достигнем Фив, если они будут грести сильно и долго. Но сразу отказался от этой мысли, поняв, что они лишь отчасти люди. Долгая тяжкая работа и жестокое обращение низвели их почти на уровень животных. Мои добрые слова для них ничего не будут значить. Единственное, что они еще понимают, это хлыст.

Пригнув голову, чтобы не удариться о низкую верхнюю палубу, я прошел между рядами скамей к двери, которая должна была вести в грузовой трюм. На двери висел тяжелый медный замок. Зарас шел за мной. Я отступил, позволяя ему мечом вскрыть замок и пинком распахнуть дверь.

Заходя в просторный грузовой трюм, я снял лампу с крепления и высоко поднял ее над головой. От палубы до палубы были навалены ящики с серебряными слитками. Но посреди этой груды зияла дыра. Я быстро оценил количество драгоценных ящиков, которые критяне успели снести на берег. Не меньше сотни.

У меня мелькнула мысль оставить эту меньшую часть сокровища и уплыть с тем, что у нас на борту, но я тут же отказался от нее.

Боги улыбаются, Таита, так пользуйся этим, пока они не нахмурились снова, сказал я себе и повернулся к Зарасу.

– Идем. Возьми столько людей, сколько сможешь освободить от работы.

– Куда мы пойдем?

Я показал на пустое пространство в груде ящиков.

– В крепость, искать, где критяне спрятали недостающие ящики. Только на этом корабле достаточно серебра, чтобы снарядить и отвести на поле боя целое войско. Нельзя, чтобы это серебро попало в руки Беона.

Мы вернулись на палубу, затем Зарас вместе со мной спустился на пристань. За нами шли десять наших людей, ведя с собой пленных критских моряков. Моряков раздели донага. За воротами мы нашли Дилбара и тридцать его людей; они стерегли воинов и рабов, захваченных в крепости.

Я приказал Дилбару раздеть и этих пленных. Нужно было собрать все доспехи и все оружие критян, какое только удастся найти. У всех минойских военачальников были ожерелья, кольца, серебряные браслеты на руках и ногах, золото и драгоценные камни.

– Отнимите все это у пленных, – приказал я Дилбару. Потом выбрал из груды два самых красивых украшения и спрятал в свою кожаную сумку. Как все женщины, мои царевны любят броские блестящие безделушки.

Потом я занялся захваченными рабами, которые равнодушно стояли в цепях. Я сразу увидел, что это разношерстный сброд и там даже есть ливийцы, хурриты и шумеры, но большинство были египтянами. Скорей всего, их захватили гиксосы и передали критянам, чтобы помочь тем построить крепость. Я выбрал одного из них, с умным лицом, который еще как будто не отдался отчаянию безраздельно.

– Отведи этого в соседнее помещение, – приказал я Дилбару. Тот схватил египтянина и отвел в караульное помещение крепости. Тут я велел Дилбару выйти. Когда он ушел, я некоторое время смотрел на раба. Его лицо выражало покорность, но в глазах я заметил дерзость, которую он пытался скрыть.

Хорошо, подумал я. Он еще человек.

Я заговорил с ним на нашем родном языке.

– Ты египтянин. – Он посмотрел на меня, и я увидел, что он меня понял. – Какого отряда? – спросил я, но он пожал плечами, притворяясь, что не понял. И уставился себе под ноги. – Посмотри на меня! – приказал я, снял свой бронзовый шлем и размотал шелковую ткань, скрывавшую нижнюю половину лица. – Посмотри! – повторил я.

Он поднял голову и удивленно поглядел на меня.

– Кто я? – спросил я у него.

– Ты Таита. В детстве я видел тебя в Луксоре в храме Хатор. Отец сказал мне, что ты один из величайших ныне живущих египтян, – благоговейно прошептал он и бросился к моим ногам. Меня тронуло это проявление почтения, но я продолжал строгим голосом:

– Да, воин, я Таита. А кто ты?

– Рохим из двадцать шестого отряда колесничих. Свиньи-гиксосы взяли меня в плен пять лет назад.

– Хочешь вернуться со мной в наш Египет? – спросил я, и он улыбнулся. У него не хватало верхних зубов, и лицо было в синяках. Его избивали, но он остался египетским воином и дал прямой ответ:

– Я твой до смерти!

– Куда критяне сложили ящики, которые вчера заставили вас разгружать?

– В кладовую у подножия лестницы, но дверь туда заперта.

– У кого ключ?

– У толстяка в зеленом кушаке. Он главный над рабами.

Я видел этого человека на коленях среди других пленных.

– А ключ от твоих цепей тоже у него, Рохим? Тебе он понадобится, ибо отныне ты свободный человек.

Он улыбнулся.

– Все ключи он держит на цепи на поясе. И прячет под кушаком.

От Рохима я узнал, что почти восемьдесят рабов в крепости – пленные египетские лучники и колесничие. Когда мы сняли с них цепи, они энергично принялись носить ящики с серебром из крепости обратно и складывать их в трюм триремы Зараса.

Пока перетаскивали серебро, Рохим отвел меня в оружейную. Когда мы взломали дверь, я обрадовался, увидев запасенные здесь доспехи и оружие.

Я приказал перенести все это имущество на корабли и сложить на верхней гребной палубе, где до него легко будет добраться.

Наконец мы заперли пленных критян в их собственных бараках для рабов и поднялись на ждущие нас триремы.

Всех наших людей я разместил поровну на трех кораблях, так что на всех гребных скамьях был полный набор. По моему приказу рабов, все еще закованных в цепи на нижней палубе, накормили хлебом, сухой рыбой и пивом: все это мы нашли в кладовой крепости. Жалко было смотреть, как они набивают рты, запихивая в них пищу мозолистыми руками, почерневшими и покрытыми их собственными высохшими экскрементами. Они глотали пиво, пока их ссохшиеся животы не отказались его принимать. Некоторых рвало в трюмную воду, прямо на ноги. Но еда и мягкое обращение оживили их. Я знал, что они будут хорошо мне служить.

Когда небо на востоке осветилось, мы были готовы к отплытию. Я занял свое место на носу головной триремы рядом с Зарасом. Гиксосский шлем стоял у моих ног, а нижнюю часть лица по-прежнему закрывала шелковая ткань.

Зарас приказал отчаливать, и на гребных палубах загремели барабаны. В такт их ударам поднялись, опустились в воду и снова поднялись длинные весла. Я передал приказ людям у рулевого весла, и мы повернули в главный проток реки. Вслед за нами тот же маневр проделали две другие триремы. И кильватерной колонной мы двинулись на юг к столице гиксосов и двум сотням лиг по вражеской территории.

Дым, клубившийся над еще горевшими лодками, затянул реку густой пеленой, которая время от времени закрывала критский лагерь на противоположном берегу. Но, когда порыв северного ветра на мгновение раздернул эту завесу, я увидел, что не только мой экипаж удивился, когда мы направились на юг.

Воины из критского лагеря, уцелевшие после разрушения плавучего моста, в полном боевом облачении выстроились на берегу. Командовавшие ими сотники и десятники выбрали место, где берег был близок к судоходному протоку. У самого края воды стояли лучники. Они были готовы к тому, что мы устремимся на север, в открытое море. Луки у них были натянуты, стрелы наложены на тетиву и готовы к полету.

Четверо из старших военачальников, с самыми высокими плюмажами на шлемах, обильнее прочих увешавшие грудь и плечи сверкающими украшениями, были верхом. Они сидели на конях за цепью лучников, готовясь направлять стрельбу, когда мы начнем пробиваться к Среднему морю.

Когда мы повернули на юг и пошли против течения, они не сумели скрыть изумление. И не отреагировали сразу. Только когда трирема Дилбара повернула вслед за нами, они начали действовать. При виде третьей триремы, замыкавшей нашу эскадру, сотники на берегу яростно закричали, отдавая приказы. Они отчетливо доносились ко мне через воду, и я засмеялся, глядя, как они разворачивают лошадей на берегу в тщетной попытке догнать нас.

Критские лучники нарушили ряды и нестройной толпой побежали за старшими, но, когда мы стали неудержимо уходить от них, все остановились. Подняли луки и по высокой дуге посылали нам вслед залп за залпом. Однако стрелы не долетали и падали в воду за кормой корабля Акеми.

Конники не хотели отказаться от погони. Стегая лошадей, они гнали их по буксирной тропе вдоль берега, надеясь догнать нашу флотилию. А когда догнали трирему Акеми, обнажили мечи. Встали в стременах, выкрикивая оскорбления и вызовы людям Акеми.

Акеми получил от меня строгий приказ не стрелять в критян. Хотя те представляли легкую цель для тех, кто стоял на верхней палубе триремы, Акеми и его лучники не обращали на них внимания. Это как будто бы еще пуще разъярило критян. Они поскакали дальше по буксирной тропе, обогнали корабль Акеми и поравнялись с триремой Дилбара. И наконец оказались на одном уровне с тем местом, где на борту первой триремы стоял я.

Следуя моему приказу, наши люди не пытались скрываться. Продолжая мчаться по тропе параллельно нашему кораблю, четверка критских военачальников получила возможность рассмотреть подлинные гиксосские доспехи и оружие с расстояния меньше ста шагов.

К этому времени они преследовали нас уже около трех лиг, и их лошади начали быстро уставать. Береговой ветер усилился, подгоняя нас, и мы стали быстро уходить от них на юг. Буксирную тропу сменило болото. Копыта лошадей поднимали тучи черной грязи, и бедные животные опускались на колени. Сотникам пришлось прекратить преследование. Они остановили лошадей и обреченно смотрели, как мы быстро уходим от них.

Я был очень доволен тем, как все обернулось. Критяне видели все, что я хотел им показать: три корабля, захваченные пиратами-гиксосами, уходят с пятьюстами лаками серебра Верховного Миноса вниз по реке на юг, в столицу царя Беона Мемфис.

Пришла пора преобразиться для очередной роли. Я приказал принести на палубу критские доспехи и вооружение, захваченные нами в крепости. Наши люди со смехом и шутками сняли гиксосскую одежду и оружие и заменили их полными великолепными критскими доспехами – от позолоченных шлемов и мечей с гравировкой до сапог из мягкой кожи, с голенищами по колено.

Дилбар и Акеми получили строгий приказ не позволять своим людям бросать уже не нужную гиксосскую одежду в реку. Если ее выбросит течением на берег и ее найдут воины Миноса в Тамиате, мой обман будет раскрыт.

Критянам не понадобится ломать голову, чтобы понять, как мы их провели. Поэтому все гиксосское снаряжение я приказал увязать в тюки и надежно спрятать под палубой.

Ветер дул нам в спину, наполняя паруса, весла поднимались и опускались, и мы стремительно продвигались на юг. Триремы Миноса – самые большие и быстрые в мире корабли. Несмотря на множество людей на борту и тяжелый груз серебра, скорость трирем будоражила. К этому прибавлялось радостное сознание того, что мы направляемся домой. Поэтому у всех было прекрасное настроение.

Когда мы оставили позади дельту с ее мириадами протоков и вошли в основное русло, флотилия приняла кильватерный строй и понеслась на юг. Экипажи перекликались с одной триремы на другую, дружески поддразнивая друг друга.

Мы миновали стоящие на якоре рыбачьи лодки, обгоняя другие небольшие суда, везущие сельскохозяйственную продукцию и разные товары. Я смотрел на них с высоты верхней палубы. В экипажах, которые изумленно глазели на нас, было мало египетских лиц, большинство составляли гиксосы.

Мне легко было различать эти расы. Египтяне – красивые люди с живыми, умными лицами, с высокими лбами, большими, широко расставленными глазами и тонкими чертами. Короче, с первого взгляда видно: это высшая раса.

С другой стороны, у гиксосов таких особенностей очень мало. Я ни в коем случае не предубежден против них. Однако у меня есть все причины презирать их, глубоко и горько ненавидеть. Они воры и разбойники, все без изъятия. Они наслаждаются жестокостью и пытками. Их грубый гортанный язык оскорбляет слух цивилизованного человека. Они поклоняются Сету, самому низменному из богов. Они отняли нашу землю и поработили наш народ.

Но я не фанатик. И ненавижу фанатиков. Я отчаянно пытался найти нечто похвальное в национальном характере гиксосов. Все боги знают: не моя вина, что я ничего не нашел.

Пока я смотрел на представителей этой несчастной расы, мне пришло в голову, что когда-нибудь потом нужно будет выразить свое неодобрение более определенным и недвусмысленным образом. Сделать нечто такое, что даже царь Беон сочтет вполне заслуженным.

Поистине это счастливый день для всех египтян, думал я. Я улыбнулся, и тут у меня явилась мысль. Зачем ждать? Весь план возник у меня почти полностью завершенным, его рождение заняло считанные мгновения.

В капитанской каюте на нижней палубе я видел много папирусных свитков и табличек для письма. Критяне – грамотный народ. Они используют разновидность клинописи, похожую на шумерскую. Я мог читать и распознавать эти символы, хотя должен признаться, что тогда не владел разговорным минойским языком.

Как и следовало ожидать, гиксосы были поголовно безграмотны. Однако через своих шпионов я знал, что они захватили и превратили в рабов египетских писцов, которых заставляли читать, писать и переводить для них наши иероглифы.

От тех же шпионов я знал, что гиксосы научились использовать наших птиц, чтобы быстро пересылать сообщения на большие расстояния. Как обезьяны, гиксосы умеют подражать; хотя они редко способны выйти из затруднения с помощью собственных мыслей, использовать плоды чужой изобретательности умеют.

Я коротко распрощался с Зарасом и спустился в каюту под главной палубой. Принадлежности для письма лежали там, где я их видел, в красивой шкатулке с миниатюрным изображением бога письма Тота с головой ибиса.

Я сел на палубу, поджав ноги, и открыл шкатулку. К своей радости, я обнаружил, что помимо свитков папируса разной длины и формы и собрания кистей и чернильных палочек в шкатулке лежали также четыре миниатюрных кокона с мой ноготь величиной, искусно сплетенных из конского волоса. Такой кокон можно привязать к лапке обычного голубя из тех, что мы разводим в пищу. Эти птицы наделены странной способностью возвращаться в голубятню, где вылупились из яйца, и при этом невольно приносить с собой сообщение, прикрепленное к лапке.

Я быстро выбрал маленький листок папируса, способный уместиться в коконе. Затем выбрал самую тонкую кисть для письма и развел свежие чернила.

Думать над сообщением не потребовалось: оно целиком уже сложилось у меня в голове. При необходимости я способен писать не просто крошечные и тесно расположенные иероглифы, но также легко различимые и читаемые, потому что я владею искусством письма.

«Великому Беону, фараону Верхнего и Нижнего Египта, – начал я с обычного перечисления титулов. Конечно, на эти титулы он не имеет права, но именно их больше всего жаждет. – Я, верховный правитель Крита Минос, приветствую тебя. В знак моей дружбы и расположения шлю твоей милости три больших корабля, груженных данью. Они выйдут из моей крепости Тамиат в устье Нила во второй день месяца эпифи. Думаю, на пятый день того же месяца они достигнут твоего дворца в Мемфисе. Я до последнего часа задерживал это сообщение, дабы оно не попало в руки злых людей, прежде чем удостоится твоего внимания. Я верю, что ты примешь эти дары в духе той же дружбы и уважения, с какими они посланы».

Едва только чернила высохли, я старательно свернул папирус и уложил в кокон. Запечатал свиток клеем из камеди. Потом вышел из каюты, спустился на нижнюю палубу и прошел к входу в кладовую.

Грубо взломанный Зарасом замок так и не починили. Он легко открылся под моей рукой. Я затворил за собой дверь. Ящик, который я открыл, чтобы осмотреть его содержимое, стоял отдельно. Крышка его была закрыта не прочно. Я вскрыл ее своим кинжалом – частью моей одежды критянина. Потом наклонился и взял один серебряный слиток. Тяжелый, но я уложил его в сумку у себя на поясе. Потом вернулся на верхнюю палубу и занял место рядом с Зарасом. Говорил я с ним негромко, чтобы не услышал никто из экипажа.

– Через час мы достигнем речного порта Кунтус, где Беон держит таможенный пост, чтобы собирать дань с проходящих судов…

Зарас со смехом перебил:

– Это неважно, господин Таита. Нас там не задержат. Я смету их, как москитов…

– Нет, Зарас. Ты прикажешь сушить весла и убрать паруса, чтобы к нам подошла лодка таможенников. Когда она подойдет, ты окажешь таможенникам уважение. Я поговорю со сборщиком податей, потому что мне нужно его содействие.

И я отошел к борту, прежде чем он смог задать мне вопрос. На самом деле я сам не был уверен в том, что нас ждет, когда мы доберемся до Кунтуса.

Мы шли по реке, захватывая другие корабли врасплох. Наши триремы были самыми быстроходными на Ниле. Даже всадник не смог бы обогнать нас и предупредить о нашем появлении. Другие лодки, завидев нас, тут же отворачивали и либо утыкались в берег, либо спускали паруса и брали к северу, позволяя течению унести их с нашего пути. Они не знали, кто мы такие. Но, когда над всем миром нависли облака дыма, чреватые войной, разумный человек не рискует.

Мы прошли еще один широкий речной поворот, и я увидел впереди на восточном берегу перед нами порт Кунтус. Я узнал его по высокой каменной сторожевой башне на холме над городом. На верху башни на длинном шесте висел большой черный флаг, эмблема сборщика податей. Я знал, что на башне стоят люди и следят, чтобы ни один корабль не прошел мимо, не заплатив подати.

Когда мы приблизились к порту, от каменного причала отошла фелука, тоже с черным флагом, и направилась наперерез нам. Я приказал Зарасу убрать паруса и тормозить веслами, чтобы фелука смогла подойти. На ее открытой палубе было несколько вооруженных гиксосов. Зарас перегнулся через борт и коротко поговорил с одним из них, который сказал, что его зовут Гралл и он главный сборщик налогов в этой провинции.

Я с огромным облегчением услышал, что разговор ведется по-гиксосски. Если бы этот Гралл обратился к нам на минойском, было бы очень трудно объяснить, почему никто не говорит на нем на борту минойского корабля. Я дал себе слово изучить этот язык. Зная свои способности к чужим языкам, я не сомневался, что через несколько месяцев смогу сойти за коренного жителя Крита.

Гралл с борта фелуки именем царя Беона потребовал разрешения взойти на наш корабль. Зарас, как я его и наставлял, не стал возражать, но немедленно спустил веревочную лестницу, чтобы Гралл смог подняться. Это был маленький жилистый человек, и по лестнице он вскарабкался с проворством обезьяны.

– Ты хозяин корабля? – спросил он у Зараса. – Мой долг узнать, что за товар ты везешь.

– Конечно, господин, – согласился Зарас. – Но позволь сначала пригласить тебя в мою каюту на стакан превосходного критского вина, а потом сделай все, что положено.

Он дружески взял маленького человека за руку и провел по трапу к каюте капитана.

До тех пор я держался в тени. Но теперь, дождавшись, пока у меня под ногами Зарас захлопнет дверь каюты, неслышно спустился вслед за ними на нижнюю палубу.

Мы с Зарасом старательно продумали эту встречу, и я заранее просверлил в переборке дыру, через которую мог видеть и слышать все, что происходит в каюте. Я увидел, что Зарас усадил гостя лицом к моему глазку. Гралл очень напоминал ядовитую гигантскую жабу. У него были такой же широкий рот и глаза-бусинки. Вдобавок его лицо украшали большие бородавки. Когда он отпил вина, которым угостил его Зарас, горло его раздулось, словно он проталкивал сквозь него водяную крысу – любимую пищу гигантских жаб. Эта картина, столь верная природе, буквально зачаровала меня.

– Ты, конечно, знаешь, что царь Беон освободил наши корабли – корабли посланников – от податей, – уважительно и рассудительно говорил Зарас.

– Мне определять, подлежите ли вы такому освобождению, капитан. – Гралл поставил чашу с вином. – Но, даже если вы освобождены от податей, я могу возложить на вас свои расходы. – Улыбка его была хитрой и понимающей. – Но уверяю тебя, они будут незначительны.

– Конечно, – кивнул Зарас. – Всем надо жить. Но я благодарен за возможность говорить с тобой наедине. Мне необходимо послать в Мемфис сообщение, извещающее царя Беона о нашем прибытии. Я везу ему крупную сумму в серебряных слитках, плату Верховного Миноса. – Зарас достал из-под стола серебряный слиток, который я дал ему заранее. Он положил слиток на стол между ними. – Вот образец.

Гралл медленно поставил чашу и посмотрел на слиток. Глаза его словно полезли из орбит. Жабий рот расслабленно раскрылся, вино из него полилось по редкой бороде. Гралл словно лишился дара речи. Вероятно, за всю жизнь он не видел такого богатства.

– Нет ли у вас в Кунтусе почтовых птиц? Птиц, которые могли бы улететь в Мемфис и передать мое сообщение царю, известить его о нашем прибытии в столицу? – продолжал Зарас.

Гралл промычал что-то непонятное и кивнул. Он не мог ни ответить членораздельно, ни оторвать взгляд от блестящего серебряного бруска.

– Возможно, мы будем рассматривать этот слиток как плату за твои ценные услуги. – Зарас подтолкнул слиток к нему. – Как символ согласия между нашими великими государствами. – Зарас положил рядом с массивным слитком маленький кокон с папирусом. – Вот сообщение, которое я хочу отправить царю Беону. Если ты согласишься.

Рука Гралла поползла по столу, как большой волосатый паук, и накрыла слиток. Гралл сунул слиток под свою короткую грязную кожаную куртку и прочно завязал шнурки. Руки его дрожали. Слиток выпирал из-под куртки, но он прижал его к груди нежно, как мать, кормящая младенца.

Гралл неуверенно встал и взял в одну руку почтовый кокон.

– Теперь я вижу, что ты занят важными государственными делами, уважаемый. – Он низко поклонился Зарасу. – Прошу простить за вторжение. Конечно, я почту за честь отправить твое послание царю Беону с одной из моих птиц. Еще сегодня, до вечера, послание будет в руках царя. Даже такому великолепному кораблю, как твой, не добраться до Мемфиса раньше, чем послезавтра в полдень.

– Ты очень добр. А сейчас я провожу тебя на борт твоей фелуки, – предложил Зарас, но Гралл уже был на полпути к трапу, ведущему на верхнюю палубу.

Мы с Зарасом смотрели, как фелука возвращается в Кунтус. И задерживали отплытие, пока не увидели, как Гралл поднялся на причал и заторопился в поселок. Только тогда я кивнул Зарасу. Мы подняли паруса, выпустили весла и возобновили плавание на юг. Оглянувшись назад с кормы, я увидел, как из редких домов Кунтуса выехал всадник и галопом поскакал к сторожевой башне на мысу. Заслонив глаза от солнца, я увидел, как он остановился у подножия башни, бросил повод ждущему конюху, спешился и побежал в высокое здание.

Немного погодя тот же человек появился на верхней площадке башни. На фоне неба было хорошо видно, как он поднял руки над головой. Из рук вырвался сизый голубь и стал подниматься на быстрых крыльях.

Птица закружила над башней, трижды облетев его, и уверенно направилась на юг. Она летела над серединой реки, медленно поднимаясь. Но, пролетая прямо над нашим кораблем, была еще достаточно низко, чтобы я разглядел под хвостовым оперением кокон, привязанный к лапе.

Весь остаток дня мы шли на юг. Потом, как только солнце склонилось за холмы на западе, я приказал Зарасу найти безопасную стоянку на ночь. Он выбрал полоску мелкой воды на излучине Нила в стороне от главного течения.

Я знал, что оценка Гралла верна и мы будем плыть до Мемфиса еще полтора дня. На каждом корабле Зарас выставил ночную стражу. Потом поставил дополнительных стражников, чтобы точно знать – разбойники не смогут подобраться к нам под покровом темноты.

За ужином у лагерных костров я обсуждал с тремя капитанами таран вражеского корабля. Я изучал эту теорию, когда писал свой знаменитый трактат о морских боях. Я объяснил капитанам, как причинить самый тяжкий ущерб вражескому кораблю и его экипажу, не повредив при этом свой корабль и не подвергая опасности своих людей. И несколько раз повторил, что важнее всего научить людей, как занять прочное положение и упереться перед столкновением с вражеским судном.

Ночь прошла тихо и спокойно во всех отношениях. Встали мы еще затемно и, как только стало достаточно светло, чтобы рассмотреть путь, подняли якоря и паруса. Ветер за ночь усилился и дул с северо-востока. Он гнал нас так резво, что пена из-под носа заливала нам лица, когда мы смотрели вперед. Люди были бодры и оживлены. Даже рабы, все еще прикованные к скамьям, были довольны увеличением рациона и моим обещанием освободить их, когда достигнем Фив. Стоя у руля, я слышал, как они поют.

Думаю, на борту у меня одного были дурные предчувствия. С самого нашего отплытия из Фив все шло так гладко, что люди уверовали в мою непогрешимость и свою неуязвимость. Я отлично знал, что оба эти предположения неверны. Даже я не мог знать, что мы увидим, достигнув Мемфиса. И уже горько сожалел о своей смелости, о том, что предупредил Беона о нашем прибытии. Задним числом я начал думать, что гораздо безопаснее было бы прокрасться ночью мимо столицы, обмотав весла возле уключин, чтобы не поднимать шума. И мое настроение не улучшилось, когда Зарас подошел к борту, где я стоял в задумчивости, и добродушно с такой силой хлопнул меня по спине, что я едва не упал.

– Несмотря на твою репутацию, я не сознавал, до какой степени ты горяч, Таита. Не знаю никого иного, кто решился бы на такие проделки. Ты должен сочинить песнь о своих героических деяниях. Иначе этим придется заняться мне.

Он расхохотался и снова хлопнул меня по спине, еще больнее, чем в первый раз.

Мы плыли по египетским землям, много лет назад захваченным нашими врагами. Я с детства не бывал в этой части реки. И для меня это была незнакомая территория, как и для всех на борту. За одним исключением.

Исключением этим был Рохим из двадцать шестого отряда колесничих, египетский раб, которого я нашел и освободил в крепости Тамиат. Пять лет он провел в плену у гиксосов и половину этого времени был прикован к гребной скамье галеры, патрулировавшей эту часть Нила.

Поэтому, когда мы шли на юг, подняв все паруса и работая всеми веслами, он стоял за мной и Зарасом и показывал нам все повороты и изгибы судоходного протока задолго до того, как мы к ним подходили, предупреждая о скрытых под поверхностью препятствиях.

Когда опустилась ночь, мы снова встали на якорь. Но на следующий день на рассвете снова шли по Нилу под парусами и на веслах. Это был пятый день месяца эпифи, день, в который Беон должен был ждать нашего прибытия.

Мы шли четыре часа кряду, пока не вошли в узкий изогнутый проход между двумя низкими холмами. А вышли из него на просторную спокойную воду, которая простиралась впереди на добрые две лиги.

– Это последний участок перед Мемфисом, – сказал Рохим. – Сразу за ним поворот налево, а сразу за поворотом на обоих берегах раскинулся Мемфис.

– Прекратить грести! – приказал я Зарасу. – Пусть до поворота гребцы отдыхают. Пусть напьются. Пусть будут готовы по моему приказу вести нас на таранной скорости.

Как только мы подняли весла из воды, две другие триремы последовали нашему примеру. Дальше три корабля шли только под парусами.

Реку запрудили суда всех форм и размеров – от галер до небольших парусных судов и челнов. Все они вели себя совсем не так, как корабли, которые мы встречали раньше. Почтительно уступая нам дорогу, они не пытались удрать. А когда мы проходили, с кораблей нам махали и выкрикивали приветствия.

– Нас ждут, – довольно сказал я Зарасу, пытаясь скрыть облегчение. – Похоже, наш голубь нашел дорогу в голубятню.

Зарас с нескрываемым удивлением посмотрел на меня.

– Разве не это ты задумал? Ты ожидал чего-то меньшего, господин? – спросил он. Я покачал головой и отвернулся.

Меня пугает, что люди ждут от меня чудес, как чего-то обыденного. Знаю, я умней и хитрей большинства, но, на мой взгляд, удача предпочтительней ума, а удача капризна. И я никогда не знаю, когда она отвернется от меня.

Я прошел вдоль гребных скамей и здесь встретил ту же детскую веру и безграничные ожидания. Люди приветствовали меня улыбками и глупыми шутками, на что я бесхитростно отвечал. Но моей истинной целью было проверить, натянуты ли тетивы на луки, лежащие под скамьями, и наполнены ли колчаны стрелами. При дующем в корму ветре мы резали воду, и последний поворот словно несся навстречу. Не торопясь, внешне невозмутимо, продолжая улыбаться и перешучиваться с людьми, я вернулся на свое место у рулевого весла.

Посмотрев по сторонам, я убедился, что триремы Дилбара и Акеми идут рядом с нами в строю «наконечник стрелы». Дилбар и Акеми, приветствуя меня, подняли правые руки. Они сообщали о своей готовности к бою.

Когда мы выходили из поворота, я кивнул Зарасу и произнес только одно слово:

– Весла!

Мы расправили крылья: оперенные весла разошлись в стороны.

– Навались! – приказал я; весла окунулись в воду и бросили нас вперед, почти удвоив скорость. Барабан ускорял ритм, соответственно увеличивалась и скорость.

Неожиданно поворот кончился. По обе стороны от нас открылись берега реки, а прямо впереди лежал город Мемфис. Ослепительное солнце отражалось в мраморе стен и башен, в куполах и башнях, крытых золотым листом. Великолепные дворцы и храмы соперничали с постройками моих любимых Фив.

У берегов в три-четыре ряда стояли небольшие суда, все забитые людьми. Сосчитать их было невозможно. Большинство лодок украшали белые и красные полотнища; я знал, что у гиксосов это цвета единения и счастья. Толпы приветственно махали пальмовыми листьями. Собравшиеся возвышали голоса в песнях и диких воплях.

Посреди Нила была очищена от судов широкая полоса, чтобы мы могли пройти. В дальнем конце этого водного пути стояло на якоре несколько великолепно раскрашенных барж и речных галер. В центре – царская баржа, больше всех других судов на реке, кроме наших трирем.

– Увеличить удары весел до таранной скорости, – перекрывая шум, крикнул я Зарасу. – Красная баржа в центре, должно быть, Беона. Целимся в нее.

Я поднял руки и убедился, что маска закрывает нижнюю половину лица до глаз, потом надел бронзовый шлем. Мне хотелось полной уверенности в том, что в будущем никто из двора Беона не сможет меня узнать.

Два человека у рулевого весла направляли бронзовый нос нашей триремы точно в центр роскошной баржи Беона. Другие две триремы нашей эскадры шли в половине корпуса и чуть за нами, чтобы мы ударили первыми. Барабан гремел, задавая таранную скорость, и я слышал, что удары моего сердце почти точно совпадают с ударами барабана.

Расстояние между нами и красной баржей сократилось с четырехсот шагов до двухсот. Я видел, что баржа заякорена на носу и на корме, чтобы стоять поперек течения. Посреди верхней палубы высилась ступенчатая пирамида, окруженная матерчатым навесом. Под навесом я видел трон; на нем сидел человек. Но было еще слишком далеко, чтобы разглядеть подробности.

Вокруг трона почетная стража копейщиков, все они в доспехах и вооружены. Сверкают шлемы и нагрудные пластины.

По обе стороны от царской баржи стоят суда поменьше. На них теснятся придворные из свиты Беона. Мне показалось, что их несколько сотен, но точно определить их число не представлялось возможным, они были плотно прижаты друг к другу и женщины не видны за мужчинами. Все смеялись, выкрикивали приветствия и махали. Некоторые мужчины в церемониальных доспехах и блестящих металлических шлемах. Другие, и мужчины и женщины, – в платье из роскошных экзотических тканей всевозможных расцветок. Они фантастичны и пестры, как стайка только что вылупившихся бабочек, летающих и пляшущих на ветру.

На небольшом судне чуть в стороне от большой царской баржи музыканты играли шумные, варварские гиксосские мелодии. Это была какофония голосов барабанов и арф, деревянных духовых инструментов и тростниковых дудок.

Мы так быстро приближались к царской барже, что теперь я мог рассмотреть подробности, ранее скрытые расстоянием. На помосте в виде пирамиды под навесом на троне из кованого серебра сидел царь Беон. Он унаследовал этот трон от своего отца Салита.

Я узнал его с первого взгляда. Я видел его в битве у Фив. Он командовал левым флангом гиксосов, и ему подчинялись сорок тысяч пехотинцев и лучников. Он не из тех, кого легко забыть.

Беон был колоссален. Его просторное одеяние колыхалось, как занавес, облекая массивный живот. Черная кудрявая борода была заплетена в толстые косы; одни спускались до пояса, другие были переброшены на спину. В них блестели вплетенные цепочки и украшения из яркого серебра и золота. Голову венчал высокий шлем из полированного серебра, усаженный драгоценными камнями. Выглядел он величественно, почти божественно. Даже на меня, кому ненавистно все связанное с гиксосами, он произвел впечатление.

Царь Беон держал одну руку поднятой, с раскрытой к нам ладонью – в приветствии или благословении, не знаю точно. Но царь улыбался.

Несколькими словами я указал Зарасу самое уязвимое место в корпусе царской баржи, где было сосредоточено напряжение главных ребер корабля, чуть впереди высокого помоста.

– Вот твоя цель, Зарас. Правь туда до самого удара.

Теперь мы были так близко, что я видел: царь Беон перестал улыбаться. Он разинул рот, обнажив коричневые передние зубы. Неожиданно он закрыл рот. В последний миг поняв, что у нас враждебные намерения, он уперся волосатыми руками в подлокотники трона и хотел встать. Но неуклюже и медленно.

Придворные, запрудившие баржи по обе стороны от царской, вдруг поняли, что они в опасности: триремы неслись прямо на них. До места, где я стоял, явственно донеслись крики женщин. Мужчины пытались добраться до бортов переполненных людьми барж, они выхватывали оружие и кричали, издавали воинственные кличи и гневно ревели. Я видел, как сбивали с ног и давили женщин. Других оттесняли к бортам. Там их выбрасывали за борт, или они прыгали в Нил сами. В этом смятении мы приближались, как горная лавина.

– Весла вверх! – выкрикнул Зарас, перекрыв крики и вопли гиксосов. Гребцы у обоих бортов триремы подняли весла, поставили их вертикально и вставили в гнезда, чтобы не срезало при ударе.

В последнее мгновение перед ударом я встал на палубу коленями и ухватился за гребную скамью. Я видел, что окружающие серьезно восприняли мои наставления. Все пригнулись, обхватив ноги и спрятав лицо в коленях.

Мы ударили царскую баржу точно в то место, которое я указал Зарасу. Массивный бронзовый нос нашей триремы с треском и грохотом вспорол древесину корпуса. Удар сбросил большинство наших людей со скамей на палубу, но я удержался за прочную скамью. И видел все, что происходило перед нами.

Я видел, что вся сила удара и весь вес нашей триремы сосредоточились на небольшом участке борта царской баржи. Как тяжелый топор, расщепляющий полено для растопки, мы перерубили борта. Половинки баржи под ударом начали погружаться в воду.

Я видел, как летели с помоста стражники-гиксосы, словно листья платана, сорванные с веток порывом зимнего ветра. Выше всех взлетел царь Беон. Его белое одеяние развевалось вокруг массивного тела, косы хлестали по лицу. Болтая руками и ногами, Беон рухнул в воду. Воздух, раздувший одеяние, удержал его на поверхности всего в тридцати шагах от того места, где я поднимался, держась за скамью.

По обе стороны от меня остальные наши триремы ударили по меньшим судам гиксосов. Они без всяких усилий опрокидывали их, сбрасывая охваченных паникой людей с палуб в воду.

Обломки царской баржи скребли по нашим бортам под треск рвущихся парусов, лопающихся канатов, раскалывающихся бревен и полный боли крики людей, зажатых между корпусами. Наша палуба сильно наклонилась, люди и незакрепленное снаряжение заскользили к борту.

Но вот наш прекрасный корабль встряхнулся, освободившись от обломков, почти с женским изяществом восстановил равновесие и встал на воде вертикально.

Зарас снова отдал приказ «Весла!», и люди четко и быстро выполнили его. Они достали тяжелые весла из гнезд и установили в уключинах.

– Задний ход! – снова крикнул Зарас. Только гребцы на задних скамьях смогли дотянуться до воды веслами. Тем, что сидели на передних, мешали обломки большой царской баржи.

Те, кто мог, налегли на весла и несколькими мощными гребками освободили нас. Через несколько секунд обломки царской баржи заполнились водой. Накренившись, они ушли под воду. На поверхность вырвались пузыри запертого в них воздуха.

Я посмотрел на две другие триремы. Дилбар и Акеми выкрикивали приказы своим людям. Их экипажи быстро возвращались на гребные скамьи, вставляли весла в уключины и начинали грести в такт ударам барабана. Рулевые направляли триремы следом за нашей.

Поверхность воды между нами кишела человеческими головами, плывущими и барахтающимися телами и разбросанными обломками. Крики тонущих мужчин и женщин звучали жалобно, как блеянье овец, которых гонят через ворота на бойню и они чуют запах крови.

Несколько минут я в ужасе наблюдал за этой бойней. Меня охватили чувство вины и раскаяния. Я больше не мог смотреть на этих гибнущих людей как на гиксосских животных. Это были люди, борющиеся за жизнь. Сердце мое устремилось к ним.

Но тут я вновь увидел царя Беона, и мое настроение мгновенно изменилось. Мое своенравное сердце вернулось ко мне быстро и без ошибки, как голубь в голубятню. Я вспомнил, что сделал царь Беон с двумястами наших лучших и храбрейших лучников, когда гиксосские головорезы захватили их в битве у Хаквады. Он запер их в храме Сета над полем битвы и сжег живьем, принеся в жертву своему чудовищному богу.

Теперь Беон одной рукой цеплялся за разбитые доски царской баржи, а в другой сжимал свой драгоценный меч и рубил им головы наложницам из гарема, которые пытались ухватиться за те же доски. Он безжалостно отгонял их, не желая ни с кем делить свой насест. Я видел, как он ударил мечом девочку не старше дорогой мне маленькой Бекаты. Клинок рассек голову до подбородка, словно спелый гранат. Кровь окрасила воду, а Беон обозвал девочку грязным словом и снова ударил.

Я быстро наклонился и взял из-под гребной скамьи изогнутый боевой лук. Стрелы высыпались из колчана у моих ног. Я наложил одну на тетиву, выпрямился и что было силы натянул лук. Как всякий опытный стрелок, я всегда касаюсь оперением губ. Но на сей раз руки мои дрожали от ярости, и стрела была нацелена не точно.

Вместо того чтобы попасть Беону в горло, как я хотел, стрела прибила к доске, на которой он лежал, его левую руку; к доске, за которую он убил свою жену-девочку.

Зарас и другие, видевшие это, радостно закричали. Они знали, как я стреляю, и потому решили, что я сознательно ранил Беона. Я наложил вторую стрелу и – признаюсь – теперь играл на публику. Я намеренно прибил к доске правую руку Беона, и теперь он лежал в позе распятого. Беон завыл, как трусливый шакал.

Я по природе милосерден и не заставил его страдать больше, чем он заслуживал. Моя третья стрела пробила ему середину горла.

Экипаж трирем последовал моему примеру. Люди расхватали луки, встали у бортов и принялись стрелять по плывущим в воде.

Я бессилен был помешать этому, а может, мне не хватило желания и решимости. Многие мои люди потеряли своих отцов и братьев. Над их сестрами и матерями надругались, их дома сжигали дотла.

И потому я стоял и смотрел, как гибнет гиксосская знать. Когда течение унесло последний труп, утыканный стрелами, я вновь сумел заставить людей занять места на гребных скамьях.

Ничуть не раскаиваясь, все еще кровожадно и радостно крича, они подняли паруса и заработали веслами. Бросив гиксосов на милость их грязного бога Сета, мы поплыли дальше на юг – к Фивам и подлинному Египетскому царству.

Граница между нашим Египтом и землями, которые отняли у нас орды гиксосов, никогда не была четко обозначена. Борьба перешла в ежедневную, за нападениями следовали ответные нападения, и военная удача переходила из рук в руки.

Мы вышли из Фив на пятый день месяца пайни. В ту пору вельможа Кратас отогнал захватчиков-гиксосов на двадцать миль к северу от города Шейк-Абад. Но сейчас шел месяц эпифи, и за время нашего отсутствия многое могло измениться. Однако на нашей стороне оставался элемент неожиданности.

Ни передовые войска гиксосов, ни наши люди под началом вельможи Кратаса не ожидали нашего чудесного появления на критских военных кораблях посреди Нила, более чем в четырехстах лигах от берегов Среднего моря.

В южном течении Нила ни у гиксосов, ни у египтян нет кораблей, которые могли бы противостоять нашим триремам. Мы доказали, что остановить нас невозможно. Конечно, гиксосы могли выпустить голубей и предупредить свои войска, стоящие между нами и Египтом. Но голуби – вольные птицы и летят только туда, где вылупились, а не туда, куда захочет послать их хозяин.

На ночь мы не встали на якорь, потому что были теперь в знакомых водах и знали каждый поворот и каждую отмель, каждый проток и каждое препятствие в этой части Нила.

Через шесть дней и ночей после того, как мы оставили Мемфис, за несколько часов до полуночи, когда молодой месяц только еще вставал, мы миновали военный лагерь.

Вдоль обоих берегов Нила на несколько лиг горели сторожевые костры противостоящих легионов. И лишь узкая темная полоска между ними обозначала ничью землю.

Наши корабли плыли без огней, только на корме у каждой триремы горела небольшая масляная лампа, чтобы мы в темноте не теряли связь. Этот тусклый свет невозможно было заметить с берега. Я не хотел, чтобы нас увидела то или другое войско, поэтому мы плыли по середине реки. Никто нас не остановил, и наконец мы оказались в своем Египте.

На рассвете мы встретились с небольшой флотилией из восьми речных судов, шедшей навстречу нам со стороны Фив. Даже издалека я видел, что эти суда перевозят египетские войска, и на них подняты синие флаги фараона Тамоса. Я понял, что это подкрепления для войска вельможи Кратаса.

Увидев идущую на них нашу эскадру, все они тотчас принялись поворачивать, пытаясь уйти от нас. За несколько минувших дней я приказал своим людям сшить нехитрые синие знамена – как раз на случай такой встречи. Все триремы подняли на мачтах эти флаги, и галеры отошли к берегам и позволили нам пройти. Их экипажи изумленно смотрели нам вслед, а мы направились к Фивам, небрежно приветствуя их. Я уверен, что никто на этих судах никогда не видел таких трирем.

Этой встречи я хотел бы избежать. Было бы гораздо лучше, если бы судьба сокровища оставалась загадкой для верховного правителя Крита Миноса. Он не должен был усомниться в том, что гиксосы – мнимые его союзники и ограбили его, отняли серебряные слитки. А для этого нашей добыче, сколь бы грандиозна она ни была, следовало бесследно исчезнуть. Подобная задача отпугнула бы любого, но я уже нашел решение.

В то время, когда гиксосы еще не изгнали нас – до нашего исхода, – нами правил фараон Мамос. Я, Таита, был тогда рабом вельможи Интефа, номарха Карнака и великого визиря всех двадцати двух номов Верхнего Египта. Однако наряду с другими своими многочисленными титулами и почетными званиями мой хозяин звался также господином Некрополя и хранителем царских усыпальниц.

Он бы хранителем гробниц фараонов, былых и настоящих, мертвых и живых. Но, что гораздо важнее, он был назначенным архитектором гробницы фараона Мамоса.

Мой господин Интеф никогда не умел творить. У него скорее был дар создавать хаос и сеять разрушение. Сомневаюсь, что он мог бы построить загон для скота или голубятню, тем паче замысловатую усыпальницу, достойную фараона. Получая от царя все положенные ему по чину царские награды и милости, трудную работу, к которой у него не было ни склонности, ни желания, он оставлял мне.

Вельможу Интефа я воспоминаю не слишком хорошо и радостно. Это он приказал одному из своих приспешников оскопить меня. Это был жестокий и совершенно безжалостный человек. Но в конце концов я с ним расквитался.

Однако задолго до этого счастливого дня я придумал все помещения, туннели и погребальные залы великолепной усыпальницы фараона Мамоса. А потом руководил работами строителей, каменщиков, художников и ремесленников, создававших эту усыпальницу.

Наружный саркофаг фараона Мамоса вырубили из цельной исполинской гранитной глыбы. Он был достаточно просторным, чтобы вместить семь серебряных гробов, которые аккуратно входили один в другой. В самом последнем, внутреннем гробу должно было храниться забальзамированное тело фараона. Все вместе представляло собой огромную тяжесть. И все эти гробы следовало благоговейно перевезти на четыре тысячи локтей от погребального храма на берегу Нила к гробнице у начала Долины Царей.

Для этого перемещения я придумал и провел прямой, как стрела, канал от берега Нила через пойменную черноземную равнину до самого входа в царскую усыпальницу. Этот канал был достаточно глубок и широк, чтобы прошла погребальная баржа фараона.

Но судьба фараона Мамоса повернулась иначе. Он не успел ни дня провести в своей гробнице – гиксосы выгнали нас из наших земель. И, когда мы уходили в долгое изгнание, царица Лостра, жена фараона, приказала нам увезти с собой его забальзамированное тело.

Много лет спустя царица Лостра велела мне придумать и построить другую гробницу в свирепых нубийских диких землях, в тысячах лиг к югу. Там Мамос лежит и сегодня.

А его первая гробница в Долине Царей все эти годы пустовала. Но, что было гораздо важнее для моих планов, канал, который я построил от берега Нила до царской гробницы, сохранялся в прекрасном состоянии. Я знал это, ведь совсем недавно я проехал верхом по его берегу с моими маленькими царевнами, чтобы показать им усыпальницу их отца. Должен признать, они не проявили никакого интереса к истории своей семьи.

Даже спустя много лет я отлично помню размеры погребальной баржи Мамоса. Память у меня безупречная. Я никогда не забываю ни происшествий, ни чисел, ни лиц.

Сейчас я измерил наши захваченные минойские триремы. Потом приказал Зарасу ненадолго встать на якорь в спокойной воде, а сам спустился в реку, к килю, и измерил, сколько воды вытесняет трирема с грузом слитков в трюме. Эти данные отчасти менялись от корабля к кораблю.

Я вынырнул, довольный результатами своих измерений. Теперь я мог сравнить погребальную баржу фараона Мамоса с захваченными нами триремами. Канал мог пропустить самую крупную из трирем, причем с обоих бортов должно было остаться по десять, а под килем не менее пятнадцати локтей воды. Это еще больше подбодрило меня; много лет назад я выложил дно канала гранитными плитами и разработал систему шлюзов, благодаря которой канал всегда заполняла нильская вода.

Мой опыт свидетельствует: если относишься к богам с должным почтением и уважением, боги склонны отвечать тем же. И хотя они бывают капризны, на сей раз они меня не оставили.

Последний отрезок нашего пути я спланировал так, чтобы к погребальному каналу мы подошли вскоре после захода солнца. В темноте мы пришвартовались у каменного причала под погребальным храмом фараона Мамоса. Конечно – Мамос сейчас бог, поэтому у него есть собственный храм над Нилом, на расстоянии небольшой пешей прогулки от причала, куда высадились мы с Зарасом.

Храм этот не очень внушителен. Должен сознаться – по моей вине. Когда мы вернулись из исхода и разгромили гиксосов в битве у Фив, моя госпожа царица Лостра решила посвятить храм своему мужу, давно умершему фараону Мамосу. Она хотела оказать ему почтение и в то же время выразить благодарность за наше возвращение из диких земель.

Разумеется, построить храм она приказала мне. Когда я понял, о каких размерах и о каком великолепии она грезит, это потрясло меня и встревожило. Храм должен был затмить своим великолепием большой дворец фараонов на противоположном берегу реки. Фараон Мамос и без того погрузил Египет в бедность, возведя две свои гробницы: ту, что стоит здесь, у входа в Долину Царей, и еще более сложную и дорогую гробницу в Нубии.

А теперь моя госпожа, кем я восхищался и перед кем преклонялся, собирается еще больше разорить Египет сооружением нового поразительного здания в память о муже.

К счастью, я сумел склонить на свою сторону ее единственного сына, нынешнего фараона Тамоса, человека вполне разумного. Долгий и горький опыт научил меня к тому же обуздывать чересчур дерзкие желания госпожи. Храм Мамоса, на котором мы со временем остановились, вдвое меньше дома сборщика налогов в Фивах, и я даже сумел обойтись без мраморных полов.

Такой довольно скромный храм не требовал стольких жрецов, сколько задумала моя госпожа. Я умерял ее запросы, пока наконец она покорно не вскинула руки и не согласилась с моим предложением – четыре жреца вместо предложенных ею четырехсот.

Теперь, когда мы с Зарасом прошли от реки к задним воротам храма и прошли в него, не объявляя о своем приходе, мы застали четырех жрецов пьяными от пальмового вина. Компанию им составляли две молодые женщины, почему-то обнаженные. Женщины участвовали в религиозном обряде с двумя жрецами; обряд заключался в том, что они катались по глинобитному полу, вцепившись друг в друга и издавая дикие возбужденные крики. Два незанятых жреца хлопали в ладоши и призывали участников к более энергичному поклонению.

Прошло некоторое время, прежде чем кто-то из них заметил нас. Тут женщины схватили свою одежду и скрылись за потайной дверью за статуей бога Мамоса. Мы их больше не видели и в последующем разговоре со жрецами не упоминали.

Жрецы Мамоса хорошо ко мне относятся. После смерти царицы Лостры я стал ответственным за выделение им ежемесячной платы. Четверо жрецов склонились передо мной и призвали на мою голову благословение бога.

Когда они склонились к моим ногам, я достал из-под плаща Печать ястреба фараона. Они онемели от благоговения. Старший жрец подполз к моим ногам и попытался их облобызать. От него несло потом, вином и дешевой женщиной. Я отступил, а Зарас отговорил его от дальнейшего поклонения, хлопнув мечом по голым ягодицам.

Потом я обратился ко всем четверым и коротко, но твердо предупредил, что о трех больших триремах, стоящих у храма, нельзя говорить никому, кроме самого фараона Тамоса. Вдобавок у храма и у обеих оконечностей канала днем и ночью будет стоять вооруженная стража. Только этим людям под командой сотника Зараса разрешается в будущем заходить в священный храм. Те же стражники обеспечат постоянное пребывание жрецов в храме: выйти они не смогут ни в коем случае.

Наконец я приказал жрецам передать мне связку ключей от гробницы и других памятников, за которыми они присматривали. Мы оставили их, когда они все еще выражали готовность исполнять свой долг и подчиняться мне и фараону, в точности выполняя мои приказы. Мы с Зарасом вернулись на судно.

Вход в Долину Царей возвышается над речной пристанью всего на двадцать локтей, но потребовалось четыре шлюза, чтобы поднять каждую нашу трирему на такую высоту, чтобы мы могли подвести их к храму. Мы привели первый корабль в шлюз под храмом и закрыли за ним ворота. Теперь вода в шлюзе была на пять локтей выше, чем в канале.

Я показал трем капитанам, как открывать наземные запоры шлюзов. Вода из верхнего канала попадает вниз, в шлюз, и медленно поднимает огромный корабль на уровень верхнего канала. Как только ворота шлюза закрылись, пятьдесят человек взялись за буксирные канаты и перетащили трирему в следующий шлюз, а потом все это повторили для второй триремы.

Никто из моих людей никогда не видел ничего подобного, что неудивительно, ведь я сам изобрел эту систему. Другой подобной нет в целом мире. Все были взбудоражены; им казалось, что они присутствуют при волшебстве. Но мое волшебство всегда требует большой, тяжелой работы.

К счастью, у меня было для этой работы свыше двухсот человек. В их число входили и рабы, закованные критянами. Теперь они стали свободными людьми, но обязаны были отработать свою свободу.

Воду из верхнего канала, которую мы спускали в шлюзы, нужно было возместить. Я добился этого, поднимая свежую воду из Нила системой других шлюзов. У этих были цепи с ведрами и противовесами, каждую такую систему обслуживали по два человека. Это была очень тяжелая работа, и для каждой триремы ее пришлось повторить четырежды.

Прежде чем поднимать триремы по каналам, с каждой сняли все паруса и мачты и уложили на палубу. Потом корпус покрыли плетеными матами из тростника, так что корабль стал напоминать бесформенную гору мусора. Когда наутро жители Фив проснутся и взглянут через реку на канал, они не увидят ничего необычного. Три гигантские триремы исчезли, словно никогда не существовали.

Уже почти забрезжил второй день, когда мы провели триремы по равнине и остановили у входа в гробницу Мамоса. Люди страшно устали, и я приказал Зарасу выдать им дополнительно сухой рыбы и позволить отдыхать в самые жаркие часы дня.

Я прошел вдоль канала по буксирной тропе к храму. Жрецы как будто пришли в себя после усердных ритуалов и молитв прошлого вечера. Они перевезли меня через канал в храмовой лодке. Я направлялся к фараону, чтобы рассказать ему об успехе нашей экспедиции.

Я с огромным нетерпением ждал, когда смогу исполнить эту приятную обязанность. Моя преданность фараону уступала только моей преданности его матери, царице Лостре. Конечно, нелепо сопоставлять превосходные степени, поэтому я не упомянул своих царевен. Достаточно сказать, что моя преданность царской семье распространяется на всех ее членов.

Мои прирученные жрецы высадили меня у ступеней на набережной города, под базаром, который в этот ранний час был уже забит народом. По узким улицам я направился к воротам дворца. Под мятым шлемом и грязной маской никто меня не узнал, хотя толпа оборвышей окружила меня, всячески обзывала и бросала камни. Я поймал один из камней и отправил его обратно – с гораздо большей силой. Безобразник, верховодивший в этой толпе, закричал от боли и схватился за голову – из раны на ней обильно текла кровь. Все его товарищи разбежались от греха подальше.

Подойдя к воротам, я убрал свою маскировку. Сотник стражи тотчас узнал меня и с уважением приветствовал.

– Я должен видеть фараона! – сказал я. – Пошли гонца, пусть передаст, что я жду его с радостной вестью.

– Прошу извинить, сиятельный Таита. – Я не поправил его, начиная привыкать к своему новому титулу. – Фараона нет в Фивах, и мы не ждем его скорого возвращения.

Я кивнул, разочарованный, но не удивленный. Большую часть своего времени и сил фараон посвящает кампании против гиксосов на севере.

– Отведи меня к управителю, сиятельному Атону.

Когда я подошел к его личным покоям, Атон обнял меня у входа.

– Какие новости, старый друг? – спросил он. – Как дела?

– Новости очень дурные, – ответил я с мрачным лицом. – Сокровище Верховного Миноса в его крепости Тамиат разграблено, а царь Беон убит.

Удерживая меня на расстоянии вытянутой руки, он вглядывался мне в лицо.

– Ты шутишь, добрый Таита, – уличил он. – Все честные люди должны плакать, услышав это! Кто же повинен в столь гнусных преступлениях?

– Увы! Оба преступления совершены одной и той же рукой, Атон. Возможно, ты ее узнаешь.

И я предъявил ему свою правую руку. Он смотрел на нее с отлично разыгранным недоумением. Чтобы так долго продержаться на посту управляющего дворца фараона, нужно быть отличным лицедеем.

Потом он покачал головой и засмеялся, вначале тихо, но постепенно все громче, и вскоре уже фыркал и кричал от смеха. Он бродил по комнате, натыкаясь на мебель, и хохотал, весь трясясь, колыхая животом. Внезапно Атон оборвал смех и исчез в примыкающем чулане. Наступило мгновение тишины, а потом послышался такой звук, словно Нил преодолевал пороги. Так продолжалось довольно долго; потом наконец Атон вернулся ко мне. Он поправил одежду, и лицо его стало серьезным.

– Тебе повезло, мой друг, что я вовремя добрался до горшка, иначе ты мог бы утонуть, как царь Беон.

– Откуда ты знаешь, что Беон утонул?

– У меня есть глаза и уши помимо тех, что ты видишь на моей голове.

– Если ты так сведущ, расскажи о сокровище Миноса.

– Об этом я ничего не слышал. – Он печально покачал головой. – Но, может, ты что-то о нем знаешь?

– Только одно: ты ошибался.

– В чем же?

– Ты ведь сказал мне, что сокровище может достигать ста лаков, верно?

Он кивнул, и я продолжил:

– Ты сильно ошибся в своих подсчетах.

– Ты можешь доказать это? – спросил он.

– Мало того, Атон. Я могу дать тебе взвесить его, – заверил я. – Однако, прежде чем мы выйдем из дворца, я должен передать сообщение фараону.

Атон показал на шкатулку для письма, лежавшую открытой в углу комнаты.

– Пиши, и фараон получит твое сообщение до наступления ночи, – заверил он.

Мое сообщение было коротким и загадочным.

– Прошу о терпении, – сказал я Атону, передавая ему сообщение, – я почти две луны не мылся и не надевал свежей одежды. Я должен побывать в своих покоях во дворце, а потом мы с тобой пойдем в гробницу Мамоса.

Едва ли стоило упоминать, что и обеих своих царевен я не видел с возвращения.

Но, пройдя к себе, я сразу послал раба с весточкой в царские женские покои.

И не успел я сесть в горячую ванну, как явились царевны – с силой и яростью пустынного ветра хамсина. В целом свете только им, за исключением, конечно, моих рабов, я разрешаю видеть себя неодетым. Но все мои рабы, как и я сам, евнухи, так что они не в счет.

И вот Техути и Беката уселись на края моей ванны и засыпали меня вопросами. На мою наготу они не обращали внимания. Однажды много лет назад об этом со мной говорила от имени их обеих Беката.

– Ты похож на нас с Техути: у тебя нет этих ужасных штук, что болтаются у мужчин.

Сейчас они болтали ногами в моей ванне и жаловались:

– Без тебя было так скучно! Почему тебя так долго не было? Поклянись, что в следующий раз возьмешь нас с собой.

Я вылил на голову кувшин горячей воды, чтобы уйти от клятвы, которой от меня требовали.

– А ты привез нам подарок, Таита? Или забыл? – продолжила допрос Техути. Как старшая сестра, она лучше понимала неотъемлемую ценность вещей.

– Конечно, я кое-что привез вам обеим. Как я мог забыть своих маленьких любимиц? – ответил я, и они радостно захлопали в ладоши.

– Покажи! – прощебетала Беката.

– Да, да, милый Таита, – поддержала Техути. – Пожалуйста, покажи. Мы так тебя любим.

– Тогда принесите мою сумку.

Я объяснил, где она лежит в соседней комнате, и, как всегда, Беката добежала до нее первой. Приплясывая, она вернулась ко мне, размахивая кожаной сумкой. Взошла на мраморные ступеньки, села и положила сумку на колени.

– Открой, – велел я.

Помня о своих царевнах, я выбрал два украшения из добычи, отобранной у минойских военачальников, которых мы пленили в Тамиате.

– Есть там что-нибудь, завернутое в красную ткань? – спросил я, и Беката взволнованно запищала:

– Да, мой хорошенький, мой любименький Таита. Оно мое? То, что в красном, мое?

– Конечно, твое.

Она развернула маленький сверток, руками, дрожащими от волнения. А когда взяла в руки золотое ожерелье, глаза ее наполнились слезами радости.

– Никогда не видела ничего прекрасней! – прошептала она.

На цепочке висели две золотые фигурки. Хотя и маленькие, они были полны самых убедительных подробностей. Большая фигурка – нападающий бык. Голова его наклонена, он готов ударить изогнутыми рогами. Его глаза из крошечных зеленых камней гневно сверкают. Согнутые плечи символизируют силу и ярость этого чудовища. Бык нападает на другую фигурку – на стройную прекрасную девушку. Та словно танцевала вне досягаемости страшных рогов. Ее голову украшали цветочные гирлянды, а соски были из красных рубинов. Голова была откинута, словно она смеялась над быком.

– Она такая быстрая, что бык ее никогда не поймает.

Беката заставила фигурки танцевать в ее руках.

– Ты права, Беката. Это оберег. Пока ты носишь это ожерелье, опасность тебе не угрожает. Танцующая перед быком убережет тебя.

Я взял из ее рук ожерелье и одел, застегнув пряжку на шее. Беката посмотрела на ожерелье и затрясла плечами, чтобы фигурки заплясали на блестящей коже ее плоской, как у мальчика, груди. Когда смеется, она прекрасна.

Техути терпеливо ждала, пока я уделю ей внимание, и, повернувшись к ней, я почувствовал укол вины. Не люблю показывать, что у меня есть любимцы.

– Твой подарок в синей ткани, о царевна.

Она осторожно развернула ткань и ахнула, увидев сверкающее кольцо.

– Никогда не видела ничего такого блестящего! – воскликнула Техути.

– Надень на средний палец, – сказал я.

– Велико… Скользит по пальцу.

– Потому что это особый камень. Ты никогда не должна показывать его мужчине. Разве только…

– Разве только что?

– Разве только захочешь, чтобы он в тебя влюбился. В других случаях ты должна прятать кольцо в ладони. Помни: его колдовство действует всего раз. Так что постарайся выбрать, кому показать кольцо.

Техути сжала кольцо в руке.

– Не хочу, чтобы в меня влюблялся мужчина, – решительно сказала она.

– Почему нет, детка?

– Потому что когда они влюбляются, они хотят посадить внутрь тебя ребенка. А когда ребенок внутри, он не хочет выходить. Я слышала, как кричат женщины в гареме, и не хочу этого.

– Однажды ты можешь передумать, – улыбнулся я. – Но у камня есть и другие свойства, которые делают его особенным.

– Расскажи. Что в нем особенного?

Бекату не остановили глупые опасения сестры.

– Например то, что это самый твердый камень на земле. Ничто не может его разрезать, ничто не может поцарапать, даже самый острый бронзовый кинжал. Поэтому этот камень называется алмаз – «твердый». Вода его не смачивает. Но к коже женщины, которая его носит, он прилипает, как по волшебству.

– Я тебе не верю, Таита. – Техути, кажется, сомневалась. – Это еще одна твоя выдумка.

– Подожди, и сама увидишь, что я сказал правду. Но помни… – Я строго помахал перед ней пальцем. – …Не показывай камень мужчине, если не полюбишь его и не захочешь, чтобы он вечно любил тебя.

Не знаю, почему я сказал так: девочки любят мои истории, и я не разочаровываю их.

Я вышел из ванны и позвал Рыжего, своего главного раба, чтобы он принес мне сухую ткань – вытереться.

– Ты опять уходишь, Таита, – упрекнула меня Техути. У нее было чутье взрослой женщины. – Возвращаешься на час и снова уходишь. Может, на этот раз навсегда.

Она чуть не плакала.

– Нет! Нет! – Я уронил ткань и обнял ее. – Неправда. Я всего лишь иду к гробнице вашего отца на другом берегу.

– Если это правда, позволь нам пойти с тобой, – предложила Беката.

– О да, пожалуйста! Возьми нас с собой, милый Таита, – подхватила Техути.

Я помолчал, обдумывая это предложение, и обнаружил, что мне оно нравится не меньше, чем девочкам.

– Есть одна загвоздка. – Я изобразил нежелание. – То, что мы собираемся делать, большая тайна. Поклянитесь никому не рассказывать, что увидели и что мы там делаем.

– Тайна! – воскликнула Беката, и глаза ее засверкали. – Клянусь, Таита! Клянусь всеми богами, что не расскажу ни одной живой душе.

Когда мы с царевнами и Атоном пришли, триремы еще стояли у входа в гробницу фараона Мамоса.

Зарас и его люди славно потрудились в мое отсутствие. Следуя моим указаниям, они расставили вокруг гробницы заслон из плетеных тростниковых циновок, чтобы нельзя было подглядывать с окрестных холмов. Я намеревался работать всю ночь, чтобы разгрузить триремы. Однако под покровом темноты могли подобраться гиксосские шпионы, а нам, конечно, пришлось бы работать при факелах. И для сохранения тайны заслон был жизненно необходим.

Основываясь на опыте, приобретенном в Тамиате, я подробно разработал план разгрузки. И теперь руководил Дилбаром и его людьми, которые сколачивали площадки из обработанной древесины и на блоках поднимали их с палубы первой триремы. Эти площадки-поддоны в восемь квадратных локтей входили в люки триремы. На верхней палубе каждой триремы я установил треножники и блоки над каждым люком. Мои люди опускали поддоны в трюм, а там группы рабочих нагружали их ящиками со слитками.

Потом партиями по двадцать ящики поднимали, переносили за борт и укладывали на причал.

– А что в этих ящиках, Таита? – спросила Техути.

Я заговорщицки приложил палец к губам.

– Это великая тайна. Но очень скоро ты узнаешь, что в них. Нужно только немного потерпеть.

– Не люблю терпеть, – напомнила Беката. – Даже немного не люблю.

Ящики снимали с поддонов, и они попадали в руки длинной цепочки людей. Эта цепочка начиналась от пристани и, минуя вход в гробницу, спускалась по лестнице, а потом проходила по длинному разукрашенному туннелю через три обширные прихожие, чтобы окончиться у четырех сокровищниц. Три сокровищницы располагались по сторонам помещения с пустыми саркофагами, ждущими набальзамированное тело, которое так в них и не попало. Вся огромная усыпальница была вырублена в скале – мне и двум тысячам рабочих пришлось двадцать лет трудиться, чтобы завершить его; я по-прежнему горжусь этим сооружением.

– Вы, девочки, можете очень помочь дяде Атону и мне, – сказал я царевнам. – Вы умеете считать и писать, а из этих людей на это способен только один из ста.

Я кивком показал на цепочку полуобнаженных людей.

Девочки с удовольствием приняли на себя обязанности счетоводов и вступили в игру. Они с радостью демонстрировали свои умения.

Я оставил Зарасу указания, и в мое отсутствие он установил в первой сокровищнице две пары больших весов. Мы с Атоном встали к ним. Рабочие ставили ящик на весы, а мы сообщали царевнам вес. Беката работала с Атоном, а мне помогала Техути. Они записывали каждый вес на длинном свитке папируса и после каждого десятого ящика подводили итог.

Когда первая сокровищница заполнилась, в ней оказалось 233 лака чистого серебра. Я отправил людей на поверхность и дал им час на отдых, еду и питье. Когда мы остались одни, я воспользовался этим перерывом, чтобы показать девочкам, что в ящиках. Вскрыл один, достал слиток и позволил им подержать его и восхититься.

– Он не такой красивый, как мое ожерелье, – сказала Беката, погладив ожерелье на горле.

– Это все твое, Таита? – задумчиво спросила Техути, разглядывая груды ящиков с серебром.

– Все принадлежит фараону, – ответил я, и она серьезно кивнула. Я видел, что она делает расчеты. Она отлично считала. Наконец Техути улыбнулась и назвала итог.

– Мы очень довольны тобой, Таита.

Она по праву использовала царское «мы».

Когда люди вернулись, я снова приказал им работать. Они стали носить ящики во вторую сокровищницу, чуть меньше первой. В ней нашлось место еще для 216 лаков серебра.

Тут пришел Зарас и сообщил, что первые две триремы полностью разгружены, но на третьем корабле еще остается большой груз.

– Рассвет близок, сиятельный Таита, – предупредил он, потому что ночью я утратил представление о ходе времени, – и люди очень устали.

В его голосе звучала неодобрительная нотка, а лицо было мрачным. Я хотел отругать его, так как не привык к тому, чтобы меня критиковали подчиненные, и сам тоже устал (но готов был работать дальше – несмотря на худобу, я выносливей большинства мужчин), но сдержался.

– Твои люди хорошо поработали, Зарас, и ты тоже. Однако я прошу потерпеть еще немного. Я пойду с тобой на верфь, оценить, сколько еще осталось.

И тут я допустил роковую ошибку.

Я оглянулся на Техути, которая сидела за мной на стуле, наклонившись к свитку папируса. Волосы золотой волной падали ей на лицо, скрывая его. Ей некогда было причесаться.

– Техути, ты работала, как рабыня, – сказал я. – Пойдем со мной наверх. Холодный ночной воздух освежит тебя.

Техути встала. Она вскинула голову, отбросила волосы за спину и посмотрела на Зараса. А он посмотрел на нее.

Я увидел, как при свете лампы раскрылись зеленые глаза Техути, и услышал смех темных богов, далекий и издевательский. И сердцем понял, что наш мирок безвозвратно изменился.

Двое стояли неподвижно, как мраморные статуи, и смотрели друг на друга.

Я постарался взглянуть на Зараса глазами царевны. И хотя я гораздо больше ценю женскую красоту, чем мужскую, я впервые увидел, что он красив, гораздо красивее прочих. И хотя я знал, что он не благородного происхождения, он излучал властность и значительность. К этому добавлялись благородная осанка и прекрасная выправка.

Я знал, что его отец – купец из Фив, собственными трудами наживший значительное состояние. Он постарался, чтобы его сын получил лучшее образование, какое можно купить за серебро. Зарас умен, он быстро соображает; он прекрасный воин, о чем говорит и его высокий чин. Однако предки его простолюдины, и он не пара царевне из царского дома Тамоса. В любом случае вопрос о паре для своей сестры решит фараон, конечно, посоветовавшись со мной.

Я быстро встал между ними, разрушив соединение их взглядов. Техути посмотрела на меня так, словно я был незнакомцем, которого она видела впервые. Я коснулся ее руки, она чуть вздрогнула, и ее взгляд сосредоточился на мне.

– Идем, Техути, – приказал я.

Я смотрел ей в лицо. Она огромным усилием сохранила самообладание.

– Да, конечно. Прости. Я задумалась, Таита. Конечно, я пойду с тобой.

Я повел ее к входу в сокровищницу. Зарас шел следом. Его движения были гибки, а благоговение смешивалось с восторгом. Я хорошо его знал, но никогда не видел его таким.

Я снова встал между молодой парой.

– Сотник Зарас, ты не идешь с нами. Позаботься, чтобы весы перенесли в соседнюю сокровищницу, потом твои люди могут немного отдохнуть.

Не самые подходящие приказы для военачальника в таком высоком чине. Но его нужно было как-то отвлечь от опасного очарования.

Только тут я понял, что Техути и Зарас могли никогда еще не встречаться. Царевна жила в замкнутом мире дворцового гарема, из которого ей разрешалось выходить только под строгим присмотром. И в этой защитной оболочке я был, вероятно, самым важным звеном.

Она прекрасна, она царевна, и ее девственность – бесценное сокровище короны и государства. Разумеется, возможно, что Зарас видел ее издали в одной из царских процессий или во время пышных обрядов на религиозных праздниках. Но он никогда не служил в дворцовой страже. Вся его воинская служба проходила на поле боя или в муштре воинов. Я был уверен, что до этого дня он ни разу не оказывался так близко от нее, чтобы оценить ее необыкновенное достоинство и красоту.

Я стал быстро наставлять Зараса:

– Накорми людей, и пусть каждый получит добавку пива. Пусть отдыхают, пока я не отдам приказ продолжить.

И я увел царевен. Зарас смотрел нам вслед.

Когда мы вышли из ворот усыпальницы, я остановился и посмотрел на восток: предвестники рассвета уже розовели на горизонте. Тогда я посмотрел на людей и понял, что многих шатает от усталости. Оба утверждения Зараса были верны.

Я начал подниматься по трапу на третью трирему, а когда встал на палубу, послышались пение труб и грохот колес с дальнего берега реки, от города на нем, приближались колесницы. Я подбежал к борту и всмотрелся в темноту на равнине.

Факелы и смятение там могли означать только одно: фараон получил мое сообщение и вернулся в Фивы. Сердце мое забилось сильнее, как всегда в присутствии фараона. Я спустился по трапу, приказывая принести больше факелов и собрать почетную стражу, но не успел.

Колесница фараона с грохотом вылетела из темноты; весь отряд цепью летел за ним. Вожжи были обмотаны вокруг запястья фараона. Увидев меня, он выкрикнул радостное приветствие и откинулся всем корпусом, натягивая их.

– Добро пожаловать, Таита. Мы скучали без тебя.

Он бросил вожжи вознице и соскочил на землю еще до того, как большие колеса перестали вращаться. Как настоящий колесничий, фараон устоял на ногах и в десяток быстрых шагов очутился возле меня. Схватил, обнял и поднял в воздух перед моими людьми, забывая о моем достоинстве. Но я все ему простил и рассмеялся вместе с ним.

– Поистине, о великий, мы не виделись чересчур долго. Час без твоего присутствия подобен неделе без солнца.

Он поставил меня на землю и вопросительно осмотрелся. Я видел, что он весь в пыли и грязи, ведь он вернулся из трудной кампании, но не утратил изящества и благородства истинного фараона. Он увидел, что его приветствуют сестры, по очереди обнял их и вернулся ко мне.

Фараон показал на стоящие в гавани у причала большие триремы.

– Что это за корабли? Даже со снятыми мачтами и убранными парусами они вдвое больше других, какие я видел. Где ты их нашел, Таита? – Послание, которое я ему отправил, было загадочным и не сообщало подробностей. Но он не стал ждать ответа и сразу продолжил: – А кто все эти головорезы? Я послал тебя с горсткой людей, а ты вернулся с целым войском, Таита.

Он посмотрел на ряды людей, уходившие от гавани в царскую гробницу. Те, что стояли поближе, поставили ящики на землю и пали ниц в знак повиновения.

– Внешность обманчива, о великий. Это не головорезы, а храбрые люди и верные Египту воины.

– Но что это за корабли? – Он повернулся и с интересом стал разглядывать триремы. – Что скажешь о них?

– Фараон, позволь отвести тебя туда, где мы сможем говорить свободно, – попросил я.

– Хорошо, Таита. У тебя вечно какие-то тайны, верно?

И, не оглядываясь на меня, он прошел к воротам гробницы. Вслед за фараоном Тамосом я спустился в гробницу его предполагаемого отца.

Он остановился у входа в первую сокровищницу и стал рассматривать груду ящиков, заполнивших просторное помещение. Я подумал, что он спросит об их содержимом, но мне следовало бы знать, что он не снизойдет до этого.

– Странно, что на каждом ящике выжжен символ Верховного Миноса, – только и сказал он, входя во вторую сокровищницу, а потом и в третью, где перед ним склонился Атон.

– Еще удивительнее, что мой достойный управитель стал частью этого твоего подозрительного дела, Таита. – Фараон сел на невысокую еще груду ящиков, вытянул перед собой ноги и с большим любопытством посмотрел на нас обоих. – Ну, говори, Таита. Рассказывай все!

– Может, лучше я покажу, фараон, – предложил я и подошел к ящику, который открыл для его сестер. Я снял с ящика крышку и взял тот же сверкающий слиток, что показывал царевнам. Опустился на одно колено и протянул слиток Тамосу. Он взял его и принялся медленно поворачивать в руках. Провел пальцами по клейму, вплавленному в металл. Это был все тот же нападающий критский бык.

Наконец он негромко спросил:

– На ощупь и по весу настоящее серебро. Разве такое может быть?

– Конечно, может – и есть, фараон. Все ящики, которые ты здесь видишь, заполнены такими слитками.

Он долго молчал; на его пыльном и загорелом лице отразились сильные переживания. А когда он снова заговорил, голос его звучал хрипло.

– Сколько здесь, Тата?

Он использовал мое уменьшительное имя, как всегда, когда хотел выразить свою благодарность и любовь.

– Все ящики полные, Мем, – ответил я, назвав его детским именем. Я единственный, кому он даровал такую вольность.

