Уилбур Смит

Раскаты грома

Эту книгу я посвящаю своей жене Мохинисо.

Прекрасная, любящая, верная и преданная, ты единственная в мире.

Глава 1

Четыре года пути по бездорожью изрядно потрепали фургоны. Ступицы колес и другие части повозок пришлось заменить, делая их прямо из местной древесины. Брезентовые корпуса покрылись таким количеством заплат, что исходного материала почти не было видно; упряжки сократились с восемнадцати быков на каждый фургон до десяти – поголовье уменьшили хищники и болезни. Но усталый маленький караван все же продолжал тащить тысячу бивней – десять тонн слоновой кости, добытой ружьем Шона Кортни; в Претории он превратит охотничьи трофеи в пятнадцать тысяч золотых соверенов.

Шон снова богат. Одежда у него сейчас грязная и мешковатая, грубо заштопанная, сапоги изношены и залатаны сыромятной кожей, большая нестриженая борода спускается на грудь, а волосы на шее выше воротника куртки неровно обкромсаны ножницами. Но вопреки такому виду он богач – у него есть слоновая кость и золото, которое лежит в несгораемом шкафу Народного банка в Претории.

На возвышении у дороги он остановил лошадь и посмотрел на медленно движущиеся неуклюжие фургоны. «Пора покупать ферму», – думал он, довольный. Ему тридцать семь лет, он уже немолод… самое время остепениться. Шон точно знал, что ему нужно, хорошо представлял, где построит дом – близ откоса, так что по вечерам сможет сидеть на веранде и обозревать равнину в голубой дымке до самой реки Тугелы.

– Завтра утром будем в Претории.

Течение мыслей Шона прервал голос позади. Оглянувшись, он увидел зулуса, сидевшего на корточках за его лошадью.

– Хорошая была охота, Мбежане.

– Нкози, мы убили много слонов, – кивнул Мбежане, и Шон впервые заметил серебряные нити в шапке его густых волос. Он тоже уже немолод.

– И много дорог прошли, – продолжал Шон.

Мбежане с серьезным видом наклонил голову, соглашаясь.

– Человек устает от долгой дороги, – вслух размышлял Шон. – Приходит время, когда ему хочется ночевать два раза подряд на одном месте.

– И слышать, как поют на полях во время работы его жены, – подхватил Мбежане. – Видеть, как по вечерам его сыновья пригоняют скот в крааль.

– Такое время наступило для нас обоих, друг мой. Мы возвращаемся домой в Ледибург.

Загремело копье, ударяя о щит, обтянутый хорошо выделанной шкурой; Мбежане встал, под его черной бархатной кожей перекатывались мышцы. Он посмотрел на Шона и улыбнулся – яркие белые зубы, сплошное сияние. Шон ответил тем же; мужчины улыбались друг другу, как мальчишки после какой-нибудь проказы.

– Если подгонять быков, можно добраться до Претории и сегодня, нкози.

– Давай попробуем, – согласился Шон и повел лошадь по склону наперерез фургонам.

В блеске африканского утра караван медленно продвигался вперед, и в самом его хвосте возникло непонятное смятение, быстро распространившееся по всей его длине; лаяли собаки, слуги подбадривали мчавшегося к голове каравана всадника. Тот наклонился в седле к холке коня и управлял им локтями и коленями – шляпа на кожаном ремешке повисла на шее, ветер развевал черные волосы.

– Львенок ревет громче своего папы-льва, – хмыкнул Мбежане, с умилением наблюдая за всадником, который подскакал к первому фургону и осадил вставшего на дыбы коня.

– И рвет рты всем лошадям, на каких ездит, – проворчал Шон, с умилением глядя, как его сын отвязывает от седла и бросает на дорогу у фургона тушу антилопы. Два зулуса торопливо подобрали тушу, а Дирк Кортни заспешил туда, где у дороги ждали Шон и Мбежане.

– Всего одна? – спросил Шон, и Дирк остановил коня и повернул его, чтобы ехать рядом с отцом.

– Нет. Я свалил трех тремя выстрелами. Слуги несут остальных.

Дирк считал в порядке вещей, что он, девятилетний, должен добывать для всех мясо. Мальчик удобно сидел в седле, подбоченясь, точно копируя позу отца.

Чуть нахмурившись, чтобы скрыть глубину своей любви и гордость, Шон незаметно разглядывал сына. Красота мальчика была почти неприлична, такие невинные глаза и безупречная кожа должны были бы достаться девочке. Солнце высекает из копны темных кудрей рубиновые искры, широко расставленные глаза обрамлены длинными черными ресницами и подчеркнуты тонкими линиями бровей. Глаза изумрудно-зеленые, а кожа золотистая – не лицо, а драгоценная маска. Но вот Шон посмотрел на рот и почувствовал легкую тревогу. Рот слишком велик, губы чересчур широкие и мягкие. И форма неправильная – как будто в любую минуту мальчик готов капризно надуть их.

– Мы сегодня весь день будем в пути, Дирк. Без остановок двинем до самой Претории. Поезжай назад и передай это кучерам.

– Пошли Мбежане. Он ничем не занят.

– Я велел это сделать тебе.

– Но папа! Я сегодня и так много сделал!

– Езжай, черт побери! – взревел Шон с напускной яростью.

– Я только что вернулся, это несправедливо… – начал Дирк, но Шон не дал ему закончить:

– Всякий раз, как я прошу тебя о чем-нибудь, ты артачишься. Делай что говорю!

Они смотрели друг другу в глаза – Шон сердито, Дирк упрямо и мрачно. Шон с отчаянием узнавал это выражение лица; предстояла очередная ссора – в последнее время их стало очень много.

Закончится ли она так же, как многие из их ссор? Придется ли ему признать поражение и вновь использовать хлыст? В последний раз это случилось две недели назад – Шон отчитал Дирка за какую-то мелкую небрежность в уходе за пони. Дирк в мрачном молчании дождался, пока отец умолкнет, потом ушел вдоль фургонов. Шон уже забыл о нем и беседовал с Мбежане, когда из лагеря вдруг донесся болезненный визг, и Шон бросился на звук.

В центре кольца фургонов стоял Дирк с красным перекошенным лицом. У его ног лежал маленький, еще не отнятый от матери щенок и скулил от боли – Дирк пнул его под ребра.

Шон в гневе отлупил Дирка, но даже в ярости воспользовался веревкой, а не хлыстом из жесткой кожи гиппопотама. Потом приказал Дирку отправляться в его фургон.

В полдень Шон послал за сыном и потребовал, чтобы Дирк извинился, но тот сцепил зубы и отказался. Шон снова высек его – опять веревкой, но на этот раз не в сердцах, а хладнокровно. Дирк не сломался.

Наконец Шон в отчаянии пустил в ход хлыст. Десять свистящих ударов Дирк выдержал молча. При каждом ударе он вздрагивал всем телом, но молчал. Шон порол его с чувством глубокой тоски, гнев и осознание собственной вины мутили взор; он механически поднимал хлыст, крепко сжимая рукоять и ощущая ненависть к себе.

Когда Дирк наконец закричал, Шон бросил хлыст, прислонился к стенке фургона и стоял тяжело дыша, с трудом справляясь с тошнотой.

Дирк плакал, и Шон подхватил его и прижал к груди.

– Прости, па, прости. Я так никогда больше не буду, обещаю. Я люблю тебя, я больше всех люблю тебя и больше так не буду, – кричал Дирк, и они вцепились друг в друга.

После этого никто из слуг много дней не улыбался Шону и не разговаривал с ним, только выслушивал и выполнял приказы. Ведь среди слуг не было ни единого, кто не стал бы воровать, лгать, мошенничать, лишь бы исполнить любое желание Дирка, не исключая Мбежане. И всякий (в том числе Шон), кто отказывал Дирку в его просьбах, вызывал ненависть.

Это произошло две недели назад. И вот сейчас, глядя на этот отвратительно кривящийся рот, Шон думал: «Что мне делать?»

Неожиданно Дирк улыбнулся. Такие резкие перемены в его настроении слегка удивляли Шона. Когда Дирк улыбался, это было так прекрасно, что противиться чувствам не было никакой возможности.

– Иду, папа.

Весело, словно по доброй воле, он повернул пони и поехал обратно.

– Хитрый маленький мошенник, – проворчал Шон для Мбежане, но в душе почувствовал себя виноватым. Он воспитывал мальчика в фургоне вместо дома; вельд служил Дирку классной комнатой, его общество составляли взрослые, по отношению к которым он по праву рождения считал себя господином.

Со дня смерти матери, вот уже пять лет, Дирк не ощущал мягкого влияния женщины. Неудивительно, что он рос таким диким.

Шон постарался отогнать воспоминание о матери Дирка. Оно будило чувство вины, искупить которую он не сможет до конца своих дней. Она мертва. И нет смысла вновь терзаться. Шон прогнал угрюмость, грозившую расправиться с пережитым несколько минут назад облегчением, свободным концом узды ударил лошадь по шее и поехал по дороге на юг, к низким холмам на горизонте, за которыми лежала Претория.

«Мальчик необузданный. Но когда доберемся до Ледибурга, все наладится, – успокаивал себя Шон. – В школе выбьют из него дурь, а я дома обучу его хорошим манерам. Да, все будет в порядке».

Этим вечером третьего декабря 1899 года Шон спустил свои фургоны с холмов и встал лагерем на берегу Обезьяньей реки. После ужина он отправил Дирка спать, а сам поднялся на вершину холма и посмотрел на север. Серебристо-серые в лунном свете просторы уходили вдаль, тихие и бескрайние. Его прошлая жизнь. Шон повернулся и взглянул на городские огни, манившие из долины внизу.

Глава 2

Когда наутро Шон приказал Дирку остаться с фургонами, у них опять случилась перебранка, поэтому Шон пересек реку по мосту и въехал в город в дурном настроении. Мбежане бежал рядом с его лошадью.

Погрузившись в свои мысли, Шон повернул на Черч-стрит и только тогда заметил вокруг необычное возбуждение. Колонна всадников заставила его остановить лошадь на краю дороги.

Верховые проезжали мимо, и Шон с интересом разглядывал их.

Бюргеры в разнообразной одежде из домотканой материи ехали строем, который при некотором воображении можно было назвать колонной по четыре.

Шона поразило их число. Боже, да их не меньше двух тысяч, от подростков до седобородых, и каждый обвешан патронташами, у каждого возле левого колена из чехла торчит приклад винтовки Маузера.

К седлам привязаны свернутые одеяла, дребезжат котелки и другая посуда. Сомнений не было – это военный отряд.

С обочин женщины и редкие мужчины кричали:

– Geluk hoor![1]

– Стреляйте метко!

– Spoedige terugkonts[2]!

Всадники смеялись и что-то кричали в ответ. Шон посмотрел на миловидную девушку, стоявшую возле его лошади. Девушка махала красным платком, и Шон вдруг заметил, что, хоть она и улыбается, на ресницах ее, как роса на стеблях травы, блестят слезы.

– Куда они? – громко, чтобы перекрыть шум, спросил Шон.

Девушка подняла голову, и это движение высвободило слезу – капля скользнула по щеке, повисла на подбородке и оставила крошечное влажное пятно на блузке.

– Конечно, на поезд.

– На поезд? Какой поезд?

– Смотрите, вот и пушки.

Шон с ужасом увидел с грохотом проезжающие мимо орудия – их было два. Артиллеристы в голубых, с золотом, мундирах неподвижно сидели на лафетах, лошади с трудом тянули тяжелый груз. Большие колеса окованы сталью, бронза казенников сверкает, создавая контраст с тусклой серостью стволов.

– Боже! – выдохнул Шон. Повернувшись к девушке, он схватил ее за плечо и возбужденно затряс: – Куда они идут? Быстрей говорите, куда?

– Минхеер! – Девушка вырвалась, отбросив его руку.

– Пожалуйста, простите, но мне нужно это знать! – крикнул он ей вслед, но девушка уже исчезла в толпе.

Еще минуту Шон недоумевал, потом его мозг снова заработал.

«Это война. Но где и с кем? Никакое племенное восстание не может требовать таких сил. Пушки – самое современное оружие, какое только можно себе представить. Нет, это война с белым человеком.

С Оранжевой республикой? Невозможно, между нами отличные отношения. Значит, с Англией?»

Эта мысль привела его в ужас. И все же… все же… пять лет назад ходили слухи. Такое бывало и раньше. Он вспомнил 1895 год и рейд Джеймсона. За те четыре года, что он был отрезан от цивилизации, могло произойти что угодно, и теперь он угодил в самую гущу событий.

Шон быстро обдумал свое положение. Он англичанин, родился в Натале, но с английской регистрацией. Выглядит он как бюргер, разговаривает как бюргер, ездит верхом как бюргер, он родился в Африке и никогда не покидал ее, но по закону он такой же англичанин, как если бы родился в лондонском Сити.

Допустим, это война между республикой и Англией; предположим, его схватят буры, что они с ним сделают?

Несомненно, конфискуют все оружие и слоновую кость, возможно, бросят его в тюрьму, а то и расстреляют как шпиона!

– Надо убираться отсюда! – пробормотал он и сказал Мбежане: – Уходим. Быстрей к фургонам.

Но еще раньше чем они добрались до моста, он передумал. Он должен точно узнать, что происходит. Есть человек, к которому он может обратиться, – нужно рискнуть.

– Мбежане, возвращайся в лагерь. Найди нкозикази Дирка и держи его в лагере, даже если придется связать его. Ни с кем не разговаривай и, если тебе дорога жизнь, не позволяй ни с кем разговаривать Дирку. Ты понял?

– Понял, нкози.

И Шон, с виду бюргер среди тысяч бюргеров, медленно пошел сквозь толпы людей и множество фургонов к магазину на окраине города у железнодорожной станции.

С тех пор как он в последний раз был здесь, вывеску заново расписали киноварью и золотом: «И. Голдберг. Импорт, экспорт, торговля шахтным оборудованием. Торговые операции. Универсальный магазин. Покупаем золото, драгоценные камни, шкуры, кожу, слоновую кость и другие природные продукты».

Несмотря на войну, а может, благодаря ей магазин мистера Голдберга процветал. В нем было много народу. Шон потолкался среди покупателей в поисках хозяина.

Он застал его за продажей мешка кофе джентльмену, который явно сомневался в предоставленном товаре. Дискуссия относительно качества кофейных зерен мистера Голдберга по сравнению с зернами его конкурента все более наполнялась сложными технологическими терминами. Шон остановился у полки с товарами, достал трубку и закурил, наблюдая за действиями мистера Голдберга. Этому человеку следовало бы стать юристом – его доводы оказались столь вескими, что убедили вначале Шона, а потом и покупателя.

Наконец клиент заплатил, взвалил мешок на плечо и вышел из магазина, а потный, мокрый, раскрасневшийся Голдберг, гордый своим достижением, остался.

– Вы ничуть не похудели, Иззи, – обратился к нему Шон.

Голдберг неуверенно всмотрелся в него поверх золотой оправы очков, заулыбался и наконец узнал Шона. Торговец удивленно заморгал, кивком пригласил Шона следовать за ним и исчез в направлении своего кабинета. Шон пошел следом.

– Вы с ума сошли, мистер Кортни? – Голдберг ждал его, дрожа от возбуждения. – Если вас схватят…

– Послушайте, Иззи. Я прибыл накануне вечером. И четыре года не разговаривал ни с одним белым. Что здесь происходит?

– Вы ничего не слышали?

– Конечно нет!

– Это война, мистер Кортни.

– Это я вижу. Но где? И с кем?

– По всем границам – с Наталем, с Капом.

– С кем?

– С Британской империей. – Голдберг покачал головой, как будто сам себе не верил. – Мы воюем со всей Британской империей.

– Мы? – резко спросил Шон.

– Республика Трансвааль и Оранжевое Свободное государство. Мы уже одержали несколько крупных побед. Ледисмит осажден, Кимберли, Мафекинг…

– А вы лично?

– Я родился в Претории. Я бюргер.

– Собираетесь выдать меня?

– Нет, конечно, нет. Вы мой давний и выгодный клиент.

– Спасибо, Иззи. Мне нужно побыстрей убраться отсюда.

– Разумно.

– Как насчет моих денег в Народном банке? Я могу их получить?

Иззи печально покачал головой.

– Все счета граждан враждебного государства заморожены.

– Черт побери! – Шон с горечью выругался и продолжал: – Иззи, у меня на окраине города двадцать фургонов – десять тонн слоновой кости. Вас это интересует?

– Сколько?

– Десять тысяч за все – быки, фургоны, кость.

– Это будет непатриотично, – с неохотой сказал Голдберг. – Торговать с врагом… к тому же у меня только ваше слово, что там десять тонн.

– Эй, Иззи, я не британская армия, а это все стоит двадцать тысяч.

– Вы хотите, чтобы я купил не глядя и не задавая вопросов? Хорошо. Четыре тысячи золотом.

– Семь.

– Четыре с половиной, – возразил Голдберг.

– Дьявольщина!

– Четыре с половиной.

– Нет, черт побери. Пять! – проворчал Шон.

– Пять?

– Пять!

– Хорошо, пять.

– Спасибо, Иззи.

– Рад быть вам полезен, мистер Кортни.

Шон торопливо описал местоположение своего лагеря.

– Можете прислать кого-нибудь. Я намерен, как только стемнеет, бежать к границе Наталя.

– Держитесь в стороне от дорог и подальше от железной дороги. У Жубера в северном Натале тридцать тысяч человек, они стоят у Ледибурга и вдоль Тугелы. – Голдберг открыл сейф и достал пять парусиновых мешочков. – Хотите пересчитать?

– Поверю вам, как вы поверили мне. До свидания, Иззи.

Шон спрятал тяжелые мешочки под рубашку и затянул пояс.

– Удачи, мистер Кортни.

Глава 3

Когда Шон наконец расплатился со слугами, оставалось еще два часа светлого времени. Он подтолкнул небольшую стопку соверенов по столу к последнему зулусу и провел сложный ритуал прощания, рукопожатий, повторения формальных восхвалений. Потом встал со стула и оглядел кружок собравшихся. Слуги терпеливо сидели на корточках, бесстрастно глядя на него, но он видел в их лицах отражение собственной печали расставания.

Люди, с которыми он жил, работал, преодолел сотни трудностей. Нелегко расстаться с ними.

– Все кончено, – сказал он.

– Йехо, все кончено, – хором согласились они, но никто не шелохнулся.

– Идите, черт побери!

Один из зулусов медленно встал, собрал свои скромные пожитки: каросс (одеяло из шкур), два копья, старую одежду, которую отдал ему Шон. Уравновесил связку на голове и посмотрел на Шона.

– Нкози! – произнес он и приветственно поднял руку.

– Нонга, – ответил Шон. Человек повернулся и пошел из лагеря.

– Нкози!

– Хлуби.

– Нкози!

– Лим.

Перечень наиболее верных: Шон называл каждого по имени, и они по одному покидали лагерь. Никто не оглядывался, все уходили поодиночке. Все было кончено.

Шон устало обернулся. Лошади ждали. Три под седлами, две вьючные.

– Сначала поедим, Мбежане.

– Все готово, нкози. Хлуби приготовил перед уходом.

– Пошли, Дирк. Ужин.

За едой говорил только Дирк. Он весело болтал, возбужденный ожиданием нового приключения, а Шон и Мбежане глотали жирную похлебку Хлуби, почти не слушая мальчика.

В темноте завыл шакал – принесенный вечерним ветром одинокий звук, который соответствовал настроению человека, потерявшего друзей и состояние.

– Пора. – Шон поднялся, надел овчинную куртку, застегнул ее и принялся затаптывать костер, но неожиданно замер и стоял, наклонив голову и прислушиваясь. Возник новый звук.

– Лошади! – подтвердил Мбежане.

– Быстрей, Мбежане, мое ружье!

Зулус вскочил, побежал к лошадям и достал из чехла оружие Шона.

– Уходи со света и держи рот на замке, – приказал Шон, вталкивая Дирка в тень между фургонами.

Он взял у Мбежане ружье и вложил патрон в затвор; все трое ждали.

– Всего один, – прошептал Мбежане.

Негромко заржала вьючная лошадь, и из темноты ей сразу ответила другая. Потом тишина, долгая тишина, которую наконец нарушил звон упряжи – всадник спешился.

Шон едва различал стройную фигуру и направил в ее сторону ружье. В том, как двигался человек, была необычная грация – длинноногий, как жеребенок, он шел покачивая бедрами, и Шон понял, что, несмотря на рост, он молод, очень молод.

Шон с облегчением выпрямился и разглядывал незнакомца. Тот неуверенно остановился у костра, всматриваясь в ночь.

Матерчатая шапка с острым верхом надвинута на уши, куртка дорогая, замшевая. Брюки для верховой езды отличного покроя плотно обтягивают ягодицы. Шон решил, что зад у парня непропорционально велик по сравнению с маленькими ногами, обутыми в английские охотничьи сапоги. Обычный франт. В голосе Шона прозвучало презрение, когда он сказал:

– Стой на месте, приятель, и объясни, что тебе нужно.

Это привело к неожиданным последствиям. Парень так и подскочил – подошвы его блестящих сапог взлетели над землей по меньшей мере на шесть дюймов, – а приземлился уже лицом к Шону.

– Говори. У меня впереди не вся ночь.

Парень открыл рот, закрыл, облизнул губы и наконец произнес:

– Мне сообщили, что вы едете в Наталь. – Голос низкий, хриплый.

– Кто? – спросил Шон.

– Мой дядя.

– А кто твой дядя?

– Исаак Голдберг.

Обдумывая услышанное, Шон разглядывал лицо перед собой. Чисто выбритое, бледное, большие темные глаза и губы, которые привыкли улыбаться, но сейчас поджаты.

– И что? – осведомился Шон.

– Я хочу ехать с вами.

– Забудь об этом. Забирайся на свою лошадь и езжай домой.

– Я вам заплачу… хорошо заплачу…

«Что-то в нем не так, – думал Шон. – Голос, осанка?»

Парень держал перед собой кожаную сумку, держал так, словно защищался. От кого? И Шон вдруг понял.

– Сними шапку, – велел он.

– Нет.

– Снимай!

Секунду его собеседник колебался, потом почти вызывающе сорвал шапку, и две толстые черные пряди, блестящие в свете костра, упали до пояса, волшебно преобразив фигуру из неловкой мужской в ошеломляюще женственную.

И хотя Шон уже догадался, его поразило это преображение. Ошеломление вызывала не столько красота девушки, сколько ее одежда. Никогда в жизни Шон не видел женщину в брюках и смотрел на нее, разинув рот. Брюки! Да если бы она обнажилась от талии до стоп, то выглядела бы менее неприлично.

– Двести фунтов… – Она шла к нему, протягивая сумку. При каждом шаге ткань ее брюк обтягивала бедра, и Шон с трудом оторвался от этого зрелища и посмотрел ей в лицо.

– Оставьте деньги при себе, леди.

Глаза у нее серые, дымчато-серые.

– Двести наличными и столько же, когда доберемся до Наталя.

– Мне это ни к чему. – На самом деле ее предложение было вполне интересным.

Ее мягкие губы задрожали.

– Сколько вы хотите? Назовите цену.

– Послушайте, леди. Я не набираю караван. Нас трое, один из нас ребенок. Нас ждет трудная езда верхом, долгая, и на пути у нас армия буров. У нас и без того шансов маловато. Еще один человек, к тому же женщина, вообще свяжет нас по рукам и ногам. Мне не нужны ваши деньги, я хочу, чтобы мой сын оказался в безопасности. Возвращайтесь домой и переждите войну – она скоро кончится.

– Я поеду в Наталь.

– Отлично. Поезжайте – но без нас.

Шон больше не доверял себе – он мог не устоять перед этим умоляющим взглядом – и потому повернулся к Мбежане.

– Лошадей! – рявкнул он и пошел прочь.

Девушка не протестуя спокойно наблюдала, как он садится верхом. Когда Шон взглянул на нее из седла, она показалась ему маленькой и одинокой.

– Простите, – сказал он. – Будьте паинькой и ступайте домой.

Он быстро развернул лошадь и поскакал в ночь.

Всю ночь путники двигались на восток по освещенной луной местности. Однажды, когда ехали мимо какой-то фермы, залаяла собака. Они тут же свернули в сторону, но потом снова направились на восток, так что Южный Крест неизменно оставался справа. Когда Дирк уснул в седле и съехал вбок, Шон подхватил сына, прежде чем тот ударился о землю, посадил к себе на колени и держал так весь остаток ночи.

Перед рассветом они нашли кустарник на берегу ручья, стреножили лошадей и разбили лагерь. Мбежане кипятил в котелке воду на небольшом, укрытом от посторонних взглядов костре, а Шон укутывал спящего Дирка в одеяло. В этот момент в лагерь въехала девушка и спрыгнула с лошади.

– Я дважды чуть не потеряла вас. – Она рассмеялась и сняла шляпу. – Ужасно испугалась. – Девушка тряхнула блестящими прядями. – Кофе! Отлично, я умираю с голоду.

Шон угрожающе поднялся и сжал кулаки, сердито глядя на нее, но она невозмутимо стреножила лошадь, отпустила ее пастись и только тогда снова повернулась к нему.

– Не нужно церемоний, садитесь, пожалуйста. – Девушка усмехнулась с таким озорством в серых глазах и так точно передразнила его, положив руки на бесстыдные бедра, что Шон улыбнулся в ответ. Он понимал, что этим признает свое поражение, но не смог удержаться, и она радостно рассмеялась.

– Готовить умеете? – осведомился Шон.

– Немного.

– Лучше подучитесь, потому что отныне вы отрабатываете свой проезд.

Позже, впервые попробовав приготовленное ею блюдо, он неохотно признал:

– Неплохо, учитывая обстоятельства, – и вытер тарелку коркой.

– Вы очень добры, сэр. – Она поблагодарила его, отнесла одеяло в тень, расстелила, сбросила сапоги, пошевелила пальцами ног и со вздохом легла.

Шон расположил свое одеяло так, чтобы, открывая глаза, наблюдать за ней из-под полей широкой шляпы, прикрывавшей лицо.

Проснулся он в полдень и увидел, что гостья спит, сунув руку под щеку – глаза закрыты, ресницы сплелись, несколько темных прядей упали на лицо, влажное и раскрасневшееся на дневной жаре. Шон долго смотрел на нее, прежде чем встать и неслышно подойти к своей седельной сумке. Он спустился к ручью, прихватив с собой брезентовую сумку с туалетными принадлежностями, единственную запасную пару брюк, не залатанных и не очень грязных, и чистую шелковую рубашку.

Сидя на камне у воды, голый, растеревшись, он разглядывал свое лицо в полированном металлическом зеркале.

– Начать и кончить, – вздохнул он и начал подрезать бороду, которая уже много лет не знала ножниц.

В сгущающихся сумерках, смущаясь, как девица, впервые надевшая бальное платье, Шон вернулся в лагерь. Все уже проснулись. Дирк и девушка сидели на ее одеяле и так оживленно разговаривали, что не заметили его появления. Мбежане, сидя на корточках, возился у костра – выпрямившись, он с непроницаемым лицом уставился на Шона.

– Надо поесть и ехать.

Дирк и девушка подняли головы. Глаза леди сузились, затем задумчиво округлились.

Дирк удивленно посмотрел на отца и сказал:

– Какая смешная у тебя борода.

И девушка с трудом сдержала смех.

– Скатай одеяло, парень.

Шон пытался сменить тему, но Дирк, цепкий, как бульдог, безжалостно продолжил:

– …и почему ты надел свою лучшую одежду, папа?

Глава 4

Они ехали в темноте втроем, Дирк посередине; Мбежане следом вел вьючных лошадей. Земля перед путниками поднималась и опускалась, словно волны бесконечного моря, а движение травы на ветру усиливало эту иллюзию.

Холмы, мимо которых они проезжали, были островами в море, а лай шакала – криком морской птицы.

– Мы не слишком забрались на восток? – поинтересовалась девушка. Ее голос сливался с мягким шелестом ветра.

– Так и задумано, – ответил Шон. – Я хочу пересечь окраины Дракенсберга подальше от железнодорожной линии и скопления буров у Ледисмита. – Он через голову Дирка посмотрел на девушку. Та ехала, подняв лицо к небу. – Знаете звезды?

– Немного.

– А я хорошо знаю, – заявил Дирк и повернулся на юг. – Это лучи Креста, а это Орион с мечом на поясе, а это Млечный Путь.

– Расскажи мне об остальных, – попросила девушка.

– Остальные обычные, они не в счет. У них даже нет имен.

– Есть, а у большинства есть и история.

Наступило молчание. Дирк оказался в затруднительном положении: либо признать свое невежество – чего не позволяло самолюбие, – либо отказаться от интересных историй. Как ни велика была его гордость, любопытство пересилило.

– Ну расскажи, – снизошел он.

– Видишь ту горстку звездочек под большой яркой звездой? Они называются Плеяды. Жил был…

Через несколько минут Дирк с головой ушел в повествование. Оно оказалось гораздо лучше рассказов Мбежане – наверное, потому, что было новым, а весь репертуар Мбежане Дирк мог отбарабанить наизусть. На каждое слабое место в сюжете парнишка нападал, как обвинитель в суде.

– А почему они не застрелили старую ведьму?

– В те дни у людей не было ружей.

– А лук и стрелы?

– Ведьму нельзя убить стрелой. Она пройдет насквозь, не причинив вреда.

– Ух ты!

Очень интересно, но прежде чем принять услышанное на веру, Дирк почувствовал необходимость проконсультироваться с экспертом. Он обратился к Мбежане, переведя вопрос на зулусский.

Мбежане поддержал девушку, и тогда Дирк поверил: ведь Мбежане – известный авторитет в области сверхъестественного.

Этой ночью Дирк не уснул в седле. К тому времени как путники расположились лагерем, девушка охрипла, но Дирк был завоеван ею бесповоротно, а Шон был близок к тому же.

Всю ночь, слушая ее голос и прерывающие его взрывы детского смеха, он чувствовал, как семя, зароненное при их первой встрече, пускает корни у него в паху и захватывает щупальцами грудь.

Шон так сильно желал эту женщину, что в ее присутствии ему отказывал рассудок. Много раз за ночь Шон пытался вмешаться в разговор, но всякий раз Дирк презрительно пресекал его попытки и снова поворачивался к девушке. К утру Шон с тревогой понял, что ревнует к собственному сыну – ведь Дирк мешает ему получить то, к чему он так стремится.

Когда все после завтрака пили кофе, лежа на одеяле в тени сирени, Шон заметил:

– Вы еще не сказали нам, как вас зовут.

Ответил, конечно, Дирк:

– Мне она сказала. Тебя ведь зовут Руфь?

– Верно, Дирк.

Шон с усилием подавил спонтанный гнев, но когда заговорил, в голосе еще слышались его отзвуки.

– Для одной ночи мы достаточно тебя наслушались, мой мальчик. Ляг, закрой глаза и рот и больше не открывай.

– Я не хочу спать, папа.

– Делай, что я велю! – Шон в гневе вскочил и ушел из лагеря.

Он поднялся на небольшой холм. Уже наступил день, и Шон мог видеть вельд, простирающийся во все стороны до самого горизонта. Ни следа поселения или людей.

Шон снова спустился назад и, прежде чем вернуться в заросли сирени, стреножил лошадей.

Вопреки своим протестам Дирк уже спал, свернувшись, как щенок, а от костра из-под большой груды одеял доносился храп Мбежане. Руфь лежала немного в стороне от них, прикрывшись одеялом и смежив веки. Ее блузка на груди поднималась и опускалась так, что у Шона появились две веские причины не спать. Он лежал, опершись на локоть, и потчевал этим зрелищем свои взор и воображение.

Четыре года он не видел белой женщины, не слышал ее голоса, а его тело не получало утешения. Вначале это его беспокоило – тревога, неожиданные приступы уныния, взрывы гнева.

Но постепенно, за долгие дни охоты и езды верхом, в бесконечной борьбе с засухой и бурями, с дикими зверями и стихией, он обуздал свою плоть. Женщины стали чем-то нереальным, смутными фантомами, и преследовали его только по ночам; он вертелся, вскрикивал во сне, потел, пока природа не приносила ему освобождения; тогда фантомы растворялись, чтобы набраться сил для следующего появления.

Но теперь рядом был вовсе не фантом. Протянув руку, он мог бы погладить легкий пушок на ее щеке и почувствовать тепло ее кожи.

Она открыла глаза, молочно-серые спросонок, медленно сфокусировала взгляд и посмотрела на него.

То, что она прочла на его лице, заставило ее вынуть из-под одеяла левую руку и протянуть Шону. Перчатки для верховой езды она сняла. И он впервые увидел на ее среднем пальце обручальное кольцо.

– Все ясно, – мрачно пробормотал он и протестующе добавил: – Но вы молоды, слишком молоды для замужества.

– Мне двадцать один год, – негромко произнесла она.

– А ваш муж, где он?

Последняя надежда – может, этот ублюдок умер.

– Я направляюсь к нему. Когда война стала неизбежной, он уехал в Наталь, в Дурбан, чтобы найти там для нас работу и дом. Я должна была последовать за ним, но война началась раньше, чем мы рассчитывали. И я застряла.

– Понятно.

«Я везу тебя к другому мужчине», – с горечью подумал Шон, но вслух высказался иначе:

– Значит, он в Дурбане сидит и ждет, когда вы перейдете через линию фронта?

– Он в армии Наталя. Неделю назад я получила письмо. Он хотел, чтобы я оставалась в Йоханнесбурге и ждала, пока англичане захватят город. Он говорит, что с такими большими силами они будут там месяца через три.

– Почему же вы не стали ждать?

Она пожала плечами:

– Терпение не относится к числу моих добродетелей. – В ее глазах снова вспыхнуло озорство. – К тому же я решила проветриться – в Йоханнесбурге ужасно скучно.

– Вы его любите? – неожиданно осведомился Шон.

Руфь удивилась, улыбка исчезла с ее губ.

– Он мой муж.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Вы не имеете права его задавать.

Теперь она рассердилась.

– Вы должны ответить.

– А вы любите свою жену? – выпалила она.

– Любил. Она умерла пять лет назад.

Гнев ее погас так же быстро, как вспыхнул.

– Простите. Я не знала.

– Забудьте. Забудьте обо всем, что я спрашивал.

– Да, так будет лучше. Мы, похоже, попали в переплет.

Ее рука с кольцом на пальце по-прежнему лежала на ковре мягкой листвы. Шон протянул руку и сжал маленькую ладошку.

– Мистер Кортни…

– Шон, если не возражаете.

– …думаю, нам лучше лечь спать. – Она отняла руку и завернулась в одеяло.

Во второй половине дня их разбудил ветер, прилетевший с востока – он примял траву на холмах и раскачивал ветки деревьев.

Шон посмотрел на небо; ветер трепал его рубашку и спутал бороду. Преодолевая напор ветра, Шон наклонился вперед – он возвышался над Руфью, и она неожиданно поняла, какой он большой. Похож на бога бури – длинные сильные ноги расставлены, под шелком рубашки на груди и руках заметны бугристые мышцы.

– Собирается гроза, – крикнул Шон, перекрывая шум ветра. – Ночью луны не будет.

Руфь быстро встала, но неожиданный порыв ветра сбил ее с ног. Она пошатнулась, прислонилась к Шону, и он невольно обнял ее. На мгновение она прижалась к его груди, почувствовала упругость тела и мужской запах. Эта неожиданная близость стала для обоих потрясением, и когда Руфь высвободилась, глаза ее широко распахнулись и посерели от страха – она испугалась того, что ощутила.

– Простите, – прошептала она. – Это произошло случайно.

Ветер подхватил ее волосы и закрыл все лицо танцующими черными прядями.

– Поедем, пока еще светло, – решил Шон. – Ночью двигаться будет невозможно.

По небу метались тучи, они меняли форму и опускались все ниже. Серые, лиловые, цвета дыма и старого кровоподтека, тяжелые от дождя, который несли в себе.

Стемнело рано, ветер продолжал досаждать.

– Примерно через час утихнет и начнется дождь. Пока еще что-то видно, попробуем найти убежище.

На другой стороне холма путники обнаружили нависающую скалу и под ее защитой разгрузились. Пока Шон привязывал лошадей, чтобы они не умчались в бурю, Мбежане нарезал травы и устроил под навесом ложе.

Натянув овчинные куртки, люди перекусили сушеным мясом – билтонгом – с черствым просяным хлебом, после чего Мбежане ушел в дальний угол и забрался под одеяло.

– Ну ладно, Дирк. Укутайся потеплее.

– А можно, я… – начал шумно протестовать парень.

– Нет, нельзя.

– Я спою тебе, – предложила Руфь.

– Зачем? – удивился Дирк.

– Чтобы ты скорее заснул. Разве тебе не пели колыбельные?

– Нет. – Дирк заинтересовался. – А что ты будешь петь?

– Сперва завернись-ка в одеяло.

Шон сидел рядом в темноте, сознавая громоздкость своего тела и чувствуя прикосновение ее плеча. Глухой рев ветра сопровождал пение Руфи.

Сначала голландские народные песни: «Nooi, nooi» и «Jannie met die Hoepel been», потом старые напевы вроде «Отца Жака». Для каждого слушателя голос девушки значил что-то особенное.

Разбуженному Мбежане он напомнил ветер на холмах Зулуленда и пение юных девушек на полях во время уборки урожая. И мужчина порадовался, что идет домой.

Для Дирка это был голос матери, которую он почти не помнил. Голос, сулящий безопасность, – и вскоре мальчик уснул.

– Продолжайте, – прошептал Шон.

И она пела для него одного. Любовную сагу, которой исполнилось две тысячи лет, полную страданий ее народа – но и радости. Пока она пела, ветер стих; замолчала и Руфь. Воцарилась глубокая тишина ночи.

Грянула буря. Прогремел первый гром, змеи молний пробились сквозь тучи. Дирк что-то забормотал, но не проснулся.

В резком голубом свете Шон увидел мокрые от слез щеки Руфи, и когда их снова обступила темнота, Руфь задрожала, прильнув к нему. Он прижал ее, маленькую и теплую, к груди и почувствовал на губах соленый вкус ее слез.

– Шон, нельзя.

Но он подхватил ее и понес в ночь. Снова сверкнула молния, озарив местность, и Шон увидел лошадей с понуренными головами и резкие очертания холма рядом.

Первые капли дождя упали на его плечи и лицо. Дождь был теплый, и Шон продолжал идти, неся Руфь. Потом хлынул ливень, следующая молния подсветила жемчужный туман, и ночь наполнили запахи дождя и земли – запахи чистые и искренние.

Глава 5

Утром воздух был так промыт, что, стоя рядом на вершине холма, путники видели горы, голубые и четко очерченные на южном горизонте.

– Это окраина Дракенсберга. Мы обогнем его милях в двадцати. Вероятность встретить патруль буров здесь очень мала. Можно ехать днем. Вскоре мы минуем горы и выйдем к железной дороге за линией фронта.

Свежесть утра, красота земли, уходящей вдаль гигантским травяным блюдцем, хорошо знакомые просторы Наталя и присутствие рядом Руфи привели Шона в хорошее расположение духа.

Шон был доволен – впереди завершение пути, а эта женщина, не исключено, станет его постоянной спутницей.

Когда он заговорил, Руфь посмотрела на него, задрав подбородок, – подчеркивая его высокий рост. И Шон неожиданно понял, что его хорошее настроение вовсе не отражается в ее глазах.

– Ты очень красива, – сказал он, но Руфь промолчала. Теперь он читал в ее взгляде печаль и, возможно, что-то еще, более сильное.

– Руфь, ты останешься со мной?

– Нет. – Она медленно, с сожалением покачала головой. Ее волосы толстым черным жгутом свесились через плечо и легли на замшу куртки цвета меда.

– Ты должна.

– Не могу.

– Но вчера ночью…

– Вчерашняя ночь была безумием… это все буря.

– Все было правильно. Ты это знаешь.

– Нет. Это все буря. – Она отвела взгляд и посмотрела на небо. – А теперь буря кончилась.

– Это было гораздо больше чем буря. С первого мгновения нашей встречи.

– Безумие, рожденное обманом. Мне всю жизнь придется лгать, прикрывая случившееся, подобно тому, как прикрывала это темнота.

– Руфь, ради Бога, не говори об этом так.

– Хорошо, не буду. Я вообще не буду об этом говорить.

– Но мы не можем забыть. Мы оба знаем, что не можем.

В ответ она вытянула левую руку. Сверкнуло золотое кольцо.

– Попрощаемся здесь, в горах, на солнце. Мы еще некоторое время будем ехать вместе, но попрощаемся здесь.

– Руфь, – начал он, но она прикрыла ему рот рукой, и он ощутил губами металл кольца; от этого по спине пробежал холодок, словно от ужасной мысли, что он потеряет ее.

– Нет, – прошептала она. – Поцелуй меня в последний раз и отпусти.

Глава 6

Мбежане увидел все первым и рассказал Шону. Примерно в двух милях сбоку, со складки ближайшего хребта, поднялось будто бы пятно коричневого дыма, такое бледное, что Шон не сразу разглядел его. Он тут же повернулся и лихорадочно принялся искать укрытие. Ближайшим оказался выступ красной скалы в полумиле. Слишком далеко.

Руфь заметила его взбудораженность.

– Что это, Шон?

– Пыль, – ответил он. – Всадники. Скачут сюда.

– Буры?

– Возможно.

– Что делать?

– Ничего.

– Ничего?

– Когда они покажутся на хребте, я двинусь им навстречу. Попробую что-нибудь наврать, чтобы нас пропустили. – Он повернулся к Мбежане и заговорил по-зулусски: – Я поеду к ним. Внимательно следи за мной, но продолжай уходить. Если я подниму руку – бросайте вьючных лошадей и скачите во весь опор. Я постараюсь задержать их подольше, но поднятая рука значит – конец. – Он быстро отстегнул седельную сумку с золотом и протянул зулусу. – Если все будет хорошо, сможешь до ночи от них уйти. Отвези нкозикази, куда она захочет, а потом с Дирком поезжай к моей матери в Ледибург.

Шон снова сосредоточился на хребте и различил две фигуры на лошадях. Он снял с груди бинокль; в окуляры были видны всадники, они стояли рядом, лицом к нему. Шон всмотрелся в очертания их касок, увидел, как сверкнули медные детали амуниции, оценил размер коней и выправку и с облегчением воскликнул:

– Это солдаты!

И словно в подтверждение, на фоне неба двумя ровными рядами показался эскадрон с весело раздуваемыми ветром вымпелами на пиках.

Дирк возбужденно закричал, Руфь рядом с ним рассмеялась, Мбежане повел вперед вьючных лошадей, а Шон приподнялся на стременах и, размахивая над головой шляпой, поскакал к солдатам.

Но энтузиазм путников никак не подействовал на всадников, они сидели неподвижно и следили за их приближением, а младший офицер во главе колонны с подозрением обратился к Шону:

– Кто вы такой, сэр?

Правда его как будто больше интересовал не ответ Шона, а брюки Руфи и то, что под ними. Во время последующего объяснения у Шона возникла устойчивая неприязнь к этому человеку. Хотя гладкая загорелая кожа и пушистые желтые усы усиливали это чувство, главным его источником стали светло-голубые глаза. Возможно, они всегда были навыкате, но Шон в этом засомневался. Во время короткого разговора, когда Шон сообщил, что с бурами они не встречались, офицер не сводил с него глаз, но потом снова уставился на Руфь.

– Что ж, не будем вас задерживать, лейтенант, – сказал Шон и взял поводья с намерением повернуть лошадь.

– Вы все еще в десяти милях от реки Тугелы, мистер Кортни. Теоретически эту территорию удерживают буры, мы на фланге их большой армии, и будет безопаснее, если вы проедете к британским линиям под нашей защитой.

– Спасибо, нет. Мы хотим избежать встречи с обеими армиями и как можно быстрей добраться до Питермарицбурга.

Офицер пожал плечами:

– Как хотите. Но если бы мои жена и ребенок… – Он не закончил, обернулся в седле и сделал колонне знак продолжать движение.

– Идемте, Руфь. – Шон поймал ее взгляд, но она не тронулась с места.

– Я не поеду с вами. – Ее голос звучал решительно, и она отвернулась от Шона.

– Не делайте глупостей. – Он был удивлен, и его слова прозвучали резко; глаза Руфи гневно вспыхнули.

– Я могу присоединиться к вам? – поинтересовалась она у офицера.

– Что ж, мэм… – Поколебавшись, он взглянул на Шона. – Если ваш муж…

– Он мне не муж. Я его едва знаю. – Она не обратила внимания на гневное восклицание Шона. – Мой муж служит в вашей армии. Я хочу, чтобы вы отвезли меня к нему.

– Ну что ж… это совсем другой коленкор, – протянул офицер, едва скрывая удовольствие от перспективы оказаться в обществе Руфи. – Буду рад проводить вас, мэм.

Руфь сжала коленями бока лошади и пристроилась рядом с лейтенантом. Этот небольшой маневр развернул ее лицом к Шону. Она словно оказалась по другую сторону барьера.

– Руфь, пожалуйста. Нам еще нужно многое обсудить.

– Нет. – Ее голос и лицо ничего не выражали.

– Хотя бы попрощаемся, – умолял он.

– Мы уже попрощались. – Она перевела взгляд с Шона на Дирка, потом отвернулась.

Офицер высоко поднял сжатый кулак и повысил голос:

– Колонна! Вперед!

Когда его крупная блестящая лошадь двинулась с места, он злорадно улыбнулся и поднес два пальца к краям шляпы в ироническом приветствии.

– Руфь!

Но она никак не отреагировала на взгляд Шона. Девушка уставилась прямо перед собой, и, когда проехала в начало колонны, голова ее была высоко поднята, губы сжаты в ниточку, а волосы, свисающие толстым жгутом, при каждом шаге лошади подскакивали на спине.

– Не повезло, приятель! – сказал какой-то солдат, проезжая мимо.

Сгорбившись в седле, Шон смотрел вслед всадникам.

– Она вернется, па? – спросил Дирк.

– Нет, не вернется.

– Почему?

Шон не услышал вопроса. Он продолжал смотреть, надеясь, что Руфь обернется. Но он надеялся напрасно – Руфь скрылась за холмом, а еще через несколько секунд ушла из виду и вся колонна. Шона поглотила безграничная пустота.

Глава 7

Шон тронулся с места. В десяти ярдах за его спиной Мбежане придерживал Дирка – зулус понимал, что Шону нужно побыть одному. Много раз за прошедшие годы они ехали в таком строю – Шон впереди, переживая горе или стыд, терпеливый Мбежане – за ним, ожидая, когда Шон выпрямится и оторвет подбородок от груди.

Связно думать Шон не мог и лишь испытывал гнев и отчаяние попеременно.

Гнев на эту женщину, гнев, близкий к ненависти, когда он вспоминал, что она уехала. И снова гнев, на этот раз направленный на себя самого: как он мог позволить ей сделать это!

Он с тоской сознавал, что ему было не остановить ее. Что он мог ей предложить?

Себя? Двести фунтов мышц, костей и шрамов, точно гранитный утес подпирающих голову? Ничего ценного. Земные сокровища? Небольшая горка соверенов и ребенок от другой женщины – вот и все, чем он богат. В тридцать семь лет ему больше нечем похвастать! Его снова обуял гнев. Неделю назад он был богат… и тут его гнев нашел новую мишень. Есть те, кому он может отомстить, есть осязаемый враг, которому можно нанести удар. Буры.

Они отняли у Шона фургоны и золото, заставили его спасаться бегством; из-за них в его жизни появилась эта женщина, и из-за них же он ее лишился.

«Да будет так, – мрачно дал он зарок. – Война!»

Шон выпрямился в седле, его плечи снова развернулись. Шон поднял голову и увидел внизу, в долине, извилистую ленту реки. Они добрались до Тугелы. Шон тотчас пустился по склону.

Лошади, приседая, начали спускаться; из-под их копыт катились камни.

Шон нетерпеливо поехал вниз по течению в поисках переправы. Но река, быстрая и глубокая, двадцати ярдов шириной и еще мутная после недавней бури, текла между высокими холмами.

На первом же участке, где дальний берег стал отлогим, обещая легкий выход из воды, Шон остановил лошадь и резко сказал:

– Поплывем.

Вместо ответа Мбежане многозначительно взглянул на Дирка.

– Ему не впервой. – Шон спешился и начал расстегивать рубашку. – Давай, Дирк, – велел он мальчику. – Раздевайся.

Вначале путники подвели к крутому берегу вьючных лошадей, заставили их прыгнуть в воду и с тревогой смотрели, пока их головы не появились на поверхности и лошади не поплыли через реку.

Затем все трое нагишом, с одеждой в привязанных к седлам свертках, встали рядом со своими лошадями.

– Сначала ты, Мбежане.

Всплеск, высоко поднявший воду над откосом.

– Теперь ты, Дирк. Помни, нельзя отпускать седло!

Новый всплеск.

Шон ударил свою лошадь, которая упиралась и танцевала на берегу. Неожиданный бросок вперед и долгое падение. Потом вода сомкнулась над ними.

Выплевывая воду, они вынырнули на поверхность, и Шон с облегчением увидел голову Дирка рядом с лошадью и услышал возбужденные крики мальчика.