– Прекрати дурачиться. Скажи, сколько серебра ты привез? Я пытаюсь осмыслить это количество.

Говорил он благоговейно.

– Мы с Атоном взвесили большую его часть, – сказал я.

– Это не ответ на мой вопрос, Тата.

– Мы взвесили все слитки с первых двух кораблей критян и часть слитков с третьего, последнего, корабля. Пока общий итог – четыреста сорок девять лаков, фараон. Осталось, вероятно, взвесить еще сотню лаков, хотя, возможно, и сто пятьдесят.

Он снова замолчал, качая головой и хмурясь. И наконец опять заговорил:

– Почти шестьсот лаков. Хватит, чтобы возвести город вдвое больше Фив со всеми его дворцами и храмами.

– И еще построить десять тысяч кораблей, а того, что останется, хватит на десяток войн – мой фараон, – негромко согласился я. – Достаточно, чтобы отобрать Египет у гиксосских варваров.

– Ты доставил мне довольно средств, чтобы уничтожить Беона и все его войско, – согласился фараон; теперь он говорил быстрее, перед его глазами проплывали видения.

– Поздно, фараон. – Атон встал с колен и встал передо мной, привлекая внимание фараона. – Царь гиксосов Беон уже убит и утоплен. – Он отступил на шаг и картинным жестом показал на меня. – Таита его убил, – провозгласил Атон.

Фараон снова посмотрел на меня.

– Атон говорит правду? Ты убил Беона вдобавок ко всем прочим заслугам перед короной? – спросил фараон.

Я согласно склонил голову. Хвастовство в своих людях, тем более в себе, я нахожу отвратительным.

– Расскажи-ка об этом, Таита. Хочу знать все подробности смерти этого чудовищного животного.

Ответить я не успел: меня опередил Атон.

– Прошу фараона уделить мне еще немного своего царского внимания. – Он поклонился царю. – Чтобы посвятить его рассказу – он того стоит. После нашей окончательной победы над гиксосским тираном он войдет в нашу славную военную историю. Будущие поколения будут петь об этом сыновьям, а те – своим сыновьям. Умоляю, пусть фараон позволит мне сегодня вечером организовать празднество, на котором будут присутствовать все члены государственного совета и царской семьи. Этим празднеством мы по достоинству воздадим подвигу, равному которому, вероятно, не знает наша история.

– Ты прав, вельможа Атон. Таита подал мне угощение, которое не проглотить за раз. Следует насладиться каждым кусочком. Я должен сообщить совету об этой невероятной удаче. Восемь членов совета сейчас находятся в моем дворце в Фивах, совсем рядом. Вельможа Кратас с войском идет за мной с севера, а ты, Таита, и вельможа Атон уже здесь. Можно собрать весь совет за три-четыре часа.

– Времени вполне достаточно, чтобы фараон умылся и отдохнул, – сказал я, посмотрев на его наряд.

– Это славная, честная грязь, Таита, я заплатил за нее гиксосской кровью, – улыбнулся фараон. – Но ты, как обычно, прав. Пусть рабы нагреют мне воду для купания.

К тому времени как собрались все государственные советники, слитки с третьей триремы были перенесены в гробницу и взвешены. Официальное празднество было подготовлено; солнце садилось.

Я пошел к фараону, чтобы рассказать ему как дела, полагая, что он отдыхает. Чтобы избавить его от необходимости отправиться во дворец и снова вернуться до полуночи, я приказал превратить усыпальницу его отца во временное жилище. В гробнице никогда не лежал труп, поэтому в помещении не витал дух смерти. Это было тихое прохладное место, оно хорошо проветривалось через выведенные к поверхности отверстия. Слуги фараона установили его ложе и походную мебель.

Но фараон не отдыхал. Я застал его бодрствующим; он расхаживал по комнате, диктуя письма трем своим секретарям. Он был в чистой одежде, поверх которой надел полированный бронзовый нагрудник, отделанный золотом. Волосы ему вымыли и завили. Он был так же красив, как прекрасна была его мать.

Когда я опустился перед ним на одно колено, он остановил меня, положив руку мне на плечо.

– Нет, Таита, – упрекнул он меня. – Я намерен безотлагательно сделать тебя благородным и включить в свой внутренний совет. Ты больше не должен преклонять передо мной колени.

– Фараон очень щедр. Я не заслуживаю такой чести, – скромно ответил я.

– Конечно, не заслуживаешь, – согласился он. – Просто я хочу избавить тебя от бесконечного прыгания передо мной вверх и вниз. Клянусь ногтями, растущими на пальцах ног Сета, как сказал бы Кратас, у меня от этого кружится голова. Встань и расскажи о сокровище, которое ты добыл для меня.

– Я обещал фараону шестьсот лаков, но до них нам не хватило двадцати лаков.

– Этого с лихвой хватит, чтобы мне отвоевать свое царство, а тебе – сохранить голову на плечах. – Иногда царские шутки внушают мне ужас. – Собрались ли остальные члены моего совета?

– Собрались все, даже сиятельный Кратас. Он прибыл час назад.

– Отведи меня к ним.

Когда мы вышли через ворота гробницы, я сразу понял, какой пышный праздник устраивает в мою честь Атон. Фараон провел меня между рядами царской стражи в парадном платье к большому шатру, воздвигнутому на берегу канала.

Когда мы вошли в шатер, нас уже ждал весь совет. Здесь были все члены царской семьи: обе сестры фараона, двадцать одна жена и сто двенадцать наложниц. Явились все благородные вельможи, все военачальники, государственные советники со всеми помощниками; все мужчины и женщины Египта, которым фараон решил доверить тайну критских сокровищ, собрались приветствовать меня.

Когда мы вошли, все встали; мужчины вытащили мечи и образовали арку, под которой прошли мы с фараоном. Одновременно большой оркестр из арф и рогов, собравшийся за шатром, заиграл героическую музыку.

Потребовалось немало времени, чтобы мы с фараоном добрались к приготовленным для нас сиденьям. Всем собравшимся хотелось прикоснуться ко мне. Меня хватали за руки и осыпали поздравлениями и похвалами.

Вдоль стен шатра через равные промежутки стояли огромные кувшины с вином, каждый выше роста человека. Когда все наконец расселись, слуги наполнили красным вином из кувшинов большие кубки и поставили один перед фараоном. Он отмахнулся.

– Сегодня мы чествуем Таиту. Подайте ему доброго красного вина, и пусть выпьет первым.

Когда я встал, поднял кубок и обратился к фараону, все в огромном шатре смотрели на меня.

– Все почести принадлежат фараону. Он есть наш любимый Египет. Без фараона и без Египта мы подобны праху. Все наши мелочные стремления – ничто.

Я поднес к губам кубок и выпил, а все эти вельможи и их женщины вскочили, выкрикивая мое имя. Даже фараон улыбнулся.

Я чувствовал, что чем меньше скажу, тем больше меня будут любить, поэтому поклонился фараону и снова сел.

Фараон встал и положил правую руку мне на плечо. Потом заговорил сильным, ясным голосом, который был слышен во всех углах шатра:

– Сиятельный Таита заслужил мое одобрение и милость, – начал он просто. – Он сослужил мне и Египту неслыханно важную службу. И заслуживает почтения моего и всех египтян, родившихся и еще не рожденных.

Я возвысил его до благородного. Отныне он будет называться сиятельным Таитой из Мечира.

Фараон замолчал. Наступила вежливая тишина; все это великолепное собрание старалось скрыть удивление. Мечиром называлась деревня на восточном берегу Нила, в тридцати лигах южнее Фив, кучка невзрачных глиняных хижин, населенных столь же невзрачными представителями рода человеческого. Фараон заставил нас еще какое-то время ломать голову над этой загадкой.

– Я также дарую ему – отныне и на все времена – все царские земли на восточном берегу реки Нила между южными стенами города Фивы и городом Мечиром.

Вздох изумления пронесся по шатру. Речной берег от Мечира до Фив – это тридцать лиг плодороднейших земель во всех царских поместьях.

В мгновение ока фараон сделал меня одним из десяти богатейших людей Египта.

Я выразил своим видом должное потрясение и радость услышать о такой щедрости. Однако, когда я целовал его правую руку, мне пришла в голову озорная мысль: поскольку я сделал его одним из богатейших царей мира, мы оба ничуть не пострадали из-за этого обмена дарами.

Но вот фараон поднял серебряный кубок с вином и улыбнулся собравшимся.

– Мои царицы, мои царевичи и царевны, мой благородный двор, я хочу с благодарностью выпить за сиятельного Таиту, да будет славно его имя и да продлятся дни его.

Вероятно, впервые в истории Египта фараон собирался пить за одного из своих подданных. Но вот он сел и знаком пригласил всех последовать его примеру.

– Сиятельный Атон! – произнес он. – Вино великолепное. Я знаю, что пир будет не хуже.

Атон слыл величайшим ценителем яств и лакомкой. По слухам, именно этим он был обязан своему высокому положению царского управителя.

Но слава не всегда бывают заслуженной. Атон хорош, но он не лучший. Филе нильского окуня, которое он приказал подать, было недосолено, а пустынную дрофу слегка пережарили. К тому же он позволил дворцовому повару употребить слишком много бахаратских пряностей. Если бы это поручили мне, подозреваю, что блюда были бы приготовлены лучше, но вино было действительно таким хорошим, что никто не замечал этих мелких изъянов.

К тому времени как Атон встал, чтобы произнести похвальное слово, общество уже разгорячилось и буйно шумело. Я мельком подумал, к какому поэту обратился бы на его месте. Разумеется, сам я не мог быть этим поэтом, ведь я и есть главная тема сочинения. Поэтому я подумал, что Атон предложит это почетное задание Резе или Тояку.

Но Атон всех поразил. Отдавая дань уважения признанным поэтам Египта, он постарался оправдать свое решение, подчеркнув, что его избранник должен был быть очевидцем событий. Мысль, конечно, нелепая. С каких это пор для сочинения великих стихов необходимы факты?

– Великий фараон и царевны, прошу вас приблизиться и послушать доблестного воина из отряда Синего Крокодила, который плавал с вельможей Таитой. – Он сделал выразительную паузу. – Представляю вам сотника Зараса.

Все замерли, когда из-за занавеса вышел Зарас и склонился перед фараоном, удивленным не меньше всех собравшихся. Я подумал, что из всех присутствующих я, вероятно, единственный, кто когда-либо слышал о сотнике Зарасе из отряда Синего Крокодила. И тут в моем сознании что-то встало точно на место, как входит в ножны кинжал.

Я быстро посмотрел туда, где между благородными Кратасом и Мадалеком, хранителем царской казны, сидела царевна Техути. Она подалась вперед, ее лицо горело, и она не сводила с Зараса восторженного взгляда. Она была не настолько глупа, чтобы привлечь к себе внимание рукоплесканиями или как-то иначе выразив, что одобряет выбор Атона, но я знал, что это ее рук дело. Каким-то образом она заставила Атона принять это нелепое решение.

Я всегда верно оценивал умение моих царевен манипулировать, но это показалось мне настоящим колдовством. Я посмотрел на Бекату и сразу понял, что она участвовала в заговоре.

По другую сторону стола она корчила гримасы, пытаясь привлечь внимание сестры. Техути словно не видела этого.

Я страшно рассердился. Но одновременно исполнился сочувствия к Зарасу. Он прекрасный молодой человек и отличный сотник, я полюбил его, как отец любит сына. И вот теперь он готов выставить себя на посмешище перед всем миром. Из-за жестокости этих двух бессердечных лисиц царского рода.

Я снова посмотрел на Зараса. Он, как будто не понимая, какая катастрофа его ждет, стоял в своих доспехах, высокий, красивый и собранный. Я хотел бы сделать что-нибудь для его спасения, но был бессилен. Возможно, он и доведет свое сочинение до конца, точно неуспешный школьник, но строгие судьи всегда будут сравнивать его усилия с произведениями Резы или Тояка или даже, да спасут нас от этого боги и богини, со знаменитыми жемчужинами поэзии, сочиненными мною.

Потом я услышал мягкие женские голоса – звук, похожий на гудение пчел, когда они перелетают с цветка на цветок за нектаром. Я посмотрел на собравшихся и увидел, что Техути не единственная оценивает Зараса. Некоторые женщины постарше проявляли к нему более откровенный интерес. Они улыбались и перешептывались, прикрываясь веерами. Зарас никогда еще не бывал при дворе, и им не доводилось бросить на него свой похотливый взгляд.

Но вот Зарас сделал повелительный жест, и все в шатре застыли; я даже услышал лай шакала в пустыне.

Зарас заговорил. Я слышал, как он отдает приказы своим людям, руководит ими в бою, подбадривает, когда они готовы дрогнуть, – но не сознавал, какого тембра и глубины его голос. Этот голос звенел, как колокол, и реял, как хамсин над дюнами. Он гремел, как бурное море, обрушивающееся на рифы, и вздыхал, как ветер в высоких ветвях кедра.

С первых же строк он захватил всех собравшихся.

Выбор слов был исключительный. Даже я, вероятно, не мог бы его улучшить. Ритм стиха действовал гипнотически, а повествование зачаровывало. Зарас увлек за собой слушателей, как разлив Нила увлекает за собой береговой мусор.

Когда он описывал полет трех стрел, которыми я убил гиксосского узурпатора Беона, все вельможи Египта вскочили и одобрительно закричали, а фараон так сильно сжал мое предплечье, что синяки потом не сходили много дней.

Я обнаружил, что и сам смеюсь и плачу вместе со всеми, а под конец встал и рукоплескал со всеми собравшимися.

Произнеся последние строки, Зарас повернулся к входу в большой шатер и раскинул руки.

– И тогда обратился благородный Таита ко всем богам Египта и к фараону Тамосу: «Это лишь знак того, что я завоевал для вас. Лишь тысячная часть сокровища, что я отдаю вам. Доказательство и свидетельство любви и долга, которые я приношу тебе, фараон Тамос!»

Из пустыни донесся торжественный бой барабанов, и в шатер вошли десять воинов в доспехах и шлемах. Они несли поддон, на котором лежала груда сверкающих серебряных слитков.

Все как один вскочили, раздались громовые клики и взволнованные похвалы:

– Да здравствует великий фараон! – вскричали все, а потом: – Хвала сиятельному Таите!

Когда Зарас закончил, его не отпустили. Фараон несколько минут разговаривал с ним, мужчины пожимали ему руку и хлопали по спине, а кое-кто из женщин, выпивших вина больше прочих, хихикали и норовили потереться о него, как кошки.

Когда он подошел ко мне, мы коротко обнялись и я поздравил его:

– Хорошо сложено и хорошо прочитано, Зарас. Ты не только воин, но и поэт.

– Рад это слышать от столь прославленного поэта, как ты, сиятельный Таита, – ответил он, и я был тронут, заметив, что он говорит искренне. Он оставил меня и пошел среди собравшихся. Он не делал очевидной свою цель, но наконец поклонился царевне Техути.

Они были далеко от того места, где я сидел, но я, не слыша звуков, мог читать их слова по губам, как читаю иероглифы на свитке папируса.

– Стыдись, сотник Зарас! Твои стихи заставили меня плакать.

Таковы были ее первые слова, а он опустился перед ней на колено. Лица его мне не было видно, поэтому я не мог прочесть его ответ. Однако он заставил Техути рассмеяться.

– Ты любезен, сотник. Но я прощу тебя только на одном условии. Если ты пообещаешь скоро снова спеть для нас. – Зарас, должно быть, согласился, потому что она ответила: – Ловлю тебя на слове.

Зарас встал и почтительно попятился от нее.

«Отлично! – подумал я. – Уходи поскорей оттуда, глупый мальчик. Этот противник тебе не по зубам. Ты сейчас в большей опасности, чем на поле боя».

Но Техути изящным жестом остановила его.

– Какая я неловкая! – снова прочел я по губам царевны. – Кажется, я уронила одно из своих колец. Еще мгновение назад оно было у меня на пальце. Ты не поищешь его для меня, сотник Зарас?

Он был услужлив, как щенок. Снова опустился к ее ногам и стал обшаривать землю. Почти сразу что-то подобрал, а когда распрямился, оказался лицом ко мне, и я смог прочесть по его губам:

– Это кольцо вы потеряли, о царственная?

– Да, воистину. Это оно. Его дал мне особенный человек, тот самый, кого ты сегодня так восхвалял.

Она не пыталась взять у него кольцо.

– Ты говоришь о сиятельном Таите?

– Конечно. – Она кивнула. – Но взгляни на камень в кольце, которое ты держишь. Посмотри, какой он прозрачный.

– Прозрачный, как вода, – согласился Зарас и поднес кольцо к свету ближайшей лампы. Техути заставила его внимательно рассмотреть камень, потом, удовлетворенная, протянула руку.

– Спасибо, сотник.

Он положил кольцо ей на ладонь, и Техути улыбнулась ему.

А я про себя подумал: «Даже если в самом кольце нет волшебства, оно в твоей улыбке, царевна Техути. Она способна обрушить стены Фив и Мемфиса. Как может неоперившийся молодой человек вроде Зараса противиться ей?»

Первой и самой неотложной задачей, стоявшей передо мной, было заставить три огромные критские триремы исчезнуть без следа. Я не сомневался: Верховный Минос в ярости, оттого что Беона похитил его сокровища. Гнев его будет разгораться из-за того, что похититель сокровищ – возможный наш союзник.

Первой моей мыслью было сжечь корабли и выбросить пепел в Нил, чтобы загадку их исчезновения никто никогда не разгадал. Но потом я подумал о том, какое огромное количество древесины придется при этом сжечь.

Египет – земля без значительных лесов. Здесь древесина ценится почти наравне с золотом и серебром. Я подумал о том, сколько кораблей и колесниц можно построить из древесины этих трех корпусов, и не смог поднести факел к сокровищу, завоеванному с таким трудом.

Я обсудил это с фараоном и вельможей Кратасом, главнокомандующим нашим войском.

– Но где во всем Египте ты сможешь спрятать такое количество древесины, Таита, старый мошенник? – спросил Кратас. – Ты ведь подумал об этом?

Фараон принял мою сторону.

– В чем ты можешь быть уверен, мой вельможа Кратас, так это в том, что Таита об этом подумал. Таита думает обо всем.

– Фараон ко мне чересчур добр. Но я постараюсь применить свой скромный ум, – ответил я, и Кратас расхохотался, услышав это слова.

– В тебе нет ни капли скромности, Таита. Даже когда ты портишь воздух, твоя вонь самонадеянна и хвастлива.

Вельможа Кратас – мой любимый грубиян; в этом его не перещеголяет никто в Египте. Не обращая на него внимания, я обратился прямо к фараону:

– Фараон, как всегда, прав. У меня есть несколько мыслей на этот счет. Дело в том, что нужно поставить здесь, у гробницы твоего божественного отца бога Мамоса, большой отряд для охраны сложенных здесь сокровищ. Этот отряд мог бы выполнять две задачи.

Теперь даже Кратас слушал внимательно.

– Продолжай, Таита! – поторопил меня фараон.

– Что ж, фараон, я измерил прихожие этой гробницы. Если разобрать триремы на доски, здесь нам хватит места, чтобы спрятать их; они будут лежать, никем не замеченные, пока нам не понадобится использовать их на какие-нибудь военные цели. – Я повернулся к Кратасу. – Несомненно, у вельможи Кратаса есть лучший план. Может, стоит отвести эти корабли на глубоководье в Красное море, тогда вельможа Кратас сможет затопить их под весом экскрементов, которые в таком изобилии выходят из его уст.

– Клянусь спутанными лобковыми волосами Сета, Таита, это одна из твоих лучших шуток. Надо ее запомнить!

Кратас расхохотался. Он легко относится к шуткам на его счет. Это одно из многих его качеств, которыми я восхищаюсь.

Потребовалось несколько недель и половина большого отряда, чтобы разобрать триремы на отдельные доски, пронумеровать каждую и сложить в подземных прихожих. Но наконец я завершил этот фокус с исчезновением, и большие корабли перестали существовать.

Для меня лично в этой маскировке была дополнительная выгода. Я сумел уговорить фараона поручить Зарасу командовать разбирающим корабли отрядом со строгим приказом оставаться в гробнице, пока задание не будет выполнено. Поэтому, когда обе царевны: Техути и Беката – вместе и порознь спрашивали меня, где он, я мог честно сообщить им, что фараон отправил Зараса с тайным военным заданием и вернется он нескоро.

Для Зараса дворец в Фивах был гораздо опаснее поля битвы с гиксосами. По ночам я потел от ужаса за своего любимца. Он мой верный друг и рисковал ради меня жизнью, но еще он отважный воин, ученый, а теперь и поэт. У нас много общего. Но, подобно всем мужчинам его лет, у него есть важнейшая слабость, и дело ничуть не упрощает то, что он держит ее не на виду, скрывая под набедренной повязкой.

Я также знал, какими безжалостными и безрассудными становятся молодые женщины, когда перегреваются их яичники. Половые железы моей ласточки Техути сейчас при виде Зараса начинают пылать. И я не мог придумать, как погасить это пламя.

В дни, последовавшие за возвращением в Фивы, я обнаружил, что взят в кольцо обстоятельствами, которые нападали на меня со всех сторон, куда бы я ни повернулся.

Фараон постоянно требовал моего присутствия, чтобы обсуждать политическую бурю, поднявшуюся между гиксосами и Верховным Миносом.

Мы с Атоном пришли к мнению, что ввиду опасности обстоятельств, не терпящих отлагательства, мы должны объявить перемирие между нашими шпионскими сетями, временно объединить наши ресурсы и сотрудничать друг с другом ради безопасности, а возможно, и выживания нашего Египта.

Странные безымянные мужчины и женщины появлялись у наших дверей в любой час, принося вести и сведения с севера. Еще больше почтовых голубей совершали то же путешествие. Иногда мне казалось: в воздухе находится одновременно столько наших птиц, что он может стать сизым по цвету их оперения.

Мы с Атоном обменивались сведениями и обсуждали каждое полученное слово, прежде чем передать его фараону и государственному совету.

Важным было сообщение о кремации царя Беона, которого я застрелил в водах Нила. У гиксосов существует варварский обычай сжигать тела своих убитых героев, а не бальзамировать, как делают это передовые и цивилизованные люди, как мы.

В то же время они приносят человеческие жертвы, чтобы умилостивить своих чудовищных богов, главный из которых – Сет. Мы с Атоном узнали, что сто египетских воинов, захваченных гиксосами, живьем брошено в погребальный костер Беона, а за ними последовали сто девственниц, чтобы в мире ином доставлять Беону наслаждение. Некоторые из этих девственниц были не старше пяти; они едва могли понять, что с ними происходит, когда их бросали в пламя. Как может человек, выслушав такие известия, оспаривать утверждение, что гиксосы – самая низменная форма животной жизни?

Я первым в Фивах узнал, что после сожжения тела Беона царем гиксосов был провозглашен его младший брат Корраб.

И главнейшей заботой Корраба как будто стала месть за гибель старшего брата. Он снял десять тысяч своих воинов из боевых отрядов, которые противостояли египетским силам на границе между Шейх-Абадом и Асуаном. Это решение стало счастливым для Египта. Фараона атаковали вдоль всей границы. Гиксосы никогда не берегли жизнь своих воинов и без колебаний принимали участие в изматывающем сражении, если это предлагал противник. До тех пор гиксосы несли тяжелые потери, но и наши люди страдали.

Теперь давление уменьшилось, и фараон получил возможность перестроить свои силы и занять более выгодную позицию. Произошло это потому, что Корраб почти четверть своего войска повел на север против критян, оставшихся у крепости Тамиат.

Корраб был свидетелем гибели брата. Он начальствовал стражей на царской барже и видел предательское нападение трех критских трирем, видел минойские доспехи военачальников и моряков.

Корраб видел, как критский лучник намеренно выпустил три стрелы в его невооруженного брата, когда тот плавал в воде. Позже утыканного стрелами мертвого царя Беона извлекли из реки и оплакали, и Корраб сам поднес факел к его погребальному костру. Потом он своеручно надел себе на голову корону гиксосов и объявил беспощадную войну Криту.

Мы с Атоном с радостью следили за походом Корраба на минойцев. От своих шпионов мы узнали, что старшие критские военачальники уплыли из Тамиата на галере, которую я для них оставил. Маленькая галера вместила всего сорок человек, прочие остались в крепости. Когда галера достигла Крита, капитан доложил Верховному Миносу о позорном предательском нападении гиксосов на крепость и захвате критских сокровищ. Он рассказал Миносу, что пираты не пытались скрыть свою принадлежность, они были одеты по-гиксосски, и он сам слышал, как они разговаривают на этом языке.

Верховный Минос немедленно отрядил флот боевых галер к Тамиату, чтобы спасти две тысячи критских воинов, оставшихся там. Но его галеры опоздали.

Царь Корраб с десятью тысячами воинов побывал там раньше. Критяне мужественно сопротивлялись, но Корраб перебил большинство их. Выжившие сдались. Корраб всех их обезглавил и на пристани под крепостью сложил из их голов пирамиду. Спасательный отряд из Крита прибыл только после того, как царь Корраб вернулся в Мемфис, оставив груду голов гнить на пристани и позволив стервятникам пожирать останки критян. Галеры вернулась на Крит, и об этой бойне доложили Миносу.

Верховный Минос на алтаре своих жестоких богов поклялся отомстить и послал свой флот нападать на порты и военные поселения гиксосов вдоль всего побережья Северной Африки.

Царь Корраб отомстил погромом всех критян, живших под его властью в северном Египте. Минойцы – умны и предприимчивы. Они искусные ремесленники и купцы. Они всегда впереди других торговцев и дельцов. Везде, где сладко пахнет серебром и прибылью, вы найдете минойцев.

Как иначе жители такого маленького острова, как Крит, могли бы стать главной силой во всех землях, окружающих Среднее море?

В северном Египте жили несколько тысяч таких минойцев. Царь Корраб натравил на них местное население, отличавшееся жестокостью и звериной яростью, которыми так знамениты гиксосы. Минойцев вытаскивали из домов, насиловали женщин и детей даже самого нежного возраста. Потом их – мужчин, женщин и детей – согнали в храмы, которые гиксосы воздвигли своим богам, и подожгли крыши у них над головой.

Минойцы пытались бежать, но мало кому удалось покинуть страну. Корабли Верховного Миноса спасли тех более удачливых, что жили в городах и портах на побережье Среднего моря. Другие, жившие южнее, ушли в пустыни, окружающие наш Египет. Там они гибли от жажды и от рук бедуинов, тоже людей жестоких и хищных.

Однако несколько сот минойцев с семьями бежали на юг от Мемфиса и Асуана и смогли спастись от преследовавших гиксосских колесниц и достичь наших позиций. Вельможа Кратас приказал предоставлять им убежище и защиту и обходиться с ними по-доброму.

Едва узнав об этом, я сел на коня и как мог быстро добрался до передовых линий наших легионов, противостоящих гиксосам.

Некоторых старших военачальников в этих легионах я знал еще детьми. Я сам обучил их науке и искусству воевать, мое влияние помогло им занять нынешние важные должности.

Вельможу Ремрема фараон объявил благородным на поле битвы при Фивах, и теперь он начальствовал большим войском, подчиняясь только полководцу Кратасу.

Гуи, который был преступником, когда я взял его в плен, теперь стал военачальником и командовал пятью сотнями колесниц. Все эти старые друзья и знакомые с радостью встречали меня в лагере, даже старый нечестивец Кратас, который начальствовал всем войском и подчинялся только фараону. В вечер моего прибытия вельможа Кратас попытался напоить меня допьяна. Позже я был одним из тех, кто отнес его на ложе; я держал ему голову, когда его тошнило. Наутро он поблагодарил меня и послал своего адъютанта за беженцами-минойцами, которые сумели спастись от гнева царя Корраба и добраться до нашего лагеря.

Этих несчастных было человек сорок. Выглядели они жалко; им пришлось бежать, все бросив, а их семьи были убиты гиксосами.

Я медленно прошелся перед ними, держась с беженцами уважительно и по-доброму, но старательно их расспрашивая.

В дальнем конце ряда стояла семья из трех человек, жавшихся друг к другу. К ним я подошел в последнюю очередь. Отец сносно говорил на египетском, но с сильным акцентом. Звали его Амифаон. Три недели назад он был купцом в Мемфисе, торговал зерном, вином и кожей. Дела его шли так успешно, что даже я слышал о нем от своих лазутчиков в городе. Гиксосы сожгли его дом и склад и обесчестили перед ним его жену, так что она истекла кровью.

Сыну его было девятнадцать, его звали Икарион. Он сразу мне понравился – высокий, крепкого сложения, копна кудрявых черных волос и жизнерадостное лицо. Он не был так потрясен и угнетен несчастьем, как его отец.

– Ты, конечно, сбежал из Мемфиса на крыльях, которые сделал для себя? – спросил я.

– Конечно, – ответил он, – но я старался не приближаться к солнцу, господин.

Он сразу понял, на что я намекаю в связи с его именем.

– Читать и писать умеешь, Икарион?

– Да, господин. Хотя мне это нравится меньше, чем сестре.

Сестра стояла за своими родичами. Я стал рассматривать ее. Хорошенькая, с длинными черными волосами, лицо умное, но все же не так красива, как две мои царевны. Однако вообще мало кто красивее их.

– Меня зовут Локсис, и мне пятнадцать лет, – предвосхитила она мой вопрос. Почти ровесница моей дорогой Техути. Говорит по-египетски превосходно, словно это ее родной язык.

– Писать умеешь, Локсис?

– Да, господин. Умею, знаю все три вида письма: иероглифы, клинопись и минойское письмо.

– Она ведет мои счета и всю мою переписку, – вмешался Амифаон, ее отец. – Умная девочка.

– Можешь научить меня говорить по-минойски и линейному письму? А? – спросил я.

Она на несколько мгновений задумалась, прежде чем ответить.

– Возможно… это будет зависеть от твоих способностей, вельможа Таита. Минойский язык труден.

Я заметил, что она верно назвала мои имя и титул. Это показало мне, что она действительно умна, как и сказал ее отец.

– Испытай меня. Скажи что-нибудь по-минойски, – попросил я ее.

– Хорошо, – согласилась она, и я услышал длинную последовательность непривычных фраз с необычными звуками.

Я повторил эту последовательность. У меня музыкальный слух, я отлично запоминаю звуки, и инструментов, и голоса. Я способен безупречно воспроизвести ритм и особенности произношения любого человеческого языка. В данном случае я понятия не имел, что говорю, но произнес точно. Все трое удивились, а Локсис покраснела от досады.

– Ты смеешься надо мной, сиятельный Таита. Тебе незачем учиться у меня. Ты говоришь на этом языке почти так же хорошо, – упрекнула она. – Где ты научился?

Я загадочно улыбнулся и оставил ее недоумевать.

Я взял в отряде Гуи лошадей, и в тот же день мы вчетвером поехали на юг, в Фивы. Я нашел для этой семьи удобное жилье на небольшом удалении от городской стены, в одном из селений моего нового поместья Мечир.

Ежедневно я проводил с Локсис по несколько часов, обучаясь говорить и писать по-минойски. Через несколько месяцев Локсис призналась, что больше ничему не может меня научить.

– Ученик превзошел учителя. Я думаю, ты можешь научить меня гораздо большему, сиятельный Таита.

Мои царевны занимались не так охотно и прилежно, как я. Вначале они заявили, что не желают знать такой глупый и грубый язык. И не желают общаться с критской девушкой низкого происхождения. Они сообщили мне, что это их общее решение, окончательное и неотменное, и я ничего не могу тут поделать. Говорила Техути, а ее младшая сестра стояла рядом и согласно кивала.

Я обратился к их старшему брату фараону Тамосу. Я объяснил ему необходимость тесных отношений с Критом и как сильно это зависит от способности обеих девушек общаться с Верховным Миносом и его придворными. А потом подробно описал план, включавший в себя его сестер.

Фараон послал за двумя маленькими бунтарками и поговорил с ними. Это одностороннее обсуждение он закончил такими страшными и убедительными угрозами, что я даже встревожился – вдруг он решит их выполнить. И царевны пересмотрели свое окончательное решение. Но несколько дней после этого с привычной ловкостью избегали меня.

Однако их злость сразу исчезла, когда я назначил премию для той из них, кто за неделю покажет лучшие успехи, по мнению их учительницы Локсис. Премией всегда были вожделенные побрякушки, которые Амифаон отыскивал для меня на базарах города.

Вскоре они уже умели бегло болтать и спорить по-минойски, и Локсис перевыполнила свою задачу, обучив их словам и выражениям, которые больше подходили для харчевен и публичных домов в трущобах города, чем для дворца. В последующие месяцы три озорницы постоянно шокировали меня своими высказываниями.

Вскоре они настолько сдружились, что царевны поселили Локсис с собой в царском гареме.

С поместьем Мечир я получил и повод уходить из дворца, когда мне того хотелось, и свободно скакать верхом по моим землям, обычно в сопровождении царевен и вездесущей Локсис. Я научил их ездить верхом – а это большое достижения для любого египтянина, мужчины и женщины, в особенности для сестер фараона.

Вдобавок я изготовил для трех девушек, старательно соразмерив с их силой, особые луки. Поупражнявшись, они научились натягивать лук, поднося стрелу к губам, и посылать в мишень в ста шагах две стрелы из трех. Их энтузиазм я поддерживал премиями и чрезвычайно обильными похвалами лучшей лучнице дня.

Когда мои поля засевали зерном, тысячи диких птиц прилетали воровать его. Я много платил девушкам за каждую убитую птицу, которую они сбивали стрелами. И все три вскоре стали прекрасными охотницами, способными сбить вредную птицу в полете.

Я знал, что в будущем умение ездить верхом и стрелять из лука сослужит добрую службу моим девочкам.

Я наслаждался временем, которое мог ежедневно проводить со своими подопечными, потому что, возвращаясь во дворец, сразу попадал под власть фараона. В редкий день он хоть раз не вызывал меня к себе, чтобы справиться с той или иной трудностью, спросить совета или выслушать свое мнение. Я научился не терять самообладания, когда он отвергал мой совет, только чтобы чуть позже выдать его за собственную мысль.

Другой постоянной загвоздкой было расходование сокровища, которое я привез фараону Тамосу из минойской крепости Тамиат.

Фараону не терпелось истратить его на вооружение. Я не позволил ему заплатить государственный долг серебряными слитками со знаком верховного повелителя Крита Миноса.

– Мы с великим фараоном оба знаем, что у Миноса есть шпионы в каждом городе по всему Египту, – указывал я. – Никому из них не потребуется много времени, чтобы отправить известие о том, что на всех рынках и во всех харчевнях Фив полно серебряных слитков с изображением критского быка.

– Ты хочешь сказать, что я не могу тратить слитки, которые лежат в моей сокровищнице? – Он подбородком указал на гробницу отца на другом берегу Нила. – Чтобы Минос не знал о его существовании?

В его тоне слышалась горечь и сдерживаемый гнев.

– Прошу прощения, владыка Египта. Ты отец народа. Сокровище принадлежит тебе, и ты можешь использовать его как угодно. Но мы должны изменить его вид, чтобы ни один человек, в особенности Верховный Минос, не смог его узнать.

– Как это сделать, Таита?

Я умиротворил его лишь отчасти. Во всяком случае, лицо его снова стало дружелюбным и заинтересованным.

– Нужно разрезать слитки на мелкие части одинакового веса, скажем, в один дебен[1]. И на каждом изобразить твою царскую голову.

– Гм, – произнес он. Я знал: ему понравится мысль о собственном изображении на слитках. – Как же мы их назовем, эти мои мелкие слитки, Таита?

– Фараон, конечно, придумает лучшее название, но мне кажется, что их следует называть серебряными мемами.

Он довольно улыбнулся.

– Думаю, название очень подходящее, Тата. А какое изображение мы поместим на обратной стороне, напротив моей головы?

– Конечно, фараон решит и это.

Я склонил голову, избегая его взгляда.

– Конечно, решу, – согласился он, – но я вижу, у тебя есть предложение.

Я пожал плечами.

– Мы с фараоном вместе с самого дня его рождения, о великий.

– Да. Гор свидетель, я много раз слышал от тебя об этом. И, когда ты рассказываешь, что первым моим деянием было напрудить на тебя, я всегда думаю, что лить следовало дольше и сильней.

Я сделал вид, что не слышал его последних слов.

– Я всегда был рядом с тобой и служил тебе верно и преданно. Возможно, стоило бы поддержать эту традицию.

Я замолчал, но он заставил меня продолжить.

– Продолжай! Пожалуй, я вижу, к чему ты клонишь.

– Может быть – говорю об этом со всей скромностью – может быть, фараон сочтет возможным украсить обратную сторону серебряного мема изображением раненого ястреба, – предложил я, и он радостно воскликнул:

– Ты меня не проведешь, Тата. Ты все это обдумал с самого начала!

Раненый ястреб со сломанным крылом – мой личный иероглиф.

С царского разрешения и на условиях строжайшей тайны я начал в гробнице Мамоса чеканку монет. Монета – новое слово, которое я изобрел для обозначения обрубков серебра. Фараон без споров согласился с этим.

Изготовление монет, мое новое достижение, чрезвычайно способствовало прогрессу и процветанию Египта. В наши дни отлаженная монетная система – важный инструмент управления и торговли. Это один из моих даров Египту и одна из главных причин того, что мы – самое передовое государство мира. Хотя и другие державы усвоили эту систему, сегодня серебряные мемы радостно принимают в любой стране мира.

По моему предложению фараон переменил название усыпальницы на «Царский монетный двор», тем самым устранив всякие упоминания о смерти и погребении. Затем фараон назначил меня управляющим этим двором, тем самым намного расширив мои обязанности и полномочия. Но, когда призывает долг, я не жалуюсь.

Одним из первых моих шагов в новой роли управляющего стало назначение Зараса хранителем «Царского монетного двора» и сокровищницы. Я уговорил фараона передать в его подчинение для исполнения этих обязанностей отряд стражников. Конечно, Зарас находился в полном моем подчинении.

С тех пор как царевна Техути осуществила свой тайный план и показала Зарасу кольцо с алмазом, тем самым выдав мне свои намерения, я очень старался удерживать Зараса на западном берегу Нила, зная, что если моя дорогая царевна решает чего-то добиться, иногда очень трудно и даже невозможно отвлечь ее и переубедить.

Единственное, что мне удалось придумать, – помешать им видеться, пока я не определю ее судьбу. Ясно, что она должна стать царицей и супругой самой влиятельной военной фигуры в мире, а не игрушкой простого воина, каким бы славным и красивым ни был этот воин.

Одно, что я точно знал о Верховном Миносе, – он питал пристрастие к красивым женщинам царской крови. По правде говоря, и это не было достоверно. Просто слух, который из-за частых повторений становится фактом.

Тем не менее я был уверен, что эта таинственная, но всемогущая фигура найдет обеих моих царевен неотразимыми и через них я смогу манипулировать Миносом по своему желанию и с выгодой для Египта. Я утешал себя тем, что для Техути не может быть более высокой чести и долга, чем воссесть на трон и спасти свою родину от варваров. Поняв это, она откажется от увлечения Зарасом.

А тем временем нужно было держать достойного молодого человека в пределах монетного двора, без возможности переплыть реку и рыскать вокруг царского гарема, идя на запах маленькой сучки в течке.

Все это время фараон и мы, его совет, с напряженным вниманием следили за конфликтом, разгорающимся между Верховным Миносом и царем гиксосов Коррабом. И делали все возможное, чтобы разжечь их взаимную враждебность. К несчастью, такого было немного. Крит далеко, и у нас не было связи с его правителем.

Дожидаясь, когда смогу осуществить свой план касательно Техути и Бекаты, я старался как можно больше узнать о Крите и о его верховном правителе Миносе. Именно здесь Амифаон и его дочь Локсис предоставили мне бесценные сведения об островном государстве, его истории и населении, о том, чем оно богато, и в особенности о его правителях.

Я сознательно использую множественное число – «правители», потому что, кажется, на Крите четыре царя. Верховный Минос, как свидетельствует его титул, правит тремя меньшими царями. Они живут в разных дворцах, но все эти дворцы связаны с большим дворцом в Кноссе великолепными дорогами, мощенными мраморными плитами. В Египте мы бы назвали таких правителей сатрапами или наместниками, но не царями.

Подробно расспросив его, я узнал, что Амифаон родился в небольшой деревне всего в трех лигах от стен Кносса, крепости Верховного Миноса. Его отец начальствовал воинами во дворце, и ребенком Амифаон видел множество великолепных процессий и празднеств Миноса. Это был первый человек, с кем я разговаривал, кто своими глазами видел Миноса.

По словам Амифаона, эта великолепная и грозная фигура всегда показывалась на людях в маске. Маска из чистого золота, которую он носит, выполнена в форме головы быка. Никто из подданных никогда не видел лица Миноса.

– Он бессмертный, – заявил Амифаон. – Он правит с самого зарождения государства в тумане времен.

Я рассудительно кивнул, но мне пришло в голову, что, если никто из подданных никогда не видел его лица, откуда они знают, что ими вечно правит один и тот же человек? Мне казалось вероятным, что, когда очередной Верховный Минос умирает, его преемник просто надевает маску быка и продолжает править.

– У него сто жен, – продолжал Амифаон и поглядел на меня, ожидая, что это произведет впечатление. Я изобразил благоговение и страх. – Верховный Минос получает жен со всех островных государств по всему Эгейскому морю. Четырежды в году, во время смены сезонов, ему присылают дань – жен.

– Сколько младших царей у Верховного Миноса, Амифаон?

– Он великий царь. Всего двадцать шесть меньших царей, мой господин, – ответил он, – из них трое на самом Крите.

– Сколько жен посылают ему?

– Каждый меньший царь раз в год шлет ему по семь жен.

– Получается всего сто восемьдесят две в год. Согласен с моими расчетами, Амифаон?

Я смотрел, как он считает на пальцах. Наконец он кивнул.

– Все верно, мой господин.

– Тогда чем ты объяснишь, что у него остается сто жен, как ты сказал вначале?

– Не знаю, господин. Так говорил мне отец, когда я был ребенком.

Он казался озадаченным, и, чтобы помочь ему, я задал другой вопрос.

Еще полезнее оказался Амифаон в том, что касалось описания топографии Крита и его населения. У меня было несколько предположительно точных карт этого острова, но все они сильно разнились. Амифаон просмотрел их вместе со мной, старательно исправил неточности и в конце концов создал единую карту, поручившись за ее правильность. На этой карте были все города и деревни, все порты и якорные стоянки, дороги и проходы через горные хребты Крита.

Благодаря семейным связям Амифаон смог дать мне достаточно надежные сведения о войске и флоте Крита.

Число пехотинцев было значительным. Но это были в основном наемники, набранные на других эллинских островах или у мидян и ариан на востоке, в Азии. Амифаон сказал, что из-за гористости Крита у Миноса мало колесниц, если сравнивать с гиксосами или с войском фараона.

Похоже, главной силой Миноса был его флот, превосходящий все другие флоты в Среднем море. Амифаон смог назвать мне примерное число кораблей и описать их виды. Я подумал, что, если ошибаюсь, а цифры Амифаона точны, Верховный Минос поистине могущественный правитель.

Вооруженный этими сведениями, я наконец решил, что настало время, когда мы, египтяне, сможем вмешаться в войну между минойцами и гиксосами на стороне Крита и нанести удар, необходимый, чтобы окончательно разгромить варваров-гиксосов и изгнать их с нашей родины.

Мы с Атоном сопоставили сведения, полученные нами от разных агентов, и его поразил объем накопленных мною – их было гораздо больше, чем у него, но я не стал умалять его стараний.

После долгих обсуждений и споров мы сошлись на том, что наиболее разумно предложить дружбу непосредственно минойцам и постараться создать союз, который сделает наши государства самыми могущественными на земле, так что гиксосы не смогут противостоять этой силе.

И тут в порыве воодушевления я допустил ошибку. Я сказал Атону:

– Я помню, что до вторжения гиксосов в Египет мы поддерживали непрочные, но взаимно выгодные дипломатические связи с Критом. Однако вторжение гиксосов в Верхний Египет отрезало нижнюю часть нашей страны. Сохранять отношения с Критом стало почти невозможно. Наши две страны разошлись; гиксосы вогнали между нами клин.

Атон слушал, и на его пухлом лице постепенно проступало удивление. Когда я замолчал, ожидая его ответа, он продолжал без слов смотреть на меня. Я вынужден был спросить:

– Каково твое мнение, Атон? Нравится тебе мой план?

Он не ответил на вопрос, но вернулся к тому, что я сказал вначале:

– Верно ли я расслышал, Таита? Ты действительно сказал, что помнишь время до вторжения гиксосов в нашу землю?

Обычно я не говорю о своем возрасте. Даже с теми, кто, как Атон, хорошо меня знают, но считают, что я на несколько десятилетий моложе своих истинных лет. Если бы я назвал свой точный возраст, меня в лучшем случае сочли бы безумцем, а в худшем – лжецом. Вторжение гиксосов произошло почти девяносто лет назад, и тем не менее я хорошо его помню. Однако теперь следовало исправить ошибку.

Я рассмеялся.

– Я неудачно выразился. Я хочу сказать, что много читал и много слышал о поре до вторжения гиксосов, когда Египет водил дружбу с Критом. – Я торопливо продолжил: – Если мы хотим восстановить эти дружеские отношения и заключить новый договор о взаимозащите наших стран, очень трудно будет сделать это прямо. Ты согласен со мной, Атон?

Он ответил не сразу. На его лице по-прежнему было странное выражение, и я увидел, что его взгляд переместился с моей шеи на руки, которые я положил перед собой на письменный стол из кедра. Атон, как и я, знал, что время больше всего сказывается на этих частях тела.

Но я исключение. Мое тело покрывает гладкая и безупречная кожа, как у мальчика, который еще не вырастил волосы на подбородке. Атон не мог найти свидетельств моего истинного возраста, которые искал. Поэтому он задумчиво кивнул и вновь обратился к теме нашего разговора.

– Конечно, то, что ты говоришь о нынешнем положении дел, Таита, верно. Установить прямую связь с Миносом почти невозможно. Ты правильно указал сложность, теперь расскажи, как ты полагаешь ее устранить.

Свой вызов он смягчил вежливым тоном.

– Конечно, ты знаешь, что Верховный Минос поддерживает дипломатические отношения с царем Аккада и Шумера Нимродом. У него есть посол в столице Нимрода, Вавилоне.

– Конечно! – согласился Атон. – Но, даже если мы отправим посла в Вавилон, чтобы он связался с критским послом, это означает путешествие, не менее опасное, чем твое нападение на крепость Тамиат.

– Поистине, Атон, этот путь вдвое длиннее, гораздо опаснее и менее неопределенный. Нашему послу придется проехать на восток к берегам Красного моря. Пересечь не только море, но и обширную, враждебную Аравийскую пустыню, которая лежит за морем. Эта земля, проклятая всеми благожелательными богами, населена только враждебными бедуинскими племенами да головорезами и преступниками, ушедшими от правосудия. От Фив до Вавилона свыше полутора тысяч лиг. И это будет еще не конец.

– Почему, Таита? Мы ведь согласны, что у Миноса есть посол в Вавилоне.

– Да, это так, но у посла не будет власти и полномочий договариваться о союзе Крита с Египтом. Он должен будет отправить нашего посла со своим сообщением ко двору верховного правителя Крита Миноса. Нашему человеку придется найти корабль в портах Тир или Сидон на крайнем восточном побережье Среднего моря. Договорившись с капитаном корабля о провозе, он должен будет на его корабле проплыть половину Среднего моря, избегая зимних бурь и внимания пиратов и военных галер гиксосов, и лишь тогда достигнет крепости Верховного Миноса Кносс на Крите.

– И долго, по-твоему, Таита, продлится такое путешествие?

– Если ему повезет и боги будут ему благоволить, то, вероятно, год, а нет, так вдвое дольше.

– За два года очень многое может измениться, – задумчиво произнес Атон.

– Но и это будет еще не конец, – заметил я, – ведь после того как Верховный Минос изучит письмо фараона и обсудит его со своим советом, их ответ нужно будет тем же путем доставить в Фивы. Все путешествие может занять три-четыре года.

– Нет! – решительно воскликнул Атон. – Мы не можем ждать так долго. К тому времени царь Корраб и сто тысяч его головорезов и убийц уже будут в Фивах. Должно быть иное решение.

– Я уверен, что ты прав, мой дорогой Атон. Что же ты придумал?

Я вернул ему загадку. Иногда, если приходится по капле сообщать свои мысли окружающим, будто они младенцы, у меня иссякает терпение.

– В отличие от тебя я не имел возможности обдумывать это. Наверно, ты уже нашел решение.

Он заискивающе улыбнулся, и, конечно, я смягчился. Я часто думаю, что слишком строг с теми, кто уступает мне остротой ума. Великий Гор свидетель, как мало благодарности за это я вижу.

– Что если послу, отправленному фараоном, дать такое сопровождение, что он сможет безопасно и быстро пересечь Красное море и пустыню, не опасаясь ни разбойников, ни бедуинов? Что если дать послу довольно серебра, чтобы он нанял в Тире корабль, такой большой и быстрый, что он уйдет от пиратов и военных галер гиксосов?

– Ах!

Глаза Атона сверкнули.

– Что если этот прекрасный корабль приплывет прямо в критский Кносс? И что если этот посол привезет дары, которых ищет и которые высоко ценит Верховный Минос? – Я наклонил голову набок и понимающе посмотрел на него. – Ты знаешь, какие дары Минос сочтет самыми желанными?

– Пожалуй, да, мой старинный друг, – рассмеялся Атон. – Если справедливо все, что я слышал, яйца у Миноса в несколько раз больше тех, которых лишили нас с тобой. Он ненасытен в том, что нам не нужно.

Я рассмеялся вместе с ним, хотя не нахожу свой физический изъян смешным.

– Но скажи, Таита, какова в том выгоды нам? Как это поможет нам напасть на царя Корраба? Военачальники египтян по-прежнему останутся в Фивах, у фараона. Все его приказы придется передавать на огромное расстояние, это мы с тобой уже обсудили.

– И опять ты, как всегда, выделил самое главное, – похвалил я. – Однако я и об этом подумал. Если у посла фараона будет Печать царского ястреба, он без долгих отлагательств сможет принимать военные решения сообразно с тем, что скажут Минос и его совет. Быстрота в меняющихся обстоятельствах часто выигрывает битвы.

Атон так замотал головой, что его подбородки заплескались, как крылья пеликана.

– Никогда! Фараон никогда не поручит командовать войсками и вести войну тому, кому не доверяет безоговорочно.

– Вот как, Атон! По-твоему, в Египте нет никого, кому Тамос доверял бы безоговорочно?

– Нет! Я считаю… – Он замолчал и негодующе посмотрел на меня. – Ты, Таита? Ты ведь не предлагаешь, чтобы тебе отдали безоговорочное начальствование северным крылом египетского войска под царским ястребом? Ты не воин, Таита! Что ты знаешь о войне?

– Если ты не читал мои наставления «Искусство войны», я сомневаюсь в твоем праве судить об этом. Каждый кандидат в школу воинов обязан прочесть их как высший авторитет в военном деле.

– Признаюсь, что не читал. Твои знаменитые наставления слишком длинны и скучны; меня это не интересует, ведь мне вряд ли придется командовать ратью, – сознался Атон. – Но хочу сказать, что царапать на пергаменте – совсем не то, что принимать решения в разгар битвы. Есть ли у тебя какой-нибудь опыт и навык командования войском?

– Бедный Атон, ты так мало обо мне знаешь, – заговорил я с жалостью. – Прежде чем мы завершим наше обсуждение, упомяну, что именно я построил первую колесницу для нашего войска и я правил колесницей фараона Тамоса в битве при Фивах. В разгар битвы фараон принимал мои советы по ведению боя. За участие в сражении фараон после победы наградил меня Золотом Доблести и Золотом Похвалы. В тот день фараон доверил мне свою жизнь. Он может сделать это снова.

– Не знал, Таита! Прости мою дерзость, старый друг. У тебя множество достоинств.

Я считаю необходимым время от времени напоминать Атону о его месте в порядке вещей. Однако его помощь в подведении фараона к решению о моей поездке на Крит чрезвычайно нужна. Если подтолкнуть его в нужную сторону, Атон очень полезен в разработке мелочей.

Фараон принижал мои способности не так охотно, как Атон, особенно в свете успеха, которого я недавно достиг в крепости Тамиат. Он благосклонно отнесся к моим идеям установить отношения с Миносом и уделил этому большое внимание. Целых два дня он рассматривал со мной все подробности, отыскивая в моих рассуждениях изъяны или непредусмотренные стороны. И наконец просто сказал:

– Не вижу никаких очевидных пороков в твоем замысле, Тата. Однако, возможно, возражения возникнут у вельможи Кратаса и его полководцев.

Я изложил свой план перед вельможей Кратасом в присутствии фараона и всего совета. Слушая меня, Кратас вскочил и забегал по залу, побагровев от гнева. Он махал пальцем у меня под носом и стучал волосатым кулаком по столу совета, он кричал о своих дурных предчувствиях и взывал ко всем богам, добрым и злым. Кратас грубиян и учтив, как осел, но воин хороший, хотя и не отличный.

Я подождал, пока он не охрипнет и не использует все проклятия, клятвы и непристойные слова из своего обширного запаса. Теперь он раскрыл рот и глотал воздух, как рыба, которую вытащили из реки. Тогда я спокойно и рассудительно сказал:

– Есть одно обстоятельство, о котором я не упомянул, господин. Мне понадобится взять с собой на Крит Гуи и Ремрема. Я уверен, ты сумеешь найти им достойную замену среди своих военачальников.

Кратас в ужасе молча смотрел на меня, потом вдруг расхохотался. Смех его зародился как невольная усмешка, но постепенно она переросла в гулкий хохот, вскоре наполнивший помещение – даже успешнее, чем перед этим ругательства и проклятия. Ноги Кратаса как будто ослабли от смеха и более не способны были выдерживать его огромную тяжесть. Он пошатнулся и рухнул на стул. Этот предмет мебели, созданный специально для того, чтобы выдерживать его вес, и всюду сопровождал Кратаса. Но сейчас стул протестующе заскрипел, ножки его подогнулись и едва не сломались.

Кратас перестал смеяться так же неожиданно, как начал, и обеими руками поднял полы своего одеяния, чтобы утереть глаза (обнажив при этом свое гигантское мужское достоинство). Потом снова прикрыл одеянием колени и обыденным тоном обратился к фараону:

– О великий, по здравом рассуждении я нахожу в замысле Таиты определенные достоинства. Только он мог придумать такое, и только у него не поджарились яйца и хватило духу предложить это совету. – Он в деланном раскаянии схватился за лоб. – Прошу прощения, господа, вероятно, я подобрал неподходящее сравнение.

Это он произнес серьезно, но потом опять рассмеялся.

– Означает ли это, что я могу взять Гуи и Ремрема с собой на Крит?

Я постарался говорить спокойно, несмотря на неприятное упоминание моих недостающих частей тела.

– Бери, Таита. Твое стремление к воинской славе достойно награды. Бери с моего одобрения двух моих лучших людей. Возможно, они могут спасти тебя от тебя самого, есть у тебя яйца или нет, хотя я сомневаюсь, чтобы кому-нибудь это удалось.

Подготовка к путешествию в Вавилон заняла почти два месяца.

Главной моей заботой были безопасность и удобства царевен и их свиты. К их услугам было восемьдесят три раба и слуги – повара, кухонные девушки, горничные, служанка при гардеробе, парфюмерши, парикмахерши, цирюльники, музыканты, артисты. Вдобавок девушки настояли на том, что с ними поедут предсказатель и три жрицы Хатор, богини радости, любви и материнства, чтобы заботиться об их духовных потребностях. Старший брат снисходительно отнесся к их требованиям, хотя я не советовал, и разрешал сестрам все.

Сокровищницы фараона были полны, и он щедро тратил серебро. Думаю, что после многих лет бережливой скупости он наслаждался капризами сестер даже больше, чем они сами.

Подбодренные таким отношением, мои девочки решили, что им понадобятся также люди, которые бы ухаживали в дороге за их многочисленными кошками, обезьянами, птицами, охотничьими собаками и ястребами. Кроме того, им понадобилось двадцать конюхов с помощниками, чтобы обихаживать двадцать лошадей, которых они выбрали из царских конюшен.

С моей точки зрения, было чрезвычайно важно, чтобы девушки были великолепно одеты и выглядели лучшим образом, когда мы покажемся на Крите, под взглядами Верховного Миноса и его двора. Фараон согласился со мной, и лучших портных Египта усадили за шитье великолепных нарядов, созданных для каждой царевны.

Я с девушками бродил по лавкам и базарам Фив. Нам удалось накупить несколько ларцов драгоценностей – достаточно, чтобы обольстить Миноса и показать ему и его советникам богатство и важность нашего двора. За неделю до нашего отъезда из Фив Техути и Беката нарядились и прошлись перед фараоном и мной, чтобы мы могли восхититься и одобрить их наряды. Я уверился, что ни один мужчина – ни царь, ни простой человек – не устоит перед их красотой.

К этому времени девушки были почти в истерике от волнения и рассказов Локсис об острове Крит. Ни одна из них еще не видела моря и не плавала по нему. Они никогда не видели высоких гор и рощ высоких деревьев. Никогда не видели гор, изрыгающих дым и пламя. По вечерам они допоздна задерживали Локсис и меня, расспрашивая и требуя подробного описания этих чудес.

Царский монетный двор работал день и ночь, превращая массивные критские серебряные слитки в серебряные мемы, которые должны были покрыть расходы во время путешествия и содержать нас на Крите и в других чужих землях по пути туда.

Воины, которые должны были сопровождать нас до Вавилона – два отряда Синего Крокодила, самой прославленной части египетского войска. Фараон даровал каждому воину вновь выкованные доспехи, шлемы с навершиями, панцири и поножи. У всех были боевые луки, копья, мечи и щиты. Все это оружие обошлось более чем в две тысячи дебенов серебра. Но великолепие этих воинов должно было поразить всякого.

– Небольшая цена за выживание Египта. – Фараон пожал плечами, когда я назвал ему цену. – Теперь жаловаться мне бесполезно. Ведь это ты придумал, Тата.

Я не мог с ним спорить.

Подготовка к путешествию шла так гладко, что мне следовало бы встревожиться; тем более что я знал: царевна Техути принимает живейшее участие в этой подготовке.

Я намеревался выйти из Фив в последний день месяца эпифи; для меня этот месяц всегда был благоприятным. Однако когда я показал свои свежие экскременты предсказательнице, которой очень доверял, она внимательно осмотрела мое приношение и предупредила, что избранный мной день несчастливый и я должен всячески его беречься.

Она предложила отложить выход на первый день месяца месора. Я всегда доверял ее предсказаниям. И, неохотно приняв ее совет, предупредил всех наших сопровождающих – и, разумеется, царевен, – об отсрочке.

Через час обе царевны без приглашения и без предупреждения явились в мои покои во дворце.

– Ты же обещал, Тата! Как ты можешь быть таким жестоким и портить нам веселье? Мы так долго этого ждали! Разве ты нас больше не любишь?

Я не слабак; обычно я умею проявить железную волю… но не с моими царевнами. Когда она нападают вместе, ни один мужчина не способен им противостоять; даже я.

На следующий день совсем рано, на рассвете, я пересек Нил и поехал вдоль канала к царскому монетному двору. Я хотел предупредить Зараса о новой дате нашего отъезда, как требовали царевны, убедиться, что Зарас еще раньше доставит последние десять мешков серебра на царский склад.

Мы брали с собой больше десяти лаков серебра, достаточно, чтобы построить флот или купить войско наемников. Меня по-прежнему одолевали дурные предчувствия из-за того, что я не согласился с советом своей прорицательницы и подвергаю опасности такое сокровище.

Когда я вошел на монетный двор, там было жарко и шумно, как в кузнице. Ревело в печах пламя, а от ударов молотов закладывало уши.

Я заметил Зараса. Голый по пояс, он высоко поднимал над головой бронзовый молот. Его мускулистые руки блестели от пота, пот катился по щекам и капал с подбородка. Этот парень никогда не стоял в стороне, наблюдая за тем, как идет работа. Несмотря на свой высокий воинский чин, он не гнушался физического труда, сам чеканил монеты.

Я с удовольствием наблюдал за ним. Я не видел его несколько недель и почти забыл, как привязался к нему за время нашего общего похода в Тамиат. Даже остро сожалел, что не могу взять его с собой в долгую поездку в Вавилон и Кносс.

Зарас, должно быть, почувствовал мой взгляд. Он поднял голову и увидел меня. Со звоном бросил молот на каменные плиты пола, подбоченился и улыбнулся мне сквозь дым и отблески пламени.

Несмотря на нашу дружбу, меня удивило то, как тепло он приветствовал меня, когда подошел.

– Я думал, ты забыл обо мне, бросил меня гнить здесь, но мне следовало лучше понимать тебя. Такой человек, как ты, никогда не бросит друзей. Я уже надраил доспехи и наточил меч. Готов идти, как только ты отдашь приказ выступать.

Я был в замешательстве; мне потребовалось все самообладание, чтобы не сообщить об отказе и не раскрыть свое смущение.

– Не ожидал от тебя меньшего, – ответил я, надеясь, что улыбка получилась убедительной. – Но откуда ты узнал…

Я оборвал фразу: не желая признаваться, что я не имею понятия, о чем он говорит.

– Сегодня утром посыльный из высшего совета принес мне приказ. Но, конечно, я понимаю, что это ты просил за меня. – Он вновь рассмеялся, и я вспомнил, какой он славный и легкий в общении человек. – У меня нет других друзей наверху.

– Чья печать была на приказе, Зарас?

– Не решаюсь произнести имя, но…

Он украдкой осмотрелся, прежде чем сунуть руку в сумку, висевшую у него на поясе, и достать оттуда маленький свиток папируса; держа его осторожно и с глубоким уважением, он протянул мне свиток.

Я узнал царский картуш, которым был запечатан свиток.

– Фараон?

Меня поразило, что фараон занимается такими незначительными делами.

– Никто другой.

Зарас внимательно смотрел, как я разворачиваю свиток. Приказ был коротким и точным.

«Немедленно поступай в прямое подчинение вельможе Таите. Его приказам ты будешь подчиняться безоговорочно, под страхом смерти».

– Куда мы отправляемся, Таита? – Зарас перешел на шепот. – И что будем делать, когда доберемся? Уверен, нас ждет жестокая схватка. Я прав?

– Отвечу, когда придет время. Сейчас ничего не могу сказать. – Я строго покачал головой. – Но будь готов.

Он вскинул в приветствии сжатый кулак, но, хотя сумел скрыть улыбку, глаза его по-прежнему блестели.

Я небрежно обсудил с ним вопрос о монетах, из-за которого приехал, и поспешил вернуться во дворец. Мне нужно было поговорить с фараоном и убедить его отменить данный Зарасу приказ, но даже я не вправе врываться к фараону без приглашения и предупреждения. Если нужна аудиенция, существует строгий протокол, который необходимо соблюдать.

Я направился прямо в приемную царских покоев, где несколько десятков писцов сидели поджав ноги перед пюпитрами и деловито работали кистями, переписывая приказы и послания фараона. Главный писец сразу узнал меня и заторопился навстречу. Но он не смог мне помочь.

– Фараон на рассвете уехал из дворца. И не сказал, когда вернется. Я знаю, если бы он был здесь, он бы поговорил с тобой. Может, желаешь подождать его возвращения, сиятельный Таита?

Я уже собирался отказаться от приглашения, но услышал в коридоре голос, в котором нельзя было ошибиться, – голос фараона. В сопровождении свиты (адъютантов и придворных) фараон вошел в приемную. Увидев меня, он подошел и сжал мое плечо.

– Рад, что ты здесь. Ты вновь предвосхитил мои желания, Тата. Я собирался послать за тобой. Пойдем со мной.

По-прежнему держа руку на моем плече, он провел меня в свои внутренние покои и сразу начал обсуждение нескольких очень сложных проблем. Потом столь же неожиданно отпустил меня и занялся свитками, которые лежали перед ним на низком столике.

– Прошу еще одно мгновение твоего времени, Мем. – Он поднял голову и вопросительно посмотрел на меня. – Хочу спросить о капитане Зарасе и полученном им приказе.

– О ком? – Фараон был явно озадачен. – О каком приказе?

– О Зарасе. О сотнике Зарасе, который был со мной в Тамиате.

– А, о нем! – Он вспомнил. – Да, ты хотел, чтобы он сопровождал тебя на Крит. Не понимаю, зачем тебе понадобилось мое разрешение, чтобы назначить его, или почему ты лично не поговорил со мной, если считаешь это необходимым. На тебя не похоже просить мою сестру о посредничестве. – Он снова посмотрел на свитки. – Во всяком случае, я исполнил твою просьбу. Надеюсь, ты доволен, Тата.

Конечно, я подозревал, кто за этим стоит, но я недооценил наглость и изобретательность моей царевны. Она впервые напрямую вмешалась в военную последовательность приказов. Сейчас мне предстояло принять немедленное решение: трусливо сдаться или поссориться с царевной Техути, которая никогда не стеснялась использовать свое царское происхождение и иные средства, чтобы добиться своего. Я склонил голову.

– Ты щедр, владыка Египта, и я тебе благодарен.

Я принял неизбежное.

Когда подготовка завершилась и наш караван готов был выступить из Фив, я попросил вельможу Атона выпустить почтового голубя. Эта птица вылупилась в голубятне, которую содержал египетский посол в Вавилоне, и знала, где ее гнездо. В сообщении, отправленном с голубем, я просил посла известить царя Аккада и Шумера Нимрода, что в его столицу с дипломатической миссией приедут царевны и фараон Тамос будет крайне признателен его величеству царю Нимроду за сердечный прием, оказанный его сестрам.

Четыре дня спустя в царскую голубятню в Фивах прилетел голубь из Вавилона с известием от царя Нимрода, переданным через нашего посла.

Царь подтверждал свою верность союзу между нашими державами и выражал удовольствие от предстоящей встречи с царевнами в своем дворце, где, как он надеялся, те во время своего визита воспользуются его гостеприимством.

Едва получив это сообщение, я отправил Зараса с большим отрядом воинов расчистить дорогу от Фив к побережью Красного моря. Предлогом послужило желание убедиться, что в дороге нас не подкараулят разбойники или преступники. На самом же деле мне хотелось держать его подальше от моей милой Техути.

Не знаю, как Техути узнала о моих потугах помешать ей. У нее везде шпионы, а царский гарем – это теплица, в которой растут интриги и рождаются слухи.

Приказ Зарасу возглавить передовые отряды я отдал утром, а сейчас сидел в своем саду у водоема с рыбами и смаковал вино, которым хотел встретить приход ночи и отметить благополучно прошедший день со всеми его достижениями, успехами и редкими неудачами. Она подошла ко мне сзади, неслышно, как тень, закрыла мне глаза гладкими прохладными ладонями и прошептала на ухо:

– Угадай, кто это!

– Понятия не имею, кто это, ваше царское высочество.

– О! Ты, наверно, подглядывал! – возразила она, села мне на колени и обняла за шею. – Я так тебя люблю, дорогой Тата! Я сделаю все, о чем попросишь. А ты сделаешь все, о чем я попрошу?

Она обняла меня.

– Конечно, ваше царское высочество. Я сделаю все, что не угрожает твоей безопасности и интересам нашего Египта.

– Ни о чем подобном я и не могу тебя просить. – Ее как будто бы испугали мои предположения. – Но ведь путешествие в Шумер и Аккад через эту страшную пустыню будет очень долгим. Мы с сестрой соскучимся, нам нужны будут развлечения. Как было бы прекрасно, если бы с нами был поэт, который мог бы петь для нас и читать стихи.

– Поэтому ты попросила брата, фараона Тамоса, назначить сотника Зараса в караван, который отвезет нас всех в Вавилон?

– Сотник Зарас! – воскликнула она, удивленно округлив глаза. – Он едет с нами? Как замечательно! Он одаренный поэт, и у него прекрасный голос. Я знаю, он тебе нравится. Днем он сможет ехать со мной и с Бекатой и развлекать нас.

– Сотник Зарас прежде всего военачальник и воин, а не бродячий певец. С нами и так едут музыканты, лицедеи, шуты, жонглеры, танцовщицы, акробаты и цирковые животные, даже ученый медведь. Зарас будет командовать отрядом, идущим впереди нашего каравана. Он будет проверять дорогу, обеспечивая всем нам безопасность, в особенности тебе и твоей младшей сестре.

Заискивающая улыбка исчезла с лица Техути. Царевна отстранилась и посмотрела на меня ледяным взглядом.

– Почему ты так суров со мной, Таита? – спросила она. Теперь я стал Таитой – явный знак царского нерасположения. – Разве я о многом прошу?

– Вот почему, высокородная.

Я взял ее правую руку и повернул ладонью вниз, чтобы стало видно кольцо, которое она не снимала с пальца с тех пор, как получила его от меня, – кроме того случая, когда Зарас нашел для нее кольцо.

Техути вырвала руку и спрятала за спину. Мы молча смотрели друг на друга.

Она составила план битвы и обнажила воображаемый кинжал. Встала и пошла от меня, грациозно покачивая бедрами, не оглядываясь и не добавив ни слова.

В первый день месяца месора Зарас во главе передового отряда достиг порта Сагафа на ближнем берегу Красного моря. Он отправил мне голубя с известием, что флотилия дау и барж готова и ждет у берега; флотилия способна вместить и переправить весь караван. Получив это сообщение, я приказал выступать.

Когда мы поднимались на берег Нила, фараон ехал рядом со мной во главе каравана. Добравшись до высокого места, мы спешились.

Царевны сидели на стульях с подушечками с боков от фараона. Все присутствующие члены совета и старшие воины окружили царственную троицу. Фараон призвал меня, и я склонился к его ногам. Он встал надо мной и обратился к собравшимся.

– Призываю всех своих возлюбленных и верных подданных, собравшихся здесь, быть свидетелями происходящего.

Все, даже Техути и Беката, ответили возгласом:

– Слава фараону! Да исполнится его воля!

Обеими руками фараон поднял над головой золотую статуэтку ястреба.

– Вот моя Печать ястреба, мой знак и моя подпись. Тот, у кого этот ястреб, наделен всей моей дарованной богами властью. Пусть все знают это и берегутся моей силы и моего гнева.

Стоя на коленях, я воздел руки. Фараон наклонился и вложил в них Печать ястреба.

– Пользуйся ею разумно, вельможа Таита, и верни мне, когда мы встретимся в следующий раз.

– Слышать приказ фараона значит повиноваться, владыка Египта! – громким, ясным голосом вскликнул я.

Он поднял меня и обнял.

– Да отнесутся милостиво к тебе и твоим делам бог Гор и все божества Египта.

И он отвернулся, чтобы попрощаться с сестрами. Потом сел верхом, свита выстроилась за ним. Он коснулся лошади шпорами и поскакал вниз к сверкающим стенам Фив на берегу Матери Нила. Миновал хвост нашего каравана, продолжавшего подниматься.

Рабы поставили навес, сплетенный из верблюжьей шерсти, чтобы мы могли сидеть, защищенные от жаркого солнца. Мы сидели и смотрели, как фараон со свитой исчезают в мерцании под нами. Голова каравана достигла нас и потянулась мимо.

Впереди двигался ном Крокодила. Сразу за ними следовали пятьдесят верблюдов и их погонщики-арабы. Каждое из этих неуклюжих животных несло четыре огромных кожаных меха с водой, по два с боков от горба. От этой воды зависело наше продвижение на большие расстояния, отделяющие один источник или оазис от другого в пламенеющих просторах Аравии.

За верблюдами и драгоценной водой шел второй ном Синего Крокодила. Если бы на нас напал враг, позиция нома как нельзя лучше подходила для защиты воды или для защиты середины каравана, где ехали царевны.

Хотя я наметил путь южнее и восточнее Синайского полуострова, которым владели гиксосы, я не собирался рисковать: царь Корраб мог проведать о наших планах и послать на перехват отряд своих колесниц.

За строем стражников большими шагами шли еще пятьдесят длинноногих верблюдов. Они везли шатры, мебель и все прочее, что в пустыне будет устанавливаться на каждом привале.

Далее пешком следовали рабы, слуги и многочисленные сопровождающие. За ними еще двадцать дромадеров. Эти тащили тяжелые мешки с серебряными монетами.

Замыкал шествие третий ном Крокодила, запасные лошади, верблюды и повозки со скарбом. Когда они поравнялись с нами, я приказал снять шатер, в котором мы сидели.

Мы ехали вперед, пока не заняли свое место в самой середине длинной змеящейся процессии, растянувшейся в пустыне на целую лигу. Этому неуклюжему и медлительному скоплению людей и животных потребовалось десять дней, чтобы добраться до западного берега Красного моря.

Зарас выехал из порта Сагафа нам навстречу. Со своей почетной охраной он проскакал вдоль каравана; добравшись до нас, он соскочил с лошади, чтобы приветствовать царевен.

Зарас опустился перед Техути на одно колено и приветственно вскинул кулак. Она вознаградила его сладострастной улыбкой.

– Сотник Зарас, я очень рада, что ты будешь сопровождать нас в путешествии в Вавилон. Я хорошо помню твои стихи о взятии крепости Тамиат, когда вы с вельможей Таитой вернулись из похода. Мне доставит большое удовольствие, если ты поужинаешь с нами сегодня и потом развлечешь стихами. Что касается остального пути в Вавилон, вот мое желание и мой приказ: отдай свое место в передовом отряде другому номарху и лично защищай меня и мою сестру Бекату.

Я резко и громко выдохнул, чтобы она услышала, но царевна не обратила внимания на мой сдавленный протест и сосредоточила все внимание на Зарасе. Он казался смущенным и слегка запинался, отвечая ей: я впервые слышал такое.

– О царевна, слышать твой приказ означает повиноваться. Но прошу меня извинить. Я должен немедленно доложить об этом вельможе Таите, которого фараон поставил над караваном и которому вручил Печать золотого ястреба.

На меня произвела впечатление верность Зараса и его попытка напомнить Техути, кто здесь верховная власть. Бедняга отчаянно старался разрешить противоречие интересов, с помощью которого она пыталась прибрать его к рукам.

Я приготовился защищать его, когда на его голову обрушится гнев царевны. Техути не привыкла, чтобы сомнению подвергали даже малейшие ее приказания. Однако она снова удивила меня. Вместо того чтобы оборвать Зараса, она улыбнулась и кивнула.

– Сделай это немедленно, сотник Зарас. Долг воина важнее всех прочих соображений.

Зарас подъехал ко мне, а я сознательно отъехал так, чтобы царевны нас не слышали. Мы начали спускаться с возвышенности; под нами лежали дома Сагафы на берегу моря.

Поняв мое намерение, Зарас понизил голос и рассказал, что, поджидая нас, воспользовался возможностью и на быстрой рыбацкой дау пересек Красное море и добрался до маленькой рыбацкой гавани эль-Кумм на противоположном берегу. Он отправился туда убедиться, что наш проводник-бедуин получил наш приказ и готов вести нас через Аравийскую пустыню.

Это был аль-Намджу, тот самый, что вел нас через Синайский полуостров в нашем путешествии к берегам Среднего моря и к крепости Тамиат.

– Я с удовольствием сообщаю тебе, что аль-Намджу ждет нашего прибытия уже два месяца, с тех пор, как получил мое сообщение, что мы прибудем. – Зарас казался довольным. – С ним два его сына, но он отправил их вперед на разведку источников воды и оазисов вдоль пути каравана. Пока во всех их сообщениях говорится, что вода везде есть, как и следует ожидать в это время года.

– Рад слышать, – сказал я, но потом искоса взглянул на него. – Продолжай, Зарас. Ты хотел сказать еще что-то.

– Откуда ты… – начал он, и я закончил за него:

– Откуда я знаю? Знаю – ведь ты не умеешь ничего скрыть от меня. Это похвала, а не выговор.

Он покачал головой и печально рассмеялся.

– Мы слишком долго были в разлуке, мой господин. Я забыл, что ты умеешь читать мысли. Но ты прав, мой господин. Я хотел упомянуть одно обстоятельство, но не решался, чтобы ты не счел меня паникером.

– Никакие твои слова не заставят меня в это поверить, – заверил я.

– Тогда я должен рассказать тебе, что, пока я был в лагере аль-Намджу, из пустыни привели трех беженцев. Они были совсем плохи, почти мертвые от жажды и ран. По правде сказать, один из них умер вскоре после того, как они добрались до безопасности в шатрах аль-Намджу, а второй не мог говорить.

– Почему, Зарас? – спросил я. – Что за участь постигла этих несчастных?

– Мой господин, первого избили накаленными мечами, так что вся кожа на его теле сгорела. Смерть для него стала счастливым избавлением от мучений. Что касается второго, то ему самым жестоким образом отрубили язык. Он способен был только мычать и реветь, как животное.

– Во имя милосердного Гора, что с ними случилось? – спросил я у Зараса.

– Третий избежал таких жестоких мучений. Он смог рассказать нам, что вел караван из пятидесяти верблюдов и такого же количества мужчин и женщин; караван вез соль и медные слитки из города Турок, когда на них напал Джабер аль-Хавсави. Тот, кого называют Шакалом.

– Я знаю о нем только понаслышке, – признался я. – Его больше всех прочих боятся в Аравии.

– Есть все основания бояться его, мой господин. Он просто для забавы оскопляет захваченных караванщиков или вспарывает им живот. А еще, Шакал и его люди бесчестят мужчин и женщин, прежде чем убить их.

– А где этот Шакал сейчас? Тот человек знал, куда он пошел?

– Нет, мой господин. Он снова исчез в пустыне. Но одно несомненно: он будет таиться у караванных путей, как зверь, по которому его называют.

В эту минуту Техути повернулась в седле и крикнула через плечо:

– Что вы там так живо обсуждаете? Вернитесь сюда, поедете со мной и с Бекатой. Если вы рассказываете друг другу истории, мы тоже хотим послушать.

Даже я не решился дважды противоречить ее приказам. Мы подъехали к царевнам. Техути искусно поставила свою лошадь между Зарасом и мной, чтобы мы прекратили обсуждать то, что ее не интересовало. В этот миг неровная каменистая тропа, по которой мы следовали, вышла на верх холма, и Техути, натянув повод, издала возглас радости и удивления.

– Смотрите! Только посмотрите! Вы видели когда-нибудь такую широкую и синюю реку? Клянусь рогатой головой Хатор, она в сто раз шире нашего Нила. Я не вижу ее противоположного берега.

– Это не река, о царевна, – сказал Зарас. – Это море. Красное море.

– Оно огромно, – восторженно сказала Техути. Зарас недостаточно знал ее, чтобы понять, что она притворяется ради него. – Должно быть, это самое большое море на свете!

– Нет, о царевна, – уважительно поправил ее Зарас. – Это самое маленькое из морей. Среднее море гораздо больше, но умные люди рассчитали, что Великий Темный океан, в котором плавает наш мир, еще больше.

Техути повернулась к нему и широко и раскрыла восхищенные глаза.

– Сотник Зарас, ты столько знаешь! Может, почти столько же, сколько вельможа Таита. В следующие дни ты по несколько часов должен ехать со мной и сестрой, чтобы рассказывать нам об этом.

Техути нелегко заставить отказаться от задуманного.

Переход через Аравию оказался бесконечно более трудным и опасным, чем наше прошлогоднее путешествие в Тамиат. Тогда нас было меньше двухсот человек, передвигались мы быстро и легко, и нам требовалось пересечь только Суэцкий залив – узкую полоску воды между Египтом и Синайским полуостровом. Шириной меньше пятидесяти лиг.

Теперь нам пришлось гораздо дальше отклониться на юг, чтобы любой ценой не попасть на Синайский полуостров, где нас могли поджидать гиксосские колесницы, которые Корраб мог послать нам наперерез.

Нам пришлось пересечь Красное море в самой широкой его части. Это означало плавание на двести с лишним лиг и необходимость перевезти на открытых дау свыше тысячи человек и животных. Одно такое маленькое судно способно взять за раз всего десять верблюдов. И каждому суденышку придется совершить плавание много раз.

Учитывая все это, я отводил на пересечение караваном Аравии не менее двух месяцев.

Царевны оставались в лагере на берегу Египта, пока остальные переправлялись через Красное море. Я из собственного горького опыта знал, что нельзя позволить царевнам соскучиться и нельзя давать им слишком много свободного времени.

Покои царевен были старательно отделены от остального лагеря. Хотя наш лагерь был всего с небольшую деревню, роскошью помещений, удобством для обитателей он превосходил большой город.

Каждые несколько дней царевны выезжали на охоту с отрядом воинов под моим началом. Мы преследовали быстроногих пустынных газелей или поднимались на холмы, где среди утесов и ущелий живут круторогие горные козлы. Когда такая охота надоедала, девушки выпускали своих прирученных соколов на диких уток и гусей, кишевших на побережье.

В другие дни я устраивал вылазки на прибрежные острова, где девочки могли плавать в прозрачной воде или охотиться с копьем на меч-рыбу или морского окуня, в изобилии встречавшихся в прибрежных рифах.

По моему настоянию по утрам они занимались. Я привез с собой двух образованных писцов, чтобы учить царевен письму, математике и геометрии и сам наслаждался ролью их учителя. Наши занятия проходили в серьезной напряженной работе, перемежавшейся с приступами веселья и девичьего хихиканья. Это было мое любимое время дня. Царевны болтали с Локсис по-минойски, исключая меня из своих разговоров, как будто я не знал ни слова на этом языке. Они в чувственных подробностях обсуждали самые щекотливые вещи. Локсис была среди них самой старшей и приняла роль наставницы в том, что касалось плотского и эротического. Однако, слушая ее, я понимал, что она начисто лишена опыта. В подробностях она опиралась исключительно на свое живое и плодовитое воображение.

А у меня во время занятий появилась возможность лучше узнать их и понять, что происходит в их красивых маленьких головках.

Каждая из них утверждала, что нашла любовь своей жизни. Локсис выбрала вельможу Ремрема. Однако в его присутствии она каменела: лишалась дара речи и могла только краснеть и опускать глаза. Думаю, ее пугало то, что он вельможа и советник фараона, тогда как она простая девушка, к тому же чужеземка. То, что Ремрем почти вдвое ее старше, у него уже есть три жены и он даже не подозревает о ее существовании, Локсис не отпугивало.

Бекату зачаровал Гуи, знаменитый всадник и колесничий. Она не знала, что, когда я взял его в плен, Гуи был кровным братом гнусного преступника Басти Жестокого. Я постарался приручить и цивилизовать его, но в нем по-прежнему было много варварского, в особенности в чувстве юмора. Бекате больше всего нравилось, когда Гуи выбирал для своей колесницы самую неровную дорогу, а она цеплялась обеими руками за его пояс и вопила, как потерянная душа в Аиде. Они обменивались шутками и намеками, которые были совершенно непонятны посторонним слушателям, но сами шутники при этом сгибались от хохота. Когда он принимал ее приглашение поужинать с нами, Беката в знак особого одобрения забрасывала его кусками хлеба и плодами.

Техути держалась в стороне от этих обсуждений и проявлений страсти. Мы с ней не говорили об этом.

Наши вечера проходили за разгадыванием загадок, рассказами и чтением стихов; за пением и игрой на музыкальных инструментах. Мы представляли пьесы и цитировали поэзию.

С помощью этих уловок и тщательного планирования я сумел уберечь трех своих подопечных от опасных шалостей, и дни мчались быстро, как перелетные птицы. Наконец основная часть нашего каравана оказалась на восточном берегу, и нам пришла пора последовать за ними.

В пятнадцатый день месяца атира утром, затемно, все мы собрались на берегу, и три жрицы Хатор при умелой помощи Техути и Бекаты принесли в жертву богине красивого белого барана.

Мы обещали богине и верблюда, если она благосклонно отнесется к нам, когда мы будем на воде, и без происшествий доведет нас до противоположного берега. Потом мы сели на суда и отчалили от берега.

Должно быть, богиня к нам прислушалась, потому что послала нам теплый резвый ветер из Египта; он наполнил паруса и быстро погнал флотилию по волнующейся воде. И еще до захода солнца Африка за нами ушла под воду.

С наступлением темноты на всех судах привязали к мачте масляные лампы, чтобы видеть друг друга. Правя по звездам, мы шли на восток. И на рассвете увидели далекий берег Аравии, словно ряд гнилых акульих зубов, черных на свежем, голубом утреннем небе. Мы шли весь день и солнце еще не село, когда пятьдесят воинов-«крокодилов» спрыгнули в воду и вытащили наши дау высоко на сухую землю берега. Девушки смогли ступить на землю Аравии, не замочив своих маленьких изящных ног. Выше линии прибоя уже был разбит царский лагерь со всеми его удобствами, готовый принять их. Так приказал я.

Однако мы не стали там задерживаться: ведь мы ежедневно тратили много драгоценной пресной воды.

Основной и багажный караваны вышли за много дней до нас. К этому времени они должны были пройти уже сто лиг. На второй день после прибытия в Аравию мы сели на лошадей и ездовых верблюдов и отправились следом за ними.

Как только мы удалились от смягчающего влияния моря, солнце стало слишком жарким, чтобы днем можно было двигаться. Отныне мы отправлялись в путь на исходе дня, когда солнце отчасти растрачивало свою жгучую злобу. Двигались всю ночь, останавливаясь на час в полночь, чтобы напоить лошадей и верблюдов из запасов, оставленных нам караваном. Потом снова выступали и шли до рассвета. Когда жара становилась непереносимой, мы ставили навесы и лежали в их тени, потея, пока солнце не уходило за горизонт, позволяя нам повторить дневной цикл.

Через пятнадцать дней и ночей мы наконец догнали главный караван. К тому времени кожаные мешки с водой опустели больше чем наполовину, и на дне каждого плескалось не больше двух галлонов слизистой, зловонной зеленой воды. Я был вынужден сократить дневной паек до четырех чашек на человека.

Мы вступили в настоящую пустыню. Перед нами уходили вдаль бесконечные барханы. Наши лошади проявляли признаки того, что дошли до крайности. Если они несли даже легкого всадника, мягкий песок делал их продвижение почти невозможным. Я отпустил лошадей, присоединив их к запасным в голове каравана, и выбрал для девушек и остальной нашей компании лучших верблюдов.

Аль-Намджу заверил меня, что следующий источник всего в нескольких днях впереди. Поэтому я взял девушек вместе с Зарасом и отрядом его отборных воинов, и мы поехали впереди каравана, чтобы отыскать обещанный источник.

Аль-Намджу дал нам в проводники своего старшего сына Гаруна. Нам удавалось ехать гораздо быстрее основного каравана. Ехали всю ночь, а когда забрезжил рассвет, Гарун остановился на верху чудовищного бархана из песка кирпичного цвета и указал вперед.

Перед нами высился большой утес из полосатого камня. Горизонтальные слои были контрастными и яркими: от цвета золотистого меда и меловой белизны до синих, красных и черных оттенков. Некоторые мягкие слои выветрились больше, чем те, что под ними и над ними. Так образовались нависающие галереи и длинные переплетающиеся пещеры, словно созданные обезумевшим архитектором.

– Это место называется «пещера Майя», – сказал нам Гарун. Я смог перевести с арабского – «Водяная пещера».

Гарун провел нас под отвесную скалу, у подножия которой открывалась боковая расселина с низкой крышей. Свод ее едва позволял высокому мужчине пройти, не нагнувшись; зато ширина расселины была сто шагов, а сама она такой темной, что мы ничего не видели впереди.

– Вода в глубине этой пещеры, – сказал Гарун.

Царевны и Локсис заставили своих верблюдов встать на колени и спрыгнули с резных деревянных седел. Я повел их в отверстие, а Зарас остановил своих людей, чтобы мы побыли одни.

Каменный пол постепенно шел вниз у нас под ногами, дневной свет слабел, становилось прохладно; после дневной жары эта прохлада заставила нас дрожать.

Теперь я чувствовал запах воды и слышал, как она капает где-то впереди. В горле у меня пересохло от жажды. Я попытался сглотнуть, но во рту не осталось слюны. Девушки схватили меня за руки и потащили вниз по наклону.

Перед нами лежал большой водоем, вода сверкала в отраженном дневном свете, падавшем из входа. Тот же свет создавал иллюзию, будто вода черна, как чернила каракатицы. Не мешкая, как были – в одежде и обуви, мы с радостными криками бросились в воду. Я наклонился так, что вода дошла мне до подбородка. Посмотрев вниз на свое тело, я увидел, что вода вовсе не черная; напротив, она чиста и прозрачна, как алмаз, который я отдал Техути. Я набрал полный рот и вздохнул от удовольствия.

Я пил лучшее вино из погребов фараона в Фивах, но ничто не могла сравниться с этим божественным тайным источником.

Девушки были в центре водоема, они плескались, визжа от холода. Подбодренные этим шумом, по наклону спустились Зарас и его люди. Бросаясь в темную воду, они смеялись и кричали.

Когда мы наполнили желудки и больше не могли пить, люди залили воду в мехи, которые мы прихватили с собой, и отнесли их верблюдам. Зарас не мог позволить вьючным животным спуститься к водоему. Им не позволил бы пройти потолок, и слишком велик был риск, что они загрязнят воду испражнениями.

Гарун подтвердил мои расчеты, что основной караван в трех днях пути от нас. Меня это не слишком тревожило – девушки устали от путешествия и теперь получили возможность отдохнуть и восстановить силы.

Большее беспокойство внушала наша уязвимость, пока мы оставались тут. Источник был известен племенам бедуинов на сотни лиг вокруг. Отряд наш невелик, а племена очень ценят наших животных, оружие и доспехи, и это привлечет разбойников из их числа. Если они прознают о нашем появлении у источника и о том, как нас мало, мы окажемся в серьезной опасности. Нужно сохранять бдительность и следить, чтобы нас не застали врасплох.

Как только Зарас и его люди напились, я вывел их из пещеры, разместил стражу и распорядился об обороне нашего бивака.

Потом с Зарасом и Гаруном отправился на разведку ближайших окрестностей; нас интересовало, нет ли следов недавнего пребывания людей.

Мы были вооружены. На одном плече я нес длинный лук, на другом – колчан с тридцатью стрелами. Вдобавок на правом боку висел бронзовый меч в ножнах.

Добравшись до верха ближайшего бархана, мы разошлись. Но перед тем договорились вернуться к пещере Майя до того, как солнце достигнет зенита, что должно было произойти через час. Зараса я послал сделать круг в северной стороне, а Гарун должен был осмотреть след каравана под нами. Сам я по вершине бархана направился на юг.

Трудно было оставаться незаметным – укрытие тут можно найти с трудом, – но я старался не появляться на фоне неба, где враг мог увидеть меня издалека.

Вскоре эти места пленили меня: голая и мрачная земля в то же время была невероятно прекрасна. Бесконечные барханы изменчивы, как волны безмятежного моря, гладкие и гибкие, словно тело прекрасной женщины, лишенные острых углов, податливые и рельефные. Гребни этих песчаных волн глодал ветер, на глазах меняя их очертания. Отпечатки ног и копыт очень скоро переставали различаться, затем исчезали вовсе.

Я не видел никаких указаний на то, что здесь живут человек или зверь, пока вдруг не заметил маленький кусочек выбеленной солнцем кости, торчащий из песка у моих ног. Я наклонился, высвободил кость и удивился, обнаружив, что это череп с коротким разинутым клювом, как у козодоя. Должно быть, птицу унесло так далеко необычным порывом ветра.

Я повернул обратно и спустился с бархана. Добравшись до дна впадины, я направился к входу в подземный водоем. Приближаясь, я услышал внутри плеск воды и женский смех.

Зарас вернулся раньше меня. Он и его люди расседлали верблюдов и перевели их под нависающую скалу у входа в пещеру, где они были защищены от прямых солнечных лучей. Люди чистили верблюдов и кормили зерном из кожаных мешков, подвешенных к мордам. Я позвал Зараса.

– Нашел что-нибудь?

– Нет, господин. Ничего.

– Где Гарун? Еще не вернулся?

– Нет, но скоро вернется, – ответил он.

Я постоял у входа в пещеру. Все казалось совершенно обычным. И я не понимал, почему меня охватила тревога; но я знал достаточно, чтобы обратить на нее внимание.

Вместо того чтобы войти в пещеру, я развернулся и отправился вдоль скалы в противоположную сторону. От входа в пещеру меня нельзя было увидеть, когда я добрался до места, где в скале проходила вертикальная трещина. Вначале я ее не заметил, но потом остановился и принялся рассматривать: мне стало интересно, можно ли по ней подняться на верх утеса и рассмотреть окрестности. Я вытянул руки и коснулся скалы.

Солнце так накалило поверхность камня, что меня обожгло, как горящими угольями. Я живо отдернул руку и выронил птичий череп, который еще нес с собой. Пососал обожженный палец, чтобы боль унялась, и наклонился за черепом. И застыл, прежде чем мои пальцы коснулись его.

У подножия скалы, там, где ветер еще не успел все стереть, на плотном песке виднелся след человеческой ноги. У меня на глазах этот отпечаток обрушился и сравнялся с окружающим песком, показывая, как недавно он оставлен.

Его определенно оставили не мои девочками. Это был след большой мужской ноги в сандалии с гладкой кожаной подошвой. Ко мне по-прежнему доносились слабые голоса и смех Зараса и его людей. Я вернулся туда, откуда виден был вход в пещеру и стоящие перед ним люди. Одного быстрого взгляда хватило, чтобы подтвердить то, что я уже знал. Все люди были в непременных военных сандалиях с подошвами, усаженными медными шпеньками.

Среди нас чужак.

Следующая моя мысль была о безопасности девушек. Я наклонил голову и прислушался к голосам, которые все еще доносились из глубины пещеры. Два голоса я узнал сразу, но третьего не слышал. Пытаясь скрыть от людей свое беспокойство, я прошел мимо них в пещеру. Быстро прошагал по склону к началу воды. Остановился на мгновение, давая глазам возможность привыкнуть к полутьме, и увидел светлые нагие тела, которые извивались в темной воде, как резвящиеся выдры. Но тел было всего два.

– Беката! – крикнул я, в голосе моем начала звучать паника. – Где Техути?

Голова ее вынырнула из воды, влажные рыже-золотые волосы окружили лицо.

– Пошла наружу оставить приношение Сету, Тата.

Этим иносказанием девицы обозначали процессы выделения у человека.

– Куда она пошла?

– Я за ней не следила. Она просто сказала, зачем уходит.

Техути была брезглива. Я знал, что, отправляя интимные телесные надобности, она прячется. Она бы не осталась в пещере. Обязательно ушла бы в пустыню. Я побежал к выходу из пещеры. Зарас и его люди по-прежнему были там, где я их видел, слева от входа. Я позвал Зараса.

– Ты видел, как царевна Техути вышла из пещеры?

– Нет, мой господин.

– А остальные твои люди? Кто-нибудь из вас ее видел?

Они покачали головами.

Техути ускользнула от них. Возможно, нашла другой выход из пещеры, сказал я себе. И побежал назад, к трещине, у которой видел отпечаток.

– Гор, услышь меня! – воззвал я к своему богу, молясь от всей души, высвобождая таящиеся во мне силы, к которым научился обращаться в минуты самой глубокой и отчаянной нужды. – Раскрой мои глаза, о Гор! Позволь мне увидеть. О, мой милосердный бог, позволь мне увидеть!

На десять ударов сердца я плотно закрыл глаза, а когда снова их открыл, все видимое приобрело необычное свечение. Великий бог Гор услышал меня. Я видел своим внутренним глазом. Цвета вокруг меня стали ярче, очертания четче и резче.

Я посмотрел на поверхность скалы под ногами и увидел. Это была не Техути, но воспоминание о том, что она была здесь недавно, подобное ее эху или тени. Пятно на ярком поле, крошечное неощутимое облачко. Оно не было человекоподобным, но я знал, это она. Она уходила от меня вдоль полосатой скалы.

Чутье подсказывало мне, что ее преследуют и она пытается уйти от опасности. Я слышал, как ее страх эхом отдается в моем сердце, чувствовал на языке вкус ее ужаса.

– К оружию, Зарас! – крикнул я. До сих пор я не сознавал, что у меня такой мощный голос. – Оставь пять человек охранять Бекату и Локсис. Остальные верхом следуйте за мной!

Зная, что Зарас меня услышал, я побежал не оглядываясь, сосредоточившись на исчезающем облачке, которое было не Техути, но ее сутью.

Внезапно мои ноги обрели крылья. Я бежал все быстрее, но маленькое облачко уходило. Внезапно оно рассеялось, исчезло, превратилось в ничто – впереди, там, где скала поворачивала.

Свечение погасло, мое зрение стало обычным. Ноги отяжелели, лишившись божественной легкости, и я побежал медленнее. Я заставлял себя бежать, пока не добежал туда, где облачко исчезло. Там я остановился; дыхание с хрипом вырывалось из груди.

Я в отчаянии осмотрелся, но ничего не увидел. Она исчезла.

Потом я посмотрел на землю под ногами и увидел, что, хотя мое видение исчезло, Техути оставила отпечатки босых ног на песке, там, где они были защищены от ветра. Подняв голову, я посмотрел вперед и увидел, что отпечатки передо мной стерты, но не ветром. Песок был истоптан людьми в сандалиях с гладкими подошвами. Я не мог сказать, сколько их было, но предположил, что не менее десяти. Мне было ясно, что эти люди преследовали Техути. Когда они догнали ее и схватили, она сопротивлялась. Я видел, где и как она боролась. В Техути, если ее рассердить, просыпается сила дикой кошки, но в конце концов ее все-таки одолели.

Ее подтащили к подножию скалы. Здесь была другая трещина, но шире и не такая крутая, как первая.

Скорее это была лестница, а не дымоход. Я знал, что легко могу подняться, но верблюду нужно искать другой путь наверх. Я оглянулся и увидел, что Зарас ведет ко мне вдоль подножия утеса первого верблюда. Подойдя, он крикнул:

– Что случилось, Таита? Что нужно сделать?

– Техути похитили. Должно быть, здесь ее поджидали. Она подошла, и ее схватили. – Я показал на трещину в утесе. – Ее потащили сюда, куда не пройти верблюдам.

– Кто эти люди? Откуда?

– Не знаю, Зарас. Не задавай бесцельных вопросов. Поезжай вдоль утеса, пока не найдешь возможности подняться на него. Я отправлюсь прямо за ними.

– Я пошлю половину своих людей за тобой, в помощь. Остальных возьму с собой. Встретимся наверху.

Я не ответил ему, сберегая дыхание перед подъемом. Поднимался ровным шагом, экономя силы. Слышал за собой людей Зараса. Хотя они намного моложе меня, я быстро обгонял их.

На полпути к вершине я услышал наверху голоса. На несколько мгновений остановился, слушая. Я плохо говорю по-арабски, но знаю достаточно, чтобы понять суть.

Наверху были бедуины, и они торопили друг друга. Наконец я услышал и крик Техути: этот голос я бы узнал везде, в любых обстоятельствах.

Я запрокинул голову и закричал:

– Будь храброй, Техути! Я иду. Зарас тоже идет со всеми людьми.

Звук ее голоса подстегнул меня; я снова начал подъем – с новыми силами и решимостью. Потом я услышал наверху ржание, топот копыт и звон оружия. Люди, схватившие ее, садились верхом.

Техути снова закричала. Но слов я не разобрал из-за криков арабов и щелканья кнутов, которыми они заставляли лошадей идти галопом. Лошади зафыркали, и их копыта застучали по мягкому песку.

Тут я понял, почему разбойники оставили лошадей на утесе. Они знали, что смогут быстро вернуться к ним, в то время как нам придется искать другой путь для верблюдов.

Я как на крыльях одолел последние несколько локтей подъема и перевалился через край на вершину утеса. Здесь я остановился, чтобы оценить обстановку.

Передо мной было от тридцати до сорока всадников арабов в пыльных бурнусах и кефиях. К этому времени все они уже сидели верхом и почти все, торжествующе перекрикиваясь, мчались прочь от меня, гиканьем побуждая лошадей нестись диким галопом.

Один из разбойников еще боролся с Техути. Он бросил ее перед собой на седло и сам сел за ней. Это был рослый могучий зверь с курчавой черной бородой. Именно так описал мне разбойника аль-Хавсави, Шакала, аль-Намджу. Но я не мог быть уверен, что это он.

Техути лягалась и кричала, но он одной рукой легко удерживал обе ее руки. Я видел, что ее платье и волосы еще мокры от воды. Влажные кудри плясали вокруг ее головы.

Техути оглянулась, увидела меня на утесе, и лицо ее озарила надежда. Я прочел по ее губам, как она позвала меня:

– Тата! Помоги!

Держа свободной рукой повод, ее похититель натянул его. Лошадь повернула, и он пустил ее галопом по усеянной камнями равнине, быстро уходя от меня. Один раз он оглянулся из-под руки и торжествующе улыбнулся. Теперь я уверился, что это Шакал. И подумал: откуда он знал, что мы придем к этому источнику Майя у полосатой скалы?

Его шайка собралась вокруг него плотной толпой. Я не мог сосчитать их. Меня переполнял свирепый, но бесполезный гнев, грозя поглотить.

Я быстро справился с собой и снял с плеча лук. Тремя быстрыми движениями натянул тетиву и потянулся за стрелой.

Расстояние быстро увеличивалось. Я знал, что через несколько мгновений Техути и ее похититель окажутся вне досягаемости для выстрела. Я встал в стойку, выставив левое плечо и ведя им цель, и посмотрел на далекий горизонт, рассчитывая угол подъема стрелы, чтобы она достигла Шакала.

Воинственная радость охватила меня, когда я понял, что Шакал загораживает Техути от моей стрелы. Я мог стрелять, не опасаясь ее ранить. Я натянул тетиву, и оперение стрелы коснулось моих губ. Все мышцы рук и торса напряглись от огромной тяжести. Мало кто может как следует натянуть мой лук. Вопрос не просто в грубой силе. Необходимы соответствующая осанка и равновесие, нужно ощутить свое единство с луком.

Когда я отпустил тетиву, она хлестнула по внутренней части предплечья, сорвав кожу. Из раны хлынула кровь: мне некогда было надеть защитную кожаную прокладку, чтобы уберечь руку.

Я не чувствовал боли. Сердце мое взвилось так же стремительно, как стрела, ведь я увидел, что сделал совершенный выстрел. Я знал, что свинья, схватившая мою Техути, уже мертва, хотя сам разбойник этого еще не знает.

Неожиданно я вскрикнул от гнева и разочарования, видя: скакавший следом за моей целью, вдруг повернул голову и оказался на пути стрелы. Один Гор знает, почему он это сделал; вероятно, хотел объехать яму. Как бы ни было, он загородил собою цель. Я видел, как моя стрела мчит к нему, словно нападающий сокол, и ударяет его в спину, на полпальца от хребта. Разбойник взмахнул руками и попытался через плечо ухватить древко стрелы. И продолжал загораживать цель.

Я наложил на тетиву вторую стрелу и пустил ее в отчаянной надежде, что раненый свалится с седла на землю, пока стрела еще в полете, и откроет аль-Хавсави. Но раненый араб упорно цеплялся за седло; только когда моя вторая стрела ударила его в шею, он, мертвый, сполз с седла и скатился с коня в пыль, поднятую скакавшей перед ним лошадью.

К тому времени аль-Хавсави был уже вне досягаемости выстрела. Я выпустил вслед ему еще одну стрелу, хотя знал, что она до него не долетит. И все равно проклял себя и всех темных богов, защитивших аль-Хавсави, когда моя последняя стрела упала в двадцати шагах за его лошадью.

Я побежал туда, где лежал араб, пронзенный двумя моими стрелами. Мне хотелось добежать до него раньше, чем он умрет, чтобы хоть что-то вызнать у него. Может, если повезет, я узнаю даже имя негодяя, похитившего Техути, и где его найти.

Ничего не вышло. Когда я склонился над безымянным разбойником, тот был уже мертв. Один его глаз закатился, так что виден был только белок, другой с тупой злобой смотрел на меня. Я все равно пнул разбойника, и не раз. Потом сел с ним рядом и вознес отчаянную молитву Хатор, Осирису и Гору, умоляя каждого из них беречь Техути, пока я не приду за ней.

Больше всего я ненавижу в богах то, что, когда они особенно нужны, их никогда не оказывается на месте.

И вот в ожидании Зараса я принялся вырезать свои стрелы из тела убитого мной разбойника. Ни один мастер в Египте не может изготовить такие же стрелы.

Зарасу добирался до меня почти час. Шайка бедуинов к тому времени давно исчезла в мерцании и пыли на горизонте. Я обычно полностью владею собой, оставаясь перед лицом катастроф и трагедий собранным и спокойным. Я имею в виду разграбление городов, гибель войск и смерть множества несчастных. Но похищение Техути привело меня в невероятный бессильный гнев. Я весь дрожал. И чем дольше я ждал, тем сильнее становились охватившие меня чувства.

Ярость моя излилась на людей, которых Зарас послал за мной вверх по расселине. Я кричал на них, бранил за медлительность и беспомощность. Я обвинил их в трусости и в том, что они нарочно медлили, когда мне нужна была помощь.

Увидев наконец над верхним краем полосатой скалы пыль, поднятую приближающимися верблюдами Зараса, я не мог больше сдерживаться. Я кинулся ему навстречу. И кричал, приказывая торопиться, хотя он еще не мог меня слышать.

Но когда он подъехал ближе и я увидел его лицо, я понял, что его отчаяние не уступает моему, а может, и глубже. Так же громко, с такой же горечью, как я понукал его, Зарас умолял сказать, где Техути и жива ли она еще.

Именно тогда я понял, что между этими двумя молодыми людьми не просто обычные преходящие заигрывания. Это была та самая великая идеальная страсть, которую я испытывал к матери Техути царице Лостре. Я видел, что горе Зараса из-за исчезновения Техути так же велико и опустошительно, как мое из-за ее матери.

В этот миг я также понял, что мир для нас троих изменился.

Я смотрел, как Зарас галопом ведет ко мне верблюдов. Это были великолепные животные.

На коротком расстоянии лошади бедуинов могли перегнать моих верблюдов, но способны были поддерживать такой темп не больше двух-трех часов. С другой стороны, мои верблюды могли бежать весь день по самой трудной песчаной поверхности. Мои верблюды недавно вволю напились и могли теперь не пить десять и больше дней. Страдая от жажды и жары, скача по трудной поверхности, лошади к утру падут, а верблюды смогут бежать еще неделю.

Когда Зарас подъехал ко мне, у меня были готовы приказы. На каждом его верблюде сидел вооруженный воин. Я очень быстро приказал половине их спешиться, своим ходом вернуться к пещере и охранять двух девушек. Конечно, безопасность Бекаты была в сто раз важнее безопасности Локсис, но я привык к критянке, и она мне нравилась.

Зарас доказал, что мыслит здраво, приказав навьючить на каждого верблюда дополнительный бурдюк с водой. Именно поэтому он так задержался. Теперь половина седел опустела, и я мог через равные промежутки менять всадников. Я был также доволен тем, что Зарас привел с собой нашего главного проводника аль-Намджу. Никто не знал эту местность лучше его.

Когда все уже сидели верхом, каждый всадник вел за собой запасного верблюда, а на боках верблюдов утешительно раскачивались и булькали бурдюки с водой, я готов был поставить суму серебряных мемов на то, что догоню аль-Хавсави еще до завтрашнего полудня.

Ветер утих, превратившись в мягкий, ласковый, но все равно был чересчур жарким, чтобы принести облегчение. Но по крайней мере ему не хватало силы уничтожить следы Шакала, прежде чем я их осмотрю. Я вел верблюдов с тщательно рассчитанной скоростью.

Время я определял по склонению солнца, и три часа спустя мне стало ясно, что мы догоняем свою добычу. Мы ненадолго остановились, чтобы поменять верблюдов; я разрешил людям выпить по две чашки воды, прежде чем мы двинемся дальше. Мы не гнали верблюдов, но они шли быстро, легко и без напряжения.

Через два часа я получил несомненное доказательство того, что мы догоняем убегающих. Мы увидели одну из лошадей Шакала, которая с трудом хромала, брошенная остальными. Я испытал мрачное удовлетворение от скорости нашего продвижения и сказал Зарасу, что надеюсь догнать разбойников до полуночи.

Как оказалось, я поспешил. Через час после того как я высказал свое суждение, мы подошли к первому месту, в котором следы расходились. Я поднял руку, давая знак остановиться. Потом подтвердил словесным приказом Зарасу.

– Пусть люди спешатся и разомнутся. Могут выпить по две чашки воды каждый. Но они должны держаться в стороне и не путать следы, пока я их не осмотрю.

Разделить преследователей – старая бедуинская уловка; для этого они сами делятся на два равных отряда. Каждый отряд уезжает в противоположном направлении. В нашем случае уловка была бы особенно действенна, если бы мы не смогли определить, какой отряд увез Техути. Нам пришлось бы разделиться и следовать за обоими отрядами.

Я спешился и отдал повод своего верблюда Зарасу, чтобы он его подержал. Сам я, осторожно ступая, пошел вперед, пока не дошел до места, где разбойники разделились. Я видел, что при этом они не спешивались. Поэтому я не смог найти следов Техути. Я наклонился и снова обратился за помощью к богам.

– Великий Гор, позволь мне увидеть. Открой эти слабые слепые глаза и покажи путь. Открой мне глаза, возлюбленная Хатор, и я принесу тебе кровавую жертву, которая обрадует твое сердце.

Я закрыл глаза и прослушал двадцать ударов сердца, прежде чем снова открыл. Осмотрелся, но мое зрение не изменилось. Пустыня выглядела прежней. Прозрачное свечение не озаряло суровые пески; танцующая тень не вела меня.

Потом я услышал голос и наклонил голову, прислушиваясь. Но это был лишь ветер, вздыхавший среди барханов. Я медленно повернул голову, позволяя ветру погладить ухо. И услышал ее голос, негромкий, но отчетливый.

– Пусть Хатор покажет тебе путь.

Это был голос Техути. Я быстро оглянулся, ожидая увидеть ее за спиной. Но ее не было. Я зажмурился и ждал маленького чуда, которое – я знал – обязательно произойдет. Молча наклонил голову и закрыл глаза, испрашивая у богини Хатор прощения за свои недавние оскорбительные мысли о ней.

– Ты нужна нам, милосердная Хатор. Нужна Техути и мне.

И тут у меня перед глазами начали разворачиваться события, происходившие несколько лет назад. Мы с Техути снова плыли в небольшой тростниковой лодке по священным водам Нила. Техути улыбалась, держа в руках дар, только что полученный от меня, как поздравление с тем, что распустился красный цветок ее женственности. Это было украшение, в которое я вложил всю свою любовь и все мастерство. На красивой цепочке крошечная золотая голова Хатор, богини любви и девственности.

По-прежнему улыбаясь, Техути надела цепочку на шею и обеими руками защелкнула сзади пряжку. Золотая голова лежала на шелковой коже в углублении между грудей, богиня загадочно улыбалась мне.

– Я всегда буду носить ее, Тата, – вспомнил я точные слова Техути. – Каждый раз, чувствуя ее прикосновение к коже, я буду вспоминать тебя, и моя любовь к тебе будет становиться еще горячее.

Она сдержала обещание. Когда мы встречались даже после очень короткой разлуки, она показывала мне амулет на золотой цепочке и подносила его к губам.

Я не мог понять, почему вспомнил об этом сейчас, в такую решающую минуту, когда время и скорость так важны, и попытался прогнать воспоминание. Но вдруг с неожиданным волнением подумал, что драгоценность теперь пропитана сущностью Техути, ее духом. И тут голос ветра подтвердил мои ощущения.

– Найди Хатор, найдешь меня.

Когда я вскочил, я все еще был там, где шайка Шакала разделилась. Я видел, что отряд из десяти человек повернул на север. Я решил вначале последовать за ним, двигаясь в стороне от следа, оставленного копытами лошадей.

Я раскрыл восприятие, чтобы получить указания от Техути или Хатор. Но ничего не почувствовал. Я продолжал идти, и во мне ожили чувства. Досада и ощущение одиночества росли с каждым шагом.

Я повернул обратно к месту, с которого начал, и неприятные ощущения стали постепенно рассеиваться и совсем исчезли, когда я достиг места разделения.

Второй отряд разбойников повернул на юг. Я пошел по их следам.

И почти сразу почувствовал оживление. С каждым шагом я все больше радовался, а потом почувствовал, как маленькая теплая рука взяла мою руку и сжала. Я посмотрел вниз, но моя рука была пуста. Я с полной убежденностью осознал рядом с собой чье-то присутствие, которое вело меня.

Я побежал вперед, рассматривая выжженные пески. Прошел еще сто шагов и увидел, что впереди в пустыне что-то сверкнуло. Предмет наполовину погрузился в песок, но я сразу его узнал, опустился на одно колено и разгреб песок. Взял крошечный кусочек золота и поднес к губам.

Я оглянулся на Зараса. Тот стоял у своего верблюда, наблюдал за мной. Я помахал рукой, призывая его. Зарас быстро сел верхом и погнал своего верблюда вперед, ведя моего за собой.

– Откуда ты знаешь, что ее увезли сюда, а не в ту сторону? – спросил он, передавая мне повод моего верблюда.

– Знаешь эту безделушку?

Я раскрыл ладонь и показал голову богини. Он благоговейно кивнул.

– Она оставила мне знак.

– Она удивительная. – Голос Зараса был полон восхищения. – Во всем мире ни одна женщина не сравнится с ней.

Следующую лошадь бедуинов мы встретили через два часа. Она стояла, понурив голову, не в силах сделать ни шагу. Всадник безжалостно стегал ее, прежде чем бросить. Ее круп был иссечен ударами хлыста, кровь запеклась в ранах.

– Дайте ей воды, – приказал я.

Зарас сам спешился и налил в кожаное ведро воды, которую нес его верблюд. Я тоже спешился и встал за плечом лошади. Вынул меч. Зарас поднес воду к несчастному животному и окунул его морду в ведро. Я позволил лошади сделать несколько глотков, а потом обеими руками поднял меч над головой. Животное продолжало пить, когда я опустил меч, вложив в удар весь свой вес и всю силу.

Отскочила чисто отрубленная голова. Туловище опустилось на колени, из перерезанных сосудов била кровь. Потом лошадь упала на бок.

– Не трать зря воду, – предупредил я Зараса, вытирая меч о плечо лошади и возвращая его в ножны.

Я смотрел, как Зарас выливает остатки воды в мех. Мне нужно было время, чтобы взять себя в руки. Я страдал почти так же сильно, как лошадь перед моим милосердным ударом. Я презираю ненужные жестокость и страдания во всех их формах, а лошадь ужасно страдала. Однако я не стал показывать свои истинные чувства. Если бы мои люди знали, что я чувствую, они сочли бы меня странным и утратили часть уважения ко мне.

К тому времени как солнце коснулось горизонта, мы встретили еще три брошенные лошади. По глубине следов в песке я понял, что на некоторых лошадях сидит по два всадника. Другие арабы шли пешком, держась за кожаную упряжь, чтобы держаться на ногах.

С каждым часом мы сокращали расстояние между собой и разбойниками. Я вел отряд и после захода солнца. Взошла полная луна и осветила дорогу. Она светила так ярко, что каждый след, оставленный лошадьми, отбрасывал тень. Я видел эти следы издалека. Хатор – богиня луны, и я знал, что это ее ответ на мои молитвы. Мы двигались, как я считал, вдвое быстрее, чем похитители. Верблюды охотно повиновались.

Мы миновали еще двух павших лошадей у тропы, но, видя, что они уже не страдают, я не стал тратить на них время. Потом я заметил прямо на тропе лежащего человека. В нем было что-то знакомое. На этот раз я остановил верблюда и заставил его опуститься на колени.

– Осторожней, Таита! – в тревоге воскликнул Зарас. – Это может быть ловушка. Он притворяется мертвым. Может, у него в руке нож.

Я услышал предостережение и обнажил меч. Но, когда я остановился над лежащим, тот с трудом пошевелился, поднял голову и посмотрел на меня. Луна светила ему в лицо, и я узнал его.

И так удивился, что не сразу обрел дар речи.

– В чем дело, Таита? Что с тобой? – крикнул Зарас. – Ты знаешь этого человека?

Я не стал прямо отвечать на его вопрос.

– Пришли ко мне аль-Намджу, – приказал я, не глядя на Зараса.

Человек, глядя на меня, подвывал от ужаса. Потом закрыл нижнюю часть лица потрепанной кефией и отвернулся.

Я слышал, как Зарас звал аль-Намджу, потом рядом заставили опуститься верблюда.

– Подойди ко мне, аль-Намджу.

Мой голос прозвучал недобро. Я слышал, как под ногами аль-Намджу скрипит песок. Проводник подошел и остановился рядом со мной. Я не смотрел на него.

– Я здесь, господин, – тихо сказал он.

– Узнаешь этого человека?

Я носком сандалии коснулся того, кто лежал у моих ног.

– Нет, господин, я не вижу его лица… – тихо ответил аль-Намджу, но по дрожи в его голосе я понял, что он лжет.

Я наклонился, схватил кефию за край и сдернул ее с лица. И услышал, как ахнул аль-Намджу.

– Теперь ты видишь его лицо, – сказал я. – Кто он?

Наступило долгое молчание. Лежащий закрыл лицо рукой и заплакал. Он не мог смотреть на нас.

– Скажи мне, аль-Намджу, кто этот кусок вонючего свиного помета?

Я сознательно выбрал это выражение, чтобы показать свои гнев и отчаяние.

– Мой сын Гарун, – прошептал старик.

– А почему твой сын плачет, аль-Намджу?

– Он плачет, потому что обманул твое и мое доверие, господин.

– Как он обманул наше доверие, старик?

– Он рассказал аль-Хавсави, Шакалу, где тот сможет нас найти. Он привел его к водоему в пещере, где тот устроил засаду.

– Каково справедливое наказание за такое предательство, аль-Намджу?

– Наказание – смерть. Ты должен убить Гаруна, господин.

– Нет, старик, – сказал я, убирая меч. – Я его не убью. Он твой сын. Ты должен его убить.

– Я не могу убить родного сына, господин. – Он протянул ко мне руки. – Ничего страшнее и гаже нельзя себе представить. Мы с сыном навсегда будем обречены оставаться в темном подземном царстве Сета.

– Убей его, и я помолюсь за твою душу. Тебе ведь известно, что я наделен большой силой. Ты знаешь, что я посредник между людьми и богами. Они могут услышать мои мольбы. Тебе придется рискнуть.

– Прошу тебя, милостивый господин. Избавь меня от этой ужасной обязанности.

Теперь он тоже плакал, но молча. Я видел слезы на его бороде, серебряные в свете луны. Он упал на колени и стал целовать мне ноги.

– Умереть от руки отца – единственное подходящее для него наказание, – отказал я ему в его мольбе. – Встань, аль-Намджу. Убей его, или я убью двух твоих младших сыновей Талала и Мооза, потом я убью Гаруна и наконец убью тебя. И мужская линия твоего рода пресечется. Некому будет молиться о твоей тени.

Он потрясенно встал, и я вложил ему в руки мой меч. Он посмотрел мне в глаза и увидел, что моя решимость несокрушима, как алмаз. И покорно потупился.

– Ну же! – настойчиво сказал я, и он обеими руками вытер слезы с лица. Потом решительно поднял голову и схватил за рукоять меч, который я ему протягивал. Шагнул мимо меня и остановился над Гаруном.

– Ну! – повторил я, и он поднял меч и ударил – раз, и второй, и третий. Потом выронил меч и упал на труп своего старшего сына. Прижал к груди его отрубленную голову, и желтый мозг просочился сквозь его пальцы. Аль-Намджу исторг горестный похоронный вопль.

Я поднял меч и вытер его о труп.

Мое сострадание не распространяется на все человечество. Мое великодушие не распространяется на прегрешения против меня.

На рассвете мы подошли к месту, где аль-Хавсави вдругорядь разделил свой отряд. Это ему диктовало отчаяние. Теперь он был уверен, что первая уловка нас не обманула.

Я спешился и осмотрел следы, чтобы оценить число бедуинов.

В одном отряде шесть лошадей, в другом четыре. Каждая лошадь несет двоих всадников. Всего двадцать человек. И еще пятеро пеших.

Я посмотрел на след большого отряда, повернувшего на север, и сердце мое забилось, когда я увидел маленькие изящные отпечатки, которые так хорошо знал. Они забрали Техути с собой.

Но сейчас она шла пешком, и я заметил, что ее тащат два араба. Я побежал вперед, чтобы внимательнее осмотреть следы. Мое облегчение сменилось гневом, когда я увидел, что одна ее ступня кровоточит. Техути порезалась об острый обломок кремня, одного из тех, что усеивали поверхность песка.

След был ясный и четкий. Я не сомневался, что Техути угнал отряд, направившийся на север; однако я знал, что гнев может помешать мне рассуждать здраво. Мне требовалась двойная уверенность.

– Оставайся на месте, пока не позову, – крикнул я Зарасу.

Оставив его, я пошел по следу. Прошел сто двадцать шагов, и следы Техути исчезли. Но меня это не слишком озаботило.

Я мог сказать, что ее подхватил один из арабов, вероятно, сам аль-Хавсави. Теперь она, вероятно, вновь сидела позади него на лошади. Об этом говорили не только отпечатки, но и отчетливая аура, исходившая от головы Хатор, которую я держал в правой руке.

Я оглянулся и знаком велел Зарасу присоединиться ко мне. Он привел моего верблюда. Я сел верхом и повел отряд вперед, за арабами, которые поехали на север, прихватив с собой Техути.

Мы ехали по слабо всхолмленной равнине, а когда поднялись на очередной холм, я почувствовал, как слабеет аура, исходящая от золотого амулета Техути. Я резко остановил верблюда и медленно осмотрел пустынную местность.

– Что тебя тревожит, мой господин?

Зарас подвел своего верблюда к моему.

– Все-таки Техути здесь не проходила, – убежденно сказал я. – Шакал обманул нас.

– Это невозможно, Таита. Я тоже видел ее следы. Сомнений быть не может, – возразил он.

– Иногда ложь увидеть легко, а правда остается скрытой, – сказал я и повернул голову верблюда.

– Не понимаю, мой господин.

– Я хорошо это знаю, Зарас. Многое ты никогда не поймешь. Поэтому не стану тратить время на объяснения.

Это было некрасиво, но мне требовалось на ком-то сорвать раздражение.

Я слышал приглушенное ворчание и жалобы людей, хотя и негромкие, когда всадникам прошлось повернуть и ехать обратно. Зарас резким приказом заставил их замолчать.

Я вернулся к тому месту, где следы ног Техути обрывались и ее подняли в седло. Спешился и отдал повод верблюда одному из своих людей.

Мне было ясно – я что-то упустил и по-прежнему не замечаю что.

Я опять прошел туда, где бедуины разделились, и стал внимательно рассматривать почву. «Нет ли следов, идущих в противоположном направлении?» – подумал я. Ответ: таких следов нет. С того места, где разбойники разделились, все продолжали двигаться вперед, никто не повернул обратно.

Однако я знал, что смотрю на ответ к загадке, но не вижу его.

– Она должна была вернуться, – прошептал я. – Она не пошла дальше со вторым отрядом, значит, где-то она должна была пойти вспять.

Я задумался. Почему я сказал «вспять»? В этих обстоятельствах оно было неверным, а мой выбор слов обычно безупречен.

– Человек не ходит вспять. – Теперь я говорил вслух. Я знал, что близок к разгадке. – Человек либо поворачивает назад, либо идет обратно…

Я снова замолчал. Вот оно! Я понял!

Я бегом вернулся туда, где обрывались следы босых ног Техути.

Поскольку я знал, что искать, я увидел сразу. Еще один след мужских ног, который как будто шел в том же северном направлении, что и весь отряд. Однако я заметил некоторые отличия.

Эти странные отпечатки начались там, где исчезли следы Техути. Они накладывались на другие отпечатки. Тот, кто их оставил, нес большую тяжесть. И, что еще важнее, задник сандалий отбрасывал песок назад… в то время как носок должен был отбрасывать песок вперед.

– Эти отпечатки оставил Шакал. – Я понял это; заговорив, я почти видел, как это происходило. – Вначале он поставил Техути наземь там, где шайка разделилась. Он заставил ее идти перед его лошадью вслед за северным отрядом. Проехав двести шагов, он спешился. Отправил свою лошадь с северным отрядом. Потом подхватил Техути и понес ее назад, туда, где его ждал другой отряд; но на этот раз шел задом наперед, неся Техути на плече. В первом отряде их с Техути ждала лошадь. На этой лошади он увез Техути с южным отрядом, предоставив нам гнаться за северным. Дьявольская хитрость!

Я мрачно улыбнулся.

– Но я хитрее, – довольно сказал я вслух.

Зарас и его люди смотрели на меня с недоумением и полным непониманием, которое только усилилось, когда я отвернулся от следов Техути и повел людей назад, туда, где два отряда бедуинов разошлись.

Отправляясь преследовать меньшую, южную, группу, я ожидал возражений от Зараса или кого-нибудь из его людей, и был разочарован, когда никто из них не набрался храбрости оспорить мое решение. С каждой лигой к югу тепло, которое излучала голова богини у меня в руке, становилось все сильнее.

Я понимал, как сейчас должна страдать Техути. Когда Шакал схватил ее, на ней было только легкое платье. Оно не защитит ни от жесткого деревянного седла, ни от жаркого солнца. Я видел кровь из ран на ее ступнях, потому что ей пришлось идти пешком. Ноги у египетской царевны нежнее, чем у крестьянской девушки.

У меня оставалось единственное утешение: Шакал не позволит ни себе, ни своим людям осквернить это едва созревшее тело. Девственная, Техути очень ценна. Он достаточно умен, чтобы понимать: на полученный за Техути выкуп он купит десять красивых рабынь. Тем не менее мне очень хотелось ехать еще быстрее, гнать верблюдов, пока не обессилеют, чтобы хоть на час сократить ее мучения.

Меня остановило мое обычное здравомыслие. Я знал, в распоряжении Шакала есть еще несколько отчаянных уловок и мне нужно что-то оставить про запас, чтобы противопоставить им. Я вел верблюдов небыстрым шагом, но остановок на отдых и питье больше не делал. Мы ехали все утро.

За час до того как солнце достигло зенита, я первым поднялся на очередной хребет из плотного известняка и, достигнув вершины, увидел обширную территорию много лиг в поперечнике. Это была долина гигантских природных скульптур, созданных ветрами вечности. Бастионы и вершины из окаменевшего красного известняка поднимались так высоко, что, казалось, касались брюха светло-синего неба, но их подножия были обглоданы ветром, так что превратились в тонкие столбы с едва уравновешенными массивными верхушками.

Мои глаза, самые старые в отряде, как всегда, оказались самыми острыми. Я первым заметил беглецов. Но, даже когда я показал их Зарасу и его людям, те не увидели отряд в тени у основания одного из этих гигантских каменных монолитов. Надо отдать им должное: горячий воздух, поднимаясь от земли, дрожал, создавая миражи и искажая картину.

Но тут солнечный луч отразился от клинка или от наконечника копья, и это сразу привлекло их внимание. За моей спиной послышались торжествующие крики и кровожадные проклятия, но я знал, что худшее впереди. Перед нами были отчаянные люди, а Техути грозила самая большая опасность с тех пор, как ее схватил Шакал.

Резким жестом я заставил своих людей замолчать и отвел их за вершину. Оставил только надежного десятника с двумя воинами, следить за бедуинами. Когда мы ушли с линии горизонта, я позволил людям спешиться, отдохнуть и подготовить оружие к бою.

Сам я снял со спины верблюда свой лук в кожаном чехле и колчан со стрелами. Потом отвел Зараса в сторону. Нашел место на плите известняка и пригласил Зараса сесть рядом.

– Их лошади выбились из сил. Ехать дальше они не могут. Шакал выбрал это место для последней схватки, – начал я и подробно объяснил, что ему делать, если мы хотим невредимой вырвать Техути из когтей Шакала. Закончив, я заставил его повторить указания, чтобы не было никакого недопонимания.

Пока мы разговаривали, я натянул на лук новую тетиву. Потом выбрал из колчана три стрелы, на первый взгляд безупречные. Я провел по ним руками, пытаясь найти даже малейшие изъяны. И, когда они прошли строгий отбор, заткнул их за пояс. Отвергнутые стрелы я оставил в колчане на спине. Маловероятно, что у меня будет возможность выпустить больше одной стрелы, да и той придется стрелять с предельного расстояния. А если представится другой случай, у меня не будет ни одного мгновения, чтобы выбрать стрелу.

– Я готов, Зарас, – сказал я и хлопнул его по плечу. – А ты?

Он вскочил.

– Да, Таита! Я готов умереть за царевну.

Это прозвучало театрально, но его искренность меня тронула. У молодой любви свое особенное великолепие.

– Думаю, и царевна Техути, и я предпочтем, чтобы ты оставался живым, – сухо заметил я и повел его к ждущим воинам.

Пока Зарас отдавал приказы, я отобрал у одного воина нагрудник из шкуры крокодила и бронзовый шлем и надел их, чтобы прикрыть отличающее меня одеяние и развевающиеся волосы. Я не хотел выделяться среди своих людей.

Закончив подготовку, мы снова сели верхом, пересекли вершину хребта и начали спускаться в долину из монолитов; мы гнали верблюдов туда, где нас ждали Шакал и его люди.

Я воспользовался последней возможностью, чтобы надеть на левое предплечье кожаную защиту и тем самым уберечь руку от удара тетивы. Рана, которая у меня уже была, не закрывалась и кровоточила.

Отряд вел Зарас. Наши люди тесной гурьбой двигались в двадцати шагах за ним. Я теперь не ехал впереди рядом с Зарасом.

Неприметный в одолженных доспехах, я ехал во втором ряду крайним слева. Лук я спрятал под попоной верблюда: враг ничего не заметит, пока я его не подниму.

Зарас ехал впереди, где мог привлечь к себе внимание Шакала. Он повернул меч, держа его рукоятью вверх – всеобщий знак перемирия.

Я знал, что Шакал ожидает приглашения к переговорам, ибо мы в тупике. Он не может уйти. Лошади пали, люди измучены. С другой стороны, мы не можем напасть на него, пока он держит нож у горла Техути.

Оставалось надеяться, что Зарас подведет меня на расстояние точного выстрела, не вызвав губительной атаки Шакала. Мы приближались, и я смог внимательнее изучить местность.

Из наблюдений за следом я знал, что разделение отряда и трудные условия пустыни сократили число людей Шакала до пятнадцати. У меня было пятьдесят шесть воинов, включая Зараса, – силы относительно свежие, все в отличной форме. Если дойдет до схватки, исход возможен только один. Они все умрут, но с ними умрет и царевна Техути.

Аль-Хавсави внимательно выбирал свое последнее место стоянки под навесом гигантской глыбы. Скала защищала его с обоих флангов и давала дополнительное преимущество. Крыша из известняка над его позицией мешала использовать даже мой лук. Я не мог поднять стрелу высоко и убить Шакала, потому что стрела ударилась бы в камень над его головой. Придется подойти гораздо ближе и пустить стрелу горизонтально.

Однако красная скала была и стеной тюрьмы Шакала. Она отрезала ему путь к отступлению. Ему придется вести с нами переговоры: его жизнь и жизнь его людей за жизнь моей царевны.

Во главе с Зарасом мы медленно двигались туда, где в тупике ждал Шакал.

Теперь я разглядел, что все лошади арабов пали от жажды и гонки. Арабы расположили туши выгнутым к нам полукругом. За этой жалкой импровизированной оградой лежали уцелевшие. Видны были только их макушки да острия копий и ятаганов, которыми они собирались нас встретить.

Когда мы приблизились, я увидел, что по меньшей мере трое арабов держат луки с наложенными стрелами, готовые выпустить их в нас. Но бедуины плохие лучники. Луки у них слабые, полет стрел вдвое короче, чем у пущенной из моего лука, который сейчас скрывался под попоной моего верблюда.

Теперь все зависело от того, как близко подведет меня Зарас к этому жалкому укреплению. С каждым шагом верблюда расстояние сокращалось.

И вот оно сократилось настолько, что я мог стрелять по арабам, не опасаясь, как бы стрела не попала в крышу. Я облегченно вздохнул. Теперь каждый шаг верблюда улучшал мою позицию.

Ехавший передо мной воин заслонял меня, когда я взял лук. Не глядя вниз, я свободной рукой выбрал стрелу из тех, что торчали у меня за поясом. Я наложил стрелу на тетиву и удерживал ее пальцем левой руки.

Мой верблюд сделал еще пять неторопливых величественных шагов, и тогда посреди укрепления бедуинов встал лицом к нам человек. Он скинул капюшон своего бурнуса, открыл лицо и закричал по-арабски:

– Стойте! Не подходите ближе!

Голос его эхом отразился от скального карниза над ним.

Я сразу узнал чернобородого негодяя, который три дня назад бросил Техути на седло и насмешливо посмотрел на меня из-под руки. И сразу получил подтверждение, когда он крикнул:

– Я аль-Хавсави, военный вождь бедуинов. Все боятся моей мощи.

Он опустил руку и за трупом своей лошади поставил на ноги Техути.

Он держал ее так, чтобы мы могли увидеть и узнать ее лицо. Левой рукой он обхватил и сжимал ее горло; он душил царевну, так что она не могла ни сопротивляться, ни кричать. В его правой руке был обнаженный меч. Тело Техути защищало его, и он смотрел на нас поверх ее плеча.

Аль-Хавсави сорвал с Техути одежды. Я понял, что он хочет унизить ее и показать полноту своей власти над ней. Ее руки и ноги казались хрупкими и детскими по сравнению с его массивной волосатой рукой, сжимавшей ее горло. Кожа нагой царевны сверкала, как перламутровая. Глаза от страха стали такими большими, что словно бы заполнили все лицо.

Зарас соскочил со спины верблюда, по-прежнему держа меч перевернутым, и медленно пошел туда, где аль-Хавсави удерживал Техути. Он поднял забрало шлема, показывая лицо, как это сделал аль-Хавсави.

Когда Техути узнала Зараса, ужас из ее глаз исчез, сменившись ярким блеском храбрости и надежды. Губы ее шевельнулись, как будто она произносила его имя, но из стиснутого горла не вылетело ни звука.

Я гордился ею, как когда-то гордился ее матерью. Но я закрыл сознание от всех отвлекающих мыслей и воспоминаний. Мои глаза измеряли расстояния, а мозг рассчитывал высоту и длину полета стрелы.

Я чувствовал левым плечом легкий ветер, но видел, что там, где стоит аль-Хавсави, его защищает от этого ветра большая глыба песчаника. Только очень опытный стрелок мог бы поручиться, что попадет: сначала боковой ветер, потом неподвижный воздух в нескольких локтях от цели.

Аль-Хавсави разжигал в себе ярость, выкрикивая оскорбления и предупреждая Зараса, чтобы тот не приближался. В правой руке он держал меч, прижимая лезвие к горлу Техути под подбородком.

– Остановись, или я убью эту суку и вырублю ее гнилые яичники, – кричал он Зарасу.

– Никто не должен умереть, – ответил Зарас успокаивающим, умиротворяющим тоном. – Мы можем поговорить.

Он продолжал приближаться к паре. Я заставил верблюда пройти вперед. Зарас выигрывал для меня драгоценное расстояние. Каждый шаг верблюда делал мой выстрел все более грозным.

Но, что еще важнее, Зарас заставил аль-Хавсави чуть повернуться, чтобы смотреть ему в лицо. Теперь это была открытая мишень для моей стрелы.

Нужно было только отвлечь на время внимание Шакала, чтобы я мог выстрелить и стрела долетела до цели.

Не поворачивая головы, я издал крик охотящегося ястреба, когда тот устремляется на добычу. Мой жизненный знак – раненый ястреб. Я в совершенстве подражаю крику птицы. Даже самый опытный сокольничий не отличит моего крика от настоящего. Крик отразился от скалы и усилился, его четко было слышно сквозь брань аль-Хавсави.

Все бедуины страстные любители ястребов; аль-Хавсави узнал этот крик и не смог ему противиться. Он прервал поток грязных оскорблений и посмотрел вверх, туда, как ему казалось, откуда донесся крик. Отвлекся всего на миг, но большего я и не желал.

Я схватил одновременно лук и стрелу, и они соединились, как тела богоподобных любовников. Я натянул тетиву и, когда оперение коснулось губ, пустил стрелу. Я видел, как стрела поднималась, как достигла зенита. Она прошла под карнизом над головой аль-Хавсави, не коснувшись ее, и начала спускаться.

Мне казалось, что она движется величественно и изящно, но я знал, только такой острый глаз, как мой, может увидеть ее полет.

Я увидел, как глаза Шакала повернулись в орбитах. Я знал, что это невозможно, но он, как дикий зверь, почуял летящую к нему стрелу. Голова его слегка дернулась, тело начало поворот. Стрела ударила его в грудь в ладони от середины. Он сдвинулся достаточно, чтобы стрела не попала в сердце.

Тем не менее сила удара отбросили его назад. Он невольно раскинул руки, пытаясь сохранить равновесие, но ноги под ним подогнулись, и он грянулся на пол из песчаника.

Техути вырвалась от него. Я видел, как она изогнула в воздухе тело и приземлилась с ловкостью кошки. Приземлилась на ноги и остановилась, нагая и прекрасная, ошеломленная неожиданным переполохом вокруг нее.

Зарас был готов к крику ястреба – мы договорились заранее. Когда я крикнул, он бросился к Техути.

Стремительно, как охотящийся гепард, он пробежал мимо лежащего Шакала к Техути. Он увидел мою стрелу, торчащую из тела аль-Хавсави, и решил, что я убил его. И оставил его без внимания. Он очутился рядом с Техути раньше, чем кто-либо из бедуинов понял, что происходит. Схватил ее и поставил за собой, закрывая своим телом. Подбросил меч, перевернул, подхватив его за рукоять, и занял оборонительную позицию: ждал нападения арабов.

– Вперед! – крикнул я, посылая людей на помощь паре. – На них, ребята!

Я пустил верблюда в галоп, в то же самое время наложив вторую стрелу. Я видел, как один из арабов остановился и прицелился в Зараса.

Я выстрелил мгновением раньше. Стрела попала арабу в горло, сбив прицел. Стрела полетела в сторону, а сам араб упал на колени, схватившись за древко, торчащее у него из горла; из его раскрытого рта хлынула кровь.

Не испугавшись, один из его товарищей бросился к Зарасу, замахнулся ятаганом и ударил в голову. Зарас отбил удар и, используя инерцию, рассек правую руку противника у локтя. Араб с воплем отскочил, сжимая перерубленную руку. И споткнулся о того, что стоял на коленях с моей стрелой в горле. Вместе они рухнули, помешав товарищам напасть.

Я выпустил третью стрелу и свалил еще одного разбойника-бедуина. Зарас повернул голову и одобрительно улыбнулся мне. Невероятно, но этот молодой дурак наслаждался.

– Немедленно вернись! – крикнул я. – Приведи Техути в безопасность.

Он поднял царевну, как малого ребенка, и перекинул через левое плечо.

– Пусти! – закричала она и принялась лягаться. Не обращая внимания на ее протесты, он побежал навстречу нам.

Аль-Хавсави лежал там, куда его швырнула моя стрела. Все забыли про него и смотрели на нападающих бедуинов. Я виновен не меньше прочих. Я ведь знал, что Шакал сумел увернуться от моего выстрела и, вероятно, еще жив. Но я думал, что по меньшей мере ранил его и что он больше не опасен. Он лежал неподвижно, а его меч лежал под ним.

Чтобы добраться до Техути, Зарасу пришлось пробежать мимо него. Теперь он отступал, снова пятясь к Шакалу. Все его внимание было сосредоточено на угрожавших ему арабах.

Внезапно аль-Хавсави извернулся и сел. В правой руке он держал меч, но у него не было сил встать.

– Осторожней, Зарас! – крикнул я и поискал другую стрелу, но потратил драгоценные мгновения, открывая крышку колчана. – Обернись, Зарас! Берегись Шакала!

Может быть, мой голос заглушал шум битвы, или Зарас не понял, о чем я предупреждаю. Он сделал еще шаг назад – и стал досягаемым для меча аль-Хавсави.

С нечленораздельным отчаянным криком Шакал набросился на него. Ударил он снизу и сзади. Удару не хватило силы, но острие было достаточно отточено, чтобы пробить кожаную юбку и пройти между крепкими молодыми ногами.

Зарас изогнулся и застыл. Меч выпал из его правой руки к ногам. Техути вырвалась и встала на ноги.

– Иди к Таите, – услышал я его полный боли голос. – Я убит. Таита защитит тебя.

Он согнулся и схватился за низ живота, чувствуя глубоко внутри клинок.

Техути пропустила его слова мимо ушей. Она неподвижно стояла рядом с ним. Мне сначала показалось, она не поняла, что произошло, но потом она посмотрела вниз и увидела рукоять меча Шакала, торчащую между ног Зараса, и текущую оттуда кровь.

Зарас опустился на колени. И наклонял голову, пока лбом не коснулся земли.

Лицо Техути перекосилось от ярости, и она закричала аль-Хавсави:

– Ты убил Зараса! Ты убил моего мужчину!

Она подняла меч, который выронил Зарас. И ударила им Шакала с силой, которой никак нельзя было ожидать от ее хрупкого и женственного тела. Острием меча она пробила Шакалу горло.

Его дыхание со свистом вырвалось из перерезанного горла, и он обеими руками схватился за клинок, будто пытаясь помешать ей ударить вновь. С лихорадочной силой Техути вырвала клинок из его горла. Острое, как бритва, лезвие, выскальзывая из пальцев аль-Хавсави, до кости разрезало ему руки.

Техути стояла над ним и била в грудь, снова и снова, между ребрами, в важные части.

Техути миновали мои люди. Они гнали перед собой уцелевших бедуинов, наклонялись с седел, протыкая их длинными копьями.

Я позволил им это. А сам остановил верблюда рядом с Техути и спешился. Обнял ее, прижал к себе и держал, пока она не успокоилась. Потом забрал меч.

– Ты уже много раз убила его, – резко сказал я. – Теперь в нашей помощи нуждается Зарас.

Я знал, что его имя погасит ярость царевны и позволит сосредоточиться.

Я не хотел трогать Зараса, опасаясь пуще разбередить его рану. По моему приказу над местом, где он лежал, построили примитивный навес.

Пока люди занимались этим, я приказал десятнику забрать у мертвых арабов самую чистую не окровавленную одежду и принести мне. С помощью этой одежды я защитил Техути от солнца и взглядов моих людей. Потом я приказал оттащить туши лошадей и тела Шакала и его людей на треть лиги в пустыню, по ветру, и оставить там. Когда я в последний раз видел Шакала, его обнаженное тело, привязанное за лодыжки, волочилось за верблюдом, колотясь головой о каменную землю. Руки волочились за головой и взмахивали, словно прощаясь.

Я прихватил с собой медицинскую сумку и небольшой запас трав и лекарств. Они всегда со мной, как рука или нога. Но, даже еще не осмотрев Зараса, я понял, что этих средств совершенно недостаточно.

Не было у меня и обученного помощника. Окружавшие меня воины отлично умели отнимать у человека жизнь, но были совершенно невежественны в том, что касалось ее спасения и поддержания.

Я мог рассчитывать только на Техути. Она помогала мне заботиться о раненых лошадях и других домашних животных. Но я все еще видел в ней ребенка. Я не хотел, чтобы она видела, как умирает Зарас, что ему, очевидно, предстояло. Мне нужно было сделать выбор.

– Тебе придется помочь мне заботиться о нем, царевна, – сказал я, пока готовил настойку красного степного цветка, достаточно сильную, чтобы свалить быка.

– Да, – спокойно ответила она, но с такой сосредоточенностью, что я сразу вспомнил о ее матери. – Просто скажи, что надо сделать, и я сделаю.

– Прежде всего убедись, что он выпьет все это.

Я передал ей медную чашку, до краев наполненную целебным настоем. Царевна положила голову Зараса себе на колени. Потом поднесла чашку к его губам и зажала ему ноздри, так что он вынужден был глотать. Тем временем я приготовил хирургические инструменты.

Когда зрачки Зараса расширились и он впал в беспамятство, вызванное снадобьем, мы сняли с него доспехи и одежду. Потом, обнаженного, положили животом на подстилку из седельных попон. Конечно, я видел Зараса обнаженным и раньше, но, как всегда, меня поразила его мощная фигура. И меня печалило, что так скоро придется предать этот шедевр природы земле.

Я раздвинул ему ноги, чтобы добраться до места, куда вошел меч Шакала. Конечно, клинок еще запечатывало рану. Я знавал людей, называвших себя врачами, которые, не задумываясь, тут же вырвали бы меч, убив пациента.

Изучая угол, под которым вошел клинок, и глубину раны, я увидел, что половые органы не задеты. Это вызвало у меня противоречивые чувства.

Про себя я возрадовался за Техути и Зараса. Но некоторые личные соображения умерили эту радость. Возможно, было бы лучше, если бы клинок обезвредил мужское естество Зараса. Тогда один удар меча разрешил бы много сложностей, которые я предвидел. Я отбросил эти недостойные мысли и все внимание уделил извлечению клинка.

Он прошел через левую ягодицу. Если бы оно ударилось в массивную тазовую кость, то дальше не прошло бы.

Но этого не произошло. Я видел, что меч нашел путь мимо кости и вошел в ту область тела, где помещались внутренности Зараса. У меня была возможность вскрыть и изучить сотни человеческих трупов. И я знаю, как съеденная пища проходит через плотские трубки и выходит из отверстия между ягодицами.

Теперь я серьезно встревожился. Если меч Шакала пробил одну из этих трубок в животе Зараса, отходы будут попадать в брюшную полость. Отходы, которые мы в разговорах называем дерьмом, состоят из злых соков, издающих характерный неприятный запах. Эти соки вдобавок смертельно ядовиты и, если попали в тело, вызывают его омертвение и, как неизбежное следствие, смерть.

Меч вышел не сразу. Я попросил шестерых самых сильных мужчин держать Зараса, потому что, несмотря на сильнейшее дурманное средство, которое я ему дал, боль могла свести его действие на нет.

Техути сидела, положив голову Зараса на колени. Она гладила его по волосам и что-то говорила, как мать младенцу. Мужчины заняли места и прижали руки и ноги Зараса. Я наклонился между его ног и обеими руками взялся за рукоять меча.

– Держите его! – приказал я, откинулся и изо всех сил потянул меч, стараясь держать его ровно, чтобы не причинить дополнительных повреждений.

Тело Зараса оцепенело. Все его мышцы напряглись, стали твердыми, как мрамор, и он взревел от боли, как раненый бык. Шестеро взрослых мужчин с трудом удерживали его. Долгое мгновение меч не поддавался. Бронзовый клинок прочно застрял между тазовой костью и тканями, мешавшими его вытащить. Потом он выскользнуло из раны, я повалился на спину.

Зарас крикнул в последний раз и обмяк. Он лишился чувств. У меня был наготове клок овечьей шерсти, я приложил его к ране и приказал Техути:

– Держи его тут, прижми всей тяжестью и старайся остановить кровь.

Потом посмотрел на державших Зараса людей.

– Отпустите! – приказал я им.

Теперь я занялся мечом, который держал в руке, и попытался определить, как глубоко он проник.

– Полторы ладони – пол-локтя, – определил я, и страх стал сильнее надежды. – Глубоко, слишком глубоко!

Я на мгновение приподнял клубок, который Техути прижимала к ране. Наклонился и осмотрел рану.

Разрез шириной в два моих сведенных пальца. Как только я убрал пальцы, из раны тонкой струйкой потекла кровь, с виду чистая и здоровая. Я приблизил к ней лицо и понюхал. Запаха испражнений не было.

Ко мне вернулась надежда: возможно, бритвенно-острое лезвие не повредило кишки.

Техути внимательно наблюдала за мной.

– Что ты делаешь, Таита?

– Пытаюсь оценить наши шансы.

Я положил шерсть на место, закрывая вход в рану, и сверху полил разбавленным вином, чтобы отразить воздействие злых соков. Потом подошел к Зарасу сзади и положил руки на его ягодицы. Собрался с духом и развел ягодицы. И с облегчением вздохнул. Зад у него чистый и крепкий.

Я собирался провести еще одну проверку. Я положил руку Зарасу на спину и сильно нажал. С треском высвободились газы, а за ними из ануса потекли водянистые экскременты, окрашенные кровью. Вонь заставила нас с Техути поморщиться.

Теперь я точно знал: меч все-таки задел внутренности. Горе и отчаяние опустошили меня. Зарас уже мертвец. Ни один врач в мире, сколь бы он ни был искусен, не спасет его, даже я. Теперь он принадлежит Сету.

Я не глядел на Техути, хотя чувствовал, что она на меня смотрит. Я был беспомощен и злился из-за этого. К такому я никак не мог привыкнуть.

– Таита, – шепотом позвала она.

Я по-прежнему не мог посмотреть на нее и признать свое бессилие.

– Пожалуйста, Таита! – сказала она чуть громче. – Ты ведь можешь спасти ему жизнь? Можешь спасти Зараса для меня?

Нужно было ответить. Я не мог продлевать ее страдания.

Подняв голову, я посмотрел на нее. Никогда я не видел на лице царевны такой муки и горя; а ведь я видел десятки только что овдовевших женщин.

Мысленно я уже составил отрицательный ответ и даже покачал головой. Но произнести «нет» не сумел. Не мог отказаться от этих двух молодых людей.

– Да! Я могу спасти его для тебя, Техути.

Я знал, обещать это – бессердечие. Определенность лучше ложной надежды, но я не мог вынести ее горя и отчаяния.

Я молча попросил богов простить мою ложь и начал битву с Сетом за душу Зараса.

Я точно знал только одно: действовать нужно быстро. Человеческое тело не в состоянии долго терпеть такую боль.

Мне нечем было руководствоваться. Ни один врач на свете ни разу еще не решался зайти так далеко, как задумал зайти я.

У меня оставался всего один сосуд с настойкой красного шеппена. Его хватит, чтобы держать Зараса в беспамятстве час. И мне понадобится все это время.

Придется вскрыть Зарасу живот и найти, где поранены внутренности. Потом зашить разрез. Потом вымыть все злые соки, вышедшие из кишок в живот.

К счастью, как и все мы, после выхода из пещеры Майя Зарас ел очень мало. У нас было мало еды, и я строго следил за тем, чтобы порции оставались небольшими. Кишки Зараса не были забиты отходами. У меня были настой ивовой коры и кедровый сок, но недостаточно, чтобы промыть живот от яда. Самым действенным средством оставалось прокипяченное вино. Но и его был лишь небольшой мех. Мы с Техути вымыли руки под маленькой струйкой этой драгоценной жидкости.