Мгновение спустя все трое уже стояли на противоположном берегу и смеялись от радости и возбуждения; с них потоками лилась вода.

Неожиданно смех застрял в горле Шона.

Выше по течению стояли человек десять; все они весело улыбались и держали наготове винтовки Маузера.

Рослые мужчины, бородатые, увешанные патронташами, в грубой одежде, в разнообразных широкополых шляпах.

Вслед за Шоном перестали смеяться Мбежане и Дирк и посмотрели на ряд вооруженных людей на берегу. Наступила полная тишина.

Наконец ее нарушил человек в коричневом котелке. Стволом своего «маузера» он показал на Шона.

– Magtig! Нужен острый топор, чтобы отрубить его ветку.

– Не серди его, – предупредил другой джентльмен, в касторовой шляпе. – Если он долбанет им тебя по голове, расколет череп!

И они рассмеялись.

Трудно сказать, что Шону было неприятнее – столь откровенное обсуждение его наготы или то, что оно ведется на африкаанс. В своем нетерпении Шон попал, точнее, приплыл, прямо в руки бурского патруля. Однако оставалась небольшая возможность выдать себя за бура, и Шон открыл рот, чтобы попробовать это сделать. Но его опередил Дирк.

– Кто они, папа, и над чем смеются? – спросил он на чистом английском, и надежда Шона умерла так же внезапно, как замер смех буров, когда они услышали ненавистный им язык.

– Вот оно что! – проворчал человек в касторовой шляпе и красноречиво взмахнул «маузером». – Руки вверх, старина.

– Нельзя ли сперва надеть брюки? – вежливо осведомился Шон.

– Куда нас ведут? – На этот раз Дирк испугался, и его голос дрожал.

Это тронуло ехавшего рядом человека в касторовой шляпе. И он ответил:

– Не волнуйся, мы везем тебя к генералу. Увидишь настоящего живого генерала.

Бур хорошо говорил по-английски, и Дирк с интересом его разглядывал.

– А у него есть медали и все такое?

– Нет, нам такой вздор ни к чему.

И интерес Дирка угас. Мальчик снова повернулся к Шону.

– Па, есть хочу.

И снова вмешался обладатель касторовой шляпы. Он достал из кармана черную палочку билтонга – сушеного мяса – и протянул Дирку.

– Поточи зубы, керел.

Теперь, когда рот у Дирка был занят, Шон смог сосредоточиться на бурах. Те были убеждены, что поймали шпиона, и обсуждали предстоящую казнь. Шону по-свойски разрешили высказаться и выслушали его оправдания. Разговор прервался, когда буры с пленником переплывали Тугелу и поднимались по склону, но наверху Шон возобновил прения. Наконец он убедил патруль в своей невиновности, что буры приняли с облегчением, потому что на самом деле никто не хотел его расстреливать.

После этого завязалась беседа на более приятные темы. День был великолепный, солнце вызолотило зеленую долину. Внизу вилась река, держа путь к голубой стене Дракенсберга, перегораживающей горизонт. На небе появилось несколько облаков, легкий ветерок помогал переносить жару.

Молодые буры из отряда с интересом слушали рассказ Шона об охоте на слонов за Лимпопо и об обширных землях, которые ждут людей, готовых их освоить.

– После войны, – говорили они и смеялись. Но тут ветер слегка изменил направление, принеся с холмов слабый, но от этого не менее отвратительный звук, и смех сразу замер.

– Пушки, – произнес один из буров. – У Ледисмита.

Пришла очередь Шона задавать вопросы. Ему рассказали, как отряд буров напал на стоявших там англичан. С горечью вспоминали, как старый Жубер остановил свою кавалерию и смотрел, как разбитая английская армия уходит в город.

– Боже всемогущий! Если бы он спустил нас на них! Мы сбросили бы их в море.

– Если бы командовал уум[3] Пол, а не старый Жубер, война бы уже кончилась. А так мы сидим и ждем.

Постепенно у Шона начала складываться картина войны в Натале.

Ледисмит окружен. Армия генерала Джорджа Уайта заперта в нем. Половина бурской армии прошла вперед вдоль железной дороги и заняла оборонительную позицию на откосе, нависающем над рекой, у маленькой деревушки Коленсо.

Под ними, на широкой равнине Тугелы, генерал Буллер собирает силы, чтобы прорваться и освободить Ледисмит.

– Пусть только попробует – его ждет уум Пол.

– Кто такой этот уум Пол? Не Крюгер? – осведомился Шон.

Уум Пол – таково было ласковое прозвище президента Южно-Африканской республики Крюгера.

– Нет, парень! Это другой уум Пол. Вехт-генерал Ян Паулюс Леруа из отряда Винберга {1}.

У Шона захватило дух.

– Рослый вспыльчивый парень с рыжей бородой?

Общий смех, потом:

– Ja, он самый. Ты его знаешь?

– Да, знаю.

«Итак, мой шурин теперь генерал». – Шон про себя улыбнулся и спросил:

– Этого генерала мы собираемся навестить?

– Если найдем.

«Дирк наконец встретится с дядей». – Шон с удовольствием думал об этой встрече.

Глава 8

Полотно палатки не заглушало гулкий голос внутри. Он отчетливо был слышен там, где стоял Шон в окружении охраны.

– Неужели я должен пить кофе и ручкаться с каждым rooinek[4], которого мы поймаем? Разве я и так не тружусь за десятерых, чтобы вы мне добавляли работы? Отправьте его к одному из фельдкорнетов! Отправьте его в Преторию, и пусть его там посадят! Если он шпион, делайте с ним что хотите, но, ради милосердного Провидения, не приводите ко мне!

Шон счастливо улыбнулся. Ян Паулюс за эти годы не потерял голоса.

Наступила относительная тишина – командир отряда что-то негромко объяснял. Потом снова рев:

– Нет! Не хочу! Уведите его!

Шон набрал полную грудь воздуха, сложил руки рупором у рта и закричал в сторону палатки:

– Эй ты, проклятый голландец! Боишься снова встретиться со мной? Боишься, что я выбью тебе зубы, как в прошлый раз?

Несколько минут ошеломления, потом грохот перевернутого стула – и клапан палатки отлетел в сторону. Моргая от яркого света, агрессивно выставив плечи, наружу выскочил Ян Паулюс; огненно-рыжие волосы топорщились вокруг лысой макушки. Крутя головой, он искал обидчика.

– Я здесь, – воскликнул Шон, и Ян Паулюс застыл как вкопанный. Он с неуверенностью всматривался в Шона.

– Ты? – Он сделал шаг вперед и произнес с сомнением в голосе: – Это ты, Шон? – И захохотал. Разжал кулак на правой руке и протянул ее вперед. – Шон. Дьявольщина, парень! Шон!

Они пожимали друг другу руки и улыбались.

– Идем в палатку. Пошли, парень.

Когда они оказались внутри, Ян Паулюс первым делом спросил.

– Где Катрина? Где моя сестренка?

Шон сразу перестал улыбаться. Он тяжело сел на стул и снял шляпу, прежде чем ответить:

– Она умерла, Паулюс. Уже четыре года как умерла.

Выражение лица Паулюса медленно изменилось, стало мрачным и суровым.

– Как?

«Что я могу сказать? – подумал Шон. – Что она убила себя по неизвестной причине?»

– Лихорадка, – соврал он. – Лихорадка черной воды.

– Ты нам не сообщил.

– Я не знал, куда писать. Как родители?

– Оба умерли… – Ян Паулюс резко оборвал разговор и отвернулся от Шона, глядя на белую брезентовую стену.

В наступившей тишине мужчины с горечью вспоминали мертвых, чувствуя свою полную беспомощность. Наконец Шон встал и направился к выходу из палатки.

– Дирк.

Мбежане подтолкнул мальчика вперед, Дирк приблизился к отцу и взял его за руку. Шон ввел его в палатку.

– Перед тобой сын Катрины.

Ян Паулюс уставился на мальчика.

– Иди сюда.

Дирк неуверенно подошел к нему. Ян Паулюс вдруг присел на корточки, так что его глаза оказались вровень с глазами ребенка. Он обхватил лицо Дирка ладонями и стал внимательно разглядывать.

– Да. Таким и должен быть ее сын. Глаза… – Голос его дрогнул. Секунду Ян Паулюс смотрел Дирку в лицо. Потом снова заговорил: – Будь гордым, – и поднялся.

Шон показал на выход, и Дирк с облегчением выбежал к Мбежане.

– Что теперь? – осведомился Ян Паулюс.

– Хочу получить разрешение на проход через линию фронта.

– Собрался к англичанам?

– Я англичанин, – напомнил Шон.

Нахмурившись, Ян Паулюс ненадолго задумался, потом спросил:

– Дашь слово, что не будешь воевать с нами?

– Нет, – заявил Шон, и Ян Паулюс кивнул, словно такого ответа и ожидал.

– Я перед тобой в долгу, – принял он решение. – Я не забыл того слона. Вот, в уплату долга. – Ян подошел к складному столу и взял перо. По-прежнему стоя, что-то быстро написал, помахал листком, чтобы чернила просохли, и протянул его Шону. – Иди. Надеюсь, мы больше не встретимся, потому что в следующий раз я тебя убью.

– Или я тебя, – парировал Шон.

Глава 9

В тот же день Шон со своим отрядом перешел железнодорожный мост через Тугелу, миновал покинутую деревню Коленсо и снова оказался на равнине. Далеко впереди, разбросанные, как маргаритки в траве, белели палатки огромной британской армии у Чивли-Сайдинг. Но еще далеко от этого лагеря Шона остановил патруль из четырех солдат во главе с сержантом знаменитого йоркширского полка.

– Куда направляетесь?

– Я британский подданный, – сообщил Шон.

Сержант посмотрел на бороду Шона, на его платье, на его лохматую лошадь, потом туда, откуда Шон прибыл.

– Ну-ка повтори, – попросил он.

– Я британский подданный, – послушно повторил Шон с акцентом, который показался уху йоркширца незнакомым.

– А я китайский император, – жизнерадостно ответил сержант. – Ну-ка дай сюда ружье.

* * *

Два дня Шон провел на обнесенном колючей проволокой тюремном участке лагеря, пока служба разведки связывалась с ледибургским бюро записей актов гражданского состояния и ждала ответа. И все два дня Шон мрачно думал не о своих неприятностях, а о женщине, которую нашел, полюбил и мгновенно потерял. Эти два дня вынужденного бездействия пришлись на самое трудное время. Снова и снова повторяя каждое слово из тех, которыми они обменялись, заново ощущая каждое соприкосновение рук и тел, вспоминая ее лицо до мелочей, Шон довел себя до того, что все его помыслы были только о Руфи. И хотя он даже не знал фамилии Руфи, он чувствовал, что никогда ее не забудет.

К тому времени, когда его с извинениями отпустили, вернув лошадей, оружие и деньги, он уже пришел в такое уныние, что избавиться от него мог только с помощью выпивки или доброй драки.

Поселок Фрер – первая железнодорожная станция по пути на юг – обещал и то и другое.

– Держи Дирка при себе, – приказал Шон, – разбей лагерь за городом у дороги и разведи костер побольше, чтобы я мог найти вас в темноте.

– Что ты будешь делать, нкози?

Шон двинулся в сторону небольшой таверны, зазывавшей жаждущих жителей Фрера.

– Я иду туда, – ответил он.

– Пошли, нкозикази. – Шагая с Дирком по улице, Мбежане решал, сколько времени дать Шону, прежде чем прийти за ним. Уже много лет нкози не направлялся к таверне с таким решительным видом, но в последние дни у него было много поводов для огорчений. «К полуночи, – решил Мбежане, – он уже будет в том состоянии, когда его можно уложить спать».

Шон, стоя у входа, разглядывал кабак. Одна большая комната со стойкой на козлах вдоль дальней стены, много народу, тепло, приятно пахнет выпивкой и сигарами. Шон сунул руку в карман и незаметно пересчитал деньги – десять соверенов, которые он себе выделил: более чем достаточно, чтобы заплатить за выпивку.

Протискиваясь через толпу к прилавку, он разглядывал собравшихся. В основном солдаты, из десятка различных соединений. Колониальные и имперские войска, главным образом нижние чины, хотя за столом у дальней стены – несколько младших офицеров. Еще несколько штатских, по-видимому, транспортников, подрядчиков и бизнесменов, с офицерами – две женщины, в чьей профессии невозможно усомниться, и с десяток черных официантов.

– Что будешь пить, парень? – спросила толстая женщина за стойкой, куда Шон все-таки добрался. Он оценил это обращение и с неудовольствием посмотрел на ее усы.

– Бренди. – У Шона не было настроения любезничать.

– Целую бутылку, приятель? – Она сразу поняла, что ему нужно.

– Сойдет для начала, – согласился он.

Шон пил бренди и с отчаянием чувствовал, что большие порции спиртного его не берут, лишь обостряют воображение, и он видит перед собой лицо Руфи во всех подробностях, вплоть до маленькой родинки на щеке, вплоть до того, как изгибаются уголки ее рта, когда она улыбается. Придется прибегнуть к более действенным средствам, чтобы забыться.

Упираясь локтями в стойку, держа стакан в правой руке, Шон снова принялся разглядывать окружающих.

Оценивая каждого как возможность подраться и тем самым отвлечься и последовательно отвергая одного за другим, он наконец остановил вой выбор на небольшой компании за игровым столом.

Семь человек играют в покер, и, судя по всему, ставки небольшие. Шон прихватил бутылку, пересек помещение, присоединился к кругу зрителей и встал за спиной сержанта территориальных добровольческих отрядов, которому постоянно шла плохая карта. Несколько сдач спустя сержант попробовал собрать флэш, взял карту, ошибся, дважды попытался блефовать, но его набор перебили пары у соперников.

Он отбросил карты и с отвращением фыркнул.

– Продулся! – Сержант собрал со стола перед собой оставшиеся монеты и встал.

– Не повезло, Джек. Кто-нибудь хочет занять его место? – Победитель огляделся. – Приятная дружеская игра, ставки на стол.

– Играю. – Шон сел, стратегически расположил бутылку и стакан справа и выложил перед собой пять золотых соверенов.

– У парня золото! Добро пожаловать.

Шон не поддержал ставку после первой сдачи, проиграл два фунта тройке дам во второй и выиграл пять фунтов в третьей. Рисунок игры установился; Шон играл с холодной целеустремленностью, и когда ему нужна была карта, казалось, ему стоит только ее захотеть.

«Как там в старой пословице? Кому не везет в любви, везет в картах».

Шон невесело улыбнулся, пополнил свой стрит недостающей пятеркой червей, побил тройку семерок, выставленную против, и пододвинул к себе банк, увеличивая свой выигрыш. Больше тридцати – сорока фунтов. Происходящее начало ему нравиться.

– Небольшой урок, джентльмены.

За последний час три игрока бросили играть, за столом оставались четверо.

– Не хотите дать проигравшим возможность отыграться?

– Хотите поднять ставки? – спросил Шон говорившего. Этот рослый рыжеволосый мужчина, от которого пахло лошадьми, тоже выигрывал. Вероятно, транспортник.

– Да, если джентльмены не против. Сделаем минимальной ставкой пять фунтов.

– Подходит, – ответил Шон; остальные тоже согласились. При крупных ставках вначале преобладала осторожность, но постепенно игра набирала обороты. Шону теперь везло меньше, но за час он поднял несколько небольших банков на общую сумму в семьдесят пять фунтов.

Затем Шону пришли при его сдаче неплохие карты. С некоторым оживлением он обнаружил у себя семерку, восьмерку, девятку и десятку треф и шестерку бубен. Какой-никакой стрит.

Игрок слева от Шона повысил ставку перед тем, как взять карту, и джентльмен, от которого пахло лошадьми, в свою очередь, тоже; третий игрок пасовал. Шон веером выложил свои карты.

– Принимаю двадцать и повышаю еще на двадцать, – предложил он, и зрители возбужденно зашумели.

– Принимаю. – Первому номеру не хватало денег.

– Принимаю, – вторил ему Лошадник, и его золото звякнуло в банке. Третий номер сложил свои карты и отодвинул их. Шон повернулся к номеру первому.

– Сколько карт?

– Буду играть этими.

Шона охватило предчувствие катастрофы.

– А вы? – спросил он у Лошадника.

– Меня тоже устраивают мои.

Шон побарабанил пальцами по своему стриту. «Судя по раскладу и тому, что у меня четыре трефы, у кого-то определенно флэш. – В животе ворохнулась тревога, и Шон понял, что он в беде – его карты будут биты. – Надо разбить свой стрит и попытаться получить еще одну трефу. Трудно – но другого выхода нет».

– Беру одну. – Он сбросил бубновую шестерку и взял карту с верха колоды.

– Моя ставка. – На лице первого номера полная уверенность. – Поднимаю минимальную – еще сорок. Взгляд на мои карты, парни, обойдется вам в восемьдесят фунтов. Покажите-ка, какого цвета ваши деньги.

– Был бы рад еще поднять, но всему есть предел. Принимаю. – Лицо Лошадника оставалось бесстрастным, но на лбу у него выступила испарина.

– Дайте-ка посмотреть. – Шон взял свои карты и выдвинул краешек новой карты из-за остальных четырех. Масть черная. Он открыл чуть больше – черная шестерка. Шон чувствовал, как в нем нарастает давление, как в только что включенном бойлере. Он глубоко вдохнул и полностью открыл карты. – Я тоже принимаю, – произнес он на выдохе.

– Полный дом, – крикнул первый номер. – Четверка дам, мои карты биты. Сволочь ты!

Лошадник бросил карты, его лицо перекосилось от разочарования.

– Это все мое невезение. У меня четверной флэш с тузом.

Первый номер возбужденно засмеялся и потянулся к деньгам.

– Подожди, друг, – попросил Шон и выложил свои карты на стол рубашкой книзу.

– Это флэш. Мой полный дом его бьет, – возразил первый номер.

– Смотри внимательнее. – Шон по очереди касался своих карт, называя их. – Шесть, семь, восемь, девять и десять – все трефы. Стрит-флэш! Ты в нашей гонке пришел вторым.

Он снял руки первого номера с денег, подтянул банк к себе и начал складывать выигрыш столбиками по двадцать монет.

– Везет тебе сегодня, – неприязненно произнес Лошадник.

– Да, – согласился Шон.

Двести шестьдесят восемь фунтов.

– Очень странно. Интересно, как это карты оказались у тебя в лапищах, – не унимался Лошадник. – Особенно учитывая, что ты сдавал. Какая, говоришь, у тебя профессия?

Не поднимая головы, Шон начал перекладывать соверены в карман. Он едва заметно ухмылялся. «Прекрасное окончание удачного вечера», – решил он.

Убедившись, что деньги надежно упрятаны, Шон посмотрел на Лошадника и широко улыбнулся.

– Выйдем, приятель, – предложил он.

– С большим удовольствием.

Лошадник отодвинул свой стул и встал.

– Действительно, – сказал Шон.

Лошадник направился к лестнице черного хода, Шон шел за ним, а следом – все посетители бара. Спустившись вниз, Лошадник по звуку оценил местоположение Шона на скрипучих ступеньках, развернулся и ударил, вложив в этот удар всю тяжесть своего тела.

Шон успел убрать лицо, и удар пришелся ему в висок. Шон отлетел в стоявших за его спиной людей. Падая, он увидел, как Лошадник выхватил нож, серебристо сверкнувший в свете, падавшем из окон бара, – кривой нож для разделки туш с восьмидюймовым лезвием.

Толпа расступилась, оставив Шона на ступеньках, Лошадник двинулся вперед, чтобы добить его. Издавая подобие рычания, он поднял нож и нанес удар сверху вниз – удар неловкий, непрофессиональный.

Лишь слегка оглушенный, Шон легко перехватил сначала одну руку соперника, а через мгновение схватил Лошадника за другую.

Некоторое время человек лежал на Шоне, который, точно в тисках, сжимал его руку с ножом, при этом оценивая силы противника. В конце концов с сожалением пришел к выводу, что тот ему не ровня. Лошадник достаточно велик, но его живот – мягкий и большой, а в запястье не чувствуется сухожилий и мышц.

Лошадник начал сопротивляться, попробовал высвободить руку, пот покрыл его лицо и закапал вниз; от него шел неприятный острый запах, как от прогорклого масла. Лошади так не пахнут.

Шон крепче сжал запястье соперника.

– А-ах! – Лошадник перестал сопротивляться.

Шон, который раньше использовал только силу предплечья, теперь собрал воедино всю мощь руки, чувствуя, как бугрятся мышцы.

– Боже! – Кости запястья хрустнули, Лошадник с воплем выронил нож, упавший на деревянные ступени с глухим стуком.

Не отпуская противника, Шон сел, потом медленно встал.

– Оставь нас, друг. – Он бросил Лошадника на пыльный двор. Шон даже не запыхался и по-прежнему хладнокровно и отчужденно глядел, как тот с трудом поднимается на колени, оберегая сломанное запястье.

Почему-то это движение вывело Шона из себя. Может, выпитое усилило ощущение потери и досады и дало себя знать в безумном взрыве ненависти.

Шону вдруг почудилось, что перед ним источник всех его бед, что этот человек отнял у него Руфь.

– Ублюдок! – зарычал он.

Лошадник почувствовал перемену настроения Шона и отчаянно завертел головой в поисках спасения.

– Грязный ублюдок! – еще громче проревел Шон, охваченный новым крайне сильным желанием: впервые в жизни ему захотелось убить. Он медленно подходил к сопернику, сжимая и разжимая кулаки, лицо его было перекошено, слова, срывавшиеся с уст, утратили смысл.

Во дворе воцарилась мертвая тишина. Зрители стояли в тени, охваченные ужасом. Лошадник замер, только его голова двигалась, но из открытого рта не вылетало ни звука – и Шон приблизился к нему с быстротой кобры.

В последнее мгновение мужчина попытался убежать, но его ноги ослабели и подгибались от страха – и Шон ударил его в торс с таким звуком, с каким топор врубается в ствол дерева.

Когда противник упал, Шон кинулся на него и сел на грудь, нечленораздельно повторяя единственное слово – имя любимой женщины. В своем безумии он чувствовал, как крушит кулаками лицо противника, как кровь брызжет ему в лицо и на руки, слышал крики:

– Он его убьет!

– Держите его!

– Ради Бога, помогите – он силен как бык!

Шона схватили за руки, сдавили сзади горло, кто-то ахнул его бутылкой по голове; на него навалилось множество тел.

Двое сидели у него на спине, еще с десяток цеплялись за руки и за ноги, но Шон встал.

– По ногам бейте!

– Вали его!

Страшным усилием Шон столкнул тех, кто держал его за руки, друг с другом. Руки освободились.

Он отряхнул людей с правой ноги, и повисшие гроздью на левой отступили сами. Протянув руки за спину, он сбросил с себя последних двоих и стоял, тяжело дыша; кровь из раны от удара бутылкой по голове текла по лицу и бороде.

– Тащите ружье!

– Под прилавком дробовик.

Но никто не вышел из кольца, окружившего Шона, а Шон смотрел на них, и его глаза на окровавленном лице дико сверкали.

– Ты его прикончил! – крикнул кто-то.

Эти слова пробились сквозь охватившее Шона безумие, он чуть расслабился и попытался ладонью стереть с лица кровь. Окружающие заметили перемену в нем.

– Успокойся, приятель. Ты отлично позабавился, но убивать ни к чему.

– Полегче. Посмотри, что ты с ним сделал.

Шон взглянул на тело и внезапно испугался.

– О мой Бог! – прошептал он, пятясь и безуспешно пытаясь протереть залитые кровью глаза.

– Он вытащил нож. Не волнуйся, друг, есть свидетели.

Настроение толпы изменилось.

– Нет, – сказал Шон.

Его слов не поняли. А он осознал, что впервые в жизни использовал свою силу для бесцельного убийства. Для убийства ради наслаждения, так, как поступает леопард.

Тут лежащий пошевелился и повернул голову, одна его нога согнулась, потом распрямилась.

– Да он жив!

– Врача!

Шон в ужасе подошел к человеку, нагнулся, снял шарф и отер его окровавленные рот и ноздри.

– С ним все будет в порядке, оставь его.

Пришел врач, худой молчаливый человек, жующий табак.

В желтом свете переносной лампы он осматривал, щупал, трогал, а все столпились вокруг и заглядывали ему через плечо.

Наконец врач выпрямился.

– Хорошо. Его можно перенести. Давайте его в мой кабинет.

Потом он покосился на Шона.

– Ваша работа?

Шон кивнул.

– Напомните мне, чтобы я никогда не задевал вас.

– Я не хотел… просто так вышло.

– Правда? – Врач выпустил на пыльную землю желтую струю слюны. – Дайте-ка взглянуть на вашу голову. – Он потянул голову Шона вниз, на уровень своих глаз, и прикоснулся к влажным черным волосам. – Сосуд порван. Но швы не нужны. Только промыть и смазать йодом.

– Доктор, сколько за того парня? – спросил Шон.

– Вы платите? – удивленно воззрился на него врач.

– Да.

– Сломанная челюсть, сломанное запястье, примерно два десятка швов и несколько дней в постели, – размышлял он словно про себя, потом добавил: – Скажем, две гинеи.

Шон дал ему пять.

– Позаботьтесь о нем, доктор.

– Это мой долг. – И врач пошел за теми, кто уносил со двора Лошадника.

– Думаю, вам нужно выпить, мистер, – произнес кто-то. – Идемте, я угощаю.

Мир любит победителей.

– Да, – согласился Шон, – выпить нужно.

И Шон выпил, и не раз. Когда в полночь за ним пришел Мбежане, зулусу с трудом удалось усадить Шона в седло. На полпути Шон свалился в грязь. Мбежане поднял его и положил на лошадь, так, что руки свешивались слева, а ноги справа.

– Вероятно, завтра ты об этом пожалеешь, – прямо проворчал он, когда сгрузил Шона у костра и закатал, в сапогах и окровавленного, в одеяло.

И не ошибся.

Глава 10

Утром Шон обмыл лицо тряпкой, смоченной в горячей воде, разглядывая себя в металлическом зеркале. Единственное, что приносило ему некоторое удовлетворение, – двести с лишним соверенов, которые появились у него после ночного дебоша.

– Ты болен, папа?

Интерес Дирка к состоянию отца не развеял дурное настроение Шона.

– Ешь! – Тон Шона был сознательно рассчитан на то, чтобы прекратить дальнейшие вопросы.

– Еды нет. – Мбежане выступил в своей обычной роли защитника.

– Почему? – Шон взглянул на него налитыми кровью глазами.

– Среди нас есть кое-кто, кто считает покупку крепких напитков важнее еды для своего сына.

Шон достал из кармана горсть соверенов.

– Иди! – приказал он. – Купи еды и свежих лошадей. Уходи быстрей, чтобы от твоих мудрых советов я вконец не скопытился. Дирка возьми с собой.

Мбежане посмотрел на монеты и улыбнулся:

– Ночь потрачена не зря.

Спутники пошли во Фрер – Дирк бежал рядом с рослым зулусом, и расстояние в сто ярдов лишь слегка гасило его звонкий голос, – а Шон налил себе кофе и, держа чашку в руке, уставился на пепел и розовые угли костра. Он знал, что Мбежане разумно распорядится деньгами – зулус обладал свойственным его народу терпением и мог два дня кряду торговаться при покупке быка. Эти проблемы теперь Шона не заботили.

Он размышлял о событиях минувшего вечера. Все еще испытывая тошноту при воспоминании о своем убийственном гневе, Шон пытался оправдать его.

Он припомнил потерю почти всего, чем владел, того, что скопил за годы тяжелого труда и что у него отобрали в один день; припомнил дальнейшие неприятности и лишения. И наконец взвинченные выпивкой и покером нервы не выдержали, Шон утратил сдержанность, и случился взрыв ярости.

Но он знал, что дело не только в этом. Главную причину он обходил стороной.

Руфь. Мысль о ней снова принесла порыв безнадежного чувства, такого отчаяния, какого он никогда не испытывал раньше. Шон громко застонал и посмотрел на быстро гаснущие утренние звезды – на розовом горизонте вставало солнце.

Через некоторое время Шон окунулся в свою любовь: вспоминал, как Руфь ходит, какие у нее серьезные серые глаза, когда она улыбается, каким голосом она поет, – воспоминания грозили совсем поглотить его.

Тогда он вскочил и принялся беспокойно расхаживать по траве у костра. «Мы должны уехать отсюда, и побыстрей. Мне надо найти какое-нибудь занятие, какой-нибудь способ не думать о ней, что-то такое, чтобы занять руки, которые болят от желания обнять ее».

На дороге, ведущей на север от Коленсо, мимо Шона прошла длинная колонна пехоты. Он перестал метаться и посмотрел на солдат.

Каждый пригибался под тяжестью ранца и ружья за плечами.

«Да, – подумал Шон, – я пойду с ними. Может быть, там, куда они идут, я найду то, что не нашел вчера ночью. Мы поедем домой в Ледибург, поедем быстро, на свежих лошадях. Я оставлю Дирка у матери и отправлюсь на войну».

Он снова начал беспокойно расхаживать. «Где, к дьяволу, Мбежане?»

Шон с высоты оглядывал Ледибург. Поселок аккуратным кольцом расположился вокруг церкви со шпилем. Шон помнил, как ярко блестела его новенькая медь, но девятнадцать лет сделали ее матово-коричневой.

Девятнадцать лет. Вроде бы не слишком большой срок. Здесь это были добрые годы – появились новая станция и бетонный мост через Бабуинов ручей, стали выше голубые эвкалипты на плантации за школой, с главной улицы исчезли ярко цветущие деревья.

Со странной неохотой Шон повернул голову и посмотрел направо, за Бабуинов ручей, где ближе к откосу раскинулась ферма Тёнис-крааль, – вот он, дом с высокой голландской крышей, крытой тростником, со ставнями из желтого дерева на окнах.

Дом на месте, но стал совсем другим. Даже издалека было видно, что стены осыпались и покрылись трещинами и пятнами сырости; тростник на крыше потрепан и помят; один ставень косо свисает на сломанной петле; лужайки коричневые и сухие, на них кое-где проступает земля. Молочная за домом рухнула, ее крыша провалилась, а остатки стен торчат на высоту плеча человека.

«Будь проклят этот паршивец! – взъярился Шон при виде того, как его брат-близнец обошелся с любимым старым домом. – Он так ленив, что не слезет с кровати даже помочиться».

Для Шона это был не просто дом. Его стены возвел его отец, в этих стенах Шон родился и провел все детство и юность. Когда отец погиб от зулусских копий при Исандлаване, половина фермы перешла к Шону; здесь он ночами сидел в кабинете у горящего камина, а голова буйвола высоко на стене отбрасывала на оштукатуренный потолок уродливые тени. И хотя Шон отдал свою долю, это по-прежнему его дом. Гарри, его брат, не имел права доводить его до такого состояния.

– Будь он проклят! – уже вслух произнес Шон, и почти сразу совесть укорила его. Гарри калека, случайный выстрел лишил его ноги. Из дробовика, который держал Шон. «Мне никогда не избавиться от чувства вины; сколько же будет продолжаться это наказание?» – спросил он у своей совести.

«Это не единственное твое прегрешение против брата, – напомнила в ответ совесть. – Кто зачал ребенка, которого он называет сыном? Чьи чресла заронили семя в чрево Энн, жены твоего брата?»

– Это было давно, нкози. – Мбежане видел, с каким выражением Шон разглядывает Тёнис-крааль и вспоминает то, что лучше забыть.

– Да. – Шон встряхнулся и выпрямился в седле. – Долгая дорога, много лет… Но теперь мы снова дома. – Он посмотрел на поселок – искал квартал за главной улицей, крышу маленького дома возле отеля на Протеа-стрит. И когда увидел ее сквозь высокие пушистые голубые эвкалипты, почувствовал, как улучшается настроение, как его охватывает новое возбуждение.

«Живет ли она еще здесь? Какая она? Конечно, немного поседела. Сильно ли изменилась в пятьдесят лет, или годы обошлись с ней так же бережно, как она сама обходится со всеми, с кем общается?

Простила ли она меня за то, что ушел не попрощавшись? Простила ли долгие годы молчания? Понимает ли, почему я никогда не писал ей – ни слова; только перевел на ее счет анонимный дар в десять тысяч фунтов? Десять тысяч жалких фунтов – капля в море миллионов, которые я заработал и потерял в те далекие дни, когда был одним из владык золотых полей Витватерсранда».

Его снова охватило чувство вины. Он не сомневался – она поймет его и простит.

Потому что это была Ада, его мачеха, которую он любил больше, чем мог бы любить родную мать.

– Поехали, – сказал Шон и пустил лошадь рысью.

– Это дом, па? – крикнул Дирк, скакавший рядом.

– Да, мой мальчик. Дом.

– Там бабушка?

– Надеюсь, – ответил Шон и про себя добавил: «Надеюсь от всей души».

По мосту через Бабуинов ручей, мимо загонов для скота, расположенных вдоль рельсов, мимо старого деревянного здания станции с черно-белой, посеревшей от времени надписью: «Ледибург. Высота 2256 футов над уровнем моря», повернув налево на пыльную главную улицу, которая достаточно широка, чтобы пропустить упряжку быков, по Протеа-стрит проехали Шон и Дирк, а далеко позади Мбежане вел вьючного мула.

На углу Шон пустил лошадь шагом, растягивая последние минуты ожидания… но вот они остановились перед белой плетеной изгородью, окружающей дом.

Аккуратный зеленый сад, яркие клумбы маргариток и голубых азалий. Дом увеличили, к тыльной стороне пристроена новая комната; все сверкает свежей белой штукатуркой. На воротах вывеска золотом по зеленому полю: «Maison[5] Ады. Портниха высокого класса».

Шон улыбнулся:

– Старушка нахваталась выражений.

Потом сказал Дирку:

– Жди здесь!

Сам он спрыгнул с лошади, передал повод Дирку и прошел в ворота. У дверей остановился, поправил шейный платок. Оглядел свой новый костюм и сапоги – все куплено в Питермарицбурге, – смахнул с обуви пыль, пригладил подстриженную бороду, подкрутил усы и постучался.

Ему открыла молодая женщина. Шон ее не узнал. Но девушка откликнулась на его появление мгновенно: зарумянилась, попыталась поправить волосы, не привлекая внимания к тому, что они в беспорядке, и убрать из рук шитье – короче говоря, проявила все признаки смущения незамужней молодой женщины, которая неожиданно оказалась в обществе рослого, хорошо одетого и привлекательного мужчины. Но, поглядев на ее лицо с уродливым лиловым шрамом, Шон почувствовал жалость.

Он приподнял шляпу.

– Дома ли миссис Кортни?

– Она в мастерской, сэр. Как ей сказать, кто пришел?

– Ничего не говорите – это сюрприз.

Шон улыбнулся, и девушка подняла руки к щекам, пытаясь скрыть свое уродство.

– Не угодно ли войти, сэр?

Она стыдливо отвернулась.

– Кто там, Мэри?

Шон вздрогнул, услышав этот голос из глубины дома. Голос ничуть не изменился, и прошедших лет как не бывало.

– Джентльмен, тетя Ада. Он хочет вас видеть.

– Сейчас приду. Пригласи его сесть и принеси нам кофе, Мэри.

Мэри с облегчением исчезла. Шон в одиночестве стоял в маленькой гостиной, держа в больших загорелых руках шляпу и глядя на дагерротип над камином – фотографию Уэйта Кортни. Хотя он этого не сознавал, лицо на снимке было почти его собственным – те же глаза под густыми черными бровями, тот же высокомерный рот, даже тот же упрямый подбородок под густой бородой лопатой и тот же крупный, крючковатый нос Кортни.

Дверь мастерской растворилась, и Шон быстро повернулся на звук. Улыбаясь, вошла Ада Кортни, но, когда она увидела Шона, улыбка застыла на ее губах – Ада побледнела. Она неуверенно поднесла руку к горлу и слабо охнула.

– Боже! – прошептала она.

– Ма. – Шон неловко переступил с ноги на ногу. – Здравствуй, ма. Рад тебя видеть.

– Шон. – Краска вернулась на ее щеки. – Мне на мгновение показалось… ты стал вылитый отец. О Шон!

И она кинулась к нему. Он швырнул шляпу на диван и подхватил мачеху за талию.

– Я ждала тебя. Я знала, что ты придешь.

Шон поднял ее и с радостью и смехом поцеловал, она тоже смеялась.

– Пусти-ка, – сказала наконец Ада задыхаясь и, когда Шон послушался, схватилась за него.

– Я знала, что ты вернешься. Вначале в газетах много о тебе писали, да и люди рассказывали… но в последние три года не было слышно ничего, совсем ничего.

– Прости.

Шон слегка охладился.

– Гадкий мальчишка! – Она дрожала от волнения, волосы выбились из тугого пучка, и прядь свесилась ей на щеку. – Ах, как хорошо, что ты вернулся.

Неожиданно она заплакала.

– Не надо, ма. Пожалуйста, не надо.

Он никогда раньше не видел, как она плачет.

– Это просто… просто от неожиданности… – Она нетерпеливо смахнула слезы. – Все в порядке.

Шон отчаянно пытался чем-нибудь отвлечь ее.

– Эй! – с облегчением воскликнул он. – У меня есть для тебя еще один сюрприз.

– Позже, – ответила она. – Не все сразу.

– Да он не станет ждать.

Шон провел мачеху к двери и вывел на веранду, обнимая рукой за плечи.

– Дирк, – крикнул он. – Иди сюда.

И почувствовал, как она застыла, глядя на входящего в ворота Дирка.

– Это твоя бабушка, – представил Шон.

– А почему она плачет?

Дирк разглядывал Аду с нескрываемым любопытством.

Позже они сидели за столом в кухне, а Ада и Мэри громоздили перед ними горы еды. Ада Кортни всегда считала, что первым делом мужчину нужно накормить.

Мэри была взволнована почти так же, как Ада, – она воспользовалась теми минутами, когда оставалась одна, и теперь была аккуратно причесана и надела яркий новый передник, но пудра, которой она старалась скрыть уродливые шрамы на коже, только привлекала к ним внимание. Из сочувствия Шон старался не смотреть на нее, и Мэри это заметила. Она взялась завоевывать внимание Дирка, ненавязчиво суетясь вокруг него, а Дирк воспринимал это как нечто естественное.

Пока они ели, Шон коротко рассказывал Аде, как провел те годы, пока отсутствовал, смягчив описание обстоятельств смерти матери Дирка и не распространяясь о том, чем не мог гордиться.

Наконец он закончил:

– И вот мы дома.

– Моряк из морей вернулся домой, и охотник с гор вернулся домой[6]… Дирк, не набивай так рот и держи его закрытым, когда жуешь. Вы надолго к нам? Мэри, посмотри, не осталось ли слоек в миске – Дирк еще не наелся.

– Он переест и заболеет. Не знаю. Ненадолго – ведь идет война.

– Собираешься участвовать?

– Да.

– О Шон! Неужели это обязательно?

Она знает, что иначе нельзя. Выбирая в коробке сигару, Шон впервые за все время внимательно взглянул на мачеху. Есть седина (почти столько же, сколько черных волос); виски совсем белые, и кожа утратила свежесть молодости, высохла, так что возле уголков глаз появились морщинки; кожа на руках плотно натянута, выпирают костяшки пальцев и синие вены. Вдобавок Ада пополнела, грудь у нее полная и круглая, не два холма, а ровный валик…

Но прочих ее качеств, хорошо памятных ему, казалось, не только не убавилось, но даже прибыло – спокойного самообладания, проявляющегося в неподвижности рук и тела и смягчавшегося весельем в уголках рта; в глубине глаз – сочувствия и понимания всего, на что они смотрели. А пуще всего – неуловимой ауры доброты: он снова почувствовал, что за этими глазами не может таиться ничто разрушительное.

Шон раскурил сигару и заговорил сквозь дым, скрывавший его лицо:

– Да, ма, я должен идти.

И Ада, чей муж тоже ушел на войну и не вернулся с нее, не смогла утаить в глазах печаль.

– Да, вероятно, должен. Гарри уже ушел – и Майкл просился вместе с ним.

– Майкл? – переспросил Шон.

– Сын Гарри. Он родился вскоре после… после твоего отъезда из Ледибурга. Этой зимой ему исполнится восемнадцать.

– Какой он? – нетерпеливо спросил Шон. «Майкл, вот как назвали моего сына. Моего первенца. Клянусь Господом, это мой первенец, а я даже не знал его имени, пока он не стал почти взрослым».

Ада смотрела на него, и в ее глазах был невысказанный вопрос.

– Мэри, пожалуйста, отведи Дирка в ванную. Постарайся хоть немного отереть ему рот. – Когда они вышли, она ответила на вопрос Шона: – Он высокий мальчик, высокий и стройный. Смуглый, как его мать, но серьезный. Всегда первый в классе. Я его очень люблю. Он часто сюда приходит. – Она немного помолчала, улыбаясь, и добавила: – Шон…

Шон быстро перебил:

– А как Гарри?

Он чувствовал, о чем она собирается спросить.

– Гарри не слишком изменился. Ему не везло. Бедный Гарри, на ферме его преследовали неудачи. Чума рогатого скота уничтожила стада, ему пришлось брать ссуду в банке. – Она поколебалась. – И он много пьет. Не знаю – он никогда не приходит в отель, и я не видела его выпивающим, но по всему так и есть.

– Я отыщу его, когда отправлюсь в Коленсо.

– Тебе нетрудно будет его найти. Гарри – заместитель командира полка, при генерале. На прошлой неделе он из майора стал подполковником и награжден орденом «За выдающиеся заслуги» вдобавок к Кресту Виктории. Он осуществляет связь между имперскими и колониальными войсками.

– Боже! – Шон был поражен. – Гарри подполковник!

– Генерал Буллер высоко его ценит. Генерал тоже награжден Крестом Виктории.

– Но ты же знаешь, как Гарри получил эту награду, – возразил Шон. – По ошибке! Если Гарри в Главном штабе – да смилостивится Господь над британской армией!

– Шон, нехорошо так говорить о брате.

– Подполковник Гаррик Кортни!

Шон громко рассмеялся.

– Не знаю, что произошло между тобой и Гарри. Но что-то отвратительное, и я не хочу слышать об этом в своем доме.

Ее тон заставил Шона оборвать смех.

– Прости.

– Прежде чем мы закроем эту тему, хочу предупредить. Будь очень осторожен в отношениях с Гарри. Не знаю, что между вами произошло, – и не хочу знать, но Гарри тебя по-прежнему ненавидит. Раз или два я заговаривала о тебе, но он меня останавливал. Однако я знаю об этом от Майкла – мальчик перенял ненависть к тебе от отца. Для него это почти одержимость. Будь осторожен с ним.

Ада встала.

– А теперь о Дирке. Замечательный ребенок, Шон. Но, боюсь, ты его избаловал.

– Тигренок, – согласился Шон.

– Где он учился?

– Ну, он немного умеет читать…

– Оставишь его у меня. К началу учебного года я запишу его в школу.

– Я как раз хотел просить об этом. Оставлю тебе денег.

– Десять лет назад на мой банковский счет были загадочным образом переведены десять тысяч фунтов. Это не мои деньги, и я положила их под проценты. – Она улыбнулась, и Шон почувствовал себя виноватым. – Можно использовать их.

– Нет, – сказал Шон.

– Да, – возразила Ада. – А теперь скажи, когда ты уезжаешь.

– Скоро.

– Скоро?

– Завтра.

Глава 11

За Питермарицбургом, поднимаясь по дороге Уорлд-Вью, Шон и Мбежане все время ехали в солнечном свете и наслаждались ощущением дружбы. Долгое время общих тревог и общего смеха необыкновенно прочно связали их, и теперь они были счастливы, как только могут быть счастливы люди. Их шутки были старыми шутками, и ответ на них приходил почти машинально, но общее волнение было внове – как если бы каждый день вставало новое солнце. Ведь они ехали на войну, на очередную встречу со смертью, и все прочее утрачивало значение. Шон чувствовал себя свободным, мысли и отношения с другими людьми, так тяготившие его в минувшие месяцы, куда-то ушли. Как корабль, идущий в бой, он с новой легкостью двигался навстречу неожиданностям.

В то же время он мог взглянуть на себя со стороны и улыбнуться собственной незрелости. «Клянусь Господом, мы как пара мальчишек, сбежавших с уроков». Потом, обдумывая эту мысль, он испытал благодарность. Спасибо, что так получилось; спасибо, что сохранилась его способность забывать обо всем в детском предвкушении предстоящего. «С некоторых пор новая привычка к самооценке закрепилась во мне, я больше не молод и многому научился, я собирал знания по кирпичику, выравнивал каждый кирпичик и укладывал его в стену. Цитадель моей зрелости еще не завершена, но то, что я построил, прочно. И ее назначение – защищать, давать безопасность всему ценному; если в процессе строительства человек теряет то, что хочет защитить, законченная крепость превращается в насмешку. Я потерял не все, только немногое променял. Отдал чуточку веры за знание зла; променял немного смеха на понимание смерти, часть свободы на двух сыновей (и это хорошая сделка), но я знаю – кое-что еще осталось».

Мбежане заметил перемену в настроении Шона и решил снова свернуть на освещенное солнцем место.

– Нкози, надо торопиться, если хочешь добраться до своего бара во Фрере.

Шон с усилием прогнал свои мысли и рассмеялся.

Они ехали на север и на третий день достигли Чивли.

Шон помнил свое изумление, когда совсем молодым увидел колонну лорда Челмсфорда у переправы Рорка в начале зулусской войны. Тогда он считал, что собрать больше людей просто невозможно. Теперь, глядя с откоса на британскую армию у Коленсо, он улыбнулся: небольшая колонна Челмсфорда затерялась бы в огромном артиллерийском парке, за которым палатки тянулись на две мили. Он смотрел на ряды белых брезентовых конусов с шеренгами лошадей между ними, со множеством – тысячами – фургонов и с тягловыми лошадьми, которые паслись по всему вельду, почти насколько хватало глаз.

Зрелище впечатляло – и не только своими масштабами, но и аккуратностью и упорядоченностью; такое же впечатление производила и военная четкость марширующих строевых частей – когда солдаты без заминки согласно поворачивали, сверкали штыки.

Проходя по лагерю и читая названия частей в начале каждого ряда палаток, Шон видел в них отголоски славы. Однако новая форма цвета хаки и тропические каски превратили все части в единообразную массу. Только кавалерия сохранила крупицу прежнего волшебства в своих вымпелах, которые весело развевались на концах пик. Мимо прошел эскадрон, и Шон с завистью посмотрел на лошадей. Большие, холеные, высокомерные под стать их всадникам. Тонкие пики с блестящими остриями создавали впечатление нечеловеческой жестокости.

Десятки раз Шон задавал вопрос: «Где найти корпус проводников?» У ответов, данных ему с манчестерским или ланкаширским выговором, с почти невразумительным произношением Шотландии или Ирландии, было лишь одно общее – они нисколько не помогали.

Однажды Шон остановился, наблюдая за группой солдат, которые упражнялись с новыми пулеметами Максима. Неуклюжее оружие, решил он, ружье лучше.

Впоследствии он припомнит это свое суждение и почувствует себя глуповато.

Все утро бродил он по лагерю, а Мбежане плелся за ним. К полудню Шон устал, пропылился и пришел в дурное настроение, а корпус натальских проводников стал казаться ему мифом. Он стоял на краю лагеря и смотрел на открытый вельд, раздумывая, что делать дальше.

Его внимание привлек тонкий столб дыма в полумиле на травянистой равнине. Дым поднимался из полосы кустов, очевидно, обозначавшей ручей. Тот, кто выбрал это место для стоянки, знал, как уютно устроиться в вельде. По сравнению с унылыми окрестностями главного лагеря это настоящий рай: место защищено от ветра, далеко от внимания старших офицеров, а дрова и вода поблизости. Вот и ответ. Шон улыбнулся и двинулся по равнине.

Его догадка подтвердилась, когда он увидел под деревьями множество черных слуг. Здесь явно расположились солдаты колониальных войск – у каждого свой слуга. К тому же и фургоны выстроены кольцом, формируя типичный лагерь-крааль. Чувствуя себя дома, Шон подошел к первому белому.

Этот джентльмен сидел под большой мимозой, в эмалированной ванне, по пояс в воде, а слуга подливал горячую воду из черного котла.

– Здравствуйте, – поздоровался Шон.

Человек оторвал взгляд от книги, передвинул сигару в угол рта и ответил на приветствие.

– Я ищу проводников.

– Ваш поиск завершен, друг мой. Садитесь. – Слуге он велел: – Принеси нкози кофе.

Шон с благодарностью сел на складной стул у ванны и вытянул перед собой ноги. Хозяин отложил книгу и принялся намыливать волосатую грудь и подмышки. При этом он не таясь оценивающе разглядывал Шона.

– Кто здесь главный? – спросил Шон.

– Хотите его увидеть?

– Да.

Моющийся открыл рот и крикнул:

– Эй! Тим!

– Чего тебе? – послышалось из ближайшего фургона.

– Тут к тебе парень.

– Чего ему?

– Говорит, хочет объясниться с тобой насчет своей дочери.

Наступило долгое молчание: человек в фургоне обдумывал услышанное. Потом он спросил:

– Как он выглядит?

– Большой, с дробовиком.

– Ты шутишь!

– Вовсе нет! Он говорит, если ты не выйдешь, он пойдет к тебе.

Клапан фургона осторожно приоткрыли, и в щели показался глаз. От внезапно раздавшегося рева Шон вскочил. Клапан отлетел в сторону, и из фургона выскочил командир проводников.

Он приближался к Шону, вытянув руки, как борец. Мгновение Шон смотрел на него, потом ответил таким же ревом и занял оборонительную стойку.

– Йаа!

Они сошлись грудь к груди и облапили друг друга.

– Тим Кертис, жалкий ублюдок! – Шон смеялся и ревел от боли, потому что Тим пытался вырвать ему бороду.

– Шон Кортни, злобный сукин сын!

Тим просипел это почти беззвучно – объятия Шона мешали ему дышать.

– Давай выпьем! – ударил его Шон.

– Тащи бутылку! – ответил Тим, дергая Шона за ухо.

Наконец они отпустили друг друга, продолжая смеяться, обрадованные неожиданной встречей.

Слуга принес Шону кофе, но Тим презрительно отмахнулся от него.

– Никаких помоев! Неси бутылку бренди из моего сундука.

– Полагаю, вы знакомы! – вмешался человек в ванне.

– Знакомы? Боже, да я пять лет на него работал! – фыркнул Тим. – Откапывал из земли грязное золото. Худшего босса у меня не было.

– Что ж, пришел твой черед, – улыбнулся Шон, – теперь я хочу поработать на тебя.

– Ты слышал, Сол? Болван вздумал записаться к нам.

– Мазлтов. – Купающийся окунул окурок в мутную воду, выбросил его и встал. И протянул Шону мыльную руку. – Добро пожаловать в легион заблудших. Меня зовут Сол Фридман, а вы, как я понял, Шон Кортни. Давайте бутылку, отметим ваше прибытие.

Шум привлек внимание остальных, и Шона представили каждому. Похоже, мундирами проводникам служило хаки без знаков различия, широкополые шляпы и брюки для верховой езды. Всего проводников было десять.

Удалые ребята. Шону их общество понравилось.

Голый, если не считать полотенца вокруг талии, Сол как бармен разлил всем, и все уселись в тени.

Первые двадцать минут Тим Кертис развлекал общество биографическими и физиологическими подробностями карьеры Шона, а Шон сопровождал его рассказ комментариями, вызывавшими взрывы смеха. Было очевидно, что главный остряк в отряде Сол, и он отлично справлялся с этой ролью. Он самый молодой из всех, вероятно, не старше двадцати пяти лет, и самый низкорослый и щуплый. Худое волосатое тело, приятно-уродливое лицо. Шону он понравился.

Час спустя, когда бренди привел всех в состояние той серьезности, которая обычно предшествует дикому разгулу, Шон сказал:

– Капитан Кертис…

– Лейтенант, не забывай, – поправил Тим.

– Ну, лейтенант. Какова наша работа и когда мы за нее примемся?

Тим мрачно заглянул в свой пустой стакан и посмотрел на Сола.

– Ты ему расскажи, – приказал он.

– Я уже упомянул, что мы легион заблудших душ. Все смотрят на нас с жалостью и легким замешательством. Нас обходят стороной, крестясь и бормоча молитву от сглаза. Мы живем здесь собственной колонией прокаженных.

– Почему?

– Ну, во-первых, нами командует самый жалкий невежа во всей армии Наталя. Офицер, который, несмотря на множество медалей, даже девицам не внушит уверенности. Он главный посредник между нами и главным штабом имперской армии. Подполковник Гаррик Кортни, кавалер Креста Виктории и ордена «За выдающиеся заслуги». – Сол смолк, и выражение его лица изменилось. – Надеюсь, не ваш родственник?

– Нет, – без колебаний солгал Шон.

– Слава Богу, – продолжал Сол. – Вот за это к нам относятся с жалостью. Замешательство происходит оттого, что официально никто не признает нашего существования. Даже получению пайков предшествует комический диалог между Тимом и квартирмейстером. Но так как нас называют проводниками, от нас ждут, что мы уйдем отсюда и кого-нибудь куда-нибудь проведем. Поэтому неспособность генерала Буллера продвинуться вперед хотя бы на сто ярдов считается нашим недосмотром. – Сол наполнил свой стакан. – К счастью, у нас еще не иссяк запас бренди.

– Вы хотите сказать, что ничего не делаете? – недоверчиво спросил Шон.

– Едим, спим и пьем.

– И иногда ходим в гости, – добавил Тим. – Сейчас самое подходящее для этого время.

– А к кому вы ходите?

– Всего в пяти милях отсюда живет самая привлекательная женщина округи. У нее собственный бродячий цирк – сорок фургонов и сорок девиц. Они следуют за главной армией, подбадривая и утешая ее. Пошли, пусть нас немного утешат и подбодрят. Если пойдем сейчас, окажемся в начале очереди – первого пришедшего обслуживают первым.

– Предоставляю это вам.

Сол встал и отошел.

– Хороший парень, – заметил Тим ему вслед.

– Это противно его вере?

– Нет. Но он женат и серьезно к этому относится. А ты?

– Не женат.

– Тогда пошли.

Много позже они ехали рядом в лунном свете, пребывая в приятной меланхолии после любви и выпивки. Девушка, принимавшая Шона в своем фургоне, оказалась очень славной и грудастой, как матрона.

– Ты мне понравился, мистер, – сказала она ему потом.

– И ты мне, – правдиво ответил Шон.

И хотя Шон испытывал не больше стыда или замешательства, чем от отправления других естественных нужд, полчаса в постели с чужой женщиной не очень-то ему помогли.

Он напевал песню, которую пела в ту ночь, в бурю, Руфь.

Глава 12

Подполковник Гаррик Кортни аккуратно снял форменный китель и повесил его на вешалку за своим столом.

Как гордая домохозяйка поправляет картину на стене, он несколько раз притронулся к пурпурному шелку, на котором висел тяжелый бронзовый крест, пока не расположил награду к полному своему удовлетворению. Шевеля губами, он в очередной раз прочел «За доблесть» и улыбнулся.

Шампанское, которое он пил за ленчем, создавало у него ощущение, что его мозг напоминает бриллиант – твердый, прозрачный и яркий.

Он сел, повернул кресло к столу и вытянул ноги.

– Впустите! – крикнул он ординарцу и посмотрел на свои сапоги. Разницу невозможно определить, решил он. Никто по внешнему виду не сможет определить, какая нога под лаковой кожей из плоти и костей, а какая вырезана из дерева и искусно прикреплена к культе.

– Сэр.

Услышав этот голос, он виновато вздрогнул и спрятал ноги под стол.

– Кертис! – Он взглянул на человека перед столом. Тим стоял навытяжку, глядя куда-то поверх головы Гарри, и тот не пригласил его сесть. Ему нравилось, что этот рослый ублюдок с двумя здоровыми ногами должен слушаться Гаррика Кортни.

«Пусть постоит». Он ждал, глядя на Тима, и тот наконец переступил с ноги на ногу и кашлянул.

– Вольно!

Теперь невозможно усомниться в том, кто здесь главный.

Гарри взял нож для разрезания бумаги и повертел в руках.

– Гадаете, зачем я вас вызвал? – Он широко улыбнулся. – Что ж, причина в том, что я наконец нашел для вас дело. Сегодня я обедал с генералом Буллером. – Он помолчал, чтобы его слова были усвоены. – Мы обсуждали наступательные действия. Он хотел выяснить, как я оцениваю его планы. – Гарри спохватился. – Ну, это сейчас не важно. Я хочу, чтобы вы со своими людьми обследовали берега реки в обе стороны от Коленсо. Вот, посмотрите. – Он развернул перед Кертисом карту. – Вот здесь и здесь обозначены броды. Проверьте мосты, оба: железнодорожный и второй, по которому проходит дорога; убедитесь, что они невредимы. Сделайте это сегодня ночью. Ваш подробный доклад нужен мне к утру. Можете идти.

– Слушаюсь, сэр.

– Да, Кертис… – Гарри остановил его у выхода из палатки. – Найдите эти броды.

Как только клапан палатки закрылся за американцем, Гарри сунул руку в ящик стола и извлек фляжку, украшенную сердоликом. Открыл и принюхался к содержимому, прежде чем выпить.

На рассвете проводники парами возвращались в лагерь.

Шон и Сол вернулись последними. Они спешились, передали лошадей слугам и присоединились к группе у костра.

– Да?

Тим поднял голову – он сидел у костра на корточках с чашкой кофе в руках. От его мокрой одежды шел пар.

– Железнодорожный мост взорван, но второй нетронут.

– Вы уверены?

– Мы прошли по нему.

– Это уже кое-что, – хмыкнул Тим, и Шон скептически поднял бровь.

– Ты так думаешь? А тебе не пришло в голову, что они не тронули этот мост, потому что хотят, чтобы мы прошли по нему?

Никто не ответил, и Шон устало продолжал:

– Проверяя мосты, мы с Солом осмотрели и их окрестности. Сразу за железнодорожным мостом – цепь небольших холмов. Мы проползли у их подножий.

– И что?

– На этих холмах буров больше, чем игл на шкуре дикобраза. Тому, кто попытается днем пройти по мосту, выпустят кишки.

– Отличная перспектива, – проворчал Том.

– Очаровательно, верно? Чем больше об этом думаю, тем больше хочется выпустить газы. А вы что нашли?

– Много воды. – Тим посмотрел на свою мокрую одежду. – Глубокой.

– Никакого брода, – мрачно подвел итог Шон.

– Нет. Но мы нашли на берегу паром с пробитым дном. Возможно, поэтому на карте здесь и обозначен брод.

– Итак, ты сообщишь своему любимому полковнику хорошие новости. – Сол улыбнулся. – Ставлю пять против одного, что из этого ничего не воспоследует. Мое предположение: в течение двух следующих дней генерал Буллер нападет на Коленсо. Будь у него возможность переправить через этот мост пару тысяч солдат, у него появился бы шанс.

Тим мрачно посмотрел на него.

– И проводники пойдут первыми. Тебе хорошо. Твой рабби сделает тебя неуязвимым. А мы-то как?

– Но брод обозначен на карте! – протестовал подполковник Гаррик Кортни. Он наклонил голову, так что Тим видел розовую кожу в просветах, оставленных в светлых волосах расческой.

– Я видел на картах драконов и морских чудовищ, сэр, – ответил Тим, и Гарри холодно посмотрел на него светло-голубыми глазами.

– Вам платят не за то, чтобы вы корчили из себя шута, Кертис.

– Прошу прощения, сэр.

Гарри нахмурился: Кертис умел произнести «сэр» так, что это звучало как оскорбление.

– Кого вы посылали? – спросил он.

– Я ходил сам.

– Вы могли не заметить его в темноте.

– Если бы брод существовал, к нему по крайней мере вела бы дорога. Я не мог ее пропустить, сэр.

– Но в темноте вы могли ошибиться, – настаивал Гарри. – Могли пропустить то, что очевидно при дневном свете.

– Что ж, сэр…

– Ладно. – Гарри решительно продолжал: – Теперь мосты. Вы говорите, они нетронуты.

– Только дорожный мост, сэр.

– Но?..

– Люди, которых я послал, докладывают, что холмы за мостом сильно укреплены. Похоже, мост оставили нарочно в качестве приманки.

– Кертис… – Гарри положил нож для разрезания бумаги перед собой на карту. Нос его с трудом втискивался в промежуток между глазами, и когда Гарри поджимал губы, напоминал птицу – воробья, маленького коричневого воробья. – Кертис, – негромко повторил Гарри. – Мне кажется, вы относитесь к нашему делу без энтузиазма. Я послал вас на задание, а вы возвращаетесь с длинным перечнем отговорок. Не думаю, что вы понимаете, как это для нас важно.

«Чирик-чирик, воробушек». Тим улыбнулся, и Гарри вспыхнул.

– Например. Кого именно вы послали на разведку этих мостов? Надеюсь, это надежные люди?

– Да, сэр.

– Кого именно?

– Фридмана.

– А, маленького еврея-адвоката? Разумный выбор, Кертис, похвально разумный.

Гарри чихнул и взял носовой платок.

«Бог мой! – подумал Кертис. – Ко всем прочим своим достоинствам этот воробьишко еще и антисемит».

– А кто был второй?

– Новобранец.

– Новобранец? Новобранец!

Гарри бросил нож и возмущенно воздел руки.

– Я работал с ним до войны. И хорошо его знаю, сэр. Превосходный человек, я доверяю ему больше, чем любому другому. Кстати, я хотел просить вас присвоить ему звание сержанта.

– И как зовут это сокровище?

– Забавно, но он ваш однофамилец, сэр. Хотя говорит, что вы с ним не родственники. Его зовут Кортни. Шон Кортни.

Медленно, очень медленно, лицо Гарри изменилось. Оно стало невыразительным, бесстрастным. И бледным – безжизненной, прозрачной бледностью, как у трупа. Из глаз исчезла всякая жизнь – они смотрели внутрь, в тайны далекого прошлого. В его темные закоулки, где маленький мальчик поднимался по холму.

Он пробирался сквозь густые кусты, бежал на сильных молодых ногах. Поднимался по склону в глубокой тени, ощущая запах перегнившей листвы и слыша жужжание насекомых, потея на летней натальской жаре, напряженно всматриваясь вперед, чтобы разглядеть самца антилопы чекана, на которого они охотились. Собака рвалась с поводка, и мальчик испытывал такое же нетерпение.

Собака гавкнула, и впереди в кустах сразу возникло шевеление, задвигалось большое тело, копыто ударило о камень, послышались звуки стремительного бегства.

Выстрел, гулкий грохот, крик самца, его тело бьется на траве; крик Шона, высокий и восторженный: «Я свалил его! Попал с первого же выстрела! Гарри, Гарри, я его свалил, свалил!»

Собака тащит его вперед, на солнечный свет, взбудораженный Шон бежит к нему вниз по склону и несет дробовик.

Шон падает, ружье вылетает у него из рук. Гром второго выстрела, удар, выбивающий землю у Гарри из-под ног.

Теперь он сидит в траве и смотрит на ногу. Из алой плоти торчат осколки белой кости, толчками выплескивается кровь, темная и густая, как патока.

– О Боже, Гарри, я не хотел!.. Я поскользнулся. Честно, поскользнулся…

Гарри содрогнулся, все его тело свело судорогой, нога под столом дернулась.

– Что с вами, сэр?

В голосе Тима озабоченность.

– Все в порядке, благодарю вас, Кертис. – Гарри пригладил волосы на висках. Здесь у него глубокие залысины, линия волос неровная. – Пожалуйста, продолжайте.

– Вот я и говорю – похоже на ловушку. Они оставили мост, потому что…

– Ваша обязанность – собирать информацию, Кертис. А ее оценка – дело штаба. Полагаю, вы закончили свой отчет? Хорошо, можете идти.

Он должен выпить, немедленно. Его рука уже лежала на ручке ящика.

– Да, Кертис. – Его голос стал хриплым от ужасной сухости в горле, но он преодолевал эту сухость. – Повышение, о котором вы говорили, одобрено. Сделайте этого человека сержантом.

– Хорошо, сэр.

– Конечно, в случае лобовой атаки на мост он пойдет в первых рядах как проводник.

– Сэр?

– Вы ведь понимаете, что это необходимо? – Тим никогда не слышал у полковника столь льстивого тона. Как будто он нуждался в одобрении Тима. Как будто пытался оправдать свое решение. – Я хочу сказать, он знает мосты. Он проходил по ним. Он знает, что там и как, верно?

– Да, сэр.

– И к тому же он сержант. Я хочу сказать, нужно послать кого-то со званием… мы не можем посылать туда кого попало.

– Я могу пойти сам, сэр.

– Нет, нет. Вы нужны у брода.

– Как прикажете.

– Не забудьте, ясно? Пошлете его?

Он почти умоляет.

– Пошлю, – ответил Тим и вышел из палатки.

Гарри рывком раскрыл ящик – его ногти торопливо скребли жесткое дерево в стремлении найти фляжку.

«Генералу сэру Редверсу Буллеру, кавалеру Креста Виктории, командующему британской экспедиционной армией в Натале, Чивли, 19 декабря 1899 года.

Сэр, имею честь доложить, что в соответствии с полученными приказами офицеры и солдаты Натальского корпуса проводников в ночь на 18 декабря провели разведывательную операцию.

Результаты приводятся ниже.

Брод, обозначенный на прилагаемой карте «А». Хотя брод позволяет переправить большое количество людей, подходы к нему в темноте найти трудно; ночная переправа не рекомендуется.

Мост, обозначенный на прилагаемой карте «B». Дорожный мост на основе металлических конструкций. В настоящее время не разрушен, вероятно, благодаря прочности сооружения, помешавшей противнику уничтожить его.

Мост, обозначенный на прилагаемой карте «С». Железнодорожный мост, тоже металлический, но он разрушен неприятелем.

Генерал, военнослужащие НКП, проникшие на противоположный берег реки Тугелы, обнаружили неприятеля на холмах, обозначенных «D» и «E». Однако ни присутствия артиллерии, ни значительных сил противника не отмечено.

Кортни Г., подполковник, командир НКП. Действующая армия».

«ВЫДЕРЖКА ИЗ БОЕВОГО ПРИКАЗА ГЕНЕРАЛА СЭРА РЕДВЕРСА БУЛЛЕРА, КАВАЛЕРА КРЕСТА ВИКТОРИИ. ПОДПИСАНО ВЕЧЕРОМ 19 ДЕКАБРЯ 1899 ГОДА.

Частям под командованием бригадира Литтлтона продвинуться вперед и захватить деревню Коленсо. Затем захватить и удержать металлический мост и очистить от неприятеля холмы на противоположном берегу (см. прилагаемую карту)».

Глава 13

Они лежали бок о бок в траве, их рубашки намокли от росы. Ночь была тиха и неподвижна.

На небе ни облачка и очень яркие звезды. Впереди серебряная полоска Млечного Пути рельефно выделяла холмы над Тугелой, придавая им угрожающий вид.

Сол громко зевнул, и Шон тоже, невольно. Хотя они всю ночь не спали, это была не усталость – перед броском вперед, прямо на бурские ружья, давали себя знать натянутые нервы…

– До рассвета еще полтора часа, – прошептал Сол, и Шон хмыкнул. Что толку считать часы? В шесть сорок семь встанет солнце, и британская армия двинется за ними вперед по коричневой травянистой равнине.

Шон снова привстал на колени и обвел взглядом местность перед собой, медленно оглядывая берега Тугелы и стальной дорожный мост в ста ярдах впереди, проверяя, не прибавилось ли кустов у воды, не переместились ли они. Удовлетворенный, он снова лег.

– Боже, как холодно!

Шон почувствовал, как дрожит рядом с ним Сол, и с улыбкой ответил:

– Скоро согреемся.

Ясное ночное небо рассеяло вчерашнюю жару, трава мокрая, к холодным стволам ружей трудно прикасаться, но Шон давно научился не обращать внимания на неудобства. При необходимости он мог лежать совершенно неподвижно, позволяя мухам цеце садиться на шею и вонзать свои раскаленные жала в нежную кожу за ушами. Тем не менее, когда начало светать и настало время двигаться, он испытал облегчение.

– Ну я пошел, – прошептал он.

– Удачи. Когда вернешься, тебя будет ждать завтрак.

Предстояла работа для одного человека. Работа, которой Шон не радовался.

Они убедились, что на этой стороне реки буров нет; теперь, в последнюю минуту, когда бурам уже поздно менять расположение, кто-то должен переправиться и установить, какие силы удерживают мост. Пара бурских «максимов», накрывающих мост огнем, или даже заложенные заряды, готовые к взрыву, означали бы, что шансы на успех не просто незначительны – их нет.

Шон переместил ружье на спину и пополз в траве. Дважды он останавливался и прислушивался, но времени было мало – через час рассветет. Шон дополз до моста и залег в его тени, глядя на противоположный берег.

Никаких признаков движения. В сумерках холмы казались спинами темных китов в травяном море. Шон прождал пять минут – достаточно, чтобы шевельнулся даже самый усердный часовой.

– Начнем! – прошептал Шон и неожиданно испытал страх. Он даже не сразу узнал это чувство, потому что пережил его всего три-четыре раза за всю жизнь, но никогда по столь ничтожной причине. Он сидел у стальной опоры моста, чувствуя слабость в ногах и жжение в животе. И, только уловив в глубине горла вкус, похожий на вкус смеси рыбьего жира с чем-то давно сгнившим, он понял, что это.

«Я боюсь». Но удивление сразу сменилось тревогой.

Так вот как это бывает. Он знал, что такое бывало с другими. Слышал, как об этом говорили вечерами у лагерных костров, помнил слова и стоящую за ними жалость.

«Ja, слуга привел его в лагерь. Он дрожал как в лихорадке. Я подумал, он ранен.

– Дэниел, – спросил я, – Дэниел, что случилось?

– Сломалось, – ответил он; по его бороде текли слезы. – Сломалось у меня в голове. Я слышал, как оно сломалось. Бросил ружье и побежал.

– Он напал на тебя, Дэниел?

– Нет. Я даже не видел его, только слышал, как он кормится в буше. И тут у меня в голове сломалось, и я побежал.

– Он не был трусом. Я много раз охотился с ним, видел, как слон падал от его выстрела так близко, что едва не задевал ствол ружья. Он был хороший охотник, но слишком ушел в эту жизнь. И неожиданно что-то сломалось в его голове. Больше он не охотился».

«Я оброс страхом, как корабль обрастает ниже ватерлинии ракушками и водорослями, и теперь он готов утянуть меня под воду», – осознал Шон. И понял, что если сейчас побежит, как тот старый охотник, больше ему никогда не охотиться.

Он сидел скорчившись в темноте. Его сковал ледяной страх – он покрылся испариной, несмотря на холодный рассвет, и его затошнило. Это было физическое недомогание – Шон тяжело дышал разинутым ртом, маслянистая жидкость из живота рвалась наружу, он так ослабел, что ноги задрожали и ему пришлось ухватиться за стальную опору моста.

Так он простоял минуту, подобную вечности. Потом начал бороться со страхом, подавлять его, заставляя себя двигаться вперед, а ноги окрепнуть. И усилием воли, совсем близкий к бесконечному позору, не позволил сфинктеру расслабиться.

Он понял: старая шутка о трусах не лжет. И применима и к нему.

Шон пошел по мосту: не спеша поднять ногу, выдвинуть вперед, опустить и перенести на нее вес тела… Дышал он тоже спокойно и медленно, делая каждый вдох и выдох по команде сознания. Теперь он не мог доверить своему телу выполнение даже простейших функций – после того как оно так чудовищно его предало.

Если бы буры ждали на мосту, в то утро они убили бы его. Он не таясь медленно шел по середине моста в звездном свете, тяжелый и большой, и его ноги гулко ступали по металлу.

Металл под ногами сменился камнями. Противоположный берег.

Шон продолжал идти, спускаясь по середине дороги, следуя за ее мягким изгибом к темным холмам.

Он шел не один – ужас ревел в его голове, точно бурное море. Ремень соскользнул с плеча, ружье упало на дорогу. Шон стоял целую минуту, прежде чем решился наклониться и поднять его.

Потом он повернулся и пошел назад. Шел медленно, считая шаги, стараясь отсчитывать секунды и принуждая себя не бежать.

Он знал – если страх победит, с ним будет покончено. Он никогда больше не сможет охотиться.

– С тобой все в порядке?

Сол ждал его.

– Да.

Шон опустился на землю рядом с ним.

– Видел что-нибудь?

– Нет.

Сол смотрел на него.

– Ты уверен, что все в порядке?

Шон вздохнул. Когда-то он уже пугался. Страх пришел к нему в шахте под обрушившимися камнями. Потом в той же шахте он поборол его и вышел один, без страха. И на этот раз он точно так же надеялся оставить страх на том берегу, но страх последовал за ним. И Шон понял, что страх его никогда не покинет. Теперь он всегда будет рядом.

«Придется обуздать его, – подумал он. – Приучить к узде и седлу».

– Да, со мной все в порядке, – ответил он Солу. – Который час?

– Полшестого.

– Пошлю Мбежане обратно.

Шон встал и пошел туда, где с лошадьми ждал Мбежане.

Он протянул Мбежане небольшой квадрат зеленой ткани – оговоренный заранее сигнал о том, что ни мост, ни деревню не защищают крупные силы.

– Я вернусь, – сказал Мбежане.

– Нет. – Шон покачал головой. – Тебе здесь нечего делать.

Мбежане отвязал лошадей.

– Оставайся с миром.

– Иди с миром.

Шон радовался, что Мбежане здесь не будет – он не сможет стать свидетелем, если Шона сломает этот вновь обретенный страх.

«Нет, я не должен сломаться, – мрачно решил он. – Сегодня день испытания. Если я его выдержу, значит я, вероятно, обуздал страх».

Он вернулся туда, где в темноте ждал Сол. Лежа рядом, они наблюдали рассвет.

Глава 14

Тьма отступала, с каждой минутой поле их зрения расширялось. Теперь мост четким геометрическим рисунком выделялся на темных холмах.

Потом Шон смог разглядеть темные кусты на фоне более светлой травы и камня.

Новорожденный свет искажал расстояния, делал высоты впереди более далекими и уже не враждебными. Над рекой длинной вереницей пролетели цапли – они летели достаточно высоко, чтобы попасть в лучи солнца, и казались ярко сверкающими золотыми птицами в мире теней. С рассветом поднялся холодный ветер, его шорох в траве смешивался с журчанием речной воды.

Потом солнце осветило холмы, словно благословляя армию Республики. Туман в ущельях корчился в агонии от его тепла, и настал день, светлый и чистый, как роса.

Шон в бинокль разглядывал возвышения впереди.

В сотнях мест виднелись дымы, словно вся армия буров варила кофе.

– Думаешь, они нас заметили? – спросил Сол.

Шон покачал головой, не опуская бинокль. Два небольших куста и укрытие из травы надежно скрывали их.

– Ты уверен, что с тобой все в порядке? – снова спросил Сол.

Лицо Шона было искажено болезненной гримасой.

– Живот болит, – хмыкнул Шон. «Пусть начнется. Пусть поскорей начнется». Ожидание хуже всего.

И тут земля под Шоном задрожала; дрожь была очень слабая, но Шон почувствовал облегчение.

– Пушки пошли. – Он встал, используя кусты как укрытие, и оглянулся.

Единой колонной, через строго равные интервалы пушки двигались к полю боя. Они были еще далеко и казались крошечными, но быстро росли; всадники на передних лошадях каждой упряжки подгоняли ее. Они подъехали ближе – Шон увидел, как поднимаются и опускаются руки с хлыстами, услышал грохот колес и крики всадников.

Шестнадцать пушек, сто пятьдесят лошадей, которые их тащат, и сто человек, которые их обслуживают. Но на обширной равнине у Коленсо колонна казалась маленькой и незначительной. Шон посмотрел за нее и увидел марширующую следом пехоту: выстроившись в подобные частоколу шеренги, тысячи солдат ряд за рядом шли по равнине. Шон почувствовал прежнее дикое возбуждение. Он знал, что армия движется по ориентирам, которые ночью установили они с Солом, и что им первым из всех этих тысяч предстоит пройти по мосту.

Возбуждение, которое он испытывал сейчас, отличалось от всего пережитого раньше. Оно было острее, пикантнее, приправленное красным перцем страха. Впервые в жизни Шон почувствовал, что страх может быть приятным.

Он следил, как разворачиваются люди и орудия – фигуры на коричневом игровом поле, которые победят или погибнут в зависимости от того, какие карты сдаст война. И знал, что он – одна из этих фигур. Это знание одновременно пугало и заставляло ликовать.

Пушки были уже близко. Шон разбирал отдельные слова в криках верховых, видел на их лицах такое же возбуждение.

Близко… пожалуй, слишком близко. Шон тревожно оглянулся на грозные высоты за рекой, измеряя расстояние. Около двух тысяч ярдов, дальность ружейного выстрела. А орудия продолжали движение.

– Боже, они с ума сошли? – вслух спросил Шон.

– Пора начинать обстрел. – Сол тоже понял опасность. – Нельзя подходить ближе.

А орудия неумолимо приближались. Звуки их движения превратились в низкий гром; за ними с влажной от росы земли лениво поднималось облако пыли; на губах лошадей выступила пена, постромки натягивались.

– Они в пределах досягаемости. Остановитесь, ну! – простонал Шон. – Это будет бойня.

Всадники поднимались на стременах, проверяя состояние колес. Артиллеристы спрыгивали с лошадей, отпуская их на волю, а сами принимались отцеплять и разворачивать пушки. И в этот миг беспомощности, когда люди толпились у орудий, разворачивая их к холмам, под истерическое ржание вставших на дыбы лошадей, в эти мгновения, раньше чем снаряды были выгружены и ровными рядами разложены возле пушек, – именно тогда буры открыли огонь. Звуки выстрелов не были воинственными, им не хватало ярости – ослабленные расстоянием, они напоминали хлопки сотни шутих, и поначалу последствия не были заметны. Достаточно густая трава скрывала удары пуль, а пыль слишком пропиталась росой, чтобы подниматься, обозначая места попаданий.

Потом упала и забилась лошадь, она потащила за собой и вторую. Два человека бросились перерезать упряжь, но один не добежал. Он неожиданно сел в траву и поник головой. Упали еще две лошади, одна дико мотала ногой – пуля перебила ее выше колена.

– Убирайтесь! – закричал Шон. – Уходите, пока есть время! – но его голос не долетел до артиллеристов, заглушенный криками людей и раненых лошадей. Послышался новый звук, который Шон не сумел определить, – звук, похожий на стук града по жестяной крыше: вначале отдельные удары, потом все более частые, словно в неровном ритме застучали сотни молотов, – и Шон понял, что это пули бьют по металлу пушек.

Он видел, как артиллерист рухнул и заклинил затвор; его оттащили. Подносчик снарядов уронил свой груз и упал; его ноги задергались, потом застыли. Одна из лошадей вырвалась и поскакала по равнине, волоча за собой оборванную упряжь. Из травы возле батарей поднялась стая диких фазанов и полетела в сторону реки, потом на быстрых крыльях опустилась в укрытие. А за пушками ряды пехоты продолжали невозмутимо приближаться к лабиринту домов покинутой деревни Коленсо.

И вдруг с грохотом, от которого задрожала земля, выбросив шестнадцать длинных столбов голубого дыма, заговорили орудия.

Шон успел повернуть бинокль и увидеть на вершине первые разрывы. Быстро расцвели зеленовато-желтые злые цветы пламени лиддита, потом по ветру потянулся густой черный дым.

Снова загремели орудия, и опять – с каждым залпом все более беспорядочно, пока грохот не стал непрерывным.

Четкая линия холмов расплылась и потерялась в пыли и парах лиддита. Был виден и дым – его сероватый покров, сотканный выстрелами из тысяч ружей, опоясал высоты.

Шон быстро поставил прицел своего «ли-метфорда» на тысячу ярдов, лег, опираясь на локти, и начал вслепую стрелять в окутывающий высоты дым. Рядом с ним стрелял Сол.

Шон дважды опустошил магазин, прежде чем снова оглянулся на орудия.

Темп огня снизился. Большинство лошадей лежали в траве. Лафеты тащили за собой мертвецов; за ними укрывались тяжело раненные. Там, где орудие обслуживали шестеро артиллеристов, сейчас подносили снаряды и вели стрельбу лишь трое или четверо.

– Дураки, проклятые дураки, – прошептал Шон и снова начал стрелять, сосредоточив все внимание на том, чтобы одним движением отвести затвор, снова продвинуть его вперед, посмотреть в прицел на дымное облако и выстрелить. Он не считал выстрелы и, всякий раз как затвор щелкал пустой, доставал из патронташа новую обойму и перезаряжал ружье. Он взмок и почувствовал, как пот стекает из-под мышек; в ушах гудело от выстрелов, плечо начинало болеть.

Постепенно его охватило ощущение нереальности происходящего, вызванное грохотом орудий и запахом горящего пороха. Казалось, он вечно будет лежать тут и стрелять в ничто, в дым. Потом реальность отступила еще дальше, осталась только мушка прицела, выделяющаяся в аморфном тумане. Уши Шона заполнила оглушительная тишина, погасившая звуки битвы. Он был одинок и спокоен; от одуряющих потоков дыма и непрерывных одинаковых движений – зарядить, выстрелить – его тело отяжелело, а ум отупел.

Неожиданно это прекратилось. Над ними словно пронеслись с шумом гигантские крылья, вращаясь, расширяясь, вырастая в небе, как цветок.

– Что за…

– Шрапнель! – выдохнул Сол. – Теперь им конец.

С грохотом и треском бурские норденфельдты высаживали на равнину свои ватные цветы дыма, обрушивая на орудия и еще работающих у них людей свистящую, ослепляющую сталь.

Потом послышались голоса. Ошеломленному орудийным грохотом Шону потребовалась минута, чтобы определить их источник. Он совсем забыл о пехоте.

– Сомкнуть ряды! Держать строй!

– Не бежать! Спокойней, ребята. Не бежать.

Длинные ряды людей, которые выгибались и снова распрямлялись по приказам офицеров. Держа строй, солдаты неторопливо шли, прижимая к груди ружья; вот они миновали пушки. За ними на равнине оставались фигуры в хаки; некоторые лежали неподвижно, другие дергались и кричали.

Но как только в рядах появлялись бреши, их тут же заполняли под крики:

– Сомкнуть ряды! Сомкнуться на фланге!

– Они идут на железнодорожный мост. – Шон почувствовал приближение катастрофы. – Разве они не знают, что он разрушен?

– Надо остановить их.

Сол поднялся и встал рядом с Шоном.

– Почему эти придурки не держатся ориентиров? – гневно выкрикнул Шон вопрос, на который не было ответа. Он сделал это, чтобы потянуть время, отсрочить миг, когда придется покинуть непрочное укрытие из травы и выйти на открытое место, под шрапнель и огонь «маузеров». Страх вернулся. Шон не хотел выходить туда.

– Пошли, Шон. Мы должны их остановить.

И Сол побежал к приближающимся рядам пехотинцев; он походил на тощую маленькую обезьяну. Шон глубоко вдохнул и на мгновение задержал выдох, прежде чем последовать за Солом.

В двадцати шагах перед первым рядом пехоты энергично вышагивал на длинных ногах офицер с обнаженной шпагой в руке.

– Эй, вы! – крикнул ему Шон и замахал шляпой, чтобы привлечь внимание. Это ему удалось. Офицер посмотрел на него яркими голубыми глазами (как уколол штыком), и нафабренные кончики его усов дернулись. Он зашагал в сторону Шона и Сола.

– Вы идете не к тому мосту, – крикнул Шон высоким от волнения голосом. – Мост взорван, там не перейти!

Офицер подошел к ним и остановился.

– А вы, к дьяволу, кто такие, позвольте узнать?

– Проводники… – начал Шон и дернулся – пуля из «маузера» ударила в землю у его ног. – И уберите эту вашу проклятую шпагу! Она понадобится вам на том берегу, где ждут буры.

Офицер, полковник, судя по знакам различия на плечах, посмотрел на Шона, нахмурившись.

– Обратитесь по форме, сержант.

– К черту! – ответил Шон. – Поворачивайте отряд к дорожному мосту. – Он показал на металлическое сооружение слева, которое виднелось сквозь колючие деревья. – Если будете продолжать идти в этом направлении, вас разорвут на куски.

Еще мгновение полковник смотрел на Шона своими колючими глазами, потом поднес к губам серебряный свисток и резко свистнул.

– В укрытие! – закричал он. – В укрытие!

Первый ряд немедленно залег в траву. Остальные ряды утратили свою стройность, солдаты колебались.

– В деревню! – крикнул кто-то. – Укрыться в домах!

И вся тысяча солдат наперегонки бросилась укрываться в пустых домах Коленсо.

Они бежали по тихим улицам, ныряли в двери и окна.

Через тридцать секунд все исчезли.

– Теперь в чем дело? – спросил полковник, снова поворачиваясь к Шону. Шон, сознавая, что они стоят открыто и что в отсутствие других целей буры начинают проявлять к ним повышенный интерес, нетерпеливо повторил свое объяснение.

– Вы уверены?

– Черт побери! Конечно, уверен. Мост разрушен, а все проволочные заграждения сброшены в реку. Вам по нему не пройти.

– Идемте со мной.

Полковник пошел к ближайшему дому, Шон за ним. Впоследствии он никак не мог понять, как ему удалось пройти эти сто ярдов и не побежать.

– Ради Бога, уберите шпагу, – сказал он полковнику под свист пуль.

– Нервничаете, сержант?

Полковник впервые улыбнулся.

– Вы чертовски правы.

– Я тоже. Но я не могу допустить, чтобы мои люди поняли это, верно? – Он поправил перевязь на поясе и сунул под нее шпагу. – Как вас зовут, сержант?

– Шон Кортни, Натальский корпус проводников. А вас?

Шон инстинктивно пригнулся, когда мимо его головы просвистела пуля, и полковник улыбнулся фамильярности вопроса.

– Ачесон. Джон Ачесон. Второй батальон шотландских стрелков.

Они дошли до дома. Не в силах больше сдерживаться, Шон благодарно нырнул в кухонную дверь и обнаружил внутри Сола. Тот протянул Шону сигару и поднес спичку.

– Эти сумасшедшие южане! – сказал он. – Да и ты не лучше – прогуливаешься в разгар боя.

– Ну хорошо, Кортни. – Ачесон тоже вошел в кухню. – Давайте рассмотрим положение дел.

Он молча слушал, пока Шон передавал все подробности. Шону приходилось повышать голос, чтобы перекричать свист и грохот бурской артиллерии и рев тысячи ружей Ли-Метфорда, отвечавших из окон и дверей деревенских домов. Кухню превратили в перевязочную, и стоны и шепот раненых усиливали сумятицу и шум.

Когда Шон договорил, Ачесон подошел к окну. Он посмотрел на железнодорожную линию, где в парадном строю стояли орудия, но молчали. Уцелевшие артиллеристы уносили своих раненых в глубокую донгу – ущелье в тылу батареи.

– Бедняги, – прошептал Шон. Он видел, как одному из убегающих артиллеристов пуля попала в голову, так что каска отлетела в розовом облаке крови.

Это зрелище как будто подействовало и на Ачесона.

– Ну ладно, – сказал он. – Пойдем по дорожному мосту. Идемте, Кортни.

За ними раздался крик, и Шон услышал, как упал человек. Но не оглянулся. Он смотрел на мост впереди. Хотя его ноги механически двигались, мост как будто не приближался. Здесь, у реки, колючие деревья росли гуще и давали некоторое укрытие от пуль безжалостных стрелков на противоположном берегу. Но люди продолжали падать под свист шрапнели.

– Давайте перейдем! – крикнул сзади Сол. – Займем лучшие места на той стороне.

– Идем, – согласился Шон, и они побежали. Они первыми вбежали на мост, Ачесон за ними.

Выкрашенный серой краской металл покрылся шрамами от пуль, но – о чудо! – мост неожиданно кончился. Они очутились на противоположном берегу Тугелы.

Рядом с дорогой тянулась дренажная канава, и оба с облегчением нырнули в нее. Шон оглянулся. По мосту бежала масса людей в хаки; всякое подобие порядка исчезло, когда солдаты вошли в узкое горло моста, а бурские пули продолжали косить их.

Перебравшись через мост, передовые рассыпались по берегу в обе стороны, а на мосту шла настоящая бойня. Плотная масса бранящихся, сердитых, испуганных и умирающих людей.

Увиденное ужаснуло Шона.

Мертвые и раненые падали через низкие перила моста в бурные воды Тугелы, чтобы утонуть или попытаться добраться до берега. Но поток людей на мосту не иссякал. Перебежавшие укрывались в канавах и за склоном речного берега.

Шону было ясно, что атака захлебывается. Когда уцелевшие прыгали в канаву и прижимались к ее дну, Шон по их лицам видел, что они вконец лишились присутствия духа. Бойня на мосту уничтожила дисциплину, которая удерживала людей в аккуратно двигавшихся рядах; рядовые и офицеры смешались в усталую испуганную толпу. Группы, залегшие в канавах и на берегу, были разъединены; укрытий для продолжавших прибывать людей не хватало. Огонь буров не ослабевал, мост был забит грудами тел, и теперь каждой следующей волне приходилось перебираться через них, наступая на мертвых и раненых, а пули из бурских ружей продолжали хлестать по ним, как принесенный ветром дождь.

Ручьи яркой свежей крови стекали по опорам моста, страшно выделяясь на коричневой краске, поверхность реки окрасилась в шоколадно-коричневый цвет, и пятно этого цвета медленно расширялось вниз по течению. Тут и там отчаянные голоса пытались перекрыть какофонию боя в попытках навести порядок.

– Здесь двадцать первый. Начиная с меня двадцать первый.

– Огонь без приказа. По высотам. Десять быстрых выстрелов.

– Носилки сюда!

– Билл! Где ты, Билл?

– Боже! Господи Иисусе!

– Вставайте, парни! Вставайте!

– Двадцать первый, примкнуть штыки!

Некоторые по плечи высунулись из канав, отвечая на огонь буров, кое-кто уже пил из фляг с водой. Сержант пытался исправить заклинившее ружье и негромко бранился, не поднимая головы. Рядом с ним, прислонившись спиной к стене, широко расставив ноги, сидел человек и смотрел, как кровь течет из раны в его животе.

Шон встал, и ему в щеку дохнул ветер, поднятый пролетевшей пулей. В животе у него свернулась холодная змея страха. Он выбрался из канавы.

– Пошли! – крикнул он и побежал к холмам.

Перед ним расстилалась открытая местность, похожая на луг, впереди провисло на столбах старое проволочное ограждение. Он добежал до него, занес ногу и с силой пнул столб. Столб сломался на уровне земли, проволока упала. Шон перепрыгнул через нее.

– Они не идут! – крикнул позади Сол, и Шон остановился.

Они вдвоем стояли посреди поля, и ружья буров старательно искали их.

– Беги, Сол! – крикнул Шон и сорвал шляпу. – Вперед, ублюдки!

Он помахал шляпой солдатам.

Пуля прошла на волосок от него, он пошатнулся от ветра, поднятого ее полетом.

– Сюда! За нами! Вперед!

Сол не бросил его. Он возбужденно приплясывал и размахивал руками.

– Вернитесь! – услышали они голос Ачесона. Полковник по пояс высунулся из канавы. – Возвращайтесь, Кортни!

Атака захлебнулась. Шон сразу увидел это и понял мудрость решения Ачесона. Дальнейшее продвижение по открытому полю перед высотами – настоящее самоубийство. Решимость, которая гнала его вперед, дрогнула, ужас порвал поводок, на котором Шон его удерживал. Шон побежал назад, всхлипывая, пригибаясь, двигая локтями в такт движению парализованных ужасом ног.

Неожиданно в бежавшего рядом Сола попала пуля. Она угодила ему в голову, бросила вперед; ружье выпало у него из рук. Крича от боли и удивления, он упал и проехался на животе.

Шон не остановился.

– Шон! – услышал он за собой голос Сола. – Шон!

Крик был полон отчаяния и ужаса, но Шон закрыл перед ним сознание и бежал к безопасности канавы.

Оставь его, кричал ужас Шона. Оставь его. Беги! Беги!

Сол с окровавленным лицом полз следом, не сводя глаз с лица Шона.

– Шон!

Оставь. Отвернись. Брось его. Но в этом жалком, залитом кровью лице теплилась надежда – пальцы Сола впивались в жесткую траву, и он волокся вперед.

Вопреки всем доводам рассудка Шон вернулся к нему.

Пришпориваемый ужасом, он нашел в себе силы, чтобы поднять Сола и бежать дальше с ним.

Ненавидя себя как никогда раньше, Шон брел к дренажной канаве с Солом на руках. Время замедлилось и словно растянулось в целую вечность.

– Будь ты проклят! – с ненавистью кричал он Солу. – Пошел к чертям!

Эти слова – красноречивое выражение ужаса – легко срывались с губ.

Но тут земля ушла у него из-под ног, и он упал. Вдвоем они перевалились в канаву, и Шон откатился от Сола. Он лежал, прижимаясь лицом к земле, и дрожал, словно в лихорадке.

Медленно возвращался он из далей, куда загнал его страх, и наконец смог поднять голову.

Сол сидел у стенки канавы. Лицо его было вымазано грязью и кровью.

– Как дела? – прохрипел Шон, и Сол тускло посмотрел на него.

Ярко светило солнце, было очень жарко. Шон снял пробку с фляги с водой и поднес горлышко к губам Сола. Сол с трудом глотнул, вода полилась из угла его рта на подбородок и рубашку.

Потом Шон напился сам, отдуваясь от удовольствия.

– Посмотрим твою голову.

Он снял с Сола шляпу, и кровь, собравшаяся за тульей, свежим потоком хлынула Солу на шею. Разведя влажные черные волосы, Шон увидел царапину на коже.

– Только задело, – сказал он и поискал в кармане Сола санитарный пакет. Обвязывая голову Сола неаккуратным тюрбаном, он заметил странную тишину, воцарившуюся на поле. Эту тишину не нарушали, а скорее подчеркивали голоса окружающих и отдельные выстрелы с высот.

Бой кончился. «По крайней мере мы перебрались через реку, – с горечью подумал Шон. – Осталось только вернуться».

– Как ты себя чувствуешь? – Он смочил носовой платок и вытер кровь и грязь с лица Сола.

– Спасибо, Шон.

Неожиданно Шон понял, что глаза Сола полны благодарности, и это смутило его. Он отвел взгляд.

– Спасибо тебе – за то, что пошел за мной. Я никогда не забуду этого. Никогда в жизни.

– Ты бы сделал то же самое.

– Нет, не думаю. Я бы не смог. Я испугался, я ужасно испугался, Шон. Ты никогда этого не узнаешь. Не узнаешь, что значит так испугаться.

– Забудь, Сол. Оставим это.

– Я должен тебе сказать. Я у тебя в долгу – отныне я у тебя в долгу. Если бы ты не вернулся за мной… Я бы остался там. Я у тебя в долгу.

– Заткнись, черт побери!

Шон увидел, что выражение глаз Сола изменилось – зрачок сузился, превратился в точку. Сол бессмысленно, по-идиотски качал головой. Пуля контузила его. Но это не смягчило гнев Шона.

– Заткнись! – рявкнул он. – Думаешь, я не знаю страха? Я там так испугался… я ненавидел тебя. Слышишь? Я тебя ненавидел!

Потом Шон сбавил тон. Он должен объяснить Солу – и себе. Выговориться, оправдать свой страх и найти ему место в общем порядке вещей.

Неожиданно он почувствовал себя очень старым и мудрым. В его руках ключ к загадке бытия. Все так ясно, потому что он наконец понял это и может объяснить другим.

Они сидели на солнце, в стороне от окружающих, и Шон перешел на настойчивый шепот, пытаясь заставить Сола понять, пытаясь передать ему знание, которое содержало всю правду.

Рядом с ними лежал капрал-стрелок. Лежал на спине, мертвый, мухи ползали по его глазам и откладывали яйца, похожие на зернышки риса, прилепившиеся к ресницам мертвеца.

Сол тяжело навалился на плечо Шона и время от времени качал головой, слушая его. Он слышал, как запинается Шон, как торопится изложить свои мысли, слышал отчаяние в его голосе, когда Шону не удавалось передать даже несколько крупиц той истины, которая вся только что была ему ясна. Слышал, как Шон замолчал, опечаленный тем, что потерял вновь найденное.

– Не знаю, – признал наконец Шон.

И тогда заговорил Сол. Его голос звучал глухо, а взгляд плыл, когда он смотрел на Шона из-под окровавленного тюрбана.

– Руфь, – сказал он. – Ты говоришь, как Руфь. Иногда ночью, если она не может уснуть, она пытается объяснить мне. И я почти понимаю, она почти находит, но потом останавливается. «Не знаю», – говорит она наконец.

Шон отодвинулся и посмотрел Солу в лицо.

– Руфь? – негромко спросил он.

– Руфь – моя жена. Она тебе понравится, Шон, и ты ей понравишься. Она такая смелая – пришла ко мне через бурский фронт. И всю дорогу от Претории ехала одна. Ко мне. Я не мог в это поверить. Всю дорогу. Просто однажды она явилась в наш лагерь и сказала: «Привет, Сол. Я здесь!» Вот так просто. Она тебе понравится, Шон, когда вы познакомитесь. Она такая красивая, такая спокойная.

В октябре, когда дуют сильные ветры, они налетают разом в один тихий безветренный день. Примерно с месяц бывает сухо и жарко, потом издалека доносится глухой шум. Он быстро нарастает, ветер приносит пыль, деревья гнутся, качают ветвями. Ты видишь его приближение, но никакие приготовления не помогают, когда он приходит.

Сильный рев и туча пыли окутывают тебя, и ты немеешь и слепнешь, захваченный этой яростью.