Я давно обнаружил, что жара уменьшает выделение соков, если не прекращает совсем. По моим указаниям двое наших людей поставили на огонь большой котел с водой. Когда вода бурно закипела, я окунул в нее бронзовые хирургические ножи, иглы и нить из кишок для шитья.

Потом влил Зарасу в горло еще одну порцию красного шеппена. Техути тем временем протирала ему живот прокипяченным вином.

Потом сильные воины снова прижали Зараса. Я сунул ему между зубов сложенный вдвое клочок кожи, чтобы зубы не треснули и не сломались, когда он стиснет их от боли. Все было готово. Больше предлогов откладывать операцию не было.

Первый разрез я сделал от пупка до лобковой кости. Зарас закричал и замотал головой.

Я показал Техути, как держать рану раскрытой, вставив пальцы в мой разрез и растягивая края. Теперь я мог ввести обе руки до запястий в брюшную полость. У меня в сознании была картина того, как проходил меч, как будто он пронзил мое тело, и я действовал сообразуясь с этим представлением.

И почти сразу нашел в одной из скользких кишок разрез длиной в мой мизинец. Из разреза вытекали зловонные остатки переваренной пищи.

Я зашил разрез кишечной струной, делая бронзовой иглой аккуратные стежки. Потом взял скользкую кишку и сдавил обеими руками, чтобы убедиться – других разрезов нет. Мой шов не пропускал жидкость, но нажим заставил коричневую мутную слизь показаться из трех других разрезов глубже в кишках.

Я зашил эти меньшие разрезы, по возможности быстро, но надежно. Я видел, что от жестокого лечения, которое мне пришлось применить, Зарас слабеет.

К тому времени как я убедился, что не пропустил никаких разрезов, оставленных мечом, мы с Техути привыкли к запаху испражнений. Тем не менее этот запах постоянно напоминал мне, как важно вымыть все злые соки из тела, прежде чем я зашью разрез в животе. Все, что так отвратительно пахнет, не может не быть злом.

Техути продолжала держать разрез раскрытым, я же набрал в рот вина и через поджатые губы вспрыснул его в извивы и углубления живота. Потом повернул Зараса на бок и вылил жидкости.

Потом мы промыли ему кишки прокипяченной водой, охлажденной до температуры тела, и эту воду тоже удалили.

Наконец мы промыли полость своей мочой. Это самое действенное средство от злых телесных соков, но моча должна быть свежей и не разбавленной иными телесными жидкостями. В идеале она должна исходить прямо из мочевого пузыря, не касаясь внешних половых органов дающего: пениса и крайней плоти у мужчины и половых губ у женщины.

Мне это далось без труда. Символ моего пола удалили так давно, что воспоминание об этом уже не заставляет меня вздрагивать. Пока я выпускал свою воду в Зараса, Техути промыла свои половые органы шерстью, смоченной в вине; когда я отошел, она присела над Зарасом и растянула губы своего влагалища. Потом направила шипящую струю в полость живота. Когда она закончила, мы повернули неподвижное тело Зараса на бок, чтобы вылить из него жидкости в третий и последний раз.

Потом я закрыл его живот и с каждым стежком читал строку из молитвы для заживления раны.

– Я закрываю твой жестокий красный рот, о злая тварь Сета! Уходи отсюда. Приказываю тебе: уходи!

Прочь от меня, Анубис с головой шакала, бог кладбищ. Пусть этот человек живет.

Поплачь о нем, мягкосердечная Хатор. Прояви милосердие, облегчи его боль. Пусть живет!

Когда я перевязал ему живот полосками ткани, оторванными от моей одежды, и уложил на носилки под навесом, было уже темно. Мы с Техути сидели с боков от Зараса, готовые помочь ему и успокоить.

Когда Зарас забился в бреду, сражаясь с воображаемыми и реальными демонами, обступившими его носилки, Техути легла с ним рядом и обняла. Она крепко прижимала его к себе и пела ему.

Я узнал песню. Эту колыбельную царица Лостра пела самой Техути, когда та была совсем крохой. Постепенно Зарас успокоился.

Навес с носилками, под которым мы сидели рядом с Зарасом, его люди окружили сторожевыми кострами. Всю долгую жаркую ночь я слышал их голоса.

К рассвету я задремал. Я больше ничего не мог сделать, только беречь то, чем располагал, для дальнейшего лечения. А оно не могло не понадобиться.

Я почувствовал у себя на плече маленькую горячую руку и мгновенно проснулся. И сквозь щели в крыше нашего навеса увидел, что утро еще только занимается. Я проспал совсем немного, но чувствовал себя таким виноватым, словно свершил убийство.

– Таита, проснись. Ты должен мне помочь.

Я слышал, что она с трудом сдерживает слезы.

– В чем дело, царевна?

– У него кожа горит. Зарас внутри горит. Он такой горячий, что к нему больно прикасаться.

У меня в руке был конус из кедровой древесины. Я сунул его в догорающие угли и подул. Когда дерево загорелось, я зажег масляную лампу в голове носилок и склонился к Зарасу.

Его воспаленное лицо блестело от пота. Глаза были открыты, но он ничего не видел. Когда мы пытались его удержать, он сопротивлялся. Крутил головой из стороны в сторону и выкрикивал проклятия.

Я ожидал этого. Мне хорошо было известно, что такая лихорадка означает наступление злых соков. Я не раз видел точно такие же признаки. Но я приготовил первую линию обороны.

Я призвал шестерых своих здоровяков, и все вместе мы сумели закутать Зараса в кокон из седельных попон, так что он мог двигать только головой. Потом мы вылили на одеяла ведро воды и стали их обмахивать, чтобы ускорить испарение. Это понизило температуру тела настолько, что Зарас задрожал от относительной прохлады.

Мы делали так все утро, но к полудню силы начали оставлять Зараса. Он вступил на тот же путь, что и предыдущие мои пациенты со злыми соками. У него не было сил сопротивляться лечению, которое я применял.

Он не издавал ни звука, только стучал зубами. Кожа его приобрела голубоватый оттенок.

Мы развернули его. Техути снова обняла его и посмотрела на меня поверх влажного дрожащего тела.

– Ты сказал, что спасешь его, Таита. Но я вижу, что ты не можешь этого сделать.

Глубина ее отчаяния ранила меня так же сильно, как меч Шакала ранил Зараса.

В дни исхода, когда захватчики-гиксосы изгнали нас с родины, мы бежали на юг, за нильские пороги, в глубь Африки. Много лет жили мы в глухомани, пока не стали настолько сильны, чтобы вернуться и отвоевать свои земли. За это время я познакомился с племенами черных людей и научился их понимать. У них были силы и знания, которым завидовал даже я. Особенно меня привлекало племя шиллуков. И в этом племени у меня появилось много друзей.

Среди них был старик-знахарь по имени Умтаггас. У нас его считали простым колдуном, который общается с демонами, едва ли отличающимся от диких животных, которые в изобилии обитают в тех краях. Но я понимал, что это мудрец, хранитель знаний, неведомых нам, бледным пришельцам с севера. Он научил меня большему, чем я смог научить его.

Когда наконец он, утомленный бременем своих долгих лет, оказался всего в нескольких шагах от смерти, он вложил мне в руки кожаный мешочек с высушенными на солнце черными грибами, каких я никогда не видел прежде. Грибы покрывала густая зеленая плесень. Он сказал, что плесень убирать нельзя, так как она очень важна для их целебных свойств. И научил меня готовить настой из грибов, но предупредил, что этот настой убил больше людей, чем вылечил. Я должен применять его только тогда, когда между больным и уже больше ничто не стоит.

За годы, прошедшие после возвращения в Египет, я решился использовать это средство всего семь раз. Во всех случаях пациенты стояли на грани смерти, и только тяжесть пера нектарницы удерживала их от ухода в вечность. Пятеро умерли почти сразу, как настой высох у них на губах. Один десять дней боролся, постепенно набираясь сил, но потом внезапно умер.

Лишь седьмой пациент выжил, когда стрела пробила ему легкие и все нутро залили злые соки. Он выздоровел и окреп, живет в Фивах и каждую годовщину излечения, которое считает чудом, приходит ко мне со всеми своими внуками.

Я хорошо понимаю, что счет один из семи не позволяет хвастать, но я видел, что Зарасу осталось жить не больше часа, а Техути укоризненно смотрит на меня огромными глазами.

В мешочке из шкуры газели оставалось не больше горсти заплесневелых грибов. Я кипятил их в медном котелке, пока жидкость не стала черной и густой. Потом охладил ее, вставил в рот Зарасу деревянный клин, чтобы не закрывался, и начал поить Зараса с ложки. Только в одном из предыдущих случаях я сам попробовал каплю этого отвара. И у меня не было никакого желания повторять этот опыт.

Зарасу, который испробовал это средство, оно нравилось не больше. Он бился с такой силой, что его с трудом удерживали шестеро моих помощников и Техути. Потом его вырвало, и он извергнул больше половины того, что я в него влил. Я собрал рвоту и заставил его проглотить ее. Потом вытащил клин из его зубов и держал его рот закрытым, пока не убедился, что мое драгоценное снадобье остается в нем, хотя он пытался снова его извергнуть.

Потом мы с Техути закутали его в попоны и отослали остальных. Сели по сторонам от него и принялись ждать смерти.

К полуночи Зарас как будто оказался на ее пороге. Несмотря на одеяла, тело его стало холодным и влажным, как у только что пойманного сома, дышал Зарас едва слышно. Мы по очереди прижимались ухом к его рту, чтобы расслышать дыхание.

Вскоре после полуночи, когда села луна, Техути решительно сказала:

– Он холодный, как труп. Я лягу с ним. Согрею.

Она сбросила окровавленную и не по росту одежду, которую я снял с трупов двух бедуинов, и легла под одеяло к Зарасу.

Мы оба не спали последние три дня, но и сейчас не могли уснуть, однако не разговаривали. Нам нечего было сказать друг другу. Надежда покинула нас.

Наступил кладбищенский час – самый темный час ночи. В крыше нашего убежища, где плохо соединили два одеяла, было отверстие. Я поднял голову и увидел, что в этом отверстии, как в рамке, сверкает большая красная бродячая звезда, известная нам как глаз Сета.

Злой бог смотрел прямо на нас. Дух мой дрогнул. Я понял, что Зарас проиграл бой и Сет пришел за ним.

И тут произошло нечто странное и удивительное. Звезда на мгновение погасла. Мое сердце ударилось о ребра. Я не мог истолковать это знамение, но знал, что оно доброе. Я неслышно встал, чтобы не потревожить Техути, лежавшую рядом с Зарасом, вышел из убежища. Поднял голову и посмотрел на ночное небо.

На небе горели бесчисленные звезды – за исключением участка прямо над моей головой, где мгновение назад я видел красный глаз Сета, смотревший прямо на меня. Теперь глаз закрылся.

Его скрывало маленькое темное облачко. Единственное облако на небе. Не больше моего кулака, но злобного бога Сета оно ослепило.

Потом я услышал голоса. Они доносились не со звездного неба, но из простого убежища, откуда я только что вышел.

– Где я? – послышался шепот Зараса. – И почему у меня так страшно болит живот?

Ему немедленно ответил голос, очень хорошо мне знакомый:

– Не пытайся встать, Зарас, глупый. Тебе надо лежать. Ты был тяжело ранен.

– Царевна Техути. Ты на моем ложе. – В голосе Зараса звучал ужас. – И без одежды. Если Таита это увидит, он убьет нас обоих.

– Не сегодня, Зарас, – заверил я, входя в убежище. Сердце мое пело. Я склонился к носилкам, на которых лежала пара. – Но в следующий раз я точно это сделаю.

Едва рассвело, я внимательно осмотрел Зараса. Кожа его остыла и была такой же, как моя рука. Яркое воспаление вокруг стежков, которыми я стянул рану на животе, побледнело. Я принюхался к шву: гнилью не пахло.

Зараса мучила жажда, и Техути принесла ему большую чашку воды. Он выпил и попросил еще. Я приободрился. Это определенно означало, что он выздоровеет. Но одновременно это напоминало, что мехи с водой почти опустели и что ближайший источник – в пещере, где мы оставили Бекату и часть отряда. Нужно было немедленно возвращаться.

Хотя Зарас утверждал, что может идти или по крайней мере ехать на верблюде, я не обратил внимания на его слова и придумал и собрал для него носилки-волокушу. Волокуша состояла из двух длинных палок с натянутыми между ними попонами. Палки я прикрепил к седлу верблюда с обеих сторон, так что концы их тащились по земле за животным. На эти носилки мы уложили Зараса.

Техути настояла на том, что поедет на этом верблюде. Она сидела задом наперед, чтобы смотреть на Зараса. Когда поверхность была неровной или скалистой, она спрыгивала, забиралась в носилки и обнимала Зараса, не давая ему слишком сильно раскачиваться.

Всю дорогу она хлопотала над Зарасом и беззастенчиво командовала им. Он возражал, однако я видел, что ее внимание ему нравится.

На третий день он настоял на том, чтобы выбраться из носилок и немного пройти пешком; он шел согнувшись, шаркая ногами, как старик. Одной рукой при этом он цеплялся за носилки. Техути держала его за вторую руку, помогая сохранять равновесие и подбадривая. Она болтала с ним, глупо шутила и называла его умницей. Когда она смешила Зараса, он хватался рукой за живот от боли, но это не мешало ему веселиться.

Когда мы сделали привал, я с тревогой осмотрел швы Зараса и обрадовался, увидев, что они не разошлись. Я дал ему последнюю порцию красного шеппена, сохранившуюся во флаконе, и он спал, как ребенок.

К следующему дню он немного окреп и шел дольше и быстрее. Я знал, что общество Техути для него полезней моего, поэтому перебрался в голову каравана. И хотя находился далеко, мог следить за их разговорами.

Они даже не подозревали о моем умении читать по губам. И разговаривали без стеснения. Некоторые их шутки были слишком грубы и непристойны для молодой женщины столь высокого происхождения. Но я позволял парочке наслаждаться моментом, ведь никто из нас не знал, когда выдастся следующий такой.

Один их разговор я помню по сей день, хотя они думали, что они единственные его участники.

Скорость нашего продвижения определяло состояние Зараса, поэтому обратно к источнику в пещере Майя мы двигались гораздо медленнее, чем когда гнались за Шакалом и его шайкой. На пятый день мы еще не достигли цели. Я послал вперед за водой пять резвых верблюдов, но они еще не вернулись. Мехи с водой почти опустели, и оставалось очень мало еды. Пришлось сократить дневной паек до трех чашек воды и половины ломтя черствого хлеба на человека. Естественно, эти ограничения не касались царевны. У нее было право есть и пить из наших сокращающихся запасов сколько угодно. Кое-что я держал исключительно для нее: полголовы сыра и даже немного соленой сушеной говядины. Однако, как я ни настаивал, она отказывалась пользоваться моей щедростью и ела не больше остальных.

Вечером на четвертый день я заметил, как она сунула в складки одежды кусок сухого сыра и кусок мяса и попыталась уговорить Зараса их съесть.

– Ты ранен, Зарас. Тебе надо набираться сил.

– Я простой воин, царевна, – возразил он. – Ты слишком снисходительна ко мне. Благодарю за доброту, но я не голоден.

– Храбрый Зарас. – Она говорила так тихо и застенчиво, что я с трудом читал по ее губам. – Ты спас мне жизнь, при этом едва не пожертвовав своей. Я бы с радостью отдала тебе все, что захочешь.

И если слова еще позволяли сомневаться, то выражение ее лица было совершенно недвусмысленным.

Сердце мое стремилось к ним. Прекрасно было наблюдать за их расцветающей любовью. Но я лучше всех знал, что очень скоро эту любовь раздавит долг.

Наконец мы добрались до полосатой скалы над пещерой Майя, и ждавшие нас люди высыпали навстречу. С криками радости они окружили нас и падали к ногам царевны Техути. Потом подняли ее на руки и отнесли туда, где ее ждала сестра Беката с вельможей Ремремом и военачальником Гуи.

Мы пировали три вечера подряд. Закололи трех молодых верблюдов и жарили их нежное мясо на пятидесяти кострах. Каждый вечер царевна Техути приказала открыть пятнадцать больших сосудов с пивом и распределить среди людей. Я считал это излишней роскошью, но смолчал и сам выпил одну или две чашки. Впрочем, больше внимания я уделял менее обильным приношениям вина из дворцовых погребов фараона. И оправдывал себя мыслью о том, что оценить этот нектар неграмотные воины не в состоянии.

Придворные музыканты играли для нас, лицедеи плясали и пели у костров, пока не сядет луна. Потом царевны стали уговаривать меня спеть, и я позвал на помощь Зараса. Когда была возможность, я обучал его. И сумел придать его природной способности блеск и выразительность, уступающие только моим. Когда мы пели на два голоса, слушатели не смели вдохнуть, чтобы не пропустить ни ноты.

Я лег спать довольный собой. И очень скоро уснул. Я редко сплю крепко. Мой мозг слишком деятелен и насторожен для такого снисхождения.

Проснулся я в полной уверенности, что кто-то украдкой вошел в мой шатер и в кромешной темноте стоит над моим ложем. Я слышал его дыхание и понимал, что, если ему удалось проскользнуть мимо стражи у входа в «покои» царевен, намерения у него недобрые и он представляет собой серьезную опасность.

По-прежнему мерно дыша, не издавая ни звука, я потянулся к кинжалу, который всегда висит в особых ножнах у моего изголовья.

Звездный свет пробивался в шатер, и, поскольку я отлично вижу ночью, я сумел рассмотреть над собой голову убийцы. Правой рукой я выхватил кинжал, одновременно левой сжав шею злодея.

– Шевельнешься – убью, – предупредил я, и он запищал, как девчонка. И тут я почувствовал сладкое дыхание и уловил не оставляющие сомнений изгибы и выпуклости тела, которое прижимал к себе.

– Не убивай меня, Таита. Это я, Беката! И я уже умираю. Я пришла к тебе, чтобы ты меня спас. Я истеку кровью до смерти. Пожалуйста, не дай мне умереть.

Я сразу отпустил ее и вскочил. Потребовалась всего минута, чтобы зажечь фитиль масляной лампы. К этому времени Беката уже свернулась на моем ложе, она жалобно всхлипывала, держась за живот.

– Мне больно, Таита. Пожалуйста, сделай так, чтобы боль прошла.

Я нежно взял ее на руки.

– Откуда идет кровь, малышка?

– Между ног. Останови ее. Я не хочу умирать.

Я про себя застонал. Итак, теперь мне предстоит иметь дело не с одной, а с двумя молодыми кобылицами в течке.

Храбрецу Гуи придется увертываться не только от кусков хлеба и плодов инжира, которые она бросает в него за столом.

Мы задержались у пещеры Майя; я ждал, пока Зарас окрепнет настолько, что сможет продолжить путешествие в страну двух рек и город Вавилон. Это была наиболее долгая и трудная часть пути, поэтому я решил не рисковать его здоровьем.

Меня не раз поражало, какие повреждения способно выдержать молодое тело и как быстро оно восстанавливается. Шакал мечом пробил Зарасу внутренности, а я впоследствии вскрыл и зашил ему живот, но он вел себя так, словно готовился к ежегодным состязаниям в ловкости, которые фараон устраивает в первую неделю месяца эпифи перед храмом Гора в Фивах, чтобы отпраздновать урожай.

Вначале его упражнения представляли собой трудную прогулку в сопровождении Техути вокруг подножия холма. Через каждые пятьдесят шагов он останавливался и прикладывал ладонь к животу, стараясь не стонать и отталкивая протянутую руку Техути.

Несмотря на мои предостережения и протесты, он каждый день увеличивал дальность и скорость. Вскоре он начал ходить в доспехах, неся на плече плиту известняка.

Ежедневно я приказывал ему раздеться и осматривал раны. Они затягивались, у меня на глазах шрамы съеживались и бледнели. Зарас обладал редкой способностью подчинять себе любую боль, пренебрегая ею. Он заставлял свои раненые мышцы работать, тогда как менее храбрый человек на недели, а то и на месяцы терял способность двигаться. Эта деятельность ускоряла заживление, а не вредила ему.

Между тем эти раны привели было Зараса на самый край пустоты. Даже моих знаний и мастерства едва хватило, чтобы спасти его, и в моей памяти всегда живы воспоминания о других пациентах, которых я лечил заплесневелыми грибами.

Помимо доброго отношения к Зарасу, помимо того, что он стал живым свидетельством и символом моего лекарского мастерства, я видел в его временной слабости прекрасную возможность разлучить их с царевной Техути, прежде чем эти двое окончательно разрушат мой тщательно составленный план установления союза между верховным правителем Крита Миносом и моим фараоном Тамосом, союза, который был совершенно необходим для выживания Египта как независимого государства.

И вот на пятый вечер после нашего возвращения к полосатому утесу я пригласил в свой шатер вельможу Ремрема и Гуи, чтобы дать им новые приказы. Зарасу я велел присутствовать на встрече. Естественно, я предполагал, что они с Гуи будут лишь наблюдателями, а не участниками принятия важнейших решений. Мы вчетвером уселись в шатре, перед каждым стоял сосуд с прекрасным вином, чтобы облегчить тоску от принятия трудных решений, предстоящих нам, как вдруг я почувствовал на спине дуновение прохладного вечернего воздуха. Я быстро обернулся, собираясь поймать того, кто подслушивал нас. Но, к моему ужасу, в сопровождении волны своего аромата в шатер вплыла царевна Техути.

– Не прерывайте ради меня своего обсуждения, вельможи. Не обращайте на меня внимания. Я не скажу ни слова. Буду сидеть так тихо, что вы забудете о моем присутствии.

Чтобы оставаться совершенно незаметной, Техути надела великолепное платье из золотистого тонкого, как паутинка, шелка, который я очень дорого купил ей на базаре в Фивах. Тогда она согласилась с моим распоряжением не надевать это платье раньше, чем мы прибудем на Крит и она впервые предстанет перед Верховным Миносом. Может, она забыла о нашем договоре?

На ногах у нее были серебристые сандалии. Шею украшало ожерелье Хатор и другое – из сверкающих драгоценных камней, в основном сапфиров и изумрудов. Волосы были сверкающим чудом, которое затмевала только ее улыбка.

Я никогда не видел ее такой прекрасной.

Взмахнув золотистой юбкой, она села у моих ног, поставила локти на колени, а подбородком оперлась о руку, так что алмаз, который я ей подарил, сверкнул на свету. Потом искоса взглянула на Зараса и постаралась казаться невинной.

Откуда женщины знают то, что недоступно нам, мужчинам? Я не говорил ей об этой встрече; на самом деле я созвал их всего час назад, причем не сказал, что мы будем обсуждать. Она не могла знать, что происходит. Но вот она сидит воинственно нарядная с решительным блеском в глазах, который мне так хорошо известен…

– Пожалуйста, продолжай. Что ты хотел сказать, Таита, дорогой? Я пообещала не мешать тебе.

– Спасибо, о царевна.

Я мешкал. Есть ли возможность избежать стычки? Конечно. Я носитель фараонова ястреба. Моими устами говорит царь. Никто не посмеет перечить мне. Или посмеет? Я собрал все свое мужество.

– О высокородные, я разговаривал с аль-Намджу, нашим проводником, и с Кондосом, главным хранителем царских конюшен, и оба они согласны с тем, что наш отряд слишком многочислен, чтобы дольше оставаться здесь, в Майя. Напомню вам, что помимо людей и царевен у нас более трехсот лошадей и верблюдов. При нашем расходе воды через несколько дней водоем в пещере опустеет. Как вы все понимаете, это будет катастрофа.

– Конечно! Нет сомнений, пора выступать.

Высказывая свое согласие, Ремрем погладил бороду; я знал, что в ней есть серебряные пряди, но он красит ее хной, чтобы скрыть свой истинный возраст. Он великий вельможа и хитрый доблестный воин. Я люблю его как брата; во многом он и есть мой брат. Но у Ремрема есть один недостаток. Он неизлечимо тщеславен во всем, что касается его внешности.

Я кивнул, благодаря за поддержку, и продолжал говорить.

– Все не так просто, мой вельможа. Аль-Намджу говорит, что следующий оазис на нашем пути называется Зейнаб, что означает «Бесценное сокровище». До него больше двухсот лиг. Нам потребуется десять дней, чтобы покрыть это расстояние. А значит, когда мы туда придем, наши животные устанут и будут страдать от жажды. Нам придется провести в Зейнабе не меньше двух недель, чтобы они вновь набрались сил. Но Зейнаб – маленький оазис. Тамошней воды нашему отряду хватит всего на несколько дней.

Я замолчал, предлагая Ремрему или кому-нибудь другому предложить разумный выход из нашего затруднения. Это позволило бы мне снять с себя часть вины, когда царевна Техути рассердится и начнет кричать – а она обязательно это начнет, как только услышит подробности моего замысла. Повисло тяжелое молчание. Мне пришлось продолжить, принимая на себя все последствия.

– Единственное решение – разделиться и отправить половину людей и животных вперед, в Зейнаб. Вторая половина останется здесь на две недели, чтобы дать первой возможность уйти. Такое разделение сохранится до конца пути. Мы воссоединимся не раньше, чем достигнем Двуречья. Так нам не будет грозить опасность полностью истощить запасы воды в одном из оазисов на пути.

Все задумались. Наступила тишина.

– Как всегда, у твоего плана множество достоинств, – гулким рокочущим голосом заговорил наконец Ремрем. – И, насколько я тебя знаю, ты уже решил, как разделить отряд.

Я улыбнулся и чуть наклонил голову в знак согласия.

– Ты, вельможа Ремрем, возьмешь под свое начало передовой отряд. В него войдет половина людей и все верблюды. Вдобавок твоим заботам поручаются царевны Техути и Беката. Естественно, их будет сопровождать наперсница – критская девушка Локсис.

– Благодарю, вельможа Таита. Твоя вера в меня отрадна.

У Ремрема есть способность даже простые утверждения делать напыщенными.

Я глубоко вздохнул и продолжил:

– Когда две недели спустя я последую за вами, я приведу лошадей. Во втором отряде со мной останутся сотник Зарас и военачальник Гуи. Гуи нужен, чтобы обеспечить уход за лошадьми. – Я посмотрел на него, и он кивнул. Гуи не терпел разлуки со своими любимыми животными. Потом я повернулся к Зарасу. – За две недели ты достаточно оправишься от раны, чтобы безопасно продолжить путь.

Мой план был почти гениален. Царевны уедут вперед с Ремремом. Со мной останутся Зарас и Гуи. Единым ударом я отделяю девушек от мужчин, и все мои люди, Зарас и животные придут в Вавилон не устав и невредимые. Но, что самое главное, царевны прибудут в Вавилон нетронутыми.

Я не хотел смотреть на Техути. Я надеялся, что не оставил ей лазейки, и ей придется сдаться.

– Нет. – Голос ее звучал мягко, но холодно. – Не думаю, что это хорошая мысль, вельможа Таита.

Я снова перестал быть дорогим Татой и стал вельможей Таитой.

Я знал, что был излишне оптимистичен. Просунув руку в складки одежды, я взялся за царского ястреба, который у меня всегда с собой. Чтобы победить, мне понадобится вся власть.

– Жаль это слышать, о царевна. Я был уверен, что ты поймешь необходимость такой меры, как это сделал вельможа Ремрем.

– Ты предлагаешь мне эту безделушку?

Не дожидаясь ответа, она протянула руку и отобрала у меня ястреба. Я так удивился, что не попытался воспротивиться.

– Правду ли говорят, вельможа Таита?

– Что говорят, о царевна?

– Что устами того, у кого эта печать, говорит фараон.

– Да, о царевна, это правда.

– Посмотри, у кого он, о благородный.

Теперь все трое поняли, что идет сражение, и безуспешно пытались скрыть свой интерес. Даже мне стало ясно, что я начинаю выглядеть нелепо. Чувствуя, что у меня на лбу появились морщины, я разгладил их и поклонился Техути.

– Не могу дождаться, когда ты заговоришь благородным голосом фараона, – попробовал я пошутить. Шутку приняли плохо. Техути скорчила трагическую гримасу, и ее прекрасные глаза наполнились слезами.

– О дорогой Таита, – прошептала, почти всхлипнула она, – пожалуйста, не будь со мной столь жесток. Ты единственный отец, какого я знала. Не отсылай меня, умоляю. Ты обещал моим брату и матери, что всегда будешь заботиться обо мне. Ты единственный, кого я люблю и кому верю. – Она всхлипнула и протянула мне ястреба. – Вот. Возьми. Отошли меня, если должен. Я сделаю все, что прикажешь.

Заинтересованные слушатели перестали улыбаться. На их лицах появились отчаяние и ужас. Все укоризненно смотрели на меня. Неожиданно я стал злодеем.

Конечно, никто из них не знал, как она прекрасно притворяется. Она выставила меня негодяем и трусом. Я утратил всякое стремление к сопротивлению.

– Прости меня, Техути. Скажи, чего хочешь, и получишь это.

– Мы с Бекатой останемся с тобой, нашим настоящим отцом. Вот и все.

Она подавила рыдание, но это было уже лишнее. Она знала, что победила. И победила, даже не упомянув мужчину, из-за которого все это затеяла.

Через четыре дня в прохладе вечера вельможный Ремрем с половиной нашего отряда вышел к оазису Зейнаб, в двухстах лигах к северу. Я взял с собой Техути, и мы провожали Ремрема первые пять лиг его путешествия. Потом попрощались, и мы вдвоем повернули назад, к пещере Майя. Наши телохранители – двадцать человек из отряда Синего Крокодила – немного отстали, но держались на таком расстоянии, чтобы в случае опасности подоспеть и в то же время не слышать нашего разговора.

Перед отъездом я пригласил царевну Бекату поехать с нами, но, к моему удивлению, она отказалась под предлогом, что должна дописать иероглифами свиток – выполнить задание, которое я ей задал. Беката обычно не столь прилежна. Теперь мне предстояло узнать, что вызвало у нее такой неожиданный интерес к письму.

Первую лигу мы с Техути ехали стремя к стремени в дружеском молчании. Потом она неожиданно спросила:

– Ты ведь знаешь, кто мой отец? Я почти ничего о нем не знаю. Ты раньше никогда не говорил о нем. Пожалуйста, расскажи, Таита.

– Все в Египте хорошо знают твоего отца. Это бог фараон Мамос, восьмой фараон с таким именем в своем роду. Он был опорой царства, справедливым, великим, все видящим и милосердным…

– Нет, это не он, – решительно возразила Техути. – Пожалуйста, не лги мне, милый Таита.

Это обвинение совершенно огорошило меня; я повернулся в седле и в тревоге смотрел на нее, собираясь с мыслями.

– Кажется, меня ввели в заблуждение. – Я хотел презрительно рассмеяться, но даже мне самому мой смех показался деланным. – Если не фараон, то скажи, кто тот счастливец, чьей дочерью ты стала. Поистине я ему завидую.

– Моим настоящим отцом был вельможа Тан, а его отцом – Пианки, вельможа Харраб. Его матерью была освобожденная рабыня Техену. Я унаследовала ее светлые волосы и голубые глаза. Говорят, она была прекрасна. Говорят, отец был похож на нее и тоже очень красив. Говорят, он был самым красивым мужчиной в Египте.

– Кто внушил тебе эту… – я собирался сказать «откровенную чушь». Но сделал над собой усилие и сумел остановиться.

– Мама. Царица Лостра. А теперь скажи, что она мне солгала!

Я был в замешательстве, почти в панике. Трон фараона и само существование Египта сотрясались. Небо готово было рухнуть на меня. Я никогда не слышал более опасного утверждения.

– Кому еще ты сказала? – сумел я наконец спросить.

– Никому, только тебе.

– Ты понимаешь, что произойдет, если ты кому-нибудь скажешь?

– Дорогой Таита, я не полная дура.

Она наклонилась с седла и взяла меня за руку, как мать, успокаивающая испуганного ребенка.

– Ты уверена, что никогда не говорила об этом с братом? – спросил я, и мой голос резко прозвучал в моих собственных ушах. – Фараон знает? Беката? Ей ты говорила?

– Нет, – отвечала Техути спокойно и уверенно. – Беката еще глупа и мала. А Мема убило бы, если бы он узнал, что он не настоящий фараон.

– Это тебе тоже сказала мама? – Я потряс ее руку; теперь я был в ужасе. – Она все тебе рассказала? Пожалуйста, скажи, что я тебя не понял.

– Ты прекрасно меня понял. Мама рассказала мне, что все мы трое – дети вельможи Тана, а не фараона Мамоса. Мы все трое незаконнорожденные.

– Зачем ты сейчас говоришь мне об этом, Техути?

– Затем, что очень скоро я окажусь в том же положении, в котором была мама. Ты спас ее… – начала она, и я замотал головой. – Не тряси головой, вельможа Таита, – рассмеялась она. Действительно рассмеялась мне в лицо! – Ты спас маму, а сейчас должен спасти меня.

Она была права. Единственной любовью моей жизни была царица Лостра, но ее давно не стало, и ее место заняла Техути. Я ни в чем не мог ей отказать, но мог хотя бы обозначить свои правила и условия. Она почти несомненно не станет соблюдать их, как и ее мать, но попытка не пытка.

– Скажи мне точно, чего ты от меня требуешь, Техути?

– Моя мать была замужем за царем, но у нее был и муж по ее выбору. Она рожала детей от него, а не от царя. Она не могла устроить это сама. Ты помог ей. Разве не так?

– Да, так, – признался я. А что мне оставалось.

– Большую часть жизни я прожила в гареме брата, – продолжала Техути. – У него двести жен, но любит он всего одну. Масара стала первой из них и родила ему троих сыновей. Я бы удовольствовалась тем, что есть у нее. Но я видела, как несчастны остальные жены. У большинства их за все время после свадьбы он побывал не больше одного или двух раз. Знаешь, что они делают, Таита? – спросила она, и в голосе ее зазвучало глубокое неодобрение. – Они играют с собой или с другими женщинами гарема, а не с мужчинами… с мужчинами, которых хотели бы и любили. Им делают игрушечные уды из слоновой кости или серебра. Они запихивают эту ужасные штуки в себя или друг в друга. – Она замолчала и содрогнулась. – Это так печально. Я не хочу стать такой, как они.

Я видел, что лицо ее изменилась, стало мрачным. Увидел неожиданные слезы в углах ее глаз. Она больше не играла.

– Я знаю, что ты отвезешь меня в чужую незнакомую землю. И отдашь старику, морщинистому и седому, с холодными руками и зловонным дыханием, отчего меня будет тошнить. Он будет делать со мной всякие гадости… – Она подавила рыдание. – И я хочу, чтобы перед тем, как это случится, ты дал мне то, что было у моей матери. Хочу быть с мужчиной, который заставляет меня смеяться, мое сердце биться быстрей. С мужчиной, который меня любит и которого искренне люблю я.

– Ты хочешь Зараса, – мягко сказал я. Она задрала подбородок и посмотрела на меня сквозь слезы.

– Да, я хочу Зараса. Всего один раз я хочу любить и прижимать любимого к сердцу. Я хочу, чтобы Зарас стал моим мужем, чтобы он глубоко вошел в меня. Если ты дашь мне это хоть ненадолго, я с готовностью выполню свой долг перед фараоном, перед Египтом и перед тобой, мой дорогой Таита.

– Ты обещаешь, Техути? И никогда никому не скажешь, даже родным детям?

– Моя мать… – начала она, но я перебил.

– У твоей матери были особые обстоятельства. У тебя их не будет. Ты должна дать мне слово.

– Даю слово, – согласилась она, и я не мог усомниться в ней.

– Ты должна понять, что не будешь носить детей Зараса – никогда.

– Я бы хотела, чтобы было иначе, Таита. Я очень хотела бы получить своих собственных маленьких Зарасов. Но я знаю, что должно быть так, как ты говоришь.

– Каждый месяц, когда должен будет расцвести красный цветок твоей женственности, я буду давать тебе настой. И вместе с кровью из твоей утробы извергнется младенец.

– Я буду его оплакивать.

– Став женой Верховного Миноса, ты навсегда откажешься от Зараса. Ты будешь жить в царском гареме на Крите. Зарас вернется в Египет. Ты больше никогда его не увидишь. Ты понимаешь это, Техути?

Она кивнула.

– Говори! – приказал я. – Скажи, что понимаешь.

– Я понимаю, – отчетливо произнесла она.

– В вашу с Миносом брачную ночь я дам тебе мочевой пузырь ягненка, наполненный кровью. Когда Минос возьмет тебя на ложе, пузырь разорвется. Это убедит его в твоей девственности и чистоте.

– Понимаю, – прошептала она.

– Ты никому не скажешь, – настаивал я. – Даже Бекате. Особенно Бекате.

Ее младшая сестра неисправимая болтушка и ничего не способна сохранить в тайне.

– Я никому не скажу, – согласилась она, – даже младшей сестре.

– Ты понимаешь, в какой будешь опасности, Техути? Минос будет господином над твоей жизнью и смертью. Глупо обманывать царя. Тебе придется очень постараться, чтобы никто никогда не узнал правды.

– Понимаю. Я знаю, что ты рискуешь не меньше меня. И еще больше люблю тебя за это.

Конечно, это было безумие, но я за свою жизнь совершал много безумных поступков. Единственным моим утешением было то, что у меня будет немного времени, чтобы приготовиться. Зараса сдерживают раны. Он еще не в состоянии отдаваться безумствам любви. Однако выздоравливает он быстро.

Два дня спустя ко мне пришел Зарас и спросил позволения говорить.

– С каких это пор тебе нужно мое позволение? Раньше его отсутствие тебя не останавливало.

Он выглядел смущенным.

– Царевна Техути хочет, чтобы я учил ее военному делу и обращению с мечом. Я сказал, что на это нужно твое разрешение.

– Вероятно, это не слишком разумно, Зарас. Ее царское высочество обычно получает желаемое.

– Я не хотел проявить неуважение, – поторопился он заверить, и я рассмеялся при виде его отчаяния.

– Царевна – отличная лучница, – заметил я. – Она очень проворна. У нее острое зрение и хорошие сильные руки. Не сомневаюсь, она научится владеть мечом. И это умение может очень пригодиться ей в будущем. Кто знает? Однажды оно даже может спасти ей жизнь.

Сам не понимаю, почему я это сказал. Как показали события, это было одно из величайших преуменьшений в моей жизни.

– Никаких возражений, мой господин, – торопливо согласился Зарас. – Напротив, я сочту это великой честью.

– Тогда действуй. Мне будет очень любопытно посмотреть, чего ты от нее добьешься.

Я больше не думал об этом, хотя это не вполне верно. Я больше не думал почти ни о чем. В последующие недели Зарас и Техути причинили мне немало боли.

Зарасу с каждым днем возвращались силы. Если со своими людьми он был строг, то к себе еще более безжалостен.

Каждое утро на рассвете он устраивал для своих людей бег по пересеченной местности. Я бежал с ними. Природа наделила меня огромной силой и выносливостью, и я не отстаю от тех, кто моложе меня вдвое и даже еще моложе.

Вначале я видел, как тяжело приходилось Зарасу, и поражался тому, как умело он скрывает от всех свои страдания – от всех, кроме меня. Но через несколько дней он уже не отставал от меня, первым начинал бросок отряда и смеялся над моими шутками и остротами.

Я одобрял его старания и постоянное стремление к совершенствованию. С другой стороны, у всего есть пределы. Поведение, приемлемое для обычных людей, не всегда пригодно для высшей знати.

Когда, не посоветовавшись со мной, Зарас решил, что в следующий раз все побегут, прихватив мешок с песком в четверть собственного веса, я понял, что пренебрегаю иными другими, более важными обязанностями. Вместо того чтобы бессмысленно бегать по пустыне, соревнуясь с молодыми сорванцами, мне надлежало учить царевен математике и астрологии и написать заключительную часть трактата по родословию богов. По моему мнению, разум всегда нужно ставить перед физической силой.

Пока мы оставались в пещере Майя, чтобы вельможа Ремрему и его отряд могли дойти до оазиса Зейнаб, у меня было время читать и планировать наше прибытие в Вавилон. Время проходило приятно, хотя и не быстро.

На долю прочих в нашем обществе оставались более великолепные и ошеломляющие события. Главным среди них было то, что Беката и Гуи раздружились.

По настоянию Бекаты Гуи ежевечерне учил ее ездить верхом. Под его руководством она быстро становилась бесстрашной наездницей. Она всегда была бесстрашной, а равновесие в седле умела держать лучше большинства воинов Гуи. Эти храбрецы всегда были по натуре колесничими, и большинство их предпочитало быть за лошадью, а не на ней.

С другой стороны, Беката любила ездить быстро и красиво, как учил ее я. И всегда добивалась от лошади лучших результатов. Она любила демонстрировать свое мастерство и всегда ездила лучше при зрителях.

Однажды вечером Гуи учил ее игре в шары. Шаром назывался большой и тяжелый мяч, сшитый из полосок кожи. В командах по четыре игрока, цель игры – пронести шар между двух вертикальных стоек в конце отмеченного участка, а команда противников мешает этому. Игра грубая и шумная, и обычно за ней следят толпы народу.

В тот вечер Гуи учил Бекату нагибаться на скаку и подхватывать шар, который катится по неровной земле и подпрыгивает перед ее лошадью. Как обычно, собрались зрители – человек пятьдесят свободных от дежурства воинов и других бездельников окружили поле.

Беката, пустив лошадь галопом, мчалась по полю. Обе ее руки были свободны, она правила коленями.

Гуи, держа в руках шар, стоял на боковой линии и поджидал ее. Беката подъехала, и он бросил шар перед ней. Она наклонилась в седле, чтобы подобрать его; вся ее тяжесть пришлась на ближнее стремя. По моему опытному критическому суждению, это было изящнейшее спортивное упражнение. Толпа одобрительно вопила, и я присоединился к общим выкрикам.

Беката казалась совсем маленькой на спине большой лошади, но тем не менее сумела дотянуться до одной из четырех кожаных ручек шара. И начала торжествующе поднимать добычу.

Но тут кожаное стремя лопнуло, и Беката, к моему ужасу, слетела с седла. Я побежал еще до того, как она коснулась земли. Я был уверен, что она погибнет или будет серьезно ранена. Гуи был не менее проворен, но в этот миг он был к ней ближе.

К моим радости и облегчению, Беката поднялась и стояла, дрожа от страха и гнева. Она приземлилась прямо в груду свежего конского навоза. Навоз прервал ее падение и, вероятно, спас ей жизнь, но не улучшил ее вида и не пощадил достоинства.

С ног до огненных завитков волос она была вымазана жидким зеленым навозом. Гуи, не добежав до царевны, остановился и глядел на нее. Я видел, что он растерялся. И, прежде чем я успел добежать, умиротворить Бекату и предотвратить кризис, Гуи сделал все, чтобы ускорить его. Он расхохотался.

Беката ответила естественным для нее образом – одним из своих знаменитых припадков. Она по-прежнему сжимала шар в руках. И бросила его в голову Гуи. Тот не ожидал этого и был захвачен врасплох. Бросок был в упор, шар тяжелый, а высохшая кожа тверда, как железо. Удар пришелся Гуи в нос, хлынула кровь. Но даже это не могло смягчить оскорбленную гордость Бекаты.

Она наклонилась, быстрым движением набрала в обе пригоршни навоз из кучи, в которой стояла, бросилась к Гуи и обеими руками прижала навоз к его разбитому носу.

– Если считаешь меня смешной, начальник над воинами Гуи, посмотри теперь на себя, – сказала она ему в холодной ярости. Потом развернулась и направилась в царские покои. Никто из зрителей не посмел рассмеяться, даже я.

Гуи никогда больше не приглашали за царский стол. Никогда больше не выделяли среди прочих, забрасывая остатками еды, никогда уже он не давал уроки верховой езды.

Через несколько дней я подслушал разговор между Бекатой и Локсис. Говорили они на минойском, в отдельном шатре, который я отвел для обучения царевен. Я стоял за шатром, восхищаясь видом многоцветных утесов над лагерем. Конечно, я не подслушивал сознательно, но порой, задерживаясь в этом месте, прежде чем войти в шатер, я слышу любопытные разговоры своих воспитанниц.

– Ты еще не простила Гуи? – спросила Локсис, и Беката яростно ответила:

– И никогда не прощу. Он осел и варвар. Когда я стану царицей Крита, наверно, прикажу отрубить ему голову.

– Это было бы забавно. Пригласишь меня посмотреть?

– Я не шучу, Локсис. Я говорю серьезно.

– Но ты сказала нам с Техути, что он для тебя единственный мужчина в мире.

– Я передумала, – высокомерно ответила Беката. – Зачем мне уродливый старик, дурно воспитанный и с сорока женами?

– Он не так уж стар, Беката, и красив. И я точно знаю, что в Фивах у него всего пять жен, некоторые из них хорошенькие.

– Он дряхлая развалина, – отрезала Беката. – Вероятно, старше Таиты. А со сломанным носом и лицом в навозе он больше не кажется мне красивым. Пусть достается своим пяти женам. Больше не хочу иметь с ним ничего общего.

Я простил Бекате грубый выбор слов и пренебрежительное замечание о моем возрасте. Для меня решился один из насущных вопросов. Мне больше не нужно было стеречь девственность и Бекаты, и ее старшей сестры.

Я закашлялся, и голоса в шатре смолкли. Когда я вошел, обе девушки склонились над табличками для письма. Обе похвально трудились, копируя свиток с трактатом по истории Египта, который я сам написал несколько лет назад, и переводя его на критский язык. Беката едва взглянула на меня, когда я остановился возле нее.

– Я глубоко одобряю твою прилежность и совершенство иероглифов, о царевна. Но почему с тобой нет твоей сестры?

– А, она там, занята. – Беката показала кисточкой. – Сказала, что придет позже.

И вновь вернулась к свитку, над которым трудилась.

Я слышал пение воинов, доносившееся с отведенного для учений места на краю нашего лагеря, но это было таким обычным делом, что я не обращал на него внимания. Однако слова Бекаты меня заинтересовали, я вышел из шатра и отправился на разведку. Вокруг площадки для упражнений стояла толпа конюхов, артистов, слуг, рабов и прочих сопровождающих отряд. Они были так увлечены, что мне пришлось толкать их посохом, чтобы они расступились и пропустили меня. Дойдя до края площадки, я остановился и стал искать Техути, но нашел ее не сразу.

Перед рядами своих людей стоял Зарас. Все были в легких доспехах и с поднятыми забралами, так что видны были лица. Стояли вытянувшись в струнку и держали мечи, как положено, касаясь лезвием губ.

– Обмен ударами! – громко приказал Зарас. – Двенадцать ударов и выпадов. Раз…

– Раз! – хором повторили его люди, одновременно пригнувшись, сделав выпад и распрямившись. Клинки блеснули золотом в лучах низкого солнца.

И тут в центре первого ряда я заметил маленькую фигуру. На мгновение я усомнился в том, что вижу. Потом понял, что не ошибся и это действительно Техути. На ней были прекрасно подогнанные одежда воина и доспехи. По крайней мере три ее служанки из Нубии отлично владели иглой и могли сшить такие одежды за вечер. А один из отрядных кузнецов мог подогнать доспехи по ее стройной фигуре. Она размахивала новеньким, таким же, как у всех, мечом, выкованным для человека в полтора раза выше ее.

Лицо царевны раскраснелось. Волосы промокли от пота, одежда тоже. Я был в ужасе. Она походила на крестьянку, которая весь день жала полбу или мотыжила поля своего мужа. Ее окружали грубые воины, и она вела себя так, словно ничуть не стыдилась своего вида и ущерба, который причиняла своему высокому происхождению и положению.

Конечно, я давал согласие на то, чтобы Зарас научил ее владеть мечом. Признаю, я одобрил это занятие. Но я считал, что эти уроки он будет давать ей наедине; обычные люди их не увидят.

Добрые боги свидетели, что я не заносчив, но у царской снисходительности должны быть пределы.

Моим первым побуждением было броситься на площадку, схватить Техути за шкирку, утащить в уединение царских покоев и в самых резких словах объявить ей, что в дальнейшем ей надлежит одеваться более подобающе и приличнее вести себя, когда на нее смотрят люди.

Но победил здравый смысл. Я знал, что она в присутствии всех воинов откажется меня слушать и это подорвет почтение и уважение ко мне. И, пока я медлил, возможность была упущена.

Я наблюдал. Царевна выполняла упражнение с таким мастерством и изяществом, что окружающие казались неуклюжими пахарями. Она ни разу не пропустила шаг и не нарушила строй. Ловко перекладывала меч из правой руки в левую, делала выпады и рубила левой рукой так же быстро и точно, как правой. Лицо ее превратилось в маску сосредоточенной решимости. Она выполняла задание с высоким мастерством, очень красиво, и невозможно было усомниться в силе этих стройных рук, владеющих мечом. Выполняя упражнения, царевна заставляла меч петь грозную смертоносную песню. А закончив, замерла, неподвижная, как изваяние из слоновой кости, не шелохнувшись, держа меч так, словно он из паутины, а не из тяжелого металла.

– Закончено! – распорядился Зарас.

Зрители бурно захлопали, они кричали и топали. Тут кто-то один произнес ее имя, разделив его на три отчетливых слога:

– Те-ху-ти!

Этот крик сразу подхватили остальные:

– Те-ху-ти!

Их восхищение было заразительно. Переполняемого гордостью и любовью к своей маленькой воспитаннице, меня захватило это преклонение.

– Те-ху-ти!

Забыв о своем достоинстве, я присоединился к хору.

Наконец с севера в пещере Майя прибыл всадник на верблюде. Он принес от вельможи Ремрема послание, в котором сообщалось, что передовой отряд выступает из оазиса Зейнаб, где отдыхал две недели.

Ремрем заверял меня, что все в порядке. Он не потерял ни одного человека и только одного верблюда, который сломал ногу в схватке с другим самцом. Ремрему пришлось убить этого верблюда, а его мясо скормить людям. Он советовал мне как можно скорее добраться до Зейнаба; оазис будет пуст, а воду пополнят подземные источники.

Я отдал приказ Зарасу, но потребовалось еще два дня, чтобы свернуть лагерь и навьючить животных. Тем временем я позвал Зараса в свой шатер и приказал ему раздеться, чтобы проверить, как заживают его раны. Я нашел, что он в великолепной физической форме. Шрамы были почти не видны, в частности потому, что на его теле в изобилии выросли темные волосы. Он заверил, что, несмотря на внутренние раны, его органы пищеварения действуют так же успешно, как раньше; я решил не требовать от него демонстрации этого действия. Утром я видел, как он вернулся, пробежав десять лиг в полном вооружении и с мешком песка на плече.

Мы выступили из пещеры Майя к вечеру, когда солнце умерило свой пагубный жар. Шли всю ночь, дорогу освещала убывающая луна. С восходом солнца мы вновь разбили лагерь, оставив позади почти двадцать лиг. Я был доволен. Прежде чем лечь отдыхать, я обошел новый лагерь, желая убедиться, что все в порядке. Меня всегда удивляло, что несколько моих слов так высоко ценят даже самые ничтожные члены нашего отряда. Часто забываешь, как уважают твои способности те, кто ими не обладает.

Но на этот раз мое хладнокровие разлетелось вдребезги от рева, который встретил меня, когда я вернулся в царский лагерь. Этот рев я услышал еще издалека. Плач, крики отчаяния, яростные возражения – все это далеко разносилось в воздухе пустыни. Я побежал, убежденный, что на нас обрушилась смерть.

Вбежав в лагерь, я увидел, что служанки и слуги почти обезумели от ужаса. Ответить на мои вопросы они не могли. Меня так разозлила их тупость, что я схватил одну из нубийских служанок за плечо и затряс ее, стараясь привести в чувство. Как оказалось, напрасно. Шум вокруг меня превратился в настоящую какофонию.

Я торопливо выпустил девушку и заверил ее, что не собираюсь наказывать, а потом пошел в центральный шатер, принадлежавший Техути. Войдя, я вынужден был протискиваться сквозь толпу плачущих женщин. Царевна лежала на ложе, лежала на животе, уткнув лицо в ладони. Все ее тело содрогалось от рыданий.

Услышав мой голос, она вскочила и бросилась ко мне в объятия.

– В чем дело, малышка? Кто-то умер? Что случилось?

– Мое кольцо! Я потеряла кольцо… я уверена, что его украли.

– Какое кольцо?

На мгновение я растерялся.

Она вытянула левую руку, растопырив пальцы.

– Мое кольцо исчезло. Кольцо, которые ты мне дал, волшебное кольцо с алмазом, что ты привез из крепости Тамиат.

– Не огорчайся. Мы его найдем.

Я успокоился, услышав, как незначительна причина трагедии.

– Но что если ты его не найдешь? Я люблю его больше всего на свете. Я убью себя, если оно потеряется.

– Прежде всего убери отсюда всех женщин, и мы сможем поговорить спокойно и разумно.

Используя посох и самые убедительные слова, я удалил плачущих женщин из шатра. Потом сел на ложе рядом с Техути и взял ее за руку.

– Теперь расскажи, когда ты в последний раз его видела, – попросил я.

Она задумалась, и, глядя ей в лицо, я понял, что, несмотря на плач и жалобы, несмотря на угрозу самоубийством, в глазах ее нет слез. Более того. Теперь, когда мы остались одни, она была спокойна и даже наслаждалась. У меня мгновенно ожили подозрения.

– Ах да! Вспомнила! – Лицо ее просветлело. – Теперь я знаю, где могла его потерять. Вчера, перед самым выступлением из Майя, мы с Локсис и Бекатой отправились в последний раз поплавать в подземной пещере. Помню, что сняла кольцо, прежде чем войти в воду, и положила в ту же трещину в скале, куда всегда. Так что я не теряла кольцо. Должно быть, просто оставила его там.

– Ты уверена? Ты не могла уронить его где-нибудь еще? – серьезно спросил я, уступая ее выдумкам и фантазиям.

– Да, уверена. И я не могла уронить его в другом месте, – сразу ответила она.

– Что ж, тогда все просто, – улыбнулся я. – Твоим бедам конец, Техути. Я пошлю начальника на воинами Гуи назад в Майя, чтобы он нашел твое кольцо. На своем резвом коне он вернется еще до завтрашнего утра.

– Но… – Я застал ее врасплох. В отчаянии она стиснула руки. – Но… Я не хочу, чтобы ты посылал Гуи.

– Почему? – невинно спросил я. – Гуи хороший человек.

– Думаю…

Она помолчала, словно пыталась найти убедительную причину. Я дал ей время придумать ее.

– Мне трудно будет описать Гуи, где в точности я оставила кольцо. Гуи чужеземец. Его египетский не очень хорош.

Я пристально смотрел на нее. Она же не могла смотреть мне в глаза.

– Возможно, у него акцент, но он достаточно владеет египетским, чтобы командовать воинами, – отверг я ее объяснение, но она придумала новую отговорку.

– Я не доверяю Гуи. Знаешь, как он унизил нашу бедную маленькую Бекату? Он украдет кольцо. Я ничего бы ему не доверила.

– В таком случае, может, тебе лучше самой вернуться к пещере и найти его?

– Об этом я не подумала! – радостно воскликнула она, приведя меня к выводу, которого давно ждала. – Ты прав, Таита. Мне придется поехать самой.

– Но ты не можешь отправиться одна. Я должен буду послать с тобой кого-нибудь. Не Гуи, конечно, ведь ты не доверяешь чужеземцам. – Я сделал вид, что задумался. – Я отправил бы за кольцом вельможу Ремрема, но его здесь нет. В любое другое время я бы сам поехал с тобой, но у меня болит спина, и я должен ее беречь.

Я положил обе руки на спину и поморщился, как от боли.

– Мой бедный Таита! Не хочу, чтобы ты рисковал своим здоровьем.

Она с тревогой смотрела на меня.

– Придумал! – воскликнул я. – Я пошлю с тобой сотника Зараса!

Она потупилась. Поняла, что я дразню ее, и у нее хватило скромности покраснеть. Она взглянула на меня и увидела, что я смотрю благожелательно. Тут она отказалась от игры и умилительно хихикнула. Потом обняла меня за шею и прижала к себе сильно до боли.

– Я тебя люблю, – прошептала она. – Очень.

Я ответил на объятие и прошептал:

– Было бы гораздо безопаснее, если бы ты оставила это дрянное кольцо у меня. Вдруг оно и правда соскочит с пальца.

Она сунула руку в складки одежды. А когда достала, пальцы были сжаты в кулак. Дразня, она держала кулак перед моим лицом.

– Я доверила бы тебе все, что угодно, кроме этого.

Она разжала кулак. На ладони лежало знаменитое кольцо.

– Когда я вернусь, оно будет у меня на пальце и я больше никогда его не сниму. Оно всегда будет символом моей любви к Зарасу. Даже если долг заставит меня навсегда от него отказаться, кольцо останется со мной, как напоминание о нем.

Они с Зарасом выехали через час и так гнали коней на юг, что сопровождавшие их телохранители отстали на целую лигу, когда они исчезли за далеким барханом.

Я чувствовал лишь легкую вину, так страшно погрешив против своего долга. И это чувство теснила радость: я смог дать это краткое время счастья двум столь дорогим мне людям.

Я не думал, что эти двое будут спешить обратно к каравану. И они меня не разочаровали. Мы ждали в оазисе Зейнаб почти неделю, и наконец они снова явились.

Когда они спешились у моего шатра, Техути прошептала Зарасу:

– Жди здесь. Я должна поговорить с ним с глазу на глаз.

Ярко освещенные солнцем, они не знали, что я наблюдаю за ними из тени шатра. Я прочел слова Техути по губам. Она не знала и этого.

Царевна вбежала в мой шатер. Когда я поднялся ей навстречу, она негромко и радостно вскрикнула и бросилась в мои объятия. Пока мы обнимались, я понял: за то недолгое время, что мы не виделись, она чудесным образом преобразилась из ребенка в женщину, из невзрачного металла в золото.

– Ты нашла то, что искала? – спросил я, не выпуская ее.

– О да, нашла. – Она показала руку. Сверкнул алмаз, но еще ярче сверкали ее глаза. – Оно мое любимое. Но то сокровище, что я нашла в пещере, я люблю еще больше.

– Не думаю, что нам следует это обсуждать, – торопливо перебил я и высвободился из ее объятий. – Ничего не хочу слышать об этом.

– Но я должна тебе рассказать! Рассказать все до мельчайших подробностей; потому что ничего удивительнее со мной не происходило.

Она говорила совершенно искренне.

Я посмотрел на выход из шатра. Там с виноватым видом стоял бедный Зарас – он очень походил на мальчика, которого поймали в чужом саду и который ждет, что его побьют. Я оставил эту тему, не развивая ее.

Я был так близок к Техути, что ее экстаз отчасти передался мне, а через меня всему отряду.

Лагерь превратился в оазис радости, полный улыбок и смеха. Однако меня обрадовало, как сдержанно вели себя Техути и Зарас, скрывая свою любовь. Думаю, я единственный знал, что произошло. Даже Беката, от которой мало можно утаить, как будто ничего не подозревала. Я гордился своим решением быть для их любви стражем, а не помехой. Это болезненно напомнило мне о времени, когда я играл ту же роль для отца и матери Техути.

Всем нам стоянка в Зейнабе казалась слишком короткой. Нужно было идти дальше. Неделя за неделей шли мы по следам, оставленным отрядом Ремрема в этом прекрасном диком краю. Как никакому иному месту на земле, пустыне присущи красота и величие, которые завладевают страстным сердцем и приближают нас к богам. Это были одни из самых памятных и приятных дней в моей жизни.

Но с каждым переходом на север мы догоняли вельможу Ремрема и его отряд, и наконец наши отряды объединились. Это входило в мой тщательно проработанный замысел, и объединение произошло всего в сорока лигах от Евфрата, хотя никаких указаний на то, что перед нами великая река, не было. Нас по-прежнему окружали голые каменистые холмы и пыльные выжженные солнцем долины.

Наш одноглазый проводник аль-Намджу привел нас в последний оазис перед рекой. Это место называлось Круус. Тут было сразу пятнадцать источников, все с хорошей пресной водой. Этим объяснялось довольно большая населенность и наличие обширных плантаций фиговых пальм и других возделываемых растений. Воды здесь хватало даже на то, чтобы недолго поить наш большой караван с его многочисленными животными.

Как только мы пришли в оазис, аль-Намджу явился ко мне с еще более мрачной, чем обычно, миной на уродливом лице.

– Уважаемый вельможа Таита! – Он поклонился. Я уже знал, что, с тех пор как казнили его предателя-сына, такое подобострастие означает какое-то нелепое требование или особенно неприятное и безрадостное объявление. – Отсюда дорога в халдейский город Ур на реке Евфрат четко обозначена, и по ней движется много путников. Река близко. Вы никак не заблудитесь, – сказал он мне.

– В таком случае тебе нетрудно привести нас в Ур, как велит наш уговор, аль-Намджу?

– Могучий и сиятельный Таита, прошу о понимании и сочувствии. Я не смею вступить в город Ур. Дело не только в моей никчемной несчастной жизни. У меня там кровные враги. Эти аккадцы – мстительные и опасные люди. Молю, отпусти меня и разреши уйти на юг, к Зубе, где я мог бы оплакать своего старшего сына.

Он выжал слезу из пустой глазницы. Зрелище не из приятных.

– Конечно, ты хочешь, чтобы я заплатил тебе полностью, как договорились? – спросил я. Он упал на колени и вырвал из бороды клок курчавых волос.

– Ты мой отец и господин. Выбор за тобой, но я бедный человек. Мне придется заботиться о вдове моего сына Гаруна и обо всех ее детях. Судьба всегда была ко мне жестока.

Обдумывая его просьбу, я слушал, как он перечисляет свои беды. Я не мог забыть, что он отец предателя и что сын часто идет в отца. С другой стороны, я заставил его убить родного сына. Квиты ли мы? – спросил я себя. Может быть, он страдал довольно?

Я человек добрый и щедрый, но, возможно, это скорее недостаток, чем достоинство. Я пожал плечами и сказал:

– Ты хорошо поработал для меня, аль-Намджу. Ступай с моим благословением.

Я открыл сумку и достал два серебряных мема. Их я опустил в его протянутую ладонь. Потом позволил ему поцеловать мне ноги и уйти.

Четыре дня спустя я стоял на низком холме над халдейским Уром и впервые в жизни смотрел на этот город и на зеленую реку Евфрат. Меня раздражало то, что Евфрат шире Нила: до сих пор я был уверен, что наша Мать Нил – самая большая в мире река.

Насколько хватал глаз, в обе стороны, берега Евфрата поросли густым лесом. В лесу расчищены обширные участки под возделываемые поля. После столь долгого путешествия по суровой пустыне приятно было видеть такое обилие зелени. На берегу подо мною раскинулся город Ур. В центре высился большой зиккурат, храм, посвященный богине Иштар, главному божеству народов Шумера и Аккада. Это было здание в форме пирамиды, с пятью уменьшающимися террасами, каждая из которых возвышалась над предыдущей. Зиккурат служил не только храмом, но и убежищем для жрецов и жриц, когда река выходила из берегов и затопляла город и его окрестности.

Мы начали спускаться к городу. Я ехал в голове колонны с вельможей Ремремом и царевнами, но, прежде чем мы достигли подножия холма, из главных ворот городской стены из красного кирпича вышла процессия жрецов и жриц и двинулась нам навстречу.

Хотя Вавилон был всего в ста двадцати лигах выше по течению, я не хотел являться в столицу царя Нимрода сразу после того, как мы пересекли пустыню. Я хотел поразить вавилонян нашими богатством и пышностью. Сейчас, в изношенной одежде, мы скорее походили на бедуинов, чем на представителей самого сильного и процветающего государства в мире.

Когда процессия приблизилась, я узнал в ее главе, шедшем между верховными жрецами и жрицами богини, вельможу Фат Тура, посла Египта в Шумере. Мы с ним знали друг друга задолго до того, как он покинул Фивы, чтобы занять свой нынешний пост. Я не сомневался, что этот усердный и надежный чиновник тщательно подготовил наш приезд в Вавилон. Я спешился, чтобы тепло встретить его, и мы вместе прошли к городским воротам, беседуя, как старые друзья.

– По твоей просьбе, Таита, я нанял десять больших речных барж, чтобы отвезти тебя, царевен и первых лиц посольства вверх по течению, в Вавилон, как только вы будете готовы. Естественно, я буду вас сопровождать. Но между тем настоятельно советую, чтобы большая часть вашего каравана двинулась вперед по дороге на Вавилон и там ждала вашего прибытия.

К тому времени как мы устроились в большом зиккурате, в покоях, приготовленных для нас Фат Туром, солнце уже садилось. Я оставил царевен и их служанок доставать все наряды, привезенные из Фив. Они наконец могли начать прихорашиваться, готовясь к перед прибытием ко двору царя Нимрода в Вавилоне.

Я объяснил царевнам, как важно, чтобы они произвели впечатление на царя Нимрода и на критского посла, который доложит обо всем своему господину, верховному повелителю Крита Миносу.

Вечером я ужинал с Фат Туром и Ремремом. Мы сидели на широкой террасе зиккурата под звездным небом и наслаждались золотым речным окунем длиной с мою руку, которого утром поймали в Евфрате, запивая сочное розовое мясо приятным красным вином из виноградников на речном берегу – его нам подали несколько сосудов.

Поев, мы перешли к обсуждению моего великого плана войны с гиксосами до ее победоносного завершения.

– Как вы оба знаете, я намерен вовлечь царя Нимрода и Верховного Миноса в военный союз с нашим возлюбленным фараоном. Добившись этого, мы уложим царя Коррада на наковальню, где по нему будут бить три молота – до полного уничтожения.

– Как всегда, твои слова захватывают, дорогой Таита, но не слишком ясны. Я не очень понимаю, кто наковальня, а кто молоты, о которых ты так красноречиво говоришь, – сказал Ремрем.

Я про себя вздохнул. Разговоры с Ремремом иногда напоминают подъем калеки на гору. На каждом шагу ему приходится помогать.

– Прошу прощения. Я использовал метафору. Надо было выразиться яснее. Наковальня – это Сахара, а войска Крита, Шумера и нашего Египта – молоты.

– Тогда ты мог бы просто сказать, что мы заставим Коррада сдаться, – педантично упрекнул меня Ремрем. – Твое сравнение с наковальней и молотами сбивает с толку. Простая речь всегда предпочтительней, тебе не кажется?

– Несомненно, и я благодарен тебе, вельможа, за ученый совет, – ответил я так сдержанно, что сам удивился. – Однако я пытался сказать, что ни Шумеру, ни Криту нападение на гиксосов нужно, не так, как нам. – Я с облегчением перенес внимание на Фат Тура. – Я бы очень хотел услышать твой рассказ о позиции царя Нимрода. Возможно, ты нам прояснишь ее.

Фат Тур согласно склонил голову.

– Я с нетерпением ждал возможности встретиться с тобой лицом к лицу и объяснить то, что нельзя передать с голубями. Конечно, ты знаешь, что Нимрод унаследовал корону от своего отца царя Мардука, умершего четырнадцать лет назад.

– Да, – подтвердил я, – это я знаю.

– Последние тридцать лет своего правления Мардук восстанавливал Вавилон, превращая его в самый прекрасный и величественный город мира.

– Я слышал, что Мардук предпринял большие работы. Но сомневаюсь, что Вавилон может соперничать с Фивами.

– В таком случае, думаю, ты удивишься, – улыбнулся Фат Тур. – Считается, что на это Мардук истратил шестьсот лаков серебра. Но несомненно одно: его одержимость опустошила царскую сокровищницу.

Я удивленно смотрел на него. Мне потребовалось время, чтобы подобрать точные слова.

– Я считал, что Шумер так же богат, как Крит, а то и богаче?

И я недоверчиво покачал головой.

– Да. Так считает большинство. Я живу в Вавилоне пять лет и в первое время тоже верил в миф о великом богатстве Шумера. Лишь совсем недавно я узнал правду. У царя Нимрода не хватает денег, чтобы заплатить собственным визирям. Его административное управление развалилось. Войско ослаблено отсутствием оружия и снаряжения. Воины бегут сотнями, ведь ему нечем им заплатить. Вероятно, он не сможет начать наступление на гиксосов, хотя прекрасно понимает, что, не делая этого, подвергает свою страну большой опасности.

Мы с Ремремом молча смотрели на него.

Ремрем был потрясен. Я понимал, он видит, как рушится весь наш замысел. Он был уверен, что Нимрод Шумерский станет нашим могущественным союзником. Фат Тур уничтожил эту надежду.

С другой стороны, я обрадовался. Мне стал совершенно ясен дальнейший путь. Нимрод разорен. Он теряет войско – и страну. И наверняка в отчаянии. У меня в двойном дне фургонов и в седлах верблюдов спрятано почти десять лаков серебра, и еще сотни лаков лежат в сокровищнице фараона в Долине Царей. Царь Нимрод и Шумер наши. Я могу диктовать цену. Нимрод не посмеет мне отказать.

У меня в руках два молота, как бы ни придирался Ремрем к моим словам. Еще один молот ждет меня на острове Крите. Он почти ничего не стоит в серебре, но, если считать в несчастьях и разбитых сердцах, цена может оказаться грабительской.

Когда на следующее утро мой старший раб Рыжий принес завтрак и серебряный кувшин с вином, я проснулся в приподнятом настроении. Я разбавил вино розовой водой и пил его на террасе, глядя на великую реку, которая с начала времен находилась в центре истории.

Несмотря на только что полученные сведения о бедственном состоянии державы Нимрода, на величественный вид реки и далеких гор с заснеженными вершинами, несмотря на прекрасное вино в чаше, я чувствовал, как испаряется прекрасное настроение. Я знал, что упустил нечто очень важное, но, подобно комару, жужжащему над головой, это что-то ускользало от меня, и я никак не мог обнаружить его.

Я вновь обошел террасу и вдруг замер на полушаге. Рыжий в тревоге смотрел на меня.

– Я что-то упустил, господин? – озабоченно спросил он.

Я поставил ногу на пол.

– Ничего такого, что нельзя было бы исправить, – заверил я его. Прошел к столику для письма и вывел на листке папируса несколько слов. Сложил листок, запечатал и отдал Рыжему. – Пожалуйста, немедленно отнеси это высокородной царевне Техути, и постарайся передать это ей лично в руки. Потом ступай к главному конюху и скажи, что мне нужны две лучшие лошади. Пусть оседланные ждут во дворе. Я приду немедленно. И не хочу ждать.

Рыжий убежал выполнять мое поручение.

То, что мне было нужно, я никак не мог бы сделать в зиккурате. Я не сомневался, что здесь, в каменных стенах, есть тайные комнаты с потайными глазками, у которых дежурят слуги царя Нимрода или верховного жреца. Представляю себе, с какой радостью они донесли бы своим господам, что я везу перезрелый плод.

Я допил остатки вина с гораздо меньшими церемониями, чем оно заслуживало, и пошел к себе за плащом для верховой езды. Потом спустился к конюшням позади зиккурата. Техути заставила меня ждать меньше получаса и пришла веселая и смеющаяся. Ее прекрасное лицо было озарено счастьем и радостью; в ней появилась изящная красота, какой не было раньше. Она обняла меня, встала на цыпочки и прошептала на ухо:

– Рыжий говорит, у тебя есть для меня сюрприз. Поэтому я не должна говорить девочкам, что ухожу с тобой. – Она рассмеялась мне в лицо. – Скажи! Ну скажи! Ты знаешь, что я не выношу тайн, мой дорогой Таита.

– Пойдем туда, где мы можем быть одни.

Несмотря на ее пылкие заверения, что от нетерпения она сейчас же умрет, я посадил ее в седло и поскакал вперед, на берег реки Евфрат. Выехав на буксирную тропу, я пустил коня шагом и позволил Техути догнать меня.

– Как ты можешь быть таким жестоким? Я знаю, что ты припас мне подарок. Клянусь любовью к Озирису, я больше не выдержу этой пытки!

– На этот раз у меня нет для тебя подарка. Только один простой вопрос. Сколько времени прошло с тех пор, как вы с Зарасом вернулись из пещеры Майя?

– Вопрос легкий. Прошло сорок три дня и… – Она посмотрела на солнце, измеряя его высоту, – …и примерно семь часов.

Я, не улыбаясь, кивнул.

– И ты ничего не теряла с тех пор?

– О нет. Волшебное кольцо при мне.

Она вытянула руку, и алмаз на пальце сверкнул почти так же ярко, как ее глаза.

Я не ответил на ее улыбку, но выразительно посмотрел ей в прекрасные глаза. После короткого молчания радость исчезла с ее лица, вытесненная смущением: царевна вдруг поняла, к чему мои вопросы. И опустила глаза.

– Ты забыла сказать мне, Техути? – Я говорил безжалостным, непрощающим тоном. – Ты почти уже месяц как пропустила свою красную луну и пыталась скрыть это от меня, хотя дала слово.

– Я не хотела обмануть тебя, – прошептала она. – Просто мне хотелось, чтобы мой ребенок еще немного пожил во мне. Я сказала бы тебе, Тата, правда, сказала бы.

– Да, – согласился я. – Уверен, сказала бы – было бы уже поздно. Твое бессмысленное себялюбие поставило под угрозу твою жизнь и египетский трон.

– Я никогда больше так не буду, дорогой Тата.

Она всхлипнула и отвернулась от меня, пряча лицо, с которого отирала слезы рукой с алмазным перстнем.

– Это ты уже говорила. – Я сердился и не скрывал этого. – Пойдем.

– Куда?

– Вернемся в мои покои в зиккурате.

Перед тем как идти на встречу с ней к конюшням, я приготовил настой. Вскипятил сухую кору колючего узловатого дерева, принесенную из диких земель за порогами Матери Нила. К нашему возвращению ядовитый отвар уже остыл. Я привел Техути в свою опочивальню и усадил на ложе. Потом принес чашу и заставил выпить черный напиток до капли. Я знал, что вкус у него горький, как желчь, но не стал ее щадить. Трижды царевна давилось, ее едва не вырвало, но я был безжалостен.

Только когда чаша опустела, я пожалел Техути. К этому времени лицо ее побелело, как выгоревшая на солнце кость, глаза налились кровью и слезами.

– Прости, Тата, я вела себя зло и глупо. Я предала твое доверие и понимаю, что ты не можешь простить меня.

Я сел перед ней, обнял и баюкал, пока она не перестала всхлипывать. Когда она уснула, я укрыл ее одеялом из меха и пошел поговорить с двумя другими девушками. Я объяснил им, что Техути заболела губительной заразной лихорадкой и из-за опасности заразиться с ней нельзя видеться, пока она не выздоровеет.

Я вернулся к Техути и все следующие дни и ночи проводил подле ее. Днем я читал ей, играл на кифаре и пел ее любимые песни. Ночами я укладывал ее в свою постель и нянчил, как больного ребенка, пока настой, который я ей дал, не подействовал.

На третью ночь меня разбудили стоны и крики боли. Я обнял ее и стал укачивать, успокаивал и подбадривал, пока не почувствовал, что начинаются сокращения ее утробы. Тогда я стал массировать ей живот, чтобы облегчить боль и помочь добрым богам исторгнуть из нее мертвое существо.

Когда наконец оно вышло в потоке крови и слизи, Техути поднялась на локте и взмолилась:

– Позволь мне посмотреть на него. Позволь увидеть моего ребенка.