Точно так же и Шон узнавал чудовищный гнев, который едва не заставил его убить человека, узнавал – но все равно не мог встретить его во всеоружии. И вот гнев обрушился на него, рев заполнил его голову и сузил поле зрения, так что он видел только лицо Сола Фридмана. Он видел это лицо в профиль, потому что Сол сидел спиной к равнине Коленсо и лицом к английским позициям.

Шон взял ружье мертвого капрала и положил себе на колени. Снял с предохранителя, но Сол не заметил этого.

– Она в Питермарицбурге, на прошлой неделе я получил от нее письмо, – говорил он. Шон повернул ружье так, что ствол почти уперся в грудь Сола под мышкой. – Я отправил ее в Питермарицбург. К дяде. – Сол поднял руку и поднес к голове. Шон положил палец на спусковой крючок. – Я хочу, чтобы ты познакомился с ней, Шон. – Он посмотрел Солу в глаза и увидел в них безграничное доверие. – Когда буду ей писать, расскажу о сегодняшнем… о том, что ты сделал. – Шон легонько надавил на спусковой крючок, чувствуя сопротивление. – Мы оба в долгу перед тобой… – Сол остановился и застенчиво улыбнулся. – Просто хочу, чтобы ты знал: я этого никогда не забуду.

«Убей его, – ревело в голове у Шона. – Убей сейчас, убей быстро. Не давай ему говорить».

Таков был первый приказ, отданный инстинктом.

«Сейчас! Сделай это сейчас!»

Но палец, лежавший на курке, расслабился.

Он все, что стоит между тобой и Руфью. Убей – убей немедленно.

Рев в голове стих. Ураган ушел – Шон слышал, как он удаляется. Он медленно поднял ружье и снова поставил его на предохранитель.

В наступившей после урагана тишине он вдруг понял, что отныне Сол под его особой опекой. Он был слишком близок к тому, чтобы отнять у него жизнь, и теперь благополучие Сола стало для него долгом чести.

Шон отложил ружье и устало закрыл глаза.

– Надо сообразить, как выбраться отсюда, – негромко сказал он. – Иначе я никогда не встречусь с твоей красавицей.

Глава 15

– Харт попал здесь в переплет! – Голос генерала Редверса Буллера соответствовал его монументальному животу; генерал наклонился вперед под тяжестью подзорной трубы, которую держал у глаза. – Как вы думаете, Кортни?

– Ну, он определенно не добрался до брода, сэр. Мне кажется, его прижало на изгибе реки, – согласился Гарри.

– Будь он проклят! Я отдал ясный приказ, – проворчал Буллер. – А как орудия? Вы что-нибудь видите?

Все офицеры группы повернули подзорные трубы к центру, туда, где над колючими деревьями сквозь пыль и дым едва виднелись железные крыши домов Коленсо.

– Не могу… – начал Гарри и невольно вздрогнул – из укрепления за ними ударило морское орудие 4,7. Каждый раз как оно стреляло, Гарри вздрагивал. «Если бы только знать заранее, когда оно выстрелит», – подумал он и снова дернулся.

– Они не стреляют, – вмешался один из старших офицеров, и Гарри позавидовал самообладанию и спокойствию в его голосе. У него самого руки дрожали так, что, глядя на поселок, он вынужден был сильно прижимать бинокль к глазам. Каждый раз как стреляло морское орудие, их окутывало облако пыли, к тому же солнце жгло, и Гарри хотелось пить. Он подумал о фляжке в своей седельной сумке, и следующий выстрел застал его совершенно врасплох. На этот раз он так и подскочил на месте.

– …вы согласны, Кортни? – донесся до него голос Буллера. Начала вопроса Гарри не слышал.

– Согласен, сэр.

– Хорошо. – Генерал повернулся к своему адъютанту. – Отправьте к Харту вестового. Прикажите ему отступать, прежде чем он понесет еще большие потери. Да побыстрей, Клери.

В этот миг Гарри сделал замечательное открытие. За непроницаемым лицом с великолепными серебряными усами, за выпуклыми, лишенными выражения глазами генерала сэра Редверса Буллера скрывалось такое же возбуждение и такая же неуверенность, как и у Гарри Кортни. Это подтверждали постоянные обращения генерала к Гарри в поисках одобрения. Конечно, Гарри не подумал о другой причине, по которой генерал адресовал свои вопросы именно ему, а не офицерам своего штаба – он мог рассчитывать на безусловную поддержку только с этой стороны.

– О левом фланге позаботились. – Буллер явно испытал облегчение, приняв решение, и посмотрел направо, нацелив подзорную трубу на низкий круглый холм Хленгвейн. – Похоже, Дандоналд удерживает свой конец.

Ранее с этого фланга доносился разрозненный ружейный огонь; стреляли также счетверенные пулеметы. Но теперь там было тихо.

– Но вот центр…

Буллер только теперь, словно оттягивал это мгновение, обратил внимание на пыль, пламя и шрапнель, окутавшие Коленсо.

– Пошли! – Он захлопнул подзорную трубу. – Посмотрим поближе, чего они там добились.

И он повел свой штаб к лошадям. Озабоченный тем, чтобы никто не захватил его место справа от генерала, Гарри захромал рядом с ним.

В штабе бригады Литтлтона, расположившемся в глубокой донге в полумиле от первых домов поселка, Буллеру потребовалось полминуты, чтобы понять, каковы здешние достижения. Он пришел в ужас.

– Мы удерживаем поселок, сэр. Три группы продвинулись вперед и захватили дорожный мост. Но его мы не удержим. Я уже отправил приказ отступать в поселок.

– Но почему молчат пушки? Что с полковником Лонгом?

– Пушки подавили. Полковник Лонг тяжело ранен.

И пока Буллер, сидя на лошади, с трудом усваивал услышанное, сержант артиллерии Трансваальской республики дернул вытяжной шнур своего скорострельного «норденфельта» и отправил в полет снаряд, который превратил отступление англичан в сокрушительное поражение, отозвавшееся по всему миру.

Снаряд взлетел из разгромленной батареи среди скал на холмах северного берега – он пронесся над рекой, поверхность которой, окрашенную кровью, разрывали шрапнель и осколки снарядов; пролетел над брошенными пушками, возле которых оставались только трупы; с ревом промчался над уцелевшими артиллеристами, которые вместе с ранеными залегли в тылу, и заставил их в тысячу первый раз прижаться к земле; пошел вниз над Коленсо, где ждали усталые люди; спустился к колючим деревьям, мимозам и коричневой траве, усеянной мертвыми солдатами; и наконец угодил в штаб генерала Буллера, подняв высокий столб дыма и пыли.

Лошадь под Гарри пала, мгновенно убитая, и придавила его ногу, так что если б та была из плоти и крови, а не из дуба, ее бы раздавило. Он почувствовал, как кровь пропитала его рубашку и залила лицо и рот.

– В меня попали. Господи, помоги. Помогите, я ранен.

Он дергался на траве, вытирая кровь с лица.

Грубые руки высвободили его ногу и оттащили Гарри от лошади.

– Это не ваша кровь. Вы не ранены. Не ваша кровь – его.

Стоя на четвереньках, Гарри с ужасом смотрел на старшего сержанта, который стоял перед ним и заслонил его от взрыва. Шрапнель срезала ему голову, и из шеи все еще била кровь, словно из шланга.

Вокруг люди сдерживали испуганных лошадей, которые ржали и вставали на дыбы. Буллер согнулся в седле, держась за грудь.

– Сэр, сэр, вы ранены?

Адъютант перехватил узду и успокоил лошадь Буллера. Два офицера подбежали к генералу и помогли ему спешиться. Он стоял между ними с искаженным от боли лицом и говорил дрожащим хриплым голосом.

– Отступайте, Литтлтон! Отступайте по всему фронту!

– Сэр, – возразил командир бригады, – мы удерживаем поселок. Позвольте прикрывать пушки до наступления темноты, тогда мы их вывезем…

– Черт побери, Литтлтон! Вы меня слышали? Немедленно отводите свою бригаду. Атака не удалась.

Буллер дышал со свистом и по-прежнему держался за грудь обеими руками.

– Отступать сейчас значит понести еще более тяжелые потери. Артиллерия неприятеля нацелена точно.

– Отводите бригаду, слышите вы!

Буллер перешел на крик.

– Но пушки… – предпринял новую попытку Литтлтон, однако Буллер уже повернулся к ординарцу.

– Пошлите всадников в бригаду лорда Дандоналда. Он должен немедленно отступить. Никаких задержек, немедленно прекратить бой и отступить. Скажите ему… скажите, что атака на левом фланге и в центре не удалась, скажите, что мы потеряли пушки и ему грозит попасть в окружение. Идите. Поезжайте быстрей.

Офицеры негромко переговаривались, с ужасом слушая приказы генерала. Все жалобно, с немой мольбой смотрели на Литтлтона – среди присутствующих он был самым старшим офицером.

– Генерал Буллер. – Бригадир говорил негромко, но настойчиво, и потрясенный Буллер его слушал. – По крайней мере позвольте мне забрать пушки. Мы не можем их бросить. Позвольте вызвать добровольцев…

– Я пойду. Пожалуйста, разрешите мне попробовать.

Молодой младший офицер в своем рвении локтем оттолкнул Гарри. Гарри знал, кто это, – его все знали. Не только один из самых перспективных и наиболее известных младших офицеров в армии Буллера, но еще и сын легендарного лорда Робертса.

С помощью адъютанта Буллер перешел в тень мимозы и устало сел, прислонясь спиной к грубой коре ствола. Он без интереса посмотрел на молодого Робертса.

– Хорошо, Бобби. Литтлтон даст вам людей. Отправляйтесь.

Он произнес ему смертный приговор. Робертс возбужденно рассмеялся и побежал к лошади.

– Думаю, нам всем не помешает подкрепиться. Джентльмены, не составите мне компанию? Сандвич, бокал шампанского?

Буллер кивнул адъютанту, и тот достал из седельной сумки еду и вино. В двадцати ярдах от них разорвался случайный снаряд, забросав их комками земли.

Буллер стряхнул с усов сухую травинку и выбрал сандвич с копченым лососем.

Глава 16

Шон прополз по дренажной канаве к берегу реки. На краю канавы разорвался снаряд и осыпал ему спину комьями земли. Шон снял с усов клочки травы и пополз туда, где на корточках сидел полковник Ачесон, оживленно беседуя с капитаном стрелков.

– Эй, полковник Ачесон, думаю, я вам больше не понадоблюсь?

Капитан был шокирован подобным обращением, но Ачесон только улыбнулся.

– К нам только что добрался гонец. Приказано отступать.

– Какая жалость! – саркастически ответил Шон. – Как раз когда мы начали выбивать дух из старого братца бура.

Все трое пригнули головы – пулеметная очередь вырвала куски земли из берега над ними. После чего Шон продолжил, словно его не прерывали.

– Что ж, в таком случае… я вас покидаю.

– Куда вы? – подозрительно спросил капитан.

– Не через мост. – Шон достал изо рта сигару и указал ею на серое сооружение с ужасными красными потеками. – Со мной раненый. Ему через мост не пройти. У вас нет спички?

Капитан машинально достал из нагрудного кармана коробок восковых спичек.

– Спасибо. Я проплыву вниз по течению и попытаюсь найти лучшее место для переправы.

Шон снова раскурил окурок, выпустил облако дыма и вернул капитану спички.

– Был рад познакомиться, полковник Ачесон.

– Разрешаю вам действовать на свой страх и риск, Кортни.

Секунду они смотрели в глаза друг другу, и Шон испытал сильное желание пожать этому человеку руку. Но вместо этого пополз назад по канаве.

– Кортни!

Шон остановился и оглянулся через плечо.

– Как зовут второго проводника?

– Фридман. Сол Фридман.

Ачесон что-то записал в своей книжке и положил ее в карман.

– Удачи.

– И вам тоже, сэр.

С дерева, нависавшего над коричневой водой Тугелы, Шон срезал штыком пышную зеленую ветвь.

– Иди сюда, – сказал он. Сол съехал по глиняному берегу вниз и оказался по пояс в воде рядом с Шоном.

– Оставь ружье.

Сол послушно бросил его в воду.

– Для чего этот куст?

– Закрывать головы.

– А чего мы ждем?

– Чтобы Ачесон отвлек их, когда попытается вернуться по мосту.

Высоко над ними на берегу прозвучал свисток.

Солдаты тотчас открыли прикрывающий огонь, и группа в хаки побежала по мосту.

– Пора, – сказал Шон. Они погрузились в теплую кровавую воду, так что на поверхности оставались только головы, прикрытые листвой.

Уплывая вниз по течению, они не оглядывались на шум бойни на мосту.

Двадцать минут спустя и на полмили ниже по реке Шон поперек течения вышел к остаткам железнодорожного моста, который нависал над Тугелой, как разбитый разводной. Мост прикрывал их отход на юг, а железнодорожная насыпь скроет их отступление по равнине.

Ноги Шона коснулись илистого дна. Беглецы притулились под просевшим мостом, как цыплята под крылом у курицы. Шон пустил ветку по течению и вытащил Сола на берег между двумя металлическими опорами.

– Пять минут отдыха, – сказал он и присел рядом с Солом, чтобы перебинтовать тому голову: повязка сползла на уши. С мокрых мундиров текла мутная вода, и Шон пожалел о лежавших в кармане рубашки сигарах.

Вдоль железнодорожной насыпи проходила еще одна дренажная канава. Шон двигался по ней пригнувшись, толкая Сола перед собой и рявкая на него всякий раз, как тот пытался распрямиться, чтобы облегчить боль в спине. Один раз снайпер с холма позади них вогнал пулю в гальку рядом с головой Шона, и Шон устало выругался и едва не ткнулся носом в колени. Но Сол этого не заметил. Он спотыкаясь шел перед Шоном, пока наконец не рухнул мешком на дно канавы.

Шон пнул его.

– Вставай, черт побери!

– Нет, Руфь. Не буди меня. Сегодня воскресенье. Мне сегодня не нужно работать.

Говоря очень отчетливо, убедительно, Сол смотрел на Шона, но его глаза были матовыми, а зрачки снова превратились в черные точки.

– Вставай, вставай!

Имя Руфи воспламенило Шона.

Он схватил Сола за плечо и встряхнул. Голова Сола затряслась, сквозь повязку проступила свежая кровь. Сразу раскаявшись, Шон осторожно отпустил Сола.

– Сол, пожалуйста. Надо попытаться. Осталось немного.

– Не блестит, – прошептал Сол. – В нем нет блеска. Не хочу.

Он опустил веки, губы его раскрылись, дыхание вырывалось сквозь них вместе с капельками слюны.

Шон посмотрел Солу в лицо, и его охватило отчаяние. Глаза Сола глубоко ввалились, кожа на щеках и вокруг костлявого носа туго натянулась.

«Не потому что я едва не убил его, не потому что я перед ним в долгу.

А почему, почему? Как определить чувства к другому человеку? Можно только сказать: он мой друг.

Он мой друг, и я не могу бросить его здесь».

Опустившись рядом с Солом, Шон устроил его обмякшее тело в сидячей позе, положил руку Сола себе на плечо и встал.

По всей широкой равнине поодиночке, двойками, тройками, подгоняемая шрапнелью, разбитая, сломленная, отступала могучая армия Буллера. А здесь, всего в сотне ярдов от того места, где в канаве сидел Шон, аккуратно расставленные в траве, всеми покинутые, стояли полевые орудия.

Шон быстро отвел от них глаза и побрел в сторону от реки. Одной рукой он придерживал лежащую на плече руку Сола, другой обнимал Сола за талию.

Потом он постепенно понял, что огонь буров снова усилился и нашел цель. Снаряды, падавшие наобум среди отступающих, теперь сосредоточились на участке прямо перед Шоном.

Редкий ружейный огонь у него за спиной перешел в яростный постоянный треск, словно пожар бушевал в зеленом лесу.

Опираясь на край канавы, Шон всмотрелся из-за ствола мимозы вперед, в пыльную бурю, поднятую разрывами. Он увидел лошадей, две упряжки: на них между деревьями, поднимая бледную пыль, которая смешивалась с пылью разрывов, скакали люди. Опередив всех, размахивая тростью, на большой холеной лошади к брошенным пушкам мчался какой-то человек.

– Он смеется. – Шон с удивлением смотрел, как передовой всадник исчез за столбом поднятой взрывом пыли и вновь появился, повернув лошадь, как игрок в поло. Рот его был раскрыт, и Шон увидел блестящие белые зубы. – Этот сумасшедший смеется!

Вдруг Шон издал неистовый приветственный крик:

– Парень, скачи! – кричал он, и его голос терялся в грохоте и громе обстрела. – Они пришли за орудиями, – кричал Шон. – Сол, они пришли за пушками!

Не понимая, как это вышло, Шон обнаружил, что он уже не в канаве, что с новыми силами, взвалив на плечо потерявшего сознание Сола, бежит к пушкам.

Когда он добежал до батареи, первый всадник был уже там. Он спешился и впрягал лошадей в первое орудие. Шон спустил неподвижное тело с плеча в траву. Теперь они вдвоем поднимали хобот лафета, но для этого требовалось четверо.

– Не мешайте! – крикнул Шон и схватился за длинный клинообразный стальной стержень. Обхватил его руками и поднял – высоко.

– Тащите лафет.

Отделяющиеся колеса вместе с осью подтащили под стержень и поставили на место.

Шон отступил, тяжело дыша.

– Молодчина! – Молодой офицер наклонился в седле и крикнул Шону: – Садитесь на лафет.

Но Шон повернулся, побежал к Солу, поднял его и понес к лафету.

– Держите! – крикнул он двум солдатам, которые уже сидели наверху. Те вдвоем втащили Сола на сиденье.

– Для тебя места нет, приятель. Садись в седло Таффи у правого колеса, – закричал один из них вниз, и Шон увидел, что он прав. Кучера уже сели, но одно седло пустовало.

– Присмотри за ним, – сказал он тому, кто держал Сола.

– Не волнуйся, не уроню, – заверил артиллерист и настойчиво добавил: – Лучше прыгай быстрей в седло, мы уходим.

В это мгновение удача, сопутствовавшая Шону с утра, покинула его. Рядом разорвался снаряд. Шон не почувствовал боли, но его правая нога подогнулась, и он опустился на колени.

Хотел встать, но ноги не слушались.

– Вперед! – закричал офицер, и пушка рывками начала движение, набирая скорость. Кучера подгоняли лошадей, сидящие на лафете подпрыгивали. Шон видел, как артиллерист, который держит Сола, беспомощно смотрит на него.

– Присмотри за ним! – крикнул Шон. – Ты обещал!

Артиллерист открыл рот, собираясь ответить, но между ними разорвался еще один снаряд, закрыв лафет. На сей раз Шон почувствовал, как шрапнель рвет его тело. Она резала, словно бритвой, и Шон повалился набок. Падая, он увидел, что офицера тоже задело. Раскинув руки, тот упал вперед через голову лошади и ударился о землю плечом. Одна его нога застряла в стремени, и лошадь тащила его по земле, пока не порвался кожаный ремешок, удерживавший стремя. Лошадь ускакала за орудийным лафетом.

Шон потащился за ней.

– Смотри за ним! – кричал он. – Ради Бога, смотри за Солом!

Его крик никто не услышал – люди скрылись за деревьями, исчезли за разрывами: огонь сопровождал их, как войско коричневых демонов.

Но Шон продолжал ползти, цепляясь одной рукой и подтаскивая тело на животе по траве. Вторая его рука беспомощно волоклась сбоку, и он чувствовал, как волочится за ним правая нога, пока она не застряла и не остановила его. Он пытался вырваться, но большой палец ноги застрял в жесткой траве, и у Шона не получалось его высвободить. Он изогнулся – раненая рука оказалась под ним – и посмотрел на ногу.

Много крови, влажный скользкий след на примятой траве и вокруг него. Но боли не было, только усталость и головокружение.

Нога была вывернута в сторону под нелепым углом, и задорно торчала шпора на сапоге. Шон хотел засмеяться, но для этого требовались слишком большие усилия, и он закрыл глаза от солнечного блеска.

Глава 17

Генерал Ян Паулюс Леруа поднялся на высоту над Тугелой и снял шляпу, обнажив лысую голову с кольцом рыжих волос над ушами и на затылке.

Кожа на лысине была гладкая, молочно-белая там, где шляпа защищала ее от солнца, но обветренное лицо походило на утес из красного камня.

– Приведи мою лошадь, Хенни, – сказал он стоявшему рядом парню.

– Ja, уум Пол.

И парень по противоположному склону заторопился в лагерь.

В траншее у ног Яна Паулюса, откуда велся огонь, один из бюргеров поднял голову и посмотрел на него.

– Бог услышал наши молитвы, уум Пол. Он послал нам великую победу.

Ян Паулюс тяжело кивнул и ответил низким рокочущим голосом, без тени торжества:

– Ja, Фредерик. Господь милостив – это великая победа.

«Но не такая великая, как я замышлял», – подумал он.

Одна из пушек выстрелила, посылая снаряд почти за пределы видимости; разрозненные остатки британской армии исчезали вдалеке.

«Если бы только они подождали, – с горечью думал он. – Я все так ясно им объяснил, но они не послушались».

Главным звеном его стратегии был этот мост. Если бы только бюргеры на холме под высотами не начали стрелять и позволили им перейти! Тогда Бог отдал бы им в руки тысячи врагов, а не сотни. Захваченные в амфитеатре между высотами, с рекой за спиной, они не смогли бы уйти по разрушенному артиллерией мосту. Он печально смотрел на ловушку, которую готовил с такой бесконечной тщательностью. Сверху он видел траншеи, все до единой; все проложены и замаскированы таким образом, что огонь из них накрывает всю травянистую чашу, куда он надеялся заманить британскую армию. Но западня уже не захлопнется – он знал, что англичане в нее больше не попадут.

Вернулся Хенни, ведя лошадь, и Ян Паулюс немедленно сел в седло.

– Пошли, нам нужно спуститься.

В свои сорок два года Ян Паулюс Леруа был чрезвычайно молод для положения, которое занимал. Когда старый Жубер ушел в отставку, в Претории противились его назначению, но президент Крюгер подавил оппозицию и заставил Фольксраад утвердить кандидатуру. Десять минут назад Ян Паулюс отправил ему телеграмму, оправдывавшую веру в него президента.

Расслабив крупное тело, надвинув широкополую шляпу на лицо и свободно держась в седле (с запястья свисал хлыст), с длинными кожаными стременами, Ян Паулюс спустился, чтобы собрать урожай войны.

Когда он достиг рощиц и поехал между ними, бюргеры вставали из траншей и приветствовали его.

Их голоса сливались в победный рев – так ревет после убийства лев. Бесстрастно проезжая мимо, Ян Паулюс разглядывал их лица. Все покрыты красной пылью и горелым порохом; пот проложил сквозь этот грим глубокие борозды. Один пользовался ружьем как костылем, чтобы щадить раненую ногу, вокруг его рта легли резкие морщины боли, но он тоже приветственно кричал. Ян Паулюс остановил лошадь.

– Ложись, не валяй дурака!

Тот болезненно улыбнулся и покачал головой:

– Nee, уум Пол. Я пойду с тобой брать орудия.

Ян Паулюс резко подозвал тех, кто стоял возле раненого.

– Унесите его. Покажите врачам.

И пошел туда, где его ждал коммандант Ван Вик.

– Я велел тебе сдерживать людей, пока англичане не переправятся, – сказал он, и улыбка Ван Вика исчезла.

– Ja, уум Пол. Знаю. Но я не смог их удержать. Начали молодые. Когда они увидели пушки внизу, прямо у себя под носом… я не мог их удержать. – Ван Вик повернулся и показал за реку. – Смотрите, как они близко.

Ян Паулюс посмотрел за реку. Пушки стояли открыто, так близко и так слабо заслоненные ветвями деревьев, что он мог пересчитать спицы в их колесах и видел, как блестят медные детали.

– Искушение было слишком велико, – покорно закончил Ван Вик.

– Да. Дело сделано, и словами ничего не изменишь. – Ян Паулюс мрачно решил никогда больше не доверять этому человеку командование. – Пошли, заберем их.

У дорожного моста Ян Паулюс остановил длинную колонну ехавших за ним всадников. Хотя на его лице ничего не отразилось, внутри все переворачивалось от ужаса увиденного.

– Уберите их, – приказал он и, когда тридцать бюргеров спешились и прошли вперед, чтобы расчистить мост, вслед им сказал: – Обращайтесь с ними достойно. Не тащите, как мешки с мукой. Это были мужчины. Храбрые мужчины.

Рядом с ним мальчишка, Хенни, плакал не таясь. Слезы капали на его заплатанную твидовую куртку.

– Держись, jong[7], – негромко сказал Ян Паулюс. – Слезы для женщин.

И направил лошадь в узкий проход между мертвыми. Это пыль, и солнце, и пары лиддита – вот от чего слезятся глаза, сердито убеждал он себя.

Молча, без обычного для победителей торжества они подъехали к пушкам и рассыпались среди них. Прозвучал одиночный выстрел, и бюргер пошатнулся и оперся на ружье, чтобы не упасть.

Повернув лошадь и прижавшись к ее холке, Ян Паулюс поскакал к донге за пушками – стреляли оттуда.

Мимо его головы опять просвистела пуля, но Ян Паулюс уже добрался до донги. На полном скаку осадив лошадь, так что она присела, он спрыгнул с седла и ногой выбил ружье из рук английского солдата, схватил британца и поставил на ноги.

– Дурак, мы и так слишком многих убили, – закричал он солдату в лицо, с трудом подбирая английские слова, запинаясь от гнева. – Все кончено. Сдавайся. – Потом обратился к уцелевшим артиллеристам, прижимавшимся к дну донги: – Все сдавайтесь!

Очень долго никто из них не шевелился. Потом один за другим они медленно начали вставать и выбираться из донги.

Пока группа бюргеров уводила пленных, а другая принялась впрягать лошадей в пушки и фургоны со снарядами, из рощи мимоз показались английские санитары с носилками. Вскоре фигуры в хаки повсюду перемешались с бюргерами, отыскивая раненых.

Два санитара, темнокожие индийцы из медицинского корпуса, наткнулись на человека, лежавшего на левом боку. Они с трудом поворачивали его, и Ян Паулюс, передав поводья Хенни, пошел к ним.

В бреду раненый ужасно бранился и сопротивлялся попыткам индийцев наложить шину ему на ногу.

– Оставьте меня в покое, сволочи! – И кулак отшвырнул одного из санитаров.

Ян Паулюс, узнав голос и удар, побежал туда.

– Веди себя хорошо, или я тебя прибью! – крикнул он, подбежав к санитарам. Шон неуверенно повернул голову и попытался сосредоточить взгляд.

– Кто это? Ты кто? Убирайся!

Ян Паулюс не отвечал. Он смотрел на раны, и его затошнило.

– Дайте-ка мне!

Он взял у ошеломленных санитаров лубки и наклонился к Шону.

– Уходи! – закричал Шон. – Я знаю, что ты сделаешь! Ты ее отрежешь!

Ян Паулюс схватил его за руку и держал, а Шон вырывался и бранился.

– Я убью тебя, грязный ублюдок! Убью, только тронь!

– Шон! Это я. Посмотри на меня.

Шон медленно расслабился, взгляд его стал устойчивей.

– Это ты? Правда ты? – прошептал он. – Не позволяй им… не позволяй отрезать ногу. Как Гарри.

– Лежи спокойно, или я отшибу твою глупую башку, – проворчал Ян Паулюс.

Руки у него могучие, красные, как и лицо, – большие руки с неуклюжими пальцами, но сейчас они действовали осторожно и нежно, как мать обращается с ребенком. Наконец, взявшись за лодыжку Шона, Ян Паулюс посмотрел на него.

– Ну держись. Я должен ее вправить.

Шон хотел улыбнуться, но его лицо под слоем грязи посерело, пот выступил на коже, как множество мелких волдырей.

– Меньше болтай, чертов голландец. Делай!

Глубоко в разорванной плоти кость скрипнула о кость, и Шон ахнул. Все мышцы его тела судорожно напряглись, потом расслабились. Он потерял сознание.

– Ja, – проворчал Ян Паулюс. – Так-то лучше.

На его бесстрастном лице впервые отразилось сочувствие. Он закончил перевязывать Шона и еще несколько секунд просидел у бесчувственного тела. Потом тихо, чтобы не могли расслышать санитары, прошептал:

– Спи спокойно, брат мой. Да сохранит Господь твою ногу.

Он встал, с его каменного лица исчезли всякие следы жалости и горя.

– Забирайте, – приказал он и подождал, пока Шона уложат на носилки и унесут. Потом пошел к своей лошади, чуть подволакивая ногу по траве. Из седла он снова посмотрел на юг, но санитары с носилками уже исчезли за деревьями мимозы.

Ян Паулюс тронул шпорами бока лошади и следом за длинной колонной фургонов, пленных и пушек поехал назад, к Тугеле. Теперь слышался только звон упряжи и меланхолический грохот колес.

Глава 18

Гаррик Кортни следил, как шампанское льется в его хрустальный бокал. Пузырьки, отражая свет лампы, кружились золотым водоворотом. Капрал поднял бутылку, искусно перехватил салфеткой каплю вина и за спиной Гарри передвинулся, чтобы наполнить бокал сидевшего рядом бригадира Литтлтона.

– Нет.

Литтлтон накрыл свой пустой бокал ладонью.

– Давайте, Литтлтон. – Сэр Редверс Буллер наклонился вперед и осмотрел стол. – Вино отличное.

– Спасибо, сэр, но шампанское – напиток победы; пожалуй, стоит послать ящик за реку.

Буллер медленно покраснел и посмотрел на свой бокал. В офицерской столовой снова воцарилась тишина. Чтобы нарушить ее, Гарри заговорил:

– Думаю, сегодняшнее отступление было произведено в полном порядке.

– От всей души согласен. – На противоположном конце стола лорд Дандоналд саркастически продолжил: – Но по правде сказать, полковник, отступали мы налегке.

Это косвенное упоминание о пушках заставило всех посмотреть на Буллера: Дандоналд явно не считался со знаменитым нравом генерала. Но, пэр Англии, он мог позволить себе рисковать. С вежливой наглостью встретив взгляд Буллера, он не отводил глаз, пока генерал не потупил свои рачьи глаза.

– Джентльмены, – тяжело заговорил Буллер. – У всех у нас был тяжелый день, и нам еще предстоит много дел. – Он взглянул на адъютанта. – Клери, будьте добры поднять тост за королеву.

Гарри в одиночестве шел хромая от большой палатки, где размещалась офицерская столовая. Обширное поле светящимися конусами покрывали меньшие палатки, освещенные по-разному, а над ними темный атлас ночного неба был расшит серебряными звездами.

Вино, выпитое за вечер, шумело в голове, и Гарри не замечал нависшей над лагерем унылой тишины.

Когда он вошел в свою штабную палатку, со стула у его стола встал человек. В свете лампы видно было, что лицо у него осунулось и в каждой линии тела проступает усталость.

– Добрый вечер, сэр.

– Вы пришли с отчетом?

– Да, сэр.

– Скажите, Кертис, много ли жертв?

В этом вопросе чувствовалось оживление, которое показалось Кертису отвратительным. Он не спешил с ответом и задумчиво разглядывал лицо Гарри.

– Мы понесли тяжелые потери. Из двадцати человек четверо погибли, двое пропали без вести, пятеро ранены.

– Вы приготовили список?

– Еще нет.

– Тогда скажите, кто они.

– Убиты Бут, Эймери…

Не в силах больше сдерживать нетерпение, Гарри выпалил:

– А этот сержант?

– Вы имеете в виду Кортни?

– Да, да.

Возбуждение смешивалось со страхом, и от этого внутри ощущалась пустота.

– Ранен, сэр.

Гарри испытал такое сильное облегчение, что должен был закрыть глаза и глубоко вдохнуть.

Шон жив. Слава Богу. Слава Богу!

– Где он сейчас?

– Его отправили в железнодорожный госпиталь. С первой группой тяжело раненных.

– Тяжело?

Облегчение Гарри сразу сменилось озабоченностью, и он хрипло спросил:

– Насколько тяжело? Насколько?

– Мне не сказали. Я пошел в госпиталь, но меня к нему не пустили.

Гарри тяжело сел и невольно потянулся к ящику, прежде чем спохватился.

– Хорошо, Кертис. Можете идти.

– Остальная часть доклада, сэр?

– Завтра. Оставьте это до завтра.

* * *

Ощущая в желудке жар вина, Гарри в темноте шел к госпиталю. Теперь не важно, что он замышлял смерть Шона, надеялся, что тот погибнет. Он больше не рассуждал, просто шел по обширному лагерю, подгоняемый отчаянной потребностью.

Он не сознавал этого, но в нем всегда жила надежда, что он снова сможет черпать силу и утешение из того источника, откуда черпал когда-то давно. Он побежал, неловко, поднимая на каждом шагу пыль.

Лихорадочные поиски в госпитале; Гарри шел вдоль рядов носилок, всматриваясь в лица раненых, – боль, искалеченные тела, сквозь белые повязки красными чернилами медленно просачивается смерть. Стоны, бред, горячечный смех. Запах пота, смешанный с тяжелым зловонием разложения и дезинфицирующих средств… но он едва замечал все это. Ему нужно было одно лицо, только одно. И он его не находил.

– Кортни. – Медик разглядывал список, поднеся его к лампе. – А! Да. Есть такой. Сейчас посмотрим. Да! Его уже отправили – первым поездом час назад… Не могу сказать, сэр, вероятно, в Питермарицбург. Там устроен большой новый госпиталь. Не могу сказать и этого, сэр, но в списке он обозначен как тяжелораненый… но это лучше, чем в критическом состоянии.

Закутавшись в одиночество, словно в плащ, Гарри вернулся к себе.

– Добрый вечер, сэр.

Его ждал слуга. Гарри всегда всех заставлял ждать. Этот новый, они так быстро меняются. Ни один денщик не задерживался у него дольше чем на месяц.

Гаррик протиснулся мимо него и почти упал на кровать.

– Осторожней, сэр. Позвольте вам помочь.

Голос оскорбительно услужливый, таким разговаривают с пьяными. Прикосновение его рук привело Гарри в ярость.

– Оставь меня. – Он отшвырнул денщика ударом сжатого кулака по лицу. – Убирайся, оставь меня!

Слуга неуверенно потер щеку и попятился.

– Убирайся! – зашипел Гарри.

– Но, сэр…

– Убирайся, черт побери! Прочь!

Денщик вышел и неслышно опустил за собой клапан палатки.

Гарри подошел ко входу и завязал шнуры. Отошел. «Теперь я один. Они меня больше не видят. И не могут надо мной смеяться. Не могут. О Боже, Шон!»

Он повернул прочь от выхода, споткнулся на протезе и упал. Один из ремней порвался, и нога подогнулась. На четвереньках пополз через всю палатку к буфету, а нога, подпрыгивая, волочилась следом.

Стоя на коленях у буфета, он достал из ящика фарфоровое блюдо, сунул руку в образовавшееся углубление и отыскал бутылку.

Пальцы были слишком неуклюжи, чтобы извлечь пробку; он вытащил ее зубами и выплюнул на пол. Потом поднес бутылку к губам, и его горло ритмично задергалось с каждым глотком.

Немного бренди пролилось на рубашку и смочило ленточку Креста Виктории.

Гарри опустил бутылку и передохнул, морщась и тяжело дыша от крепкого напитка. Потом стал пить медленнее. Руки перестали дрожать. Дыхание выровнялось. Он протянул руку, снял с верха буфета стакан, наполнил его, поставил на пол рядом с ним бутылку и устроился возле комода в более удобной позе.

Перед ним под неестественным углом торчала на порванных ремнях искусственная нога. Он разглядывал ее, медленно прихлебывая бренди и чувствуя, как немеют вкусовые пупырышки языка.

Нога была центром его существования. Бесчувственная, неподвижная, тихая, как глаз сильной бури, в которую превратилась его жизнь. Нога, всегда нога. Всегда только нога.

Теперь, под умиротворяющим влиянием выпивки, из неподвижности, центром которой была нога, он взглянул на гигантские тени прошлого и обнаружил, что время не тронуло, не исказило, не смягчило их, а сохранило вплоть до мельчайших подробностей.

Пока эти тени проходили в его сознании, ночь свернулась и время утратило смысл. Часы стали казаться минутами, уровень бренди в бутылке все понижался, Гарри сидел у буфета, отхлебывал из стакана и смотрел, как уходит ночь. На рассвете перед ним развернулся последний акт трагедии.

Он сам в темноте под мягким холодным дождем скачет верхом в Тёнис-крааль. Одно окно кажется от света лампы желтым прямоугольником, все остальные окна фермы темные.

Необъяснимое предчувствие близкого несчастья охватывает его, холодное и мягкое, как дождь, тишину нарушает только стук копыт лошади по гравию подъездной дороги. Грохот деревянной ноги, когда он поднимается по ступенькам парадного крыльца, прохлада медной ручки в руке, когда он поворачивает ее и толкает дверь внутрь, в тишину.

Его собственный голос, неуверенный от выпивки и ужаса.

– Эй! Где все? Энн, Энн! Я вернулся.

Синий огонь его спички, запах серы и парафина (он зажег лампу), лихорадочный стук деревянной ноги в коридоре.

– Энн! Энн, где ты?

Энн, его жена, лежит на кровати в темной комнате, обнаженная; она быстро отворачивается от света, но он успевает увидеть ее мертвенно-бледное лицо с распухшими, в синяках, губами.

Лампа со стола бросает разбухшие тени на стену, Гарри наклоняется и осторожно прикрывает ее наготу нижними юбками, потом поворачивается к жене.

– Дорогая! Энн, дорогая, что случилось?

Сквозь прореху в рубашке ему видны ее увеличившиеся груди, темные, разбухшие за беременность соски.

– Ты ранена? Кто? Скажи, кто это сделал?

Но она закрывает руками лицо и разбитые губы.

– Дорогая! Бедняжка… Кто это сделал? Один из слуг?

– Нет.

– Скажи, Энн, что случилось?

Она быстро садится, обхватывает его шею и прижимается так, что ее губы оказываются возле его уха.

– Ты знаешь, Гарри. Ты сам знаешь, кто это сделал.

– Нет, клянусь, не знаю. Скажи.

Ее голос напряженный и хриплый от ненависти, произносит одно слово, наполняющее его невероятным ужасом:

– Шон!

– Шон! – громко повторяет он в пустоту. – Шон. О Боже! – и потом свирепо: – Я ненавижу его! Ненавижу! Пусть он умрет, Боже, пусть он умрет!

Гарри закрыл глаза, теряя связь с реальностью, и почувствовал первый приступ головокружения: бренди наконец подействовало в полную силу.

Теперь уже поздно открывать глаза и искать кровать в углу палатки – головокружение началось, и теперь его не сдержать. Острый, кисло-сладкий вкус бренди заполнил горло, рот и нос.

Глава 19

Когда слуга утром нашел его, Гарри одетый, в грязном мятом мундире спал на кровати.

Слуга неслышно опустил клапан палатки и принялся разглядывать хозяина, морщась от запаха перегара и рвоты.

– Здорово выпил, колченогий, – без всякого сочувствия произнес он. Потом поднял бутылку и увидел, что в ней еще на дюйм осталось бренди. – Твое проклятое здоровье, пьяница. – Он осушил бутылку, облизал губы и снова заговорил: – Ну хорошо! Пора приводить себя в порядок.

– Оставь меня в покое, – застонал Гарри.

– Уже одиннадцать часов, сэр.

– Оставь меня. Уходи.

– Выпейте кофе, сэр.

– Не хочу. Уходи.

– Я приготовил вам ванну, сэр, и чистый мундир.

– Который час? – неуверенно спросил Гарри.

– Одиннадцать, – терпеливо ответил слуга.

– Где моя нога?

Без нее Гарри чувствовал себя голым.

– Шорник сейчас зашивает кожаные ремни, сэр. К тому времени как вы примете ванну, все будет готово.

Даже во время отдыха руки Гарри, лежавшие на столе, подрагивали, а глаза жгло. Кожа на лице натянулась как на барабане, в голове медленными волнами прокатывалась боль.

Наконец он вздохнул и взял с верха стопки бумаг, ждавших его внимания, доклад лейтенанта Кертиса.

Гарри бегло просмотрел отчет. Указанные в нем имена ничего ему не говорили. Он нашел имя Шона во главе списка раненых, дальше был записан маленький еврей-адвокат. Убедившись, что здесь ничто не может скомпрометировать полковника Гарри Кортни, он наконец поставил на отчете свои инициалы и отложил его в сторону.

И взял следующий документ. Письмо полковника Джона Ачесона, командира шотландских стрелков, адресованное ему как командиру Натальского корпуса проводников. Две страницы, исписанные аккуратным мелким почерком. Он уже собирался отложить его, чтобы им занялся адъютант, когда его внимание привлекло имя в тексте. Он наклонился и внимательно прочел письмо с самого начала.

«Имею честь обратить ваше внимание… добровольно… под сильным неприятельским огнем… снова начал наступление… хотя был ранен… не обращая внимания на опасность… два проводника из вашего корпуса.

Сержант Шон Кортни.

Рядовой Сол Фридман.

…убедительно рекомендую… медаль за храбрость и выдающиеся заслуги…»

Гарри выронил письмо, откинулся на спинку стула и посмотрел на исписанные листки точно на собственный смертный приговор. Некоторое время он сидел неподвижно, в голове продолжала пульсировать боль. Потом он снова взял листки. Теперь его руки дрожали так сильно, что бумага трепетала, как бьющееся крыло раненой птицы.

– Все, все, чего мне удавалось добиться… он все у меня отнимает. – Он взглянул на наградные ленточки на груди. – Я никогда не мог… А теперь это. – Капля пота упала на письмо, буквы расплылись. – Ненавижу, – прошептал Гарри, разрывая письмо. – Чтоб ты сдох!

Он рвал и рвал письмо в клочья, пока наконец не скомкал в кулаке.

– Нет. Это ты у меня не отберешь. Это мое… единственное, чего у тебя никогда не было!

Он швырнул комок о стенку палатки и опустил голову на руки. Плечи его затряслись, и он всхлипнул:

– Не умирай. Пожалуйста, Шон, не умирай.

Глава 20

Двинув плечом, Дирк Кортни отшвырнул маленькую девочку от двери и первым выбежал по лестнице на солнце. Не оглядываясь на школу, он направился к дыре в изгороди. Остальные пойдут за ним.

Они догнали его, когда он выбирал среди прутьев изгороди палку для метания камешков.

– Быстрей, – приказал Дирк. – Нам нужно первыми добраться до реки, чтобы они не заняли лучшее место.

Дети разбежались вдоль изгороди; мальчики болтали, как стая возбужденных обезьян.

– Дай мне твой нож, Дирки.

– Эй, посмотрите на мою палку.

Ник Петерсен взмахнул коротким ивовым прутом, с которого снял кору. Прут свистнул в воздухе.

– Это вовсе не метательная палка, – сообщил ему Дирк. – Самый настоящий «ли-метфорд». – Он осмотрел свою команду. – Помните, я лорд Китченер, и вы должны обращаться ко мне «милорд».

– А я генерал Френч, – провозгласил Ник. Ну, это справедливо, ведь он главный помощник Дирка. Дирку потребовались две недели и пять драк до крови, чтобы занять положение вожака и командира.

– Я генерал Метьюн, – закричал один из младших членов.

– А я генерал Буллер!

– Я генерал Гатакр!

– Все не могут быть генералами. – Дирк оглядел свое войско. – Генералы только мы с Ником. А вы все рядовые.

– Эй, Дирки, почему ты всегда все портишь?

– Закрой рот, Брайан.

Дирк почувствовал угрозу мятежа и быстро отвлек внимание мальчиков.

– Пошли, запасемся снарядами.

Дирк повел их кружным путем. Так меньше вероятность столкнуться со взрослыми, которые могут любого из его солдат отправить куда-нибудь колоть дрова и пропалывать сад под надзором родителей.

– Персики почти поспели, – заметил Ник, когда они проходили мимо сада Пая.

– Еще неделя, – согласился Дирк и прополз под забором на плантацию Ван Эссена, протянувшуюся вдоль Бабуинова ручья.

– Вот они! – крикнул кто-то, когда они вышли из-под деревьев.

– Буры, генерал!

Справа на берегу виднелась еще одна группа мальчиков – сыновья голландских семей округи.

– Пойду поговорю с ними, – сказал Дирк. – А вы готовьте снаряды.

Они двинулись к реке, и Дирк крикнул им вслед:

– Эй, Ник, припаси для меня хороший комок глины.

– Хорошо, милорд.

С достоинством генерала, офицера и пэра Англии Дирк приблизился к неприятелю и остановился на некотором расстоянии от него.

– Эй, Пит, вы готовы? – высокомерно спросил он. Пит Ван Эссен – его двоюродный брат. Крепкий парень, но не такой высокий, как Дирк.

– Ja.

– Правила те же самые? – спросил Дирк.

– Ja, те же.

– Без одежды, – предупредил Дирк.

– И не бросаться камнями.

– Сколько вас?

Дирк начал с подозрением пересчитывать врагов.

– Пятнадцать, как и вас.

– Тогда ладно, – кивнул Дирк.

– Тогда ладно.

Ник ждал под берегом. Дирк спрыгнул к нему и взял большой комок голубой глины, который протянул ему Ник.

– Как раз подходящий, Дирки, не слишком влажный.

– Хорошо. Приготовиться.

Дирк быстро разделся, вынул из петель брючный ремень и затянул на поясе, чтобы удерживать им запасные палки.

– Спрячь одежду, Брайан, – приказал он и осмотрел своих нагих воинов. Почти у всех фигуры еще детские – недоразвитая грудь, выступающий живот и пухлые белые ягодицы.

– Они, как всегда, пойдут вниз по реке, – сказал Дирк. – На этот раз мы подстережем их в засаде.

Он размял комок глины, сделал из него шар и прилепил к концу палки.

– Мы с Ником будем ждать здесь, остальные прячьтесь выше по берегу вон в тех кустах.

Он искал цель, чтобы попрактиковаться, и приметил черепаху, которая трудолюбиво карабкалась из воды на берег.

– Видите эту старую костяную подушку?..

Не закончив, он шагнул к реке, держа палку в правой руке, отвел руку назад и выбросил вперед. Глиняный шар сорвался с конца прута, со зловещим гудением пролетел по воздуху и с такой силой ударил в сверкающий черный панцирь, что на нем появилась звездообразная трещина. Черепаха спрятала голову и лапы и упала в воду.

– Отличный выстрел!

– Вон она, дайте-ка я выстрелю.

– Хватит. Сейчас настреляетесь, – остановил их Дирк. – Теперь слушайте! Когда они придут, мы с Ником ненадолго задержим их, а потом побежим вдоль реки, и они погонятся за нами. Ждите, пока они не окажутся прямо под вами, а потом задайте им перцу.

Дирк и Ник сидели рядом у берега, погрузившись в воду по нос. Пучок тростника закрывал те части их голов, что виднелись над поверхностью, а палки с глиной лежали на расстоянии вытянутой руки на сухой земле.

Дирк почувствовал, как под водой Ник локтем ткнул его в ребра, и кивнул. Он тоже услышал за поворотом реки голоса и то, как катятся камни из-под ног. Повернув голову, он ответил на улыбку Ника не менее кровожадной улыбкой и всмотрелся сквозь тростники.

В двадцати шагах от них из-за поворота осторожно показалось тревожное испуганное лицо. Дирк спрятал голову в тростнике.

Долгую тишину неожиданно нарушили.

– Их здесь нет. – Голос писклявый от напряжения и подростковой ломки. Бети – хрупкий, чересчур маленький для своих лет, но настоял на том, чтобы пойти со всеми. Такая игра ему не по силам.

Снова долгая тишина, потом звуки осторожного приближения. Дирк схватил Ника за руку – враг обречен, он полностью открыт. Он поднял голову над поверхностью.

– Пора! – прошептал он, и они схватили «оружие». Дирк и Ник поднялись из реки (вода лилась с них струями), а противники толпились на берегу, мешая друг другу, и не могли ни бежать, ни стрелять без помех.

Глиняные пули полетели в них; они звонко шлепались о голое тело, вызывая крики боли и смятение.

– Покажем им! – кричал Дирк и, не выбирая цели, бросал снова и снова – наобум в массу ног, рук и розовых ягодиц.

Рядом с ним молча, лихорадочно заряжал и бросал Ник.

Смятение длилось секунд пятнадцать, потом крики боли сменились гневными воплями.

– Это только Дирк и Ник.

– Их всего двое, хватайте их!

Первая пуля задела ухо Дирка, вторая ударила прямо в грудь.

– Бежим! – ахнул он от боли и выбрался на берег.

Пригнувшись, чтобы взобраться на откос, он был пугающе уязвим, и комок глины попал в ту часть его тела, которую он подставил врагу. Этот удар выбросил его из воды и затуманил глаза слезами боли.

– За ними!

– Догоняй!

Мальчики бежали вдоль ручья, а позади завывала стая, «пули» свистели вокруг и больно били. Прежде чем беглецы добрались до следующего поворота, их спины и ягодицы покрылись красными пятнами, которые назавтра станут синяками.

Не скрываясь, в горячке погони, сразу за поворотом преследователи с криками и смехом влетели в западню.

Дирк и Ник повернулись им навстречу, а берег наверху неожиданно покрылся орущими танцующими голыми дикарями, которые обрушили на врага град снарядов.

Минуту противники еще держались, потом, сломленные, выбрались на берег и в панике кинулись под защиту деревьев на плантацию.

Один из них остался внизу – он стоял на коленях в воде и тихо плакал. Но согласно неписаным законам его больше нельзя было тронуть.

– Это Бети, – крикнул Ник. – Оставьте его. Пошли! Погонимся за остальными!

Он поднялся на берег и возглавил преследование. С резкими возбужденными криками бежали они по высокой траве туда, где на краю плантации Пит Ван Эссен пытался собрать своих бойцов и встретить нападение.

Но один задержался на берегу. Дирк Кортни.

Теперь они с Бети остались одни. Совершенно одни, не видные с берега. Бети посмотрел наверх и сквозь слезы увидел медленно приближающегося Дирка. Увидел палку в руке Дирка и выражение его лица. Он знал, что они с Дирком одни.

– Пожалуйста, Дирк, – прошептал он. – Я сдаюсь. Пожалуйста.

Дирк улыбнулся. Он неторопливо приготовил глиняную пулю.

– Я отдам тебе завтра весь ленч, – взмолился Бети. – Не только сладкое, все отдам!

Дирк метнул снаряд. От крика Бети его охватило сильное возбуждение. Он задрожал от удовольствия.

– Я тебе перочинный нож отдам…

Слова Бети потонули во всхлипах, он закрыл руками лицо.

Дирк опять зарядил «оружие» – нарочно медленно, чтобы подольше наслаждаться ощущением власти.

– Пожалуйста, Дирки. Я отдам тебе все! – снова закричал Бети.

– Убери руки с лица, Бети. – Голос Дирка звучал глухо, он дрожал от наслаждения.

– Нет, Дирки! Пожалуйста, не надо!

– Убери руки, и я перестану.

– Обещаешь, Дирки? Обещаешь?

– Обещаю, – прошептал Дирк.

Бети медленно опустил руки, тонкие и очень белые, потому что он всегда ходил с опущенными рукавами, чтобы не загорать.

– Ты обещал. Я сделал, что ты… – Комок глины ударил его в переносицу, запрокинув голову. Из носа сразу пошла кровь.

Бети схватился за лицо, размазывая кровь по щекам.

– Ты обещал, – всхлипывал он. – Ты обещал…

Но Дирк уже посылал следующую пулю.

Дирк возвращался домой один. Он шел медленно, тихонько напевая, мягкие волосы падали ему на лицо, закрывая следы глины на щеках.

Мэри ждала его на кухне дома на Протеа-стрит. Она смотрела в окно, как он минует ограду и идет по двору. Когда он подошел к двери, она увидела улыбку на его лице. В груди у Мэри не вмещалось все то, что она чувствовала при виде невинной красоты этого лица. Она открыла ему дверь.

– Здравствуй, дорогой.

– Привет, Мэри, – поздоровался Дирк, и его улыбка излучала такое сияние, что Мэри протянула к нему руки.

– Боже, ты весь в грязи. Надо вымыться, пока бабушка не вернулась.

Дирк высвободился из ее объятий и потянулся к коробке с печеньем.

– Я хочу есть.

– Только одно, – сказала Мэри. Дирк взял полную горсть. – У меня для тебя сюрприз.

– Что это?

Дирка больше интересовало печенье. У Мэри каждый вечер для него сюрпризы, обычно что-нибудь вроде пары связанных ею носков.

– Скажу, когда выкупаешься.

– Ну хорошо.

Продолжая жевать, Дирк направился в ванную.

Он начал раздеваться: сбросил рубашку, потом брюки. Мэри, последовавшая за ним, все это подхватывала.

– Что за сюрприз?

– О, Дирки, ты опять играл в эту ужасную игру!

Нагнувшись над ванной, Мэри медленно водила мягкой тряпкой по избитой спине и ягодицам.

– Пожалуйста, обещай, что больше никогда не будешь в нее играть!

– Хорошо. – Получить обещание Дирка очень просто – это, например, он давал уже не раз. – Так какой сюрприз?

– Догадайся.

Мэри улыбалась, и эта улыбка сразу привлекла внимание Дирка. Он смотрел на ее лицо в шрамах, на уродливое любящее лицо.

– Сласти? – предположил он, и она покачала головой, лаская его нагое тело фланелью.

– Не носки?

– Нет. – Она уронила фланель в мыльную воду и прижала Дирка к груди. – Нет, не носки.

И он понял.

– Да, Дирки, твой отец.

Он сразу стал вырываться.

– Где он, Мэри? Где он?

– Сначала надень ночную рубашку.

– Он здесь? Он возвращается?

– Нет, Дирк. Еще нет. Он в Питермарицбурге. Но ты его скоро увидишь. Очень скоро. Бабушка пошла покупать билет на поезд. Ты увидишь его завтра.

Его горячее влажное тело задрожало от возбуждения в ее руках.

– Правда?

– Завтра сам увидишь.

Глава 21

– В некоторых отношениях, миссис Кортни, вероятно, хорошо, что мы не могли связаться с вами раньше.

Старший врач набил трубку табаком и начал методично шарить по карманам.

– Спички на столе, – пришла ему на помощь Ада.

– О! Спасибо. – Он закурил и продолжил: – Видите ли, ваш сын служил в нерегулярной части, там не было записей о его родственниках, а когда он поступил к нам из Коленсо шесть недель назад, то был, скажем так, не в состоянии сообщить ваш адрес.

– Мы можем увидеть папу?

Дирк больше не мог сдерживаться – уже пять минут он ерзал и дергался на диване рядом с Адой.

– Вы увидите отца через несколько минут, молодой человек. – И хирург снова повернулся к Аде. – Так получилось, миссис Кортни, что вы избежали многих тревог. Вначале мы серьезно сомневались, сумеем ли спасти вашему сыну жизнь, тем более – правую ногу. Четыре недели существовало хрупкое равновесие, так сказать. Но теперь…

И он с оправданной гордостью улыбнулся Аде.

– Он здоров? – быстро, с тревогой спросила она.

– У вашего сына великолепная конституция – сплошные мышцы и решимость. – Врач кивнул. – Да, он на пути к выздоровлению. Будет прихрамывать на правую ногу, но если представить себе, что могло бы быть… – Он развел руками в красноречивом жесте. – Сейчас сестра отведет вас к нему.

– Когда он сможет вернуться домой?

– Скоро. Возможно, через месяц.

В тени задней части широкой веранды прохладно от ветерка, налетающего с госпитальных лужаек. Сотня высоких металлических кроватей вдоль стены, сотня мужчин в серых фланелевых ночных рубашках лежит на белых подушках.

Некоторые спят, кое-кто читает, многие негромко разговаривают или играют в карты и в шахматы на досках, поставленных между кроватями. Но один лежит и отчужденно глядит на пару жадных сорокопутов, которые хрипло ссорятся из-за лягушки на лужайке, – глядит на них и не видит.

Борода исчезла – ее сбрили, когда он был слишком слаб, чтобы противиться приказам старшей сестры, которая считала растительность на лице негигиеничной, и результатом стало некоторое улучшение самочувствия, что признал в глубине души даже сам Шон.

Долгое время защищенная от солнца, кожа нижней части лица гладкая и белая, как у мальчика; вместе с густой, жесткой массой черных волос ушли пятнадцать лет. Теперь стали особенно заметны густые брови, которые, в свою очередь, привлекали внимание к глазам, темно-синим, как тень облака на горном озере. Глаза еще больше потемнели, пока он обдумывал содержание письма, которое держал в правой руке.

Письмо трехнедельной давности, дешевая бумага уже начала разлезаться на сгибах от частого складывания. Письмо длинное, большая его часть посвящена описанию столкновений на реке Тугеле, в которых сейчас участвует армия Буллера.

Есть упоминание о головных болях – автор периодически страдает ими из-за раны, которая еще не вполне залечена, – и заверения в бесконечной благодарности, которую испытывает Сол.

Это до такой степени смущало Шона, что, перечитывая письмо, он эти места пропускал.

Но к одному абзацу Шон неизменно возвращался, медленно перечитывал шепотом, словно наслаждаясь каждым словом:

«Я помню, что рассказывал тебе о Руфи, моей жене. Как ты знаешь, она сбежала из Претории и остановилась в Питермарицбурге у родственников. Вчера я получил от нее письмо с удивительными новостями. В июне будет четыре года нашему браку. И теперь, после короткой встречи, когда она прибыла в Наталь, я стану отцом! Руфь пишет, что родит дочь (хотя я уверен, что это будет сын!), и уже выбрала имя. Очень необычное имя, мягко выражаясь. Вижу, что мне потребуются большие дипломатические усилия, чтобы убедить ее изменить свое намерение. (Среди множества ее добродетелей непрестанные сравнения с каменным веком.) Она хочет назвать бедную девочку Бурей. Буря Фридман! Эта перспектива приводит меня в ужас!

Хотя мы с тобой разной веры, я попросил у Руфи согласия на то, чтобы ты стал «зандеком» – у нас это что-то вроде крестного отца. Не предвижу никаких возражений со стороны Руфи (особенно учитывая, в каком мы перед тобой долгу), и теперь нужно только твое согласие.

Ты согласен?

В то же время я объяснил Руфи твое нынешнее положение, сообщил адрес госпиталя и попросил навестить тебя, чтобы поблагодарить лично. Заранее предупреждаю, она знает о тебе все, что знаю я; я не в состоянии был скрыть свой восторг!»

Сжимая письмо в руке, Шон смотрел на залитую солнцем лужайку. Под простыней, выпирая, как живот беременной женщины, лежит плетеная корзина, в которой покоится его нога. «Буря!» – прошептал он, вспоминая, как ослепительные молнии озаряли ее тело.

«Почему она не приходит? – Он ждал ее уже три недели. – Она знает, что я здесь, почему не приходит?»

– К вам посетители.

Сестра остановилась у его кровати и поправила простыню.

– Кто?

Он приподнялся на локте; вторая рука все еще на перевязи у груди.

– Дама. – По его телу пробежала волна возбуждения. – И маленький мальчик.

Холодная волна разочарования – Шон понял, что это не она.

И сразу чувство вины: ведь это Ада и Дирк! Как он мог подумать, что это кто-то еще?

Дирк не узнавал отца без бороды, пока не оказался в десяти шагах. Потом бросился вперед, потеряв шапку; черные волосы, несмотря на бриллиантин, рассыпались кудрями. Добежав до отца, что-то нечленораздельно крича, он взобрался на кровать и обеими руками обнял Шона.

Прошло некоторое время, прежде чем Шон смог оторвать его от себя и посмотреть на него.

– Ну, мальчик, – сказал он и повторил: – Ну, мой мальчик.

Неспособный скрыть любовь к сыну от сотни наблюдающих раненых, он повернулся к Аде, желая отвлечься.

Она терпеливо ждала – она полжизни провела в ожидании, – но, когда Шон взглянул на нее, нежно улыбнулась.

– Шон. – Она наклонилась и поцеловала его. – Что случилось с твоей бородой? Ты выглядишь таким молодым!

Они просидели час, большую часть которого занял монолог Дирка. В перерывах, когда Дирк умолкал, чтобы перевести дух, Ада и Шон смогли обменяться накопившимися новостями. Наконец Ада встала со стула у кровати Шона.

– Поезд уходит через полчаса. Дирку завтра в школу. Мы будем приезжать из Ледибурга каждый уик-энд, пока ты не вернешься домой.

Увести Дирка из больницы оказалось все равно что изгнать неуправляемого пьяницу из бара. Одна Ада не могла с этим справиться – потребовалась помощь санитара.

– Хочу к папе! Хочу остаться с папой!

Глава 22

Состоянием своего брата управлял Бенджамин Голдберг. Состояние включало сорок процентов акций «Бр. Голдберг ЛТД» – компании, владевшей, помимо прочего, пивоваренным заводом, четырьмя маленькими гостиницами и одной большой, расположенной на Приморской набережной Дурбана, шестнадцатью мясными магазинами и фабрикой, где изготовляли вареную и копченую свиную колбасу, свиные сосиски, бекон и копченую свинину. Эти мясные продукты вызывали у Бенджамина некоторое замешательство, но их производство было очень выгодно, и не считаться с этим было невозможно. Бенджамин был также председателем совета «Бр. Голдберг» и владельцем шестидесяти процентов акций. Присутствие армии из двадцати пяти тысяч голодных и желающих промочить глотки мужчин привело к увеличению спроса на пиво и бекон, и это тоже смущало Бенджамина, потому что он был мирным человеком. Огромные прибыли, которые приносила ему война, и радовали, и тревожили его.

Те же противоречивые чувства вызывало у него присутствие в доме племянницы. У Бенджамина было четыре сына и ни одной дочери, а вот его брат Аарон оставил одну дочь, на которую Бенджамин с радостью променял бы всех своих сыновей. Не в том дело, что дети получились неудачные: напротив, все мальчики хорошо вписались в семейное дело. Один управлял отелем «Порт-Наталь», старший руководил пивоварней, а двое других – мясной секцией. Но… тут Бенджамин вздыхал… но Руфь!

Вот это отрада для старика. Он посмотрел на нее через полированный обеденный стол с серебряными инкрустациями, уставленный дорогим фарфором, и снова вздохнул.

– Дядя Бен, не начинай! Прошу тебя.

Руфь решительно намазывала маслом кусочек поджаренного хлеба.

– Я только говорю, что он нужен нам здесь.

– Сол адвокат.

– Ну? Что тут плохого? Он адвокат, а нам здесь нужен адвокат. Я столько плачу этим шмокам…

– Он не хочет работать в компании.

– Хорошо. Мы знаем, что он не хочет милости. Не хочет, чтобы твои деньги работали на него. Мы все знаем, какой он гордый, – но теперь на нем большая ответственность. И он должен больше думать о тебе и о ребенке, а не о том, чего хочет.

При упоминании о ребенке Руфь слегка нахмурилась. Бенджамин заметил это – он мало что упускал. Уж эта молодежь! Если бы только можно было им объяснить! Он снова вздохнул.

– Хорошо. Оставим это, пока Сол не приедет в отпуск, – неохотно согласился он.

Руфь, которая никогда не говорила Солу о предложении дяди Бена работать у него, на мгновение представила себе жизнь в Питермарицбурге – слишком близко, она утонет в прибое внимания, исходящего от дяди Бенджамина, задохнется, как мошка, в паутине семейных связей и обязанностей. Она в ужасе взглянула на дядю.

– Если ты хоть словом обмолвишься об этом Солу, я перестану с тобой разговаривать!

Щеки ее раскраснелись, в глазах горел огонь. Даже тяжелая прядь темных волос словно ожила, дергаясь, как хвост гневной львицы, когда Руфь поводила головой.

О-о! Бенджамин скрыл свое восхищение, прикрыв веки. Что за характер! Что за женщина! Навсегда удержит при себе любого мужчину.

Руфь встала из-за стола. Дядя впервые заметил, что на ней костюм для верховой езды.

– Куда ты? Руфь, ты не поедешь сегодня.

– Поеду.

– Но ребенок!

– Дядя Бен, почему бы тебе не заняться своими делами?

И она выбежала из комнаты. Талия ее еще не расплылась из-за беременности, и грация, с которой двигалась Руфь, брала дикие аккорды на струнах сердца старика.

– Не позволяй ей так разговаривать с тобой! – спокойно, как и все, что она делала, сказала через стол его жена.

– Что-то эту девушку беспокоит. – Бенджамин тщательно стер следы яйца с усов, положил салфетку на стол, взглянул на золотые часы, которые достал из жилетного кармана, и встал. – Что-то серьезное. Попомните мои слова.

* * *

Была пятница. Странно, как пятница превратилась в ось, на которой вращается вся неделя. Руфь стегнула гнедого жеребца, и тот пошел быстрее, устремился вперед с такой силой, что ей пришлось сдерживать его, перевести на легкий галоп.

Она приехала слишком рано и десять минут нетерпеливо ждала на Дубовой аллее за госпиталем Грейса, пока маленькая медсестра, как заговорщик, не пролезла сквозь изгородь.

– Принесла? – спросила Руфь.

Девушка кивнула, быстро оглянулась и достала из серого халата конверт. Руфь отдала за него золотой соверен. Сжимая монету, девушка направилась обратно к изгороди.

– Подожди, – остановила ее Руфь. Это была единственная нить, связывающая ее с Шоном, и она не могла так быстро разорвать ее. – Как он?

– Все здесь, мэм.

– Знаю, но как он выглядит? Что делает и говорит? – настаивала Руфь.

– О, сейчас он выглядит прекрасно. Встает и уже с неделю ходит на костылях, а этот большой черный дикарь помогает ему. В первый день он упал, и слышали бы вы, как он бранился. Божественно!

Обе рассмеялись.

– Он настоящая заноза, этот парень. Вчера у него опять была стычка с сестрой, которая хотела его помыть. Он назвал ее бесстыдной шлюхой. Она все равно его помыла. Но видно было, что она довольна, она всем об этом рассказывала.

Девушка продолжала говорить, и Руфь зачарованно слушала ее, пока не услышала:

– А вчера знаете что он сделал, когда я меняла ему повязку? – Сестричка покраснела. – Ущипнул меня сзади!

Руфь почувствовала, как ее охватывает гнев. Неожиданно она заметила, что девушка хорошенькая, правда, по-особому, вульгарно.

– И сказал…

– Спасибо. – Руфи пришлось сдерживаться – в руке она сжимала хлыст. – Мне пора.

Обычно длинная юбка мешала ей садиться верхом, но на этот раз она мигом оказалась в седле.

– На той неделе, мэм?

– Да, – ответила Руфь и хлестнула жеребца по плечу. Он так стремительно рванулся вперед, что ей пришлось ухватиться за луку седла. Она гнала жеребца, как никогда раньше, хлестала и колола шпорами, пока на его боках не выступили темные пятна пота, а на плечи не легли брызги пены. К тому времени как она добралась до укромного места на берегу реки Умгени, ревность отступила и ей стало стыдно за себя. Она ослабила подпругу и потрепала жеребца по шее, прежде чем стреножить и пустить пастись под плакучей ивой, а сама направилась к своему любимому бревну на краю воды.

Здесь она села и открыла конверт. Если бы только Шон знал, что колебания его температуры, записи об изменениях в течении болезни, рекомендации врача и содержание сахара в моче изучались так тщательно, к прочим его недугам, вероятно, прибавилась бы лопнувшая селезенка.

Наконец Руфь сложила листки в конверт и спрятала его в карман амазонки. Должно быть, без бороды он выглядит совсем иначе. Она смотрела в омут перед собой, и ей почудилось в зеленой воде его лицо, взглянувшее на нее. Она коснулась поверхности носком жокейского сапога, по воде пробежала рябь, и изображение исчезло.

Осталось ощущение одиночества.

– Мне нельзя ходить к нему, – прошептала она, набираясь решимости, которая удерживала ее все эти недели, с тех пор как она узнала, что он здесь. Она бросила в воду камешек, и в сторону метнулась рыба.

Руфь решительно посмотрела на воду и постаралась представить себе лицо мужа. Но увидела только желтую рыбу, которая плыла над дном, – чешуя не ее боках казалась зубцами напильника. Руфь бросила в воду камень, и рыба уплыла.

Сол. Веселый маленький Сол с обезьяньим лицом, который заставлял ее смеяться, как мать смеется с ребенком. «Я люблю его», – подумала она. И это была правда, она его любила. Но любовь многолика – иногда она предстает в обличье гор, высоченных острых вершин. А иногда оборачивается облаками, которые вообще не имеют ни формы, ни четких границ, ветер гонит их к горе и уносит прочь, а гора остается нетронутой. Гора стоит вечно.

– Моя гора, – произнесла она и снова очень ярко увидела его, стоящего над ней в бурю.

– Буря, – прошептала она и прижала руки к животу, все еще плоскому. – Буря, – шептала она и чувствовала внутри себя тепло. Это тепло поднималось от живота, оно становилось все сильнее, пока не превратилось в безумие, которое она больше не могла сдерживать. Она побежала к жеребцу (юбки развевались вокруг ног), ее рука, которой она ухватилась за узду, дрожала.

– Только раз, – пообещала она себе. – Только еще один раз.

Она отчаянно вцепилась в седло.

– Только в этот раз, клянусь! – И потом: – Я не могу сдержаться. Я старалась, о Боже, как я старалась!

Всеобщее движение и негромкие комментарии с кроватей сопровождали Руфь, когда она шла по госпитальной веранде. В том, как она одной рукой придерживала юбку, как стучали по цементному полу ее острые каблуки, в покачивании бедер – во всем читались грациозность и отчаяние. Глаза ее неудержимо блестели, грудь вздымалась под блузкой винного цвета. От дикой скачки, которая принесла ее сюда, ее щеки раскраснелись, блестящие черные волосы прилипли ко лбу и вискам.

Одинокие больные мужчины реагировали так, словно мимо проходила богиня; ее красота поразила их, но и опечалила своей недостижимостью. Она не замечала их, не чувствовала на себе их голодных взглядов, не слышала шепота – потому что увидела Шона.

Он медленно шел по лужайке вдоль веранды, неловко опираясь на костыль, чтобы уменьшить нагрузку на больную ногу. Он смотрел в землю и хмурился, о чем-то думая. У Руфи перехватило дыхание, когда она увидела, как он похудел. Она не помнила его таким высоким, с плечами, худыми и широкими, как перекладина виселицы. Никогда прежде она не замечала ни его торчащий подбородок, ни бледную гладкую кожу, отливающую синевой из-за щетины. Но она помнила эти глаза под тяжелыми черными бровями и большой крючковатый нос над широким чувственным ртом.

На краю лужайки он остановился, расставив ноги, обеими руками уперся в костыль, поднял голову и увидел ее.

Несколько секунд они не двигались. Он стоял, опираясь на костыль, согнув плечи, подняв подбородок, и смотрел на нее. Она в тени веранды одной рукой все еще придерживала юбки, но другую прижала к горлу, стараясь сдержать крик.

Постепенно его плечи развернулись, он выпрямился во весь рост. Отбросил костыль и протянул к ней обе руки.

И Руфь неожиданно побежала по ровному зеленому газону. Молча, сильно дрожа, она бросилась в его объятия, и он сжал ее.

Обнимая Шона обеими руками за пояс, прижимая лицо к его груди, она чувствовала его мужской запах и твердые мышцы на его руках, и, пока эти руки ее обнимали, она знала, что она в безопасности. Пока она так стоит, никто не посмеет тронуть ее.

Глава 23

На склоне столовой горы с плоской вершиной, которая нависает над Питермарицбургом, в роще акаций есть поляна. В это укромное место даже днем может прийти пастись робкая антилопа нильгау. В тихий день можно расслышать щелканье хлыстов, когда по дороге внизу едут фургоны, или еще дальше – свистки паровозов. Но больше ничто не может вторгнуться в тишину этого дикого уголка.

Бабочка перепорхнула через поляну, перелетела с солнца в пятнистую тень на краю и села.

– Это к удаче, – лениво прошептал Шон, и Руфь подняла голову с пледа, на котором они лежали. Бабочка замахала крыльями, радужные зеленые и желтые пятна сверкнули в солнечном луче, который, как луч прожектора, пробивал сверху листву и падал на них.

– Щекотно, – сказала Руфь, когда бабочка, как живая драгоценность, двинулась по гладкому белому полю ее живота. Потом ее тонкий хоботок развернулся и окунулся в тонкую испарину, которую любовь оставила на теле Руфи.

– Она прилетела благословить ребенка.

Бабочка обогнула глубокую изящную ямку и двинулась ниже.

– Тебе не кажется, что она немного торопится – это благословлять еще не надо? – спросила Руфь.

– Она знает, куда идет, – с сомнением сказал Шон.

Бабочка обнаружила, что дорогу на юг преграждает лес темных кудрей, поэтому повернула и снова двинулась на север, опять обогнула пупок и безошибочно нашла проход меж грудей.

– Держись отсюда подальше, подруга, – предупредил Шон, но бабочка вдруг повернула, начала подниматься по крутому склону и торжествующе добралась до вершины.

Шон смотрел, как она машет крылышками, придавая соску восточное великолепие, и снова почувствовал возбуждение.

– Руфь.

Голос его снова звучал хрипло. Руфь повернула голову и посмотрела ему в глаза.

– Уходи, маленькая бабочка.

И она смахнула ее с груди.

Чуть позже Руфь разбудила его. Они сидели друг против друга на пледе, а между ними стояла корзина с откинутой крышкой.

Пока Шон откупоривал вино, Руфь колдовала над корзиной с серьезностью жрицы, готовящей жертвоприношение. Он смотрел, как она разрезает булочки, мажет их соленым желтым маслом, открывает кувшин с тушеными бобами, маринованным луком и свеклой. Хрустнула сердцевина молодого салата – она срывала листья и укладывала в деревянную миску, поливая соусом.

Волосы, освобожденные от ленты, черными волнами падали на мрамор ее плеч, пряди вздрагивали и раскачивались от легких движений тела. Тыльной стороной ладони Руфь отвела их со лба, взглянула на Шона и улыбнулась:

– Не смотри. Это неприлично.

Она взяла протянутый им бокал, отпила холодного желтого вина, отставила бокал и принялась разрывать цыпленка с толстой жирной грудкой. Делая вид, что не замечает, как он смотрит на ее тело, она негромко запела любовную песнь, которую пела в ночь бури; ее груди стыдливо выглядывали из-за черного занавеса волос.

Тщательно вытерев пальцы льняной салфеткой, Руфь снова взяла бокал и, упираясь локтями в колени и слегка наклоняясь вперед, ответила на откровенный взгляд Шона своим не менее откровенным.

– Ешь, – велела она.

– А ты?

– Немного погодя. Хочу посмотреть на тебя.

Он был голоден.

– Ты ешь так же, как любишь, – будто завтра умрешь.

– Никогда нельзя быть уверенным.

– Ты весь в шрамах. Старый кот, который слишком много дрался.

Она наклонилась вперед и пальцем коснулась его груди.

– Кто это оставил?

– Леопард.

– А здесь?

Она коснулась его руки.

– Нож.

– А это?

Запястье.

– Пуля.

Она опустила руку и погладила свежий пурпурный рубец, обвивавший его ногу, словно гротескная лоза-паразит.

– Этот я знаю, – прошептала она, и, когда коснулась шрама, глаза ее были печальны.

Быстро, чтобы развеселить ее, он заговорил:

– Теперь моя очередь задавать вопросы.

Он протянул руку и положил ладонь на ее живот, где уже наметилась выпуклость.

– Кто это оставил? – спросил он, и она засмеялась, прежде чем ответить.

– Разрывная пуля. А может, это был снаряд?

Упаковав корзину, она склонилась к нему. Он лежал на спине, держа в зубах длинную черную сигару.

– Доволен? – спросила она.

– Боже, да, – ответил он, счастливо улыбаясь.

– Ну а я – нет.

Она наклонилась над ним, вынула изо рта сигару и выбросила в заросли.

Когда в небе появились первые предвестники сумерек, с гор прилетел легкий ветерок и зашелестел над ними листвой. Тонкие волоски на предплечье Руфи встали дыбом, каждый в крошечном пупырышке гусиной кожи, а соски стали темными и твердыми.

– Нельзя опаздывать в госпиталь в первый же день, когда тебе разрешили выйти.

Она откатилась от него и потянулась к одежде.

– Старшая сестра повесит меня и четвертует, – согласился Шон. Они быстро оделись, и Руфь отстранилась от него.

Смех из ее голоса исчез, лицо стало холодным и бесстрастным.

Он стоял у нее за спиной, затягивая ей корсет. Он ненавидел эту клетку, скрывавшую ее прекрасное тело, и хотел сказать об этом.

– Завтра приезжает Сол. В отпуск, на месяц.

Голос Руфи звучал хрипло.

Руки его застыли; оба стояли неподвижно. Впервые с того утра месяц назад, когда она пришла к нему в госпиталь, они упомянули Сола.

– Почему ты не сказала раньше? – тоже хрипло спросил он.

– Не хотела портить день.

Она не поворачивалась к нему, но стояла, глядя за поляну, на далекие холмы за городом.

– Надо решить, что мы ему скажем.

– Да что тут скажешь, – ответила она.

– Но что мы будем делать?

Голос его изменился от ужаса и чувства вины.

– Делать, Шон? – Она медленно повернулась, лицо ее оставалось холодным и бесстрастным. – Мы ничего не будем делать. Совсем ничего!

– Но ты моя! – протестующее воскликнул он.

– Нет, – ответила она.

– Ребенок мой!

Глаза ее сузились, милая линия губ гневно затвердела.

– Нет, черт побери, не твой! Не твой, хоть ты его и зачал! – вспыхнула она.

Впервые она проявила характер при Шоне. Это поразило его.

– Ребенок принадлежит Солу, и я принадлежу Солу. Мы тебе ничего не должны.

Он смотрел на нее.

– Ты не можешь говорить это всерьез. – Пламя ее гнева погасло. Он постарался увеличить свое преимущество. – Мы уедем. Вдвоем.

– Убежим, хочешь ты сказать. Ускользнем, как пара воров. И что прихватим с собой, Шон? Счастье человека, который любит нас обоих и верит нам. И еще чувство вины. Даже сейчас, когда мы говорим об этом, ты не можешь смотреть мне в глаза. Ты уже начинаешь ненавидеть меня.

– Нет! Нет!

– А я тебя возненавижу, – прошептала она.

– Ты не любишь его!

Это обвинение словно вырвали у него, но она продолжала одеваться, будто он ничего не сказал.

– Он захочет тебя увидеть. Половина его писем посвящена тебе. Я сказала ему, что навещала тебя в госпитале. Подзови мою лошадь.

– Я ему скажу! – крикнул Шон. – Я все ему скажу!

– Нет, не скажешь, – холодно ответила она. – Ты не для того спас его у Коленсо, чтобы погубить сейчас. Пожалуйста, подзови мою лошадь.

Шон свистнул. Они стояли рядом, не касаясь друг друга, не разговаривая, даже не глядя друг на друга.

Снизу, из кустов, Мбежане привел лошадь.

Шон подсадил Руфь в седло.

– Когда? – негромко спросил он.

– Может быть, никогда, – ответила она и развернула лошадь.

Она не оборачивалась, и Шон не видел льющихся по ее лицу слез. Топот копыт заглушал ее всхлипывания, а спину и плечи она держала прямо, чтобы он ни о чем не догадался.

Глава 24

Военный совет закончился уже затемно. Когда все его комманданты оседлали лошадей и разъехались по своим лагерям, Ян Паулюс остался один сидеть у костра.

Он устал, его мозг словно превратился в холодного, скользкого осьминога, чьи щупальца протянулись ко всем частям тела.

Он был одинок. Во главе пяти тысяч человек он был так одинок, как никогда – среди обширной пустоты вельда.

От этого одиночества и в память той дружбы, которой двадцать лет одаривала его Генриетта, его мысли обратились к ней. Он улыбнулся в темноте и почувствовал, как стремление увидеть жену притупляет его решимость.

«Хотел бы я вернуться на ферму, всего на неделю. Убедиться, что у них все в порядке. Почитать им из Библии, взглянуть на лица детей при свете лампы. Посидеть с сыновьями на веранде и слышать из кухни голоса Генриетты и девочек. Хотел бы…»

Неожиданно он встал и отошел от костра.

«Да, ты хотел бы и то и это! Так иди! Дай себе отпуск, в каком отказывал столь многим!»

Он стиснул зубы, прикусив черенок трубки. «Или сиди здесь и мечтай, как старуха, а тем временем двадцать пять тысяч англичан переправятся через реку».

Он вышел из лагеря; земля под ногами шла под уклон, к реке. «Завтра, – думал он. – Завтра. Бог милосерден: два дня назад, когда у меня было всего триста человек, чтобы сдерживать их, они не стали штурмовать высоты. Теперь у меня пять тысяч против их двадцати пяти – пусть приходят!»

Когда он поднялся на вершину, внизу перед ним неожиданно открылась долина реки Тугелы. Мягкий лунный свет заливал ее, похожую на темный разрез в земле. Ян Паулюс нахмурился, увидев обширное поле бивуачных огней у брода возле фермы Тричарда.

«Перешли. Пусть Бог простит меня за то, что я позволил им перейти, но с тремя сотнями я не мог удержать их.

Два дня я ждал, пока мои колонны преодолеют двадцать миль от Коленсо. Два дня, пока пушки застревали в грязи.

Два дня я смотрел, как их кавалерия, пехота и фургоны пересекают реку по броду, и не мог остановить их.

Теперь они готовы. Завтра они придут к нам наверх. Они придут: пытаться наступать в любом другом месте – безумие, глупость даже для них. Они не могут напасть справа, потому что для этого должны пройти перед нами. За ними река, а перед ними никакого укрытия, они будут подставлять нам свой фланг на протяжении двух тысяч ярдов. Нет, справа они не пойдут, даже Буллер не способен на такое».

Он медленно повернул голову и посмотрел налево, туда, где вздымались высокие пики. Поверхность напоминает спину гигантской рыбы. Ян Паулюс стоит на ее голове, на относительно ровном склоне Табаньяма, но слева от него вздымается «спинной плавник». Это целая цепь вершин: Ваалкранс, Брекфонтейн, Твин-Пикс, Конический Холм и наконец самая внушительная – Спайон-Коп.

Ян Паулюс снова почувствовал укол сомнения.

Конечно, ни один человек, даже Буллер, не поведет свою армию в атаку на эту природную крепость. Это будет столь же бессмысленно, как бессмысленно морские волны лижут подножия гранитных утесов. Но сомнения оставались.

Возможно, Буллер, этот прозаический и полностью предсказуемый Буллер, который кажется ярым приверженцем теории лобовой атаки, на этот раз поймет, что с точки зрения логики склоны Табаньямы – единственное место, где есть шанс совершить прорыв. Возможно, он поймет, что здесь его ждут вся бурская армия и вся артиллерия. Возможно, он догадается, что пики слева охраняют только двадцать бюргеров, что Ян Паулюс не решился так растянуть свою линию фронта и рискнул оставить всю армию на Табаньяме.

Ян Паулюс вздохнул. Время сомнений позади. Он сделал выбор, и завтра все станет ясно. Завтра.

Он тяжело повернулся и зашагал к лагерю.

Луна уходила за черный массив Спайон-Копа. Под ногу подвернулся камень. Ян Паулюс споткнулся и чуть не упал.

– Wies Door?[8]

Оклик из-за гранитного выступа у тропы.

– Друг.

Теперь Ян Паулюс увидел его – часовой прислонился к скале, держа «маузер» на коленях.

– Скажи, из какого ты отряда?

– Отряд Винберга, командир Леруа.

– Значит, ты знаешь Леруа? – спросил часовой.

– Да.

– Какого цвета у него борода?

– Красная, как пламя ада.

Часовой рассмеялся.

– Передай от меня ууму Полу, что когда я в следующий раз его встречу, завяжу ему бороду узлом.

– Лучше сначала побрейся – как бы он то же самое не сделал с твоей бородой, – предостерег Ян Паулюс.

– Ты его друг?

– И родственник.

– Тогда и ты убирайся к дьяволу! – Часовой снова рассмеялся. – Выпьешь с нами кофе?

Для Яна Паулюса это идеальная возможность смешаться со своими людьми и определить их настрой перед завтрашним боем.

– Dankie.

Он принял приглашение.

– Хорошо.

Часовой выпрямился, и Ян Паулюс увидел, что это высокий мужчина, которого фетровая шляпа делала еще выше.

– Карл, в котелке остался кофе? – крикнул он в темноту за скалами и сразу получил ответ:

– Во имя Господа, неужто обязательно орать? Это поле битвы, а не политическая сходка.

– Англичане шумят громко. Я слышу их всю ночь.

– Англичане дураки. И ты туда же?

– Только ради тебя, – перешел на глухой замогильный шепот часовой, а потом вдруг снова заорал: – Но как с проклятым кофе?

Крепкий парень, улыбнулся про себя Ян Паулюс, когда часовой, все еще усмехаясь, обнял его за плечи и провел к заслоненному костру в скалах.

Здесь в накинутых на плечи одеялах сидели три бюргера. Когда часовой и Ян Паулюс подошли, они разговаривали.

– Луна зайдет через полчаса, – сказал один из них.

– Ja. И это мне не нравится. Если англичане задумали ночное нападение, они подойдут в темноте.

– Кто это с тобой? – спросил Карл, когда они подошли к костру.

– Друг, – ответил часовой.

– Из какого отряда?

– Из Винберга, – ответил за себя Ян Паулюс, и Карл кивнул и снял с костра помятый котелок.

– Значит, ты с уумом Полом. Как по-твоему, что он думает о наших завтрашних шансах?

– Шансы у нас как у человека в густом кустарнике с одной оставшейся пулей, когда на него несется галопом буйвол.

– И это его беспокоит?

– Только сумасшедший не знает страха. Уум Пол боится. Но старается не показать этого, потому что страх распространяется среди людей, как дифтерит, – ответил Ян Паулюс, принимая чашку кофе и садясь на камень в тени, чтобы не узнали его лицо и цвет бороды.

– Показывает или нет, но он отдал бы глаз, лишь бы оказаться на своей ферме, с женой, в двуспальной кровати.

Ян Паулюс почувствовал, как в груди разгорается гнев, и хрипло ответил:

– Ты считаешь его трусом?

– Думаю, я бы тоже не прочь стоять на холме за милю от боя и посылать на смерть других, – по-прежнему со смехом сказал часовой, но в его смехе звучала едкая горечь.

– Я слышал, как он поклялся, что завтра будет впереди там, где бой будет самым жарким, – проворчал Ян Паулюс.

– Он так сказал? Это чтобы мы не унывали. Но когда «ли-метфорд» разорвет тебе живот, откуда ты будешь знать, где Ян Паулюс?

– Я тебе сказал, он мой родственник. Оскорбляя его, ты оскорбляешь и меня.

Гнев сжал Яну Паулюсу горло, и говорил он хрипло.

– Ладно. – Часовой встал. – Давай разберемся сейчас.

– Успокойтесь, дураки, – раздраженно сказал Карл. – Поберегите злость для англичан. – И уже спокойнее добавил: – Мы все встревожены и понимаем, что принесет завтрашний день. Отложите свою ссору.

– Он прав, – согласился Ян Паулюс, все еще задыхаясь от гнева. – Но когда мы снова встретимся…

– Как ты меня узнаешь? – спросил часовой.

– А вот как! – Ян Паулюс сорвал с головы широкополую фетровую шляпу и бросил к ногам часового. – Носи ее и дай мне свою взамен.

– Зачем? – удивился часовой.

– Когда ко мне придет человек и скажет: «На тебе моя шляпа», он на самом деле скажет: «Ян Паулюс Леруа трус!»

Тот улыбнулся, так что его зубы блеснули в свете костра, бросил свою черную шляпу на колени Яну Паулюсу и нагнулся за его шляпой. В это мгновение они услышали ружейный огонь, слабый, как треск сухих ветвей.

– «Маузеры»! – закричал Карл и вскочил, опрокинув котелок с кофе.

– Слева! – с болью прошептал Ян Паулюс. – Боже, помоги нам! Они пошли слева!

Звуки ружейных выстрелов стали громче, настойчивее; заглушая треск «маузеров», басисто громыхнули «ли-метфорды».

– Спайон-Коп! Они на Спайон-Копе! – закричал Ян Паулюс, бросаясь вниз по тропе к лагерю в надвинутой на уши черной шляпе.

Глава 25

В это утро вершина Спайон-Копа была окутана тяжелым туманом, так что рассвет казался жидким жемчужным свечением. Мягкие бесформенные клочья клубились вокруг и оседали крошечными каплями на металле ружей.

Полковник Джон Ачесон завтракал сандвичами с ветчиной, густо обмазанной острой приправой. Он сидел на камне в наброшенном на плечи плаще и методично жевал.

– Пока ни следа веселого старого бура, – бодро сказал сидевший рядом с ним капитан.

– Эта траншея недостаточно глубока.

Ачесон сердито посмотрел на неглубокую траншею, выкопанную в каменистой почве и до пределов заполненную отдыхающими людьми.

– Знаю, сэр. Но тут ничего не поделаешь. Мы дошли до скалы, и понадобился бы вагон динамита, чтобы углубиться на фут дальше. – Капитан выбрал сандвич и опрокинул над ним бутылку с приправой. – До сих пор противник стрелял только снизу, бруствер укрывает от этого огня.

Вдоль переднего края траншеи был набросан вал высотой около двух футов. Жалкое укрытие для двух тысяч человек.

– Вам приходилось раньше бывать в этих горах? – вежливо спросил Ачесон.

– Нет, сэр. Конечно, нет.

– Почему же вы так уверены в том, где проходит фронт? В этом тумане ничего не видно.

– Что ж, сэр, мы на вершине. На самой высокой.

Но Ачесон раздраженно перебил:

– Где эти проклятые разведчики? Еще не пришли? – Он вскочил и в развевающемся плаще прошелся вдоль траншеи. – Эй, вы! Сделайте бруствер выше!

Несколько человек у его ног зашевелились и начали нерешительно поднимать камни. Долгий ночной подъем и стычка, в ходе которой они изгнали с этой позиции гарнизон буров, утомили их, и Ачесон слышал, как они недовольно ворчат у него за спиной.

– Ачесон!

Впереди в тумане показалась фигура генерала Вудгейта; за ним шли штабные офицеры.

– Сэр!

Ачесон торопливо пошел им навстречу.

– Ваши люди окопались?

– Насколько это возможно.

– Хорошо. А что противник? Ваши разведчики уже доложили?

– Нет. Они еще где-то там, в тумане.

Ачесон указал на белую стену, сужавшую их обзор до пятидесяти футов.

– Мы должны держаться, пока не получим подкрепления. – В тумане перед ними возникло какое-то шевеление, и Вудгейт остановился. – Это что?

– Мои разведчики, сэр.

Сол Фридман начал свой доклад еще с двадцати футов. С изменившимся от возбуждения лицом он спешил сквозь туман.

– Ложная вершина! Мы на ложной вершине. Истинная в двухстах ярдах впереди, а на нашем правом фланге подъем вроде небольшого холма, весь зарос алоэ, откуда простреливается вся наша позиция. Там повсюду буры. Проклятая гора кишит ими.

– Боже! Вы уверены?

– Полковник Ачесон! – рявкнул Вудгейт. – Разверните свой правый фланг к холму. – И когда Ачесон ушел, негромко добавил: – Если успеете.

Он чувствовал движение в тумане, который впереди как будто рассеивал ветер.

Глава 26

Ян Паулюс стоял возле своей лошади. Туман капельками влаги осел в его бороде, и она сверкала красно-золотыми искрами. На каждом его плече висело по тяжелому патронташу, винтовка Маузера казалась в его огромных волосатых руках игрушкой. Разглядывая свою диспозицию, он задумчиво выпятил подбородок. Всю ночь он гнал лошадь от лагеря к лагерю, всю ночь бушевал, ревел и гнал людей на Спайон-Коп. И теперь на склонах собралось пять тысяч бюргеров, а за ними дугой в сто двадцать градусов стояли пушки. От Грин-Хилла на северо-западе до обратных склонов Твин-Пикса на востоке у пушек стояли его артиллеристы, готовые обстреливать вершину Спайон-Копа.

«Все готово. Теперь надо заслужить право носить эту шляпу». Он улыбнулся, прочнее натягивая шляпу на уши.

– Хенни, отведи мою лошадь в лагерь.

Парень увел лошадь, а Ян Паулюс начал подниматься на вершину. Светало, и бюргеры на склонах узнавали его пылающую бороду и приветствовали:

– Goeie Jag, Oom Paul!

– Kom saam om die Rooi Nekke ye skiet![9]

– Уум Пол, мы только что дошли до холма Алоэ. На нем нет англичан.

– Вы уверены?

Слишком щедрый подарок судьбы.

– Ja. Они на обратном склоне горы. Мы слышали, как они копают и разговаривают.

– Из какого вы отряда? – спросил Ян Паулюс у людей в тумане.

– Каролина, – ответило несколько голосов.

– Идемте, – приказал Ян Паулюс. – Идемте все. Мы идем на холм Алоэ.

Они пошли за ним, огибая вершину; слышалось только шуршание сотен ног в траве. Они так спешили, что их дыхание паром вырывалось во влажный воздух. И вдруг перед ними показалась темная масса холма Алоэ – они перевалили через нее и исчезли среди камней и ущелий, как колонна муравьев, возвращающаяся в муравейник.

Лежа на животе, Ян Паулюс закурил трубку, мозолистым пальцем примял горящий табак, вдохнул дым и всмотрелся в сплошную белую завесу тумана. В наступивший неестественной тишине у него в животе громко заурчало, и он вспомнил, что не ел с середины вчерашнего дня. В кармане у него лежал кусок билтонга.

Лев лучше охотится на пустой желудок, подумал он и снова затянулся.

– Поднимается ветер, – прошептал кто-то рядом, и Ян Паулюс услышал шелест в алоэ над головой.

Алоэ, ростом с человека, многоголовые зеленые канделябры, окрашенные золотым и алым, легонько кивали на утреннем ветру.

– Ja. – Ян Паулюс ощутил, как грудь его заполняет смесь страха и возбуждения, прогоняя усталость. – Начинается.

Он выбил трубку, еще горячую, сунул ее в карман и нацелил ружье вперед.

Ветер уносил туман, словно отодвигал перед горой занавес, как на сцене. Под кобальтово-синим небом, в золотых лучах ранней зари, впереди показалась круглая вершина Спайон-Копа.

Ее красную поверхность пересекал неровный рубец пятьсот ярдов длиной.

– Теперь они наши! – выдохнул Ян Паулюс.

Над примитивным бруствером траншеи, словно птицы на ограде, так близко, что он мог разглядеть ремни на подбородке и каждую пуговицу, на фоне более темной земли и травы отчетливо виднелись каски цвета хаки. А за траншеей, совершенно открытые от ботинок до касок, стояли или неторопливо передвигались в полной амуниции и с флягами для воды сотни английских солдат.

Несколько долгих секунд висела тишина, словно бюргеры, смотревшие в прицелы своих ружей на эту невероятную цель, не могли нажать на курки. Англичане слишком близки, слишком уязвимы. Какое-то всеобщее нежелание заставляло «маузеры» молчать.

– Стреляйте! – заревел Ян Паулюс. – Skiet, kerels, skiet[10], – и его голос долетел до английской траншеи. Он увидел, как всякое движение там неожиданно прекратилось – белые лица повернулись в его сторону, – и тщательно прицелился в грудь одному из солдат. Ружье подпрыгнуло у плеча, и солдат упал в траву.

Этот единственный выстрел разрушил чары. Загремели беспорядочные ружейные выстрелы, и застывший фриз одетых в хаки фигур под обстрелом пришел в лихорадочное движение. На таком расстоянии большинство бюргеров могли пятью выстрелами свалить четырех бегущих антилоп. За те несколько секунд, которые понадобились англичанам, чтобы лечь на дно траншеи, по меньшей мере пятьдесят из них упали на красную землю мертвыми и ранеными.

Теперь над бруствером показывались только каски и головы во время выстрела, да и те не оставались неподвижными. Они ныряли, отпрыгивали, отклонялись – люди Вудгейта стреляли и перезаряжали, и семнадцать сотен винтовок Ли-Метфорда добавили свои голоса к воцарившемуся аду.

Затем первый снаряд из полевой пушки на противоположном склоне Конического холма просвистел над головами бюргеров и взорвался в облаке дыма и красной пыли в пятидесяти футах перед английской траншеей.

Затишье, во время которого команда гелиографа Яна Паулюса под вершиной посылала поправки на батарею, и новый разрыв – перелет; опять перерыв, и третий снаряд попал прямо в траншею. Высоко взлетело человеческое тело, его руки и ноги вращались, как спицы колеса. Когда пыль рассеялась, стала видна дыра в бруствере – с полдесятка солдат лихорадочно пытались заложить ее камнями.

Теперь огонь открыли все бурские пушки. Непрерывный грохот орудий подчеркивал злобный визг непрерывно выплевывающих пули пулеметных установок.

Вершину снова затянул туман, но на этот раз туман из пыли и паров лиддита, затмивший солнечный свет и лезущий в ноздри, глаза и рты; начался долгий-долгий день.

Глава 27

Подполковнику Гаррику Кортни было ужасно неудобно.

Солнце пекло. Пот тек под одеждой, увлажнил и без того уже натертую культю. Стекла полевого бинокля, когда Гарри смотрел за реку Тугелу на гору в четырех милях от него, усиливали отблески от воды.

Эти отблески усилили боль в глазах – следствие ночного пьянства.

– Похоже, Вудгейт хорошо держится. Скоро он получит подкрепление.

Сэр Редверс Буллер казался довольным, и никто из офицеров его штаба ничего не сказал. Все молча смотрели на вершину, которая уже окуталась пылью и дымом битвы.

Гаррик все дивился сложной иерархии старшинства, которую Буллер установил при атаке на Спайон-Коп. Непосредственно атакой командует генерал Вудгейт, который сейчас «хорошо держится» на вершине, но Вудгейт подчиняется не самому Буллеру, а генералу Чарльзу Уоррену, чей штаб дислоцирован у брода Тричарда, там, где армия переправилась через реку. Уоррен же, в свою очередь, подчинен Буллеру, который находится далеко за рекой и сейчас стоит на симпатичном небольшом холме, который называется Маунт-Элис.