К последу прицепился такой непристойный маленький гомункул из слизи и крови, что я знал: это зрелище будет преследовать ее до конца жизни. Я не мог уступить ее мольбе. Я соскреб безжизненный маленький комок в серебряную чашу для вина и, едва стемнело, спустился к конюшням, уехал далеко в чащу леса, растущего на берегу реки, и похоронил в крошечном серебряном саркофаге у подножия гигантской чинары. Склонился у ничем не обозначенной могилы и помолился Изиде, богине детей, чтобы позаботилась об этой малой душе.

Потом я вернулся в свою опочивальню в зиккурате. Я думал, что Техути спит, но, когда я лег рядом с ней, она плакала. Я прижал ее к себе и оплакивал боль, которую причинил ей, и свою вину, ведь я задул бесценный огонек жизни, рожденный мужчиной и женщиной, которых я так любил.

В зиккурате в Уре мы провели еще только двенадцать ночей. К тому времени Техути оправилась от своего испытания. Красота ее не пострадала.

В последнее утро я вместе с вельможей Ремремом выехал за городские ворота. Наш караван стоял лагерем за стеной. Шатры уже были сняты, животные навьючены. Все были готовы к последнему короткому переходу до Вавилона.

Телохранители окружили Ремрема. Ремрем – отличный воин, он благородный и учтивый человек, но локоть в его обществе едешь как целую лигу. Час с ним похож на месяц. Я был счастлив, что он уезжает.

Я подождал, пока он займет свое место во главе колонны. Военачальники окружили его. Он поднял правую руку, и рога взревели, возвещая выступление. Загремели барабаны, и колонна двинулась. Я развернул лошадь и с легким сердцем поехал назад в Ур.

Когда я спустился на берег, царевны со свитой уже ждали на пристани. Баржи, которые нанял Фат Тур, стояли посреди реки, украшенные разноцветными флагами. Как только я спешился и обнял своих подопечных, первая баржа снялась с якоря и направилась к причалу. Началась погрузка.

Фат Тур со своей обычной деловитостью подготовил экипажи. Он проводил царевен на борт и провел к дневному ложу под навесом на корме первой баржи. Слуги принесли им медовый шербет в серебряных чашах; лакомство охлаждали льдом, привезенным с Загросских гор быстрыми колесницами в особых плотно закрытых ящиках. Девушки никогда не пробовали ничего столь сладкого и холодного и запищали от удивления и радости.

Попутный ветер наполнял паруса и помогал гребцам быстро вести баржи по могучей реке. На открытой палубе играли музыканты, острили шуты и бросали кольца жонглеры. Я позволил Бекате победить меня в игре в бао, а Зарас услаждал Техути своими последними стихами. Эти стихи не отвечали высоким меркам, которые он сам установил своими рассказами о столкновениях легионов и о битвах на смерть. Напротив, они повествовали о разбитых сердцах и неутоленной страсти; по меньшей мере одна слушательница разрыдалась, но меня эти стихи не тронули, и я хотел, чтобы они побыстрее закончились.

Когда мы не участвовали в развлечениях царевен, мы с Фат Туром строили планы, как лучше взяться за командование отрядами воинов и боевыми колесницами царя Нимрода. Нас не задерживал вельможа Ремрем, и еще раньше, чем наша баржа прошла последний изгиб реки и мы оказались в виду великолепного Вавилона, мы выработали и обсудили свой замысел.

Это был один из редких случаев, когда я онемел от удивления. Я сразу понял, что описания города, которые я отвергал, как преувеличенные, на самом деле были сдержанными и бесцветными.

Мои возлюбленные Фивы, город с сотней ворот, казался деревней в сравнении с этим сверкающим городом, раскинувшимся на обоих берегах реки. Многие памятники я узнавал по рисункам и чертежам, которые видел раньше. Однако описания этих великолепных сооружений на свитках папируса были так же убоги, как попытки описать великое Среднее море, показывая сосуд с соленой водой.

На южном берегу господствовал дворец Мардука, построенный исключительно из сверкающего белого мрамора. Фат Тур, стоявший рядом со мной на носу баржи, подтверждал то, в чем сомневались мои глаза.

– Фасад дворца длиной с запада на восток в пол-лиги и в три раза выше дворца фараона в Фивах. – Он радовался моему изумлению. – Прямо перед ним на северном берегу Висячие сады. Мардук расположил их так, чтобы из каждого дворцового окна можно было увидеть все их великолепие.

Сады состояли из ряда открытых галерей во много раз выше стоявшего перед ними дворца. Гениальные архитекторы царя Мардука создали иллюзию, будто галереи не стоят на земле, но чудесным образом свисают с неба. Они были наклонены под таким углом, чтобы наблюдатель во дворце на противоположном берегу реки видел каждое дерево, каждое растение, покрывавшие галереи, как лес.

С тех пор как фараон подарил мне поместье Мечир на берегу Нила, мое увлечение выращиванием растений превратилось в одержимость. Этот чудесный сад в небе делал мои плодородные поля жалкими.

– Я люблю деревья и люблю зелень. Они радуют мое сердце и облегчают душу, – сказал я Фат Туру, когда мы стояли рядом и смотрели на воздушный сад.

– Царь Мардук любил растения, как ты, – сухо ответил Фат Тур. – И, доказывая это, разорил страну.

Я счел благоразумным заговорить о другом. Посол не знал, что в седлах моего каравана верблюдов хранится серебряный клад. Неосторожным словом мог бы сообщить царю Нимроду о существовании сокровища, а все правители в глубине души разбойники и жаждут сокровищ. У меня не было причин считать Нимрода исключением.

– Как доставляют воду к этим деревьям? – спросил я у Фат Тура.

– Механики царя Мардука создали винтовые насосы. – Он показал на бронзовые колонны, которые поднимались к верхней галерее сада от самой поверхности реки. Рассмотрев колонны внимательнее, я увидел, что они полые и все время тяжеловесно вращаются.

– Что заставляет их поворачиваться? – спросил я.

– Как видишь, на верху у них ветряные мельницы. Под поверхностью реки лопасти насосов, – объяснил Фат Тур. – Течение реки вращает винты внутри труб. Крутящиеся лопасти захватывают воду и поднимают вверх по трубе. – Он показал наверх. – Вон! Видишь?

Я посмотрел туда и увидел, как речная вода вытекает из труб и по канавам разносится во все части галерей внизу. Как и все прекрасные идеи, эта была очень проста. Я пришел в ужас оттого, что сам об этом не подумал. Как только я вернусь в свое поместье Мечир, первым делом займусь ее осуществлением. Применяя компост и удобрение, я вчетверо увеличил урожаи своих полей. И еще удвою их, подавая на поля воду с помощью таких винтов. Конечно, я не стану рассказывать всем в Фивах, что это не мое изобретение. Весь Египет считает меня гением. Незачем их разубеждать.

– А что за сооружение за садами?

Я показал на каменную башню, такую высокую, что она словно задевала облака, идущие со стороны Персидского залива.

– Это Облачная башня, посвященная богине Иштар. Ее тоже построил царь Мардук, после того как причислил себя к божествам. Он хотел жениться на богине Иштар. Как ты знаешь, Таита, Иштар – богиня любви, в том числе плотской, и военных побед. Именно этого жаждал царь Мардук. Он приказал построить башню, чтобы поразить Иштар своим богатством и могуществом и соблазнить спуститься в башню, где он мог бы на ней жениться. И впоследствии они стали бы править миром как супруги. К сожалению для них обоих, Мардук умер раньше, чем башня достигла задуманной высоты в триста локтей. Поэтому Иштар смогла воспротивиться искушению и не спустилась на землю.

Фат Тур усмехнулся такой иронии судьбы. Я улыбнулся вместе с ним.

– Что с башней теперь, когда Мардуку она ни к чему? – спросил я.

– Мардук завещал ее сыну, нынешнему царю Нимроду, с которым тебе предстоит встретиться. У Нимрода нет ни богатств, ни желания воплотить замысел отца и выманить Иштар на землю из небесной обители.

– Я слышал, о Нимроде говорят как о великом охотнике, который убил в Загросских горах свыше ста львов и сто огромных зубров, – заметил я. – Если он такой великий охотник, разве он не охоч до женщин? Почему он отвергает возможность поухаживать за богиней?

– Я думаю, ему ничего не хотелось бы сильнее, чем дарить наслаждение богине на своем ложе. У него репутация не только охотника, но и потрясающего любовника. Как жаль, что содержимое его сокровищницы не так велико, как его знаменитый уд.

Я взял Фат Тура за руку и отвел на левый борт баржи, откуда открывался лучший вид на дворец царя Нимрода. Размеры и великолепие здания на какое-то время захватили меня, потом мой взгляд устремился дальше и остановился на зиккурате, стоявшем выше по реке за дворцом.

Это тоже было огромное здание, втрое или вчетверо выше зиккурата в Халдейском Уре, в котором мы останавливались, достигнув Евфрата. Этот зиккурат был не пирамидальный, но скорее округлый. Терраса непрерывной спиралью поднималась вокруг главного здания от основания до вершины.

Фат Тур заметил, куда я смотрю, и сказал:

– Это храм Иштар, не путай его с Облачной башней. Замечательное место. Не могу выразить словами, какие церемонии проходят в его стенах. При первой же возможности отведу тебя туда, и ты увидишь все своими глазами.

– Ты пробудил во мне любопытство, Фат Тур, – заверил я.

– С удовольствием удовлетворю его, – загадочно улыбнулся он и указал на толпу нарядно одетых людей, стоявшую на причале под стеной дворца. – Сюда пришли вельможа Туггарта, главный дворцовый управитель, и другие высокородные придворные царя Нимрода, чтобы приветствовать тебя как посла фараона и носителя Печати ястреба. Это большой почет. Царь примет тебя в тронном зале своего дворца.

Я пошел по палубе обратно, туда, где стояли царевны в окружении рабынь и служанок. Ради собравшихся на причале – они внимательно наблюдали за нами – я низко поклонился царевнам, но одновременно шепотом напомнил, как им следует вести себя, представляя дом фараона Египта. Потом встал за ними, рядом с Фат Туром.

Гребцы подвели баржу к причалу, и я воспользовался возможностью рассмотреть знатных шумеров, поджидавших нас.

Я сразу заметил, что женщины, даже пожилые, все очень красивы и смотреть на них приятнее, чем на мужчин, что, кстати, справедливо для всех известных мне народов. Их смуглая кожа была блестящей и безупречной. У всех без исключения волосы черные, как полночное небо; глаза, тоже черные, как ягоды терна, искусно подведены. Даже самые молодые держались с привычным достоинством.

Мужчины были в основном рослые, с суровыми, свирепыми лицами. Крупные орлиные носы. Высокие скулы. Темные волосы до плеч заплетены в жесткие кольца. Длинные бороды волнами ниспадают до пояса. Доходящая до лодыжек одежда у мужчин и женщин – из тщательно выделанной шерсти.

Несомненно, это были благородные, воинственные и опасные люди.

С каменного причала на палубу проложили сложно украшенные сходни, и мы перешли на берег, где нас приветствовал вельможа Туггарта. Фат Тур стал переводчиком. Я скромно держался позади, не желая, чтобы хозяева узнали, что я хорошо владею их языком. Предстояли трудные переговоры, и я хотел использовать любые преимущества.

С пристани величественной процессией во главе с вельможей Туггартой мы направились в тронный зал дворца. Это была огромная комната с высоким сводчатым потолком. Стены украшали трофеи с полей битвы и с охоты. Судя по этой выставке, царь Нимрод действительно убил множество львов и зубров (что приписывали ему слухи). Воздух в зале был густым от запаха плохо выдубленных шкур и вываренных черепов животных и немытых, потных человеческих тел. Фат Тур предупредил меня, что шумеры считают мытье вредным для здоровья.

Когда царь Нимрод встал со своего трона из золота и слоновой кости, установленного на мраморной платформе, украшенной полудрагоценными камнями, я понял, что он выше своих придворных. Плечи у него оказались широкие, руки мускулистые. Когда он приветственно поднял правую руку и растопырил унизанные кольцами пальцы, я подумал: рука у него такая большая, что способна охватить всю мою голову. Он сверху вниз, с похотливым блеском в глазах, посмотрел на моих царевен, и я сразу понял, что он не только великий охотник, но и великий развратник.

Следующий час мы при помощи переводчиков обменивались расхожими и неискренними похвалами и пожеланиями. Потом царь Нимрод удалился, и нам показали покои, отведенные для нас во дворце на все время нашего пребывания.

Я с удовольствием обнаружил, что хозяева поняли, какая я важная и высокопоставленная фигура и показали это в выборе отведенных для меня покоев. Эти просторные светлые комнаты выходили на реку и храм Иштар рядом с дворцом. Покои были обставлены дорогой мебелью, сделанной из редкой древесины и экзотических материалов. Занавеси – из шерсти и драгоценного шелка. Ложе огромное, но неудобное. Я сразу решил спать в другом месте.

С помощью Фат Тура я уговорил дворцовых слуг принести на террасу перед моими помещениями несколько сосудов с горячей водой. Потом разделся, и мои рабы стали поливать мои голову и тело этой водой. Когда я наконец искупался, солнце уже почти село. Однако дневная обессиливающая жара не уходила, пока с заснеженных Загросских гор на востоке не подул прохладный ветер.

Я отпустил рабов и задержался на террасе, по-прежнему нагой после купания. Я наслаждался закатом и игрой света на поверхности реки подо мной.

Внезапно я понял, что за мной наблюдают. Я быстро повернулся к высокому зиккурату на берегу. Спиральная терраса, поднимавшаяся к верху здания, проходила так близко от реки, что, я, кажется, легко мог перебросить туда небольшой камень с места, где стоял.

На террасе храма напротив меня стоял человек в плаще с капюшоном. В тени капюшона я не видел его глаза, но чувствовал, что их взгляд сосредоточен на мне. Под этим взглядом я чувствовал себя совершенно спокойно, но меня заинтересовала личность незнакомца. Я знаю, что, если не считать давно нанесенных мне увечий, я отлично сложен и высок ростом. Мышцы закалены долгими часами верховой езды и упражнений с оружием. Скромность обычно не позволяет мне называть себя «прекрасным», но в данном случае этого требует честность.

Мы с незнакомцем спокойно разглядывали друг друга. Потом фигура в плаще медленно подняла обе руки, сняла капюшон и скинула его на плечи. Я почему-то предполагал, что это мужчина, но теперь увидел множество доказательств своей ошибки.

Передо мной стояла женщина, женщина столь прекрасная, что даже в самых необычных снах я не мог бы представить себе такую красоту. Лицо у нее было божественное, и у меня защемило сердце. Я поискал слова, чтобы описать его, но все превосходные степени нашего замечательного языка тускнели перед ней и становились заурядными и приземленными. Я никогда еще не испытывал такой душевной боли. Передо мной было то, к чему я стремился и чего был лишен, все то, что жестокая судьба сделала недосягаемым для меня. Передо мной была воплощенная женственность.

Я медленно протянул к ней руку, понимая бесцельность этого жеста, прекрасно зная, что это совершенство всегда останется вне моей досягаемости, но что в памяти я сохраню его навсегда и оно будет преследовать меня до границ вечности.

Она печально улыбнулась мне, выражая тем самым сочувствие моему несчастью и глубокое сожаление, что напомнила мне о нем. Потом накрыла голову капюшоном плаща, повернулась и ушла в храм, оставив меня почти в беспамятстве.

Я думал, что больше никогда не смогу уснуть, что отныне все мои ночи будут полны мыслями о женщине в капюшоне. Но вышло иначе.

В тот же вечер, когда я улегся на ложе на террасе дворца под звездным небом и закрыл глаза, я сразу уснул глубоким сном без видений. А в следующее мгновение меня тряс и будил Фат Тур.

Я сел и понял, что солнце уже над горизонтом и за Фат Туром выстроились мои слуги и рабы с одеждой и украшениями, которые подобали мне как посланцу фараона и носителю Печати ястреба.

– Вставай, господин, – говорил Фат Тур. – Царь Нимрод собрал военный совет и приглашает тебя присутствовать на нем.

Я заморгал на ярком утреннем солнце. Я ожидал усталости и угнетенности после вчерашнего видения. Однако меня удивило, как прекрасно я себя чувствую.

– Если царь ждет, почему, Фат Тур, ты позволяешь мне бездельничать здесь? К делу.

То, что я в такой миг смог пошутить, показывает, как беспечен и взбудоражен я был.

К тому времени как мы пришли к залу совета, большинство военачальников Шумера уже прибыли; все были в доспехах и с многочисленными наградами и знаками отличия. Не было только самого царя Нимрода. Пустой трон во главе стола предупреждал, что царь будет держаться отчужденно, пока я не изложу свое предложение о создании союза.

После положенных церемоний мы выслушали приветственные речи; Фат Тур стал моим переводчиком. Я по-прежнему не хотел, чтобы противоположная сторона знала, что я бегло владею ее языком. Затем я приступил к переговорам, для начала польстив шумерам, чтобы соблазнить царя Нимрода присоединиться к нам.

– О высокородные, я прекрасно сознаю, что ваш флот – один из самых грозных на всех морях; у вас самые могучие корабли, ваши военачальники самые искусные, а мореходы – самые доблестные. – Им понравилась моя похвала (впрочем, преувеличенная). У верховного повелителя Крита флот был гораздо больше и сильнее. Объем его морской торговли во много раз превышал торговый оборот шумеров. Я продолжал высказывать свое предложение. – Я хотел бы купить у вас шесть кораблей, чтобы использовать их в борьбе с гиксосским узурпатором и самозванцем Коррабом.

Командовал шумерским флотом Алорус. Это был рослый худой мужчина с полосками седины в тщательно расчесанной бороде, с очень темными кругами под глазами и кривыми порчеными зубами. На мою просьбу он ответил, приподняв брови и усмехнувшись, не насмешливо, но скорее удивленно.

– Благородный Таита, я знаю, что царь Нимрод приветствует твои воинственные намерения относительно нашего общего врага. Но я также знаю, что говорю от царского имени, когда напоминаю тебе, что один военный корабль стоит очень дорого, а уж такой большой флот…

Он замолчал и выразительно покачал головой.

– Достойное не бывает дешевым, – согласился я с ним. – Фараон понимает это не хуже твоего царя Нимрода. Положение у Египта незавидное. Во власти гиксосов северное течение Нила от Акенатена до самого Среднего моря. У нас нет военных мореходных кораблей, чтобы противостоять гиксосскому узурпатору Коррабу, только речные галеры, да и те заперты в Ниле. Но если мы сможем нанести неожиданный удар по его флоту в открытом море, какой хаос это вызовет!

Я достал из складок одежды папирусный свиток и положил на стол. Алорус бегло взглянул на него, но когда понял, что в свитке перечислены названия и свойства шести главных шумерских боевых галер, схватил свиток и принялся изучать его. Потом поднял голову от папируса и посмотрел на меня.

– Где ты взял эти сведения? – резко спросил он. – Они тайные.

Настала моя очередь пожать плечами и покачать головой, как будто я не понял вопроса. Конечно, этот список приготовили для нас шпионы Фат Тура.

– Вы согласились бы продать нам эти корабли? – негромко и рассудительно спросил я. – Если согласны, какую цену царь Нимрод нашел бы подходящей?

– Прошу снисхождения. – Алорус встал и поклонился мне. – Прежде чем ответить на твой вопрос, я, разумеется, должен посоветоваться с царем.

Он торопливо вышел из зала совета, и по водяным часам у стены прошло не менее часа, прежде чем он вернулся.

– Царь Нимрод пожелал передать тебе: постройка и спуск на воду этих кораблей обошлись не менее чем в сто пятьдесят серебряных денебов каждый. Если он согласится продать их тебе, что весьма маловероятно, о меньшей цене он не станет и слушать, – провозгласил Алорус.

Пока Фат Тур переводил, я сделал быстрый перерасчет. В серебряном лаке десять тысяч денебов. У меня в седлах было спрятано довольно металла, чтобы купить сорок военных кораблей, но я в ответ предложил Алорусу по семьдесят пять денебов за судно. Алорус снова вышел, чтобы поговорить с царем, а когда с ним вернулся Нимрод, я понял, что он согласен на мою цену.

Остаток утра и весь день мы с царем торговались, словно арабы, продающие лошадей. Наконец сошлись на пятистах денебах за все шесть кораблей, которые будут доставлены в шумерский порт Сидон на восточном берегу Среднего моря к концу месяца фаменота.

Радуясь тому, что он считал выгодной сделкой, царь Нимрод пригласил меня и царевен вечером отужинать, чтобы отпраздновать наше соглашение.

Когда мы выходили из зала совета, Фат Тур пошел рядом со мной и произнес так тихо, чтобы слышал только я:

– Я обещал отвести тебя в храм Иштар. Храм никогда не закрывается, поэтому можно отправиться в любое время, как только захочешь. До царского утра еще несколько часов.

Я был так же доволен покупкой боевых кораблей у Нимрода, как он – их продажей, потому что готовился заплатить вдвое больше. Посему я был в приподнятом настроении и сразу ответил на предложение Фат Тура:

– Если это так поучительно и интересно, как ты говоришь, идем в храм немедленно.

Мы вышли из дворца и зашагали по берегу реки к храму Иштар. Фат Тур напомнил мне историю храма.

– Как я уже говорил тебе, у царя Мардука было сто жен и наложниц, но он питал страсть к богине Иштар. Вначале он построил храм, чтобы заслужить ее благосклонность, а когда этого оказалось недостаточно, начал возводить большую башню на том берегу. – Мы оба повернулись и посмотрели на вершину незаконченной башни, видневшуюся над великолепными Висячими садами. – Я уже говорил, что царь Мардук умер, не утолив свою страсть к богине. Страсть Мардука была сосредоточена на одном предмете, а вот внимание его сына Нимрода рассеивается гораздо шире. Он говорит, что до своей смерти желает плотски познать всех женщин Шумера, молодых и старых, замужних и девственниц.

– Не слишком разумное желание для царя, – сохраняя серьезность, ответил я. – То же и с его охотничьими трофеями: кажется, царь Нимрод больше озабочен обилием добычи, а не ее качеством. Завидущие глаза, да?

– Хорошо известно, что царь Нимрод ненасытен. – Фат Тур покачал головой. – До сих пор он был непоколебим в своем стремлении.

– Но я не понимаю, какое отношение это имеет к храму его отца, – не унимался я.

– Через полгода после восшествия на трон царь Нимрод издал указ: все женщины на рассвете должны являться в храм, но до полудня только один мужчина имеет право туда входить и делать выбор. Несомненно, ты догадался, кто этот мужчина. – Он заговорщицки улыбнулся. – После полудня любой в Шумере может войти и выбрать одну из оставшихся женщин.

К тому времени как мы дошли до храма, полдень уже давно минул. У главных ворот храма стояла очередь мужчин, полсотни человек, а то и больше. Среди них были свободные от службы воины или мореходы; белые шапочки некоторых удостоверяли, что это стряпчие, а выпачканная кровью одежда говорила – вот врачи. Прочие составляли пеструю толпу стариков и молодых, представителей всех слоев общества, от благородных до простых рабочих.

– Жрецов и жриц богини можно узнать по зеленым одеяниям, – объяснил Фат Тур. – Вот один из них. – Он показал на мужчину, который вышел из ворот и торопливо направился к ним. – Его зовут Ониос. Я договорился, что он станет нашим проводником в храме и откроет тебе его тайны.

Ониос почтительно поздоровался и провел нас через калитку в стене возле главных ворот. При нашем приближении калитка открылась изнутри, и мы прошли в главный храмовый зал.

Он был так огромен, что сводчатый потолок терялся вверху в тенях и полумгле. Единственный луч солнца, проникавший с высоты, освещал золотую статую богини в центре зала.

– На крыше храма – огромное бронзовое зеркало, – предупредил мой вопрос Фат Тур. – Оно на колесах, и десять рабов с рассвета до заката поворачивают его вслед за солнцем. Зеркало отбрасывает луч на статую.

Впечатление было необыкновенное: свет, отраженный от статуи, долетал до стен зала и непрерывно перемещался.

– Ты обратил внимание на росписи, благородный Таита? – спросил Фат Тур. – Говорят, их писали двадцать лет двести художников.

– Они поразительны, – неохотно признал я. – Ни в одном из храмов, где я побывал, нет ничего подобного, даже в гробнице Мамоса.

Я сам расписывал гробницу Мамоса, поэтому сравнение было неискренним.

– Темы росписей исключительно интересны; уверен, ты согласишься с этим. – Фат Тур смотрел на росписи почти с выражением собственника. – Здесь изображены все неудержимые страсти богини. – Он одну за другой показывал их. – Война…

На стенах храма в боевом порядке маршировали вооруженные отряды. В облаках пыли неслись и сталкивались колесницы. Небо заполняли тучи стрел. Горели города, толпы беженцев спасались от наступающих войск. Плачущие женщины держали мертвых детей и молили завоевателей о милосердии. Большие боевые корабли бронзовыми носами-таранами пробивали борта других кораблей, поменьше, и сбрасывали оттуда моряков в море, уже покрытое обломками и трупами. Над полем битвы летела богиня, указывая дорогу победителям и осуждая побежденных.

– Война, любовь и плотские утехи… – Фат Тур медленно поворачивался, показывая на другие стены, потом запрокидывал голову, привлекая мое внимание к сводчатому потолку в пятидесяти локтях над нами. – Ни в одном другом храме нет таких изображений искусства эротики и любви.

Я проследил за взмахом его руки. Везде виднелись изображения сильных мужчин и чувственных женщин, слившихся в распутных объятиях, или бога с чудовищными гениталиями, погруженными в отверстие тела богини. Участники навечно застыли в своих чувственных изгибах посреди моря спермы и женских выделений.

А над всем этим на сверкающих белых крыльях парила Иштар; ее голову окружал огненный нимб. Башня призывала всех к еще большей страсти.

Мы с Фат Туром медленно обошли зал, дивясь воображению апокрифических двухсот художников, которые двадцать лет создавали эти монументальные росписи.

Через равные промежутки вдоль всех стен храма располагались ниши или углубления. Я насчитал четырнадцать таких примыкающих каморок, по семь с каждой стороны зала. Мы не могли заглянуть в эти помещения, так они были забиты людьми, мужчинами и женщинами, зачарованно смотревшими на то, что творилось внутри. Я знал: Фат Тур ждет, что я спрошу его об этом, но я решил воздержаться, чтобы сохранить достоинство. Наконец он поговорил с нашим проводником в зеленой одежде, и жрец отвел нас к ближайшему углублению, расталкивая людей длинным посохом и громко восклицая:

– Уступите дорогу почетным гостям царя Нимрода!

Глухо ропща, толпа перед нами мрачно расступилась и снова сомкнулась, когда мы дошли до переднего ряда. Оттуда нам ничто не мешало заглянуть внутрь.

Вдоль стен круглого внутреннего помещения лежали тюфяки, накрытые шерстяными ткаными одеялами ярких расцветок.

– Четырнадцать помещений, и в каждом по четырнадцать женщин на четырнадцати ложах. Четырнадцать – магическое число богини Иштар, которой посвящается все это, – радостно объяснил Фат Тур.

Я знал, что он поклонник богини Хатор и вряд ли уважает других божеств.

Я всмотрелся и пересчитал женщин, чтобы проверить его утверждение. Пять из них скрестив ноги сидели на своих тюфяках. У всех на голове были венки из красных роз. Это была их единственная одежда. Потупясь, они терпеливо ждали.

– Красная роза – цветок богини, – объяснил Фат Тур.

На остальных девяти матрасах женщины лежали, сняв венки, и грубо совокуплялись с мужчинами, тоже почти раздетыми. Мужчины с шумом выдыхали, погружаясь в них, а женщины выкрикивали хвалу богине, принимая своих посетителей и платя им полной мерой.

С растущим отвращением я смотрел, как один из мужчин вдруг изогнулся в приступе острого наслаждения и с долгим дрожащим криком рухнул на женщину под собой. Его партнерша немедленно встала, подобрала одежды, лежавшие в изголовье на тюфяке, и надела их через голову. Она остановилась только, чтобы бросить мелкую медную монету, которую, должно быть, дал ей мужчина, ему в лицо, и потом, заливаясь беззвучными слезами, прошла через толпу к двери и выбежала за ворота храма.

За моей спиной стоял моряк. Он локтем отодвинул меня в сторону и прошел в помещение. И подошел к одной из сидящих женщин.

– Призываю тебя отдать долг богине, – произнес он и бросил ей на колени монету. Она бесстрастно смотрела, как он поднимает юбку выше пояса и рукой возбуждает себя. У него был толстый живот, покрытый густыми черными волосами. Женщина поморщилась, снимая венок, легла на спину и развела колени.

Я взял Фат Тура за руку, вывел из толпы зрителей и решительно повел к выходу из храма.

Вид убогих людей, передразнивающих нечто столь прекрасное, принесло мне не удовольствие, а печаль.

Вторую половину следующего дня я провел с царем Нимродом после его возвращения из поклонения в храме Иштар. Во время наших бесед царя сопровождали старшие воины и главные советники.

Мы с вельможей Ремремом старались убедить их вести кампанию против гиксосов решительнее и доблестнее. Но, когда военная машина собьется с дороги и утратит инерцию, исключительно трудно бывает снова заставить ее колеса поворачиваться.

Я намекал на отсутствие у Нимрода средств. Уплаченное мною за флотилию из шести военных кораблей, ничто рядом с его потребностями. Несмотря на то, что Нимрод обескровил своих подданных налогами, он почти два года не мог платить своим войскам и флоту. Оружие, колесницы и другое снаряжение были в ужасном состоянии. Остаток войска был на пороге мятежа.

На фараона и на весь Египет надвигалась катастрофа. Если Шумер подведет, на востоке мы будем открыты врагу. Я должен убедить царя Нимрода помочь нам в тяжелом положении. И не ради него, а ради спасения нашего государства.

Я подсчитал, что царю Нимроду нужно как минимум тридцать лаков серебра, чтобы Шумер снова стал хоть сколько-нибудь значительной военной силой.

Кризис, который я должен был предотвратить, развивался в двух направлениях. Одним его центром был Нимрод, а вторым, хоть и не хочется это признавать, мой обожаемый фараон. Нимрод нищий, а Мемнон Мамос купается в океане серебра. Нимрод привык к бедности, а фараон стал новым разбогатевшим скрягой. Он сидит на сказочном сокровище почти в шестьсот лаков серебра. Все это принадлежит ему, но я хорошо знаю Мема. Я растил его с младенчества и научил всему, что он сейчас знает. Я учил его, что серебро трудно добыть, но удивительно легко растратить. Теперь мне придется противоречить себе. Нужно убедить его расстаться с тридцатью лаками, отдать их человеку, которого он не знает и которому не доверяет. Я сам не уверен, что доверяю Нимроду. Однако у нас нет выбора. Если мы хотим, чтобы наш Египет уцелел, мы должны верить царю Шумера.

После трудного дня, проведенного в обществе царя Нимрода и его советников, я рано ушел в свои покои. Поужинал в одиночестве спелой смоквой и небольшим кусочком твердого сыра с черствым хлебом – у меня не было аппетита. Конечно, я налил себе немного вина, но первый глоток показался мне уксусом. Я оттолкнул кубок и сосредоточился на письме Мему; послание должно было уместиться на листке пергамента, который сможет унести в Фивы почтовый голубь, и убедить фараона Мамоса совершить поступок, который он сочтет крайней глупостью.

Много часов спустя я отшвырнул шестой черновик письма и пришел в отчаяние. Не забывая, что привык работать со словами, я не мог найти тех, которые убедили бы фараона. Я знал, что потерпел неудачу, даже не начав. Я распрямил затекшие ноги и встал из-за стола. Прошел к двери, ведущей на террасу. Посмотрел на молодую луну и по тому, как высоко она висела в небе, понял, что полночь давно миновала.

Пока я смотрел, на луну набежало облачко не больше моей ладони, погрузив мир в темноту. Я думал, что исчезновение лунного света углубит мое отчаяние. Но, как ни странно, темнота оказала на мое расположение духа прямо противоположное воздействие. Я почувствовал, как меня охватывает глубокое спокойствие, вытесняя отчаяние, которое владело мной несколько мгновений назад.

Потом я услышал голос, зовущий меня по имени. Голос был тихий, но явственный, как пение дрозда на рассвете; он звучал так ясно, что я огляделся в поисках говорившего. Никого.

И неожиданно передо мной сразу возник выход из затруднительного положения. Я удивился, как мог еще колебаться.

У меня Печать ястреба. В моих руках – вся власть фараона. Я знал: чтобы спасти свою страну от катастрофы, а фараона от гибели, нужно употребить эту власть. Даже если мои действия противоречат воле фараона. Даже если они приведут его в ярость.

Приняв решение, я задумался, откуда и от кого оно пришло. Решение это было настолько чуждо моей врожденной верности и обычному поведению, что я с благоговением понял: решение я принял не один.

Маленькое облачко, затянувшее луну, исчезло, и вновь мягкий свет окутал полуночный мир. Он осветил мраморные стены храма Иштар.

На террасе напротив меня стояла женщина в капюшоне, на том самом месте, где я видел ее в последний раз. Как и раньше, капюшон серебристо-серых одежд скрывал ее лицо. Я понял, откуда исходило мое вдохновение.

Мне отчаянно захотелось вновь увидеть ее лицо. Каким-то чудесным образом она поняла мое желание. Мотнув головой, она скинула капюшон и открыла лицо. Оно было бледнее озарившего ее лунного света. Она была красивее, чем я помнил, прекраснее всего, что я видел или воображал.

Я протянул к ней обе руки через разделявшую нас пустоту. Но ее лицо стало отчужденным и печальным. Она удалялась от меня. Постепенно она растаяла в ночи, пока совсем не исчезла, и с ней поблек лунный свет.

Когда наутро Фат Тур явился ко мне, я уже был одет и ждал его. Силы и решимость не покинули меня, и я чувствовал себя очень уверенно. Я шел по коридорам и залам дворца такой легкой и быстрой походкой, что вельможа Ремрем, Фат Тур и остальные сопровождающие не могли за мной угнаться.

Когда мы вошли в зал совета, трон Нимрода был пуст. Однако в зале толпились советники и военачальники. Они встали, приветствуя меня, усадили за длинный стол, и вскоре после того как мы сели, за дверью заревели трубы.

В зал вошел царь Нимрод. Он был серьезен. Я сразу подумал, что сегодня, чтобы быть с нами, он пренебрег снятием сливок и срыванием вишенок в храме Иштар.

Я сознавал, какую честь он мне оказывает, и это укрепило мою уверенность в том, что я должен сделать. После всех положенных церемоний я встал и обратился к царю.

– О великий царь, у меня есть предложение, столь важное и тайное, что я могу доверить его только тебе и твоим самым доверенным лицам. Клянусь, что мое предложение будет выгодно нам обоим и позволит разрешить затруднение, в котором мы оказались.

Нимрод явно был захвачен врасплох и некоторое время пытался вообще уйти от решения, но я не соглашался ни на что иное, и наконец он согласился на мою просьбу.

Я оставил своим помощником вельможу Ремрема и переводчиком Фат Тура. Нимрод приказал остаться за столом Алорусу. Остальных он отпустил.

Когда в зале остались только мы впятером, я достал из складок одежды Печать ястреба и положил перед собой на стол.

– Уверен, что великий царь понимает смысл этого знака.

– Хотя я вижу ее воочию впервые, я понимаю, что это Печать ястреба, подтверждающая, что твоими устами говорит фараон Египта Тамос, и ты наделен полной его властью.

– Совершенно верно, о великий.

Царь Нимрод смотрел на меня своими черными глазами. Он больше ничего не сказал, но ждал, напрягшись, как леопард у водного источника, почуявший близкую добычу. Я смотрел на него не менее внимательно.

– О великий царь, ты и я оба закаленные в битвах воины, у нас есть опыт и знания, и мы понимаем, что войны выигрывают не только доблесть и острые клинки, но и вес серебра, которое мы можем выставить против врага.

– Я никогда раньше не выражал это так, но твои слова мудры и проникнуты правдой, – негромко ответил Нимрод.

– Именем египетского фараона Тамоса и властью Печати ястреба я предлагаю тебе серебро весом и ценностью в тридцать лаков с единственным условием, что ты заключишь военный союз с Египтом и употребишь эти деньги исключительно для уничтожения царя Корраба и гиксосских полчищ.

Я слышал, как за мной шумно вздохнул Ремрем. Он знал, что у меня нет дозволения фараона, чтобы делать такое предложение, и понимал, на какой риск я иду. Но я даже не взглянул на него. Нимрод откинулся на троне и с молчаливым удивлением смотрел на меня. Я видел, что на его лбу под краем короны выступили капельки пота.

Когда он наконец заговорил, голос его звучал хрипло и в нем звучали недоверие и алчность.

– У твоего фараона есть такие деньги, с которыми он может расстаться?

– Есть, о великий, уверяю тебя. Фараон приказал мне скрепить союз двух государств, немедленно передав в руки великого царя три лака серебра. Это лишь залог того, что последует.

Нимрод долго молча смотрел на меня. Потом вдруг вскочил и принялся быстро расхаживать взад и вперед по комнате. Лицо его исказила убийственная гримаса, он прикусил губу, и капля крови упала с его подбородка на вышитое одеяние. Он же ничем не выдал, что ему больно.

Так же внезапно он остановился передо мной и посмотрел мне в лицо.

– Три лака немедленно и двадцать семь в течение года? – спросил он.

Я подождал, пока Фат Тур переведет его слова, потом кивнул.

– Как скажет великий царь. Но тебе придется послать сильный отряд, чтобы доставить сокровище из Фив. Фараон не будет рисковать, доставляя его силами своих людей.

Нимрод развернулся и снова принялся ходить. Его подкованные бронзой сандалии стучали по плитам, когда он расхаживал по залу. Он начал говорить сам с собой по-шумерски.

– Как я могу доверять этому хитрому уроду без яиц? Не секрет, что он в союзе с Сетом и всеми темными тварями. Некоторые даже верят, что он сам – один из самых злобных демонов с другого края пустоты, – сказал он, потом осознал, что именно говорит, и обратился к Фат Туру: – Если переведешь это, удавлю. Твоими собственными кишками. Понял?

Фат Тур побледнел и опустил глаза.

– Как прикажет великий царь, – ответил он.

Нимрод возобновил хождение по залу и спор с самим собой. Потом вновь остановился передо мной.

– Скажи ему, что я верю, – приказал он Фат Туру. – Но, прежде чем я соглашусь на союз с фараоном Египта Тамосом, мы должны заключить договор, обязывающий обе стороны.

Когда он высказал это условие, я увидел в его глазах пламя алчности.

– Я знаю, что фараон согласится, если будет возможно, – осторожно сказал я.

– Я хочу связать свою семью с царской семьей Египта, – заявил Нимрод. – Хочу взять сестер фараона Техути и Бекату в жены. Таким образом мы с фараоном породнимся.

Меня поразили его алчность, наглость и похотливость. Этот негодяй возжаждал и денег, и плоти.

– Твое предложение – великая честь для Египта. Я знаю, что в иных обстоятельствах мой фараон принял бы его, не колеблясь ни минуты. – За рассудительным тоном я скрыл гнев, которая вызвала у меня эта отвратительная тварь, оскорбившая меня и похотливо требовавшая себе моих любимых девочек. – Однако фараон уже пообещал своих сестер в жены верховному повелителю Крита Миносу, чтобы закрепить военный союз между нашими государствами. И не решится отменить свое обещание. Минос воспримет это как оскорбление своей чести.

Нимрод пожал плечами и пробормотал что-то непристойное. Я видел, что отказ не слишком рассердил его. Мы оба знали, что он попросту, применяясь к обстоятельствам, попытался выдоить больше преимуществ из нашего договора. Сколько человеку ни предложи, он всегда хочет больше.

Нимрод еще походил, собираясь с мыслями, и предпринял следующую попытку.

– Мне хочется посмотреть на три лака серебра, о которых ты говорил. Не потому, что я не верю тебе и слову твоего фараона, но мне просто интересно, как тебе удалось до сих пор их прятать…

Нимрод обратился прямо ко мне, надеясь, что я выдам свое знание шумерского языка. Я вновь разочаровал его, посмотрев на Фат Тура в ожидании перевода. Мне начала нравиться необходимость избегать ловушек Нимрода. Очень похоже на игру в бао с вельможей Атоном.

Я послал Зараса и Гуи за серебром в наш лагерь за городскими стенами. Для его доставки потребовалось две повозки и пятьдесят человек. И когда серебро вывалили на пол зала советов, получилась очень внушительная груда. Нимрод обошел сверкающую гору, он брал в руки слитки и говорил им ласковые слова, словно это были его любимые домашние животные.

Вечером мы снова пировали за столом Нимрода. Вино оказалось гораздо лучше той дряни, которой он поил нас накануне. Однако его действие на манеры и поведение хозяина и его приближенных было не слишком похвально.

С утра царь Нимрод не побывал в храме Иштар. И нам продемонстрировали ненасытность великого охотника. Половина женщин на пиру закончила вечер в состоянии сладострастного исступления.

Я радовался, что оставил обеих царевен в их покоях под замком и под охраной Зараса и десятка его людей.

Шесть военных галер, купленные мной у Нимрода, проходили подготовку в порту Сидон, и принять их под свое начало я смогу только на исходе месяца фаменота.

Это время я употребил на то, чтобы вместе с царем Нимродом и его советниками, обдумать поход против гиксосов. Вельможе Ремрему я приказал остаться в Вавилоне в роли военного посланника фараона.

Я неохотно согласился с тем, чтобы с Ремремом в качестве помощника остался Гуи. Под моим руководством Гуи стал одним из величайших знатоков науки о боевых колесницах. Я знал, что мне будет не хватать его и его опыта, особенно когда начнутся битвы с полчищами гиксосов в Северном Египте на побережье Среднего моря. Но Беката выказывала явное отвращение к нему. И я знал, что меня ждет буря, если я рискну взять его с собой на Крит.

Несколько недель после того, как царь Нимрод получил материальный стимул, три лака серебра, его войско занималось изготовлением новых доспехов и оружия, починкой старых колесниц и строительством сотен новых по моему проекту и указаниям. Улицы Вавилона заполнились колоннами новобранцев, а базары – торгующимися покупателями и продавцами.

От шпионов Фат Тура я знал, что во всех прочих городах Шумера наблюдается такое же военное оживление. Тысячи прежде безработных шумерских воинов стекались под царские знамена – и к царским серебряным монетам.

Работа, которую я определил себе, была трудной и сложной, даже если не притворяться, будто я не знаю шумерского языка. Я начал говорить с хозяевами на ломанном шумерском, который день ото дня становился все более беглым и правильным. Даже великому царю Нимроду теперь приходилось сдерживаться в моем присутствии и не отпускать своим придворным оскорбительные замечания в мой адрес. Вскоре я мог забавлять хозяев шутками и игрой слов на их собственном языке.

Однажды утром я услышал, как начальник над флотом Алорус на краю учебной площадки для колесниц сказал Нимроду, что быстрота, с какой я усвоил шумерский язык, – настоящее чудо. Когда я пересек площадку, чтобы поблагодарить его за похвалу, Алорус в суеверном страхе отшатнулся от меня и сделал знак, отвращающий зло. Не думаю, что он слышал об умении читать по губам. Конечно, он верил в колдовство, как все образованные разумные люди.

В вечерней прохладе я пользовался возможностью поплавать в Евфрате или в обществе царевен отправлялся в южные холмы за городской чертой. Меня забавляло, как часто во время своих вылазок в самые далекие места мы встречали Зараса. Его словно кто-то извещал о нашем приезде. Конечно, это не могла быть Техути. Ее частые встречи с ним удивляли почти так же сильно, как меня.

По вечерам меня неизменно приглашали разделить трапезу с хозяевами или моими военачальниками. Если присутствовал царь Нимрод, я усаживал царевен рядом с собой, чтобы не упускать их из виду.

Когда большинство ложилось, я оставался на террасе за моими покоями и далеко за полночь ждал появления женщины в капюшоне. Но она ночь за ночью разочаровывала меня.

За всеми этими многочисленными занятиями дни летели быстро. Потом прибыл вестник из Сидона с сообщением, что шесть галер, которые я купил у Нимрода, будут готовы на двадцать дней раньше, чем ожидалось. Нашему громоздкому каравану требовалось почти столько же дней, чтобы добраться до Сидона на берегу Среднего моря. Я приказал Зарасу и Гуи делать последние приготовления к нашему отъезду из Вавилона.

Вечером, проводив царевен в их царские покои в восточном крыле дворца, я вернулся к себе еще до захода луны. Рабы оставили гореть масляные лампы в покоях и на террасе возле моего ложа. Согласно моим указаниям они смешивали масло в лампах с травами, запах которых отгоняет комаров и других ночных насекомых и в то же время вызывает здоровый сон с приятными сновидениями.

Рыжий ждал, чтобы уложить меня в постель и снять с меня одежду. Он поставил возле ложа серебряную чашу с вином.

– Полночь давно миновала, хозяин, – укорил он. – С начала этой недели ты спал всего несколько часов, не больше.

Рыжий – мой раб с незапамятных времен. Он давно позволяет себе разговаривать со мной так, словно моя нянька.

С его помощью я разделся и вышел на террасу, прихватив чашу с вином. Увлажнил губы и удовлетворенно вздохнул. Это было вино десятилетней выдержки с моих виноградников в поместье Мечир. Потом я повернулся и посмотрел на террасу храма богини. И с разочарованием, но покорно обнаружил, что она пуста. Уже несколько недель я не видел женщины в капюшоне.

Я отпустил Рыжего – тот ушел, ворча – и принялся расхаживать по мраморным плитам, обдумывая главные пункты договоренностей, заключенных с царем в этот вечер.

Вдруг я остановился на полушаге. Лунный свет изменился, стал прозрачным и слегка золотистым. Я взглянул на луну. И сразу понял, что действуют сверхъестественные силы, но не мог понять, доброжелательные или злые. Я двумя пальцами сложил знак Гора, отвращающий зло, и стал спокойно ждать, пока загадочные силы заявят о себе.

Постепенно я почувствовал в ночном воздухе тонкий ускользающий аромат. Никогда раньше я не знал ничего подобного и не смог его определить, хотя все мои чувства теперь были обострены. Я чувствовал, как необычное, но приятное ощущение возникает во мне, охватывает шею и плечи, спускается по спине. Это подсказало мне, что рядом – какое-то мощное присутствие.

Я повернулся и так удивился, что выронил чашу; та со звоном покатилась по камню. На мгновение мое сердце замерло, потом снова застучало, как копыта сбежавшей лошади.

За мной стояла загадочная женщина из храма, так близко, что я мог рассмотреть ее черты под капюшоном. Протянув руку, я мог бы ее коснуться, но я не шевелился.

Наконец я обрел дар речи и заговорил – тихо и почтительно.

– Кто ты?

– Меня зовут Инана.

Меня до глубины души поразили и звук, и смысл ее речи. Она отозвалась у меня в ушах небесной музыкой. Я сразу понял, что такой прекрасный звук не может исходить из человеческого рта. Но смысл сказанного ею был еще поразительнее. Инана – древнее, с самого начала времен, имя богини Иштар.

– Я Таита.

Это был единственный ответ, какой пришел мне в голову.

– Помимо имени ты ведь очень мало о себе знаешь, верно? Ты даже не знаешь, кто твои отец и мать.

Она сочувственно улыбнулась.

– Да. Я никогда их не знал, – признал я справедливость ее утверждения. Она сочувственно протянула руку, и я без колебаний принял ее. И сразу почувствовал, как ее тепло и сила передаются мне.

– Не бойся, Таита. Я твой друг и больше чем друг.

– Я не боюсь, Инана.

Она протянула вторую руку, и, взяв ее, я понял какая мощная связь крови и разума существует между нами.

– Я знаю тебя! – удивленно воскликнул я. – Я чувствую, что знал тебя с самого начала. Расскажи, кто ты.

– Я пришла не для того, чтобы рассказывать о себе. Я пришла рассказать о тебе. Идем со мной, Таита.

По-прежнему держа меня за руки, она двинулась с террасы в мою опочивальню. Ее шаги (если она шагала) были беззвучными. Слышался только тихий шелест ее длинных одежд. Я чувствовал, что под ним ноги ее не касаются пола, что она парит над поверхностью.

Красивая освещенная лампой комната, в которую мы вошли, была моей на протяжении последних недель, и я считал, что знаю в ней каждый дюйм, но теперь увидел в стене дверь, которой не замечал раньше. Когда Инана подвела меня к ней, дверь открылась сама. За входом была кромешная тьма. Не разнимая рук, мы шагнули в эту тьму, и она поглотила нас. Мы полетели вниз, но Инана держала меня за руки, и я не боялся. Ветер, рожденный полетом вниз, дул мне в лицо с такой силой, что пришлось закрыть глаза. Казалось, мы летим в темноте целую вечность, но я знал, что время – иллюзия. Потом я почувствовал под собой твердую поверхность, и мы остановились. Появился свет, вначале только легкое мерцание. Я видел впереди очертания головы Инаны, потом под головой постепенно появилось ее тело. Теперь она была обнажена, как я.

За свою долгую жизнь я видел тела многих прекрасных женщин, однако Инана превосходила всех. У нее были чувственные бедра, но узкая талия над ними подчеркивала их элегантные очертания. Инана была ростом с меня, но с такими изящными и гладкими руками и ногами, что я не удержался и захотел коснуться их. Я легко провел пальцами по ее телу от талии до изгиба плеча. Кожа была шелковая, но мышцы под ней несокрушимые.

Волосы Инаны были собраны высоко на темени, но, когда она покачала головой, они водопадом упали ей на плечи и спустились до колен. Этот волнующийся занавес не скрыл ее груди, которые выглянули из-за него, словно живые существа. Абсолютно круглые, белые, как кобылье молоко, они были украшены рубиновыми сосками, которые под моим взглядом приподнялись и сморщились.

Тело у нее было безволосое. Детородные органы также совершенно лишены волос. Нижние губы стыдливо приоткрывали вертикальную щель. На них блестела сладкая роса женского возбуждения.

Свет разгорался все ярче, и я понял, что мы стоим в Висячих садах высоко над Вавилоном. Кусты и цветы, окружавшие нас, были прекрасны, но бледнели перед красотой Инаны. Она сняла мои руки со своих плеч и одну за другой поцеловала их. Я содрогнулся от ощущения, пронизавшего мое существо.

– Чего ты хочешь от меня, Инана?

Это произнес как будто не мой голос.

– Моя цель – объединиться с тобой.

– Ты, конечно, знаешь, что я не вполне мужчина, – сообщил я шепотом о своем позоре. – Меня давно оскопили.

– Да. – Ее голос звучал мягко и сочувственно. – Я была там, когда с тобой сделали это. Я чувствовала нож так же остро, как ты. Я плакала о тебе, Таита. Но радовалась за себя. Совокупление – не то же самое, что объединение. Я говорю не о кратком соединении плоти, которое скоро заканчивается сокращением мышц: оно – жалкая награда мужчине, отдающему свое семя, и женщине, принимающей его в утробу. Это всего лишь средство выпустить в мир еще одну смертную жизнь с кратким и не имеющим последствий существованием, которое слишком скоро обрывает смерть.

Она направила мою правую руку от своих губ вниз и всунула мои пальцы глубоко в щель между ароматными бедрами, шириной в два моих пальца и скользкую. Я почувствовал, как жар моих чресел сливается с ее жаром.

– Я говорю не об этом.

Кончиками пальцем она погладила страшный шрам у меня между ног, где когда-то было мое мужское достоинство.

– И не об этом.

– Что еще может соединить мужчину и женщину, Инана?

– Существует объединение душ, а не тел. Слияние высших сознаний. Это подлинное чудо существования, и оно достигается очень редко.

Она потянула меня вниз на лужайку тайного сада. Зелень под нами была шелковой и мягкой, как пух. Быстрым, гибким движением она легла на меня, и наши тела соединились близко и тесно, как им назначили боги. Наши руки и ноги переплелись, дыхание смешалось. Я чувствовал, как рядом с моим бьется ее сердце.

Постепенно наши сердца стали едины и забились в едином ритме. Наше дыхание гармонизировалось и наполняло обе груди. Я никогда не испытывал ничего столь возвышающего и удовлетворительного. Я хотел полнее погрузиться в ее тело, чтобы мы стали единым целым.

Потом я пережил миг паники и беспомощности, когда понял, что ее ум завладевает моим. Я пытался помешать этому, но понял, что точно так же завладеваю ее умом. Она принимала мои воспоминания, а я ее. Между нами ничего не было упущено или забыто. Мы разделили существование, уходящее в далекое прошлое.

– Теперь я знаю, кто мой отец, – сказал я удивленно.

– Кто же? – спросила она.

Она знала ответ раньше, чем я дал его, услышал ее вопрос до того, как она его задала.

– Мениот, бог гнева и нравственности, – ответил я в божественной тишине, которую мы делили с ней.

– А кто твоя мать? – спросила Инана, и я нашел ответ в нашем едином сознании.

– Мою мать звали Селия, она была смертной. И умерла, давая мне жизнь.

– Ты полубог, Таита. Ты не совсем человек, но и не совсем бог. И хотя ты долгожитель, когда-нибудь ты умрешь. – Она плотнее и покровительственнее соединила мою душу со своей. – Этот день еще далек. Но, когда это произойдет, я буду рядом, чтобы защитить и поддержать тебя. А когда ты умрешь, я буду оплакивать тебя тысячу лет.

– А кто ты, Инана? Почему я так связан с тобой душой и телом? Кто твой отец?

– Мой отец Гиперион, бог света. Брат Мениота. Поэтому мы с тобой одной божественной крови, – прямо ответила она.

– Я слышал твой ответ до того, как ты ответила, – неслышно сказал я. – А твоя мать? Она была смертной или богиней?

– Моя мать Артемида, – ответила Инана.

– Артемида – богиня охоты и всех диких животных, – сказал я. – Она также девственная богиня и богиня девушек. Как девственница может быть твоей матерью?

– Ты должен знать, Таита, что у богов и полубогов все иначе. У богов все возможно. Мой отец Гиперион восстановил девственность моей матери через час после моего рождения. – Я улыбнулся очаровательной практичности решения ее отца и почувствовал, что Инана тоже улыбается. Затем она продолжила: – Но я девственница, как и моя мать, и по приказу Зевса, отца богов, всегда останусь девственницей. Это наказание мне за то, что я отвергла Зевса, своего деда, когда он попытался совокупиться со мной, совершив кровосмешение.

– Суровое наказание за столь незначительное преступление, – посочувствовал я.

– Не думаю, Таита. Я думаю, это прекрасная и благая награда; иначе как бы мы с тобой могли любить друг друга все те века, что прошли, и те, что еще пройдут, и при этом сохранять девственность и чистоту?

– Кто-нибудь знает нашу судьбу, Инана? Я ведь даже не родился в то далекое время, о котором ты говоришь?

– Я присутствовала при твоем рождении, Таита. И когда тебе отрезали мужское естество, и плакала о тебе, хотя знала, как вознаградят нас за это ужасное деяние грядущие тысячелетия.

– Ты говоришь о тысячелетиях. Мы будем с тобой вместе так долго, Инана?

Она не ответила прямо на мой вопрос.

– Хотя ты этого не знал, я слежу за тобой с дня твоего появления на свет. Мне известно обо всем, что тебе выпало, известны все твои краткие радости и вся мучительная боль.

– Почему я, Инана?

– Потому что мы одно целое, Таита. У нас одна кровь и одно дыхание.

– Я ничего не могу утаить от тебя, – согласился я. – Однако я не девственник, как ты. В своей жизни я плотски знал женщин.

Инана печально покачала головой.

– Ты знал только одну женщину, Таита. Я была там, когда это случилось. Я могла бы предупредить тебя, зная, что ты заплатишь за краткое преходящее удовольствие знакомством с лезвием оскопляющего ножа. – Я чувствовал ее дыхание у себя во рту и ее печаль в своем сердце, когда она продолжила: – Я могла уберечь тебя от боли, но тогда, если бы я предупредила тебя о последствиях, мы с тобой никогда бы не могли соединиться, как сейчас, в вечной и божественной чистоте.

Я обдумал то, что она сказала, и вздохнул, как она вздохнула во мне.

– Это все происходило так давно. Я не помню лица девушки. Не помню даже ее имени, – признался я.

– Это потому, что я стерла это воспоминание из твоей памяти, – прошептала она. – Если хочешь, я верну его, и оно будет с тобой следующие пять тысяч лет, но это не принесет тебе радости. Хочешь?

– Ты знаешь, что не хочу.

Я отрекся от этой бедной души, которая тоже была рабыней. В общем несчастье мы дарили друг другу утешение. Она дала мне любовь. Но пропасть пространства и времени давно поглотила ее; она ушла туда, куда никто не может за ней последовать, даже оскопленный полубог.

Я отдался моменту, наслаждаясь умом Инаны, как она наслаждалась моим умом. Когда наши тела и души переплелись, время из реки, текущей мимо, превратилось в ласковый океан, где мы плыли вместе, наслаждаясь каждым мгновением, словно это отрезок вечности. Инана укрепила бастионы моей души, сделала меня неуязвимее для зла и неизмеримо мудрее.

Вместе мы достигли душевной благодати.

Спустя вечность моя душа заговорила с ее душой.

– Я не хочу, чтобы это кончалось, Инана. Хочу вечно оставаться с тобой.

И услышал ее ответ словно из глубины моей души.

– Ты часть меня, Таита, и я часть тебя. Но в то же время мы разные и цельные существа, оба. У нас разное существование, в которое мы должны вернуться. У каждого из нас своя судьба, и мы должны ее встретить.

– Пожалуйста, не оставляй меня, – взмолился я.

– Сейчас я уйду. Мне пора.

Голос ее больше не смешивался с моим.

– Ты вернешься ко мне?

– Да.

– Где?

– Там, где будешь ты.

– Когда, Инана? Когда я увижу тебя снова?

– Через день, через год, а может, через тысячу лет.

Я почувствовал, как разворачивается ее тело, освобождают меня ее объятия, соскальзывают ее руки.

– Останься еще ненадолго, – умолял я, но она уже исчезла. Я сел. Недоуменно осмотрелся. И обнаружил, что лежу на своем ложе на дворцовой террасе. Я вскочил и побежал в опочивальню. Остановился посреди большой комнаты и посмотрел на дальнюю стену, в которой видел дверь в тайный сад. Двери не было.

Я медленно перешел через комнату и стал внимательно осматривать стену, проводя пальцами по ее поверхности, ища соединение двери с косяком. Штукатурка была гладкой, нетронутой. И тут я вспомнил слова Инаны:

«Ты должен знать, Таита, что у богов и полубогов все иначе. У богов все возможно».

Казалось, прошло много лет с тех пор, как я стоял на этом месте. Возможно ли, что во времени существует какое-то другое измерение, куда перенесла меня Инана? Даже если оно есть, в этом мире время могло замереть, пока я был с ней.

Пока я старался отделить явь от фантазии и правду от лжи, мой взгляд остановился на букете красных роз в огромной бронзовой амфоре посреди пола. Я наклонился и стал разглядывать цветы на колючих стеблях. Они были свежи, как когда я впервые их увидел.

– Их много раз могли обновить за мое отсутствие, – вслух сказал я. Потом посмотрел вниз. На мраморной плите лежала одна красная роза. Это я помнил. Вчера вечером я сорвал ее со стебля, желая насладиться ароматом, а потом бросил на пол, чтобы подобрали слуги.

Я наклонился, поднял цветок и понюхал. Он благоухал так же, как и когда я его срывал. Осмотрев его внимательнее, я увидел, что без воды он нисколько не увял и был так же свеж, как когда я сорвал его со стебля.

Провели ли мы с Инаной в божественном объятии всего одну ночь, а не целую жизнь, как я считал? Это не казалось мне возможным. Я стоял в раздумье, касаясь лепестками губ.

И услышал, как открывается главная дверь в мои помещения, какие-то неясные голоса говорят по-египетски.

– Кто там? – крикнул я, и мне ответили:

– Это я, господин.

Я узнал голос Рыжего. Мгновение спустя и сам он появился на пороге опочивальни.

– Где ты был? – спросил я.

– Ты сам приказал не будить тебя, пока солнце не поднимется над горизонтом, хозяин, – ответил он с плохо скрытым недовольством.

– Когда я сказал тебе это?

– Вчера вечером, когда отпустил меня.

Итак, я отсутствовал всего одну ночь. А может, вообще ничего не произошло. Может, все увиденное мною было сном, но я отчаянно надеялся, что это не так. Я уже тосковал по новой встрече с Инаной… если, конечно, она существует, а не выдумана мною. Узнаю ли я когда-нибудь ответ на эту загадку: выдумка или нет? Кто и что Инана?

– Я забыл. Прости, Рыжий.

– Конечно, хозяин. Но это я должен перед тобой извиниться.

Рыжего так легко умиротворить… Он хороший человек и нравится мне. Однако я строго напомнил:

– Не забудь, через пять дней мы уезжаем в Сидон. К этому времени ты должен быть готов к дороге.

– Я уже уложил большую часть наших вещей в повозку. И могу отправляться через час.

Каждый час последних пяти дней в Вавилоне был заполнен лихорадочной деятельностью. Последние встречи с Нимродом и его советом, заключение договоров между государствами; распоряжения относительно тех средств, что я пообещал и что должны были получить посланцы Нимрода в Фивах. Я был очень доволен, что не буду присутствовать, когда подписанное мною долговое обязательство на двадцать семь лаков предъявят фараону Тамосу.

Сверх всего этого в Вавилон прибыл посол Верховного Миноса, чтобы приветствовать мою миссию и вместе со мной вернуться на Крит. Он вместе со свитой отплыл из Кносса с флотилией боевых галер. Корабли он оставил в шумерском порту Сидоне и со своей свитой отправился по суше мне навстречу.

Звали его Торан, что в переводе с критского означает «сын быка». Этот мужчина в расцвете лет путешествовал с той пышностью, какая подобает представителю самого богатого и могущественного владыки на земле. Царь Нимрод отвел для его свиты целое крыло дворца. Просто чтобы накормить и развлечь гостей с Крита, Нимроду пришлось потратить большую часть полученных от меня трех лаков серебра. Он хотел поскорее спровадить Торана на его остров, и делал все, что в его власти, чтобы ускорить отъезд.

Вдобавок к красоте и величественным манерам Торан был одарен одним из проницательнейших умов, какие мне доводилось узнать. С первой же встречи мы почувствовали взаимное уважение, и почти сразу каждый из нас увидел достоинства другого.

Среди того, что нас роднило, было отвращение к варварам-гиксосам и ко всему хотя бы отдаленно с ними связанному. Я битый час обсуждал с ним постыдное беспричинное нападение гиксосов на минойскую крепость Тамиат и зверства, которые учинили гиксосы над захваченными критянами. Младший сын Торана был среди старших воинов, которых обезглавили после того, как они сдались.

Однако никто из нас не упомянул о трех больших критских триремах с сокровищами и о 580 лаках серебра, которое гиксосы украли у Верховного Миноса. Эти сокровища словно никогда не существовали. Я готов был поклясться перед всеми богами, что ничего о них не знаю.

Окончательно меня убедило в способностях Торана и его уме то, как превосходно он владел египетским языком, и то, что он прочел и изучил почти все мои трактаты. Он сказал, что считает мой трактат о морской войне и тактике гениальной работой и перевел на минойский язык многие мои стихотворения.

Только на второй день бесед мы затронули предполагаемый союз между нашими державами и как нам закрепить и упрочить этот союз. Эти беседы заняли еще три дня – мы проверяли ум и мышление друг друга; на четвертый день мы смогли подписать договор. Я подписал его и египетскими иероглифами, и минойским линейным письмом А.

Я решил, что самое время познакомить моих царевен с Тораном. И на другой вечер пригласил его и его свиту разделить с нами вечернюю трапезу.

Я лично выбрал вина и решил, какие яства подать. Перечень их был почти таким же длинным, как только что подписанный мною договор с Критом, но куда более соблазнительным и увлекательным. Потом я целый день посвятил подготовке царевен к этому событию. Для моих целей – не говоря уж о нуждах Египта – было очень важно, чтобы Торан послал во дворец в Кноссе благоприятный отзыв о царевнах.

С огромным вниманием я отобрал из множества одежд, привезенных из Фив, те ткани и цвета, которые лучше всего подчеркивали красоту моих девочек: розовый для Бекаты, зеленый для Техути.

Я сидел рядом с двумя цирюльниками, которые накладывали косметику. Я требовал от них совершенства. К тому времени, как их усилия меня удовлетворили, обе были в слезах, но результаты оправдывали мою настойчивость. Прекраснее моих девочек было только лицо богини Инаны в лунном свете. Я знал, что ни Торан, ни его хозяин на Крите не смогут противиться моим девочкам, как никогда не мог этого я сам.

Вечером я подождал, пока Торан и его свита усядутся за великолепно украшенный подготовленный мною стол, и лишь тогда дал моим девочкам знак войти.

Когда они проскользнули в большие двери в конце зала, воцарилось глубокое молчание. Мужчины онемели от восхищения, женщины – от зависти.

Мои царевны остановились перед Тораном и грациозно поклонились. Их сопровождала Локсис. Она тоже присела в поклоне. Конечно, я не стал заниматься обликом критской девушки. На ней было простое платье, обнажавшее колени. И лицо, и колени были красивы, но заурядны. Очевидно также, она сама причесывалась и красила лицо. В конце концов она ведь всего служанка – пусть будет довольна и тем, что ей разрешили прийти на пир.

Я искоса взглянул на Торана, чтобы оценить его отклик на такое изобилие женской красоты, и увидел, что он смотрит поверх голов моих царевен и улыбается. Я посмотрел в том же направлении и, к своему изумлению и досаде, увидел, что Локсис застенчиво улыбается ему в ответ. Я вспомнил ее предыдущее увлечение вельможей Ремремом и подумал, что у нее склонность к пожилым мужчинам.

И сразу переменил свое высокое мнение о Торане. Пусть он удачливый и эрудированный государственный деятель, с возвышенным вкусом к литературе. Но что касается женщин, ясно, что он не отличит сверкающую птичку колибри от невидной маленькой ласточки.

Я знаком предложил царевнам занять места с боков от Торана. Они уже получили от меня наказ ошеломить его тем, как владеют минойским языком. Кивком я отправил Локсис на дальний конец стола, где она могла прельщать моих младших военачальников своих лет и равного положения.

Следующие несколько недель мне пришлось провести в совещаниях с Тораном, вельможей Ремремом и шумерскими высшими военачальниками; мы обдумывали общую кампанию против царя Корраба. Дни летели, и у меня, казалось, не оставалось ни мгновения на отдых.

За два дня до выхода каравана из Вавилона в порт Сидон я почувствовал, что больше не могу сопротивляться искушению нанести прощальный визит в храм Иштар. Я пылко надеялся, что смогу обнаружить внутри этого странного здания следы Инаны – загадочное послание от нее или вообще любое тайное свидетельство ее присутствия.

Я договорился с Ониосом, одетым в зеленое жрецом Изиды, что он впустит меня в храм после того, как все посетители уйдут. Я пошел один, облачившись в серое одеяние с капюшоном, похожее на то, что всегда носит Инана. Прошел уже час после полуночи, когда я приблизился к калитке в стене храма, где меня ждал Ониос.

– Я хочу остаться один.

Я отпустил его, положив ему в ладонь серебряный мем. Он почтительно попятился, низко поклонился и исчез среди колонн гипостиля.

Без отражения солнца от бронзового зеркала на крыше храм казался темным и мрачным. Если не считать нескольких жрецов и жриц в зеленом, он был пуст. Помещения, в которых женщины исполняли свой обязательный долг перед богиней, пустовали. Несколько самых замечательных фресок освещали масляные лампы с полированными серебряными отражателями.

Дрожащий свет плясал на нарисованных фигурах, наделяя их собственной зловещей жизнью. Я останавливался перед некоторыми и дивился пропасти, разделяющей эти образы и истинную природу чистого возвышенного божества, которому они посвящены. За время путешествия с Инаной я узнал, что люди верят в богов, которые созданы их воображением. Мысль о том, что человек может подчинить бессмертных своей воле посредством молитв и жертвоприношений, казалась мне нелепой. Бессмертные делают то, что им подобает, они заботятся только о своих удовольствиях и своей власти.

Я медленно обошел просторные залы и помещения, но нигде не нашел даже самых незначительных свидетельств пребывания Инаны. Царь Мардук возвел гигантское здание в попытке заманить сюда богиню и пленить ее, но я знал, что богиня никогда не бывает добычей, она всегда охотница.

Я поднялся на террасу, огибавшую по спирали все здание. Здесь Инана часто являлась мне, но теперь от нее ничего не осталось. Я дошел до плоской крыши и увидел исполинское металлическое зеркало, которое днем отражало солнечные лучи вниз, в зал.

Я посмотрел на ночное небо, усыпанное алмазами звезд. Но и там она ничего мне не оставила. Только воспоминание о ней и обещание, что однажды она ко мне вернется.

Царь Нимрод приказал построить за главными воротами города царский павильон. Павильон был украшен флагами, цветами и пальмовыми листьями. В день, когда мы выступали в Сидон, великий царь занял место на возвышении.

Он был окружен знатными шумерами, старшими военачальниками и почетными горожанами. Вельможа Ремрем, начальник над воинами Гуи и другие египетские старшие воины, которым предписывалось остаться в Вавилоне, тоже заняли почетные места на помосте.

Накануне я отправил всех слуг, рабов и прочих невоенных вперед, раньше главного каравана. С ними отправились повозки со скарбом и запасные лошади и верблюды. Поэтому, когда мы проходили мимо царя Нимрода, со мной были только воины и их начальники.

Все наши колесницы, оружие и доспехи были починены, обновлены и надраены и блестели на солнце, лошади и верблюды накормлены. Животные отдохнули, их вычесали, и они выглядели и чувствовали себя отлично. Зарас позаботился о том, чтобы люди получили столько же внимания и не расслаблялись. Мы производили впечатление небольшого, но сильного войска, и так оно и было.

Многие наши люди завязали отношения с местными, и вдоль дороги, ведущей на побережье, стояли плачущие женщины. У некоторых уже заметен был живот. Все это усиливало общее волнение и драматизм момента.

Торан ехал слева от меня, а царевны справа. Локсис каким-то образом сумела занять место сразу за минойским послом. Меня это больше не удивляло и не тревожило. Я узнал, что Локсис больше не спит в комнате с царевнами; после приезда Торана она нашла себе отдельное жилье. Я не стал разбираться в этом.

С послом, с царевнами по бокам от меня, с большим оркестром из рогов, дудок и барабанов я вывел процессию за городские ворота. И остановил ее, когда мы поравнялись с царским павильоном. Там я спешился и поднялся по ступеням туда, где на возвышении стоял царь Нимрод.

Оркестр перестал играть, и толпа почтительно смолкла, когда я опустился на одно колено перед царем Нимродом. Великий царь поднял меня и обнял ласково, как брат. Это было правильно, ведь я вернул ему царство и войско. Я также сделал его богатым человеком и отчасти вернул состояние, которое растратил его отец царь Мардук.

Мы обменялись клятвами в вечной дружбе, которые с моей стороны были не вполне искренними. И расстались.

Сев верхом, я поднял правую руку, готовясь отдать приказ выступать, а оркестру – играть гимн отряда.

И в этот миг слева от меня послышался любимый голос. Этот крик отразился от массивных стен города.

– Стойте! – воскликнула царевна Беката, и мы все подчинились ее велению. Оркестр перестал играть, приветственные крики толпы смолкли, и наступила неловкая тишина. Все взгляды, включая мой, сосредоточились на ней.

– Что с тобой, моя дорогая? – спросил я, успокаивая. Я видел, что она на грани одного из своих знаменитых припадков. Возможно, в этих проявлениях нрава Бекаты виноват я. В прошлом я был к ней слишком снисходителен.

– Что воображает о себе Гуи, почему он на помосте прячется за вельможей Ремремом, когда меня увозят на мрачный безбожный остров на краю земли? – Беката правой рукой указала на человека, который так страшно ее оскорбил. – Только посмотрите, вон он там прячется!

Все головы, и голова царя Нимрода тоже, повернулись к Гуи.

– Ты сама сказала, что больше не хочешь видеть Гуи, – напомнила Бекате Локсис.

Беката набросилась на нее:

– Не лезь, а то пожалеешь!

– Локсис права. Ты сказала, что ненавидишь Гуи, – храбро пришла на помощь критской девушке Техути.

– Я этого не говорила. Я никогда не говорила «ненавижу»!

– Говорила, – хором возразили обе девушки, а Техути зашла еще дальше:

– Ты даже сказала, что прикажешь его обезглавить.

– Я не говорила «обезглавить»! – Глаза Бекаты наполнились слезами ярости. – Я сказала «наказать». Я сказала, что прикажу его наказать.

Те, что стояли в тылу заполненного людьми помоста, стали теребить тех, кто стоял впереди и хоть немного понимал по-египетски:

– Что она сказала?

– Она сказала, что кому-то отрубят голову.

Дети в толпе начали капризно требовать, чтобы родители посадили их на плечи – так им лучше была бы видна казнь.

– Даже я слышал, как ты говорила, что Гуи осел и варвар, – под шумок осторожно вступил я в разговор.

– Я только сказала, что Гуи нечего надо мной смеяться.

– И ты не считаешь его уродом?

Она опустила глаза и понизила голос.

– На самом деле нет. На самом деле он по-своему очень мил.

– А как же его пять жен?

– Он обещал отправить их домой к матерям.

Я моргнул. Очевидно, положение дел вышло из моей власти.

– Может, все-таки лучше оставить его в Вавилоне или выполнить твое обещание и обезглавить, – предложил я.

– Не будь таким ужасным, Тата.

– Ты совершенно уверена, что хочешь, чтобы Гуи отправился с нами на Крит?

Она кивнула, и улыбка ее была неотразима – по крайней мере для меня. Я встал на стременах и через головы толпы крикнул:

– Гуи! Соберись и догоняй нас. Я не стану тебя дожидаться. Если до заката ты не присоединишься к отряду, будешь объявлен беглым.

Я ударил лошадь пятками, и мы двинулись к побережью. Краем глаза я видел, как военачальник Гуи с неприличной поспешностью сбежал с царского помоста. Не обращая внимания на протесты вельможи Ремрема, он кинулся к городским воротам за своей походной сумкой.

Я задумался, почему я так доволен собой. Я только что сделал трудное положение почти непоправимым. Никакой выгоды для меня в этом не было, кроме того, что в моем распоряжении оказался лучший колесничий Египта и я снова сделал счастливой маленькую Бекату.

Следующие шесть дней мы двигались на северо-запад по течению реки Евфрат, пока не пересекли царскую дорогу у города Ресафа. Здесь мы свернули на нее и миновали горы Аш-шам близ города Ясмин.

После того как пересекли Красное море, мы дали огромный крюк, обогнув северное течение Матери Нила, благодаря чему ни разу не оказывались ближе семисот лиг к занятым гиксосами землям.

От города Ясмин мы смогли отправиться прямо на запад к Сидону, порту на крайнем восточном побережье Среднего моря. Это была самая приятная и чудесная часть нашего путешествия. Мы проходили по горам и лесам Ливана.

Дорогу обрамляли гигантские кедры, никогда не знавшие топора. Они казались столбами, подпирающими небо, и словно доходили до обители самих богов. В это время года их верхние ветви гирляндами покрывал белый снег, в воздухе остро пахло густой смолой.

Со спуском к побережью становилось теплее, и мы получили возможность избавиться от мехов и тяжелых шерстяных шалей, которые купили в Ясмине. Мы вышли из кедрового леса и обнаружили перед собой новую гору. Проводники сообщили, что это гора Рана, на языке хананеев это означает «Совершенная красота». Гора возвышалась на берегу Среднего моря между финикийскими портами Тир и Сидон и разделяла их на двадцать лиг.

Дорога, по которой мы шли, у этой горы разделилась. Мы пошли по правой ветви и, когда обогнули гору Рана, впервые увидели море. Великолепного цвета густой лазури, оно уходило за горизонт. Даже груды облаков над нами окрасились в голубой цвет, отражая морскую воду.

Порт Сидон был одним из самых процветающих и оживленных городов на этом побережье. В его гавани теснились суда. Даже издали я видел на парусах самых крупных кораблей символ Крита – двойной топор. Это была флотилия, с которой приплыл с Крита Торан. Он попрощался со мной и поехал вперед, чтобы взойти на свой передовой корабль и принять его под свое начало. Он поплывет перед нами, чтобы предупредить о нашем прибытии Верховного Миноса.

Я выбрал участок земли у дороги в полулиге за каменными стенами порта. Ручей, стекающий со склонов горы Рана, сулил нам достаточно воды. Я приказал Зарасу разбить на этом месте лагерь. Прежде чем шатры были готовы, из ворот порта вышло много народу и направилось к нам.

Я видел, что во главе их идет человек в одежде шумерского военачальника. Он подъехал к тому месту, где стоял я, и спешился.

– Я Нарам Син, наместник провинции Сидон. – Изъявляя уважение, он прижал к сердцу кулак. – Конечно, я знаю, что ты вельможа Таита. Твое имя известно и прославлено во всем Шумере. Великий царь Нимрод строго наказал мне принять тебя с почетом и исполнять твои приказания немедленно и без вопросов. Я позабочусь о том, чтобы ты и царевны ни в чем не нуждались.

– Спасибо за дружеский прием. Моя первая просьба – снабди нас кормом для животных.

Нарам Син повернулся и отдал несколько приказов подчиненным. Те бросились их выполнять, а наместник снова повернулся ко мне.

– Чем еще я могу быть полезен, господин?

– Пожалуйста, проводи меня в гавань, где готовится моя флотилия. Мне не терпится осмотреть ее.

Шесть галер, купленные у Нимрода, с первого взгляда разочаровали меня. Они стояли на подпорках, так что я мог осмотреть ту часть их корпусов, которая обычно находится под водой. Я допустил ошибку, сравнивая их с большими триремами, захваченными в крепости Тамиат. Шумерские суда оказались почти вдвое меньше, и по их очертаниям я видел, что они гораздо медленнее и ими не так легко управлять.

Я с трудом подавил разочарование и решил сосредоточиться на том, чтобы получить лучшее из того, что под рукой.

В следующие недели почти все время я проводил на верфи с Зарасом и корабельщиками. Они старались как можно лучше использовать то, что было в их распоряжении, но меня это не устраивало. Я всегда требую совершенства.

Я проверял каждую доску и каждую часть рангоута. Я наугад вытаскивал гвозди из корпусов и проверял, нет ли на них ржавчины. То же самое я проделывал с бронзовыми частями. Острием меча я тыкал в законопаченные корпуса, чтобы оценить качество работы. Я заставил развернуть и разложить на берегу все паруса, чтобы я мог их внимательно рассмотреть в поисках заплат и прорех в ткани.

Потом я приказал внести некоторые изменения в конструкцию. За время долгого пути из Вавилона мы подробно обсудили их с Зарасом. Я показывал свои чертежи главному судостроителю, а тот ворчал и высказывал десятки возражений, которые я немедленно отвергал.

Я хотел использовать эти галеры для поддержки наших сухопутных сил, которым вскоре предстояло действовать против гиксосов на северных берегах Египта. Несмотря на первоначальные опасения, теперь я был уверен, что эти суда в состоянии перевозить большие отряды войска из одной части дельты в другое, где они больше нужны. Но от войска без колесниц и лошадей проку нет.

Главный судостроитель наконец уступил моим требованиям и построил на корме моих галер погрузочную площадку. Я приказал ему укрепить палубу между скамьями гребцов, чтобы даже в беспокойном море она выдерживала двенадцать колесниц с лошадьми.

Теперь мы могли подойти кормой к любому ровному берегу или другому причалу и выпустить семьдесят колесниц с лошадьми и колесничими, готовыми тотчас вступить в бой. Когда они выполнят задачу, их можно будет так же быстро снять с берега.

Пока шла эта работа, Торан получил приказ Верховного Миноса не спешить с отъездом, чтобы плыть с нами. Ему предписывалось предложить свою просторную, удобную галеру в распоряжение царевен и их свиты, чтобы они наслаждались удобствами, каких нет на меньших кораблях.

Нам повезло, что правитель Крита решил быть учтивым; в противном случае Торан не смог бы воочию убедиться в военной силе моего маленького флота.

Пока вносились все эти усовершенствования, наступил и закончился сезон бурь. Боги благословили нас хорошей погодой и спокойным морем. Но до отправления на Крит я решил проверить надежность перестроенных корпусов и внесенных мною изменений. В то же время я хотел, чтобы колесничие усвоили, что им делать на погрузочных площадках на корме.

Мы вышли в море и несколько дней ходили туда-обратно вдоль побережья, высаживая в каждой бухте и на каждом мысу колесницы и вновь заводя их на борт. Я не отпускал людей, пока не убедился, что они и их лошади хорошо обучены. Когда я понял, что меня все устраивает, мы вернулись в порт Сидон.

За два дня до отплытия на Крит я шел ранним утром от нашего лагеря к верфи, чтобы проверить дневную работу. Неподалеку от порта меня окликнул одноглазый нищий. Я отмахнулся от него и хотел продолжить разговор с Зарасом и Гуи, сопровождавшими меня. Грязный мошенник был назойлив. Завывая, он схватил меня за рукав. Я обернулся и замахнулся посохом, чтобы ударить его, но он не испугался и нагло улыбнулся.

– Вельможа Атон предлагает тебе партию в бао.

Я опустил посох и уставился на него. Это заявление, исторгнутое беззубым зловонным ртом, так странно прозвучало, что я растерялся. Прежде чем я пришел в себя, нищий сунул мне в руку маленький свиток папируса и свернул в людный переулок. Зарас погнался за ним, но я вернул его.

– Пусть идет, Зарас. Это друг моего друга.

Зарас неохотно остановился и посмотрел на меня.

– Ты уверен, что он не срезал у тебя кошелек? Может, на всякий случай выбить из него правду?

– Дело сделано, – ответил я. – Пусть идет. Вернись, Зарас.

Он подчинился, но то и дело оглядывался.

Я сразу вернулся в лагерь, уединился в своем шатре и только тогда развернул свиток. И с первого взгляда понял, что это действительно послание от Атона. Его каллиграфию ни с чем не спутаешь. Как и его манеры, она причудлива.

«В пятый день месяца пачона Стервятник отправил стаю из двухсот шакалов к востоку от Заната, чтобы перехватить раненого ястреба в норе в стене и помешать ему лететь в новое гнездо на острове».

Содержание послания недвусмысленно подтверждало личность писавшего. В тайном языке, о котором мы с Атоном договорились, Стервятником назывался царь Корраб. «Двести шакалов» означало число гиксосских колесниц. Занат – условное название пограничного города Неро между северным Египтом и Синаем. Нора в стене – Сидон. Новое гнездо на острове – Крит. А раненый ястреб, разумеется, – мой личный иероглиф.

В переводе на обычный язык это означало, что шестнадцать дней назад Корраб отправил по прибрежной дороге между Нелло и Сидоном отряд в двести колесниц, чтобы перехватить меня и помешать добраться до Крита.

Я не слишком удивился тому, что Корраб и его приспешники узнали о моей поездке. В любом таком большом и пестром отряде, как тот, что я привел из Фив в Вавилон, а теперь и в порт Сидон, обязательно найдется человек с длинным языком и другие – с большими ушами. Мы находились в дороге достаточно долго, чтобы сообщение дошло до логова Корраба в Мемфисе и он начал действовать. И хотя я всячески заметал следы, я смирился с тем, что Корраб обязательно узнает, что я возглавляю посольство. Моя слава опережала меня. Он знает, какой я грозный противник.

Я не стал ни мгновения тратить на размышления о том, как Атон узнал об этом, точны ли эти сведения и как он сумел доставить их мне. У Атона, как и у меня, есть свои способы. И он, тоже как я, не допускает ошибок.

Я высунул голову из-за полога у входа в шатер и позвал Зараса. Он ждал поблизости и подошел вместе с Гуи почти сразу.

– Немедленно погрузить людей и колесницы на корабли. Отплываем до полудня, – сказал я.

– Куда? – спросил Гуи. – Это новое упражнение?

– Не задавай дурацких вопросов, – напустился на него Зарас. – Просто выполняй приказ Таиты да побыстрей.

Спустя час после полудня я вывел свою флотилию из гавани Сидона. Рядом со мной на корме моего – головного – корабля, который я назвал «Ярость» (ибо, увидев этот корабль, я сразу почувствовал ярость), стоял приглашенный мною Торан.

Как только миновали мол, я повернул на юг. Остальные мои корабли вереницей шли следом, так мы двигались параллельно берегу. Я быстро проделал некоторые расчеты, основываясь на скудных сведениях, полученных от Атона.

Если, как написал Атон, гиксосские всадники выступили из Заната в пятый день месяца шему, им предстояло проделать четыреста лиг до Сидона. За день на таком расстоянии груженые колесницы, не рискуя покалечить лошадей, могут покрывать всего двадцать лиг. Лошади должны отдыхать и пастись. Таким образом, все путешествие должно было занять около двадцати дней. По сведениям Атона гиксосы уже шестнадцать дней провели в дороге. Следовательно, им оставалось примерно восемьдесят лиг. Едва солнце село, мои корабли встали на якорь.

Когда Торан спросил, почему я не хочу плыть в темноте, я объяснил:

– Нельзя рисковать тем, что в темноте пропустишь врага. Но якорная стоянка ненадолго отодвинет нашу встречу. Колесницы гиксосов мчат к нам во весь опор. Можно ожидать встречи с ними послезавтра в полдень.

Когда я все это объяснил Торану, он задал другой проницательный вопрос:

– Как мы узнаем, когда поравняемся с ними? С палубы корабля лишь изредка видна дорога вдоль берега.

– Пыль и дым, – ответил я.

– Не понимаю.

– Двести колесниц поднимают такую тучу пыли, что с моря ее видно издалека.

Торан кивнул, но потом спросил:

– А при чем тут дым?

– Один из славных обычаев гиксосов – жечь все захваченные деревни, желательно заперев жителей в хижинах. Можешь не сомневаться, их продвижение обозначают тучи пыли и столбы дыма. Они поистине очень неприятные люди.

Как я и предсказывал, на второй день в час пополудни я заметил дым, поднимавшийся за рощей всего в нескольких сотнях шагов от невысокого прибоя в глубину суши.

Я забрался на мачту и с этого насеста увидел, что пожар начался совсем недавно. Я определил это по тому, что столб дыма у меня на глазах густел и поднимался все выше. Потом из трех других мест тоже поднялись столбы дыма.

– Погибает еще одна деревня со всеми ее обитателями, – отметил я про себя и тут же увидел, что из кустов на берегу появились две маленькие женские фигурки. Обе бежали в ужасе. Одна несла на плече ребенка и на бегу все время оглядывалась. Они подбежали по песку к краю воды, повернули и побежали по той полоске, где песок под ногами был плотнее. Они смотрели на наши корабли и отчаянно махали нам руками.

Неожиданно на неровной колее в кустах над берегом показалась гиксосская колесница с тремя людьми. Все в приметных гиксосских доспехах и бронзовых шлемах, напоминающих котелок. Возница натянул поводья, прежде чем колесница выехала на предательский песок пляжа. Все трое спрыгнули с колесницы и погнались за женщинами, не обращая внимания на наши корабли. Мы были слишком далеко от берега, чтобы представлять для них угрозу. Поразительно, как мало сухопутные жители знают о кораблях и о том, на что те способны. Все их внимание было сосредоточено на женщинах. Я по горькому опыту знал, что, покончив с матерью, они так же жестоко используют и ребенка.

– Ты собираешься спасти этих женщин?

Торан сложил ладони у рта, чтобы я услышал его вопрос с юта.

– Здесь невозможно безопасно подойти к берегу. Пусть эти свиньи-гиксосы еще немного поживут, а мы покончим с ними и еще двумя сотнями их братьев позже, – ответил я и приказал повернуть корабль на курс вдоль берега. Торан оставался на корме и глядел назад, на берег, на то, что делали колесничие с захваченными женщинами. Я не обращал внимания на его крики ужаса и ярости.

Сам я даже не взглянул на то, что происходило на берегу. Все это я видел в прошлом не раз и не сто, но от этого не стало легче смотреть. Я сосредоточился на том, чтобы увести свою маленькую флотилию подальше от берега и уйти назад тем же курсом, каким мы пришли, параллельно берегу.

Несколькими часами ранее мы проплывали мимо небольшой бухты, защищенной скалистым мысом. Бухту размыла впадающая в нее довольно крупная река. В это засушливое время года река превратилась в ручей. Прибрежная дорога пересекала ее по броду с крутыми каменистыми спусками с обеих сторон. Для колонны колесниц, идущей к Сидону, этот брод должен был стать серьезным препятствием. Гиксосам придется каждую колесницу перетаскивать через брод отдельно. И в это время они, лишившись маневренности, будут очень уязвимы.

Когда мы раньше в тот же день проплывали мимо, я обратил внимание на полоску желтого песка сразу за мысом. Мыс защищал ее от прибоя. Склоны казались пологими, а песок достаточно прочным, чтобы пропустить наши колесницы, которые доберутся до твердой почвы.

Я направился вдоль берега к этому созданному самой природой месту для засады. Проходя мимо остальных галер, я держал ближе к ним и выкрикивал приказы людям на борту. Одна за другой они поворачивали и вслед за «Яростью» шли к выбранной мной бухточке. Мы поставили все паруса, и гребцы яростно заработали веслами, развивая скорость атаки. Обычную скорость наши люди выдерживали без отдыха в течение трех часов, а скорость атаки утомляла их за час.

Мы шли к берегу; за кормой наших кораблей пенилась белая вода. Мы шли так быстро, что я подумал: гребцы не выдержат. Но все они были взвинчены и не пропустили ни одного гребка, пока мы не увидели прямо по носу берег.

Я внимательно рассмотрел его и понял, что он подходит для наших целей еще лучше, чем я считал. Песчаный берег был достаточно длинный, чтобы причалили сразу две галеры. Это ускорило бы высадку.

Вдобавок к этому преимуществу я увидел по обочинам дороги, которой гиксосы будут приближаться к броду, густые, почти непроходимые заросли кустов и деревьев. Это помешает развернуть последние колесницы. Продвигаться вперед гиксосы не смогут, потому что брод будет забит остальными колесницами. Быстро отступить не смогут тоже – дорога слишком узкая и не позволит колесницам свободно маневрировать. Если я укрою в зарослях по сторонам дороги своих лучников, они смогут выпускать по этим застрявшим повозкам стрелы с убийственно близкого расстояния.

Когда мы подошли к заливу, я знаком велел галере Гуи пойти рядом с нашей. Через узкий промежуток, разделявший наши корабли, я выкрикивал приказы. Он сразу понял, что нужно, и, подойдя к мысу, корабли разом спустили паруса и обратным движением весел развернулись, описав полукруг и оказавшись кормой к берегу. Наши колесницы стояли нацеленными на кормовые сходни. Лошади были впряжены, на колесницах стояли воины в доспехах и с оружием.

В последний миг Торан сбежал с верхней палубы и попросил разрешения ехать со мной в передовой колеснице. Меня восхитила его храбрость, но он не был воином. На берегу он стал бы помехой. К тому же Торан был моей связью с Верховным Миносом, и я не мог потерять его в предстоящей битве.

– Оставайся на борту и наблюдай за боем, чтобы доложить Верховному Миносу, – резко отказал я.

В этот миг корма так сильно ударилась о берег, что Торана отбросило назад, и он откатился в штормовой шпигат. Это решило дело, и я предоставил ему заниматься собой.

– Вперед! Вперед! Вперед! – закричал я, когда кормовые сходни коснулись песка. Я хлестнул лошадей и повел их вниз по доскам. Лошади расплескивали воду, доходившую им до подколенного сухожилия. Как только мы добрались до сухого песка, я и мои воины соскочили на землю и принялись помогать лошадям вытаскивать колесницу на сухую твердую почву. Потом снова вспрыгнули на колесницу и галопом помчались от берега. Колесница за колесницей спускались по сходням и следовали за мной.

Еще не добравшись до прибрежной дороги, мы уже миновали маленькую деревушку, которая до тех пор была скрыта от нас складкой местности. Деревушка состояла всего из дюжины убогих лачуг, не более. Когда колесницы мчались между ними, из хижин выбегали испуганные обитатели. Женщины и дети кричали от ужаса. С ними было десять мужчин, все в лохмотьях и такие грязные, что в них трудно было узнать людей. Но мужчины вооружились деревянными дубинами и смотрели вызывающе.

Не останавливаясь, я крикнул им по-шумерски:

– Забирайте женщин и детей и бегите в лес. По дороге с юга идет армия насильников и убийц. Они будут здесь еще до полудня. Бегите! Уносите ноги, да поживее!

Я знал, что поблизости у них должно быть убежище в лесу. Без него они долго бы не протянули. Оглянувшись, я увидел, что они вняли моему предупреждению. Подхватив детей и жалкие узлы с имуществом, они оставили хижины и бежали в кусты, как стадо испуганных животных. Больше не обращая на них внимания, я направился к прибрежной дороге, которую видел впереди.

Добравшись до дороги, я остановился, не пересекая ее. Все семьдесят моих колесниц благополучно высадились и двигались за мной тесным строем. Я посмотрел на море и увидел, что моя флотилия уже прошла вдоль берега пол-лиги и направляется к следующему мысу, за которым встанет на якорь. Конечно, весла были вставлены в уключины, ведь людей для гребли не хватало. Все, кто не требовался для работы с парусами, вооружились и под командованием Зараса тоже высадились на берег. Они двигались за колесницами.

Я мог только гадать, сколько времени потребуется гиксосам, чтобы достигнуть брода, но, если радости грабежа и насилия не слишком их задержат, предполагал я, они будут здесь часа через два-три – мне едва хватит времени, чтобы расставить свои силы и встретить их. Нетерпеливо ожидая подхода Зараса с пехотой, я внимательно изучал местность по берегам реки.

За бродом лес был чересчур густым для моих колесниц. Я отправлю Зараса и пехоту за реку, пусть укроются там в зарослях. А вот по эту сторону реки местность открытая от берега, где мы высадились, до опушки леса в четырехстах локтях за дорогой, у которой мы сейчас стоим. Там я могу с большим преимуществом развернуть и использовать колесницы.

Приняв план действий, я приказал Гуи перевести отряд через пыльную дорогу, скрыться на краю леса и ждать приказов. Гуи отлично знал колесницы. Я мог на него положиться. Я смотрел, как он приказывает возничим спешиться и перевести лошадей через дорогу, медленно, чтобы не поднимать пыли, которая может насторожить гиксосов.

Как только колесницы перешли дорогу, возничие снова сели в них и по упругому дерну направились к лесу. Здесь они снова спешились и отвели колесницы в густую растительность. Потом стали срезать ветви и прикрывать ими колесницы. Мы с Гуи прошли к краю дороги и удостоверились, что колесницы совершенно не видны.

Тем временем к дороге подошел Зарас со своими лучниками. Вдобавок к мощному луку у каждого из его людей на шее висел моток тетив, а за плечом виднелись три колчана со стрелами, по пятьдесят стрел на человека.

Я дал им несколько минут на то, чтобы перевести дух, показывая между тем Зарасу, где он должен расположиться на другой стороне брода. Потом отправил его и с высокого берега наблюдал, как он со своими людьми переправляется через реку в четырехстах локтях ниже брода.

Добравшись до противоположного берега, его люди, прежде чем подняться на берег, мазали лицо и тыльную сторону ладоней черной речной грязью. Зарас и Акеми, его верный помощник, поднялись на склон последними, убедившись, что не оставили ни следа, который мог бы выдать гиксосам их присутствие.

Добравшись до ровного места над ущельем, Зарас спрятал своих людей в густом лесу вдоль дороги, расставив их через каждые двадцать шагов по обеим ее сторонам. Густая листва и черная грязь на лицах скрывали их даже от наблюдателя, находящегося рядом. Колонне гиксосов предстояло пройти между двумя рядами искусных смертоносных лучников.

Когда люди Зараса заняли свои места в засаде, я вернулся к краю леса, где ждала в укрытии цепь моих колесниц.

Убедившись, что все они надежно укрыты, я выбрал возле своей высокое дерево. Без особого труда я забрался на верхние ветви. С этого насеста я хорошо видел дорогу по обе стороны от брода. И остался доволен: даже с высоты я не разглядел никаких следов Зараса и его людей по ту сторону реки.

Убедившись, что к приему гиксосов все готово, я посмотрел на море и увидел, что наша флотилия боевых кораблей скрылась за скалистым мысом к северу от устья реки. Море было пусто, пуст и молчалив лес вокруг, тишину не нарушали даже шорох лесных животных и крики птиц.

Я ждал на ветке, пока по положению солнца не решил, что прошел еще час – прошел медленно, как калека без костылей. Затем на краю поля зрения я разглядел облачко пыли над лесом вдали от места, где притаились лучники Зараса.

Облако пыли постепенно приближалось и становилось гуще. Неожиданно в нижней его части я разглядел блеск на солнце отполированной поверхности металла, возможно, шлема или меча.

Вскоре затем я увидел, как из-за поворота показалась первая пара колесниц. Не было сомнений в том, что это гиксосы. Бросались в глаза неуклюжая конструкция колесниц и неудобные колеса с ножами по краям.

Войско гиксосов вступило на ту часть дороги, возле которой ждали лучники во главе с Зарасом. Когда голова отряда достигла берега брода, воин на первой колеснице поднял над головой сжатую в кулак руку в перчатке – сигнал отряду остановиться.

Потом он очень внимательно принялся изучать брод и местность за ним. Даже с такого расстояния я видел – это щеголь. Плащ его был окрашен яркой синей краской из Тира, на горле сверкало три или четыре ожерелья. Шлем из полированной бронзы с защитными лицевыми полосами на петлях такой отличной работы, что я позавидовал.

Убедившись, что никакой угрозы нет, военачальник-гиксос соскочил с колесницы и по камням спустился к реке. Он не стал мешкать и в сопровождении троих своих людей вошел в воду и переправился на противоположный берег. Убедившись, что переправиться можно, он вернулся и поднялся туда, где оставил свою колесницу. Сел в нее и, гикая и подбадривая лошадей, начал спуск.

У воды лошади заупрямились, но он щелкнул хлыстом над их головами, и они неохотно двинулись вперед, и вот уже вода дошла им до брюха. Но тут вдруг одно колесо налетело на подводный камень, и колесницу опрокинуло на бок. Лошади в упряжи опустились на колени, и тяжесть опрокинувшейся колесницы и течение придавили их. Возница и оба колесничих вылетели за борт и под тяжестью своих доспехов ушли под воду.

Люди со следующих колесниц сразу спрыгнули и побежали к бьющимся в воде воинам и лошадям. Под какофонию криков, приказов и других приказов, противоречащих им, они сначала вытащили людей, пока те не захлебнулись, потом поставили на колеса колесницу. Как только лошади почувствовали под ногами поверхность, они вытащили колесницу из воды и поднялись на берег прямо против того места, где ждали наши колесницы.

Другие вражеские возницы начали осторожно сводить лошадей к берегу брода, где ждали люди, которые подталкивали их и направляли через реку. Со своего места я видел, как стеснилась колонна колесниц на противоположном берегу в ожидании переправы. Мне удалось точно сосчитать их количество; вышло сто шестьдесят против двухсот, как указывал Атон. Я понимал, что эта разница объясняется потерями, которые понесли гиксосы в долгом шестнадцатидневном пути из Северного Египта. Конструкция колесниц делала их уязвимыми, у них часто ломались оси и колеса. Да и лошади выбиваются из сил после долгих часов езды по пересеченной местности и неровным дорогам.

Колесницы переправлялись через реку, останавливались напротив нас, и возницы сразу стреноживали лошадей и пускали их пастись. А люди либо ложились на траву отдыхать или спать, либо собирались вокруг торопливо разведенных костров и готовили горячую еду.

Я удивился, но и обрадовался тому, что начальник позволяет воинам такую небрежность и расхлябанность на неизвестной и, возможно, враждебной территории. Он не выставил стражи, не послал вперед по дороге разведчиков. Он даже позволил отдыхавшим снять доспехи и отложить оружие. Большинство людей казались очень усталыми, и никто из них не подходил к лесу, где скрывались наши колесницы. Даже те, кому пришлось откликнуться на зов природы, не отходили от товарищей далеко, справляя нужду. В этой незнакомой чужой земле гиксосы инстинктивно держались вместе для взаимной защиты.

Скопление людей, колесниц и лошадей на дальнем берегу реки постепенно рассеивалось. Я считал переправляющиеся через реку колесницы. Ждал, пока враги разделят войско на две половины и окончательно утратят бдительность из-за отсутствия угрозы. Когда этот миг приблизился, я достал из кармана ярко-желтый шелковый шарф и развернул его.

Начальствующий над гиксосами, в синем плаще и бросающемся в глаза шлеме, все еще стоял на берегу брода и следил за переправой. Я по-прежнему не видел Зараса и его людей, хотя точно знал, где каждый из них спрятался. Увидев, что я спускаюсь с дерева, Зарас помахал мне рукой и снова скрылся.

По склону поднималась очередная гиксосская колесница, лошади натягивали постромки, люди сзади толкали. Это пересекла брод восемьдесят пятая колесница. Теперь силы гиксосов разделились на две почти равные части; и ни одна из них не могла теперь поддержать другую.

В своем трактате об искусстве войны я писал: разделенный противник – побежденный противник. Сейчас была возможность показать мудрость моего афоризма.

Я медленно встал на ветке, легко удерживая равновесие. Трижды взмахнул над головой желтым шарфом. И увидел, как за рекой сразу вскочил Зарас. Он выставил в мою сторону сжатый кулак, подтверждая, что видел мой сигнал. В другой руке он держал лук с наложенной на тетиву стрелой.

Я ждал, и вот заросли по обе стороны от дороги ожили: люди Зараса выходили из укрытия. Они разом подняли луки с наложенными стрелами.

Зарас пустил стрелу первым. Она высоко поднялась, заметная на фоне далеких голубых гор. Еще раньше, чем стрела начала опускаться, я понял, какую цель он выбрал. Начальник гиксосов по-прежнему стоял на берегу спиной к Зарасу. Тяжелый удар стрелы бросил его вперед, он свалился с берега и исчез из моего поля зрения.

А Зарас уже успел выпустить еще три стрелы. Он был очень проворен, так же, как я. Его люди последовали примеру начальника; их стрелы поднялись, словно темное облако саранчи, и опустились на колесницы, застрявшие на дороге между двумя отрядами лучников.

Было жарко, и большая часть гиксосов сняла шлемы и доспехи. Их лошадей защищали только толстые валяные попоны, которые закрывали спины, но оставляли открытыми холки и крестцы. Я отчетливо слышал «Чмок! Чмок!» – звук, с которым стрелы погружались в живую плоть.

Сразу за этим послышались крики раненых и резкое ржание лошадей. В тесных рядах врагов разверзся ад.

Лошади в панике вставали на дыбы и кусали людей, пытавшихся вывести их вперед. Те, что были ранены в крестец, лягались, разбивая колесницы и выбрасывая воинов из них на землю.

Как только возничие утратили возможность управлять охваченными паникой лошадьми, те попытались убежать, но места для этого не было. Они просто налетали на колесницу, преграждавшую им дорогу. Это быстро распространилось – колесницы переворачивались, колеса отлетали, раненые лошади и возничие падали. Вскоре переполох охватил передние ряды колесниц, они посыпались с крутого спуска в воду. Лошади, колесницы и люди скользили по спуску и падали на колесницы и людей, уже стоявших по пояс в воде; все это надежно перекрыло брод. Невозможно было уйти ни в каком направлении.

У каждого из лучников Зараса было по пятьдесят стрел, и на столь малом расстоянии они редко промахивались. Я увидел, как какой-то человек спрыгнул с подножки своей колесницы: чудом он остался на ногах и не был раздавлен или разрезан приделанными к колесам ножами. Он побежал, пытаясь выбраться из хаоса, но пробежал всего несколько шагов и остановился: три стрелы одновременно вонзились в его голую спину. Их острые, как бритва, кремневые наконечники высунулись из волосатой груди. Изящно, как танцовщик, он проделал пируэт, упал и исчез из виду в водовороте смерти.

На моем берегу реки колесничие-гиксосы, уже успевшие переправиться через брод, вскакивали с мест, где лежали на траве или сидели у костров, и в беспомощном ужасе наблюдали за гибелью своих товарищей на дальнем берегу.

Я оторвался от этого зрелища, спустился по стволу с дерева и бросился к своей колеснице. Мои воины наклонились, схватили меня за руки и помогли подняться. Взяв вожжи, я отдал приказ:

– Вперед! Шагом! Быстрым ходом! В атаку!

Мой крик разнесся по всей линии.

Цепь колесниц во весь опор вылетела из леса. Мы с Гуи были в середине и мчались колесо к колесу. По обеим сторонам от нас отряды выстроились, образовав «наконечник стрелы».

Отступая перед нами, большинство рассеянных по открытой местности гиксосов побежали обратно к реке. Они столпились там, с немым ужасом глядя на то, что происходит с их товарищами внизу под ними и на лесной дороге, которую все еще осыпали тучи стрел Зараса.

Ни в одной из стоявших на берегу гиксосских колесниц не было экипажей. Не было запряженных лошадей, чтобы тащить их. Стреноженные кони разбрелись по всему заросшему травой участку. Большинство возниц побежали от реки к своим лошадям и тщетно пытались их поймать. Лошади, испуганные неожиданным шумом и смятением, шарахались и убегали. Даже стреноженные бежали быстрее людей.

Я запрокинул голову и расхохотался, чтобы смирить страх и выразить радость. И сквозь грохот колес и стук копыт по жесткой земле услышал ответный хохот Гуи. Мы единым строем обрушились на них, двигаясь колесо к колесу, так что ни один гиксос не мог проскользнуть между нашими колесницами. Но они по-прежнему словно не замечали нападения. Большинство даже не смотрело в нашу сторону. Только те, что гонялись за лошадьми, теперь остановились и в ошеломлении и ужасе смотрели на нас. Они знали, что убежать от наших колесниц невозможно. Наши луки были натянуты, стрелы на тетивах.

Когда оставалось меньше семидесяти шагов, я приказал стрелять. Даже с движущейся колесницы мои люди поражают цель с пятидесяти шагов. Большинству беглецов не удалось добежать до своих колесниц.

Я видел, что лишь один из них сумел добраться туда, где оставил колесницу. Он выхватил лук из короба для оружия и достал из колчана несколько стрел. Потом повернулся к нам лицом. Это был рослый волосатый человек-зверь, сильный, обезумевший от гнева, как дикий кабан, загнанный собаками. Он поднял лук и выпустил стрелу раньше, чем до него долетели наши стрелы. И подстрелил возничего колесницы в трех повозках от меня. Это был один из сыновей вельможи Кратаса. Отличный парень, храбрый, как отец, и в пятьдесят раз красивее. Один из моих любимцев. Стрела мгновенно его убила.

Прежде чем гиксос сумел наложить вторую стрелу, я выстрелил в него трижды. Каждый второй лучник в цепи стрелял в него, и он ощетинился стрелами, как дикобраз иглами. Но остался на ногах и выстрелил в меня. Стрела ударила в мой шлем и с гудением отлетела, но сотрясение едва не сбросило меня с колесницы.

Я никогда не говорил, что гиксосы трусы. Чтобы убить этого, потребовалось семнадцать стрел. Пять из них были моими. Я сосчитал позже.

После этого началась бойня. Я не против небольшой бойни, когда представляется возможность, особенно в подобных обстоятельствах. Однако захват рабов гораздо выгоднее, поэтому я первый обратился к гиксосам на их языке:

– Сдавайтесь, или умрете!

И вдоль всей цепи наших нападающих колесниц подхватили мой крик:

– Сдавайтесь, или умрете!

Большинство гиксосов упали на колени и подняли пустые руки, показывая, что сдаются; лишь немногие продолжали бежать, пока их не окружили мои колесницы. Они остановились, тяжело дыша от усталости и ужаса. Посмотрели на натянутые луки, на стрелы, нацеленные на них со всех сторон, и их ужас сменился покорностью; один за другим они опускались на землю с криками:

– Милосердия во имя богов! Пощади нас, великий вельможа Таита! Мы не причиним вам вреда!

Добрый бог Гор подтвердит, что я не ищу славы. Однако честность велит мне признать, что похвала со стороны объятых ужасом врагов была мне лестна и приятна.

– Свяжите этих маленьких героев, – приказал я Гуи. – Прочешите поле и приведите их лошадей. Никому не позволяйте уйти.

Я почти на месте развернул своих лошадей, и колесница помчалась к краю ущелья над бродом через реку. Там я натянул вожжи и посмотрел на трупы, усеивающие брод и дорогу за ним.

Здесь битва тоже окончилась. Люди Зараса брали пленных и собирали добычу. Я с первого взгляда понял, что там потери такие же, как у нас, по эту сторону реки: несколько легких ранений. Я был доволен, что Зарас не пострадал и теперь руководит взятием пленных и сбором гиксосских лошадей. Животные не менее ценны, чем люди.

Зарас вдруг поднял голову и увидел меня на краю берега над ним. Он отсалютовал мне, сложил руки у рта и крикнул через ущелье:

– Больше силы твоему мечу, вельможа Таита! Поистине еще один день доброй охоты. Скоро я даже смогу купить себе жену.

Глупая шутка. Я уже сделал Зараса богатым человеком, отдав ему долю той добычи, что мы взяли в крепости Тамиат. И шутка о жене не слишком тонкая. Тем не менее я улыбнулся и помахал ему рукой, прежде чем отвернуться.

Я послал всадника на мыс, за которым пряталась флотилия, с приказом поднять синий флаг вызова.

К этому времени моя радость быстро улетучивалась – впереди ждала худшая часть дня. Мне предстояло иметь дело с гиксосскими лошадьми, многие из которых ранены. Я всегда любил этих животных. Я первым в Европе приручил одного из этих замечательных животных, и это делало мой долг перед ними еще более тягостным.

Сев верхом без седел на десять непострадавших лошадей, мы с моими конюхами собрали тех коней, что еще держались на ногах. Я быстро отделил тех животных, что были невредимы или легко ранены, и отправил их вместе с конюхами по прибрежной дороге на север, в Сидон. Это были выученные лошади, приученные везти колесницы, и потому особенно ценные.

Тех лошадей, что получили серьезные или смертельные раны, пришлось немедленно прикончить. Вначале я каждой предлагал лепешку из проса, а когда лошадь наклоняла голову и начинала есть, один из моих людей взмахивал тяжелой окованной бронзой дубинкой, ударял меж ушей и разбивал бедняге череп. Милосердно быстрая смерть.

Покончив с этой страшной работой, я занялся пленными. Последовательность действий была мне совершенно ясна. Я люблю лошадей и столь же сильно и глубоко ненавижу их хозяев. Я быстро прошел вдоль стоявших на коленях людей, бегло осматривая каждого. Если они не были ранены или ранены легко, я отсылал их на берег ждать галеры.

Однако многие пленные получили слишком тяжелые раны, чтобы приносить в дальнейшем пользу даже в качестве рабов. Человек, у которого в грудь глубоко вонзилось острие стрелы, не может работать веслами. Я приказал уложить всех этих жалких людей в тени, дать воды, чтобы они прожили еще немного и оставить их судьбы и их грязных богов, которые, несомненно, ждали поблизости.

Я знал, что должен бы избавить их от страданий, как поступил с ранеными лошадьми, хотя бы ударом дубины по голове. Но ведь это были гиксосы – я ничем не был им обязан.

Наконец у меня появилась возможность подумать о себе и о своих царственных подопечных. Я снова сел в колесницу, подкатил к переходу через реку и остановился на высоком берегу. Поводья я оставил в руках возничего и подошел к краю ущелья. Сейчас на этом участке поля битвы не было ни души. Хотя я знал, где искать тело вражеского военачальника, я не сразу увидел его среди разбитых колесниц, разбросанных предметов и трупов на противоположном берегу. Потом гораздо дальше по склону, чем ожидал, почти на самом краю реки, я заметил отчетливое синее пятно.

Я начал спускаться по крутому склону, удерживая равновесие на шатких камнях под ногами. Добравшись до дна, я спрыгнул в воду и пошел вброд на противоположный берег.

Труп начальника гиксосов застрял меж двух камней. Он скатился по склону почти к краю воды. Только пола плаща показала мне, где он лежит.

Я наклонился, взялся за его лодыжку и вытащил гиксоса из расщелины, в которой застряло тело. Плащ обильно пропитался кровью, но мой слуга отлично стирает. Я свернул плащ и отложил в сторону. Потом поискал шлем мертвеца. Пришлось подняться назад по склону туда, где он впервые упал на камни. Здесь я и нашел его: шлем лежал под перевернутой колесницей. Грабители, побывавшие здесь до меня, пропустили и шлем, и труп.

Я сел, держа шлем на коленях, и восхитился его гравировкой. Это были прекрасно сделанные изображения египетских богов: Хатор и Озириса на лицевых пластинах и Гора на лбу. Гиксос, должно быть, снял его с убитого полководца на другом поле битвы. Это было бесценное сокровище. Рядом с ним мой собственный шлем казался потрепанным и заурядным. К тому же стрела гиксоса оставила на нем большую вмятину.

Я без сожалений выбросил его и почтительно заменил шедевром, украшенным золотом и серебром. Изнутри он был выстлан кожей и сел на мою голову так, будто был сделан по моей мерке. В тот миг я бы многое отдал за зеркало.

Я снова спустился вниз, туда, где оставил полководца-гиксоса. Его украшали три ожерелья; как и шлем, все они были прекрасны. Но в одном я увидел вырезанное на горном хрустале изображение Сета. Я бросил его в реку. На двух других были прекрасные изображения слонов и верблюдов. Царевнам они должны были понравиться, хотя в своей юной жизни они еще не видели слонов.

Я вернулся туда, где оставил колесницу. Мой возничий почтительно и благоговейно осмотрел шлем. Я поехал обратно на берег, и люди, занятые работой, оборачивались и смотрели на меня. Должно быть, я отменно выглядел.

Моя флотилия вышла из-за мыса и вошла в залив. Кормой вперед галеры подошли к берегу и бросили якоря.

Отобранные мной пленники поднялись на борт, легли на нижней палубе, и их приковали к гребным скамьям. Им выпало оставаться там, внизу, с босыми ногами в трюмной воде, пока темный посланец Сета не освободит их из заточения.

За час до заката мы подняли всех своих людей и все колесницы на борт и были готовы отплыть в Сидон. Торан стоял рядом со мной на юте. Он посмотрел на берег и кивком указал на гиксосов, которых я оставил лежать на берегу.

– Я вижу, ты пощадил жизнь раненых врагов. Никогда раньше не слышал о таком милосердии победоносного полководца.

– Прости, что разочаровал тебя. Но я оставил их, чтобы ими занялись другие. Вон они идут.

Вернулись жители деревни, которых я перед боем отправил прятаться от приближающихся гиксосских колесниц. Мужчины по-прежнему были вооружены деревянными лопатами и мотыгами, которыми раньше пытались угрожать нам.

Теперь они совершенно не обращали на нас внимания. Мы увидели, как мужчина, который казался предводителем этого сброда, остановился над раненым гиксосом и поднял лопату. Потом обеими руками опустил ее, словно рубил дрова. Даже издали мы слышали, как раскололся череп жертвы – звук походил на тот, с каким разбивается арбуз. Мужчина неумолимо направился к следующему, оставив гиксоса содрогаться в агонии.

Второй раненый видел, что происходит, и пытался отползти на локтях. Стрела, перебившая ему хребет, еще торчала из спины. Отказавшие ноги волоклись по земле. При этом он кричал, как роженица. Стоя над ним, крестьянин рассмеялся и лопатой заставил его сесть, чтобы нанести последний удар.

Неряшливые женщины и их грязные дети шли за мужчинами и набрасывались на еще теплые трупы гиксосов, срывая с них все клочки окровавленной одежды и все безделушки. По воде отчетливо доносился их взбудораженный смех.

– Вельможа, мне ясно, что, несмотря на твой вид, с тобой шутки плохи, – с новым уважением сказал Торан.

Когда на следующий день за час до полудня я направил «Ярость» в гавань Сидона, обе мои девочки ждали на причале. Они махали руками и возбужденно приплясывали. У них издавна шло соперничество – кто первой встретит меня после одного из моих частых отсутствий. Техути обычно была более скромна и сдержанна, но в этот раз она удивила и меня, и сестру. После напряженных занятий с Зарасом она теперь отлично владела мечом.

И сейчас продемонстрировала кое-что из своих новых умений. Сбросив сандалии, она босиком пробежала по каменным плитам причала и перепрыгнула зазор, отделявший мой корабль от берега. Шириной не менее десяти локтей. Если бы она упала, ее раздавило бы между бортом и причалом, прежде чем я смог бы ее спасти.

За те короткие мгновения, что она была в воздухе, я умер десятком смертей. Но вот ее ноги благополучно коснулись палубы, и мой ужас сразу сменился облегчением и гневом. Я кинулся к ней с намерением наказать ее за столь неподобающее поведение.

– Ты так красив в новом плаще и шлеме, милый Таита! Где ты их взял? Ты в них кажешься царем! А ты привез нам подарок?

Все это она выпалила на одном дыхании. Гнев мой рассеялся, и я прижал ее к груди.

– Конечно, я привез тебе подарок. Но скажи сначала, как ты себя вела, пока я отсутствовал?

– Ты не оставил мне выбора, забрав с собой мое искушение.

Она озорно улыбалась, глядя на галеру, входившую в гавань следом за моей. Там у рулевого весла стоял Зарас, и даже отсюда видно было, как между ними промелькнула молния.

Нам потребовалось еще четыре дня, чтобы завершить приготовления к плаванию на Крит. Торан пригласил нас оставаться на борту его корабля. Эта величественная трирема была по меньшей мере вдвое больше любой построенной шумерами галеры.

– Тебе и твоим подопечным будет гораздо удобней на борту «Священного быка», чем на вашем маленьком суденышке.

«Священным быком» назывался его корабль. Напыщенное название, решил я. Мне также не понравилось пренебрежительное замечание о моей флотилии, которая только что одержала первую значительную победу над гиксосами. Я медлил.

– Если ты поплывешь со мной, у нас будет больше времени и возможностей более подробно обсудить, что может ждать тебя в Кноссе. Порядки при дворе Верховного Миноса очень сложны, но их нужно строго соблюдать. – Я все еще мешкал, и он убедительно продолжил: – Мой повар слывет одним из лучших в эллинском мире, и должен упомянуть, что у меня на борту двадцать больших амфор лучшего вина с Киклад. Я понимаю, это недостаточный соблазн для тебя, чтобы провести две недели в моем обществе, но я преклоняюсь перед твоим умом и знаниями. Прошу оказать мне честь и принять мое гостеприимство.

Перед столь убедительным доводом все мои возражения исчезли.

– Ты очень великодушен, посол, – сказал я, но подумал, мое ли общество ему так нравится или общество Локсис – критской служанки моих царевен.

Техути и Беката упорно оспаривали мою договоренность с Тораном. Они явились в мою каюту на «Ярости» и представили длинный перечень своих возражений, причем каждое следующее было слабее и неубедительнее предыдущего.

Я строго смотрел на них и слушал не перебивая поток их возражений, пока он не иссяк и они не посмотрели на меня с таким отчаянием, что я сжалился.

– Итак, я должен поверить, что вы обе не доверяете послу Торану и считаете, будто он хочет заманить вас на борт своего корабля и убить во сне?

Они в замешательстве переступали с ноги на ногу.

– А затем вас осенило, что «Священный бык» очень большой корабль и поэтому не может плавать и вместе с нами пойдет ко дну?

Их молчание длилось, но вдруг слезы переполнили глаза Бекаты и покатились по щекам. Я пришел в ужас. Если бы я понимал глубину их отчаяния, то не стал бы так жестоко смеяться над ними. Я вскочил со стула и подошел к ней. Царевна оттолкнула меня и отвернулась.

– Я никогда больше его не увижу, – всхлипнула она.

Я притворился, что не понял.

– Кого ты никогда не увидишь? Посла Торана?

Она словно не услышала и разразилась потоком слов.

– Ты обещал Техути, что мы будем вместе, пока не доберемся до Крита. Только тогда нас запрут в серале Верховного Миноса. Ты обещал, что, если мы будем делать все незаметно, то сможем видеться, пока не приплывем на Крит. А теперь мы никогда больше не увидим их. Моя жизнь кончена!

– Мне нужно разъяснение, дорогая Беката, – прервал я ее. – О ком мы сейчас говорим?

Беката вновь повернулась ко мне лицом; оно было маской ярости.

– Ты прекрасно знаешь, о ком. Мы говорим о моем Гуи.

– И о моем Зарасе, – негромко, но так же отчетливо, как сестра, добавила Техути.

Я действительно намеревался мягко и осторожно разорвать прежние опасные связи задолго до того, как мы прибудем на Крит и царевны займут свое место при дворе Миноса. А теперь мой замысел наскочил на риф их непреклонности и тонул подо мной.

Я попытался отговорить их, но любые мои доводы немедленно отвергались. В конце концов я сдался.

Когда мы наконец вышли из гавани Сидона, Зарас и Гуи плыли на борту «Священного быка».

В нашей флотилии было семь кораблей. В центре строя шел «Священный бык». Две самые быстрые галеры, которые должны были идти под началом моим и Зараса, возглавляли поход. Теперь их капитанами были Дилбар и Акеми.

Остальные четыре моих корабля шли, взяв правее и левее, в тылу флотилии. С каждого корабля были видны соседние. Так мы могли прочесать море на шестьдесят лиг во всех направлениях. Я разработал простую систему сигналов флагами, так что получил бы предупреждение об опасности задолго до того, как она подступит.

Все эти предосторожности были существенны, ведь эта часть Среднего моря была охотничьими угодьями Морского народа. Так называли беглецов с полей сражений и преступников из всех цивилизованных государств, где есть и действуют законы. В изгнании эти люди собираются в пиратские шайки. Они никому не подчиняются. Никого не называют господином. У них нет ни нравственности, ни совести, ни чести. Они опасны, как разъяренные львы или ядовитые змеи и скорпионы. Из-за них моря опаснее, чем из-за рифов или стай акул-людоедов. В Египте мы называем их «сыновья Йамму». Йамму – бог бурного моря. Он не из добрых богов.

Однако это был наиболее благоприятный период для плавания по Великой Зелени (так у нас в Египте называют Среднее море). Погода мягкая, ветер попутный, море спокойное. Став пассажирами «Священного быка», мы наслаждались плаванием.

Зарас продолжал учить Техути владению оружием. Он сделал из того, что подвернулось плавучую цель, которую тащили за кораблем на буксире, причем на разном расстоянии.

Он также прихватил с собой учебные деревянные мечи, обернутые для безопасности в овечью шкуру, и деревянные щиты. Они с Техути упражнялись на открытой палубе. Ее торжествующий крик означал, что она нанесла новый удар. Она никогда не сдерживала силу и ярость своих ударов. Они всегда были серьезными, и Зарас, опытный рубака, с трудом уходил от них. Как ни странно, он ни разу не смог отомстить ей и ответить ударом на удар.

Беката посещала уроки стрельбы из лука, но ей не хватало сил натянуть такой тяжелый лук, как у сестры, поэтому у нее не получалось стрелять далеко и точно. Она целый день дулась, потом вызвала Техути на бой деревянными мечами. Синяки, которые она при этом получила, сходили неделю.

Она отказалась от соревнований и всю свою энергию обратила на то, чтобы научить старшего над воинами Гуи игре в бао. Ученик из Гуи получился никудышный. Она безжалостно его бранила. А когда он наконец возмутился этой пыткой и восстал, она сразу перешла к урокам пения, танца и разгадывания загадок.

К нашему общему удивлению, у Гуи оказались хороший голос и легкий шаг. Он превосходно проявил себя в первых двух науках, особенно в танцах, когда появлялась возможность обнять учительницу. Но самой его сильной стороной оказались загадки. Беката с трудом поспевала за его рассуждениями.

– Две матери и три дочери отправились кататься верхом. Сколько лошадей им понадобилось? – спрашивал он Бекату.

– Пять, конечно.

– Неправильно, – рассмеялся он. – Нужны только три лошади. Потому что они бабушка, мать и дочь.

– О, какой ты глупый!

Она бросила ему в голову гранат, который ела. Гуи поймал его, откусил и бросил обратно.

Повар посла Торана оправдал похвалы хозяина. Он подавал нам великолепные блюда, которые мы ели под навесом на палубе полуюта под музыку флейт и других духовых инструментов.

Вино с Киклад оказалось усладой языка, и под него разговор шел еще живее и был еще более блестящим.

В эти счастливые дни мы, как беззаботные дети, много смеялись и радовались.

Конечно, ничто не совершенно. Казалось, «Священный бык» населен крысами или какими-то иными необычными ночными животными. Когда мы ложились спать, я слышал, как они пробираются мимо моей каюты вверх и вниз по лестнице или шуршат в каютах по обе стороны от моей, где, как я был уверен, безмятежно спали мои царевны.

Даже каюта хозяина корабля, посла Торана, расположенная напротив моей через проход, не была свободна от этих загадочных вмешательств. Сам Торан как будто не возражал, потому что я иногда слышал, как он смеется и шепчет, а ответы казались мне женскими восклицаниями на критском языке.

На пятнадцатый день нашего пребывания в море мы с Тораном однажды сидели в тени марселя на передней палубе. Мы пили отличное вино и беседовали, когда нас встревожил неожиданный шум на палубе юта.

Я посмотрел туда и увидел, что капитан «Священного быка», критянин Гипатос, поднимает на мачте сигнальный флаг. Я резко встал, перебив Торана на половине фразы.

– Там что-то важное. Пойдем.

Мы пошли по палубе назад, к группе старших мореходов, собравшихся на юте. Все они смотрели вперед.

– В чем дело, Гипатос? – спросил Торан у своего капитана. Тот показал на нос.

– Сигнал с одной из галер-разведчиков, господин. Но она очень далеко. Прости, но сообщение непонятное, – извинился капитан Гипатос.

Я взглянул на корабль, почти скрытый за горизонтом. Это был мой собственный корабль «Ярость», теперь им командовал Акеми.

– Они сообщают, что другой наш корабль подвергается нападению, его берут на абордаж люди с незнакомого корабля, – перевел я для всех сигнал флагами. – Акеми сообщает, что идет на помощь Дилбару.

– Как ты все это узнал, господин? – удивленно спросил Гипатос.

– Просто прочел сигнал Акеми, – терпеливо объяснил я.

– На таком расстоянии? – вмешался Торан. – Мне это кажется волшебством, Таита.

– Мой личный иероглиф – ястреб, – небрежно ответил я. – У ястреба, как и у меня, острое зрение. Прикажи Гипатосу поднять все паруса, а гребцам наддать – мы атакуем.

Нам потребовался почти час, чтобы догнать передовые галеры. А тогда мы обнаружили, что галеры лежат в дрейфе со спущенными парусами и вытащенными из воды веслами. Шел бой между ними и арабскими дау. Дау – большой корабль, больше любой из моих галер, с двумя косыми парусами и стакселем, но паруса теперь в беспорядке. Очевидно было, что бой почти окончен – экипаж дау бросал оружие и поднимал пустые руки.

Когда мы подошли ближе к сцепленным кораблям, я увидел название захваченного дау, написанное на борту египетскими иероглифами. Дау назывался «Голубка», и я улыбнулся такому неподходящему названию. Дау вовсе не мирная птица.

– Встань к борту врага! – приказал я Гипатосу. Он искусно выполнил маневр, и я поднялся по веревочной лестнице и высадился на палубу побежденного дау. Зарас шел следом за мной, как пастушеская собака. Я чувствовал, как он разочарован тем, что не участвовал в бою. Навстречу мне с мечами в руках вышли Дилбар и Акеми.

– Что у нас здесь? – спросил я, когда они приветствовали меня.

Окровавленным клинком Дилбар указал на ряд пленников, стоявших на коленях на палубе. Руки у них были связаны за спиной, и они прижимались лбом к палубе.

– Эти негодяи решили, что мы плывем одни, – объяснил Дилбар. – Сделали вид, что еле идут, и попросили о помощи. На палубе их было всего несколько человек. Когда мы подошли и встали борт к борту, те, что прятались внизу, выскочили и забросили к нам абордажные крюки. И все полезли к нам на борт. – Он выглядел довольным. – Конечно, мы были к этому готовы. И держали их при деле, пока не подошел Акеми.

– Сколько человек вы захватили? – спросил я.

– Боюсь, нескольких нам пришлось убить, прежде чем эти ублюдки решили сдаться, – извинился Акеми. Он знал, что я предпочитаю рабов трупам. – Однако тридцать восемь человек мы захватили живыми.

– Молодцы, оба. Разделите их между вашими галерами и найдите им место на гребных скамьях.

Когда наши люди стали поднимать пленных и размещать их на рабских палубах моих галер, я заметил одного, который старался стать незаметным в задних рядах. Напрасно! По-видимому, это был предводитель пиратов, так как он было одет богаче прочих, и, несмотря на старания выглядеть покорным и услужливым, в нем чувствовалось природное достоинство и уверенность в себе. Тем не менее он избегал смотреть мне в глаза.

– Накати! – позвал я его. Он выпрямил спину и поднял подбородок, прежде посмотреть мне в лицо. Потом приветствовал меня, прижав правый кулак к груди.

– Мой господин! – признал он меня. – Я молился, чтобы больше никогда с тобой не встретиться.

– Боги не всегда снисходят к нашим мольбам, – посочувствовал я.

– Ты знаешь это животное, господин? – вмешался в разговор Дилбар.

– Он был командиром лучшего отряда стражи фараона. Пять или шесть лет назад в пьяной драке из-за блудницы в харчевне в Абидосе убил ножом своего начальника. И исчез, прежде чем его смогли схватить и повесить.

Я покачал головой.

– Давайте немного отложим это удовольствие. – Когда-то Накати был первоклассным военачальником, словно созданным для высокого чина и больших дел. – Пока пусть посидит на веслах.

– Беречь его от ударов бича?

– Ты шутишь, Дилбар? Пусть получает все, что положено рабу, включая бич.

– Я помню, ты всегда был милостив, вельможа Таита.

Накати говорил хладнокровно, лицо его не дрогнуло. Мне показалось похвальной его способность шутить, особенно в таких обстоятельствах, и мое имя он произносил с уважением. Я кивнул старшему на палубе, давая знак увести Накати вместе с другими пленными. Потом направился к главному трюму «Голубки».

– Дилбар, пусть твои люди выбьют клинья и откроют люк.

Когда крышку люка откинули на палубу, я заглянул в трюм. Он был набит слитками меди и олова. Очевидно, мы не первые удостоились внимания Накати и его экипажа.

– Перенесите слитки на «Ярость», – приказал я Дилбару. – Потом отправьте на пиратское судно отборнейшую команду и приведите корабль с собой на Крит.

У меня в голове уже начал складываться план. Однако Накати следовало провести достаточно времени на гребной скамье и прийти в нужное настроение, чтобы выслушать мое предложение.

Я ждал. Когда до прибытия на Крит оставалось четыре или пять дней, я приказал перевезти Накати на «Священного быка» и доставить в мою каюту.

Все его яркие перья выщипали. На нем были только цепи и короткая грязная набедренная повязка. Высокомерия в нем поубавилось. Спина покрылась шрамами от ударов бича. Руки похудели и окрепли от работы у весла. Живот подвело, как у голодной борзой. На всем его теле не осталось ни грамма лишней плоти.

Однако хоть он и был бит, я видел, что он не сломлен. Под пеплом его гордости горели угли. Он меня не разочаровал.

– У тебя еще есть жена в Фивах, или она ушла к кому-то? – спросил я, и он посмотрел на меня. Глаза у него были недобрые и блестящие. Знаменитое чувство юмора ему отказывало.

– Дети? – настаивал я. – Сколько? Мальчики или девочки? Думают ли они о тебе? А ты думаешь о них?

– Почему бы тебе не отрастить новые гениталии и не задрать себя до смерти? – предложил он, и я сдержал улыбку. Его способность дерзить меня восхитила. Не обращая внимания на его вопрос, словно он ничего не сказал, я продолжил:

– Подозреваю, что в глубине души ты все еще сын нашего Египта, цивилизованный человек, а не проклятый пират. – Он остался безразличен, но я продолжал наседать. – Ты допустил одну ошибку, и она стоила тебе всего, что было ценного.

Вопреки своему желанию он дернулся. Я безошибочно нащупал еще одно больное место, и он бросил мне:

– А тебе какое дело, самодовольный ублюдок?

– Мне никакого, – согласился я. – Но подозреваю, что твоей жене и детям есть до этого дело.

– Сейчас уже поздно. Тут уж никто ничем не поможет.

Тон его снова изменился, в нем звучало безбрежное сожаление.

– Я могу добиться для тебя помилования, – сказал я.

Он горько рассмеялся.

– Ты не фараон.

– Да, но я носитель Печати ястреба. Мое слово – слово фараона.

Я увидел свет надежды в его глазах, и наблюдать за этим было приятно.

– Чего ты хочешь от меня, мой господин?

Больше никакого вызова. Теперь он просил.

– Помоги мне освободить Египет от полчищ гиксосов.

– В твоих устах это звучит просто, но я полжизни посвятил этой безнадежной задаче.

– Мне очевидно, что после бегства из Фив ты стал одним из князей Морского народа. Я уверен, что среди твоих товарищей много преступников-египтян, которые готовы сразиться за право вернуться на родину.

Накати утвердительно наклонил голову.

– Они еще яростней будут сражаться за малую толику серебра и клочок плодородной египетской почвы, – предположил он.

– Я могу пообещать такую награду тебе и им, – заверил я. – Приведи мне пятьдесят таких кораблей, как твоя «Голубка», и людей, чтобы служить на них и сражаться, и я верну тебе твою гордость, твою честь и твою свободу.

Он обдумал мои слова и покачал головой.

– Я не смогу найти тебе пятьдесят кораблей. Но верни мне мою «Голубку» и ее экипаж, и через три месяца я вернусь с пятнадцатью кораблями. Торжественно клянусь.

Я подошел к двери своей каюты и открыл ее. Там с обнаженными мечами ждали Зарас и три его стражника, готовые прийти мне на помощь.

– Пошлите на корабельную кухню, пусть повар принесет еду и вино.

Когда Зарас вернулся, я сидел за столом, а против меня сидел Накати. Он вымыл лицо в моем бассейне, и причесался и надел то, что я ему дал. Он был высок и широкоплеч, но очень худ, и моя одежда ему подошла.

Слуга, шедший за Зарасом, поставил перед Накати большую чашку холодной соленой свинины, а я налил в три бокала вина и предложил Зарасу присоединиться к нам за столом. Мы начали разговор и еще продолжали его, когда забрезжило следующее утро.

Капитан Гипатос приказал убрать паруса, и наш отборный экипаж подвел «Голубку». Накати перешел на палубу своего дау и снова принял на себя начальствование, потом подошел к галерам, на которых я разместил его экипаж. На каждой галере Накати спускался на рабскую палубу и выбирал своих людей среди прикованных к скамьям рабов. Потом вывел этих людей на солнечный свет.

Они были в жалком состоянии – в одних только набедренных повязках и, как и Накати, с рубцами от бича. По моему приказу Акеми и Дилбар обращались с ними сурово. Эти люди уже перешли грань между отчаянием и равнодушием. Я знал, что если кто-то и сумеет их вернуть, то лишь Накати. Я бы такому переходу не радовался.

С носовой палубы «Голубки» Накати отдал мне салют. Потом повернул руль, и его корабль пошел на север. Там пиратский флот прятался в логовах среди мириад ненаселенных островов Эгейского архипелага.

– Интересно, увидим ли мы его снова? – сказал Зарас, и я пожал плечами. Я бы не стал дразнить темных богов, утвердительно отвечая на этот вопрос, но мы с Накати заключили договор, а я достаточно хорошо умею оценивать людей, чтобы считать: можно верить, что свою часть договора он выполнит.

Я уже доказал, к своему удовлетворению и к досаде врага, что могу высадить большой отряд колесниц в любом плохо защищенном месте на берегу в принадлежащих гиксосам землях, обрушить смерть и хаос на силы Корраба и увести корабли раньше, чем враг соберется отомстить. Конечно, мое крошечное войско не могло вести большую войну против тирана, но я определенно мог заставить его отвести с южной границы, от моего Египта, большие силы, чтобы защищать рассредоточенный на большом расстоянии северный фронт.

Я пообещал заплатить Накати и его людям по тысяче серебряных мемов за каждую добычу, от которой им придется отказаться, если они присоединятся ко мне. А когда война с гиксосами постепенно приведет к освобождению всего Египта, все его люди получат прощение за все свои преступления, даже пиратство и убийства. Каждый из них будет с почетом уволен из флота и станет полноправным египтянином. Вдобавок каждого вознаградят пятью сотнями ка-та плодородной орошаемой земли в поместье вельможи Таиты на берегу Нила южнее Фив.

Провожая «Голубку» взглядом, я гадал, сколько из того, что я щедро обещал Накати, удастся возместить из сокровищницы фараона, а сколько придется заплатить из своего кармана. Несомненно, фараон будет благодарен, но насчет вещественного выражения этой благодарности я не был так уверен. Мой Мем нелегко расстается со своим серебром.

Я знал, что капитан Гипатос в прошлом не раз совершал плавания между Шумером и Критом. На мой вопрос, когда мы придем в Кносс, он ответил уклончиво.

– Многое зависит от ветров и течений, с которыми мы встретимся, но я бы сказал, что мы высадимся на священный остров Крит через шестнадцать дней.

Меня порадовала эта оценка. Наши лошади чересчур застоялись. Их общее состояние ухудшалось. Шерсть делалась клочковатой, лошади худели и становились вялыми. Гуи был обеспокоен не меньше меня.

На четырнадцатый день из обещанных шестнадцати за ужином я напомнил Гипатосу о его обещании, и он приказал частично убрать паруса.

– Вельможа Таита, ты должен понять, что моряки находятся во власти великого бога Посейдона, владыки морей. Моя оценка – шестнадцать дней – достаточно точна.

Одно, в чем мы с Гипатосом были более-менее уверены, – можно было не опасаться пиратов. Ни один корсар не решился бы действовать так близко к главной гавани самого сильного в мире флота. Поэтому я поднял сигнал, созывающий галеры. И задолго до заката они образовали защитный строй вокруг «Священного быка».

Я уже собирался спуститься с мачты и уйти в свою каюту, когда из тумана появился альбатрос и повис надо мной на широких крыльях, поворачивая голову из стороны в сторону и разглядывая меня. Птицы всегда меня интересовали, а тут я впервые получил возможность вблизи рассмотреть это величественное существо. Он, казалось, тоже мной интересуется – он подлетал ко мне так близко, что я почти мог его коснуться, и глядел на меня черными блестящими глазами. Но стоило протянуть к нему руку, и он круто накренился и исчез в той же дымке, откуда появился.

Прежде чем спускаться, я посмотрел вниз на палубу и с удивлением увидел, что, пока отвлекся на большую птицу, на носу появилась парочка и стала так же внимательно вглядываться в горизонт, как я несколько минут назад. Люди были плотно закутаны от ветра и стояли ко мне спиной, поэтому я не мог установить, кто это.

Но, когда они повернулись друг к другу, я узнал Зараса и Техути. Они осмотрели палубу, но не подняли головы на мачту. Убедившись, что его никто не видит, Зарас взял ее за руки и поцеловал. Она поднялась на цыпочки и в отчаянии, которое было почти осязаемо, прижалась к нему. Я почувствовал себя соглядатаем, ненужным свидетелем самого интимного. Но прежде чем я успел отвернуться, Техути заговорила, и я по губам прочел ее слова.

– Как всегда, Таита был прав. Ни следа суши. Боги даровали нам до расставания еще один день вместе.

Лицо у нее было трагическое.

– Ты царевна, – напомнил ей Зарас, – а я воин. У нас обоих есть священный долг, чего бы это ни стоило. Мы выдержим.

– Я знаю, что ты прав, но, когда ты уйдешь, ты заберешь с собой мое сердце и волю к жизни. Оставишь только пустую оболочку.

Она снова поцеловала его.

Я отвернулся, не в силах больше ни мгновения видеть ее отчаяние. У меня тоже был свой священный долг. Мы все насекомые, застрявшие в паутине, которую сплели для нас боги. И нам нет спасения.

Я ждал, пока они уйдут с палубы и спустятся вниз, и только тогда слез с мачты и пошел к себе.

Я не плакал давным-давно, с того дня, когда умерла мать Техути. Но сейчас снова дал волю слезам.

Поутру я снова поднялся на палубу и на сей раз не был разочарован. На горизонте справа от нас лежал в утреннем свете низкий голубой остров Крит. Не там я ожидал его увидеть, потому что по расчетам остров должен был находиться в пятидесяти лигах к северу от нас.

По правде сказать, я не расстроился из-за этой небольшой навигационной неудачи. Не так уж я спешил познакомиться с Верховным Миносом, чтобы лишить моих царевен нескольких дополнительных дней счастья. Я решил использовать эту неожиданную возможность, чтобы получше познакомиться с этим царством мифов и легенд. Остров, романтичный и таинственный, словно бы уже манил к себе через воды.

Я хотел бы наслаждаться этим без посторонних помех, но это было невозможно. На «Священном быке», который шел первым, поднялся шум и послышались крики:

– Земля!

И палубу подо мной тотчас заполнили взволнованные люди. Все толпились у правого поручня и поднимались на снасти, чтобы лучше видеть.

Очень скоро ко мне на мачту поднялся посол Торан. Он был взбудоражен еще больше меня, и тоже не знал, как истолковать эту новую неожиданность.

– Ошибка Гипатоса в прокладывании курса простительна, ведь мы долго плыли, не видя земли, а ветры и течения капризны. Навигация на море никогда не была точной наукой. Это скорее развитое чутье. А ошибка Гипатоса может оказаться для нас благотворной.

Я искоса посмотрел на него.

– Не хочешь растолковать?

– Я уверен, ты помнишь, что еще до отплытия из Сидона я объяснил, что по приказу Верховного Миноса никакому чужеземному боевому кораблю не разрешается входить в гавань Кносса на северном берегу Крита.

– Да, ты говорил, что моему кораблю придется зайти в порт Кримад на южном берегу. Для моих галер эта стоянка будет гораздо удобней. Ближе к позициям гиксосов в устье Нила.

Торан привлек мое внимание к далекой суше.

– Видишь белые постройки у подножия горы Ида? Это верфь пристани Кримад. Ты должен немедленно отправить свои корабли на указанную якорную стоянку. Капитан Гипатос пошлет с ними одного из своих старших моряков в качестве лоцмана.

– Отлично! – одобрил я. – Означает ли это, что Верховный Минос хочет, чтобы я оставался со свой флотилией в Кримаде?

– Нет, нет, Таита, – торопливо заверил Торан. – Верховный Минос знает, что ты представляешь фараона Тамоса и потому заслуживаешь самого глубокого уважения. Исключительно для тебя отведено поместье на склоне горы Ида над Кноссом. Однако… – Он замолчал и заговорщицки подмигнул. – …На борту этого корабля есть кое-кто из твоей свиты, кому лучше оставаться в Кримаде и не ехать в Кносс.

– Ага. – Я притворился, что не понял. – Кому же это?

– Никого не хочу обвинять в неподобающем поведении, но есть люди, которые как будто бы слишком хорошо знакомы с будущими женами Верховного Миноса.

– Ты ведь говоришь не о маленькой Локсис, служанки царевен?

Торан опустил глаза. Я напомнил ему, что у нас обоих есть тайны, которые лучше скрывать.

– Предоставлю это твоему безукоризненному суждению, – искусно уклонился Торан от дальнейших разговоров.

Когда мы спустились на главную палубу, капитан Гипатос встретил нас улыбкой.

– Шестнадцать дней прошло, вельможа Таита.

– Поздравляю тебя, Гипатос, ты искусный шкипер, – похвалил я его. – Пожалуйста, дай сигнал капитанам галер немедленно явиться ко мне на борт.

Гипатос приказал спустить паруса на флагмане и поднять сигнал «всем капитанам».

Капитаны моих галер подвели свои корабли к «Священному быку». По старшинству, во главе с Дилбаром и Акеми, они поднялись на борт. Я показал им пристань Кримад и объяснил, что отсюда мы теперь станем действовать.

Потом Зарас и Гуи приняли под свое начало корабли и приготовились покинуть головной корабль. Слуги уже приготовили их скарб, и его спустили в шлюпки, чтобы перевезти на галеры.

Я сознательно оставил Зарасу и Гуи мало времени для переезда и не стал сообщать об этом Техути и Бекате, желая любой ценой предотвратить публичное проявление их чувств.

Однако провести моих девочек нелегко. Они почти сразу поняли, что происходит что-то необычное, покинули свои каюты и поднялись на ют посмотреть. Они были спокойны, в хорошем настроении, но все сразу изменилось, как только они увидели под собой на главной палубе Зараса и Гуи во главе их людей.

Я незаметно следил, как мои девочки смиряются с жестоким холодным фактом, что ужасный миг настал и им предстоит немедленное расставание.

Лицо Техути стало бледным и холодным, как у трупа, лежащего на погребальной плите. Нижняя губа Бекаты дрожала, царевна моргала, изо всех сил стараясь не расплакаться.

На главной палубе Зарас скомандовал смирно, и все отсалютовали стоящим на юте. Я видел, как Беката схватила старшую сестру за руку и сжала так сильно, что костяшки побелели.

Губы Техути шевельнулись, она прошептала:

– Будь храброй, Беката. Все на нас смотрят.

Локсис стояла за царевнами, но сейчас подошла к Бекате и взяла ее за другую руку.

Зарас торжественно обратился к капитану Гипатосу:

– Прошу разрешения покинуть корабль, капитан.

Гипатос так же церемонно ответил:

– Разрешаю, капитан!

Зарас повернулся к борту и повел своих людей вниз по веревочной лестницу в ждущие шлюпки. Гуи последовал за ним. Они не смотрели на девушек на юте.

Глядя, как уходит Гуи, Беката чуть пошатнулась и издала сдавленный звук. Затем, по-прежнему держась за руки, три девушки пошли к трапу, ведущему в их каюты. На первом шагу Беката споткнулась, но Техути незаметно поддержала ее и не дала упасть.

Торан стоял у правого борта рядом со мной. Когда девушки исчезли, он посмотрел на меня и почти незаметно одобрительно кивнул.

Этот простой жест сделал нас сообщниками. Я знал, что в будущем мы сможем доверять друг другу.

Как только шлюпки отвалили от «Священного быка», Гипатос принялся лавировать, выходя на прежний курс, и корабль начал огибать восточную оконечность острова.

Я взглянул по-над транцем и увидел, что мои галеры кильватерным строем направляются прямо к гавани Кримад. Картина отчаяния моих девочек по-прежнему огорчала меня. Я попробовал отвлечься, встав рядом с Тораном у правого борта и задавая банальные вопросы, на которые уже знал ответы.

– Какое кратчайшее расстояние разделяет на местности Кносс и Кримад?

– Важно не само расстояние. Между городами всего сорок лиг или чуть меньше, – объяснил Торан. – Дело в том, что дорога проходит у подножия горы Ида, она крута и опасна, а в остальной части очень трудна. Твоим лошадям потребовалось бы на эту дорогу два дня. Если будешь гнать их быстрей, загонишь.

Я знал, что мне придется регулярно пользоваться этим маршрутом, чтобы поддерживать связь со своими старшими воинами и царевнами в царском серале. С другой стороны, я не мог смириться с задержками, о которых говорил Торан. И решил, что устрою на острове цепь постоялых дворов. Через каждые десять лиг меня будут ждать свежие лошади, и я смогу гнать их быстро. При этом я мог бы пересечь остров за семь часов или чуть меньше. Это станет моей первой заботой, как только я устрою царевен в их новом доме.

Я ненадолго спустился, чтобы выманить их на палубу, надеясь тем самым рассеять их печаль. Но они отказались подниматься со мной. Горе их было таким глубоким, что они едва раскрывали рот, чтобы ответить на мои сочувственные вопросы. Сидели на ложе, вцепившись друг в друга и получая от этого утешение. Локсис сидела у их ног на палубе. Не впервые меня тронула преданность минойской девушки.

Моим девочкам нужно было время, чтобы привыкнуть к жестокости судьбы и бессердечности богов. В юности жизненные трудности кажутся увеличенными стократ, но с возрастом к этому отчасти привыкаешь. Всем нам нужно уметь терпеть.

Я оставил их и вернулся на палубу. Торан ушел к себе, поэтому я снова поднялся на снасти.

Это были родные воды Гипатоса, и он отлично их знал. Иногда он огибал рифы и мысы так близко, что, казалось, я мог сойти с палубы на берег, не замочив ног.

Я зачарованно смотрел на проплывающие мимо пейзажи. Остров, к моему удивлению, оказался очень гористым и зарос густым лесом. А я за жизнь столько времени провел в сухих пустынях, что эта земля казалась мне еще более экзотической и прекрасной.

Уже после полудня мы обогнули самый восточный мыс острова и сменили курс, направившись вдоль северного побережья к Кноссу. Угол падения солнечных лучей изменился, отчего вода под нами стала голубой и совершенно прозрачной.

Море перед нами усеивали суда: от крошечных рыбацких лодок до больших торговых трирем с пенящими воду рядами длинных весел и облаками ярких парусов.

Когда мы проходили вдоль берега мимо многочисленных бухт и гаваней, я видел, что и в них стоят на якоре корабли, принимая или разгружая товары. Эти товары служили сухожилиями торговли, собирающей богатства и превратившей этот небольшой остров в колосса, возвышающегося над остальным цивилизованным миром.

Однако из своих исследований я знал, что земля на острове каменистая и неровная. Бедная почва лишена ценных ископаемых и не годится для возделывания. И хотя на ней в изобилии растут леса, корни деревьев мешают выращивать полезные растения.

Минойцы нашли выход, посылая свои корабли по морю за сырьем и продуктами других земель. Отдавая за все это жалкие гроши, они перевозили богатства на Крит. Здесь, используя свое искусство механиков и гениальные способности к нововведениям и конструированию, они превращали их в продукцию, которая требовалась во всем мире и везде высоко ценилась.

Они очищали руду, которую более примитивные народы заостренными палками выкапывали из земли, и из этого металла делали мечи и ножи, шлемы и доспехи для воинов, а также мотыги, кирки и плуги для крестьян.

Они научились сплавлять кремниевый песок и другие минералы и из них получать стекло – необыкновенное вещество, из которого они делают тарелки, блюда и бокалы, украшавшие пиршества царей; украшения и драгоценности самого разного цвета, радовавшие жен богачей; бусы, которые иные племена использовали вместо денег. Есть дикие страны, в которых за нитку таких бус можно купить чистокровную лошадь или прекрасную девственницу.