Все в штабе знают, что Буллер ненавидит Уоррена.

Гаррик был уверен, что Уоррену поручили операцию, которую Буллер считает чрезвычайно рискованной, так что в случае неудачи Уоррен будет объявлен виновным, и ему придется уйти в отставку.

Но если эта операция удастся, все лавры пожнет генерал Буллер как главнокомандующий.

Гаррик легко разгадал этот ход мысли – на месте генерала Буллера он поступил бы так же.

Это тайное знание приносило Гарри глубокое удовлетворение – стоя на Маунт-Элис рядом с Буллером, он чувствовал себя его сообщником.

Он надеялся, что вскоре на Спайон-Копе начнется бойня и люди Уоррена в беспорядке отступят за реку. Он вспомнил, как однажды в офицерской столовой сэр Чарльз отозвался о нем как о «ненормальном и к тому же чертовски колониально ненормальном подполковнике». Пальцы Гарри крепче сжали бинокль, и он посмотрел на гору. И так погрузился в свои мысли, что не заметил сигнальщика, прибежавшего от фургона, в котором размещался полевой телеграф. Этот телеграф связывал штаб Буллера со штабом Уоррена за рекой.

– Сэр! Сэр! Донесение от генерала Уоррена.

Его настойчивый голос привлек всеобщее внимание. Все как один офицеры штаба опустили бинокли и повернулись к нему.

– Давайте! – выпалил Буллер, выхватил из рук посыльного листок и медленно прочел. Потом взглянул на Гарри, и в его выпуклых светлых глазах появилось непонятное удовлетворение, тайный заговорщицкий блеск, который едва не заставил Гарри улыбнуться.

– Что вы об этом думаете, Кортни?

Он протянул Гарри листок и подождал, пока тот прочтет.

– «Донесение от полковника Крофтона со Спайон-Копа. Если подкрепления не прибудут немедленно, все пропало. Генерал Вудгейт мертв. Что вы предлагаете? Уоррен».

– Кажется, сэр, – медленно заговорил Гарри, стараясь скрыть радостное возбуждение, – кажется, сэр Чарльз Уоррен готов впасть в панику.

– Да, мне тоже так кажется.

Теперь Буллер открыто злорадствовал.

– Я предложил бы послать ему сообщение, которое укрепит его дух.

– Согласен. – Буллер повернулся к сигнальщику и начал диктовать. – Гору удержать любой ценой. Ни шагу назад. Повторяю: ни шагу назад. Подкрепление – части из Миддлсекса и Дорсета.

Тут он заколебался и посмотрел на свой штаб.

– Что вы знаете об этом Крофтоне? Может он командовать на вершине?

Послышались возгласы отрицания, потом адъютант Буллера сказал:

– Сэр, для этого есть подходящий человек. Ачесон. Полковник Джон Ачесон. Помните, как он проявил себя при Коленсо?

Буллер задумчиво кивнул, повернулся к сигнальщику и продолжил диктовать:

– Надо поставить во главе солдат на вершине настоящего бойца. Предлагаю произвести Ачесона в генерал-майоры.

Глава 28

Трава перед траншеей примята из-за повторяющихся контратак, залита кровью тех, кто сумел добраться от бурских позиций до траншеи, и придавлена телами тех, кто не сумел.

Каждые несколько секунд над британским фронтом рвался снаряд, так что разрывы образовали бушующий лес, а шрапнель свистела, как цепы великанов. Джон Ачесон заставил себя встать, поднялся на бруствер и крикнул:

– Пошли, парни! На этот раз они нас не остановят!

В траншее под ним мертвые и раненые лежали друг на друге слоем в два-три человека, все они были в красной пыли. Та же пыль покрывала лица тех, кто посмотрел на Ачесона, когда тот снова закричал:

– Горнист, трубите атаку! Вперед, парни! Поднимем их на штыки!

Послышался медный настойчивый голос горна. Ачесон, точно тощий старый журавль, спрыгнул с бруствера и выхватил шпагу.

За собой он слышал смех десятков человек, смех не просто людей – безумцев.

– За мной! За мной!

Он сорвался на крик, и вслед за ним все выбрались из траншеи. Пыльные, потные призраки с налитыми кровью глазами. Их вопли и смех смешались со стонами раненых, перекрыли их и слились в дикий хор. Забыв про строй, расплескавшись, как пролитое масло, атакующие двинулись к вершине. Четыреста человек пробивались сквозь огонь разрывов и ярость «маузеров».

Ачесон споткнулся о труп и упал, подвернув ногу. Боль обожгла его оцепеневшие нервы. Он подобрал шпагу, встал и угрюмо захромал к груде камней, обозначавших вершину. Но и на этот раз они не дошли до вершины и были отброшены. Атака захлебнулась почти в самом начале. Напрасно Ачесон гнал людей вперед, напрасно махал шпагой и кричал так, что сорвал голос. Солдаты замедлили шаг, дрогнули, повернули и побежали по открытому, простреливаемому пулями склону назад к траншее. Багровый от гнева Ачесон ковылял следом. Он перевалился через бруствер и лежал ничком на трупах, выстилавших дно траншеи.

Рука дернула его за плечо, подняла, и он быстро сел, стараясь выровнять дыхание.

Он с трудом опознал склонившегося к нему человека.

– В чем дело, Фридман? – спросил он. Но ответ заглушили новый взрыв и безумные крики раненого в живот в траншее рядом с ними.

– Говорите.

– Гелиографическое сообщение от сэра Чарльза Уоррена, – прокричал Сол. – Вы произведены в генералы. Вы командуете на вершине. – И с улыбкой на пыльном, в дорожках пота лице добавил: – Отличная работа, сэр.

Ачесон в ужасе воззрился на него.

– Что с генералом Вудгейтом?

– Убит два часа назад пулей в голову.

– Я не знал.

С самого утра Ачесон не знал ничего о происходящем за пределами его участка фронта.

Все его существование сосредоточилось на ста ярдах простреливаемой шрапнелью и пулями территории. Он посмотрел на происходящую вокруг катастрофу и прошептал:

– Командую? Здесь никто не командует! Боем руководит дьявол.

– Сэр Чарльз посылает три батальона подкрепления, – крикнул ему в ухо Сол.

– Они нам пригодятся, – ответил Ачесон, потом сказал: – Фридман, я подвернул ногу. Как можно крепче завяжите шнурки моего ботинка – до конца дня эта нога мне понадобится.

Сол без возражений наклонился и принялся возиться с его ногой.

Одного из стрелявших через бруствер отбросило в сторону. Он упал Ачесону на колени, и мозг из раны в виске забрызгал их обоих. Вскрикнув от удивления и отвращения, Сол отпрянул и вытер лицо, потом потянулся, чтобы стащить тело с ног Ачесона.

– Оставьте его! – резко сказал Ачесон. – Займитесь ботинком.

Сол подчинился, а Ачесон снял с шеи шелковый платок и прикрыл изуродованную голову. Он сотни раз видел сегодня такую рану – голова прострелена справа.

– Холм Алоэ, – яростно прошептал он. – Если бы только мы захватили холм Алоэ. – Потом глухо добавил: – Бедные мои парни.

И осторожно снял с колен голову убитого.

Глава 29

– Они созрели, пора их косить!

Во главе пятисот своих бюргеров Ян Паулюс оставил холм Алоэ, двинулся вперед, прополз на животе вниз по лабиринту камней и наконец оказался в складке недоступной обстрелу местности под ложной вершиной. В двадцати ярдах впереди был правый край английской траншеи. Саму траншею они не видели, но слышали нечленораздельные крики раненых, выкрики «Санитары! Санитары, сюда!» и «Подносчики боеприпасов, сюда!», а поверх выстрелов непрерывное щелканье затворов.

– Ты должен дать сигнал пушкам, уум Пол, – напомнил один из бюргеров.

– Ja. – Ян Паулюс снял с головы шляпу и помахал ею в сторону холма Алоэ за ними. Он видел, что его сигнал принят и будет по гелиографу передан на батареи.

Длинная цепь людей напряженно ждала. Ян Паулюс взглянул на них и увидел, что все они неотрывно смотрят вперед.

Большинство лиц заросло бородами различных оттенков, но тут и там видны безволосые лица, слишком молодые для войны. Слишком юные, чтобы скрыть страх.

«Слава Богу, моему старшему еще нет двенадцати, а не то он тоже был бы здесь».

Он виновато оборвал эту мысль и сосредоточил все внимание на артиллерийском огне впереди.

Неожиданно огонь прекратился, в наступившей относительной тишине приглушенно звучали ружейные выстрелы. Ян Паулюс выждал несколько медленно ползущих секунд, про себя считая до десяти, а потом набрал в грудь воздуха и взревел:

– Vrystaat![11] Вперед, Свободное государство!

Подхватив его крик, бюргеры с дикими воплями устремились вперед на английский фланг. Они были так близко, появившись словно сплошной стеной из-под английского бруствера, что инерция пронесла их в самую середину редкой цепочки оглушенных, измученных жаждой и ошеломленных ланкаширцев. Вряд ли был сделан хоть один выстрел, и хотя завязалось несколько схваток, большинство англичан в ответ на крики «Руки вверх! Руки вверх!» побросали ружья и устало поднялись с высоко поднятыми вверх руками. Торжествующие бюргеры окружили их и погнали через бруствер вниз по склону к холму Алоэ. Толпа бюргеров и солдат растянулась вдоль траншеи больше чем на пятьдесят ярдов.

– Быстрей! – Ян Паулюс перекрикивал общий шум. – Хватайте их и уводите.

Он хорошо понимал, что это лишь небольшая местная победа, примерно на десятой части траншеи.

Но крики «Траншея захвачена!», «Где офицеры?», «Назад, парни!» – эти крики уже распространялись вдоль английской линии. Ян Паулюс посеял зерно поражения и теперь должен сделать то же самое на всей позиции. Он спешно вызывал подкрепления с вершины, сотни его бюргеров уже бежали вперед с холма Алоэ.

Еще пять минут, и смятение сменит полная победа.

– Будьте вы прокляты, сэр! Что это вы удумали?!

Властный голос позади, несомненно, принадлежал высокопоставленному английскому офицеру. Ян Паулюс повернулся и увидел высокого сердитого джентльмена, чьи заостренные седые усы дрожали от ярости. Апоплексическая краснота его лица была под стать слою красной пыли.

– Увожу ваших пленных.

Ян Паулюс с трудом подбирал слова чужого языка.

– Будь я проклят, если вы это сделаете, сэр.

Тяжело опираясь на плечо маленького, худого смуглого человека, офицер вытянул руку и помахал пальцем перед лицом Яна Паулюса.

– На этом холме никто не сдастся. Будьте добры, уберите ваш сброд с моих позиций.

– Сброд? – взревел Ян Паулюс. Вокруг буры и англичане остановились и с интересом следили за этим обменом мнениями.

Ян Паулюс повернулся к ближайшим бюргерам.

– Vat hulle weg! Уведите их!

Приказ был подкреплен не допускающим двух толкований жестом.

– Ничего подобного, сэр! – Ачесон сердито посмотрел на него и распорядился: – Парни, вернитесь и перестройтесь с девонширцами. Быстрей! Пошли, пошли!

– Эй! – Ян Паулюс поднял руку. – Это мои… – Он остановился, подыскивая слово. – Мои пленники.

– Сэр! – Ачесон выпустил плечо Сола, выпрямился во весь рост и сердито посмотрел в лицо Яну Паулюсу. – Даю вам пять минут, чтобы убраться из моей траншеи, иначе вы станете моим пленником. Желаю доброго дня.

И он, хромая, ушел по траве. Ян Паулюс оторопело смотрел ему вслед; в пятидесяти шагах Ачесон повернулся, сложил руки на груди и принялся мрачно ждать, пока истекут пять минут.

Вокруг него собралась небольшая группа окровавленных грязных солдат, и было ясно, что он с этой жалкой кучкой намерен до конца выполнять свой воинский долг. Яну Паулюсу хотелось досадливо посмеяться над этим тощим старым козлом. Но он с отчаянием понял, что большинство его пленных возвращаются к Ачесону.

Он должен что-то сделать, но что? Победа быстро превращалась в фарс.

– Остановите их! – крикнул он бюргерам. – Держите тех, кто поднял руки. Они не могут теперь передумать!

И тут положение резко изменилось. За Ачесоном и его крошечным отрядом на фоне неба показалась фаланга свежих солдат в хаки – батальоны подкрепления, посланные от подножия горы сэром Чарльзом, наконец прибыли. Ачесон оглянулся через плечо и увидел их. Коричневый пергамент его лица буквально разорвала широкая злая улыбка.

– Примкнуть штыки! – закричал он, выхватывая шпагу. – Горнист, трубить атаку! Вперед, ребята! Вперед!

Подпрыгивая и спотыкаясь, как журавль со сломанной ногой, он повел солдат вперед. За ним на траншею накатывалась волна штыков. Бюргеры Яна Паулюса ненавидят обнаженную сталь.

Они повернули и исчезли, как туман, унесенный ветром. Их пленники бежали вместе с ними.

Ян Паулюс достиг вершины и спрятался за камнем, за которым уже лежали три человека.

– Остановите их! Они идут! – кричал он, тяжело дыша.

Английская волна замедлила продвижение и поредела под огнем, который вели из укрытий «маузеры». Англичане отступили, шрапнель косила их ряды, но Ян Паулюс понял, что сегодня он больше не будет стоять в английской траншее.

Он чувствовал уныние бюргеров. Знал, что самые слабые духом уже незаметно ускользают, пробираясь к лошадям, которые ждут у подножия горы. И с тоскливой уверенностью понял, что бой за Спайон-Коп проигран. Да, англичане дорого заплатили, они потеряли не менее полутора тысяч убитыми и ранеными, но проделали брешь в его фронте. Он потерял Спайон-Коп, и через эту брешь пройдут двадцать пять тысяч, чтобы освободить Ледисмит и прогнать его бюргеров из Наталя, заставить их уйти в Трансвааль. Они проиграли. Все кончено.

Джон Ачесон отчаянно старался не обращать внимания на боль в распухшей ноге, не слышать хор раненых, просивших воды. На вершине воды не было. Он отвел взгляд от траншеи, где люди, упавшие от усталости, спали на телах мертвых и умирающих товарищей, не обращая внимания на продолжающийся артиллерийский обстрел.

Вместо этого он посмотрел на солнце – большой кровавый шар, прикрытый легкими облаками. Через час стемнеет. Он знал, бой проигран. Об этом говорило донесение, которое он держал в руках; это же доказывали груды мертвых в траншее. Он с трудом перечитал донесение, потому что перед глазами дергалось и двоилось.

«Если не сможете удержаться до завтра, поступайте по собственному усмотрению. Буллер».

Завтра? Что принесет завтра, кроме повторения сегодняшнего ужаса? Бой проигран. Они спустятся с этой горы. Бой проигран.

Он закрыл глаза и прислонился к неровному камню бруствера. Под глазом задергалась жилка, и он не мог унять ее.

Глава 30

«Сколько осталось? Наверно, половина. Не знаю. Половина моих людей разбежалась, всю ночь я слышал, как скачут их лошади, слышал грохот и стук их фургонов и не мог удержать их».

Ян Паулюс на рассвете смотрел на вершину горы.

– Спайон-Коп, – произнес он с отвращением. Очертания горы расплывались, он не мог сосредоточить на ней взгляд. Глаза, обведенные красными кругами, воспалены, в их уголках комки желтой слизи. Тело Яна Паулюса словно съежилось, высохло, как у древней мумии. Он устало сидел в седле, и каждая мышца, каждый нерв просили отдыха. «Поспать немного. Боже, поспать бы».

С десятком своих верных коммандантов он всю ночь пытался остановить поток беглецов, который обескровливал его армию.

Он переезжал из лагеря в лагерь, бранился, умолял, пытался пристыдить. Со многими это удалось, но со многими нет – и однажды его самого пристыдили. Он вспомнил старика с длинной седой бородой на желтом морщинистом лице, вспомнил глаза, в которых при свете костра блестели слезы.

– Трех сыновей я отдал тебе сегодня, Ян Паулюс Леруа. Мои братья пошли на эту проклятую гору, чтобы выпросить у англичан их тела. Трех сыновей! Трех прекрасных сыновей! Чего еще ты хочешь от меня?

Старик сидел у колеса своего фургона, но встал; одеяло свесилось с его плеч.

– Ты назвал меня трусом, Леруа. Ты сказал, что я испугался. – Он умолк, тяжело дыша, а когда снова заговорил, хрипел. – Мне семьдесят восемь лет, и ты первый назвал меня трусом. Дай Бог, чтобы ты был и последним.

Он снова остановился.

– Семьдесят восемь лет! Семьдесят восемь, а ты меня позоришь! Смотри, Леруа. Смотри хорошенько!

Он позволил одеялу упасть, и Ян Паулюс застыл в седле, глядя на окровавленные бинты, закрывающие всю грудь старика.

– Завтра к утру я буду с моими сыновьями. Теперь я их жду. Напиши на нашей могиле, Леруа. Напиши: «Это могила трусов»!

На губах старика вскипели кровавые пузыри.

Теперь Ян Паулюс красными глазами смотрел на гору. Возле его носа и рта залегли глубокие морщины усталости, стыда и поражения. Когда туман рассеется, они увидят на вершине англичан, и он с половиной своих людей отступит. Он тронул лошадь шпорами и начал подниматься по склону.

Солнце позолотило горный туман, он засверкал и начал рассеиваться.

Ян Паулюс услышал радостные приветственные крики и нахмурился.

Слишком рано англичане радуются, подумал он. Неужели они считают, что мы больше не придем?

Он послал лошадь вперед, но когда она перебиралась через камни и осыпи, пьяно покачнулся в седле и вынужден был ухватиться за луку.

Крики усилились, и он не понимая посмотрел наверх. Линия неба была усеяна фигурами, которые плясали и размахивали шляпами; неожиданно вокруг него зазвучали голоса:

– Они ушли.

– Гора наша!

– Мы победили! Слава Богу, мы победили. Англичане ушли!

Люди окружили лошадь Яна Паулюса и стащили его с седла. Он чувствовал, как подгибаются ноги, но его поддерживали грубые руки; его потащили-понесли на вершину.

Сидя на камне, Ян Паулюс смотрел, как собирают богатый урожай битвы. Он не мог уснуть раньше, чем это будет сделано. Он позволил английским санитарам подняться на вершину, и они работали в траншее, а его бюргеры уносили с вершины своих погибших.

Вот к нему подошли четверо. Они несли серое одеяло, как гамак, и, шатаясь под его тяжестью, добрались до длинного ряда тел.

– Кто знает этого человека? – спросил один из них, но ответа от молчаливой группы, наблюдавшей вместе с Яном Паулюсом, не было.

Носильщики достали тело из одеяла и положили рядом с другими. Один из них взял из мертвых пальцев широкополую шляпу и прикрыл ею лицо убитого.

Потом выпрямился и снова спросил:

– Кто его заберет?

Если друг или родственник не заберет тело, убитого похоронят в общей могиле.

Ян Паулюс встал, подошел и остановился над мертвым.

Он снял с его лица шляпу и заменил той, что была у него на голове.

– Ja, – тяжело сказал он. – Я заберу.

– Он твой родственник или друг, уум Пол?

– Друг.

– Как его имя?

– Я не знаю его имени. Просто друг.

Глава 31

Сол Фридман нетерпеливо ерзал. В своем нетерпении он приехал за полчаса до начала посещений и теперь ждал в маленькой сумрачной приемной госпиталя Грейса. Он сидел на стуле с прямой спинкой, наклонившись вперед, мял в руках каску и разглядывал большую надпись на противоположной стене: «Джентльменов просят не курить».

Он просил Руфь пойти с ним, но та сослалась на головную боль. И Сол был рад этому. Он знал, что ее присутствие помешает его единению с Шоном Кортни. Он вовсе не хотел участвовать в вежливом разговоре о погоде, и о том, как себя чувствует раненый, и о том, что он должен как-нибудь прийти к ним пообедать. Трудно будет не выругаться, если захочется, особенно учитывая отношение к этому Руфи.

Вчера, в первый день своего отпуска, он с жаром говорил о Шоне. Сколько раз она его навещала? Как он? Сильно ли хромает? Согласна ли Руфь с тем, что он удивительный человек? Она ответила дважды: «не очень» и «он очень мил». И тут Сол угадал истину. Руфи просто не по сердцу Шон. Вначале он не мог в это поверить. Пробовал продолжить разговор. Но каждый ее односложный ответ только подтверждал его догадку. Конечно, она ничего такого не сказала, но сомнений не оставалось. По какой-то причине она так невзлюбила Шона, что почти брезговала им.

И теперь Сол сидел и размышлял: почему? Ту возможность, что Шон оскорбил Руфь, он отбросил. Будь это так, Шон получил бы по заслугам и Руфь рассказывала бы об этом с радостью и удовольствием.

Нет, решил Сол, тут что-то другое. Как пловец, собирающийся нырнуть в ледяную воду, Сол мысленно глубоко вдохнул и окунулся в бездорожное море женских мыслительных процессов. Может, мужественность Шона настолько выражена, что воспринимается как оскорбление? Может, он обратил на Руфь мало внимания (Руфь привыкла к тому, что мужчины остро реагируют на ее красоту)? Может быть… Или, с другой стороны, может, Шон… Сол тонул в предположениях, когда внезапно (так жертва кораблекрушения в последний раз поднимается на поверхность и видит спасательный корабль, все краны которого спускают шлюпки) увидел разгадку.

Руфь ревнует!

Сол откинулся на спинку кресла, пораженный собственной проницательностью.

Его прекрасная вспыльчивая жена ревнует к их с Шоном дружбе.

Нежно посмеиваясь, Сол принялся прикидывать, как успокоить Руфь. Нужно меньше хвалить Шона. Нужно свести их и в присутствии Шона уделять Руфи особое внимание.

Нужно…

Тут его мысли устремились в ином направлении, и он начал думать о Руфи. Как всегда, думая о ней, он испытывал изумление, какое испытывает бедняк, нежданно выигравший в лотерею.

Он встретил ее в Йоханнесбурге в гольф-клубе на Большом летнем турнире и влюбился уже за пятьдесят шагов, так что когда его представили, обычно бойкий язык Сола лежал во рту, как тяжелая чушка; Сол ерзал и молчал. Дружелюбная улыбка, которой она его одарила, обожгла его лицо, словно факел; ему стало так жарко, что показалось, будто на коже вскакивают волдыри.

В тот вечер, один в своем жилище, он планировал кампанию. На нее он отвел пятьсот гиней – ровно половину своих сбережений. На следующее утро он начал разведывательную операцию и неделю спустя собрал большой объем сведений.

Ей восемнадцать лет, она приехала погостить у родственников в Йоханнесбурге; пробудет еще шесть недель. Девушка из богатой натальской семьи пивоваров и владельцев гостиниц, но сирота и находится под опекой дяди. В Йоханнесбурге с различными сопровождающими она ежедневно ездит верхом, ходит в театр или танцует по вечерам, а по пятницам посещает старую синагогу на Джеппе-стрит.

Начал он свою кампанию с того, что взял напрокат лошадь и подстерег Руфь, когда она прогуливалась на лошадях со своим двоюродным братом. Она его не помнила и проехала бы мимо, но на этот раз его язык, закаленный тремя годами практики в йоханнесбургском суде, пришел на помощь. Через две минуты она смеялась, а спустя полчаса пригласила его на чай к родственникам.

На следующий вечер он заехал за ней в роскошной карете, они поужинали в отеле Канди и с друзьями Сола пошли на балет.

Два вечера спустя Руфь побывала с ним на балу Ассоциации юристов и обнаружила, что он превосходный танцор. Великолепный в новом вечернем костюме, с некрасивым, но подвижным и выразительным лицом, на дюйм выше ее пяти футов шести дюймов, обладающий умом и остроумием, которые привлекли к нему множество друзей, он служил прекрасной оправой ее красоте. А когда он привез ее домой, Руфь смотрела задумчиво, но мечтательно.

На следующий день она побывала в суде и слушала, как он блестяще защищал джентльмена, обвиненного в намерении нанести серьезный физический ущерб. Выступление произвело на нее впечатление, и она решила, что со временем он достигнет в своей профессии немалых высот.

Неделю спустя Сол снова продемонстрировал свое владение словом – страстно объяснился в любви. Его просьба была рассмотрена и сочтена достойной, а после этого оставалось лишь известить семьи и разослать приглашения.

И теперь, спустя четыре года брака, у них наконец будет ребенок.

Сол счастливо улыбнулся при этой мысли. Завтра он начнет отговаривать ее назвать ребенка Бурей. Случай трудный, достойный его способностей. За минувшие четыре года Сол узнал, что если Руфь вопьется во что-нибудь своими мелкими белыми зубами, хватка у нее бульдожья. И нужна большая тонкость, чтобы, не рассердив, убедить ее разжать зубы.

Сол очень почтительно относился к гневу своей жены.

– Четыре часа. – Маленькая светловолосая сестра просунула голову в дверь приемной и улыбнулась ему. – Можете войти. Он на веранде.

Нетерпение вернулось к Солу, и ему пришлось сдерживаться, чтобы не бежать по веранде.

Он узнал могучую фигуру Шона в одежде цвета хаки – он удобно сидел в плетеном кресле и болтал с людьми, лежавшими перед ним в кроватях. Сол остановился за креслом.

– Не вставайте, сержант. Можете приветствовать меня сидя!

– Сол!

Опираясь на кресло и легко повернувшись на здоровой ноге, Шон стиснул плечи Сола. На его лице отразилась искренняя радость, и этого Солу было достаточно.

– Приятно видеть тебя, старый ублюдок.

Счастливо улыбаясь, он ответил на объятие Шона. И не заметил, что выражение радости стремительно исчезло с лица его друга, сменившись неустойчивой нервной улыбкой.

– Давай выпьем.

Это было первое, что пришло Шону в голову. Ему требовалось время, чтобы понять, как обстоят дела. Рассказала ли Руфь что-нибудь Солу, догадался ли он сам?

– Воды? – поморщился Сол.

– Джина, – шепотом ответил Шон; чувство вины сделало его болтливым, и он тем же неловким шепотом продолжил: – Графин для воды полон джина. Ради Бога, не говори старшей сестре. Я протащил его контрабандой. Приходится спорить с сестрой, когда она хочет поменять воду. Она мне: «Вода затхлая, надо поменять!» А я ей: «Я вырос на затхлой воде, мне нравится затхлая вода, затхлая вода рекомендуется при любых повреждениях ног».

– Дай и мне затхлой воды! – рассмеялся Сол.

Наливая джин, Шон познакомил Сола с джентльменом на соседней кровати, шотландцем, согласившимся, что затхлая вода – лучшее средство от шрапнельной раны в грудь, от которой он лечится. Втроем они прошли курс интенсивного лечения.

По просьбе Шона Сол пустился в долгое описание битвы на Спайон-Копе. В его изложении все выглядело очень забавно. Потом он описал последовавший прорыв у Дангвейна, освобождение Буллером Ледисмита и осторожное преследование армии Леруа, которая сейчас отступила в Трансвааль.

Они обсудили наступление лорда Робертса – тот вышел из Капа, освободил Кимберли, захватил Блумфонтейн и сейчас готовится нанести решающий удар через чрево Трансвааля в его сердце – Преторию.

– Все закончится в три месяца, – высказал свое мнение шотландец.

– Ты думаешь? – насмешливо спросил Шон – и вызвал подогретый джином спор.

По мере того как уровень в графине понижался, они перешли от серьезных тем к сантиментам. Сол осторожно спросил об их ранах.

Шотландца отправляют домой по морю. При мысли о расставании им взгрустнулось.

Шон на следующий день возвращался в Ледибург – он получил отпуск до выздоровления. В конце этого отпуска, если врачи убедятся, что осколки шрапнели в его ноге удовлетворительно закапсулировались (последние два слова Шон выговорил особенно старательно), он вернется к своим обязанностям.

Слово «обязанности» пробудило их патриотизм, и Шон и Сол, обняв друг друга за плечи, поклялись, что, товарищи по оружию, братья по крови, они вместе увидят конец войны.

Не обращая внимания на трудности и опасности, встанут против врага.

Для такого настроения нужна была подходящая музыка, и шотландец спел «Дикарь из колонии». Глаза его увлажнились, и голос дрожал от избытка чувств.

Глубоко тронутые, Шон и Сол дуэтом исполнили не вполне подходящие к случаю «Дубовые сердца», и уже втроем они весело принялись распевать «Ты проснулся, Джонни Коп?»

В середине третьего куплета явилась старшая сестра; к этому времени не мог спать ни Джонни Коп, ни любой другой в радиусе ста ярдов.

– Джентльмены, часы посещений кончились.

Это была грозная женщина с голосом как полковая труба, но Сол, который не раз выступал перед судьями-вешателями, не дрогнул.

– Мадам, – начал он свою речь низким поклоном. – Эти люди – позвольте мне сказать всю правду, – эти герои принесли огромные жертвы во имя свободы. Их кровь текла как джин во имя защиты благородного идеала – свободы! Я прошу только, чтобы им вернули немного этой драгоценной жидкости. Мадам! Во имя чести, справедливости и благодарности взываю я к вам!

Закончил он, прижав к груди кулак и трагически склонив голову.

– Здорово, парень!

– Хорошо! Очень хорошо!

Оба героя разразились бурными аплодисментами, но на лице сестры проступило подозрение.

Она чуть подняла нос и принюхалась.

– Вы пьяны! – мрачно обвинила она.

– О, грязная клевета! О, чудовищная ложь!

Сол поспешно попятился.

– Ну ладно, сержант. – Она мрачно повернулась к Шону. – Где она?

– Кто? – невинно спросил Шон.

– Бутылка!

Она подняла простыни и начала искать.

Сол схватил свою каску, за ее спиной отсалютовал и на цыпочках ушел с веранды.

Глава 32

Отпуск Шона в Ледибурге истекал быстро, слишком быстро.

Мбежане исчез по загадочному делу в Зулуленде. Шон догадывался, что дело в двух женах и их потомстве, которых Мбежане радостно отослал в краали отцов, когда много лет назад Шон покинул Ледибург.

Дирк каждое утро томился в школьной неволе, и Шон мог свободно бродить по холмам и вельду, окружавшему город. Большую часть времени он проводил в окрестностях заброшенного ранчо над откосом, которое называлось Лайон-Коп.

Через месяц он знал все ручейки, все складки и склоны этой земли. Ноги его от ходьбы окрепли. Голень больше не болела, некогда пурпурный шрам поблек и почти слился с кожей.

Но по мере того как прибывало сил, укреплялись мышцы, нарастала плоть на костлявом худом лице, к Шону возвращалась непоседливость. Его ежедневные посещения ранчо Лайон-Коп превратились в одержимость. Он бродил по пустым комнатам старой фермы и видел, какими они станут, когда он подлатает крышу, чтобы не пропускала дождь, обновит штукатурку и все заново выкрасит. Он стоял перед пустым закопченным камином и предвкушал, какое тепло тот будет давать. Шагая по пыльным полам, он разглядывал желтые доски – такие же прочные, как массивные брусья, поддерживавшие крышу. Потом он выходил на улицу, время от времени наклонялся, зачерпывал горсть богатой почвы и проверял ее на ощупь.

В мае 1900 года он зашел в регистратуру магистрата и незаметно просмотрел кадастр. И узнал, что пятнадцать тысяч акров ранчо Лайон-Коп куплены у покойного Стефануса Йоханнеса Эразмуса «Банковской и трастовой компанией Ледибурга, Лтд». Документы были подписаны Рональдом Паем, эсквайром, председателем совета банка. Шон улыбнулся. Ронни Пай был главным его врагом в детстве. Это может быть очень забавно.

Шон удобнее уселся в глубоком кресле из лоснящейся кожи и с любопытством осмотрел обшитый деревом кабинет.

– Кое-что изменилось с тех пор, как ты был здесь в последний раз? А, Шон?

Ронни Пай точно угадал его мысль.

– Кое-что.

Судя по мебели, дела у Ледибургской банковской компании идут неплохо. То же процветание отражалось и в фигуре председателя банка. Много плоти, толстая золотая цепочка часов, дорогой темный костюм, консервативность которого искупает экстравагантный жилет, ботинки ручной работы за пятнадцать гиней. Все прекрасно, пока не посмотришь в лицо: бледное, так что веснушки выделяются, словно золотые монеты неправильной формы, алчные глаза, уши как ручки у миски для бритья – все это не изменилось. Но хотя Ронни всего на два года старше Шона, в его рыжих бакенбардах много седины, а вокруг глаз морщины тревоги.

– Навестил свою невестку в Тёнис-краале?

Этот вопрос Ронни задал с хитрым лицом.

– Нет.

– Конечно, нет.

Ронни понимающе кивнул и умудрился передать своей миной, что скандал, хоть и старый, не умер.

Шон от омерзения вновь заерзал в кресле. Маленькие рыжие усики усиливали сходство Ронни с крысой.

Шону захотелось покончить с делами и снова выйти на свежий воздух.

– Послушай, Ронни. Я тут разузнавал о Лайон-Копе. Ты его хозяин, – без предисловий начал он.

– Лайон-Коп?

Накануне вечером чиновник из регистратуры пришел к Ронни с новостью и заработал соверен. Многие другие сообщали, что Шон ежедневно бывает на ранчо. Но Ронни сделал вид, что с трудом припоминает.

– Лайон-Коп? А, да. Ферма старого Эразмуса. Да, кажется, мы ее купили. Боюсь, слишком дорого. – Он смиренно вздохнул. – Мы можем держать ее еще десять лет и потом вернуть себе деньги. Нет смысла спешно продавать ее.

– Я хочу ее купить, – прервал его вводную речь Шон, и Ронни с облегчением засмеялся.

– Ты в хорошем обществе. Половина фермеров Наталя хотела бы купить ее, да не могут заплатить нашу цену.

– Сколько?

Установившаяся цена на землю в районе Ледибурга составляла шиллинг и шесть пенсов. За несколько минут до этого Ронни собирался запросить по два шиллинга. Но он снова услышал высокомерный смех Шона, с каким тот отвергал его предложения дружбы. «Нет, – с ненавистью подумал он. – Нет, наглая сволочь, вот теперь ты заплатишь».

– Три шиллинга, – сказал он.

Шон задумчиво кивнул. Он понял. И вдруг улыбнулся.

– Мой бог, Ронни. Я слышал, ты очень проницательный делец. Но если ты заплатил за Лайон-Коп по три шиллинга, тебя ободрали как липку.

Ронни вспыхнул. Шон глубоко задел его гордость.

– Я заплатил по девять пенсов, – выпалил он. – А продаю по три шиллинга.

– Составь договор на 2250 фунтов. Беру.

Черт побери! Будь оно все проклято! Ронни про себя бранился. Шон заплатил бы и по пять!

– Это только за землю. Плюс тысяча фунтов за улучшения.

– Еще что-нибудь? – спросил Шон.

– Нет.

Шон быстро подсчитывал. Даже с выплатой процентов по сделке он все равно в силах заплатить, и у него останется еще несколько сотен.

– Беру.

Ронни смотрел на него, и его мозг извивался, как змея. «Я не понимал, как сильно ему загорелось. Я мог бы вытрясти из него всю душу».

– Конечно, сделку должен одобрить мой совет. На самом деле все зависит от него.

Совет директоров состоял из самого Ронни, его младшей сестры Одри и ее мужа Денниса Петерсона. Ронни владел восьмьюдесятью процентами акций, и Шон это знал. Он просмотрел статьи компании в регистратуре.

– Послушай-ка, любезный друг моей юности. – Шон перегнулся через стол и взял тяжелый серебряный портсигар. – Ты сделал предложение. Я его принял. Буду здесь сегодня в четыре часа с деньгами. Пожалуйста, подготовь бумаги.

Шон одной рукой поднял портсигар и сдавил его. Мышцы на его руке заиграли, как спаривающиеся питоны, портсигар лопнул по швам. Измятый кусок металла он положил на гроссбух перед Ронни.

– Не пойми меня неверно, Шон. – Ронни нервно улыбнулся и с трудом оторвал глаза от остатков портсигара. – Я уверен, что сумею убедить совет.

Глава 33

Наступила суббота. Дирку не нужно было идти в школу, и Шон взял его в свою ежедневную поездку на ранчо. Вне себя от радости, оказавшись наедине со своим божеством, Дирк гнал пони вперед, потом на полном скаку разворачивал его и возвращался к Шону.

Он возбужденно смеялся, потом на радостях принимался упоенно болтать и потом, не в силах сдерживаться, снова уносился вперед.

Перед перекрестком под откосом Шон увидел небольшой караван, идущий им навстречу.

Шон серьезно приветствовал предводителя каравана.

– Я вижу тебя, Мбежане.

У Мбежане был вид измученного и слегка глуповатого кота, возвращающегося после очень хлопотной ночи.

– И я тебя вижу, нкози.

Наступило долгое молчание – Мбежане брал понюшку и пристально разглядывал небо над головой Шона.

Шон изучал спутниц Мбежане. Две женщины среднего возраста – для зулусок это примерно тридцать пять лет. Обе в высоких глиняных головных уборах замужних матрон. Хотя они сохранили прямую гордую осанку, груди у них большие и пустые и свисают поверх короткого передника на живот, носящий следы многих родов. С ними две девушки, обе только что достигшие половой зрелости: круглые лица сияют молодостью, мускулистые ягодицы – словно спелые арбузы, груди твердые, круглые. Девушки опустили головы и смущенно хихикали.

– Наверно, к вечеру пойдет дождь, – заметил Мбежане.

– Может быть.

– Это хорошо для пастбищ, – упрямо продолжал Мбежане.

– Кто эти женщины?

Шон больше не мог сдерживать любопытство. Мбежане нахмурился от такого нарушения этикета. Разговор о погоде и пастбищах должен был продолжаться не менее пяти минут.

– Нкози, это две мои жены.

Он показал на матрон.

– А это твои дочери?

– Нет. – Мбежане помолчал и серьезно продолжил: – Мужчине моего возраста нехорошо иметь жен, старых для работы и рождения детей. Я купил двух молодых жен.

– Понятно, – сказал Шон, стараясь не улыбаться. Мбежане инвестировал большую часть своего капитала. – А что ты собираешься делать со всеми своими женами? Ты ведь знаешь, нам скоро возвращаться на войну.

– Когда придет время, они вернутся в краали своих отцов и будут ждать меня там. – Мбежане поколебался. – Я привел их с собой, желая знать, что наступил на луну каждой. – «Наступить на луну женщины» у зулусов означает прервать ее менструальный цикл. Мбежане хотел убедиться, что его вложения приносят проценты.

– Тут на холме ферма, – сменил тему Шон.

– Нкози, мы с тобой говорили о ней много раз. – Но Мбежане понял, и глаза у него заблестели. – Это хорошая ферма?

Шону хотелось немного помучить его.

– Это поистине великолепная и прекрасная ферма. Вода слаще сока сахарного тростника, земля нежнее мяса молодого бычка, трава густа и полна обещаний, как волосы на лобке женщины.

Глаза Мбежане блестели от счастья. В его сознании ферма была местом, где мужчина сидит на солнце с кувшином просяного пива и слушает, как в полях поют его жены. Ферма означала скот – единственное подлинное богатство, и множество маленьких сыновей, чтобы пасти этот скот.

Она означала конец долгой утомительной дороги.

– Возьми с собой жен и выбери место, где хочешь устроить свой крааль.

– Нкози.

В зулусском языке нет слова «спасибо». Мбежане мог ответить: «Хвалю тебя», но это не выразило бы его чувства.

Наконец он нашел слово.

– Байете! Байете, нкози!

Приветствие королю.

Пони Дирка был привязан к столбу перед домом. Сам Дирк углем писал на передней веранде свое имя большими уродливыми буквами.

И хотя дом еще предстояло оштукатурить и покрасить, Шон задрожал от гнева. Он с ревом соскочил с лошади и схватил хлыст, а Дирк исчез за углом дома. К тому времени как к Шону вернулось самообладание и он с гордостью владельца сидел на веранде, прибыл Мбежане.

Они немного поболтали, потом Мбежане увел своих женщин. Шон знал, что он построит свой крааль на богатейшей земле Лайон-Коп.

Последней шла самая молодая и самая красивая жена Мбежане. Легко удерживая на голове большой сверток, выпрямив спину, с обнаженными ягодицами, если не считать узкой полоски ткани, прикрывающей щель между ними, она шла с такой бессознательно величественной грацией, что Шон сразу вспомнил Руфь.

Возбуждение его спало. Он встал и пошел прочь от старого дома. Без Руфи он не будет домом.

В одиночестве сидя на склоне холма, он снова вспоминал Руфь. Это место очень похоже на их тайную поляну. Только, конечно, здесь нет акаций.

Глава 34

– Акации! – воскликнул Ронни Пай и посмотрел на сестру и ее мужа. – Он сажает акации.

– Зачем? – спросил Деннис Петерсен.

– Ради коры, приятель. Кора! В этом целое состояние. Двадцать фунтов за тонну.

– Для чего ее используют?

– Ее экстрактом дубят кожу[12].

– Если она такая ценная, почему другие… – начал Деннис, но Ронни нетерпеливо прервал его:

– Я внимательно изучил вопрос. Лайон-Коп – идеальное место для посадки акации, высокое и туманное. Другие подходящие места в округе – только ранчо Махобос-Клуф и Тёнис-крааль. Слава Богу, Махобос-Клуф принадлежит тебе, и мы посадим там акацию. – Он посмотрел на Денниса, не видя его, и продолжил: – Я говорил с Джексоном из Натальской компании по выращиванию акации. Он продаст нам саженцы на тех же условиях, что этому ублюдку Кортни, и купит всю кору до последнего клочка под обеспечение двадцать фунтов за тонну. Я уже нанял двух человек приглядывать за плантацией. Главной нашей проблемой будет рабочая сила. Шон собрал всех туземцев на двадцать миль в округе. У него их теперь целая армия. – Неожиданно Ронни смолк. Он увидел выражение лица Денниса. – Что с тобой?

– Махобос-Клуф! О Боже! О мой Бог!

– О чем ты?

– Он пришел ко мне на прошлой неделе… Шон… Хотел купить землю. С правом выплаты в течение пяти лет.

– Ты не согласился? – закричал Ронни.

– Он предложил три шиллинга за акр – в шесть раз больше, чем заплатил я сам. Как я мог отказаться?

Ронни с трудом сглотнул.

– Дурак! Проклятый идиот! Через пять лет эта земля будет стоить… – Ронни запнулся. – Она будет стоить по десять фунтов!

– Но никто мне ничего не сказал! – завопил Деннис. Старый вопль безнадежных неудачников: если бы я знал!

– Шону тоже никто не говорил, – впервые негромко вступила в разговор Одри, и Ронни сердито повернулся и свирепо взглянул на свою красивую сестру.

– Ну хорошо. Мы все знаем о тебе и о Шоне. Но ведь он не остался так надолго, чтобы ты подцепила его. – Ронни замолчал и виновато взглянул на Денниса. Прошло немало лет, прежде чем Одри потеряла надежду на возвращение Шона в Ледибург и уступила осторожным, но настойчивым ухаживаниям Денниса. Деннис неловко кашлянул и посмотрел на свои руки.

– Что ж, – сказал он, – земля теперь у Шона, ничего не поделаешь.

– К дьяволу! – Ронни придвинул к себе блокнот и открыл его. – Вот как я это вижу. Он занял у своей мачехи десять тысяч фунтов – те деньги, которые мы старались уговорить ее вложить в сделку с Берли, помните? – Все помнили сделку с Берли и смотрели пристыженно. Ронни торопливо продолжил: – Еще пять тысяч он занял у Натальской компании, об этом проболтался Джексон. – Ронни продолжал расчеты. А когда закончил, снова улыбался. – Мистер Шон Кортни напряг свои ресурсы до предела. Один промах, всего одна маленькая неудача – и хлоп! – Он рубанул рукой. – Мы можем подождать.

Он выбрал из кожаного мешочка, заменившего серебряную коробку, сигару и, прежде чем снова заговорить, закурил.

– Кстати, вы знаете, что он еще не демобилизован? Судя по тому, как идет война, армии потребуются люди. Мне кажется, его нога зажила. Может, нужно шепнуть словечко кому следует… чуть поднажать…

Теперь Ронни уверенно улыбался. Сигара оказалась прекрасной.

Глава 35

За неделю до Рождества врачи госпиталя Грейса в последний раз осмотрели Шона. Они оценили потерю им физических способностей в один процент. Шон слегка хромал, когда уставал. Это не позволяло ему получать военную пенсию, зато делало пригодным к немедленному возвращению в строй.

Через неделю после наступления нового, 1901 года пришло первое письмо из армии. Шону предписывалось немедленно явиться к командующему кавалерийским корпусом – частью, в которую вошел Натальский корпус проводников.

Война в Южной Африке вступила в новую фазу. По всему Трансваалю и Оранжевой республике буры развернули партизанскую войну пугающих масштабов. Война была далека от завершения, и присутствие Шона было необходимо, чтобы увеличить британскую армию, уже достигшую четверти миллиона человек.

Он попросил продлить ему отпуск. В ответ ему пригрозили обвинением в дезертирстве, если к первому февраля он не явится в Йоханнесбург.

Последние две недели были заполнены лихорадочной деятельностью. Шон сумел закончить посадку десяти тысяч акров акации, начатую в предшествующем мае. Он взял еще один большой заем в Натальской компании, чтобы оплатить уход за деревьями. Ремонт и обновление дома в Лайон-Копе были завершены, и Ада переселилась туда из своего коттеджа на Протеа-стрит, чтобы в отсутствие Шона присматривать за домом и хозяйством. Теперь, когда Шон, прощаясь, объезжал свои земли, у него появилась возможность подумать о другом. Прежде всего – о дочери. Его первой и единственной дочери. Теперь ей два месяца. Ее зовут Буря, и он никогда ее не видел. Сол Фридман прислал с фронта, где вскоре к нему присоединится Шон, длинное радостное письмо. Шон сердечно его поздравил и попытался снова связаться с Руфью. Он писал ей, безрезультатно, и наконец бросил работу и отправился в Питермарицбург. Четыре утра подряд он терпеливо отправлялся в дом Голдбергов, и каждый раз Руфь либо отсутствовала, либо была больна. Он оставил ей горькое письмо и вернулся домой.

Мрачный, он ехал по своим плантациям. Ряд за рядом холмы Лайон-Копа покрывали большие квадраты молодых саженцев. На самой старой плантации, созданной десять месяцев назад, уже поднялись деревца.

Их пушистые зеленые верхушки выросли выше пояса. Это было невероятное достижение, плод десяти месяцев непрерывной тяжелой работы двух тысяч туземцев. Теперь эта работа завершена.

Шон нанял пятьдесят зулусов – под присмотром Ады они будут расчищать подлесок между рядами и беречь их от огня. Теперь больше ничего делать не нужно, только ждать четыре года, пока деревья достигнут зрелости и будут готовы к сбору коры.

Шон так глубоко погрузился в свои мысли, что не заметил, как пересек границу Лайон-Копа и поехал вдоль подножия откоса, через дорогу и железнодорожную ветку.

Впереди с шелестом ветра в траве смешался гул Белых Водопадов, и Шон увидел низвергающуюся с высоты сверкающую на солнце воду. Акации стояли в золотом тумане цветения, хотя и кутались в тень.

Шон пересек реку ниже бассейна водопадов. Над ним вверх круто уходил откос, в складках которого росли темно-зеленые кусты – высотой в тысячу футов, он закрывал солнечный свет.

Водоем среди папоротника и зеленого мха, камни черные и скользкие от брызг. Холодное место, солнце сюда не попадает, вода с ревом падает белой завесой, похожей на дым.

Шон вздрогнул и поехал дальше, вверх по склону.

Теперь он знал, куда ведет его инстинкт. Расстроенный, он пришел к своему первому дому.

Под его ногами земля Кортни, она уходит вниз и тянется до самой Тугелы. У Шона защемило в груди. Но вот наконец он достиг вершины и остановился, глядя на Тёнис-крааль.

Он узнавал внизу знакомые приметы: дом, за ним конюшни и помещения для слуг, загон, в котором паслись, помахивая хвостами, лошади; глубокие чаны меж деревьями – с каждым из них связаны особые воспоминания.

Шон спешился и сел на траву. Закурил сигару и погрузился в думы о прошлом.

Прошел час, потом другой, прежде чем он вернулся в настоящее, достал из кармана часы и посмотрел, который час.

– Второй час! – воскликнул он и встал, чтобы отряхнуть пыль с брюк и надеть шляпу перед спуском с откоса. Вместо того чтобы двинуться к реке, он остался на землях Тёнис-крааля и двинулся поверху, собираясь пересечь участок в районе моста. Изредка ему встречался пасущийся скот – по несколько голов; животные были в хорошем состоянии, отъелись на свежей траве: земля использовалась не в полной мере. Когда он проезжал, животные поднимали головы и смотрели на него с бессмысленным коровьим удивлением.