Минойцы обменивали эти продукты на коноплю и хлопок, на лен и шерсть, которые выращивали и получали крестьяне в других странах. Из этого сырья они ткут одежды, навесы и паруса.

Все перечисленное они в свою очередь продают, бесконечно повторяя цикл, и до сих пор ни одно государство – и мой Египет не исключение – не может сравниться с ними в богатстве.

Но есть и тайная цена этой непрерывной целеустремленной погони за богатством.

Со своего наблюдательного пункта высоко в снастях «Священного быка» я смотрел на землю и видел дым, поднимающийся от мириад печей и кузниц, где выплавляли руду и сплавы и сплавляли песок, превращая его в стекло.

На горных склонах над городами и фабриками виднелись обширные участки опустошенной земли, где вырубили леса, пошедшие на корпуса минойских кораблей или на древесный уголь для печей минойских плавилен.

Я видел, что прибрежные воды отравлены ядовитыми красками и едкими жидкостями, которые используют в изготовлении всего этого, а потом сливают прямо в море.

Как и любой другой, я наслаждаюсь тяжестью и блеском серебра в руках. Но, глядя на это уничтожение щедрой природы, я гадал, какова же цена, которую человек готов заплатить за свою ненасытную алчность.

Мои размышления прервал оклик снизу; я посмотрел туда и увидел, что посол Торан вернулся на палубу и манит меня к себе. Когда я оказался рядом с ним, он извинился.

– Не могу слишком долго оставаться наверху, – объяснил он. – На верху мачты качка очень усиливается, а я не хотел бы расстаться с великолепным завтраком, который приготовил мой повар. – Он взял меня за руку и провел вперед. – Вид с носа не хуже, чем с мачты, а я хотел показать тебе интересные места, когда мы минуем остров Драгонлада и увидим Кносс и гору Кроноса.

Мы удобно уселись в тени марселя, а корабль тем временем огибал мыс и перед нами открылась панорама северного побережья Крита.

С правого борта возникал замечательный вид на гору Ида, совсем не похожий на то, что мы видели с южной стороны острова. С этого угла гора казалась еще выше, круче и бугристее. А под ней расстилались город Кносс и обширная гавань.

Гавань была поистине обширна, но и она едва вмещала как будто бы бесконечное число минойских боевых галер и торговых кораблей, которые стояли в ней на якоре. Некоторые корабли были гораздо больше «Священного быка», на палубе которого мы стояли.

Над гаванью поднимались городские здания. Я сразу понял, что этот город больше Фив и Вавилона вместе взятых. Но по сравнению с Кноссом эти меньшие города казались красивыми, веселыми и радушными.

Несмотря на фон – высокую величественную гору, несмотря на размеры и грандиозность построек, Кносс казался мрачным, окрашенным в темные тона. Мои чувства так тонко настроены на течения и тайные оттенки сверхъестественного, что я сразу понял: Кносс возведен на одном из тех редких полей силы, где сосредоточивают свои усилия и внимание боги.

В наш просвещенный век образованные люди согласны с тем, что наша Земля – живое дышащее существо, гигантская черепаха, вечно плывущая в черном океане вечности. Плиты, из которых состоит панцирь черепахи, расположены вдоль линий силы. Когда Земля движется, соединения этих плит позволяют ей сгибать тело и конечности. Это центры невероятной силы, иногда доброй, но иногда злой.

Здесь сила была злая; я чувствовал на языке ее горький вкус, а в ноздрях – ее зловоние.

Я содрогнулся, пытаясь привыкнуть к грандиозности этой силы.

– Тебе холодно, Таита? – заботливо спросил Торан.

Хотя я помотал головой и улыбнулся, я не доверял своему лицу: оно могло выдать мои истинные чувства. Я отвернулся от Торана и посмотрел на море. Но его вид не успокоил моих дурных предчувствий, напротив. Они усилились из-за первого близкого вида двух вершин горы Кроноса. Торан, должно быть, заметил мое смятение, потому что он улыбнулся и дружески положил руку мне на плечо.

– Подбодрись, Таита! Когда люди впервые видят крепость Кроноса, отца богов, они все испытывают подобные чувства. Знаешь историю этого места и как происходили все те удивительные события?

– Я знаю мало или почти ничего.

По правде сказать, я думаю, что знал все это лучше Торана, но часто бывает полезно прикинуться невеждой. Так легче узнать тайны, которые в ином случае от вас ускользнули бы.

Торан с облегчением принял мой ответ.

– Как человек ученый, ты должен признать, что Кронос – отец всех богов. До него существовали только Гея – земля и Уран – небо. Когда они соединились, от их союза родился Кронос.

– Это я знаю, – осторожно сказал я. Не хочу вступать в споры, хотя еще известны другие, более правдоподобные объяснения происхождения мира. – Но, пожалуйста, продолжай, добрый Торан.

– Со временем Кронос выступил против своего отца Урана и победил его. Потом оскопил его и сделал своим рабом. Кронос правил во времена золотого века богов. Однако он знал пророчество: один из его детей восстанет на него, как он сам восстал на своего отца. И поэтому, чтобы помешать этому, он пожирал всех своих рождающихся детей.

– В таких обстоятельствах пожирание детей было, по-видимому, разумным выбором. Я знаю не одного смертного отца, который одобрил бы такой поступок, – пошутил я без улыбки, однако Торан воспринял мой ответ серьезно и кивнул.

– Совершенно верно! Но продолжим. Когда Рея, старшая жена Кроноса, родила шестого ребенка, она назвала мальчика Зевсом и спрятала его от отца в пещере на горе Ида. – Он показал через залив на гору. – Так Зевс уцелел и вырос. Потом, как и было предсказано, он восстал на отца. Победив Кроноса, он вспорол ему живот, и на свободу вышли его братья и сестры.

– А потом Зевс, с братьями и сестрами переселился на гору Олимп, где они живут и сегодня, с высокой вершины управляя нашими жизнями, – решил я ускорить лекцию. Иногда Торан становится педантом. – Зевс сегодня отец богов и повелитель бурь. Его сестра Гестия – богиня дома и очага, Деметра – богиня сельского хозяйства и обильного урожая, Гера – богиня брака, Аид – повелитель подземного мира, а Посейдон – бог моря.

– Ты же сказал, что не знаешь их истории, – слегка обиделся Торан, но поспешно продолжил, прежде чем я успел закончить рассказ: – Зевс не мог убить отца, ведь тот был бессмертным, поэтому, прежде чем удалиться на Олимп, заключил Кроноса в огненное чрево вулкана, который сейчас носит его имя.

Мы оба некоторое время молча смотрели на гору.

– Это самый старый и самый могучий вулкан в мире, – нарушил молчание Торан. – Кронос властвует над его силой. Ею он защищает нас от зависти чужих царей и алчности менее цивилизованных государств. Однажды, когда эвбейцы послали против нас свой флот, Кронос закидал их с горы огромными раскаленными камнями и потопил почти все корабли, а остальных прогнал туда, откуда они приплыли.

Я посмотрел на гору. Поистине устрашающее зрелище. На крутых склонах, похожих на грани пирамиды, ни следа растительной или животной жизни, они почти отвесно спускаются к воде, сверкая черными и красными стекловидными потоками застывшей лавы.

– Когда Кронос очень доволен или очень сердит, он выпускает облака дыма и огня, – объяснил Торан. – Степень его довольства или гнева можно определить по объему и силе его огненного дыхания. По мягкому выдоху можно понять, что сейчас он спит или в хорошем настроении. Когда он в волнении, то выплевывает раскаленные скалы и облака серного дыма, которые поднимаются так высоко, что смешиваются с облаками. Тогда его рев слышен по всему Криту, а его яростные движения чувствуют далеко в далеких землях за морем.

– Но что может его так рассердить? – спросил я Торана.

– Он самый сильный из всех богов. Кроносу не нужна причина, чтобы разгневаться, и он ни перед кем не оправдывается за свои прихоти и фантазии. Он сердит, потому что сердит, вот и все.

Я рассудительно кивнул, слушая, как Торан воспевает силу и оправдывает жестокость своего бога. Разумеется, я не был с ним согласен. Я изучал происхождение и историю всех богов. Их сотни. Как смертные и полубоги, они очень различаются по силе и нраву, достоинствами и непохожестью на прочих.

Меня удивляло, что столь разумный человек, как Торан, может предпочесть свирепое гневливое чудовище такому благородному и милосердному богу, как Гор.

Я не верю ни Кроносу, ни Сету. И никогда не доверял Зевсу. Как доверять тому – пусть даже богу, – кто так убого шутит с людьми и даже с членами своей семьи?

Нет, я от начала и до конца принадлежу Гору.

В порту Кносса и вокруг него скопилось столько кораблей, что, когда мы подходили, начальник гавани прислал челн с сообщением, что «Священному быку» закрыт вход в гавань; нам приказали стать на якорь за ее пределами и ждать, пока нам не найдут место во внутренней гавани.

Посол Торан на этом челне отправился на берег, доложить во дворце о нашем прибытии.

Через час после отъезда Торана к нам подошло другое небольшое судно. На нем был царский герб Крита: с одной стороны золотой бык, с другой – двойной топор палача, обозначение права Верховного Миноса даровать жизнь и смерть.

Прежде чем отправиться на берег, Торан предупредил меня, что Техути и Беката, как будущие жены царя, должны оставаться в своих каютах, чтобы их не увидели мужчины. А когда они появятся на людях, лица у них должны быть надежно скрыты покрывалами. Даже руки и ноги следует закрыть и открыть только в безопасности царского сераля.

Когда я рассказал царевнам о минойских правилах, они пришли в ярость. Они привыкли, что могут ходить обнаженными, когда захотят. Потребовались весь мой такт и умение убеждать, чтобы уговорить их соблюдать минойские приличия и вести себя, как подобает членам минойской царской семьи.

Ввиду всех этих запретов, я единственный из неминойцев встречал на палубе «Священного быка» людей из дворца.

На носу суденышка вместе с послом Тораном стояли трое дворцовых начальников стражи. Один из них заговорил, как только мы оказались в пределах слышимости. Именем Верховного Миноса он потребовал доступа на борт корабля, и капитан Гипатос торопливо ответил согласием.

Эти трое посетителей были в черных длинных одеяниях, подолами подметавших палубу, когда они медленно, величественно шли ко мне. На всех были высокие шапки, перевязанные черными лентами. Бороды выкрашены в черный, как сажа, цвет и завиты горячими щипцами. Лица выбелены мелом, глаза обведены карандашом – холем (контраст при этом получался разительный). И лица эти были мрачными.

Посол Торан шел за ними; он представил их мне, когда они подошли. Я кланялся каждому, когда Торан произносил их длинные имена и перечислял сложные титулы.

– Вельможа Таита! – ответил на мой поклон старший из гостей. – Верховный Минос приказал мне приветствовать тебя в царстве Крит…

Далее он сказал, что наше появление предвидели, однако во дворце существовала неопределенность относительно места и времени этого счастливого события. Сейчас они попросили двадцать четыре часа для подготовки достойной встречи знатных египетских женщин, которым предстояло стать женами Верховного Миноса.

– Завтра в полдень из дворца придет баржа. Она отвезет тебя и царевен во дворец, где Верховный Минос примет их в свою семью.

– Ваш Верховный Минос чрезвычайно великодушен! – ответил я на эти дипломатичные слова, которые выражали скорее приказ, чем приглашение.

– Великий царь приказал мне заверить царевен в его несказанной радости по поводу их прибытия. Он также приказал мне передать им знаки его царской милости.

Он показал на тяжелые серебряные ларцы – их несли его сопровождающие. Те поставили шкатулки на палубу и, низко кланяясь, попятились.

Встреча закончилась. Гости вернулись на челн. Я понял, что минойцы серьезные люди, они не тратят времени на церемонии. Посол Торан отправился на берег с ними. Он, садясь в челн, хотя бы улыбнулся мне и незаметно помахал рукой.

Я надеялся, что дары Верховного Миноса развеют печаль царевен. Дары эти поистине оказались достойны богатейшего правителя нашего мира. Блестели золото и серебро, драгоценные камни осветили каюту многоцветными лучами. Техути и Беката равнодушно осмотрели все это, вновь погрузившись в меланхолию.

До сих пор я строго придерживался относительно моих девочек запрета утешаться вином. Но сейчас решил, что тяжкая болезнь требует решительных мер. Я спустился в трюм и вскрыл одну из амфор посла Торана. Налил в три медных сосуда до половины ароматного кикладского красного вина. Потом разбавил вино водой и приказал слуге отнести их туда, где тосковали мои девочки.

– Нам выпить эту отраву? – спросила Техути. – Ты же говорил, что от вина мы облысеем.

– Облысели бы, если бы пили вино совсем маленькими. Но теперь вы взрослые, – объяснил я. – Посмотрите на меня. Разве я лысый?

Они неохотно признали, что нет.

– Ты еще говорил, что от вина у нас выпадут зубы, – напомнила Беката.

В ответ я показал ей свои совершенные белые зубы. Какое-то время царевны молча думали.

– Вино поможет вам почувствовать себя веселыми и счастливыми, – добавил я.

– Я не хочу быть веселой и счастливой, – решительно ответила Беката. – Я хочу умереть.

– Ну, по крайней мере умрешь счастливой, – возразил я.

– Пожалуй, стоит дать попробовать сначала Локсис.

Техути задумчиво посмотрела на минойскую девушку. Беката пододвинула к ней по столу один из сосудов. Локсис покорно вздохнула. Она привыкла к тому, что ей поручают все самое неприятное и, возможно, опасное. Она поднесла чашу к губам и сделала маленький глоток; потом выпрямилась, держа вино во рту.

– Проглоти! – приказала Техути. Локсис послушалась. Девочки внимательно наблюдали за ней: хотели увидеть, как у нее выпадают волосы и зубы. Локсис улыбнулась.

– Очень вкусно.

И она снова склонилась к чаше.

– Хватит! Ты не должна выпить все, – сказала Техути и отобрала сосуд. Они стали передавать сосуд друг другу, оживленно обсуждая вкус напитка. Беката сочла, что у него вкус слив, но Техути возразила – определенно это вкус спелого граната. Локсис своего мнения не высказала, но старалась не остаться от своей доли. Она первая рассмеялась. Остальные удивленно посмотрели на нее. Потом Беката захихикала.

Через час они втроем разделись и нацепили на себя все украшения, присланные Верховным Миносом. Я играл на лире один из их любимых танцев, а они плясали и смеялись. Уже за полночь Беката наконец упала на ложе, и остальные очень скоро последовали за ней. Я укрыл их, поцеловал на ночь и задул лампу. Потом по трапу поднялся на главную палубу, чтобы насладиться ночным воздухом. Я был доволен собой.

Когда на следующий день в полдень царская баржа вышла из гавани и направилась к «Священному быку», мои царевны, одетые на минойский манер, ожидали на главной палубе. Пока они не шевелились, ничто не выдавало, что под слоями шелка и покрывал есть кто-то живой. Утром посол Торан прислал особое судно с этими нарядами и украшениями. Потребовалась вся моя хитрость, вся моя способность убеждать, чтобы уговорить царевен надеть эти чужеземные наряды. Локсис была от этого избавлена. Хотя платье у нее тоже было длинное и черное, а на голове высокая коническая шапка, украшенная черными лентами, лицо и руки оставались открытыми. Она всего лишь служанка, и, выйди она с голой грудью, никто не сказал бы ни слова, уверен.

Я провел девочек на баржу под торжественный бой четырех барабанов; в барабаны били сидевшие на корме жрецы из храма Кроноса. Потом мы направились во внутреннюю гавань, и я получил возможность разглядеть высокие здания вокруг пристани, спускавшиеся к самой воде.

Эти здания были построены из больших каменных глыб серовато-коричневого цвета, которые, как я узнал позже, добывали в каменоломнях в горах. Мало что отличало одно такое здание от соседних. Все они в целом были уродливы. Крыши плоские. Окна – узкие прорези, закрытые непрозрачным серым стеклом.

Самое большое здание стояло прямо против входа в гавань. Не нужно было видеть золотую статую критского быка на крыше, чтобы понять – это один из дворцов Верховного Миноса.

Гребцы с привычной точностью остановили баржу прямо перед входом во дворец, где наше небольшое собрание приветствовали ряды знатных минойцев. Все были в совершенно одинаковых длинных черных одеждах и высоких конических шапках. У всех лица были выбелены, а глаза подведены холем. У некоторых поверх одеяний блестели золотые и серебряные цепи и другие украшения, что указывало на их высокое положение и чины.

Даже я был в длинном черном одеянии, которое прислал мне посол Торан. Но я надел свой великолепный золотой шлем без перьев и не мазал лицо ни мелом, ни холем.

Из присутствующих без черных одеяний были только четверо стройных темнокожих воинов – их облекали ярко-зеленые одежды, кожаные полосы защищали верхнюю часть тела, головы венчали кожаные шлемы. Как только мои царевны ступили на берег, эти воины ловко и уверенно направились к ним. Они были вооружены короткими мечами и кинжалами. Двое из них держали хлысты; я надеялся, что это церемониальное оружие, не предназначенное для практического использования. Эти четверо встали с боков от моих девочек.

В этих одетых в зеленое телохранителях было что-то непривычно женственное. Лица безбородые и гладкие. Черты лица тонкие и изящные, руки тоже. Не хватало только типичных женских выпуклостей. Все они были плоскогруды, как мальчики. Я решил, что они двуснастны – еще одна из многих странностей, встреченных в этой необычной земле. Я выбросил их из головы и вслед за царевнами прошел через дверь в просторный внутренний двор.

Внутренний двор был полон людьми в черных одеждах, с выбеленными мелом лицами. Но среди множества собравшихся я не увидел ни одной женщины. Мы, египтяне, гордимся своими женщинами и считаем, что они должны играть большую и заметную роль в жизни нашего государства. Потому такое отъединение женщин показалось мне неестественным и отвратительным.

В центре на мраморном полу оставалось свободное пространство, которое едва позволяло моим девочкам и их одетым в зеленое телохранителям пройти. Это пространство вело прямо к двери на противоположном краю двора. Наша маленькая компания двинулась по этой тропе, но не успели мы сделать и десяти шагов, как кто-то вышел из толпы и зашагал рядом со мной. Я не сразу узнал посла Торана – он тоже был в черном, с белым лицом и обведенными черным глазами; но на нем была золотая цепь, и я узнал ее раньше, чем он заговорил замогильным голосом:

– Все идет точно, как планировалось. Верховный Минос и его совет ждут нас в тронном зале за этой дверью впереди. – Он подбородком указал на дверь. – С ним даже царица-мать. Это редкая честь. От тебя сегодня не ждут участия в церемонии, но с завтрашнего дня ты будешь напряженно трудиться с сиятельным навархом и его военным советом, разрабатывая кампанию против гиксосов.

– Рад слышать. – Я говорил так же тихо, как он, но сказал правду. Мне потребовались годы раздумий и напряженных усилий, чтобы этот миг настал. Мы стояли на пороге успеха. – Но когда же начнется брачная церемония? – спросил я.

Торан удивленно посмотрел на меня обведенными холем глазами, но ответить не успел: перед нами бесшумно распахнулись двери из полированного кедра, украшенные изображением золотого быка. Под торжественный бой одного скрытого от глаз барабана мы вошли в тронный зал и остановились; двери за нами бесшумно закрылись.

Внутри было полутемно. Лампы не горели. Несколько узких окон закрывали шерстяные занавеси темного цвета. Высокий потолок терялся в тени. Но мои глаза быстро привыкают к темноте, и из полутьмы выступили очертания и фигуры во всех подробностях.

В центре зала на высоком помосте стоял трон. У подножия трона сгрудились люди. Слева от трона – жрецы Кроноса в длинных плащах с капюшонами, закрывающими лица. Их одежда была красно-коричневого цвета; позже от Торана я узнал, что это называется красной бычьей кровью.

По другую сторону от трона стояли придворные и знатные люди. Некоторые из них тоже были в традиционных черных плащах и высоких шапках.

Лицом к ним стояли военачальники и навархи. Их одежды были столь же ярки и многоцветны, сколь тускла одежда придворных.

Трон, очень массивный, был вырезан из слоновой кости и украшен перламутром. И хотя сиденье было таким широким, что на нем свободно бы разместились пять человек, его занимали только двое. Минос – и единственная среди присутствующих женщина, если не считать моих царевен и Локсис.

Я смотрел на нее, не веря своим глазам. Никогда не видал такой древней старухи. Она казалась ровесницей самого времени. Ее костлявое тело, руки и ноги скрывало черное кружево, но перчаток на кистях не было. Пальцы от артрита и старости скрючились самым причудливым образом. На тыльной стороне кистей вздувались узловатые синие вены.

Лицо было желтое и сморщенное, как падалица, все лето пролежавшая под деревом на солнце. Оно больше не казалось человеческим. Редкие клочья волос, выкрашенных в ярко-красный цвет, льнули к черепу или завивались вокруг ушей. Глаза глубоко сидели в темных глазницах. Один глаз – черный и сверкающий, как обсидиан. Второй – непрозрачный, из него капали слезы на увядшую щеку, а оттуда на черные кружева, закрывавшие тело.

В полной тишине она закашлялась и выплюнула комок зеленовато-желтой слизи, и, когда открыла рот, чтобы плюнуть на мраморный пол, я увидел: зубы у нее черные и неровные, как горелые пни.

– Пасифая, мать царя, – прошептал Торан так тихо, что только я мог расслышать.

Рядом с ней возвышалась гигантская человекоподобная фигура в одежде из серебряной парчи и в золотых доспехах. Это существо казалось слишком большим для человека. Может, это какой-то сверхъестественный зверь или существо из минойского пантеона бессмертных, подумал я.

Руки его облекали перчатки из черного меха; я решил, что они из шкуры дикого быка. На ногах были огромные сапоги из того же материала.

Самой поразительной особенностью этого существа была голова. Ее полностью закрывала маска из драгоценных металлов. Маска представляла собой голову дикого быка с раздутыми ноздрями и косматой гривой. Массивные рога на маске были настоящими, взятыми с тела того же животного. Длинные, вывернутые вперед и убийственно острые. Почти такие же я видел среди охотничьих трофеев царя Нимрода в Вавилоне.

Глазницы маски казались черными и пустыми, пока я не сдвинулся чуть в сторону. Голова в маске повернулась вслед за моим движением, и глаза попали на свет из высокого окна. И я разглядел в глубине этих глазниц блеск и движение живых глаз. Чьих – человека, зверя или божества? Узнать невозможно.

Невидимый барабанщик забил чаще и смолк. В неожиданно наступившей тишине никто не шелохнулся. Потом фигура в маске на троне встала и развела руки. И заревела, точно дикий бык, учуявший течку. Маска отразила звук с такой силой, что я подумал: минойские механики должны были что-то придумать, чтобы придать ему такую невероятную мощь.

Все собравшиеся – и жрецы – испустили почтительный вопль, такой страстный и глубокий, что он походил на крики ужаса; потом все простерлись ниц. Телохранители в зеленом заставили моих девочек проделать то же самое.

Посол Торан схватил меня за руку и потащил к полу.

– Замри, – прошептал он. – Хочешь жить – не поднимай головы.

Я подчинился. Я понятия не имел, что происходит, но знал, сейчас не время спорить или возражать. Я лежал неподвижно, стонал вместе со всеми; прижимался лбом к полу, когда все это делали. Тирада с трона не прерывалась и становилась только громче, пока у меня не загудело в голове.

Хотя я старательно изучал минойский язык, ни слова из произнесенного Верховным Миносом я не понял. Либо он говорил на тайном языке, либо усиление так исказило его слова, что понять их было невозможно.

На такой случай я надеваю на правое запястье особый браслет. К легкой цепочке подвешен маленький золотой диск, который я отполировал до зеркального блеска. В его отражении я могу, не поднимая головы, видеть все и всех перед собой и за собой. Таким образом я узнал много интересного, и не раз это средство позволяло мне избежать смерти.

Неожиданно в своем маленьком зеркале я увидел, как из теней на потолке опускается круглый черный занавес, точно такого же размера, как возвышение, на котором стоял трон. Он полностью скрыл и Верховного Миноса, и его мать.

Потом занавес поднялся так же быстро, как опустился; трон и помост были пусты. Верховный Минос и его мать исчезли. Лучшего представления я в жизни не видел.

Незримый барабанщик вновь начал дробь. По этому сигналу все подняли головы. Послышался удивленный гул и крики, полные страха и благоговения: мы поняли, что Верховный Минос и его мать исчезли. Я присоединился ко всем без указаний Торана. Полностью выразив свое изумление перед чудесной силой царя Крита, я поднялся рядом с Тораном и спросил:

– Полагаю, Верховный Минос назначил время и место брачной церемонии?

– Прошу прощения, вельможа Таита. Мне следовало бы объяснить это подробней. Я полагал, что ты понимаешь, что происходит. – Он выглядел искренне смущенным. – Ты только что стал свидетелем брачной церемонии.

Не помню, когда я в последний раз не мог найти слов, но наконец собрался с силами и хрипло сказал:

– Не понимаю, Торан. Я спрашивал о брачной церемонии египетских царевен.

– Это и была свадьба. Они теперь не царевны. Они минойские царицы. Мы с тобой осуществили то, к чему стремились.

Он взял меня под локоть, словно поддерживая. Я отвел его руку, по-прежнему глядя на него.

– Что будет теперь с моими девочками? – настаивал я.

– Женщины-воины уведут их в царский сераль.

Он кивком указал на телохранителей в зеленом.

– Я еще не готов их сопровождать, – возразил я. – Мне надо забрать вещи со «Священного быка».

– Мужчины не допускаются во дворец царских жен. Прости.

– Ты прекрасно знаешь, Торан, что я не вполне мужчина. Меня никогда не разлучали с моими девочками.

– Согласно минойскому закону ты мужчина, – возразил он.

– А как же эти? – спросил я, показывая на телохранителей в зеленом, которые поднимали моих царевен на ноги. – Разве они не мужчины – даже больше меня, Торан?

– Нет, Таита. Это женщины из племени мбелала. Из восточной Африки.

– Но у них нет грудей, – возразил я.

– По достижении половой зрелости им удаляют груди, чтобы они лучше владели мечом, но в нижней части они вполне женщины. Я тебе докажу.

Он повернулся к главной из воительниц и что-то резко сказал. Та послушно подняла одеяние и продемонстрировала женский срам.

– Можешь потрогать, если хочешь, господин. Но только если согласен ради этого пожертвовать рукой.

Женщина-воин положила руку на рукоять меча и улыбнулась, предлагая мне рискнуть. Я покачал головой и повернулся к Торану.

– Когда я снова смогу увидеть своих девочек?

В собственном голосе я услышал мольбу.

– Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос, потому что ответ – никогда, – отрезал Торан. – Кроме Верховного Миноса, ни один мужчина не увидит их лиц… пока они живы.

Теперь, оглядываясь назад – человек крепок задним умом! – я понимаю, что его последние слова были скрытым предостережением, но тогда я был так расстроен своей утратой, что не понял всего смысла его слов.

Четыре воительницы поставили царевен на ноги и увели. Локсис последовала за ними, но, оглянувшись, прошептала так тихо, что я не мог ее услышать, но прочел по губам:

– Я буду охранять их ценой собственной жизни.

Я больше не мог сдерживаться и двинулся вперед, чтобы помешать этому, но Торан схватил меня за руку и удержал.

– Ты безоружен, Таита. Эти воительницы – опытные убийцы. Они не знают милосердия.

Я стоял и смотрел, как они уходят. Я видел, что Беката плачет, дрожа под покрывалами всем телом. Техути, напротив, уходила в неведомое, как героиня.

В стене за троном неслышно открылась дверь. Я с болью и отчаянием смотрел, как они исчезают за ней.

Жизнь моя словно бы кончилась. Две девочки, которые многие годы были главной причиной моего существования, ушли от меня навсегда.

Посол Торан знал, как глубоко я привязан к своим подопечным и как тяжело переживаю потерю. Теперь он доказал, что стал мне истинным другом. Он взял на себя руководство моим пребыванием в минойском обществе. За дворцом нас ждала повозка. На ней мы по извилистой дороге уехали в большое поместье на склоне горы над Кноссом. Это поместье должно было стать египетским посольством, а я в нем – послом.

По дороге Торан болтал, пытаясь отвлечь меня, показывал любопытные особенности города под нами, в том числе командование флота и множество зданий правительства; отсюда Верховный Минос управлял своей большой империей.

– Наше правительство возглавляет государственный совет из десяти человек, назначенных самим Верховным Миносом. Их обязанности и ответственность охватывают все стороны существования нашего государства: от поклонения богу Кроносу, обязательного для всех, до выплаты налогов, которая не обязательна. – Торан усмехнулся своей шутке. – Остальные главные правительственные учреждения – управление флотом, торговлей и войском.

Я с усилием подавил боль утраты и сосредоточился на этих жизненно важных сведениях. Я даже смог принять участие в разговоре.

– Конечно, весь мир знает о минойском флоте, который превосходит флоты всех прочих держав, но я не знал, что у вас есть значительное войско.

– Пятьдесят тысяч хорошо подготовленных воинов, – с гордостью сказал Торан.

– Клянусь Гором, это, должно быть, почти все ваше население, – изумился я.

– Все старшие военачальники – минойцы, но рядовые – наемники. Основную часть нашего населения составляют искусные ремесленники, а не воины.

– Теперь понимаю. – Меня чрезвычайно заинтересовали эти сведения. – Уверен, ваш превосходный флот способен очень быстро перевезти этих воинов туда, где они необходимы.

Торан перечислил имена и обязанности всех старших военачальников. Потом стал рассуждать о сильных и слабых сторонах этих людей, наделенных властью.

– Некоторые из них искусные и дальновидные воины, но многие видят не дальше своих кошельков, животов или чресел.

Однако когда я попытался расспросить Торана о Верховном Миносе и о том, что скрывается под золотой маской, он стал пуглив, как необъезженный жеребенок, и отверг все вопросы, коротко предупредив:

– Говорить о личности Верховного Миноса – оскорбление величия, караемое смертью. Тебе довольно знать, что он воплощает дух нашего государства. В этот раз я учту, что ты задал вопрос, пребывая в невежестве, но предупреждаю: отнесись к моим словам серьезно, Таита.

Погрузившись в неловкое молчание, мы обогнули скальный выступ и вдруг оказались перед домом, отведенным в мое распоряжение. Это было большое здание, но, подобно всем прочим, какие я видел, мрачное и отвратительное. Без сада, который смягчил бы впечатление от этого каменного сооружения. Однако здание окружали виноградные лозы на подпорках.

Мои новые слуги выстроились в ряд перед входом, чтобы приветствовать меня, но их приветствие оказалось таким же мрачным, как стены.

– Конечно, ведь все это рабы, – небрежно объяснил Торан. – У всех у них вырвали языки и голосовые связки, чтобы они не досаждали тебе пустой болтовней.

И чтобы я не узнал от них ничего важного, подумал я, хотя оставил эту мысль при себе.

– Это Бессус, твой управляющий. – Он показал на крепкого раба бандитского вида и с приятной улыбкой. – Он понимает египетский, но по очевидной причине говорить не может. Спрашивай у него все, что тебе нужно.

Торан энергично показывал мне мой новый дом. Комнаты были просторные, но скромные. Мои личные вещи и запасную одежду привезли из гавани еще до нашего приезда. Все было распаковано, выстирано и аккуратно разложено. Рядом с моей опочивальней располагалась библиотека, на полках – более сотни свитков.

– Это точное описание истории Минойской империи, в основном написанное мною. Надеюсь, ты найдешь его интересным, – объяснил Торан и показал на низкий столик для письма посреди комнаты. – Здесь чернила, кисти и чистый папирус высшего качества исключительно для твоих нужд. Я устрою доставку твоих сообщений в любой уголок мира.

– Ты очень любезен, добрый Торан, – серьезно ответил я, но про себя улыбнулся, оценивая его предложение. Очевидно, сначала он их будет копировать. Я понимал, что существуют пределы его дружбы и гостеприимства.

– В подвале пятьдесят амфор доброго вина, – продолжал он. – Как только они опустеют, их снова наполнят. Из гавани каждое утро будут доставлять свежую рыбу и мясо. Два превосходных повара. Знаю по личному опыту. Я сам выбрал их для тебя.

Мы прошли на конюшню, где передо мной простерся ниц главный конюх. Я увидел на его голой спине свежие рубцы от хлыста.

– Поднимись, приятель! – Я скрыл свои истинные чувства за дружелюбным тоном. Когда-то я сам был рабом и хорошо помнил поцелуй хлыста. – Как тебя зовут? – спросил я, и он с усилием что-то пробормотал.

Это был добродушный маленький человек, явно не критянин.

– Ваага? – переспросил я, повторив его лепет, и он рассмеялся. – Хорошо, Ваага, покажи мне лошадей.

Он пошел впереди, издавая пустой глоткой нечленораздельные, но дружелюбные звуки.

В небольшом загоне за конюшней обнаружилось восемь отличных лошадей. Ваага свистнул, и они немедленно подошли к нему с радостным ржанием. Каждой из них он дал по небольшой лепешке из кожаной сумки на поясе. Лошади ему доверяли, и я решил следовать их примеру, по крайней мере до тех пор, пока он не докажет, что я ошибся. Лошади обычно проявляют здравый смысл.

– Скоро мне понадобится поехать на южный берег, в Кримад. Понадобится проводник показывать дорогу. Ты знаешь путь? – Ваага энергично кивнул. – Будь готов, – велел я. – Я предупрежу незадолго до выхода, и поедем мы быстро.

Он улыбнулся. Мы как будто достигли взаимопонимания.

На следующее утро я встал до солнца и торопливо поел, прежде чем ехать с горы в Навархию. Здесь я провел целый день в спорах и переговорах с младшим помощником наварха Гераклом и его помощниками и все без особого толка. Мне предложили восемь ветхих бирем, которые явно много лет служили торговыми судами и буквально разваливались. Минойцы ожидали, что с этими биремами я разгромлю полчища гиксосов. Я уже понял, что минойцы обычно мрачны и неразговорчивы и весьма враждебно относятся к незнакомцам и чужеземцам. Единственным исключением из этого правила, которое я встретил, был посол Торан, такой любезный и услужливый, что мог бы родиться египтянином.

Вечером, духовно опустошенный и разочарованный, я вернулся в свой новый дом. Едва притронулся к ягненку, которого зажарил для меня повар. Однако сосуд с прекрасным вином, которое поместил ко мне в погреб Торан, помогло мне восстановить силы, и утром я снова отправился в Навархию.

Мне потребовалось все мое дипломатическое мастерство и помощь Торана, но на десятый день в моем распоряжении было шесть почти новых трехпалубных кораблей. Помощник наварха неохотно дал мне опытных минойских воинов, чтобы управлять ими, и закаленных наемников из варварских племен севера Италии под их начало. Эти люди называли себя латинами или этрусками. Торан заверил меня, что они отличные моряки и грозные воины. Со ста двадцатью такими дикарями на борту каждой триремы я был уверен, что справлюсь с любым кораблем гиксосского флота.

Я приказал своим новым капитанам обогнуть остров и прибыть к Кримаду, где стояли на якоре мои шумерские биремы под командованием Зараса и Гуи. Отныне все свои походы мы будем начинать отсюда; отсюда мы сможем нападать на врага, до которого всего шестьсот лиг на юг – пять дней плавания при попутном ветре.

В том день, когда мои недавно обретенные триремы отплыли из Кносса, мы с Ваагой в предрассветной темноте выехали в Кримад, чтобы опередить корабли. Следуя моим указаниям, Ваага оседлал нам двух лошадей; еще четырех мы вели за собой в повод. Как только у лошадей под нами появятся первые признаки усталости, мы их сменим.

Торан предупредил меня, что в лесах в глубине острова можно столкнуться с шайками разбойников и грабителей. Помня об этом, я прихватил короткий меч – он в ножнах свисал у меня с пояса. За моим правым плечом был боевой лук.

Вааге, как рабу, запрещалось носить оружие, но он прихватил пращу и кожаный мешочек с круглыми камнями. Я видел, как этим оружием он сбил высоко летящую куропатку, а еще – пятнистого оленя, который грабил наш кухонный огород. Я не сомневался, что он с такой же легкостью разобьет череп разбойнику.

Мы вышли до восхода солнца, как только стало достаточно светло, чтобы различать тропу. Ваага был искусный наездник и мог держаться наравне со мной. Зная каждый поворот и изгиб, каждое разветвление тропы, он ехал справа от меня и нечленораздельными выкриками и жестами правой руки направлял мое движение.

Для начала мы наискось пересекли нижние склоны горы Ида, направляясь к переходу восточнее высочайшей вершины, на которой даже летом лежит снег. На этой высоте зрелый лес был вырублен на топливо для кузниц и печей. Это уничтожение опечалило меня. Лесорубы не пощадили ни единого дерева.

Наконец мы добрались до девственных лесов на большей высоте и поехали между величественных деревьев, которые росли с тех пор, как боги были молоды. Верхние ветви переплетались у нас над головой, и проход между ними был наполнен храмовой прохладной тишиной. Стук копыт наших лошадей поглощал толстый слой зеленого мха. Единственными звуками были крики птиц и мелких животных. Мы поили лошадей из горных ручьев, чистых, прозрачных и холодных, как лед.

На поляне на отроге горы мы остановились, чтобы посмотреть на Гелиоса, бога солнца, который показал свою золотую голову на восточном горизонте.

Это была священная земля, на которой родился Кронос, отец богов, а после него – его сыновья и дочери. Я чувствовал их присутствие, улавливал их аромат в сладком лесном воздухе, отдающем прелью. Необыкновенное и странное ощущение – быть так близко к бессмертным, почти касаться их. Возможно, моя повышенная чувствительность связана с родственной им кровью, текущей в моих жилах, о чем рассказала мне Инана. Потом я строго напомнил себе, что Инана – почти несомненно создание моего сна и что я стал жертвой собственного суеверия. Меня раздражало, что ее образ так настойчиво возвращается ко мне.

Я решил изгнать Инану из сознания и, принимая это решение, услышал эхо ее снисходительного смеха. Сон или богиня, но я знал, что она близко, и моя решимость дрогнула.

Я повернул лошадь вниз по крутому склону, начиная спуск туда, где на каменистом южном берегу Крита раскинулся порт Кримад. До полудня оставалось еще два часа. Мы отлично успевали.

Мне казалось, что даже за двадцать лиг я могу разглядеть мачты моей шумерской флотилии, стоящей в гавани. Обернувшись и посмотрев назад, в ту сторону, откуда мы приехали, я увидел вулкан, в котором был заточен бог Кронос. Он господствовал над морем на северном горизонте. Из его двойной вершины поднимался спокойный желтоватый дым. Я улыбнулся. Бог настроен дружелюбно.

Ваага использовал эту короткую остановку, чтобы спешиться и присесть за ближайшим деревом. Это само по себе доказывало, что, прежде чем стать рабом, он был человеком воспитанным и соблюдающим приличия. Только мужчины и женщины самого подлого происхождения выливают свою воду стоя.

Неожиданно Ваага вскочил, так что его одеяние закрыло колени, и показал на землю, издавая нечленораздельные звуки. Он так встревожился, что я спешился и пошел к нему, желая выяснить причину его тревоги.

Мягкая почва у подножия дерева была так затоптана и сбита, что мне потребовалось некоторое время, чтобы разглядеть отпечатки раздвоенных копыт. Они были во много раз больше тех, какие оставляют молочные коровы в моем поместье Мечир на берегу Нила.

Я опустился на колени и измерил след, расставив пальцы правой руки. Моей ладони оказалось недостаточно. Понадобились обе ладони, чтобы полностью покрыть отпечаток.

– Именем Сета Злого, какое существо оставило этот след? – изумленно спросил я у Вааги. Его ответа я не понял. Он повторил те же звуки, возвышая голос и одновременно обхватив себя, чтобы изобразить страх. Потом побежал к своей лошади и сел верхом, знаком предлагая мне сделать то же самое и с испугом оглядываясь. Его страх был заразителен; я тоже сел верхом и поехал вперед.

Я пытался найти разумное объяснение гигантским отпечаткам копыт. Их размер говорил скорее о фантазии, чем о реальности… – а потом я вспомнил гигантские черепа и рога, которые видел среди охотничьих трофеев царя Нимрода в Вавилоне. Но ведь далекие горы Загрос, где царь Нимрод их раздобыл, лежат далеко на северо-восток от реки Евфрат, за полмира от этого маленького плотно населенного острова.

Казалось невероятным, что в этом лесу могли уцелеть дикие зубры. Возможно, их защищал указ Верховного Миноса? Может, он объявил этих чудовищных существ царской добычей – этот геральдический символ минойского государства и священное животное бога Кроноса? Однако я сомневался, чтобы стоило обсуждать вопрос даже с Тораном. Он уже предупредил меня, что опасно углубляться в дела минойского правителя.

Я оглянулся на Ваагу. Тот все еще был сильно взволнован и ерзал в седле, бросая испуганные взгляды на подлесок по обе стороны тропы. Он начал меня раздражать. Даже если в этом лесу сохранились дикие зубры, его странного поведения это не оправдывало.

Несмотря на свои огромные размеры, зубр – всего лишь корова, а коровы мирные животные. Я уже собирался резко выговорить Вааге, но он вдруг закричал. Звук, который исторгли его искалеченные горло и рот, застал меня врасплох, и я испуганно вздрогнул.

Его лошадь так сильно толкнула мою, что, если бы не моя превосходная реакция, меня бы выбросило из седла. Я удержался на коне и закричал на Ваагу. Но он в ужасе что-то бормотал, показывая на подлесок дальше по тропе, по которой мы двигались.

– Успокойся, осел! – крикнул я и тотчас замолчал, потому что увидел в густых зарослях над нами массивный темный силуэт. Сперва мне показалось, что это часть скалы. Но тут силуэт шевельнулся, и я отчетливо увидел.

Это действительно был живой зверь.

Рост моей лошади – шестнадцать ладоней в холке, но мне пришлось откинуться в седле, чтобы посмотреть зверю в глаза. Эти глаза были огромны. Мрачным взглядом демона смотрели они на меня. Огромные уши зверя, похожие на колокола, были насторожены и наклонены вперед: он слушал вопли Вааги. Спина сгорблена, как у верблюда. Рога широко разведены на длину моих расставленных рук, толстые и острые, как бивни слонов, которые я видел во дворце фараона в Фивах.

Да, это не миролюбивая пережевывающая жвачку корова. Свое изумление я выразил криком, который громкостью не уступал крику Вааги.

Животное опустило голову, нацелив на нас страшные рога, и принялось рыть землю передними копытами, отбрасывая мягкие комки почвы. А потом, как лавина, устремилось вниз по склону, по-прежнему глядя на меня.

Тропа превратилась для меня западню: некуда уйти, негде повернуть или уворачиваться. И нет времени, чтобы выхватить меч или наложить стрелу.

Лошадь Вааги, охваченная паникой, попыталась убежать и галопом понесла своего седока наперерез зверю. Но даже перед лицом смерти этот маленький человек проявил невероятную храбрость. Его шерстяная хламида, свернутая в комок, лежала на передней луке седла. Он схватил ее и резким движением запястья развернул, как знамя. И набросил быку на голову. Я никогда не узнаю, намеренно ли, но его плащ зацепился за рога быка и окутал его голову, полностью ослепив зверя.

Даже не видя лошадь и всадника, бык ударил их своими массивными рогами. Я видел, как один рог вошел в грудь Вааги под правой мышкой и прошел насквозь. Он вышел из противоположной стороны тела, пробив грудную клетку.

Бык мотнул головой, и тело Вааги взлетело высоко в воздух. Все еще ослепленный, бык ударил лошадь, опрокинув ее на колени.

К этому времени зверь полностью потерял представление о том, где враг. Он слепо пошел по кустам, натыкаясь на древесные стволы, пытаясь избавиться от плаща, который по-прежнему облеплял его голову и рога.

Ваага подарил мне драгоценные мгновения, чтобы выпростать ноги из резных деревянных стремян и спрыгнуть на землю. Лук я уже держал в руке и одним гибким движением натянул его.

Колчан был привязан к седлу, но я всегда засовываю за пояс две стрелы именно на такой случай. Я наложил стрелу и натянул тетиву, борясь с сопротивлением ясеневого ложа.

Бык, должно быть, услышал или почуял меня и повернул ко мне огромную голову. Он по-прежнему мотал ею, пытаясь найти меня или сбросить хламиду, которая все еще цеплялась за его рога. Я ждал, пока это движение не открыло правое плечо и переднюю часть груди. Тут я выпустил стрелу. Она полностью исчезла в груди быка, оставив только небольшую входную рану, из которой хлынула яркая сердечная кровь.

Вторая стрела ударила на палец выше, но по той же линии. Бык присел на задние ноги, потом развернулся и слепо бросился в подлесок. Я слышал, как он бежит вверх по склону. Несколько мгновений спустя он упал. Я услышал, как туша громко ударилась о землю. Затрещали кусты – это судорожно бились ноги животного. Бык издал предсмертный рев, эхом отразившийся от соседних утесов.

Мне потребовалось всего несколько мгновений, чтобы собраться с мыслями и унять дрожь в руках. Потом я пошел туда, где лежал Ваага. Я сразу увидел, что бык пробил его насквозь, как острога тунца. Из ран лилась кровь, но, когда я склонился к телу, кровь перестала течь. Глаза Вааги были открыты, но смотрели внутрь, рот широко разинут. Я ничем не мог ему помочь.

Его лошадь лежала рядом с ним. У бедного животного была пробита шея. Через пробитое дыхательное горло пузырями выходил воздух из легких. Вдобавок я видел, что у нее сломана правая передняя нога; сквозь кожу торчали обломки берцовой кости. Я выпрямился, вынул меч и погрузил его между ушей в мозг, мгновенно убив лошадь.

К седлу мертвой лошади Вааги по-прежнему были привязаны сменные лошади. Я подвел их к ближайшему дереву и привязал. Потом отыскал собственную лошадь и запасных. Они убежали недалеко и паслись на соседней поляне; там я их и нашел. Я отвел их туда, где оставил других, и привязал к тому же дереву.

Когда все лошади были надежно привязаны, я пошел по склону туда, где лежал зубр. Обошел могучую тушу, снова поражаясь ее размерам. Я наконец понимал ужас, охвативший Ваагу. Я не мог представить себе такое свирепое животное. Оно напало на нас без малейшего повода.

Теперь я также понял, почему царь Нимрод так гордится сотней убитых им быков и почему минойцы избрали зубра символом и гербом своего государства.

Я склонился над тушей, испытывая уважение к столь грозному противнику и понимая, как близок был к смерти. Снял с рогов окровавленную хламиду Вааги, сложил и сунул под мышку. Потом встал и, прежде чем отвернуться, приветствовал мертвого зверя, вскинув кулак. Соперник был достоин моих стрел.

Я вернулся туда, где лежало тело храброго Вааги, вытер кровь с его лица и завернул Ваагу в его же хламиду. Потом взвалил его на плечо, вскарабкался на одно из деревьев до развилки и зажал там тело, достаточно высоко, чтобы до него не добрались стервятники, пока я не устрою ему подобающее погребение.

Сидя рядом с ним на дереве, я произнес короткую молитву, вверяя его тому божеству, в которое верил Ваага. Потом спустился на землю.

Когда я коснулся ногами земли, они задрожали так сильно, что я едва не упал. Ухватившись за ствол, я удержался на ногах. Но и дерево словно пришло в волнение, его ветви как бы закачались. Я поднял голову: в лицо мне устремился поток листьев и веток. Я испугался, как бы качка не сбросила тело Вааги, но я надежно закрепил его.

Лес вокруг меня шатало. Саму гору пронизывала дрожь. Послышался гулкий рев, и я взглянул на гору Ида; в этот миг от гранитного утеса оторвался огромный камень и покатился в долину.

Лошади запаниковали. Они мотали головами и рвались, пытаясь оборвать привязь. Я пошел к ним по дрожащей земле. Успокаивая, заговорил с ними, стал их гладить. Я умею обращаться с лошадьми – вообще с любыми животными и птицами, и мне удалось успокоить их и заставить лечь на землю, чтобы они не убежали и не поранились, падая.

Потом я посмотрел на север, за гавань Кносса и полоску моря на двойную вершину вулкана Кроноса.

Бог был в ярости. Он старался сбросить цепи, которыми сковал его сын Зевс. Его рев оглушал даже на расстоянии. Дым, пар и огонь вырывались из подземной темницы, заволакивая северный горизонт. Я видел, как в небо взлетали камни размером с городские дома.

Перед лицом такого катастрофического гнева я почувствовал себя ничтожным, слабым и беспомощным. Даже Гелиос-солнце скрыл от нас свой лик. Тьма отчаяния опустилась на мир. Сама земля дрожала от страха. В воздухе пахло серой.

Я сел рядом с лошадьми и закрыл лицо руками. Даже я испугался. Это был набожный и благочестивый ужас. На этой земле нет места, где можно было бы спастись от гнева богов.

Я убил чудовищную тварь, второе «я» бога. И Кронос обрушил на меня свой гнев за это святотатственное преступление.

Целый час и другой бог гневался, но, когда солнце достигло зенита, гнев его иссяк так же внезапно, как начался. Сернистые облака рассеялись, гора утихла, и на землю вернулся мир.

Я поднял лошадей, сел верхом и повел вереницу запасных животных вниз по склону, выбирая дорогу среди упавших ветвей и небольших оползней, сброшенных богом с горы.

Три дня назад я отправил Зарасу распоряжение ждать моего прибытия. Задолго до того как я достиг порта Кримад, я увидел поднимающихся ко мне по тропе Зараса и Гуи. Они узнали меня издалека и с криками облегчения пустили лошадей галопом. Оказавшись рядом со мной, они остановили лошадей, спрыгнули на землю и, едва не стащив меня с седла, по очереди обняли меня. Клянусь моей любовью к Гору и Хатор, когда Зарас выпустил меня из медвежьих объятий, он сказал мне со слезами на глазах:

– Мы были уверены, что наконец избавились от тебя. Но даже Кронос не смог сделать этого для нас.

Конечно, мои глаза оставались сухими, но я порадовался, что никто больше не видит такого жалкого поведения.

– Минойские корабли пришли в Кримад? – попробовал я вернуться к разумному разговору.

– Нет, господин. – Зарас сумел стереть улыбку с лица. Он указал на морской горизонт. – Как видишь, землетрясение привело море в ярость. Почти несомненно корабли сбились с курса. Я думаю, это задержит их на несколько дней.

– Как перенесла бурю наша флотилия?

Пока мы спускались с горы к городу, я тщательно обсудил все вопросы, связанные с морем. Я делал вид, что не замечаю жестов, которые делал Гуи Зарасу, и его столь же незаметного отказа их принимать. Однако когда мы подъехали к гавани Кримада, Гуи больше не мог сдерживаться и, корчась от смущения, выпалил:

– Мы гадаем, не принес ли ты нам вестей, господин.

– Вестей? – Я нахмурился. – От кого ты ждешь вестей?

– Может, из дворца…

Он замолчал.

– Ты ожидаешь вестей от Верховного Миноса? – Я сделал вид, что не понимаю. Однако они смотрели умоляюще, жалобно, и я вопреки здравому смыслу сказал: – Вестей нет, но вы, вероятно, слышали, что царевны Техути и Беката вышли за минойского правителя и благополучно поселились в царском гареме. Вы оба выполнили свой долг и заслужили благодарность и награду. Как только будет можно, я сообщу об этом фараону. Я знаю, он будет благодарен. – Переведя дух, я добавил: – Я уверен, вас удивляет, почему я без охраны. Произошел несчастный случай, моего слугу убил дикий зверь. Я хочу, чтобы при первой же возможности вы отправили похоронный отряд на гору, нашли его останки и устроили достойное погребение.

Я продолжал распоряжаться и отдавать приказы, не давая им возможности заговорить о царевнах. Не хотелось сознаваться, что у меня самого нет с ними никакой связи и я понятия не имею, как им живется в серале.

Когда мы достигли порта, я был поражен тем, что даже на этой стороне острова, защищенной от вулканической деятельности горы Кроноса, море так разбушевалось, что волны перехлестывали через стену гавани и ярились на якорной стоянке. Однако Зарас и Гуи приняли все возможные предосторожности для защиты своих кораблей. Они привязали их к стене гавани прочнейшими двойными канатами и увешали кранцами, сплетенными из канатов, чтобы они не пострадали от столкновений друг с другом или со стеной.

На борту каждого корабля оставалась только небольшая якорная вахта. Остальные в качестве гостей начальника гавани укрылись в складах на берегу. Начальника гавани звали Поймен, и он был типичным минойцем, меланхоличным и унылым.

В первый же вечер он пригласил меня и моих старших воинов поужинать с ним. Меня удивило такое радушие. Позже я узнал, что он не только начальник гавани, но и важная птица в минойской разведслужбе и постоянно отправляет в Кносс доклады о нас, египтянах.

Еда, приготовленная на его кухне, была пересоленной и пережаренной, вино некрепким и кислым. Разговор за столом шел прозаический и неинтересный; главной темой было землетрясение и вызванная им буря. Мне очень нужно было на что-нибудь отвлечься, и я спросил собравшихся:

– В чем причина землетрясений и вулканических извержений?

Никто не сомневался в том, что это наказание человечеству за преступления или оскорбление богов.

– Но какое преступление столь серьезно, что влечет подобное наказание? – наивно спросил я, и мне трудно было сохранять серьезность, когда я слушал их разнообразные и нелепые ответы, содержащие огромный перечень проявлений человеческой хрупкости и божественного высокомерия.

Но наконец и эта тема истощилась и тогда я спросил:

– Как мы можем искупить перед богами свои преступления?

Все повернулись к начальнику гавани, старшему представителю Верховного Миноса среди присутствующих. С умной миной он поучительно сказал:

– Не нам определять волю богов. Только Верховный Минос, да будет вечно благословенно его имя, способен на такую мудрость. Однако мы можем радоваться, зная, что его верховное святейшество уже определил причину божественного гнева и принес жертву. – Он наклонил голову, прислушиваясь к реву бури за стенами склада. – Слушайте! Буря стихает. Гнев богов утолен. Завтра к этому времени море будет спокойно, а гора тиха.

– Как Верховному Миносу удается так быстро ублаготворить богов? – безжалостно продолжал я развивать тему.

– Так, как это угодно каждому из них, – ответил он, пожав плечами, с высокомерным выражением. – Конечно, благодаря жертвам!

Если бы не предостережение Торана, я, возможно, вступил бы на опасную почву, расспрашивая о природе Верховного Миноса, но я прикусил язык. Начальник гавани отвернулся и начал оживленно обсуждать с помощником виды на рыбную ловлю после бури.

У меня осталось неприятное ощущение, что убийство зубра и божественный гнев Кроноса последовали друг за другом слишком быстро, чтобы быть простым совпадением.

А какие жертвы потребовались от Миноса, чтобы умилостивить Кроноса? – подумал я.

К новому рассвету волны уже не били в стены гавани Кримада, и Зарас с Гуи смогли продолжить подготовку к нашему морскому походу на гиксосов.

Через шесть дней в гавань Кримада прибыли шесть трирем, переданных мне помощником наварха Гераклом. Буря унесла их далеко на восток, почти к острову Кипр. У них кончилась вся пресная вода, и гребцы совершенно выдохлись.

Я дал критским экипажам три полных дня отдыха и постарался, чтобы у них было вдоволь пищи и оливкового масла и вино в разумных количествах. Они приняли это очень хорошо. Когда время отдыха завершилось, я начал упражнения с обеими флотилиями.

Главная проблема, которая встала перед нами, была языковой, но я позаботился, чтобы на борту каждого корабля было по два переводчика и чтобы сигналы флажками имели одно и то же значение для минойцев и египтян.

В обе флотилии были набраны опытные мореходы, и неделю спустя они уже могли выполнять сложные маневры: плыть в строю и создавать боевые построения. Минойцы вскоре научились высаживать колесницы и пехоту через прибой и принимать на борт людей, лошадей и повозки после вылазки.

С более близким знакомством между египтянами и минойцами расцветали отношения дружбы и товарищества. Я создавал из них единое сплоченное маленькое войско, зная, что очень скоро придется выпустить их на гиксосов. Конечно, главной моей заботой было определить, где я смогу нанести врагу набольший урон.

Хорошая разведка выигрывает битвы раньше, чем выпущена первая стрела или выхвачен из ножен первый меч.

Затем в гавань Кримад внезапно пришел маленький ветхий дау. Его паруса были изорваны и выпачканы, весь корпус покрыт полосами человеческих испражнений. Экипаж, состоявший из восьми человек, непрерывно вычерпывал воду, чтобы дау не пошел ко дну. Эти люди казались скорее пиратами, чем моряками. На корабле не было флагов, и он так низко сидел в воде, что, казалось, вот-вот затонет. Ни один пират не взглянул бы на него дважды, что, по-видимому, и позволило дау благополучно прийти оттуда, откуда он отплыл.

С другой стороны, я не настолько наивен или высокомерен, как обычный пират. Чересчур ужасно было состояние корабля, чтобы я принял это за чистую монету. Я почуял в этом умысле старого лиса и приказал Зарасу посадить в пять шлюпок вооруженных людей, чтобы немедленно высадиться на дау.

Едва только наши шлюпки вышли из гавани, незнакомый корабль спустил паруса и поднял египетский флаг. Зарас на буксире привел его в гавань и привязал к стене, чтобы уберечь от затопления.

Предполагаемого капитана за руки и за ноги вытащили на пристань, и он потребовал встречи с вельможей Таитой. Я появился, деланно хмурясь, и приказал дать ему двадцать ударов хлыстом, чтобы он знал, кто в этой гавани имеет право требовать. Бедняга упал на колени, прижался лбом к причалу и пальцами левой руки сложил опознавательный знак. Мы с Атоном начали использовать этот знак много лет назад, когда оба еще были рабами.

Я отменил порку. По моему приказу его бесцеремонно притащили в мою каюту на борту флагмана «Ярости». Когда его привели, я отпустил стражу и велел слугам принести горячей воды, чтобы пленник мог вымыться, и свежий хитон взамен его вонючих тряпок.

– Как тебя зовут, друг? – спросил я, когда мой повар принес нам блюдо моллюсков со свежим тунцом, а я вынул деревянную пробку из амфоры с этрусским вином.

– Друг отлично подойдет. – Он улыбнулся. – Это гораздо лучше, чем имя, которое дала мне мать.

– Как наш общий знакомый? – спросил я.

– Превосходно, – ответил он. – Шлет тебе приветствия и дары.

Он порылся в сброшенной одежде, извлек из края своего «одеяния» зашитый в него свиток папируса и отдал его мне. Развертывая свиток, я показал на еду. Он пошел к столу и принялся уничтожать все съедобное.

Взглянув на папирус, я сразу понял, что это и есть подарок. Я смотрел на «боевой порядок» флота гиксосов. Вдобавок Атон отметил в дельте Нила те цели, которые считал наиболее достойными моего внимания.

Я даже предположить не мог, где Атон раздобыл этот документ. Я свернул папирус. Он заслуживал самого внимательного изучения, хотя, вероятно, устарел на несколько недель.

– Ты говорил о подарках, Друг?

– Я привез тебе сорок восемь почтовых голубей. Они в клетках на моем корабле.

Он казался довольным собой. Я снова развернул свиток Атона.

– Большой человек говорит о посылке ста почтовых голубей, – негромко сказал я. – Что случилось с пятьюдесятью двумя птицами?

– У нас кончилась еда.

– Ты съел моих птиц? – Меня поразила его наглость. Он пожал плечами и беззастенчиво улыбнулся. Я позвал Зараса. Когда он пришел, я сказал ему: – Сейчас же отправляйся на корабль этих мошенников. На борту ты найдешь сорок восемь голубей. Немедленно принеси их мне, прежде чем они загадочно исчезнут.

Зарас ни о чем не спросил и отправился выполнять мой приказ.

Мой гость налил себе еще одну чашу вина и приветственно поднял ее.

– Отличное вино. У тебя прекрасный вкус. Наш большой друг просит, чтобы ты прислал ему ответный дар, с помощью которого вы смогли бы чаще связываться.

Я лишь ненадолго задумался над его предложением. Я знал, что у посла Торана в Кноссе большая голубятня.

– Как я могу послать ему птиц и быть уверенным, что их не сожрут шакалы и гиены?

Он даже не моргнул в ответ на это намеренное оскорбление.

– Я лично доставлю их ему; один из твоих прекрасных кораблей сможет переправить меня и высадит в ненаселенной части дельты Нила.

– Я могу сделать даже лучше, Друг, – сказал я, и он вопросительно наклонил голову. – В порту Кримад стоит карфагенский торговый дау. Его капитан вчера ужинал со мной. Он собирается через четыре дня возвращаться в Карфаген через гиксосский порт Розетта в дельте. Как ты знаешь, между карфагенским правителем и гиксосским царем Коррабом нет ни дружбы, ни вражды. Я устрою тебе плавание на этом корабле до Розетты. Ты возьмешь с собой сто голубей, вылупившихся в Кноссе, которые рады будут вернуться в голубятню, как только их отпустят. Таким образом мы с большим человеком сможем быстро обмениваться сообщениями.

– Я знаю, он обрадуется. Вы с ним даже сможете играть в бао по голубиной почте.

Я счел шутку Друга слишком непочтительной, а его близкое знакомство с моими личными привычками привело меня в замешательство. Я никогда не бываю спокоен в обществе этих шпионов. Они изобретательны и лживы. Как можно доверять человеку, который съел твоих голубей?

Пока я ждал прибытия голубей из Кносса, я приказал бродячий дау Друга, на котором тот переплыл море, вывести на открытую воду и затопить, пока он не привлек внимание гиксосских лазутчиков. Я знал, что Крит наверняка кишит ими. А семерых моряков посадил на гребные скамьи «Ярости».

Четыре дня спустя, когда карфагенский торговый корабль отправился в дельту, в Розетту, Друг с сотней откормленных голубей из голубятни Торана был на его борту.

Еще до того как карфагенянин исчез на южном горизонте, я выпустил одного из голубей Атона со своим посланием; я благодарил его за дар, сообщал об ответном подарке, который Друг вез от меня в Розетту. И закончил обозначением первого хода в игре в бао – выпустил цаплю из западной башни. Это начало всегда ставило у Атона в тупик.

Легкомыслие Друга меня задело, но это вовсе не означало, что я не воспользуюсь возможностью продолжить состязание с Атоном.

Солнце уже поднялось над восточным горизонтом, когда на другое утро я распрощался с Зарасом и Гуи и поехал по склонам горы Ида обратно, направляясь в Кносс по цепи дорожных дворов, которые устроил по моему приказу Гуи. Он отлично справился.

Его люди пометили толпу бронзовыми табличками с указанием расстояния, прибитыми к стволам деревьев. Поэтому я никогда не сомневался, сколько проехал и не снижал скорости. Подъезжая к очередному двору, я дул в рог, предупреждая конюхов о своем появлении. Когда я подъезжал, меня уже ждала следующая лошадь, оседланная. И я задерживался, только чтобы сделать несколько глотков разведенного вина. Потом снова садился верхом и уезжал, жуя сосиску из мяса и лука, которую совал мне в руку конюх.

У свежей могильной насыпи, где был похоронен раб, отдавший за меня свою жизнь, я натянул поводья.

– Спи спокойно, добрый Ваага. Я знаю, что скоро мы встретимся. И я отблагодарю тебя.

Я приветствовал его, вскинув сжатый кулак. Потом пустил своего жеребца шагом и начал спускаться с горы к Кноссу.

Въезжая на конюшенный двор своего посольского поместья, я посмотрел на солнце и определил, как изменился угол его склонения по сравнению с тем, когда я выезжал из Кримада.

– Пересек остров за шесть часов! – довольно сказал я себе.

Несмотря на усталость, я сразу прошел к столику для письма, чтобы просмотреть груду ждущих меня папирусов. В основном они были от посла Торана.

Прежде чем пообедать в одиночестве и лечь спать, я послал одного из своих рабов в город отнести ответы послу Торану, который жил близ дворца.

Ночью мне снова снилась Инана. Она стояла на террасе у моей опочивальни, ее капюшон и мантию заливал лунный свет. Но ее лица под капюшоном я не видел. Я хотел встать с ложа и выйти к ней, но мое тело словно налилось свинцом и не откликнулось на мои приказы. Однако я не испытывал никакой тревоги из-за неспособности общаться с ней. Скорее я чувствовал, как ко мне устремляется ее благосклонность и ее божественная сила облекает меня, словно доспех. Я доверчиво позволил себе снова погрузиться в сон.

И снова проснулся перед рассветом. Я вскочил с кровати, чувствуя себя на диво отдохнувшим и полным сил. Меня озадачило это ощущение благополучия, но внезапно я вспомнил свой сон. И почувствовал сожаление, что он был сном.

Я голый вышел на террасу и набрал в грудь воздуха, который очистился, пройдя тысячи лиг через океан.

Я посмотрел на гору Кроноса: бог вновь успокоился. Я усмехнулся, когда он выдохнул столб темного дыма. Может, он увидел меня на террасе и желал мне хорошего дня или съел на завтрак что-то, от чего его пучило. То, что я был способен на такую детскую чепуху, свидетельствовало о том, в каком я был хорошем расположении духа.

Но долго позволять себе это я не мог. Я собирался через десять дней предпринять первый набег на позиции гиксосов в дельте Нила, и на счету был каждый час.

Я решительно повернулся к двери спальни и при этом задел ногой что-то мягкое. Я посмотрел вниз, чтобы понять, что это. Потом наклонился, поднял и осмотрел – вначале с легким интересом, потом с растущим удивлением.

Это был цветок, лилия. Но я никогда не видел таких лилий, а ведь я страстный цветовод. Она была размером с большой флакон для вина. Лепестки цвета расплавленного золота, постепенно сменяющегося алым. Тычинки белые, словно вырезанные из слоновой кости, а их кончики синие, как сапфиры.

Великолепный цветок был срезан совсем недавно, из стебля вытекал прозрачный сок. Я осторожно повертел цветок в пальцах и почувствовал его сладкий аромат. Я хорошо знал этот запах, и волоски у меня на шее встали дыбом.

Это был запах богини Инаны – аромат Иштар, богини цветов, чьим символом была лилия.

– Это не сон, – прошептал я. – Она была здесь.

Я поднес лилию к губам и поцеловал. И почувствовал, как она вянет у меня в руках. Лепестки свернулись и увяли. Великолепные краски потускнели, и цветок стал бурым, как пятна на руках древнего старика. Потом лепестки превратились в тонкий порошок, который просыпался у меня по руке на плиты террасы. Легкий утренний ветерок унес его.

Сущность богини словно перешла из цветка в мое тело, усилив его и укрепив неведомо перед чем.

Я умылся горячей водой из кожаного ведра, которое принесли на террасу рабы. Потом надел длинный синий хитон и прошел в библиотеку.

Дверь была закрыта, хотя, уходя вчера вечером к себе, я оставил ее открытой.

Я неслышно отворил ее и застыл в священном ужасе, когда увидел женскую фигуру в плаще с капюшоном, стоящую у окна спиной ко мне.

– Инана! – шепотом произнес я. Женщина быстро обернулась, опустилась на колени и поцеловала мне руку, прежде чем я обрел голос.

– Вельможа Таита! Рада снова тебя видеть. Я скучала по тебе. Все мы скучали.

И она сбросила капюшон на плечи.

– Локсис! – воскликнул я. – Я думал, это кто-то другой. Как ты меня нашла?

– Спросила своего доброго друга Торана. Он объяснил, как тебя найти.

Я поднял ее на ноги и отвел к дивану. Когда она села, я позвонил в медный колокольчик, стоявший на столике для письма, и из кухни прибежали три моих раба.

– Принесите еду и питье, – приказал я.

Мы сидели, глядя друг на друга, и ели вареные яйца, сушеную рыбу, свиные колбаски и черствый хлеб – все, что принесли на большой тарелке рабы.

– Тебе не опасно быть здесь со мной? Я думал, ты заперта в царском серале вместе с Техути и Бекатой.

– О нет! – мотнула она кудрями. – Воительницы видят во мне только рожденную чернью рабыню. Мне разрешаю уходить и приходить, когда хочу.

– Жизнь рабыни, очевидно, устраивает тебя, Локсис. И ты стала красивее, чем когда я видел тебя в последний раз.

– Ты ужасный старый лжец, Таита.

Она стала скромно прихорашиваться.

– Расскажи о девочках. Они так же довольны, как ты?

– Они признаются, что умирают от скуки. Хотят послушать твои рассказы.

– Разве новый супруг их не развлекает? – тактично спросил я.

– Ты имеешь в виду Оловянную Башку, Верховного Миноса? – Она рассмеялась. – Так мы его зовем между собой, хотя он мог бы отрубить нам головы, если бы услышал. Ни Техути, ни Беката не видели его с брачной церемонии. И никто из наших новых подруг в гареме не видел его после свадьбы, а ведь некоторые из них живут здесь по двадцать лет и дольше. И никто никогда не видел его без оловянной головы.

– Не понимаю, – возразил я. – Никто из его жен не познал царя плотски? Ты это говоришь?

Локсис достаточно долго была подругой посла Торана, чтобы понять смысл вопроса; она скромно покраснела и опустила глаза.

– Время от Времени Минос присылает воительниц за некоторыми своими женами. Однако, уйдя из сераля, они никогда не возвращаются.

– Что с ними происходит? – удивился я.

– Воительницы говорят, что они возвысились до любимиц богов и вознеслись в Высокий Храм в горах.

Я принялся расспрашивать Локсис, но вскоре стало очевидно, что она ничего не знает сверх того, что рассказала мне, и что ее не особенно интересует расположение этого Высокого Храма. Она попыталась сменить тему и начала расспрашивать о Зарасе и Гуи: где они сейчас и как живут. Я знал, что это она выясняет по приказу своих царственных хозяек.

Мне пришлось вернуть ее к многочисленным женам Верховного Миноса.

– Сколько жен стали любимицами богов с тех пор, как царевны поселились в серале? – не отступал я.

– Сорок, – ответила она сразу же. Меня поразили это число и уверенность Локсис в его точности.

– То есть примерно по одной жене в день с тех пор, как вы поселились в серале?

– Нет, нет, мой господин. Все сорок ушли из сераля разом. Ушли с танцами, песнями и цветами в волосах.

– Должно быть, у Верховного Миноса была трудная ночь, – не смог я удержаться от шутки. Локсис старалась сохранить скромное выражение, но в ее глазах сверкали искры смеха. – И никто из этих сорока женщин не вернулся в сераль, ты уверена?

– Полностью. Мы знаем обо всем, что происходит в нашей части дворца.

Я обдумал ее ответ. У меня возникло тревожное ощущение, что я не замечаю нечто очень важное.

– Сорок жен одновременно покинули дворец, и ни одна из них не вернулась, – вслух размышлял я.

– Я же сказала, Таита. – На ее лице появилось страдальческое выражение. – Техути хочет знать, где сейчас Зарас. Он в Кримаде или плавает на кораблях? Она хотела бы послать ему подарок. Отнесешь?

Я не ответил. Решил не ввязываться в интриги.

– Когда жены покинули сераль? – гнул я свое.

– В полдень в день землетрясения, – нетерпеливо ответила Локсис. – Разве я уже не сказала?

Я смотрел на нее, а мой ум пытался распутать все изгибы и повороты нашего разговора.

– Ты хочешь сказать, что Оловянная Башка развлекался с сорока девственницами в разгар землетрясения?

– Наверно. – Она хихикнула. – Если так, я бы хотела на это посмотреть. – Она встала. – Мне пора, иначе воительницы не впустят меня во дворец. Пошлешь девочкам сообщение?

– Передай им, что я люблю их больше всего на свете.

– А как же я?

Она подчеркнуто надула губы.

– Не жадничай. Уже есть один старик, который тебя любит, Локсис.

– Он вовсе не старик, – возразила она. – Он молодой и очень богатый. И женится на мне, вот увидишь.

После ее ухода я долго сидел на террасе и обдумывал то, что узнал от нее. Я не мог уловить смысла, но меня не оставляло ощущение тревоги, неминуемой опасности.

Мне хотелось поскорее вернуться в Кримад и погрузиться вместе с Зарасом и Гуи в приготовления к походу; я знал, это меня отвлечет. Но мне следовало быть в голубятне посла Торана, когда вернется голубь, отправленный Атоном из Фив.

Я совещался с навархом Гераклом и его советниками, когда за дверью зала совещаний началось какое-то смятение.

– В чем дело? – взревел Геракл, и его рев отозвался во всем просторном помещении. – Я приказал не мешать нам!

Полированную дверь из кедра открыл начальник стражи; он вошел, кланяясь и извиняясь.

– Вельможа Торан из Совета прислал сообщение. Он говорит, что известие чрезвычайно важное и должно быть без отлагательств передано вельможе Таите, египтянину.

Геракл бросил на меня мрачный неодобрительный взгляд и в деланном отчаянии развел руками:

– Впустите мошенника! Пусть заходят все, кто хочет! Продолжай нарушать мои приказы, когда тебе это взбредет в голову!

Я поспешно вскочил, чтобы защитить парня, который дрожал перед гневом Геракла.

– Спрашивай за это, благородный наварх! Я ожидаю чрезвычайно важного сообщения от своих людей в Египте.

– Мы все будем ждать, вельможа Таита.

Геракл, что-то бормоча, встал, прошел к окну и стал смотреть на гору Кроноса через залив. Я взял из дрожащей руки капитана сообщение.

Это был плотный свиток желтого шелка, не больше верхней фаланги моего мизинца, почти невесомый. Развернув его, я увидел, что он длиной с мою руку и густо покрыт тайными символами, которые мы придумали вместе с Атоном. Такой вид письма гораздо лучше всех известных письменностей – и по убористости, и по точности передачи смысла.

Я быстро прочел сообщение и посмотрел на Геракла, прежде чем тот успел исторгнуть новую жалобу.

– Наварх, у меня замечательная новость. У нас есть возможность нанести удар в сердце нашего общего врага. Царь гиксосов Корраб собрал войско более чем из тысячи колесниц на равнине Шур на западном краю дельты Нила.

– Я знаю эти места! – воскликнул Геракл, отворачиваясь от окна; его тон изменился. – Они расположены вдоль берега Среднего моря между городами Зин и Дуара.

– Совершенно верно! – согласился я. – Весь прошлый год мой фараон и вельможа Кратас вели военные действия на западном берегу Нила. Они продвинулись на север до озера Моэрис, а оно всего в восьмидесяти лигах от Зина.

Я расправил на столе желтый шелковый квадрат, и Геракл с советниками собрались вокруг него. Атон написал на одной стороне сообщение, а на другой начертил подробную карту Северного Египта и показал на ней расположение обоих войск – гиксосов и египтян.

– Мои люди доносят, что Корраб задумал большой фланговый маневр вдоль восточной границы Египта, чтобы ударить по нашей протяженной обороне здесь, в Кваме. – Я коснулся карты на шелке. – План хитроумный, но место сбора у Зина чрезвычайно уязвимо для нападения с моря. Похоже, Корраб еще не знает о нашем объединенном флоте, ожидающем в Кримаде такой возможности.

– Ты говоришь, у Коррада тысяча колесниц? – спросил Геракл. – Это означает, что у него больше трех тысяч колесничих. Ты будешь в меньшинстве. Если Коррабу станет известно о твоих намерениях, он уничтожит тебя, когда ты попытаешься напасть на него.