Лес сгустился, потом вдруг кончился; теперь перед Шоном лежало одно из болотистых углублений, которые тянулись вдоль реки. Сверху это место заслоняли деревья, поэтому Шон только теперь заметил на дальнем краю топи оседланную стреноженную лошадь. Шон быстро поискал глазами всадника – и нашел его в болоте, по шею в яркой ядовито-зеленой папирусной траве. Голова исчезла, в траве что-то зашевелилось, потом кто-то забился и послышалось паническое мычание.

Шон быстро обогнул болото и подъехал к лошади. В болоте появились голова и плечи человека, и Шон увидел, что он весь в грязи.

– В чем дело? – крикнул Шон, и голова повернулась к нему.

– Там впереди увязло животное.

– Держись, я тебе помогу.

Шон снял пиджак, жилет, рубашку и повесил их вместе со шляпой на ветку над головой. Погрузившись по колено в грязь (она булькала и выпускала пузыри газа, когда он ее тревожил), обеими руками раздвигая жесткий тростник, Шон наконец добрался до них.

В трясине увязла старая черная корова; ее задние ноги провалились в яму с грязью, а передние были беспомощно подогнуты под грудь.

– Едва не утонула, – сказал человек. Шон посмотрел на него и увидел, что это не взрослый мужчина, а юноша. Рослый для своих лет, но поджарый. Темные волосы коротко подстрижены, большой нос свидетельствует, что он Кортни. С неестественным напряжением в животе Шон понял, что смотрит на своего сына. У него перехватило дыхание.

– Не стойте тут! – рявкнул молодой человек. От груди вниз он был покрыт блестящим, дурно пахнущим слоем грязи, пот тек по его лицу, размывая пятна ила на лбу и щеках; тяжело дыша открытым ртом, он склонился к корове, удерживая ее голову над поверхностью.

– Надо тащить, – сказал Шон. – Держи ее голову над водой.

Он прошел к заду коровы (грязь жирно забурлила у его пояса) и окунул руки в трясину в поисках попавших в западню ног.

Ему с трудом удалось обхватить толстую кость и сухожилие под коленом. Шон примерился, откинулся и потянул, постепенно добавляя усилия всего тела, пока не почувствовал: у него в животе вот-вот что-то лопнет. Он продолжал тащить с перекошенным лицом, широко раскрыв рот, из которого шумно вырывалось дыхание; большие мышцы у него на груди и руках дрожали от перенапряжения.

Минуту, две минуты стоял он так, а юноша смотрел на него со смесью тревоги и удивления.

Неожиданно у груди Шона хлопнул вырвавшийся болотный газ, и корова сдвинулась с места. Ее спина поднималась из воды вначале медленно, неохотно, потом быстрее, и наконец с оглушительным чмоканьем и вздохом грязь сдалась, и Шон распрямился, держа коровьи ноги над водой. Корова устало лежала на боку.

– Дьявольщина! – с нескрываемым восторгом выдохнул молодой человек. Несколько мгновений корова лежала неподвижно, потом поняла, что ноги свободны, и забилась, пытаясь вырваться.

– Держи голову! – закричал Шон и отошел в сторону, чтобы схватить животное за хвост и не дать ему встать.

Когда корова успокоилась, он снова потащил ее, пятясь к твердой земле. Туша, как сани, легко скользила по ковру грязи и примятого тростника, пока не оказалась на твердом грунте.

Шон отскочил. Корова встала, постояла минутку и побрела к деревьям.

Шон и его сын стояли рядом, тяжело дыша, грязные, все еще по щиколотку в грязи, и смотрели, как уходит корова.

– Спасибо, сэр. Без вас я не справился бы.

Это обращение глубоко тронуло Шона.

– Нужны были мы оба, – сказал он. – Как тебя зовут?

– Кортни, сэр. Майкл Кортни.

Он протянул руку.

– Рад познакомиться, Майк.

Шон пожал его руку.

– Я вас знаю, сэр? Я уверен, что видел вас раньше. Это меня беспокоит.

– Не думаю.

Шон с трудом старался не выдать своих чувств ни голосом, ни выражением лица.

– Я… я почел бы за честь узнать ваше имя.

Какая-то странная застенчивость охватила обоих.

«Что ему сказать? – думал Шон. – Я не должен, не могу сказать ему правду».

– Бог мой, какая грязь! – рассмеялся он. – От нас несет, словно мы уже десять дней мертвы.

Майкл, казалось, впервые заметил в каком они виде.

– Ма накричит себе грыжу, когда меня увидит. – Он тоже засмеялся и сказал: – Идемте в дом. Это недалеко отсюда. Перекусите с нами, вымоетесь, а слуги вычистят ваше платье.

– Нет. – Шон покачал головой. – Мне надо возвращаться в Ледибург.

– Пожалуйста. Я хочу, чтобы вы познакомились с моей матерью. Отца сейчас нет, он на войне. Ну пожалуйста, пойдемте со мной.

«Я ему действительно нужен». Шон с теплым чувством глядел в глаза сына, с трудом сдерживая переживания; его лицо покраснело от удовольствия.

– Майк, – начал он и остановился в поисках нужных слов. – Сейчас положение несколько затруднительное. Я не могу принять твое предложение. Но я был бы рад увидеть тебя снова и надеюсь, мы еще встретимся. Давай погодим.

– О!

Майкл не пытался скрыть разочарования.

– Ну я хоть провожу вас до моста.

– Хорошо.

Шон рубашкой обтер грязь, а Майкл тем временем отвязывал лошадей.

Они ехали вначале молча все из той же странной застенчивости. Потом заговорили, и очень скоро барьеры между ними рухнули. С гордостью, нелепой в таком положении, Шон отметил быстроту ума Майкла, свободу выражений, необычную для столь молодого человека, зрелость взглядов.

Они говорили о Тёнис-краале.

– Это хорошая ферма. – В голосе Майкла звучала гордость. – Моя семья владеет ею с 1867 года.

– Но у вас не очень много скота, – заметил Шон.

– Па не везло. Приключилась чума, но мы оправимся. Вот увидите. – Он немного помолчал, потом продолжил: – Па на самом деле не скотовод. Вместо того чтобы вкладывать деньги в скот, он покупает лошадей. Вроде Красавицы. – Он потрепал по шее свою великолепную золотистую кобылу.

– Я пытался с ним спорить, но… – Тут юноша сообразил, что близок к предательству, быстро спохватился и торопливо сказал: – Не поймите меня неверно, мой отец – человек необычный. Сейчас он в армейском штабе, полковник и один из самых близких к генералу Буллеру людей. Он кавалер Креста Виктории за храбрость и получил орден «За выдающиеся заслуги» за то, что делает сейчас.

«Да, – думал Шон. – Я тоже защищал Гарри; часто защищал, особенно в твоем возрасте».

Он понимающе изменил предмет разговора.

Заговорили о будущем.

– Значит, ты хочешь быть фермером?

– Я люблю эти места. Я здесь родился. Для меня это не просто земля и дом. Это часть традиции, к которой я принадлежу. Она создана людьми, которыми я горжусь. После па только я смогу ее продолжить. И я не подведу. Но…

Они добрались до подъема над дорогой, и Майкл остановился и посмотрел на Шона, как бы решая, сколько он может сказать этому незнакомцу.

– Но… – мягко подтолкнул его Шон.

Майкл еще несколько мгновений смотрел на него, пытаясь правильно оценить: он был убежден, что может доверять ему больше, чем любому человеку на земле. Ему казалось, что он всю жизнь знает этого человека и между ними есть что-то очень прочное, очень хорошее и почти осязаемое.

– Но, – вернулся он к разговору, – это не все. Мне мало только земли и скота. Это трудно объяснить. Мой дед был великим человеком; он занимался не только скотом, но и людьми. Он… вы понимаете меня, верно?

– Думаю, да, – кивнул Шон. – Ты хотел бы занять свое место в общей системе вещей.

– Да, именно так. Я бы хотел решать не только, когда отбраковывать скот, когда клеймить и где ставить новый чан.

– И что ж ты собираешься делать?

– Ну, я учусь в Кейптаунском университете. На третьем курсе. К Рождеству получу диплом.

– И что потом?

– Не знаю, но что-нибудь найду. – Майкл улыбнулся. – Сначала мне многому нужно научиться. Иногда меня пугает, сколько нужно узнать.

Они пустили лошадей вниз к дороге, до того поглощенные друг другом, что ни один из них не замечал коляски, которая приближалась к ним от Ледибурга, пока она не оказалась почти рядом. Тут Майкл поднял голову.

– Эй, это мама. Теперь вы сможете познакомиться.

Шон с ужасом понял, что он в западне.

Убежать невозможно – коляска всего в пятидесяти ярдах; рядом с цветным кучером сидела Энн и смотрела на них.

Майкл крикнул:

– Привет, ма!

– Майкл! Чем ты занимался? Ты только посмотри на себя!

Голос ее звучал пронзительно. Годы обошлись с Энн так, как она того заслуживала – ее черты заострились, кошачий разрез глаз усилился. Она посмотрела на Шона и нахмурилась. Глубокие морщины пролегли по ее лбу и тяжелыми линиями показались под подбородком.

– Кто это с тобой? – спросила она Майкла.

– Друг. Он помог мне вытащить из болота корову. Ты бы видела его, ма! Он просто поднял ее над грязью.

Шон видел, что на Энн дорогое платье, чересчур кричащее для буднего дня. Бархат и страусовые перья… а эти жемчуга должны были обойтись Гарри в целое состояние. В коляске новый ковер, лощеная кожа сидений отделана алым, новые медные украшения – еще одна сотня фунтов. Шон взглянул на лошадей – пара гнедых, породистые жеребцы, один другому под стать. Боже!

Энн все еще смотрела на него, на ее лице смешались узнавание и сомнение. Она покраснела, губы задрожали.

– Здравствуй, Энн.

– Шон!

Она выплюнула его имя.

– Давно не виделись. Как ты?

Глаза ее злобно прищурились. Почти не шевеля губами, она рявкнула Майклу:

– Отойди от этого человека!

– Но…

Замешательство на лице Майкла ранило Шона, словно удар копья.

– Слушайся матушку, – сказал он Майклу.

– Вы… вы мой дядя Шон?

– Да.

– Уйди он него, – пронзительно кричала Энн. – Никогда больше не разговаривай с ним! Ты слышишь, Майкл? Он зло. Никогда не подпускай его к себе. Он уничтожит тебя. – Энн задыхалась, она тряслась от гнева и ненависти и походила на безумную. – Убирайся с нашей земли, Шон Кортни! Уходи из Тёнис-крааля и никогда не возвращайся!

– Хорошо, Энн. Я ухожу.

– Майкл! Садись на лошадь! – кричала она.

– Я…

– Быстрей! Прочь от него!

Майкл сел в седло.

– Поезжай. Быстрей, – приказала она цветному кучеру. Под хлыстом рослые гнедые рванулись вперед, и Энн отбросило на кожаное сиденье. – Домой, Майкл. Немедленно домой!

Майкл в замешательстве посмотрел на Шона.

– Я не… не понимаю.

– Поговорим как-нибудь в другой раз, Майкл.

Неожиданно выражение лица Майкла изменилось, углы рта опустились, глаза потемнели от сожаления о так быстро утраченной находке.

– Нет, – сказал он, поднял руку, прощаясь, и повернул лошадь. Пригнувшись к холке, он стал догонять коляску.

– Майкл, – крикнул ему вслед Шон, но тот как будто не слышал.

Глава 36

И Шон вернулся на войну. Ада держалась так мужественно, что ему хотелось схватить ее, встряхнуть и закричать: «Плачь, черт побери! И покончим с этим!» Дирк продемонстрировал один из своих самых выдающихся припадков. Он вцепился в Шона и вопил так, что едва не задохнулся.

К тому времени как поезд тронулся, Шон пришел в полную ярость, и его гнев не улегся даже четыре часа спустя, когда он добрался до Питермарицбурга.

Он понес этот гнев в салун при вокзале и залил его несколькими порциями бренди. Затем в сопровождении Мбежане, который нес за ним вещи, Шон пробрался через толпу на платформе в поисках свободного купе в экспрессе, идущем на север. Ехать в нем разрешалось только военным, и все его спутники были в хаки. В обширной серой толпе кое-где виднелись яркие пятна – женщины провожали своих мужчин на войну, бедняжки. Плач сливался с громкими голосами, мужским смехом и детским писком. Неожиданно в этом шуме Шон расслышал свое имя. Всмотревшись, он увидел руку, которая лихорадочно махала ему над головами.

– Шон! Эй, Шон!

Стала видна голова Сола, потом она исчезла, потом появилась снова. Шон протиснулся к нему, и они радостно пожали друг другу руки.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Сол.

– Возвращаюсь к своим обязанностям, а ты?

– Только что кончился недельный отпуск. Приезжал посмотреть на ребенка. Боже, какое счастье, что я тебя увидел!

– Руфь здесь? – не удержался Шон.

– Ждет снаружи в коляске.

– Я хотел бы взглянуть на малютку.

– Конечно. Давай сначала найдем два места, оставим багаж, и у нас будет еще двадцать минут до отправления поезда.

Шон увидел ее, как только они вышли на ступеньки вокзала. Руфь сидела в открытой коляске, цветной мальчик держал над ней зонт. Она была в сизо-сером платье с широкими, сужающимися книзу рукавами, вышитыми розовым, и в огромной шляпе, украшенной алыми розами. Сидела она в профиль, склонившись к свертку белых кружев на коленях. При виде спокойных линий ее лица у Шона сжалось в груди. Он остановился и прошептал:

– Боже, она прекрасна.

Рядом довольно рассмеялся Сол:

– Подожди, посмотришь на мою дочь!

Руфь, занятая ребенком, не видела, как они подходят к коляске.

– Руфь, у меня сюрприз, – сказал Сол. Она подняла голову – на нее смотрел Шон. Руфь застыла, глядя на него, и краска отхлынула от ее щек.

– Здравствуйте, Руфь.

Она ответила не сразу. Шон видел, как ее лицо закрыла маска холодной бесстрастности.

– Здравствуйте, Шон. Вы меня испугали.

Сол совершенно пропустил эту игру чувств. Он поднялся в коляску и сел рядом с женой.

– Ну-ка, погляди!

Он откинул кружева с личика младенца, и его лицо озарилось гордостью. Шон молча сел на противоположное сиденье.

– Пусть Шон ее подержит, Руфь. – Сол рассмеялся. – Пусть посмотрит на самую милую девочку в мире.

И не заметил, что Руфь снова застыла и прижала к себе ребенка, словно защищая.

– Возьми ее, Шон. Обещаю, она тебя не обмочит, разве что чуть-чуть, – продолжал счастливый Сол.

Шон протянул к младенцу руки, глядя в лицо Руфи. Оно было вызывающим, но испуганным. Глаза ее потемнели, стали темно-синими. Жесткие складки вокруг рта разгладились, губы стали розовыми и влажными. Она наклонилась и положила дочь ему на руки.

Глава 37

Дорога до Йоханнесбурга была долгой и медленной, поезд часто останавливался. На каждой станции задержка – иногда приходилось ждать полчаса, иногда втрое дольше.

Изредка без видимой причины останавливались и посреди вельда.

– А сейчас в чем дело?

– Кто-то застрелил машиниста.

– Неужто опять?!

Это кричали сердитые люди, высовывавшие головы из каждого купе. А когда по насыпи проходил охранник, его сопровождал хор свистков и насмешек.

– Терпение, джентльмены. Нам приказано проверять все дренажные трубы и мосты.

– Война почти кончилась. Чего вы не уйметесь?

– Веселый старина бур улепетывает так стремительно, что думать забыл о мостах!

Солдаты выходили из вагонов и стояли небольшими нетерпеливыми группами, пока не раздавался свисток. Тогда они поднимались обратно, поезд дергался и снова полз вперед.

Шон и Сол сидели в углу переполненного купе и играли в клейбджес. Большинство солдат относилось к холодному чистому воздуху вельда с таким же ужасом, как к ядовитому газу, поэтому окна были плотно закрыты. Воздух в купе был синим от табачного дыма; пахло десятком мужчин, которые несколько недель не мылись.

Заприте в небольшом помещении некоторое количество мужчин, и не пройдет и десяти минут, как они перейдут к непристойностям.

Общество обладало обширным опытом в этом вопросе.

Сержант три года прослужил в Бангкоке. Ему потребовалось два часа, чтобы убедить слушателей: то, что, по слухам, расположено горизонтально, природа на самом деле расположила вертикально. Он доказал свое утверждение только после вылазки в коридор, откуда вернулся с другим ветераном, служившим в Китае. Этот эксперт предъявил доказательство в виде фотографии; фотографию внимательно рассмотрели и сочли доводы убедительными.

Это позволило капралу, который по делам посещал Индию, рассказать о своей поездке в храм Конарак. Тема позволила скоротать еще час и плавно перешла в обсуждение знаменитого Дома Слонов в Шанхае.

Так продолжалось от полудня до ночи.

Тем временем Сол потерял интерес к картам, достал из ранца книгу и стал читать. Шону было скучно. Он вычистил ружье. Потом поковырял в зубах спичкой и стал смотреть в окно на небольшое стадо антилоп, которое паслось вдоль железной дороги. Он слушал подробное перечисление утех, предоставлявшихся владелицей Дома Слонов, и решил, если когда-нибудь попадет в Шанхай, обходить это место стороной.

– Что ты читаешь? – спросил он наконец у Сола.

– Что?

Сол рассеянно взглянул на Шона, и тот повторил вопрос.

– «Вестминстерскую систему управления».

Сол поднял книгу, чтобы Шон увидел название.

– Боже! – воскликнул Шон. – Зачем ты это читаешь?

– Интересуюсь политикой, – с вызовом объяснил Сол и вернулся к чтению.

Шон некоторое время наблюдал за ним.

– У тебя есть другие книги?

Сол открыл ранец.

– Попробуй это.

– «Богатство народов»[13]. – Шон с сомнением взял книгу в руки. – О чем это?

Но Сол уже опять погрузился в чтение.

Шон раскрыл тяжелый том и взглянул на первую страницу. Он покорно вздохнул – уже очень давно он не читал ничего, кроме писем и банковских счетов. Потом его взгляд засновал по странице взад и вперед, как челнок ткацкого станка.

Этот челнок без ведома Шона прокладывал первые нити той ткани, которая покроет часть его души, до этого нагой.

Через час Сол посмотрел на него.

– Как тебе это?

Шон хмыкнул, не поднимая головы. Он ушел в чтение. То, что он читает, важно. Язык Адама Смита обладал волшебной ясностью. С некоторыми его выводами Шон не соглашался, но размышления автора вызывали в сознании Шона собственную цепь мыслей, заставляя заглядывать вперед; иногда Шон верно предвидел выводы автора, но чаще уходил далеко от намеченной им цели.

Он читал быстро, зная, что вернется к книге и прочтет ее еще раз, – сейчас им только велась разведка незнакомой территории экономики. Не отрывая глаз от строк, он порылся в кармане рубашки, нашел огрызок карандаша и подчеркнул абзац, который хотел перечитать. Потом продолжил. Теперь он часто пользовался карандашом. «Нет!» – написал он на полях одной страницы. «Хорошо» – на другой.

Сол снова посмотрел и нахмурился, заметив, как Шон пачкает его книгу. Потом увидел сосредоточенное лицо Шона, и его собственное выражение смягчилось. Украдкой, из-под опущенных ресниц он продолжал наблюдать за Шоном. Его чувство к этому человеку – человеку мышц, резких смен настроения и неожиданных слабостей – граничило с восхищением. Он не знал, почему Шон распростер над ним свои крылья, защищая, да и не хотел знать. Но до чего же хорошо было просто сидеть и не читать, а смотреть на лицо этого рослого человека, который больше чем друг!

Они сидели рядом, одни среди множества. Поезд полз по травянистой равнине на север, оставляя длинный шлейф серебристо-серого дыма, а усталое солнце опустилось к земле и окрасило кровью облака. Потом оно село, и сразу наступила темнота.

Они поели тушенки, штыком намазав ее на черствый хлеб. В купе не было света, поэтому они завернулись в одеяла и разговаривали в темноте. Разговоры вокруг них смолкли и сменились сонными звуками. Шон открыл окно, и холодный сладкий воздух прояснил им головы и обострил сознание, и они со сдержанной горячечностью заговорили.

Говорили они о земле и о людях и о том, как те сливаются в нацию и как этой нацией следует управлять. Мало говорили о войне и много о мире, который последует за ней; о перестройке того, что уничтожено, во что-то гораздо более прочное.

Они видели впереди горе, которое расцветает, как зловредный сорняк, на крови и трупах погибших, и обсуждали, как бы его выкорчевать, прежде чем оно задушит землю, которой суждено стать великой.

Это был первый такой их разговор. Сол плотнее закутался в одеяло и слушал в темноте голос Шона. Как большинство представителей своего народа, он обладал чувствительным и обостренным восприятием и сумел угадать новое качество, новое направление в этом человеке.

«Я приложил к этому руку, – думал он с гордостью. – Он бык, дикий бык, который бросается на все, что движется; нападает без цели, потом прерывает бег и обращается к чему-то иному; он использует свою силу для разрушения, ибо не научился использовать ее для другого; смущенный и разгневанный, он ревет из-за вцепившейся колючки; гонится за всем и в результате не может поймать ничего. Может, я сумею ему помочь, показать цель и выход с арены».

Их разговор в ночи продолжался. Темнота добавляла новое измерение их существованию. Они не видели друг друга – казалось, физическая оболочка больше их не ограничивает, их сознания свободны и могут устремиться навстречу друг другу, развивать общие мысли. Так шло, пока вдруг вся тонкая картина не разорвалась и не потерялась в грохоте динамита, шуме выходящего пара, треске ломающегося дерева и стекла, в сплетении спящих тел, которые бросило друг на друга, когда поезд, гудя, сошел с рельсов. И почти сразу добавился треск ружейных выстрелов и непрерывный стук пулеметов Максима.

Шон беспомощно лежал в кромешной темноте, не в силах дышать под огромной тяжестью. Он начал биться, расшвыривать людей и багаж, навалившихся на него, запутался ногами в одеяле. Тяжесть уменьшилась, он смог вдохнуть, но в лицо ему угодило колено, с такой силой, что разорвало губу и кровь полилась в рот.

Он сильно ударил и почувствовал под рукой разбитое стекло.

В темноте люди кричали от ужаса и боли – стоны, проклятия и выстрелы слились в безумный хор.

Шон высвободился из-под тяжести и встал, чувствуя, как вокруг барахтаются люди.

Теперь он слышал повторяющиеся удары пуль в дерево; они звучали гораздо громче выстрелов из ружей, пославших их.

Кто-то навалился на него. Шон подхватил этого кого-то.

– Сол?

– Пусти, дай пройти.

Незнакомец. Шон отпустил его.

– Сол, Сол, где ты?

– Шон.

– Ты ранен?

– Нет.

– Давай выбираться отсюда.

– Мое ружье.

– К черту твое ружье.

– Где окно?

– К нему не добраться.

Наконец Шон начал разбираться в происходящем. Вагон лежит на боку, окнами к земле, вся груда живых и мертвых навалилась на них. Дверь высоко над ними, вероятно, ее заклинило.

– Придется пробиваться сквозь крышу.

Он слепо пошарил руками и выругался: острая щепка вонзилась под ноготь. Но он почувствовал на лице дуновение холодного воздуха.

– Здесь дыра. – Он снова протянул руки и нащупал место разлома. – Одна доска сломана.

В темноте началось движение, с десяток людей одновременно потянулись к нему в поисках отверстия.

– Назад, ублюдки!

Шон ударил обоими кулаками и почувствовал, что попал. Сам он тяжело дышал, по спине тек пот. Воздух был спертым от дыхания множества испуганных людей.

– Отодвиньтесь. Не мешайте работать.

Шон просунул руки в щель и выломал доску. Мгновение он боролся с искушением прижаться к отверстию лицом и вдохнуть чистый воздух, потом взялся за следующую доску, уперся ногами в крышу и изо всех сил откинулся. Доска не поддалась. Он почувствовал, как его снова охватывает паника.

– Найдите мне ружье, кто-нибудь! – крикнул он, перекрывая общий шум.

– Вот.

Голос Сола, и ружье вложено в руки.

Шон просунул ствол в отверстие и нажал как на рычаг. Дерево затрещало. Он поменял положение ствола и навалился снова. Доска подалась, он вырвал ее и взялся за следующую.

– Все в порядке. По одному. Сол, ты первый.

Едва сдерживая панику, Шон бесцеремонно проталкивал людей одного за другим в рваное отверстие. Один толстяк застрял, Шон ногой уперся ему в зад и протолкнул. Тот вскрикнул и вылетел, как пробка от шампанского.

– Кто-нибудь остался? – крикнул он в темноту.

– Шон. – Голос Сола снаружи. – Выбирайся оттуда.

– Уходи в укрытие! – закричал ему в ответ Шон.

Буры по-прежнему обстреливали поезд. Шон снова спросил:

– Есть еще кто-нибудь? – и у его ног застонал человек.

Шон ощупью отыскал его. Тяжело ранен, голова свисала безвольно. Шон снял с него груду вещей и распрямил. «Мне его не вытащить, – решил он. – Ему безопаснее остаться здесь, пока не подоспеют врачи».

Он отошел от раненого и споткнулся о другого.

– Будь они прокляты, – всхлипнул он. Хотелось выбраться как можно быстрее.

Этот мертв. Кожа холодная и влажная, как у рептилии. Шон оставил его и выбрался наружу.

Из полной темноты купе он попал на залитую жемчужным светом звезд землю. Шон увидел пар, высоким облаком нависший над паровозом, увидел передние вагоны, сложившиеся гармошкой. Остальные вагоны разорваны, превращены в причудливую скульптуру уничтожения. В ответ на постоянный огонь буров слышались редкие ружейные выстрелы.

– Шон, – позвал Сол. Он сидел у перевернутого вагона. Шон подбежал к нему и повысил голос, чтобы перекричать шум:

– Оставайся здесь. Я иду искать Мбежане.

– Ты его не найдешь в этой суматохе. Он был с лошадьми. Только послушай.

Из вагонов с лошадьми в хвосте поезда доносились звуки, которые Шон надеялся никогда в жизни больше не услышать. Двести оказавшихся в ловушке, обезумевших от ужаса лошадей – это хуже крика людей, которые еще оставались в вагонах.

– Мой Бог! – прошептал Шон. Потом его охватил гнев, пересиливший страх. – Мерзавцы! – закричал он и посмотрел на высоты над собой.

Буры выбрали место, где линия железной дороги повторяла изгиб реки. Вода отрезала путь к отступлению с одной стороны. С другой начинался крутой подъем, двойная складка местности господствовала над всем протяжением линии.

Вдоль первой складки лежали стрелки – судя по интенсивности огня, не менее двухсот, – а над ними торчали стволы пулеметов; поворачиваясь, они безжалостно поливали поезд пулями. Шон некоторое время гневно смотрел, потом взял ружье, которое прихватил с собой из вагона, и опустошил магазин, стреляя по пулеметам.

Вспышки сразу стали ярче, начали отыскивать его, и воздух вокруг головы Шона разорвал свист сотен хлыстов.

Перезаряжая ружье, Шон резко пригнулся, потом снова выпрямился и продолжал стрелять.

– Мерзавцы! – кричал он, и, должно быть, его услышали, потому что теперь не только «максимы», но и ружья начали искать его. Пули пролетали совсем рядом.

Шон снова пригнулся; рядом с ним стрелял Сол.

– Где ты взял ружье?

– Сходил за ним.

Сол подчеркнул ответ выстрелами, и Шон хмыкнул, перезаряжая оружие.

– Когда-нибудь тебе достанется, – сказал он.

– Этому я научился у тебя, – возразил Сол.

И снова Шон безрезультатно опустошил магазин; отдача ружья разбудила в нем старую привычку срывать гнев, и только.

Потребовался лишь голос Мбежане, чтобы он вырвался наружу.

– Где тебя носило? – заорал Шон.

– Я потерял копья. И долго искал их в темноте.

Шон помолчал, вглядываясь в возвышение.

Слева, там, где фронт буров разрывала небольшая донга, спускавшаяся к железной дороге, стрелков не было. Оттуда можно было добраться до установленного наверху «максима».

– Бери свои копья, Мбежане.

– Куда ты? – спросил Сол.

– Попробую добраться до пулемета. Оставайся здесь и займи чем-нибудь этих джентльменов.

Шон пошел вдоль поезда к выходу из донги. И прошел уже пятьдесят футов, когда понял, что за ним идет не только Мбежане, но и Сол.

– Куда это ты собрался?

– С тобой!

– Ничего подобного!

– Увидим.

В голосе Сола звучало упрямство, которое Шон уже научился распознавать, да и спорить было некогда. Шон побежал и снова укрылся, за перевернутым вагоном у входа в ущелье. Здесь он еще раз оценил обстановку.

Донга кажется узкой, но глубокой; она сплошь до самого верха, где у буров разрыв в линии, заросла густым кустарником, который укроет их.

– Должно получиться, – сказал он вслух и обратился к двоим своим спутникам: – Я пойду первым, за мной ты, Сол, и гляди, куда ступаешь!

Он смутно подозревал, что кто-то организовал сопротивление уцелевших в аварии – слышались выкрики офицеров, и на огонь буров отвечало больше ста ружей.

– Хорошо. Я пошел. – Шон встал. – Как только я переберусь, идите за мной.

В этот миг послышался новый голос:

– Эй, что вы тут делаете?

– А ты кто? – нетерпеливо ответил Шон.

– Офицер. – И Шон узнал и голос, и долговязую фигуру с обнаженной шпагой в руке.

– Ачесон!

Секундное колебание, и Ачесон тоже узнал его.

– Кортни! Что вы делаете?

– Собираюсь напасть на «максим».

– Думаете, вы до него доберетесь?

– Попробую…

– Отлично, идите. Если доберетесь, мы будем готовы поддержать вас.

– Увидимся наверху, – сказал Шон и побежал ко входу в донгу.

Они цепочкой молча двигались наверх, выстрелы и крики заглушали шум их продвижения. Шон слышал, как над ними все громче звучат голоса бюргеров; они оказались в ущелье совсем рядом с ними и поднялись выше.

Здесь ущелье стало мельче, оно выравнивалось, приближаясь к вершине. Шон высунул голову за его край и осмотрелся.

Под собой он мог разглядеть только неясные очертания буров в траве, но их ружья, видные сверху, выбрасывали длинные оранжевые языки пламени, ответные же выстрелы англичан были лишь огненными точками в темноте вокруг вагонов.

Потом Шон посмотрел на пулемет и понял, почему огонь снизу никак его не затронул. Установленный под каменным выступом на выдающейся вперед площадке, он был защищен полевым укреплением – невысоким валом из камней и земли. Из узкого отверстия торчал толстый, из-за водяной рубашки, ствол. За низкой стеной у пулемета лежали три человека.

– Пошли, – шепотом сказал Шон, выбрался из донги и пополз по-пластунски.

Один из бюргеров увидел его, когда он был в нескольких ярдах от них.

– Magtig! Pas op, daars…[14]

Шон взмахнул ружьем, зажатым в обеих руках, как дубиной, и бур не закончил свое предупреждение. Мбежане и Сол последовали его примеру, и на несколько мгновений площадка заполнилась борющимися людьми. Потом все кончилось. В наступившей тишине слышалось только тяжелое дыхание троих проводников.

– Знаешь, как работает эта штука, Сол?

– Нет.

– Я тоже.

Шон присел за пулеметом, взялся обеими руками за ручки, и его палец автоматически лег на кнопку пуска.

– Wat maker iune daar bo? Skeit, man, skeit![15] – крикнул снизу бур, и Шон закричал в ответ:

– Wag maar’n oomblik-dan skeet ek bedonderd Wite daar![16]

– Кто там? – спросил бур, и Шон опустил ствол пулемета.

Было слишком темно, чтобы использовать прицел, поэтому он просто направил ствол вниз и большими пальцами нажал на гашетку. Его плечи сразу затряслись, как у рабочего с отбойным молотком, грохот выстрелов оглушил его, но он медленным плавным движением вел стволом вдоль вершины складки под собой.

Снизу послышались вопли и протестующие крики, и Шон со свирепой радостью рассмеялся. Обстрел поезда чудесным образом прекратился, буры разбегались, укрываясь от пуль. Большинство, стараясь уйти за пределы досягаемости «максима», побежали по противоположному склону туда, где внизу их ждали лошади, а снизу, от поезда, накатывалась волна английской пехоты – обещанная Ачесоном поддержка.

Лишь небольшая группа решительно настроенных буров поднималась по склону к Шону, стреляя и гневно крича. Прямо под пулеметом оказалось мертвое пространство, и Шон не мог их достать.

– Убирайтесь отсюда! Бегите в стороны! – крикнул Шон Солу и Мбежане, поднимая тяжелый пулемет на камень перед собой, чтобы расширить зону огня. Но от этого движения патронную ленту заклинило, и после первого выстрела пулемет смолк. Шон поднял его над головой, постоял так несколько мгновений и бросил на людей внизу. Двух из них пулемет сбил в траву. Шон схватил со стены камень размером с тыкву и швырнул вслед за пулеметом, потом еще и еще.

Смеясь от возбуждения и страха, Шон бросал вниз камень за камнем, и наступающие не выдержали. Большинство бросилось врассыпную и присоединилось к общему бегству к лошадям.

Только один человек продолжал подъем – рослый мужчина, он двигался молча и быстро. Шон трижды промахнулся по нему, и неожиданно тот оказался рядом, всего в десяти футах. Тут он остановился и поднял ружье. Даже в темноте бур не мог промазать на таком расстоянии, и Шон спрыгнул со стены. Мгновение он летел, потом ударился в грудь буру с такой силой, что у обоих воздух вырвался из легких. Они покатились вниз по склону, пинаясь и хватая друг друга, подскакивая на каменистой почве, пока их падение не задержал куст.

– Конец тебе, проклятый голландец! – выдохнул Шон. Он знал, что у этой схватки может быть только один исход. С абсолютной уверенностью в своих силах он потянулся к горлу противника и с недоверчивым удивлением понял, что его запястья удерживают с такой силой, что они чуть не трещат.

– Kom, ons slaat aan[17].

Рот бюргера был у самого уха Шона, и не узнать этот голос было невозможно.

– Ян Паулюс!

– Шон!

На мгновение Леруа от удивления ослабил хватку, и Шон вырвался.

Только раз в жизни Шону довелось встречать человека, равного ему по силе, и вот они снова столкнулись. Правым кулаком он ударил Яна Паулюса под подбородок, отбросив его голову на свою левую руку, охватившую противника сзади. Этот удар должен был сломать Яну Паулюсу шею. Но вместо этого тот обхватил Шона пониже подмышек и сдавил. Шон почувствовал, как его лицо раздувается и краснеет от прилива крови, рот открылся, язык свесился между зубов.

Не в силах дышать, он продолжал стискивать шею Яна Паулюса, которая постепенно поддавалась – Шон знал, что, если продвинется еще на дюйм, сломает шейные позвонки.

Казалось, земля под ним качается, он понимал, что они движутся, потому что поле зрения перекрывали темные пятна, и это знание придало ему сил.

Все их он вложил в хватку своих рук, сдавивших шею Яна Паулюса. Та подалась. Ян Паулюс издал придушенный крик и на мгновение ослабил давление на грудь Шона.

Еще раз, сказал себе Шон, еще раз. И собрал остатки сил для последнего рывка.

Но он промешкал, и Ян Паулюс под ним пошевелился, отпустив грудь Шона. Потом его колено ударило Шона в поясницу, сильным толчком бросило вперед и перевернуло, так что ему пришлось отпустить шею Яна Паулюса и с помощью рук смягчить падение.

Он ударился спиной о камень, и, словно молния с летнего неба, все его тело прошила боль. Очень близко он смутно слышал крики английских пехотинцев, видел, как Ян Паулюс поднимается по склону, глядя вниз, на приближающиеся штыки, а потом спускается за откос.

Шон с трудом встал и хотел последовать за ним, но помешала боль в спине. Ян Паулюс достиг вершины на десять шагов раньше. Но в это время к нему справа приблизилась еще одна темная фигура, как хороший пес преследует бегущего оленя. Это был Мбежане. Шон увидел, как он поднял длинное стальное копье и нацелился в спину Яну Паулюсу.

– Нет! – закричал Шон. – Нет, Мбежане! Оставь его! Оставь!

Мбежане заколебался, замедлил бег, остановился и оглянулся на Шона. Тот стоял, держась за спину, и дыхание со свистом вырывалось из его горла. Снизу, с противоположного склона, донесся стук копыт одной лошади.

Звуки бегства Яна Паулюса стихли, и к Шону приблизились первые из тех солдат, что наступали от поезда. Шон захромал к ним.

Глава 38

Два дня спустя на поезде с подкреплением они добрались до Йоханнесбурга.

– Вероятно, нам нужно кому-то доложиться, – предположил Сол, когда они втроем остановились на платформе у небольшой груды вещей, спасенных из разбитого вагона.

– Иди докладывай, если хочешь, – ответил Шон. – А я осмотрюсь.

– Но нам негде остановиться, – возразил Сол.

– Держись дядюшки Шона.

Йоханнесбург – злой город, зачатый Золотом с девкой по имени Алчность. Но он весь пропитан весельем, возбуждением и спешкой. Вдали от него ты его ненавидишь, но, вернувшись, мгновенно снова подхватываешь заразу. Как Шон теперь.

Он вывел их с вокзала на Элофф-стрит и улыбнулся, глядя на знакомую улицу.

Народу – тьма. Кареты борются за проезд с конками – трамваями, в которые впряжены лошади. На тротуарах под трехи четырехэтажными зданиями – мундиры всех родов войск и яркие женские платья.

Шон остановился на ступенях вокзала и закурил сигару. Тут звуки уличного движения заглушил жалобный вой гудка на шахте, и к нему сразу же присоединились другие, знаменуя полдень. Шон машинально достал карманные часы, посмотреть, который час, и заметил, что все в толпе проделали то же самое. Он снова улыбнулся.

Йохбург не слишком изменился – те же привычки и те же чувства. Шахтные отвалы выше, чем он помнит, несколько новых зданий.

А на углу Комиссионер-стрит, разукрашенный, как свадебный торт, с железными финтифлюшками и крышей с карнизами, возвышается отель Канди.

С ружьем за одним плечом и мешком за вторым Шон протиснулся сквозь толпу на тротуаре. Сол и Мбежане шли за ним.

Он дошел до отеля и прошел во вращающиеся стеклянные двери.

– Грандиозно.

Сбросив мешок на ковер, Шон осмотрел вестибюль. Хрустальные люстры, бархатные занавеси, огражденные шнурами с серебром, пальмы и бронзовые урны, мраморные столики, мягкие плюшевые кресла.

– Что думаешь, Сол? Опробуем эту ночлежку?

Его голос разнесся по всему вестибюлю, заглушив негромкие вежливые разговоры.

– Не ори, – предостерег Сол.

Генерал в одном из плюшевых кресел выпрямился, повернул голову и посмотрел на них через монокль, а его адъютант наклонился и прошептал:

– Из колоний.

Шон подмигнул ему и прошел к стойке портье.

– Добрый день, сэр.

Портье смерил его ледяным взглядом.

– У вас забронирован номер для начальника моего штаба и для меня.

– На чье имя, сэр?

– Не могу ответить на этот вопрос. Мы здесь инкогнито, – серьезно сказал Шон, и у портье на лице появилось беспомощное выражение. Шон перешел на заговорщицкий шепот: – Вы не заметили человека, который принес сюда бомбу?

– Нет. – Глаза портье чуть сузились. – Нет, сэр. Не заметил.

– Отлично, – с облегчением сказал Шон. – В таком случае мы остановимся в номере Виктории. Прикажите отнести наш багаж.

– Номер Виктории занимает генерал Кейтнесс, сэр.

Портье начинал впадать в отчаяние.

– Что? – взревел Шон. – Да как вы посмели?

– Я не… Мы не…

Портье, заикаясь, попятился от него.

– Вызовите владельца, – приказал Шон.

– Да, сэр.

И портье исчез за дверью с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

– Ты с ума сошел? – Сол ерзал от замешательства. – Этот отель нам не по карману. Пошли отсюда.

Под сосредоточенными взглядами всех гостей в вестибюле он остро чувствовал, какая у них грубая и грязная одежда.

Шон не успел ответить – из двери с надписью «Посторонним вход воспрещен» вышла женщина, очень красивая, но очень сердитая, с глазами, сверкающими не хуже сапфиров у нее на шее.

– Я миссис Раутенбах, хозяйка. Вы хотели меня видеть?

Шон улыбнулся, и ее гнев начал медленно испаряться – она узнавала его в грязной рубашке и без бороды.

– Ты еще любишь меня, Канди?

– Шон?

Она все сомневалась.

– А то кто же?

– Шон!

Она бегом кинулась к нему.

Полчаса спустя генерал Кейтнесс был выселен, а Шон и Сол удобно устроились в номере Виктории.

Приняв ванну, в одном полотенце вокруг пояса, Шон полулежал в кресле, а парикмахер сбривал его трехдневную щетину.

– Еще шампанского?

Канди за последние десять минут ни разу не отвела от него глаз.

– Спасибо.

Она наполнила его бокал, поставила возле правой руки и прикоснулась к мощным мышцам предплечья.

– Все еще твердые, – сказала она. – Молодо выглядишь. – Пальцы передвинулись ему на грудь. – Тут немного седины, но тебе идет.

Потом спросила у парикмахера:

– Еще не все?

– Минутку, мадам.

Он снова щелкнул ножницами у виска Шона, отступил и со скромной гордостью осмотрел свой шедевр. Пододвинул Шону зеркало, чтобы и тот одобрил.

– Отлично. Благодарю вас.

– Можете идти. Поработайте над джентльменом за следующей дверью.

Канди ждала достаточно. Едва дверь за парикмахером закрылась, она повернула ключ. Шон встал, и они через комнату посмотрели друг на друга.

– Боже, какой ты большой.

Голос ее был хриплым и бесстыдно голодным.

– Боже, как ты прекрасна, – ответил ей Шон, и они медленно пошли навстречу друг другу и встретились в центре на полу.

Позже они молча лежали. Наступил вечер, в комнате потемнело. Канди провела ртом по его плечу, а потом, как кошка вылизывает котят, принялась лизать длинные красные царапины на его шее.

Когда совсем стемнело, Канди зажгла газовый светильник под абажуром и поставила шампанское и печенье.

Они сидели на смятой постели и разговаривали.

Вначале они испытывали некоторую скованность из-за того, чем только что занимались, но скоро это прошло, и они просидели почти всю ночь.

Редко когда мужчине удается найти в женщине одновременно друга и любовницу, но с Канди это было возможно. И он рассказал ей все, что накопилось у него в душе и требовало выхода.

О Майкле и о странной связи, возникшей между ними.

О Дирке и о своих опасениях за этого мальчика.

О войне и том, что будет, когда она закончится.

О Лайон-Копе и акации.

Но одно он не мог рассказать ей. Не мог говорить о Руфи и о человеке, который был ее мужем.

Глава 39

В следующие несколько дней Шон и Сол явились в штаб и не получили ни направления на квартиру, ни нового назначения. Теперь, когда они приехали, казалось, они никому не нужны. Им приказали ежедневно докладываться и отпустили. Они вернулись в отель Канди и коротали дни за бильярдом или картами, а по вечерам ели, пили и разговаривали.

Через неделю такой жизни Шона одолела скука. Он начал чувствовать себя застоявшимся жеребцом. Даже манна небесная со временем приедается, и поэтому, когда Канди попросила сопровождать ее на прием в честь назначения лорда Китченера главнокомандующим южноафриканской армией, Шон согласился.

– Выглядишь как бог, – сказала Канди, когда он вошел к ней через потайной ход, соединявший его спальню в номере Виктории с комнатой Канди. Когда Канди показала ему небольшую тайную панель и объяснила, куда нажимать, чтобы та отошла в сторону, он подавил искушение спросить, сколько человек ею пользовались. Бессмысленно вызывать безымянный призрак, который исчезал за этой панелью, чтобы научить Канди множеству тех трюков, которыми она теперь развлекала его.

– Ты тоже неплохо выглядишь.

Канди оделась в голубой шелк, под цвет глаз, а на шее у нее сверкали бриллианты.

– Ты так галантен! – Она подошла к нему и погладила шелковые лацканы недавно сшитого смокинга. – Хорошо бы тебе надеть медали.

– У меня нет медалей.

– О Шон! У тебя должны быть медали. Столько пулевых ранений!

– Прости, Канди.

Шон улыбнулся. Иногда Канди бывает не самой умной и утонченной женщиной.

Хотя она на год старше его, но сохранила хрупкую свежесть кожи и волос, которую женщины так быстро теряют.

Она не поправилась, лицо не огрубело.

– Ну и что – нет медалей. Ты все равно будешь самым красивым мужчиной на приеме.

Карета двинулась по Комиссионер-стрит к «Гранд-отелю», и Шон откинулся на мягкую кожаную спинку сиденья. Сигара курилась ровно, на ней держался дюйм серого пепла, от выпитого перед выездом бренди под накрахмаленной рубашкой было тепло, от Шона слегка пахло лавровой мазью, и рука Канди легко касалась его колена.

Все это вызывало у него глубокое удовлетворение.

Он смеялся, слушая болтовню Канди, и с почти детским удовольствием выпускал изо рта дым. Когда карета остановилась перед входом в отель и слегка покачнулась на превосходных рессорах, он вышел и стоял у большого заднего колеса, высматривая юбку спускающейся Канди.

Потом под руку провел ее по ступеням парадного крыльца и через стеклянную дверь вошел в вестибюль. Он не мог соперничать с роскошью отеля Канди, но производил сильное впечатление – как и длинная череда гостей.

Пока они ждали своей очереди, чтобы поздороваться с главнокомандующим, Шон негромко сказал несколько слов его адъютанту.

– Милорд, позвольте представить вам мистера Кортни и миссис Раутенбах.

Лорд Китченер выглядел внушительно. У него была холодная твердая рука, и ростом он не уступал Шону. В глазах, которые он на мгновение остановил на Шоне, светилась жесткая целеустремленность.

Затем он повернулся и склонился к руке Канди; его лицо сразу смягчилось.

– Вы очень добры, что согласились прийти, мадам.

Затем они прошли дальше и оказались в пестрой толпе мундиров, бархата и шелка. Преобладали алые мундиры гвардейцев и стрелков-фузилеров, но были и синие, с золотом, мундиры гусар, зеленые Форестерской бригады[18], килты полудюжины шотландских частей, так что черный костюм Шона выделялся своим консерватизмом. Среди орденов и воинских знаков различия сверкали драгоценности и белая кожа женщин.

Здесь собрался цвет гордого древа Британской империи. Могучего древа, которое возвышалось над всем лесом. Его взрастили два века военных побед, двести миллионов человек были его корнями, которые высасывали сокровища из половины мира и отправляли их морскими путями в серый город на Темзе, его сердце. Древо платило людям питательным соком. Из-за ленивой речи и небрежного, но тщательно рассчитанного высокомерия этих людей их ненавидел и боялся даже могучий ствол, который обеспечивал их процветание. И пока другие, меньшие деревья теснились вокруг и тянули свои корни, желая подкормиться, первые признаки болезни уже разъедали древесину под корой гиганта.

В Америке, Индии, Афганистане, Южной Африке корни начали пересыхать, и однажды исполинское дерево рухнет с такой силой, что расколется на множество кусков, доказав, что это не твердый тик, а мягкая сосна.

Глядя на этих людей, Шон чувствовал себя чужим среди них, ему были ближе по духу те лохматые люди с «маузерами», которые по-прежнему отчаянно сопротивлялись на просторах коричневого вельда.

Эти мысли грозили испортить ему настроение, и он прогнал их, поменял свой опустевший бокал на другой, полный пузырящегося желтого вина, и попытался присоединиться к болтовне молодых офицеров, окруживших Канди. И приобрел лишь горячее желание ударить одного из них в пушистые усы. Он со все большим наслаждением обдумывал эту идею, когда кто-то тронул его за руку.

– Здравствуйте, Кортни. Похоже, я встречаю вас везде, где идет драка или есть бесплатная выпивка.

Удивленный, Шон повернулся и увидел строгое лицо и неуместно подмигивающие глаза генерал-майора Джона Ачесона.

– Здравствуйте, генерал. Я заметил, что вы посещаете те же места, – улыбнулся Шон.

– Дрянное шампанское. Старик К., должно быть, экономит.

Он осмотрел безупречный смокинг Шона.

– Трудновато определить, получили ли вы повышения, к которым я вас рекомендовал.

Шон покачал головой.

– Я по-прежнему сержант. Не хотел смущать генеральский штаб своими шевронами.

– Ага. – Глаза Ачесона едва заметно сузились. – Должно быть, кто-то придержал. Я поинтересуюсь.

– Уверяю вас, я и так вполне доволен.

Ачесон кивнул и сменил тему.

– Вы не знакомы с моей женой?

Это было грандиозное проявление покровительства. Шон не знал, что Ачесон считал его своим личным талисманом. Его собственное быстрое повышение началось с их первой встречи.