В ответ я постучал по желтому шелку.

– Да, правда, у Корраба сосредоточена у Зина тысяча колесниц, но по моим сведениям он еще не вывел колесничих из своего главного войска, противостоящего фараону и вельможе Кратасу у озера Моэрис. Сейчас его колесницы охраняют пятьсот человек. – Я прочел цифры из послания Атона на шелке. – Пятьсот человек и вдвое больше лошадей.

Геракл задумчиво погладил усы.

– Это примерно равно твоим силам.

– Моя флотилия готова к выходу в море, и мы можем быть у Зина через шесть дней, раньше чем Корраб приведет своих людей. Я могу причалить в тылу и напасть, прежде чем они узнают, что мы высадились. На нашей стороне внезапность, а это стоит тысячи колесниц с полными экипажами.

– Скажу тебе прямо, вельможа Таита, мне это не нравится. Слишком гладко, слишком много совпадений. Мне это кажется большой западней. Однако Верховный Минос предоставил тебе право самостоятельных решений. Тебе не нужно мое одобрение этого безрассудного плана.

– Тогда обсуждать больше нечего, благородный наварх. Благодарю за советы и добрые пожелания. Разреши мне уйти.

Я один поехал через гору, безжалостно настегивал лошадь. В Кримад я прибыл за час до заката и застал Зараса и Гуи в конюшне. Они удивились, увидев меня, но их удивление сменилось нечестивой радостью, когда я рассказал им о своем замысле.

– Пока светло, поднимай лошадей на борт, – велел я Гуи. – Зарас, возьми столько людей, сколько понадобится, и убедись перед выходом, что все колесницы надежно привязаны.

Выкрикивая приказы своим людям, они бросились выполнять мои распоряжения.

Я прошел на голубятню, которая стала новым домом для голубей Атона, выдержавшим опасное путешествие из Египта. Выбрал двух самых сильных и привязал к их лапкам одинаковые сообщения. Потом поцеловал их в голову и подбросил в воздух. Они четырежды обогнули гавань, чтобы взять направление, и полетели на юго-юго-восток; они исчезли в густеющей тьме. Ночной перелет безопаснее. Ястребы и соколы ночью не охотятся. Но для пущей уверенности я повторил сообщение Атону.

Я просил, чтобы через шесть дней на берегу у Зина нас ждали проводники. Когда мы высадимся, они должны встретить нас и отвести туда, где царь Корраб собрал свои колесницы.

За час до полуночи моя флотилия из шести кораблей вышла из гавани. Оказавшись в открытом море, мы кильватерным строем направились на юг, к Египту, в залив Зин.

В предрассветной полутьме мы разминулись с отрядом из двенадцати боевых галер; его вел Накати, князь Морского народа, на своем корабле «Голубка». Накати торопился в Кримад, чтобы предупредить меня, что я устремился со своим маленьким отрядом в трясину предательства и измены.

Накати прибыл в порт Кримад через несколько часов после восхода и увидел, что я и мои корабли исчезли. Но я оставил пятерых своих людей, которые из-за ран не могли плыть с нами. Эти раненые были со мной в плавании из Сидона Шумерского, когда я захватил «Голубку» и приковал Накати к гребной скамье. Они присутствовали и тогда, когда я его освободил и вернул под его начало «Голубку». Зная, что он один из нас, они рассказали Накати, куда и зачем я направляюсь.

Накати оставался в порту ровно столько времени, чтобы набрать воды и провизии из моих запасов. И почти через три часа после рассвета снова вывел свою флотилию – мне вдогонку… но я опережал его на восемь часов.

Конечно, тогда я не знал, что Накати на всех парусах пытается меня догнать. Напротив, с тех пор как я его отпустил, я ничего о нем не слышал. И даже начал сожалеть о своем поспешном решении. Я счел, что он обманул меня и вернулся к своей роли предводителя Морского народа и что я больше никогда его не увижу, разве что поверх обнаженного клинка.

Много времени спустя после описываемых здесь событий я узнал, что Накати остался верен нашему договору. Просто ему не сразу удалось набрать моряков среди пиратов и разбойников, составляющих Морской народ.

Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало бы лучше о нем думать, но я всегда считал Морской народ сбродом; они ни иерархией, ни вымуштрованностью не походили на современный флот. Я не учел, что многие пиратские правители были выученными и искусными военными моряками, которые лишь в силу обстоятельств стали дезертирами и изменниками. Отсюда следовало, что в их распоряжении – широкая и хорошо организованная сеть осведомителей, гораздо более действенная, чем та, которой управлял мой старый друг Атон. У Накати среди людей Атона были «перевертыши», были у него и шпионы в логове гиксосов в Мемфисе. Не сомневаюсь, что он проник и в мою сеть. Из этих источников он знал о нашей переписке с Атоном. Он знал о моем намерении напасть на гиксосские колесницы у Зина и знал, что гиксосам известен мой замысел. Но у Накати не было голубей, чтобы предупредить меня о происходящем. И он явился лично, чтобы спасти меня от катастрофы, но опоздал.

На пятый день после выхода из Кримада при первом свете утра «Ярость» причалила к африканскому берегу. Я сознательно шел с небольшим отклонением на запад. Ни один мореплаватель не может вести корабль пять дней, не видя суши, и точно прибыть в такое место назначения, как залив Зин. Высаживаться на восточном берегу залива было слишком опасно. Ближе к дельте Нила берег густо населен. Нас заметили бы, едва мы показались бы на горизонте. И, коль скоро я не мог быть уверен, что попаду точно в залив Зин, безопаснее было уклониться к западу. На западном побережье – Сахара, и здесь почти нет населения, только бедуины-кочевники.

Важнее другое: увидев землю, я сразу понял, где нахожусь. Я не мешкая приказал флотилии повернуть влево и плыть вдоль пустынного берега, который оставался справа от нас. Три часа мы шли параллельно суше, пока не стало ясно, что я исправил свою намеренную ошибку. Тогда это сильно меня заботило, но, как потом оказалось, стало благоприятным обстоятельством – позволило Накати сократить расстояние между нами.

Наконец мы подошли к входу в залив Зин, который я сразу узнал по приметным мысам, защищающим его с севера. Я приказал совершить лавирование, огибая мысы, и мы вошли в залив.

Гиксосы нас ждали. Как только мы прошли между мысами залива Зин, показались большие их полчища. Должно быть, на сотни лиг вдоль берега и в устье Нила они собрали все, что могло плавать. Их было без счета. Маленькие, как челны, и массивные, как трирема, возглавившая нападение на нашу флотилию. Ближние корабли закрывали те, что стояли дальше, большие заслоняли маленькие. Но беглая оценка показала, что шести нашим кораблям противостоит не менее двадцати пяти кораблей гиксосов.

Все их палубы были забиты вооруженными людьми. Шлемы, доспехи, клинки и щиты блестели в лучах восходящего солнца. По воде отчетливо доносились их воинственные вызывающие крики.

С открытого моря нам в корму дул сильный утренний ветер, он гнал наши корабли через устье залива прямо на гиксосов. И не давал мне возможности повернуть и попытаться уйти.

С другой стороны, корабли гиксосов шли против ветра и так близко друг к другу, как позволяли их корпуса. Они шли с трудом, корабли едва поддавались управлению. А мы неслись на них, ветер наполнял наши паруса, носы пенили воду. Еще двенадцать гребков, и наши корабли пошли на таранной скорости.

Я видел, что люди на палубах вражеских кораблей стоят так тесно, что лучникам невозможно стрелять: мешают тела и щиты. С другой стороны, Зарас и Гуи, Акеми и Дилбар и все остальные мои капитаны в полной мере воспользовались преимуществами не столь людных палуб. Еще до того как мы вошли в залив и наткнулись на засаду, наши лучники приготовились к любым неожиданностям. Тетивы были натянуты, стрелы наложены. Едва расстояние между кораблями неприятельскими и нашими сократилось до дальности выстрела, Зарас приказал стрелять. Ветер, дувший нам в корму, стал нашим союзником: он дал нам преимущество более чем в двести локтей. Наши лучники успели бы дать пять залпов, прежде чем гиксосам удалось бы пускать свои стрелы достаточно высоко, чтобы те долетали до нас.

Тучи наших стрел обрушились на их палубы, и началась чудовищная бойня. Крики раненых сопровождались глухими ударами попадающих в цель стрел.

Вражеская трирема была почти вполовину больше любого моего корабля, но при противном ветре это становилось скорее недостатком, чем достоинством. Я видел, что ветер разворачивает ее. Большой бронзовый таран перестал угрожающе целить в нас. Отклонившись, она открыла завал борта и середину корабля, откуда торчали три ряда весел; все это стало уязвимо для нашего удара.

– Тарань ее, как только повернется! – приказал я Зарасу, и он бросился выполнять мой приказ. Наши барабанщики убыстрили удары. Отдохнувшие гребцы на гребных скамьях рвались в бой. Они так надсаживались, что глаза лезли на лоб. Ветер и удары весел гнали «Ярость» вперед. Я приказывал Зарасу стать к рулю все время выправлять курс, чтобы наш бронзовый таран постоянно был нацелен в самое уязвимое место триремы.

Мы расшвыривали мелкие челны и шлюпки, встававшие между нами и целью, и в последний миг перед столкновением я отдал приказ:

– Суши весла!

Наши гребцы убрали весла, и наш таран в форме головы орла с грохотом пробил борт триремы, опрокинув ее набок. Крики людей смешались с треском досок и раскалывающихся весел. Обе мачты триремы сломались у самой палубы. Она так накренилась, что не смогла подняться. Вода хлынула в открытые гребные порты. Рабы, прикованные к скамьям, почти сразу утонули, а воины с палубы падали в воду и барахтались рядом с тонущим кораблем.

Сила удара бросила нас с Зарасом на палубу. «Ярость» резко остановилась, а когда нам удалось встать, нас уже окружило множество кораблей гиксосов и нам на борт летели абордажные крючья. Вооруженные моряки ринулись на нашу палубу, воя, как стая волков над тушей оленя. С обеих сторон они лезли через планширь, размахивая боевыми топорами и мечами. Мы были окружены.

Мы с Зарасом и другими старшими воинами встали на палубе в круг спина к спине, лицом наружу. Все мы отличные мечники, сражавшиеся вместе во многих битвах. Мы дрались лучше гиксосов с их дикими взмахами и грубым натиском. Но, когда мы убивали противников, их место занимали другие.

Почти сразу палуба у меня под ногами стала скользкой от крови. Руки мои были окровавлены по локоть, а варвары-гиксосы по-прежнему набрасывались на нас и умирали. Зарас справа от меня казался неутомимым, но я начал быстро уставать. Руки отяжелели, ноги утрачивали легкость и проворство.

Я убил еще одного человека и, отшвыривая его острием меча, взглянул в сторону и увидел, что все корабли нашей флотилии осаждены, окружены вражескими кораблями и ведут бой. Затем к своему ужасу я увидел, что в пролив с открытого моря входит еще дюжина вражеских кораблей – большие боевые галеры, полные людей, энергично работающих веслами. Я понял, что они задавят нас своей тяжестью, мы не сможем больше сопротивляться. Можно было бы отцепиться и уйти в открытое море… Но я сразу понял, что это не только последнее пристанище трусливого духа, но и порожденная отчаянием фантазия. Из этой резни выхода не было. Мы сражались все с новым натиском полных сил врагов, надвигавшихся на нас с бортов. От усталости меня шатало. Зарас прижал свой щит к моему, желая поддержать меня, но теперь мне требовались огромные усилия, чтобы просто поднять меч. Мое лицо и руки были залиты кровью убитых мной людей.

Передо мной возникло новое бородатое вражеское лицо, и я ударил по нему притупившимся мечом. Но лезвие притупилось и иззубрилось, острие было отбито. Удар вышел слабым и неточным, и мой новый соперник отклонил его презрительным движением запястья.

– Таита! – крикнул он, и я сдержал следующий удар и ошеломленно посмотрел на него. В первое мгновение я не узнал его из-за бороды и оттого, что кровь заливала мне глаза. Но потом понял, что это не гиксос. Черты его были благородными и знакомыми.

– Опусти оружие, мой господин. Я верный тебе человек.

Теперь я даже узнал его голос.

– Накати? – выдохнул я. – Я думал, что больше тебя не увижу.

– Боги не всегда снисходят к нашим мольбам.

Он улыбнулся, отвечая мне моими же словами. Потом схватил за локоть, чтобы не дать мне упасть, но я отвел его руку. С новой надеждой пришли новые силы.

– Ты не спешил, Накати. Тем не менее добро пожаловать.

Я показал на нос «Ярости», где уцелевшие гиксосы отказались от боя. Они старались сбежать на лодках, потом выбрасывали их на берег и убегали в дюны.

– Поймай для меня этих прекрасных легконогих беглецов. Тогда мы сможем заняться уничтожением их колесниц, если удастся их найти.

Он рассмеялся над моим выбором слов.

– Они не прекрасные и не легконогие. До цепей гиксосских всадников отсюда не будет и лиги, – заверил он меня.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

– Мои осведомители не так многочисленны, как твои или Атона, но трудятся не менее успешно. Они сообщили мне о засаде, которую устроили на тебя люди Корраба. Я поплыл в Кримад, чтобы предупредить тебя, но тебя там уже не было. Благодарю Гора и Исиду за то, что приплыл вовремя и застал тебя живым.

– И я благодарен им за это!

Краем хламиды я вытер с лица пот и кровь и наклонился, чтобы подобрать брошенный врагом меч вместо своего зазубренного. Выпрямившись, я крикнул Зарасу:

– Подведи нас к берегу. Не позволяйте уйти никому из гиксосов.

Мы причалили к песчаному берегу. Исполняя мой приказ, Накати возглавил погоню за бегущими гиксосами, а Зарас и Гуи выгрузили колесницы и запрягли лошадей.

Из своего укрытия в дюнах показались проводники-бедуины, присланные Атоном. Мы с Гуи дали им лошадей и вместе с половиной наших колесниц направились к коннице гиксосов.

Люди Зараса и Накати объединились. Оставшиеся колесницы они послали за бегущими гиксосами, которые старались скрыться в дюнах.

Лагерь гиксосов был слишком далеко от боя, чтобы стражников насторожил шум битвы. Когда мы с Гуи подвели свои колесницы к их внешней цепи, я приказал стражникам на их языке открыть ворота. Они приняли нас за подкрепление, посланное главным войском с юга, и распахнули ворота, приветствуя нас.

Когда они поняли свою ошибку, наши люди уже окружили их, отобрали оружие и заставили встать на колени; руки им связали за спиной.

На площадке внутри лагеря мы нашли 850 новых колесниц, стоящих стройными рядами по четыре.

Очевидно, гиксосские плотники скопировали устройство наших египетских колесниц. Это было большое усовершенствование по сравнению с традиционными гиксосскими машинами. Корпус, сплетенный из малаккского тростника и бамбука, был гораздо более легким и гибким, чем из сосны или кедра. Колеса со спицами, а не сплошные; это делало их быстрее и прочнее.

Все колесницы были заново отлакированы и стояли так тесно, что соприкасались втулками колес. Мы обильно полили их ламповым маслом, которое я прихватил намеренно, с этой целью. Потом бросили в них горящие факелы. Пламя с одной колесницы пошло перебрасываться на другую; за время, которое необходимо жаждущему, чтобы выпить чашу вина, все колесницы превратились в золу. Я радовался, глядя, как они горят; выступив против нас, они были бы грозным противником.

Как только мы покончили с колесницами, проводники Атона отвели нас к коннице. Здесь в крытых тростником конюшнях стояли около двух тысяч боевых коней.

Одно и, вероятно, единственное, что я признаю за гиксосами, – их умение выращивать лошадей. Эти животные были тщательно выращены, отобраны и обучены. Вычистили их образцово. Я люблю лошадей больше любых других живых существ и большинства людей. Лошади можно доверять.

Мы пригнали их туда, где стояли наши корабли. Я не знал, что с ними делать. Две тысячи лошадей – это очень много. На всех наших кораблях, даже вместе с отрядом Накати, не хватило бы для них места.

Когда один из старших воинов Накати предложил перебить этих прекрасных животных, чтобы их не переловили гиксосы, я почувствовал, как весь запылал от негодования. Я повернулся к Накати.

– Найдется ли среди твоих мерзавцев пятьдесят человек, которые любят и понимают лошадей? – спросил я у него.

– Найдется, мой господин.

Он видел, что я разъярен.

– Отдай их мне, Накати. Я разделю табуны между ними. Пусть каждый из них попробует самостоятельно добраться до египетских земель. Они пойдут разными маршрутами. За каждую лошадь, доставленную в мое поместье Мечир, я заплачу серебряный дебен. Если в дороге кто-нибудь из них погибнет, я всю жизнь буду заботиться о его вдове и детях. Клянусь.

Не прошло и часа, как Накати собрал добровольцев. Они тянули жребий, отбирая лошадей, и увели их в наступающих сумерках, по пути разделяясь на небольшие отряды.

Чтобы добраться до Египта, некоторые решили уйти в Сахару и обогнуть земли гиксосов с запада. Другие собирались пересечь дельту Нила, вплавь переправиться через протоки и добраться до Синайского полуострова на востоке, потом повернуть на юг и по берегам Красного моря приехать в Фивы.

Я следил, как они уходят, вознося жаркую благоговейную молитву Гору и Инане, умоляя их присмотреть за моими лошадьми в долгой дороге, которая им предстоит.

Теперь я мог уделить внимание пленным.

Всего, считая воинов-конников и тех, кто уцелел в битве в заливе Зин, мы захватили 793 гиксосских колесничих и моряков. Зарас и Накати выстроили пленных длинными рядами на берегу выше линии прибоя. Все были раздеты донага, руки связаны за спиной. Все были мрачны и покорны, как люди, ждущие у виселицы приглашения палача.

– Что нам делать с этими жалкими тварями? – спросил я у Накати и своих воинов. Никто из них не проявил к этому интереса. Наши корабли, поврежденные в бою, спешно чинили и заново спускали на воду. Те, что подлатать было невозможно, подожгли, и они горели на песке. Мы сразились и победили. Все спешили подняться на борт, раньше чем из-за дюн придут новые силы гиксосов, жаждущие крови и мести.

– Убей их, – небрежно посоветовал Гуи.

– Согласен, – кивнул Зарас. – перебить их всех.

Он говорил по-гиксосски и достаточно громко, чтобы услышали ближайшие пленники.

– Хороший совет, – высказал свое мнение Накати. – Если сохранить им жизнь, завтра они снова будут убивать наших людей и бесчестить женщин. – Остальные согласно зашумели, но Накати поднял руку, привлекая их внимание, и продолжил: – Однако, вельможа Таита, теперь я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понять, – ты никогда не примешь наше весьма разумное предложение. Ты не способен хладнокровно убить человека, который тебе сдался.

– Возможно, ты переоцениваешь мое благородство. – Я пожал плечами. – Я могу тебя удивить.

Но, конечно, он знал, что мои возражения неискренни. И улыбнулся.

– Позволь кое-что предложить, – сказал он. – Мы можем сделать так, что эти свиньи никогда уже не выпустят стрелу и не поднимут меч против фараона и нашего Египта. Тогда ты сможешь отпустить их, мой господин, и успокоить свою совесть.

– И как ты этого добьешься? Попросим их пообещать и поверим?

Меня раздражала бесполезность этого спора. Мне тоже хотелось подняться на борт «Ярости» и поскорей плыть на Крит, к моим царевнам. И я уже принял решение отпустить пленных, как только мы отплывем.

– Молю, еще минуту твоего внимания.

Накати кивнул своим людям из Морского народа, караулившим стоящих на коленях пленников. Те притащили одного из гиксосских колесничих и бросили ничком, со связанными за спиной руками. Накати встал над ним и выхватил меч.

– Выставь большие пальцы, ты! – приказал он, и пленник послушно повиновался.

Двумя ударами меча Накати отрубил ему большие пальцы по второму суставу. Пленник закричал от боли и отчаяния, отрубленные пальцы упали к его ногам, из обрубков хлынула кровь.

– Могу поклясться, что этот человек больше никогда не пустит стрелу и не поднимет меч против Египта, – сказал Накати.

Несколько мгновений мы, потрясенные и изумленные, смотрели на него, потом мои люди рассмеялись и радостно закричали.

Прежде чем я смог вмешаться, вперед выступил Зарас. Ногой он перевернул нагого искалеченного пленника на спину. Он вынул меч и поддел острием вялый пенис лежащего.

– А вот способ убедиться, что он никогда не надругается ни над египетской женщиной, ни над новорожденным младенцем.

И взмахом вверх отсек пленнику член. Потом подцепил его острием клинка и бросил в набегавший на берег прибой.

– Приношение Посейдону, богу моря, если он примет кусок этого грязного мяса.

Люди вокруг меня одобрительно закричали, но мой голос прозвучал громче.

– Прекрати немедленно эту жестокость, Зарас. Убери меч. Ты опускаешься до уровня этих гиксосских животных!

Зарас сунул меч в ножны, но, когда повернулся ко мне, смотрел с такой же яростью, как я.

– Вельможа Таита, на наших кораблях нет места для пленных, – дерзко заявил он. – Если ты освободишь этих пленников невредимыми, сколько еще наших людей они убьют? Сколько еще наших детей и женщин умрут?

Я чувствовал, как гнев медленно уступает этой упрямой логике. Я понял, что на мое суждение повлияли воспоминания об оскопляющем ноже. Я не хотел, чтобы кто-то подвергался такому же издевательству, каким бы он ни был злым и чудовищным. Я глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и постарался говорить без гнева.

– В твоих словах есть здравый смысл, Зарас. Я пойду навстречу тебе, но наполовину. Мы заберем их большие пальцы, но оставим письки Сету для забавы.

Я сознательно использовал детское обозначение пениса, стараясь снизить возникшее между нами напряжение. Гуи и остальные открыто загоготали, а Дилбар схватил Акеми за промежность.

– Не проголодалась ли твоя писька? С самого Кримада у тебя не было хорошей девки.

Все мои люди в глубине души мальчишки. Я заставил себя улыбаться вместе с ними. Но, когда снова повернулся к Зарасу, улыбка исчезла с моих губ.

Зарас свирепо смотрел на меня. Постепенно все затихли. Слышались только шум ветра и стоны раненого, который корчился на песке. Когда Зарас снова заговорил, голос его звучал холодно и четко. Его слышали все, и сердца у нас заледенели.

– Моим сестрам было семь и восемь лет, когда гиксосы захватили нашу деревню. Отец был в своей части. Сначала гиксосы надругались над моей матерью, а потом над обеими сестрами, они делали это по очереди в течение половины дня. Мне было пять лет, но я сумел убежать и спрятался в поле, откуда мне было все видно. Покончив с этим, они бросили мать и сестер в наш горящий дом, когда они были еще живы и кричали. – Он глубоко вдохнул и спросил: – Что я должен сделать?

Я не нашелся, что ответить, печально покачал головой и сказал:

– Исполняй свой долг перед фараоном и памятью твоей семьи.

– Спасибо, господин, – ответил Зарас. Потом обнажил меч и присоединился к Накати.

Вдвоем они отобрали тридцать лучших секирщиков. Каждому дали четверых помощников – держать пленных и подтаскивать их. Первые жертвы сжимали кулаки, отказываясь подставлять большие пальцы. Секирщики не стали тратить время на уговоры и просто рубили всю кисть по запястье. Остальные пленные сделались сговорчивей.

Потом помощники переворачивали их на спину и так же бесцеремонно оскопляли. Потом их отпускали, и они, спотыкаясь, уходили в дюны, стонали и зажимали раны, чтобы остановить кровотечение.

Запах крови привлек чаек. Прожорливые стаи этих падальшиц кричали и дрались на груде отрубленных пальцев и удов. Они глотали эти куски мяса почти так же быстро, как секирщики их отрубали.

От всего этого меня замутило. Я ушел туда, где на берег были вытащены наши корабли, и старался не слышать криков и мольбы пленных гиксосов. Я присматривал за погрузкой наших колесниц и лошадей, амфор с водой и провизии, которую мы нашли в лагере конницы.

Покончив с кровавой работой на берегу, Накати пришел ко мне прощаться. В соответствии с нашей договоренностью ему предстояло нападать на порты и города гиксосов на берегах Среднего моря.

Когда наконец Зарас поднялся на палубу «Ярости», он сразу подошел ко мне и опустился на одно колено.

– Я не подчинился тебе, господин, – покаялся он. – Я перед своими людьми отказался выполнить твое повеление. Ты будешь прав, если разжалуешь меня и выгонишь из отряда.

– Ты делал то, что считал правильным, – ответил я. – Никто не мог бы поступить лучше. Принимай под начало корабль и ставь паруса на Кримад.

Он встал.

– Спасибо, Таита. Больше я никогда тебя не разочарую.

Солнце устало садилось на западном горизонте, когда я поднялся на мачту, чтобы до наступления ночи в последний раз осмотреть море и убедиться, что нас не преследуют корабли гиксосов. Я никого не увидел. Северный берег Египта превратился в тонкую голубую полосу над темной синевой моря. Корабли нашей флотилии сошлись теснее, на корме зажгли лампы, чтобы наши кормчие знали точное положение всех кораблей и строй флотилии в темные часы.

Лотовой на носу кричал:

– Нет земли на линии!

Мы были на глубокой воде и шли к Криту; я предпочитал находиться на мачте. Я слышал, как Зарас отпустил вахту. Гребцы подняли весла, свернулись на скамьях и уснули. Ветер был попутный, все паруса поставлены.

Внезапно я ощутил глубокую усталость, целиком завладевшую телом и душой. Бой был утомительным, а противостояние с Зарасом и того хуже. Я подумал, не спуститься ли с мачты и не лечь ли на мое узкое ложе в каюте на корме, но ветер был теплый и по-прежнему доносил запахи моего любимого Египта. Легкое покачивание мачты усыпляло. Тело ныло от ушибов и порезов, полученных в битве в заливе Зин. Каюта казалась очень далекой. Я проверил, надежно ли привязан к мачте, прижался к ней спиной, закрыл глаза и опустил подбородок на грудь.

Проснулся я, когда луна была в зените и ее отражение бежало за нами, рисуя на воде серебристую дорожку. Ароматы Африки сменил соленый запах океана. Слышался только шорох воды о наш корпус, поскрипывание мачты в гнезде и шелест ветра в оснастке.

Боль прошла, а с ней и усталость. Я снова чувствовал себя полным сил и жизни. Меня охватило необычное возбуждение, которое я уже узнавал, – оно означало, что богиня Инана близко. Я поискал ее и не удивился, увидев, как она скользит по лунной дорожке к нашему кораблю. Капюшон ее плаща был откинут, лунный свет играл на лице. Она была невообразимо прекрасна.

Догнав «Ярость», она поднялась с поверхности моря на палубу и посмотрела на меня.

Выражение ее лица изменилось, и мое настроение тоже. Меня вдруг обуяли страх и дурные предчувствия. Инана пришла не для того, чтобы поздравить меня с победой в заливе Зин, понял я.

Она молчала, но я отчетливо услышал ее голос у себя в голове.

– Бог разгневан. Кронос требует большой жертвы.

– Не понимаю.

Я пытался заговорить, но слова застревали в горле.

– Иди к ним. Им грозит смертельная опасность.

Она молчала, но поверх звуков ветра и воды я отчетливо расслышал это предупреждение.

Я хотел спуститься к ней, но не мог пошевелиться. Хотел попросить ее объяснить это загадочное послание, но не мог вымолвить ни слова.

Потом на меня темным облаком, как сеть, опустился сон, и богиня исчезла. Я пытался проснуться. Пытался крикнуть в темноту: «Не уходи, Инана! Подожди! Я не понимаю!» Но тьма овладела мной.

Не знаю, сколько я спал во второй раз, но, когда сумел выбраться из темноты, занимался рассвет и темнокрылые чайки кружились и ныряли в наш след за кормой.

Я посмотрел вниз: на палубе шла бурная деятельность. Первая смена гребцов спускалась по трапу, чтобы занять место на гребных скамьях.

Я развязал веревку, которой прикрепил себя к мачте, и соскользнул по бакштагу на палубу. Когда мои ноги коснулись ее досок, ко мне подошел Зарас. Он улыбался и качал головой.

– Мой господин, ты снова спал на снастях? Тебе разонравилось твое ложе? – Но тут он увидел мое лицо и перестал улыбаться. – Что случилось?

– Немедленно выбрось колесницы, – приказал я. – Переведи всех лошадей на другие корабли.

Он уставился на меня.

– Почему, Таита?

– Не задавай вопросов. У меня нет времени снова спорить с тобой. – Меня охватило такое нетерпение, что я схватил его за плечо и затряс. – Возьми по полной смене гребцов с других кораблей. Я хочу менять гребцов каждый час.

– Каждый час? – выпалил Зарас.

– До самого Кримада мне нужна скорость атаки.

– Скорость атаки?

Он недоверчиво посмотрел на меня.

– Не повторяй каждое мое слово, Зарас, да проклянет тебя Сет! – сердито сказал я. – Я хочу быть в Кримаде через пять дней и быстрее, если это возможно.

– Ты уморишь моих людей, – возразил он.

– Лучше пусть умрут они, чем царевны.

Он в ужасе посмотрел на меня.

– Не понимаю…

– Обеим царевнам грозит смертельная опасность. Может быть, мы уже опоздали. Но каждый потерянный нами час приближает их к смерти.

Он отвернулся от меня и крикнул старшему на вахте:

– Поднять сигнал «все капитаны»!

Остальные корабли подходили к нам по двое, один с правого борта, другой с левого. С каждого из них «Ярости» переходили по двадцать лучших гребцов, с водой и продовольствием на пять дней. В обмен мы передавали им рабов и ослабевших гребцов со своего корабля.

Мы переместили к ним всех лошадей, привязав их к погрузочным талям и перенося через зазор между кораблями. С помощью тех же приспособлений мы поднимали колесницы и выбрасывали их за борт. Я хотел, чтобы «Ярость» стала легкой и высоко стояла в воде. Добраться до Крита даже за пять дней – трудная задача.

Когда у нашего борта встал корабль Гуи, Зарас отвел Гуи в сторону и что-то негромко ему сказал, но я мог прочесть по губам. Гуи немедленно пошел по палубе ко мне с решительным выражением.

– Хорошо, Гуи, – предвосхитил я его просьбу, – передай свой корабль под начало хорошего человека и переходи к нам. Но предупреждаю: тебе придется в очередь работать на гребной скамье.

Как только перемещения закончились и первая смена гребцов заняла места, забил барабан. И постепенно перешел от обычной скорости к скорости атаки – десять ударов в минуту.

«Ярость» полетела по воде, как на крыльях. Через час вся флотилия осталась позади, за горизонтом.

Когда я менял гребцов, люди падали со скамей, покрытые потом, и лежали, глотая воздух.

Зарас и Гуи отрабатывали по смене на веслах, и даже я греб по часу из двенадцати. И когда люди вполовину моложе меня сбивались с ритма, не пропускал ни одного удара. Меня поддерживало воспоминание о предупреждении Инаны.

Иди к ним. Им грозит смертельная опасность.

К вечеру четвертого дня, освободив место на гребной скамье, я, обливаясь потом и тяжело дыша, пошел на нос, чтобы осмотреть море впереди.

У меня не было способа вычислить, далеко ли еще до острова. Я даже не был уверен, что мы по-прежнему на курсе. Но я верил, что Инана ведет меня. Однако море перед нами по-прежнему было пусто, а линия горизонта ничем не прерывалась.

Ветра не было. Небо было безоблачным, ярким и безжалостным, как топор палача, воздух – тяжелым и угнетающим. У него был слабый, но несомненный привкус серы, отчего у меня жгло в горле. Я закашлялся, сплюнул за борт и снова посмотрел вперед. Единственное движение создавали волны за кормой и скользящие водовороты, оставленные лопастями весел на глянцевой поверхности моря.

Я уже хотел отвернуться и спуститься в каюту, потому что с самого выхода из залива Зин почти не спал, но тут что-то приметил на горизонте. Тонкую изгибающуюся линию. Я стоял и смотрел, пока не понял, что это стая птиц, летящих прямо к нам. Я люблю всех птиц, но не мог понять, какие это птицы, пока они не подлетели ближе. А тогда поразился, поняв, что это обычные вороны. Критская ворона – одинокая птица, разве что составляет пару с самцом или самкой. К тому же вороны всегда держатся суши. Именно по этим причинам я не узнал их на расстоянии. Стая состояла из нескольких сотен птиц, и они летели за сотню лиг, а может, и больше от ближайшей суши. Я смотрел, как они пролетают над головой. Они каркали так громко и настойчиво, что мне это показалось сигналом тревоги или предупреждением.

Когда они пролетели, я снова посмотрел на север и увидел, что приближаются новые стаи. Это опять были вороны, но и много птиц других пород. Над нами пролетали пустельги, орлы и другие хищники, ибисы и цапли. Потом показались птицы поменьше: малиновки и жаворонки, ласточки и голуби, сорокопуты. Все небо заполнилось птицами. Они почти затмевали солнце. Резкие крики – скрипучий нестройный хор – почти оглушали. В этом пернатом исходе чувствовалось какое-то отчаяние.

Крошечная желтая канарейка упала с неба и приземлилась мне на плечо, очевидно, обессилев. Она дрожала всем телом и жалобно пищала, когда я взял ее в руки и осторожно погладил по голове.

Я удивленно поднял голову: над нами по-прежнему летели бесчисленные стаи. Подошли и остановились рядом со мной Зарас и Гуи, оба, запрокинув голову, уставились вверх.

– Что это, Таита? – спросил Гуи.

– Похоже на всеобщее кочевье. Но я ничего подобного раньше не видел.

– Скорее похоже, что они бегут от какой-то смертельной опасности, – предположил Гуи.

– Дикие звери и особенно птицы инстинктивно чувствуют опасность, – согласился Зарас и посмотрел на меня, ожидая подтверждения. – Разве не так, мой господин?

Я не ответил – не потому что не знал, но потому что в этот миг послышался удар и какое-то тяжелое тело столкнулось с нашим корпусом.

Я посмотрел за борт: поверхность моря кипела. Огромные сверкающие тела проплывали под нашей галерой. Это опять был огромный косяк тунцов. Двигался он в том же направлении, что птицы, заполонившие небо. Я посмотрел вперед и увидел, что косяк простирается до самого северного горизонта.

Серебристые рыбы бесконечно проносились мимо нас, а с ними другие создания. Черные блестящие дельфины резали поверхность острыми спинными плавниками, оставляя за собой фонтаны брызг. Киты длиной почти с наш корабль выпускали облака пара через отверстия в голове, когда поднимались подышать. Мимо нас проносились полосатые, как тигр, акулы, улыбаясь зубастыми пастями, и все они двигались на юг.

Казалось, все живое бежит перед каким-то страшным бедствием за северным горизонтом.

Проходили часы, и грандиозное скопление летящих и плывущих существ постепенно редело, и вот не осталось никого.

Мы были одни в пустом мире: несколько смертных и маленькая канарейка, которая осталась со мной. Она сидела у меня на плече и сладко пела над ухом.

Наступила ночь, но мы упрямо гребли в темноте, и только звезды освещали нам путь. Когда взошло солнце, я увидел, что море и небо по-прежнему пусты. Тишина и одиночество казались еще более зловещими и угнетающими.

Единственными звуками оставались скрип в уключинах весел, которые несли нас к Криту, шелест воды о корпус и гулкие удары барабана. Люди не разговаривали и не смеялись.

Даже моя желтая канарейка замолчала, а перед самым полуднем соскользнула с моего плеча на палубу. Когда я поднял ее, она была мертва. Я отнес ее на корму и предал крошечное тело заботам Артемиды, богини птиц, – бросил канарейку в корабельный след. Потом поднялся на свое место на мачте.

Я внимательно осмотрел горизонт, но, к моему великому разочарованию, он был пуст. Я сидел на своей площадке целый час и другой, все смотрел и надеялся.

Безжалостное солнце слепило, и немного погодя я начал видеть несуществующее: призрачные корабли и иллюзорные острова. Я закрыл глаза, чтобы дать им отдых.

А когда открыл их, поразился тому, что мои иллюзии стали еще более отчетливыми. Водянистый горизонт перед нашим маленьким кораблем вздымался к небу, как горный хребет – скорее твердый, чем жидкий. С каждым мгновением могучие океанские Альпы делались все выше и грознее. Теперь стало видно, что их венчает блестящая пена, белая, как только что выпавший снег.

Тут я услышал на палубе голоса. Посмотрев вниз, я увидел, что Зарас, Гуи и все остальные старшие воины торопливо идут на нос. Там они столпились, показывая вперед и споря друг с другом. Люди на верхней палубе перестали грести, вставали и смотрели вперед. Корабль терял скорость и остановился.

Я подскочил к снастям, спустился на палубу и побежал вперед, крича на бегу, чтобы люди снова взялись за весла и двинули корабль.

На носу воины услышали мой голос и обернулись. Зарас побежал мне навстречу.

– Что происходит? Мир перевернулся вниз головой? – Он показал за плечо. – Море поднимается к небу.

Он был близок к панике.

– Это волна.

Я с трудом сохранил спокойный, ровный тон.

– Нет. – Он яростно покачал головой. – Слишком большая. И идет слишком быстро для обычной волны.

– Это приливная волна, – уверенно сказал я. – Та самая, что в древности затопила империю Атлантиды.

– Именем всех великих богов, что нам делать, чтобы уйти от нее?

Сдаваться без боя не в привычках Зараса, поэтому я крикнул ему в лицо:

– Предупреди людей, олух! Убедись, что под рукой есть запасные весла. Когда волна нас ударит, мы получим повреждения. Она сломает весла. Нам нужно уберечь руль и держаться. Если волна нас перевернет, она бросит нас, как бревно, и смоет всех. Закрыть все люки. Снять мачты и привязать. Натянуть вдоль гребных скамей спасательные тросы, чтобы людей не смыло за борт.

В ответ на мои категорические приказы Зарас немедленно подозвал Гуи. Я больше не вмешивался. Оставил их заниматься делами, а сам стоял на носу и смотрел, как надвигается волна.

Чем ближе она подходила, тем выше становилась и тем быстрее устремлялась к нам. Нам едва хватило времени, чтобы подготовиться, прежде чем нас подхватил передний склон.

Волна подняла нос корабля так быстро, что ноги подо мной подогнулись, а живот прижался к легким, заставив хватать ртом воздух. Мы поднимались все выше. Корма опустилась, и палуба встала под таким углом, что мне пришлось обеими руками ухватиться за планширь. Все незакрепленное со звоном покатилось по палубе.

Несмотря на весь этот ад, Гуи и Зарас продолжали держать корабль носом к волне, отдавая резкие приказы гребцам:

– Поворот налево!

– Правые табань.

Люди молились богам, умоляли матерей спасти их, но продолжали грести.

Чем выше мы поднимались, тем круче становился склон, и наконец палуба встала почти отвесно и нос устремился к небу.

На краткий миг я смог заглянуть за вершину могучей волны. Мы были так высоко, что я ясно увидел на далеком горизонте южный берег Крита и над ним, на дальнем конце острова, огромный столб дыма над вершиной горы Кроноса. Серно-желтые облака накатывались друг на друга, заполняя весь северный край неба. Потом через нас перевалил кремовый гребень волны, и палубу «Ярости» погребло под толстым слоем зеленой воды.

Один из натянутых канатов лопнул, и вместе с ним за борт улетели четверо моряков. Мы больше никогда их не видели. Остальных залило потоком воды, как крыс в затопленной канаве. Грубая конопляная веревка вокруг пояса резала меня пополам. Я даже не мог закричать, чтобы выразить свой ужас. Перед глазами потемнело. Я понял, что тону.

Но вдруг нос нашего корабля вырвался из обратного склона приливной волны. Я успел глотнуть сладкого чистого воздуха, и мы начали падать в пропасть. Казалось, мы падаем целую вечность. Только канаты спасли нас от падения за борт вместе со всем незакрепленным имуществом.

Потом мы с грохотом ударились о поверхность моря. Этот удар грозил переломать все доски, переборку и весь корпус. Весла лопались, как сухие ветки.

Я подумал, что нас снова утянет вниз. Но наш храбрый маленький корабль встряхнулся. Мы вынырнули на поверхность, тяжело накренившись; палубу заливало. На палубе лежали люди вповалку и снаряжение грудами.

Зарас и Гуи пинками и бранью заставляли людей занять места на скамьях. Но некоторые моряки сильно пострадали, у них были сломаны руки, ноги и ребра. Их оттаскивали в сторону. Под скамьями к палубе были прикреплены запасные весла. Гребцы выбрасывали в море обломки прежних и вставляли в уключины новые.

Мы все, как одержимые, бросились вычерпывать воду. «Ярость» становилась легче и медленно поднималась над поверхностью. Вновь застучал барабан. Гребцы занимали свои места на скамьях, весла погрузились в воду. Мы помчались к Криту. Теперь он снова исчез за горизонтом. Но моим проводником стал столб вулканического дыма.

Вскоре после полудня поднялся ветер, с юга надвигалась почти буря. Экипаж вновь установил мачты и поднял все паруса, чтобы поймать ветер. Мы почти удвоили скорость. За приливной волной оставалась бурная вода, покрытая обломками деревьев, частями разбитых кораблей и домов, снесенных с острова перед нами. Но мы шли вперед, поставив на носу людей, отводивших самые опасные обломки.

Через два часа мы опять увидели встающий из моря Крит. Он казался крошечным и незначительным в сравнении со стоящим над ним тяжелым столбом вулканического дыма. Теперь до нас доносились вопли и рев безумного бога Кроноса. Расстояние едва их заглушало, и вся поверхность моря дрожала от ярости бога.

Работая веслами, гребцы в страхе оглядывались на него через плечо. Свободные от вахты жались на палубе рядом с ранеными и умирающими. Все были бледны от ужаса. Но я безжалостно гнал их к Криту. Когда уже казалось, что вот-вот вспыхнет мятеж, Зарас и Гуи развернули бичи и встали в ожидании.

Мы приблизились к земле, и я пришел в ужас от того, что натворила приливная волна. Когда показался порт Кримад, я едва узнал его. Я определил, что это Кримад, только по стоящей за ним горе Ида.

Волна снесла все здания, даже тяжелые плиты молов были выброшены в море, точно игрушки капризного ребенка.

Лес и возделанная земля у подножия горы были полностью уничтожены. Огромные деревья, развалины домов, корпуса больших кораблей – все это смешалось и превратилось в груды мусора.

Больше всего меня встревожило, что исчезли конюшни. Волна, должно быть, снесла конюхов и лошадей и унесла их в море. Мои царевны были на дальней стороне острова. Без лошадей нам потребуется несколько дней, чтобы пробраться через бурелом и завалы.

Я задумался, не обогнуть ли остров, но отказался от этой мысли. Потребуется несколько дней, и невозможно сказать, что мы увидим, когда доберемся до Кносса.

Я надеялся только на то, что несколько дорожных дворов, расположенных высоко на острове, могли уберечься от ярости приливной волны; сохранилось разве только горстка лошадей.

Мы бросили якорь на краю глубокой воды, в одной двенадцатой лиги от развалин Кримада, где наш корабль защищала масса острова. Я вызвал к себе Зараса и Гуи и сказал:

– На каждой дорожном дворе в конюшне от десяти до двадцати лошадей, если они уцелели. Каждая лошадь может нести троих, если один едет верхом, а двое цепляются за поводья. Отберите тридцать лучших людей и высадите их на берег с нами. Пусть возьмут оружие, но не доспехи: нельзя перегружать лошадей.

Когда береговой отряд был готов, мы спустили шлюпки, уцелевшие в большой волне. А когда сели в них, маленькие суденышки оказались сильно перегружены.

Когда волны били нас и вода перехлестывала через нос, я в душе молился Инане. Я напоминал богине, что просто следую ее указаниям, и она, должно быть, услышала меня. Мы добрались до мола, потеряв только троих, смытых за борт, и один из них сумел вернуться на «Ярость».

Как только мы коснулись скал, шлюпку разнесло на кусочки. Однако, взявшись за руки и поддерживая друг друга, мы сумели выбраться из воды. И без потерь вышли на сушу.

Здесь Зарас выстроил наших людей по двое, и я повел их через руины затопленного города. Было пусто, нам попадались лишь несколько разбухших тел, полупогребенных в мусоре. Потом мы поднялись на нижние склоны горы, которые тоже побывали под водой. Я искал начало тропы, ведущей к первому дорожному двору. Но все ее следы были стерты. Мы никогда бы ее не нашли, если бы не услышали охотничий рог в лесу над нами. Три человека с дорожного двора заметили с высоты наше прибытие и пошли нам навстречу.

Они были в ужасе, но уверяли себя, что мы пришли им на выручку. А, когда узнали, что это не так, их разочарование было очень сильно. Бегом, несмотря на крутой подъем, я повел всех к первому двору. Когда безумный бог Кронос начинал непредсказуемо сердиться или успокаиваться, земля у нас под ногами дрожала и подпрыгивала, как маленькая лодка в сильном прибое.

Добравшись до первого дорожного двора, мы нашли там шесть человек и двадцать лошадей, уцелевших после опустошения. Лошади были почти вне себя от ужаса: земля под их ногами дрожала, запах серы, идущий от горы на другой стороне залива, разъедал ноздри. Потребовалось все мое искусство, чтобы успокоить их и оседлать.

Мы задержались ровно настолько, чтобы проверить оружие. Я с облегчением увидел, что мой лук в вощеном футляре не промок. Состояние запасных тетив меня не удовлетворило. Я отобрал хорошие сухие тетивы у старшего над двором к его неудовольствию. Но, когда он начал возражать, я посмотрел ему в глаза и он умолк. Я приказал ему и его людям оставаться на дворе и прикрывать наш отход, когда мы вынуждены будем отступать.

Не теряя больше ни минуты, я приказал Зарасу и Гуи сесть верхом и повел маленький отряд туда, где тропа пересекала отрог горы Ива.

Мы почти достигли вершины, когда услышали гром копыт, фырканье и рев стаи диких зверей, бегущих сверху на нас. Я едва успел увести людей в густые заросли деревьев у тропы, и по тропе мимо нас пронеслась лавина чудовищных тел.

Конечно, я их сразу узнал. Это было стадо диких зубров. Они мчались мимо нас – налитые кровью глаза, горбатые спины, шкуры одинаково черные или темно-коричневые. Языки высовывались из раскрытых пастей, с них капала слюна, заливая мощные плечи. В панике и ужасе они с грохотом неслись по каменистой тропе.

В это время гора под нами снова задрожала. Я увидел, как прямо перед бегущим стадом в утесе появилась широкая трещина. Склон был таким крутым, а разгон зверей так велик, что зубры не могли остановиться. Все стадо посыпалось в трещину; животные, бежавшие сзади, давили на передних, и через несколько мгновений стадо целиком исчезло в пропасти. Мы слышали, как массивные тела ударяются о камни в сотнях локтей под нами. Потом наступила тишина, которую опять нарушил рев вулкана.

Я вернул свой отряд на тропу, и по крутому склону мы поднялись на вершину. Здесь мы снова остановились. Я оглянулся – у развалин Кримада стояла на якоре крошечная «Ярость». Я повернулся в седле и посмотрел на то, что когда-то было городом Кноссом, столицей величайшей в мире империи.

Большой гавани не стало. Не видно было ни следа маяка. Его, должно быть, сбросило в воду. Стены гавани унесло, не осталось даже фундамента. На камнях, на которых стоял великий город, теперь плескались волны.

Флот Верховного Миноса из десяти тысяч кораблей выбросило на берег выше линии прибоя и разбило в щепки. Во всем обширном заливе не осталось ни одного уцелевшего корпуса. Вся вода была покрыта обломками, и волны по-прежнему яростно били в берег.

Дворец, в котором Верховный Минос взял в жены моих царевен, исчез; исчезло здание Навархии и все прочие каменные сооружения вдоль берега.

А за всем этим хаосом две вершины вулкана продолжали с грохотом выбрасывать к небу пламя и дым.

Я, не веря своим глазам, осматривал опустошение. Минойской империи больше не существовало. Ее уничтожил собственный обезумевший бог.

Где мои девочки? Я не мог плакать, но мое сердце рыдало. Зачем ты послала меня сюда, Инана? Чтобы посмеяться надо мной или помучить?

Словно вопреки собственному желанию я повернул голову и посмотрел на подножие горы прямо под тем местом, где сидел на лошади. И увидел, что египетское посольство, недолго бывшее моим домом, стоит целое и невредимое. Так высоко приливная волна не добралась. Это было единственное уцелевшее здание на всем северном склоне острова.

– Вперед! – крикнул я Зарасу и Гуи. – Следуйте за мной!

И я вонзил пятки в бока лошади. Когда мы начали спускаться по заросшему лесом склону, от двойной вершины горы Кроноса налетела новая ударная волна. Моя лошадь встала на дыбы. Я пытался обуздать ее, и, хотя люди, цеплявшиеся за мои поводья, рисковали опасно отлететь в сторону, они сумели удержаться, пока я не успокоил лошадь; мы продолжили спуск.

Я промчался во двор и спрыгнул с седла. Посольство казалось совершенно пустым.

– Зарас и Гуи! Ступайте в конюшню за домом и посмотрите, нет ли лошадей. Когда найдем девушек, для возвращения в Кримад нам потребуется больше лошадей.

Я решил не поддаваться отчаянию. Инана не призвала бы меня, если бы моих девочек не было в живых.

Двери дома были распахнуты настежь. Я вбежал в здание, громко призывая уцелевших. Но мне ответило только насмешливое эхо. Все комнаты были пусты, почти все разграблены. Повсюду чудовищный беспорядок. Мои слуги или беженцы из города старались поживиться во время бегства.

Я не знал, что делать дальше. И ощутил первые приступы отчаяния. Взяв себя в руки, я громко обратился за помощью к богине:

– Инана! Где они? Не покидай меня сейчас. Приведи меня к ним, молю.

Она отозвалась немедленно, ее голос донесся с верхнего этажа здания.

– Таита! Это ты, мой господин? – Я услышал ее шаги на лестнице. – Я сперва подумала, что это новая шайка грабителей из города! – воскликнула она.

В плаще с капюшоном она вбежала в комнату и бросилась мне в объятия. Я взял ее лицо в ладони и приподнял. Несколько мгновений я смотрел и только потом обрел дар речи.

– Локсис! – воскликнул я. – Что ты здесь делаешь, дитя? Я тебя не узнал.

– Мой господин Торан послал меня ждать тебя здесь. Мы знали, что ты придешь. Я покажу тебе дорогу в Высокий Храм бога Кроноса в горах.

Она так тараторила, что я с трудом ее понимал. Я прижал ее к себе, чтобы успокоить.

– Помедленней, малышка! Я не понимаю тебя. Глубоко вдохни и говори медленнее.

– По приказу Верховного Миноса жрицы отвели Техути и Бекату в Высокий Храм. Там их принесут в жертву, чтобы умилостивить бога Кроноса и умолить его не разрушать Минойскую империю огнем и серой. – Она перевела дух и торопливо продолжила: – В жертву уже принесли сорок девственных жен Верховного Миноса, но Кронос отверг их. Его гнев неутолим. Он требует главной жертвы – девственных царевен из дома фараона Египта.

– Где сейчас Торан?

– Пошел в Верхний Храм, чтобы попытаться отговорить Верховного Миноса от этого ужасного поступка или по крайней мере задержать жертвоприношение до твоего прибытия. Он говорит, ты единственный, кто может спасти Техути и Бекату. Он почему-то уверен, что ты придешь. Его во сне предупредила женщина в плаще с капюшоном…

– Знаешь, как попасть в храм? – перебил я.

– Да, – ответила она. – Это недалеко отсюда. Торан объяснил мне, как найти тайный вход, и провел меня по лабиринту.

Я схватил ее за руку и вместе с ней побежал по пустым комнатам к дверям посольства. Зарас и Гуи со всеми людьми ждали меня там. Зарас спрыгнул с седла и кинулся мне навстречу.

– Ты нашел?.. – начал он, но потом узнал под капюшоном Локсис. – Где царевны?

– Хватит! – оборвал я его вопросы. – Объясню по дороге. Локсис знает, как их найти. Она отведет нас туда.

В конюшне посольства Гуи нашел еще шесть лошадей; теперь все могли ехать верхом. Я посадил Локсис на седло за собой, и она обхватила меня руками, а я подгонял лошадь.

Мы ехали тесной гурьбой. Локсис указывала, куда ехать по дороге, идущей на запад вдоль горной спины острова. Через две лиги мы добрались до развилки. Главная ветвь по-прежнему шла прямо, но меньшая тропа отходила к вершине горы Ида. Этот маршрут был обозначен гигантским кедром; мертвые ветви дерева были устремлены вверх, к кипящим вулканическим облакам.

– Господин Торан говорит, что этому дереву тысяча лет, – болтала за моим плечом Локсис. – Это символ бога Кроноса.

Она показала на огромный череп зубра, прибитый к стволу. Рога у него были вдвое больше, чем у того быка, что убил раба Ваагу. Время и солнечный свет придали им ослепительную белизну.

Не теряя ни минуты на разглядывание, я повернул лошадь на тропу, указанную Локсис. Тропа поднималась через густой лес и была такой узкой, что рядом могли пройти только два всадника. Она внезапно оборвалась у высокого черного утеса. В основании утеса была массивная медная дверь. Посреди двери – колесо замка из того же материала.

Локсис спрыгнула за мной с седла и приземлилась ловко, как кошка. Подбежала к двери и начала поворачивать колесо налево и направо, вслух считая обороты.

Я спешился и надел на лук новую тетиву. Потом взял из колчана две стрелы и сунул их за пояс, откуда мог мгновенно достать их. Третью стрелу наложил и держал ложу лука в левой руке. Правой рукой достал из ножен меч. Зарас, Гуи и все остальные последовали моему примеру, приготовили оружие и встали за Локсис и мной.

Локсис в последний раз повернула колесо, и механизм громко щелкнул. Я знаком попросил Зараса помочь ей повернуть колесо, а сам тем временем натянул лук, целясь в дверь над плечом Зараса.

Дверь тяжело отворилась. За ней стояли две воительницы в зеленом, из царского сераля. Обе держали в руках мечи. Они замахнулись на Зараса и Локсис.

Зарас был к этому готов и прямым ударом в обнаженную мальчишескую грудь убил одну из воительниц. Я стрелой убил вторую. На таком близком расстоянии стрела пробила ее торс и вышла между лопатками. И, ударившись в кремневую стену туннеля, высекла яркие искры. Обе воительницы беззвучно упали. Мы переступили через их трупы. Плечом к плечу мы с Зарасом пошли по туннелю, тускло освещенному факелами, вставленными в скобы на стенах.

– Торан велел всегда поворачивать налево, иначе мы заблудимся в лабиринте.

Локсис шла сразу за мной и сказала это из-за плеча.

Один за другим я проделал три поворота налево. И услышал где-то впереди глухое пение. Чем дальше мы уходили по туннелю, тем громче становились звуки. Я еще раз повернул налево и внезапно увидел впереди дневной свет.

Приказав Локсис и всем остальным оставаться на месте, я двинулся вперед; Зарас с Гуи шли следом. Свет разгорался, мы повернули в последний раз.

Впереди туннель преграждали еще две воительницы, но обе стояли к нам спиной. Все их внимание было устремлено вперед, и они не подозревали о нашем присутствии. Мы подобрались к ним. Зарас и Гуи зажали им рот, чтобы они не крикнули, сверкнули мечи, и обе женщины опустились на пол. Мы переступили через их тела и оказались на балконе, высеченном в скале.

Самое малое в двадцати локтях под нами зияла огромная полость, залитая дневным светом; свет падал из отверстия между столбами в стене. За этим проемом открывалась широкая панорама развалин Кносса и залива вплоть до вершин горы Кроноса, заполнявшей горизонт.

Прямо под нами раскинулась просторная полукруглая арена, усыпанная мелким белым песком. Там стоял алтарь из серебра и золота. На алтаре – золотая статуя зубра, увитая цветами и обставленная котлами с дымящимися благовониями.

Арену и алтарь окружали ряды каменных скамей.

Два нижних ряда скамей были заняты знатными минойцами в черных одеяниях и высоких шапках. Лица их были выбелены мелом, глаза по традиции обведены черным холем. Эти люди сидели совершенно неподвижно и внимательно смотрели на пустую арену. Только губы их шевелились: все пели какой-то погребальный гимн.

Я поразился тому, как их мало. Когда Техути и Бекара выходили замуж за Миноса, во дворце в гавани их присутствовало несколько тысяч. Сегодня здесь собралось меньше пятидесяти. Землетрясение и приливная волна взяли страшную дань со сливок минойского общества.

За немногими уцелевшими поднимался еще один ряд скамей, которые оставались незанятыми. В центре этого яруса стоял высокий золотой трон. Он тоже пустовал.

Прямо под троном был вход в подземный храм, просторное помещение, в глубине которого на фоне бурных вод Кносского залива виднелась гора Кроноса. Двойной вулкан изрыгал столбы дыма, которые, поднимаясь к небу, почти затмили солнце, превратив его в тусклый желтый диск.

Балкон, где мы стояли, находился так высоко, что мы были гораздо выше линии взглядов собравшихся. К тому же нас частично скрывал длинный темный занавес, ниспадавший от сводов пещеры почти до самого песчаного пола. Тем не менее я шепотом приказал Зарасу и Гуи отойти в тень и спрятать мечи, чтобы клинки не отразили рассеянный дневной свет и не выдали наше присутствие в храме.

Не успел я это сказать, как переднюю часть амфитеатра окружили два ряда жрецов в одеяниях цвета бычьей крови. Они встали у золотого трона, и их голоса вплелись в траурное пение знатных минойцев.

Неожиданно все звуки смолкли, и наступила тяжелая тишина, еще более угнетающая, чем пение. Все опустились на колени и прижались лбом к мраморным плитам.

Я предвидел появление Верховного Миноса и внимательно наблюдал за троном в ожидании еще какого-нибудь театрального чуда. Но даже меня он застал врасплох.

Только что трон был пуст, а в следующее мгновение на нем сидел минойский монарх, и рядом с ним худая, похожая на скелет его мать.

Она была во вдовьем траурном платье, темном и отталкивающем. А он, великолепный в полном наряде, возвышался над подданными и словно заполнял всю пещеру своим присутствием. Его доспехи и отвратительная бычья маска, изготовленные из благородных металлов, отбрасывали яркие блики.

Воинственная музыка спрятанного где-то оркестра наполнила всю пещеру бурными звуками, и собравшиеся разом закричали в благоговейном восторге.

Верховный Минос поднял правый кулак, одетый металлической сеткой, и в пещере наступила мертвая тишина, почти удушающая в своей напряженности. Она устрашила даже нас троих высоко на балконе.

Минос сделал новый знак, и собравшиеся обрели голос. Но раздавшийся звук был звериным, полным первобытного гнева. Занавес, спускавшийся с потолка пещеры, разошелся, открыв две забранные решетками двери в скальной стене с боков амфитеатра. В ожидании собравшиеся яростно завопили. Даже жрецы в красном присоединились к общему хору, но теперь в этих криках звучало что-то новое. Это больше не были звуки молитвы или поклонения. Они превратились в вопли сладострастного возбуждения и жестокого восторга.

Через отверстие между полотнищами занавеса вышел строй воительниц в зеленом. На головах у них были высокие уборы с яркими перьями фламинго. Их поднятые щиты были из выделанной кожи крокодила; сдвинутые, они закрывали что-то в середине строя. Строй дошел до центра арены и остановился. Потом по какому-то сигналу женщины-воины расступились и открыли моих царевен.

Техути и Беката стояли, взявшись за руки, и в полном изумлении взирали на кричащую толпу на ярусах. На головах у них были венки из белых роз.

Но это была их единственная одежда. Они были полностью обнажены. И казались очень молодыми, нежными, почти детьми. Воительницы слаженно развернулись и ушли с арены, оставив Техути и Бекату одних.

Громовой крик собравшихся обрушился на моих девочек, и они задрожали. Верховный Минос встал, и шум мгновенно утих. Минос медленно повернулся. Теперь его золотая маска смотрела на отверстие в задней стене храма, в котором, как в рамке, виднелась гора Кроноса; возвысив голос, он начал призывать своего бога. Я не различал ни слова в его вое и зверином реве, доносившемся из-под золотого шлема.

Но смысл нельзя было не понять, особенно когда царь снял с пояса массивный бронзовый меч, украшенный драгоценными камнями. Меч был длиной с меня. Минос направил его на двух обнаженных девочек, стоявших под ним на жертвенном полу.

Впервые я разобрал его слова, хоть они и были искажены маской, покрывавшей голову, и отражением от каменных стен.

– Возлюбленный Кронос! Кронос – главный из всех богов! Я твой сын, плод твоих чресел, плоть от твоей плоти и кровь от твоей крови. Тысячу лет я поклоняюсь тебе. Тысячу лет я любил тебя и повиновался тебе. Вновь я стою перед тобой и вновь клянусь. Приношу тебе жертву, которой жаждет твоя божественная душа. Приношу тебе на съедение царственных девственниц. Приди в твоем земном воплощении и пожри плоть, которую я даю тебе! Убей! Ешь!

Он поднял меч и указал им на закрытую дверь, перед которой стояли Техути и Беката.

Створки ворот растворились, но за ними была темнота. Я напряженно всматривался, но вначале ничего не увидел за дверными столбами. Потом там что-то пошевелилось. Что-то столь огромное и угрожающее, что не поддавалось воображению.

Беката закричала и прижалась к старшей сестре, побелев от ужаса. Техути обхватила ее, и Беката вцепилась в нее обеими руками. Обе отступили от ворот.

Плотная, осязаемая тишина нависла над ареной и над всем миром. Вулкан внезапно прекратил грохот. Земля под нами перестала дрожать. Казалось, даже великий бог Кронос захвачен драмой, разыгрывающейся в его храме.

Тишину нарушило гневное бычье фырканье и грохот копыт по посыпанному песком каменному полу. Через ворота на арену вышел бык, зубр. Когда на него обрушился рев собравшихся, он резко остановился, упершись передними коптами и подняв тучу песка.

Если все прочие зубры, каких я видел, были черными или темно-бурыми, этот сверкал белизной, как пена на гребне приливной волны, уничтожившей Кносс. Глаза его горели ярко, как шлифованные рубины. Тело, казалось, еще выросло от гнева, когда он поворачивал голову из стороны в сторону, ища, на ком сорвать ярость.

Массивные рога были белыми, словно из слоновой кости. Кончики – черными и острыми, как наконечники копий, и расставлены вдвое шире разведенных рук взрослого мужчины.

Тут бык увидел перед собой двух обнаженных девочек и пригнул голову. Огромный горб между лопатками стал словно еще больше; бык в гневе рыл копытами землю.

Неожиданно по его цвету, размеру и исходящей от него ауре зла я понял, что эта тварь не из леса и не с гор, ее послали яростные недра вулкана, чтобы принять жертву его демоническому господину.

Бык при виде добычи взревел. Его верхняя губа сморщилась, обнажив длинные песьи клыки – зубы хищника, а не травоядного.

– Я приношу тебе девственную кровь – пей ее! Я приношу тебе девственную плоть – пожри ее! – призывал Верховный Минос тварь. – Убей! Пожри!

Я стряхнул ужас, словно парализовавший меня.

– Зарас! Гуи! – возвысил я голос над ревом собравшихся минойцев. – Надо спуститься и защитить их. Используйте занавес, но спускайтесь.

Они ринулись к перилам, в спешке едва не сбив меня с ног. Один за другим перебрались через них и, падая, схватились за висящий занавес. Полотнище замедлило их падение, и они соскользнули на арену. Но я видел, что они не успеют спасти Техути.

Белый бык сосредоточил на ней все внимание и напал, грохоча копытами.

Беката закричала. Ее крик, должно быть, еще больше разъярил быка. Зарас и Гуи в этот миг ступили на арену, но им нужно было еще преодолеть половину ее, прежде чем они смогут вмешаться.

Я натянул лук и пустил стрелу. Она попала в огромное плечо, точно в то место, куда я целился, но я видел, что стрела ударила в кость и отскочила. Отлетев в сторону, она попала в одного из минойцев. Тот упал и исчез из виду.

Стрела лишь поцарапала быка. Выстрелить снова я не решался – Беката вырвалась из объятий сестры. В панике она побежала прямо к нападающему быку.

Бык повернулся к ней и пригнул чудовищную голову. Нацелил на нее один из своих длинных сверкающих рогов и ударил ее в предплечье. Бекату перебросило через спину быка. Я увидел, что у нее сломана кость и течет кровь. Песок остановил ее падение. Бык повернулся к ней.

Техути оказалась проворнее всех нас. Она бросилась вперед, наперерез рывку быка, пронзительно крича и размахивая руками, чтобы привлечь его внимание.

Она пробежала под раздутыми ноздрями, из которых во влажный воздух пещеры вырывались пар и зловонное дыхание. Пробегая, она сорвала с головы венок из белых роз и бросила зубру в морду.

От неожиданности огромный зверь на мгновение остановился и тем самым дал Техути возможность развернуться и броситься туда, где она увидела спускающегося по занавесу Зараса.

– Зарас! – закричала она. Бык мешкал всего мгновение, отвернулся от лежащей Бекаты и погнался за Техути. Она была резва, как газель, но бык быстрее. Он почти догнал ее, когда она резко сменила направление и выиграла два локтя, прежде чем бык смог повернуть за ней.

Я видел, что она пробежит точно под тем местом, где на балконе стою я. Я выхватил меч из ножен, высоко поднял и бросил вниз. Он вонзился острием в арену, вверх рукоятью, прямо перед царевной.

– Хватай меч! – крикнул я Техути.

И снова Техути откликнулась со скоростью и ловкостью прирожденной атлетки. На бегу она извернулась и, пробегая мимо меча, выдернула его из песка и зажала рукоять в правой руке.

Бык почти догнал ее. Он повернул голову, и его левый рог со свистом пронесся в воздухе над плечом Техути. Техути увернулась и отпрыгнула от зверя, втянув живот, когда бык проносился мимо нее. Бык мотнул головой, восстанавливая равновесие, и Техути свободной рукой ухватилась за его рог сразу за острием.

Когда зубр вместе с этим рогом поднял ее, она не сопротивлялась. Напротив, подхватила это движение, прыгнув в том же направлении. Пролетела высоко над горбатой спиной быка и, падая, выпрямила меч, нацелив его острие в холку.

Там кость не могла остановить клинок. Используя весь свой вес, Техути вогнала меч между лопатками зверя по самую рукоятку, пробив сердце. Потом разжала руку и оставила меч в ране.

Прогнув спину, она легко спрыгнула со спины быка и отскочила, держа обе руки высоко над головой. Стояла и смотрела, как бык резко затормозил. Он широко расставил передние копыта и опустил голову, так что морда почти коснулась песка. Разинул пасть и заревел. Из горла хлынул поток яркой крови.

Потом он шагнул назад; задние ноги подогнулись, и он рухнул на арену с таким звуком, с каким падает срубленный кедр. Повернулся на бок. Задние ноги судорожно задергались, и он замер. Тишина в пещере царила так долго, что я успел вдохнуть.

И тут великий бог Кронос в вулкане дал всю волю своему гневу. Ему отказали в жертве. Тварь, бывшую его земным воплощением, убили в его собственном храме.

Я оторвал взгляд от происходящего на арене, посмотрел через Кносский залив и увидел нечто поразительное.

В бешенстве Кронос уничтожал собственную крепость. Происходило это очень медленно. Вся гора взорвалась тысячами обломков скал; некоторые были величиной с сам Крит, некоторые еще больше. Катастрофические силы, высвободившиеся из недр вулкана, выбросили их вверх на тысячи локтей над поверхностью моря. Камни накалялись в подземной печи, пока не плавились и горели так ярко, что затмевали солнце и освещали все вокруг. А когда такой камень падал в море, поверхность воды вскипала.

Пар, в который превращалась кипящая вода, взрывался и снова клубящимися белыми облаками поднимался в небо. Все исчезло: море, земля и небо. Осталась только густая стена облаков.

Все это происходило словно бы в тишине: все живые существа затаили дыхание.

Потом донесся шум катастрофы. Звуку потребовалось много времени, чтобы пересечь залив, но, точно огромная тяжесть, нечто столь же материальное, как падающие камни, он ударил по острову Крит.

И хотя нас отчасти защищали стены пещеры, свирепость и мощь этого звука бросили нас на землю. Мы лежали, зажимая уши, и беспомощно скулили.

Звук и землетрясение выбили большие плиты на потолке пещеры над нами. Вокруг кричали и стонали люди, многих убили падающие камни. Пол подпрыгивал и раскачивался, как корабль в бурном море.

Я одним из первых пришел в себя. Но глаза мои еще были ослеплены огнем горящей горы, слух притуплен громом и грохотом. Я поднялся на колени и осмотрел пещеру. Но я ожил не один.

Зарас подполз туда, где рядом с тушей зубра лежала Техути, взял ее на руки. Я видел, что она тоже ошеломлена и растеряна.

Гуи склонился к Бекате. Он, казалось, боялся к ней прикоснуться. Этого воина, сражавшегося во многих битвах, вид крови любимой женщины привел в ужас. Беката прижимала к себе сломанную руку и смотрела на Гуи, как ребенок, который ищет утешения у родителей.

Я посмотрел за них и увидел Верховного Миноса. Он стоял у зева пещеры и смотрел на пар, уничтоживший место, где стояла гора Кроноса.

Минос обеими руками держал высоко над головой хрупкое тело матери. Я видел, что у нее проломлен череп и глаза выбиты из орбит. Ее ударил и убил камень, упавший с крыши пещеры.

– Почему ты так обошелся с нами? Я твой сын, могучий Кронос, – взревел Минос. – Моя мать была твоей возлюбленной и женой. Ты не мог принять мою жертву и пощадить ее?

Я знал, что должен убить его, прежде чем он выпустит в мир новое зло. Ибо тогда он уничтожит нас всех: моих царевен, моих друзей и спутников и меня самого.

Я поднял лук и послал стрелу через пещеру. Стрела ударила Миноса в золотой доспех на спине, пробила все тело, и из проделанной ею дыры хлынула черная кровь. Ее запах – словно зловоние трупов, десять дней пролежавших на солнце, – заполнил пещеру.

Сила удара выбросила Миноса из пещеры, и он исчез из виду. Труп его матери, как груда старых черных тряпок, лежал там, где он его уронил.

Я перескочил через ограждение балкона и по занавесу соскользнул на арену. Потом, снимая с пояса ножны, побежал туда, где лежала Беката. Я склонился к ней и велел Гуи:

– Крепко держи ее. Ей будет больно.

Она застонала, когда я распрямил ее сломанную руку и привязал к ножнам, чтобы закрепить осколки. Потом достал из сумки на бедре фляжку с вином и протянул Гуи.

– Дай ей столько, сколько захочет, – сказал я. – Это отличное кикладское вино; оно слишком хорошо для таких головорезов, как ты.

Беката улыбнулась сквозь боль и прошептала:

– Гуи мой мужчина. Отныне и навсегда – куда он, туда и я. А вино, которое я пью, он разделит со мной.

Я гордился ею.

Я осмотрел храм и увидел, что воительницы из царской охраны разбежались. Я подумал, что с ними сбежали и все знатные минойцы, но потом увидел, что рядом с Зарасом и Техути стоит Торан, обнимая Локсис.

– Пойдешь с нами, старый друг? – спросил я его, и он помолчал, прежде чем ответить.

– Здесь сегодня погибла Минойская империя. Ей уже никогда не подняться. Это было предсказано пятьсот лет назад. – Лицо у него было мрачное, но спустя несколько мгновений он продолжил: – Я потерял родину. Но Египет потерял самого могучего союзника в борьбе с гиксосским бичом. – Он вздохнул. – Мы с Локсис отправимся с тобой Фивы, которые станут нашей новой родиной.

– Боюсь спрашивать вас, Зарас и Техути, – сказал я, поворачиваясь к ним. И не удивился, когда от имени обоих ответила Техути.

– Дорогой Таита, я люблю тебя и Египет, но Зараса я люблю больше, – просто сказала она. – Если я вернусь с тобой в Фивы, брат захочет отдать меня безумному царю какой-нибудь другой варварской земли. Я исполнила свой долг перед фараоном и своей страной. Теперь я хочу быть свободной и до конца своих дней жить с человеком, которого люблю. – Она взяла Зараса за руку. – Мы уйдем вместе с Гуи и Бекатой и найдем новый дом в северных землях за Ионическим морем.

– Я бы хотел пойти с вами, но не могу, – сказал я ей. – Мой долг – быть с фараоном в Фивах. Я кажу ему, что вы с Бекатой погибли, и он не станет вас искать.

– Спасибо, дорогой Таита, – сказала она и, помявшись, добавила: – Может, однажды, когда боги будут добры, ты снова найдешь нас?

– Может быть, – согласился я.

– Я назову своего первого сына твоим именем, – пообещала она, и я отвернулся, чтобы скрыть слезы.

Потом поднялся по опустевшим ярусам каменных скамей. И подошел к отверстию в стене пещеры, где моя стрела пронзила тело Миноса.

Я стоял на краю пропасти и смотрел туда, где шестьюстами локтями ниже лежал он, раскинув руки и ноги, в луже собственной запекшейся крови. Моя стрела торчала из его спины. Шлем по-прежнему скрывал голову, я ничего не видел в темных ямах-глазницах, словно бы уставившихся на меня.

– Кем ты был? – вслух спросил я; впрочем, говорил я тихо. – Человеком или чудовищем, демоном или богом? – Я покачал головой. – Лучше мне никогда не узнать ответа на этот вопрос.

У моих ног лежало тело Пасифаи, матери Миноса. Я поднял его и сбросил с утеса. Взглянув вниз, я увидел, что они лежат вместе; их руки и ноги непристойно переплелись, как у любовников, а не как у матери и сына.

Я повернулся и пошел на арену, где ждали мои девочки. Мы все вышли из храма и через лабиринт прошли туда, где в лесу ждали лошади. Сели верхом и в последний раз поехали вместе, как одна семья. Поднялись на гору Ида, остановились на отроге и оглянулись на Кносский залив.

Гора Кроноса исчезла, словно ушла в глубины океана. Только бурные волны кипящего моря обозначали место ее погребения.

Потом мы посмотрели вперед, туда, где когда-то был порт Кримад, и увидели, что все шесть галер нашей флотилии пережили волну и стоят на якоре у берега. Ждали нас.

Все вокруг меня радовались, все нетерпеливо гнали лошадей вниз по тропе через лес. Ехали парами: Торан с Локсис, Гуи обнимал Бекату, смягчая толчки, а Техути скакала сзади и призывала Зараса поторапливаться.

Я немного отстал и отпустил их.

– Пусть наши раздельные путешествия, начавшись здесь, для всех их завершаться в чертогах Счастья, – прошептал я, но радость за них смешивалась с печалью о себе: бедный одинокий Таита. И тут я услышал голос, который мог быть только шепотом вечернего ветра в вершинах деревьев:

– Ты никогда не будешь одинок, Таита, ведь благородное сердце – магнит, который притягивает к себе любовь.

Я удивленно огляделся, и мне показалось, что я вижу, она в плаще и капюшоне идет ко мне по лесу. Но уже темнело, и я мог ошибиться.

Примечания

1

Древнеегипетская мера веса, 212,5 грамма.

Content

Уилбур Смит
Божество пустыни

Примечания