Шон удивленно моргнул и ответил:

– Не имел такой чести.

– Тогда идемте со мной.

Шон извинился, Канди отпустила его взмахом веера, и Ачесон провел его через толпу к группе в конце зала. В десяти шагах Шон резко остановился.

– Что-нибудь не так? – спросил Ачесон.

– Нет. Ничего.

Шон снова двинулся вперед, но теперь он, словно зачарованный, смотрел на одного из людей в небольшой группе, к которой они направлялись.

Стройная фигура в темно-синем мундире натальской конницы. Светло-каштановые волосы зачесаны назад с высокого лба, нос слишком велик для рта и подбородка, плечи кругловаты, но на груди ленточки самых высоких наград за храбрость рядом с орденом за безупречную службу; серебряные короны и шнуры на плечах свидетельствовали, что это полковник.

Медленно, словно заново переживая свою вину, Шон скользнул взглядом по ногам человека. И с недоумением увидел, что они совершенно одинаковые, обутые в лаковую черную кожу. Только когда этот человек пошевелился, переступив с ноги на ногу, Шон заметил неподвижность одной его ноги и понял.

– Дорогая, хочу представить тебе мистера Кортни. Думаю, я тебе о нем рассказывал. Он был со мной у Коленсо и потом в поезде несколько недель назад.

– Конечно. Мистер Кортни, рада познакомиться.

Полная, дружелюбно настроенная женщина, но Шон едва сумел произнести необходимые слова – он чувствовал на своем лице глаза того человека.

– А это майор Петерсон из моего штаба.

Шон кивнул.

– Полковника Кортни вы, вероятно, знаете: у него та же фамилия, к тому же он ваш командир.

Впервые за девятнадцать лет Шон посмотрел в лицо человеку, которого искалечил.

– Здравствуй, Гарри, – сказал он и протянул руку. Стоял с протянутой рукой и ждал.

Губы Гарри Кортни шевельнулись. Он чуть согнул плечи и повернул голову из стороны в сторону.

«Пожми ее, Гарри. Пожми мне руку!» – мысленно упрашивал его Шон. Чувствуя, что хмурится, Шон заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла неуверенная, она дрожала в углах его рта.

В ответ губы Гарри слегка расслабились, и на мгновение Шон увидел в глазах брата ужасное стремление к нему.

«Много времени прошло, Гарри. Слишком много, – продолжал неслышно умолять его Шон. – Пожми ее. Боже, пусть он пожмет мне руку».

Затем Гарри распрямился. При этом носок его правой ноги неловко царапнул по мраморному полу. Глаза словно остекленели, углы рта насмешливо поднялись.

– Сержант, – сказал он слишком громким, высоким голосом. – Сержант, вы одеты не по форме!

Повернулся на искусственной ноге и захромал в толпу.

Шон стоял с протянутой рукой и застывшей на губах улыбкой.

«Ты не должен был так поступать с нами. Нам обоим это было нужно – я знаю, тебе это было нужно не меньше, чем мне». Шон опустил руку и сжал ее в кулак.

– Вы его знаете? – негромко спросил Ачесон.

– Это мой брат.

– Понятно, – еле слышно бросил Ачесон. Он сразу понял многое, в том числе и то, почему Шон до сих пор сержант.

Майор Петерсон кашлянул и закурил сигару. Миссис Ачесон коснулась руки генерала.

– Дорогой, вчера приехала Дафна Лэнгфорд. Вон она с Джоном. Мы должны пригласить их на обед.

– Конечно, дорогая. Сегодня же приглашу.

Они занялись друг другом, давая Шону необходимую передышку после неловкой сцены и прилюдной насмешки.

– Ваш бокал пуст, Кортни, мой тоже. Предлагаю взять что-нибудь более существенное, чем шампанское старика К.

Бренди, яростный капский бренди, совсем не похожий на мыльное питье, которое производят во Франции. Опасный напиток для такого настроения. А настроение у Шона после того, как обошелся с ним Гарри, могло быть только одно – холодный, убийственный гнев.

Лицо его оставалось бесстрастным, он вежливо отзывался на очарование миссис Ачесон, однажды улыбнулся через комнату Канди, но порцию за порцией глотал бренди, чтобы залить гнев; его глаза не отрывались от человека в темно-синем мундире, который, хромая, переходил от одной группы к другой.

Адъютант, размещавший гостей за столом, конечно, не знал, что Шон всего лишь сержант. Он принял его, гостя миссис Раутенбах, за влиятельного штатского и высоко разместил за длинным столом, между Канди и миссис Ачесон, рядом с майором Петерсоном, напротив бригадира и двух полковников. Одним из этих полковников был Гаррик Кортни.

Под почти неотрывным взглядом Шона Гарри заметно нервничал и стал не в меру болтлив. Ни разу не посмотрев Шону в глаза, он адресовал свои замечания выше по столу; бронзовый крест на пурпурной ленте, который каждый раз покачивался и ударял Гарри по груди, когда он наклонялся вперед, придавал вес его замечаниям, что было ясно из того, с каким вниманием выслушивали его офицеры.

Кормили превосходно. Омары, привезенные с Капа вопреки бурской блокаде, молодые жирные фазаны, ветчина, четыре сорта сосисок и даже шампанское более приличного качества.

Но Шон ел мало, зато постоянно прибегал к услугам официанта, разливавшего вино.

– Итак, – сказал Гарри, выбирая сигару из протянутого ему кедрового ящичка, – не думаю, что боевые действия продлятся больше трех месяцев.

– Согласен, сэр, – кивнул майор Петерсон. – К началу сезона будем в Лондоне.

– Галиматья! – сделал Шон свой первый вклад в разговор.

Он сам лишь недавно узнал это слово, но встречал его в книгах. К тому же тут были женщины.

Лицо Петерсона стало одного цвета с его алым мундиром. Ачесон было улыбнулся, но тут же одумался. Канди заерзала в предвкушении – ей было ужасно скучно. Над этой частью стола воцарилась ледяная тишина.

– Прошу прощения?

Гарри впервые за все время посмотрел на Шона.

– Галиматья! – повторил Шон, и слуга снова наполнил его бокал – эту операцию он повторял за вечер больше десяти раз, но на сей раз она привлекла общее внимание.

– Вы не согласны со мной? – с вызовом спросил Гарри.

– Нет.

– Почему?

– Потому что в поле еще восемнадцать тысяч буров, потому что у них все еще организованная армия, потому что они не раз отступали, заманивая нас в ловушку, но главным образом из-за характера этих оставшихся восемнадцати тысяч.

– Вы не… – капризным тоном начал Гарри.

– Прошу простить, полковник Кортни, – вмешался Ачесон. Он повернулся к Шону. – Я думаю, вы знаете этих людей. – Он немного поколебался и продолжил: – Ведь вы даже состоите в родственных отношениях с ними через брак.

– Мой шурин – во главе отряда Винберга, – подтвердил Шон. Старик знает о его прошлом больше, чем он думал. Должно быть, наводил справки. Шон был польщен, и его тон смягчился.

– Как, по вашему мнению, сейчас было бы лучше всего действовать? – настаивал Ачесон, и Шон отпил шампанского, обдумывая ответ.

– Они как обычно разойдутся мелкими боевыми группами – отрядами.

Ачесон кивнул. Член Генерального штаба, он знал, что это уже произошло.

– Таким образом они избегнут необходимости везти за собой большие обозы с припасами. Когда начнется дождливый сезон, у этих небольших групп не будет проблем с фуражом.

– Да.

Шон видел, что теперь его слушают все. Он стремительно думал, проклиная вино, притупившее его сообразительность.

– Они будут избегать боев, будут уходить, наносить удары по флангам и снова уходить.

– Припасы? – спросил бригадир.

– Вельд – их кладовая, а каждая ферма – убежище.

– Боеприпасы, оружие, обмундирование? – настаивал бригадир.

– Каждый английский солдат, которого они убьют или возьмут в плен, доставит им новенькое ружье Ли-Метфорда и сто патронов.

– Но сколько они смогут так жить? – снисходительно, словно разговаривал с ребенком, спросил Гарри. – И как далеко убегут?

Он обвел собравшихся взглядом в ожидании поддержки, но за столом все смотрели на Шона.

– Вельд широк, вот как далеко. – Шон повернулся к брату: его уязвил тон Гарри. – Боже, да ты сам их знаешь. Трудности – вот их образ жизни. Гордость – волшебство, которое поддерживает их.

– Вы нарисовали красивую картину, – насмешливо улыбнулся Гарри. – Редко встретишь такое понимание стратегии у рядового. – И он снова посмотрел выше по столу, подчеркивая, что исключает Шона из дальнейшей беседы. – Как я уже говорил, генерал Ачесон, я считаю…

– Минутку, полковник. – Ачесон, в свою очередь, исключил из разговора его и задал вопрос Шону: – Если вы так все это видите, какой план действий вы предложили бы?

Гаррик Кортни через стол кашлянул, показывая остальным, что сейчас его брат выставит себя дураком.

Это не ускользнуло от внимания Шона.

– В центре проблемы – один факт. Подвижность неприятеля, – мрачно сказал он.

– Ваша проницательность делает вам честь, – заметил Гарри.

– Главной задачей будет задержать противника и обессилить, – продолжал Шон, стараясь не замечать насмешек брата.

– Задержать? – переспросил бригадир.

– Загнать на ограниченное пространство, – объяснил Шон.

– Как?

– Скажем, несколькими линиями укреплений, – предложил Шон.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь. Вы предлагаете разделить весь обширный вельд на несколько загонов и пасти противника, как молочный скот?

Гарри все еще улыбался.

– Новые линии блокгаузов вдоль железной дороги оказались полезными. Можно продлить их по вельду – каждый раз как противник попытается их пересечь, ему придется вступать в бой с гарнизонами блокгаузов и его местонахождение немедленно станет известно.

– Это будет очень дорого стоить, – заметил Ачесон.

– Дешевле, чем еще пять лет держать в поле четвертьмиллионную армию, – легко отмел это возражение Шон. Он уже видел весь план. – В этих ограниченных районах небольшие отряды хорошо вооруженных всадников, не сдерживаемых обозами и артиллерией, могут непрерывно нападать на отряды, заманивать их в засады. Теснить их к линиям блокгаузов, утомлять их лошадей, не давая им отдохнуть, используя их собственную тактику.

Ачесон задумчиво кивнул.

– Продолжайте, – велел он.

– Затем снести фермы, – безжалостно продолжал Шон. – Увести женщин и стариков, чьи урожаи кормят отряды. Заставить буров действовать в пустоте.

Впоследствии Шон пожалеет о порыве, в котором сказал все это. Возможно, Китченер и без Шона прибег бы к тактике выжженной земли, возможно, Шон не был виноват в создании концентрационных лагерей, принесших столько горя. Но отныне и до конца своих дней Шон будет искать себе оправдание. И никогда не успокоится. Конечно, он был пьян и зол, но впоследствии это его не утешит.

Неожиданно, в предчувствии того, какое чудовищное семя посеял, Шон ощутил внутреннюю пустоту и мрачно молчал, пока остальные обсуждали его мысли, развивая их, уже создавая план действий.

Когда обед закончился и все перешли к кофе, Шон предпринял новую попытку преодолеть преграду между собой и братом. Он подошел к нему, подавив гордость, и сказал:

– Я был в Ледибурге в прошлом месяце. Там все хорошо. Ада говорит…

– Я еженедельно получаю письма не только от жены, но и от сына и мачехи. И прекрасно знаю все новости из дома. Спасибо.

Отвечая, Гарри смотрел мимо брата.

– Гарри.

– Прошу извинить.

Гарри коротко кивнул, отошел и заговорил с другим офицером. Он повернулся к Шону спиной.

– Пошли домой, Канди.

– Но, Шон…

– Пошли.

В ту ночь Шон почти не спал.

Глава 40

Штаб восточного сектора размещался в здании пивной компании на Плейн-стрит. Когда Гарри пришел, его уже ждал майор Петерсон.

– Я посылал за вами два часа назад, сэр.

– Мне нездоровилось, – ответил Гарри.

– Старина Ач сегодня не в настроении, лучше не заставляйте его ждать дольше. Идемте.

По коридору, кишащему денщиками, Петерсон провел Гарри к двери в дальнем конце. Постучал и сразу открыл. Ачесон поднял голову от документов.

– Полковник Кортни, сэр.

– Спасибо, Петерсон. Входите, Кортни.

Петерсон закрыл дверь, и Гарри остался один стоять на толстом персидском ковре перед столом Ачесона.

– Я посылал за вами два часа назад, Кортни.

Ачесон повторил упрек Петерсона, и Гарри неловко переступил с ноги на ногу.

– Я плохо себя чувствовал утром, сэр. Пришлось пойти к врачу.

Поглаживая седые усы, Ачесон изучал темные круги под глазами Гарри и его бледное лицо.

– Садитесь, – приказал он.

Разглядывая его, Ачесон молчал. Гарри не смотрел ему в глаза. Он еще не пришел в себя от выпитого накануне, его кожа стала сухой и чувствительной; он ерзал в кресле, сжимая и разжимая руку, лежащую на коленях.

– Мне нужен один из ваших людей, – сказал наконец генерал.

– Конечно, сэр, – кивнул Гарри.

– Этот сержант, Кортни. Хочу поручить ему командование независимым отрядом.

Гарри молчал.

– Вы знаете, о ком речь? – настаивал Ачесон.

– Да, сэр.

– Должны знать, – сухо сказал Ачесон. – Я лично дважды рекомендовал вам его для повышения.

Он порылся в стопке лежавших перед ним бумаг.

– Да, сэр.

Гарри продолжал сжимать и разжимать руку.

– Я заметил, что вы не прислушались к моим рекомендациям.

– Нет, сэр.

– Могу ли я узнать почему?

– Я не… я не считал, что он достоин повышения.

– Вы сочли мое мнение ошибочным? – вежливо спросил Ачесон.

– Нет, сэр. Конечно, нет, сэр, – быстро ответил Гарри.

– Что тогда?

Светлые глаза Ачесона стали ледяными.

– Я говорил с ним. Поздравил. После Коленсо дал ему отпуск.

– Очень мило с вашей стороны, учитывая его ранения.

– Я не хотел… Видите ли, он мой брат. Это трудно… фаворитизм. Я не мог сделать много.

Гарри сидел в кресле боком и размахивал руками, словно надеясь поймать недостающие слова.

– Он ваш брат? – переспросил Ачесон.

– Да. Брат. Я его знаю, знаю, а вы нет. Вы понятия не имеете… – Гарри чувствовал, что его мысли теряют связность, голос становится резким, пронзительным. Надо объяснить, непременно надо рассказать Ачесону. – Моя нога, – закричал он, – моя нога! Видите? Посмотрите на нее! Это его работа. Он отнял у меня ногу. Вы его не знаете. Он зло, зло. Говорю вам, он зло!

Лицо Ачесона не изменилось, но взгляд стал еще более холодным и внимательным. Гарри должен объяснить, дать ему понять.

– Энн. – Губы Гарри посинели и стали влажными. – Моя жена Энн. Он поступил с ней так… Все, чего он касается… Откуда вам знать… Я знаю. Он зло. Я пытался, я старался при Коленсо, но его невозможно уничтожить. Он сам все уничтожает.

– Полковник Кортни! – прервал его тираду Ачесон, и Гарри вздрогнул при звуке этого голоса. Он прижал пальцы к губам и медленно опустился в кресло.

– Я только хочу объяснить. Вы не понимаете.

– Пожалуй, понимаю. – Ачесон заговорил коротко и решительно. – Даю вам бессрочный отпуск по состоянию здоровья.

– Вы не можете так поступить, я не хочу уходить…

– Я вас не прошу, – рявкнул Ачесон. – Документы пришлют вам в отель сегодня же. Завтра утром вы уедете поездом на юг.

– Но… Но, сэр…

– Это все, Кортни. Благодарю вас.

И Ачесон снова занялся бумагами.

Глава 41

В этот день Шон провел два часа с Ачесоном, потом вернулся в отель Канди и отыскал Сола в бильярдной.

– Ну? – спросил он, когда Шон принялся натирать мелом кий.

– Ты не поверишь.

– Расскажи и позволь мне судить.

Хитро улыбаясь, Шон рикошетом загнал шар в лузу.

– От сержанта без портфеля в настоящие майоры, командиры отдельного отряда.

– Ты?

– Я.

Шон усмехнулся и промахнулся по шару.

– Они с ума сошли.

– Так или иначе, отныне в моем присутствии будешь вставать, говорить уважительно и промахиваться при ударах.

Сол промахнулся.

– Если ты офицер и джентльмен, почему не ведешь себя соответственно и не помолчишь, когда я играю?

– Твой статус тоже изменился.

– Как?

– Отныне ты лейтенант, – сообщил ему Шон.

– Нет!

– С побрякушкой.

– С побрякушкой?

– С медалью, остолоп.

– Я потрясен. Нет слов. – Сол наконец не выдержал и рассмеялся. Шону нравился этот звук. – Какая побрякушка, за что?

– Медаль за отвагу – за ту ночь в поезде.

– Но, Шон, ты…

Шон не дал ему договорить.

– Да, мне тоже дали такую. Старика Ачесона понесло. Он навешивает медали и дает повышения всему, что движется, – рьяно, как расклейщик афиш вывешивает рекламу тушеной говядины. Он чуть не прицепил медаль денщику, который принес ему кофе.

– Он угостил тебя кофе?

– И сигарой, – ответил Шон. – Широкая натура! Мы были словно соединившиеся возлюбленные. Он то и дело называл меня «мой дорогой друг».

– А что за отряд он тебе дал?

Шон положил кий и перестал смеяться.

– Мы с тобой возглавляем первый контротряд. Небольшой, легко вооруженный. Будем досаждать бурам. Нападать на них, утомлять, загонять их лошадей и не давать им покоя, пока они не наткнутся на большую колонну.

* * *

На следующее утро они с майором Петерсоном отправились смотреть отобранных для них добровольцев.

– Боюсь, сброд всех мастей, Кортни. Мы прошерстили больше трехсот человек.

В глубине души Петерсон злорадствовал. Он не забыл «галиматью» Шона.

– Наверное, трудно было выбрать, – согласился Шон. – У вас всего четверть миллиона человек. А что с офицерами?

– Увы, только ваш Фридман. Зато я нашел вам настоящее сокровище. Старшина. Забрал его для вас из Дорсетского полка. Зовут Экклз. Первый класс, настоящий первый класс.

– А Тим Кертис, о котором я просил?

– Опять увы. Возобновили работу золотые шахты, и всех призванных инженеров вернули туда.

– Проклятие, он был мне нужен. Что с пулеметами?

– Четыре «максима». Очень повезло, что я их раздобыл.

– Лошади?

– Не хватает, но можете ссаживать верховых и выбирать.

Во время поездки в Рендфонтейн Шон продолжал расспрашивать и выдвигать требования. По мере разговоров и споров его волнение росло.

Однако он отнесся к новому делу серьезно. Наконец, когда они миновали часовых огромного армейского лагеря на окраинах Йоханнесбурга, он задал последний и самый главный вопрос:

– Ачесон решил, на какой территории мы будем действовать?

– Да. – Петерсон понизил голос. – Юго-восток Трансвааля.

– Там, где Леруа!

– Верно. Тот самый джентльмен, что встретил однажды ваш поезд.

Опять Ян Паулюс!

– Приехали, Кортни.

Немного в стороне от главного корпуса стояли три ряда белых палаток. В дальнем конце дымилась полевая кухня, вокруг нее сидели воины Шона.

– Мой Бог, Петерсон. Вы сказали, разномастный сброд! Да вы собрали всех поваров и денщиков армии. А эти кто? Моряки, конечно.

Петерсон поерзал в седле.

– Пришлось заставлять, – согласился он. – Уж какие попались. А вот и ваш старшина.

Подошел Экклз, бычьего сложения, с черными усами, рост – шесть футов с лишним и подтянут.

Петерсон познакомил их, и они оценили друг друга.

– У нас здесь сплошная шваль, сэр.

– Придется поработать, Экклз.

– Придется, сэр.

– Давайте начинать.

И они со взаимным уважением и расположением переглянулись.

Неделю спустя отряд был готов к выступлению. Сол назвал его «Боевые разведчики Кортни». Все верхом, хотя видны самые разнообразные стили верховой езды, особенно среди делегатов от королевского флота.

Но, непрерывно приставая к квартирмейстеру, Шон сумел раздобыть одинаковые мундиры, такие же, как у имперской легкой кавалерии: шляпы с широкими вислыми полями, рубашки цвета хаки, бриджи, патронташи, краги и ботинки военного образца. У них было сорок жирных здоровых мулов, четыре пулемета Максима, ружья, и Экклз подготовил расчеты.

Ачесон одобрил выбор Шоном Чарлстауна в качестве базы.

Он организовал проезд по железной дороге к этой маленькой деревушке на границе Наталя, пообещал поддержку крупных соединений в этом районе и сообщил Шону, что ожидает от него великих дел. Это прозвучало как угроза.

Глава 42

– Но, дорогой, у тебя нет даже настоящего мундира. Ты выглядишь таким потрепанным! – У Канди, которая наблюдала с большой двуспальной кровати за тем, как он одевается, были очень конкретные воззрения на то, что такое настоящий мундир. Золотое шитье с орденом Подвязки на роскошном алом фоне. – Ты только погляди на пуговицы. Они никогда не будут блестеть.

– Буры любят блестящие предметы – на солнце по ним хорошо стрелять.

Шон через плечо оглянулся на нее. Волосы разметались золотым беспорядком, голубое платье рассчитано скорее на то, чтобы искушать и дразнить, а не скрывать. Шон торопливо вернулся к своему отражению в большом зеркале и стал зачесывать волосы на висках. Легкая седина. Очень достойно, решил он. Жаль, нос не изменился.

Он взял его двумя пальцами и попытался выпрямить. Дьявольский нос. Однако стоило разжать пальцы, нос стал прежним.

– Что ж, я тебя покидаю, – сказал он.

Канди быстро встала, и смех замер на ее губах, они слегка дрожали.

– Я с тобой.

Она быстро расправила платье.

– Нет.

– Да. У меня есть для тебя прощальный подарок.

Во дворе отеля стояла шотландская коляска, запряженная четырьмя жирными мулами. Канди провела к ней Шона и откинула брезент.

– Тут кое-какие вещи. Я решила, что они пригодятся.

Она приготовила на случай холода тулуп из овчины, шесть шерстяных одеял и шелковое пуховое стеганое одеяло, две пуховые подушки и тюфяк; ящик коньяка «Курвуазье» и ящик шампанского «Вдова Клико». На случай голода – консервированный лосось, малиновый джем, икра в маленьких стеклянных баночках и копчености, аккуратно упакованные в деревянные коробочки. Для заботы о здоровье – богатая аптечка с набором хирургических инструментов.

А против буров – шпага из толедской стали, в кожаных ножнах, инкрустированная серебром, и такая же пара револьверов Кольта в подарочных ящичках красного дерева.

– Канди… – Шон был потрясен. – Не знаю, что сказать.

Она слегка улыбнулась, взяла его за руку и сжала ее.

– Это еще не все.

Она кивнула одному из конюхов. Тот исчез в конюшне и вывел оттуда чистокровного арабского жеребца с английским охотничьим седлом на спине.

– Боже! – воскликнул Шон, когда жеребец заплясал боком и солнце блеснуло на его шкуре. Конь раздул большие розовые ноздри, закатил глаза, встал на дыбы и потащил за собой конюха.

– Канди, дорогая, – повторил Шон.

– До свидания, Шон.

Она подставила ему губы для поцелуя, вырвалась и почти бегом вернулась в отель.

Мбежане и кучер держали голову жеребца, пока Шон, громко чертыхаясь, садился в седло. Потом отпустили, и Шон попробовал его успокоить. Наконец ему удалось добиться какого-то подобия послушания, и жеребец, приплясывая и изгибая шею, изящным шагом направился в сторону Йоханнесбургского вокзала.

Экклз бесстрастно наблюдал за его приближением.

– Над чем это вы смеетесь, старшина?

– Я не смеюсь, сэр.

Шон спешился и с облегчением передал жеребца двум своим солдатам.

– Отличная лошадь, сэр.

– Сколько, по-вашему, за него можно выручить?

– Вы собираетесь его продать, сэр?

Экклз не скрывал облегчения.

– Вы чертовски правы, собираюсь. Но это подарок, поэтому продавать его в Йоханнесбурге нельзя.

– Ну, полковник Джордан в Чарлстауне ценит верховых лошадей. Я смогу получить за него хорошую цену. Посмотрим, что можно будет сделать.

Полковник Джордан купил не только жеребца, но и шпагу и пистолеты. А у секретаря офицерского клуба Чарлстаунского гарнизона слюнки потекли, едва Экклз сдернул перед ним брезент с шотландской коляски.

Когда колонна Шона двинулась по открытой зимней травянистой равнине в сторону рваной линии Дракенсберга, шотландская коляска ехала следом с пулеметом «максим» и дюжиной ящиков с патронами.

Глава 43

Первая ночь выдалась холодной, яркие звезды казались очень далекими. Утром земля была белой и хрустела, прихваченная морозом; каждая травинка, каждая веточка и упавший лист превратились в удивительные белые драгоценности. Тонкий слой льда покрывал воду, у которой заночевала колонна.

Мбежане и Шон сидели рядом. Мбежане в своем кароссе из обезьяньей шкуры на плечах, а Шон – в овчинном тулупе, застегнутом до шеи.

– Вечером разобьем лагерь под той горой.

Шон показал на запад. На светло-голубом рассветном небе виднелся синий конус.

– Ты найдешь нас там, нкози, – кивнул Мбежане, занятый кисетом с табаком.

– А эти? – Шон подбородком указал на четверых туземцев с копьями, которые терпеливо ждали у пруда. – Они мужчины?

Мбежане пожал плечами.

– Я их плохо знаю. Так, поговорил о том о сем. Они работали за золото, а сердец их я не знаю. – Прежде чем продолжить, он посмотрел на их одежду: рваное европейское платье, повсеместно вытесняющее традиционные племенные наряды. – Они одеваются без достоинства. Но возможно, под этими тряпками они мужчины.

– Они все, что у нас есть, так что придется использовать их. Но я хотел бы, чтобы с нами были те, кто сейчас нагуливает жир в обществе своих женщин.

Мбежане улыбнулся. Неделю назад он послал весточку по туземной системе оповещения и знал, что Хлуби и Нонга в данный момент тратят накопленный жир в дороге от своих краалей на реке Уфолози. Скоро они будут здесь.

– Вот как мы будем охотиться, – сказал Шон. – Твои люди рассыплются перед нами и будут искать след. У лошадей, которых мы ищем, на копытах нет стали. Найдете свежий след – идите по нему, пока не поймете, в какую сторону он ведет и каково расстояние до всадников. Тогда быстрее возвращайтесь.

Мбежане кивнул и взял из кисета понюшку.

– Когда будете искать, заходите во встречные краали, разговаривайте с людьми; если мабуну здесь, эти люди будут знать.

– Все будет как ты велишь, нкози.

– Солнце всходит. – Шон посмотрел на освещенные высоты; долины еще были синими от теней. – Иди с миром, Мбежане.

Мбежане сложил каросс и перевязал кожаным шнурком. Взял копья, повесил на плечо большой овальный щит.

– Иди с миром, нкози.

Шон смотрел, как он разговаривает с другими следопытами, слушал взлеты и падения его звучного голоса. Потом туземцы рассыпались, ушли в вельд, уменьшились вдалеке и исчезли.

– Экклз!

– Сэр.

– Закончили завтракать?

– Да, сэр.

Люди стояли возле лошадей – одеяла, тюки и ружья у седел, шляпы натянуты на уши, воротники высоко подняты от холода. Некоторые еще ели, доставая штыками из банок консервированную говядину.

– Тогда поехали.

Колонна выстроилась по четыре в ряд, вьючные мулы и коляска с пулеметом заняли место в центре, отдельные всадники разъехались по сторонам, прикрывая колонну. Крошечная процессия, не больше ста пятидесяти шагов в длину даже вместе с вьючными животными; Сол улыбнулся, вспомнив гигантскую, в пятнадцать миль, колонну, которая двигалась от Коленсо к Спайон-Копу.

Но этой колонной можно гордиться. Боевые разведчики Кортни. Теперь задача – оправдать первое слово в этом названии.

Сол перекинул ногу через седло, положил на нее блокнот, и они с Шоном на ходу принялись планировать реорганизацию отряда.

В полдень, на привале, план начали претворять в жизнь. Патруль из десяти человек должен был заботиться о мулах; в него Шон отобрал пожилых, полных и плохо ездящих верхом. Эти же люди будут держать лошадей, когда отряд пойдет в бой спешившись.

Из числа моряков Шон отобрал пулеметчиков – расчеты для четырех «максимов». Стрелков разбили на группы по десять человек, и были назначены сержанты – командиры этих групп. Их повышение в должности Сол отметил в своем блокноте.

Уже после заката они остановились на ночь под темным массивом горы. Мбежане со своими людьми ждал у небольшого, защищенного со всех сторон костра.

– Я вижу тебя, Мбежане.

– Я вижу тебя, нкози.

При свете костра было видно, что ноги Мбежане в пыли, а лицо серое от усталости.

– Какие новости?

– Старый след. Возможно, неделю назад много людей разбили лагерь ниже по реке. Двадцать костров, но не в ряд, как делают солдаты. Маленьких оловянных банок, которые бросают солдаты, освобождая их от мяса, нет. Палаток не ставили, только постели из скошенной травы, много постелей.

– Сколько?

Вопрос бессмысленный – Мбежане не умеет считать, как считают белые. Он пожал плечами.

– Столько постелей, сколько с нами людей? – поискал сравнение Шон.

– Больше.

Мбежане подумал, прежде чем ответить.

– Два раза по столько? – настаивал Шон.

– Может, и два, но не больше.

Около пятисот человек, решил Шон.

– Куда они пошли?

Мбежане показал на юго-запад.

К Врайхейду, под защиту гор Дракенсберга. Да, несомненно, это часть отряда Винберга.

– Какие новости из краалей?

– Там люди боятся. Говорят мало, а то, что говорят, не имеет значения.

Мбежане не пытался скрыть свое отвращение, презрение, которое испытывают зулусы ко всем остальным африканским племенам.

– Ты молодец, Мбежане. Теперь отдыхай – мы выедем до рассвета.

* * *

Четыре дня они двигались на юго-запад. Следопыты Шона прочесывали местность на десять миль по обе стороны от их маршрута, но ничего не находили.

Вдоль южного горизонта, как спина доисторического чудовища, возвышался зубчатый хребет Дракенсберга. На вершинах снега не было.

Шон учил своих людей отражать внезапные нападения.

Стрелки разворачивались и спешивались, прикрывая «максимы», которые стремительно везли к ближайшим возвышениям местности.

Те, кто должен был заботиться о лошадях, уводили их в ближайшую донгу или к холму. Снова и снова повторяли они этот маневр.

Шон так муштровал их, что они, пригнувшись к холкам лошадей, чтобы поберечь натертые зады, проклинали его. Пройдя через усталость, они обрели отличную новую физическую форму. Отросли бороды; лица покраснели и облупились, потом потемнели на солнце, мундиры тоже потемнели, но от грязи. Они больше не проклинали Шона. Все были охвачены каким-то новым чувством, больше смеялись, увереннее держались в седлах, крепко спали по ночам, несмотря на холод, и просыпались свежие, полные сил.

Шон испытывал скромное удовлетворение.

На утро десятого дня он выехал с двумя солдатами на разведку перед колонной. Едва они спешились, чтобы отдохнуть среди груды камней, как Шон заметил движение на равнине впереди. Свирепея, он вскочил с камня, на котором сидел, и побежал к лошади за биноклем.

– Черт побери! – разочарованно сказал он, увидев в бинокль блеск пик. – Кавалерия.

Полчаса спустя они встретили кавалерийский патруль, высланный большой колонной, направлявшейся на юг от линии блокгаузов. Молодой младший офицер, командовавший патрулем, угостил Шона сигарой и сообщил последние военные новости.

Де ла Рей и Сматс с сорока тысячами солдат опустошают местность к северу от Йоханнесбурга, преследуя три тысячи противников. Южнее, в Свободной республике, развернулась грандиозная охота на Девета. На этот раз их поймают, заверил офицер Шона.

Пятьдесят тысяч пехотинцев и всадников загнали его отряд в угол между линией блокгаузов и разлившейся рекой Риет. На востоке спокойнее. Там у отрядов не было командира, и буры рассыпались в горах вокруг Коматипоорта.

– Пока и здесь спокойно, сэр. Но мне не нравится это спокойствие. Этот Леруа опасный тип, вдобавок хитрый. До сих пор он не слишком наседал – так, несколько нападений. Десять дней назад пятьсот его людей близ Чарлстауна напали на колонну обеспечения. Смели охрану и забрали достаточно боеприпасов, чтобы вести полномасштабную войну, а потом ушли в горы.

– Да, – мрачно подтвердил Шон. – Мы нашли один их лагерь.

– С тех пор ни следа, сэр. Мы обыскиваем местность, но пока безуспешно.

– Каковы его силы? – спросил Шон.

– Говорят, ему удалось собрать до трех тысяч человек. Думаю, он готовится к чему-то очень значительному.

В этот вечер Мбежане вернулся в лагерь после полуночи и направился прямо туда, где в коляске спал Шон и еще двое.

– Нкози.

Шон повернулся на бок и мгновенно проснулся от прикосновения.

– Мбежане?

Он выбрался из коляски и потянулся.

Ярко светила большая круглая луна. В ее свете Шон узнал тех, кто пришел с Мбежане, и радостно воскликнул:

– Хлуби! Нонга!

Потом, вспомнив об этикете, с широкой улыбкой шагнул вперед и по очереди обнял их за плечи. Оба серьезно ответили на объятие.

– Я вижу тебя, нкози.

– Здоров ли ты?

– Я здоров. А ты здоров?

Зулусское приветствие могло продолжаться, сколько позволяет время. Прошло больше года с тех пор, как Шон в лагере у Претории отпустил этих двоих со службы, и теперь, прежде чем задавать свои вопросы, он должен был спросить каждого в отдельности о его отце, братьях, стадах и путешествии, которое тот проделал.

– Вы шли через Ледибург?

– Мы шли этой дорогой, – подтвердил Хлуби.

– Видели нкозикази Дирка?

Впервые оба улыбнулись, и их белые зубы сверкнули в лунном свете.

– Мы держали совет с нкозикази, – усмехнулся Хлуби. – Он растет, как бычок. У него уже боевые шрамы – почетный синяк под глазом.

– Он растет и в мудрости, – похвалил Нонга. – Говорил нам вслух то, что написано в книге.

Хлуби продолжил:

– Он шлет привет нкози, своему отцу, и спрашивает, можно ли ему теперь оставить школу и снова присоединиться к отцу. Потому что он достаточно искусен в книгах и числах.

Шон рассмеялся.

– А как нкозикази моя мать? – спросил он.

– Она здорова. Посылает тебе эту книгу.

Хлуби достал из-под набедренной повязки запачканный в пути пакет. Шон сунул его в карман, чтобы посмотреть позже.

– Ну хорошо. – Приветственные формулы произнесены, и Шон может перейти к сути. – Какие новости о мабуну? Нашли следы?

Мбежане присел на корточки и положил рядом копье и щит. Остальные последовали его примеру. Начался совет.

– Говори, – приказал Мбежане Хлуби.

– Мы прошли через горы, так короче, – объяснил Хлуби. – В холмах под горами мы нашли след многих лошадей, прошли по нему и увидели ровное место среди скал. Мабуну там, со скотом и фургонами.

– Далеко это место? – возбужденно спросил Шон.

– Долгий день пути.

Тридцать миль.

– Сколько мабуну? – спросил Шон, и Мбежане объяснил:

– Столько, сколько стояло лагерем в том месте, о котором я тебе рассказывал.

Шон решил, что это похоже на правду. Ян Паулюс разбил свою армию на части, чтобы легче было прокормиться и укрываться, а в случае необходимости снова соберет ее.

– Мы пойдем туда, – сказал он и встал.

Экклз сразу проснулся.

– Старшина. Разведчики обнаружили небольшой отряд буров на привале под горами. Командуйте «По коням!»

– Сэр!

Усы Экклза, растрепавшиеся во сне, взъерошились, как у охотничьего пса.

Пока солдаты седлали лошадей, Шон спешно раздул угасший было костер, в его желтом свете вырвал листок из блокнота и послюнил карандаш.

«Всем британским частям в районе боевых действий: обнаружен отряд буров численностью пятьсот человек. Попытаюсь задержать их до вашего прибытия. Податель записки послужит проводником. Ш. Кортни, майор. 5 августа 1900 года. Время 00:46».

– Хлуби! – позвал он.

– Нкози.

– Там солдаты. – Он показал на север. – Отдай это им.

Глава 44

Собравшись в тесную колонну, «боевые разведчики Кортни» двинулись на юг, задевая шпорами бурую зимнюю траву. Позади подскакивала маленькая нарядная шотландская коляска.

Шон ехал впереди рядом с Солом, а двое зулусов, точно охотничьи псы, бежали перед ними. Легко держась в седле, Шон старался обеими руками держать письмо Ады, трепетавшее на ветру. Странно читать мягкие слова, идя на бой.

В Лайон-Копе все хорошо. Акация растет; ни пожара, ни засухи, ни вредителей. Ада наняла помощника управляющего, который работает только во второй половине дня – первую половину он проводит в Ледибургской школе.

Дирк зарабатывает свои два шиллинга шесть пенсов в неделю, и работа ему как будто нравится. Отчет о его школьных успехах от начала учебы до Пасхи вызывает некоторую озабоченность. Отметки, достаточно высокие, по всем предметам сопровождаются припиской «Мог бы успевать лучше» или «Не хватает усидчивости». Общий итог подвел директор школы: «Дирк – энергичный, предприимчивый и популярный среди соучеников мальчик. Но он должен научиться сдержанности и с большим усердием заниматься теми предметами, которые кажутся ему неинтересными».

Недавно Дирк вступил в героический кулачный бой с мальчиком Петерсонов, который на два года его старше, и вышел из него окровавленным, в синяках, но победителем. В строгом изложении Ады Шон почувствовал нотку гордости.

Далее следовали полстраницы, продиктованные Дирком; слова сыновней любви чередовались с просьбами: пони, ружье и нельзя ли прекратить учебу в школе.

Далее Ада коротко сообщала, что Гарри недавно вернулся в Ледибург, но у нее еще не был.

Затем она просила Шона заботиться о своем здоровье, поручала его заботам Всевышнего, предвидела быстрое возвращение в Лайон-Коп и заканчивала словами любви.

Шон сложил письмо и спрятал. И позволил себе задуматься, пока его лошадь одолевала коричневые мили. Обильная пища для размышлений: Дирк и Ада, Руфь и Сол, Гаррик и Майкл – всё невеселые мысли.

Неожиданно он взглянул на ехавшего рядом Сола и выпрямился. Не время печалиться. Они вступили в одну из тех узких долин, что постепенно поднимаются к заснеженным отрогам Дракенсберга, и ехали вдоль ручья, берега которого обрывались на десять футов к воде, журчащей по отполированным камням дна.

– Далеко еще, Нонга? – спросил он.

– Близко, нкози.

В другой долине, идущей параллельно и отделенной от этой двумя хребтами ломаного камня, молодой бур задал тот же вопрос:

– Далеко еще, уум Пол?

Прежде чем ответить, вехт-генерал Ян Паулюс Леруа повернулся в седле и посмотрел на колонну из тысячи бюргеров, которую вел на соединение со своим лагерем в горах. Бюргеры двигались сплошным потоком, заполнив все дно долины: бородатые мужчины в домотканой одежде, на лошадях в мохнатой зимней шерсти – но когда Ян Паулюс смотрел на них, он испытывал гордость. Это были ветераны, испытанные в полусотне схваток бойцы, закаленные в огне битв, острые, твердые и пластичные, как лучшая сталь. Потом он посмотрел на всадника рядом, юношу годами, но с мудрыми глазами старика.

– Уже близко, Хенни.

– Экклз, здесь остановимся. Напоите лошадей. Ослабить подпруги, седла не снимать. Никаких костров, но люди могут отдохнуть и поесть.

– Слушаюсь, сэр.

– Я отправлюсь вперед посмотреть на лагерь. В мое отсутствие раздайте солдатам по сто дополнительных патронов. Проверьте «максимы». Вернусь через два часа.

– Когда начнем, сэр?

– Снимемся с места в сумерках. Хочу быть на позиции для атаки к восходу луны. Можете теперь сказать людям.

Они с Нонгой двинулись вперед по дну долины. Между тем сверху за ними наблюдали двое. Они залегли среди скал – оба бородатые, один подпоясан английским офицерским ремнем поверх заплатанной кожаной куртки, но винтовка, лежащая перед ним на камне, системы Маузера.

– Они послали к лагерю шпионов, – прошептал он, и его спутник ответил на африкаанс:

– Ja, они нас нашли.

– Иди! Быстрей поезжай к ууму Полу и передай, что здесь три сотни хаки, созревшие для уборки.

Второй бур улыбнулся и пополз назад, стараясь не показываться на линии неба. Спустившись, он побежал к своей лошади и, прежде чем сесть верхом, провел ее по густой траве, которая заглушает стук копыт.

Спустя час вернулся из разведки Шон.

– Мы их нашли, Экклз, – свирепо улыбнулся он Солу и Экклзу. – Они примерно в двух милях в скрытой ложбине в скалах.

Он присел и ладонью разровнял участок земли.

– Вот как мы это сделаем. – Он начал быстро чертить на земле прутиком. – Вот наша долина. Мы здесь. Это лагерь; здесь, здесь и здесь холмы. Здесь вход в углубление. Здесь мы поместим два «максима», сто людей под ними и сто впереди, вот так. Я хочу, чтобы вы…

Неожиданно земляная карта взорвалась, насыпав грязи ему в глаза и открытый рот.

– Какого дьявола… – начал он, схватившись за лицо, но его слова заглушил треск «маузеров».

Слезящимися глазами Шон посмотрел наверх.

– О мой Бог!

Дым выстрелов плыл там, как морская пена в ветреный день.

Шон вскочил.

– В реку. Загоните лошадей в реку! – закричал он, перекрывая убийственный треск, резкие щелчки рикошетов и постоянные удары пуль о землю и плоть.

– В реку. Уходите в реку!

Он побежал вдоль ряда кричащих людей, которые пытались извлечь ружья из чехлов на пятящихся, упирающихся лошадях. Буры поливали их огнем, люди и кони с криками падали на траву.

Вырвавшиеся лошади бежали по долине, волоча за собой узду; пустые стремена били их по бокам.

– Оставьте их! Пусть уходят! В реку!

Упали два мула из запряженных в коляску. Шон сорвал брезент и поднял пулемет. Пуля ударила в дерево у него под руками.

– Эй! – крикнул он одному из моряков. – Держи-ка!

Он передал ему пулемет, и тот, подхватив «максим», побежал и спрыгнул с речного берега. Держа в каждой руке по ящику с патронами, Шон рванул за ним. Ему казалось, что он бежит по пояс в воде, подгоняемый отчаянием; страх не покидал его. Пуля пробила поля его шляпы прямо перед глазами, ящики с патронами тянули вниз, а он в слепой панике продолжал бежать к реке. Неожиданно земля ушла у него из-под ног, он упал, ударился спиной, перевернулся ничком и погрузился в ледяную воду.

Но мигом поднялся и, не выпуская ящиков с патронами для «максима», побрел к берегу. Над ним свистели и пели бурские пули, русло реки уже было забито его людьми, которые продолжали падать и прыгать с берега, увеличивая смятение.

Шон в льющейся с одежды воде, тяжело дыша, прислонился к берегу, осматриваясь. Поток уцелевших, стремившийся в реку, замедлился, потом совсем прекратился. Буры тоже прекратили стрелять, и на поле боя воцарилась относительная тишина, нарушаемая стонами и проклятиями раненых.

Прежде всего Шон подумал о Соле. Он нашел его под берегом. Сол держал двух вьючных мулов, рядом с ним Мбежане и Нонга держали еще двух. Сола Шон посылал командовать дальним участком линии.

– Старшина! – крикнул он и с облегчением услышал совсем близко ответ:

– Здесь, сэр!

– Растяните их вдоль берега. Пусть готовят платформы для огня.

– Слушаюсь, сэр. – И сразу начал: – Эй вы, слышали, что сказал майор? Поднимайтесь с задниц!

Через десять минут вдоль реки вытянулась цепь из двухсот стрелков с ружьями, а «максим» был установлен за насыпью из земли и камней и обслуживался расчетом. Те, кто потерял оружие, занимались ранеными.

Эта жалкая маленькая группа собралась в середине линии, раненые сидели у берега по пояс в грязи, и их кровь окрашивала воду в бурый цвет.

Шон поднялся на одну из платформ для стрельбы и осторожно выглянул за край берега. Открылось тошнотворное зрелище. Всюду мертвые лошади и мулы с разорванными тюками, земля усыпана одеялами и провизией.

Раненые животные беспомощно хромали или стояли на месте, понурив голову.

– Есть кто-нибудь живой? – крикнул Шон, но мертвецы не ответили. Снайпер сверху вогнал пулю в землю перед ним, и Шон торопливо спрыгнул вниз.

– Большинство сумело уползти, сэр. А тем, кто не смог, теперь лучше, чем сидящим в грязи.

– Сколько мы потеряли, Экклз?

– С десяток мертвых, сэр, вдвое больше раненых. Легко отделались.

– Да, – кивнул Шон.

– Почти все первые выстрелы прошли выше. Даже лучшие стрелки допускают такую ошибку, когда стреляют сверху вниз. Они застали нас со спущенными штанами, – добавил Экклз, и от Шона не ускользнула нотка осуждения в его голосе.

– Знаю. Мне следовало разместить наверху посты, – согласился он.

«Ты не Наполеон, – сказал он себе, – и потери это доказывают».

– Сколько потеряно оружия?

– Сейчас у нас двести десять ружей и один «максим», сэр, и перед самым нападением я раздал всем по сто дополнительных патронов.

– Должно хватить, – решил Шон. – Остается терпеть, пока мой туземный проводник не приведет подкрепление.

Полчаса ничего не происходило, если не считать редких выстрелов сверху.

Шон прошел вдоль линии, разговаривая с людьми.

– Как дела, моряк?

– У моей старушки мамы был бы припадок, сэр. «Джордж, – сказала бы она, – сидение в грязи не облегчит твой геморрой». Вот что она сказала бы, сэр.

Он был ранен в живот, и у Шона нашлись силы усмехнуться его словам.

– Но я бы покурил. Это я бы с удовольствием.

Шон нашел для него в кармане измятую сигару и пошел дальше.

Молодой солдат колониальных войск тихо плакал, прижимая к груди окровавленную тряпку.

– Больно? – мягко спросил Шон. Мальчишка посмотрел на него, заливаясь слезами.

– Уходите, – прошептал он. – Пожалуйста, уходите.

Шон отошел. «Я должен был проверить высоты, – снова подумал он. – Должен был».

– Наверху флаг перемирия, сэр! – возбужденно воскликнул человек рядом, и Шон поднялся наверх.

По всей линии пробежал гул замечаний.

– Подштанники сушат.

– Ублюдки хотят сдаться. Знают, что мы их прикончим.

Шон выбрался из реки и помахал шляпой в сторону белой тряпки, которой махали сверху. К нему начал спускаться всадник.

– Middag[19], минхеер, – поздоровался Шон. В ответ он получил лишь кивок и записку, которую протянул ему всадник.

«Минхеер, в ближайшее время я ожидаю прибытия пулеметов Гочкиса. Ваше положение безнадежно. Предлагаю сложить оружие, чтобы избежать дальнейших жертв. Я. П. Леруа, вехт-генерал, отряд Винберга».

Написано по-голландски на вырванном из блокнота листке.

– Мои приветствия генералу, минхеер, но мы немного задержимся здесь.

– Как хотите, минхеер, – ответил бур, – но сначала проверьте, нет ли там живых. – Он показал на фигуры в хаки, лежащие среди мертвых лошадей и мулов. – И добейте раненых животных.

– Вы очень любезны, минхеер.

– Вы, конечно, не станете забирать оружие и боеприпасы?

– Конечно.

Бур оставался с ними, пока Экклз и полдесятка солдат обыскивали поле, добивая раненых животных и осматривая лежащих людей. Один оказался еще жив. Воздух со свистом вырывался из его пробитого горла, вокруг отверстия выступила кровавая пена. На одеяле его перенесли к реке.

– Одиннадцать погибших, – доложил Экклз Шону.

– Экклз, как только перемирие закончится, нужно будет забрать еще один «максим» и два ящика с патронами.

Они стояли у шотландской коляски, и Шон кивком указал на металл, видный из-под брезента.

– Хорошо, сэр.

– Пусть под обрывом ждут четверо. Убедитесь, что у каждого есть нож, перерезать упаковочные веревки.

– Слушаюсь, сэр.

Экклз улыбнулся, как добродушный морж, и направился обратно к реке, а Шон подошел к сидящему верхом буру.

– Мы закончили, минхеер.

– Хорошо. Как только я пересеку линию неба наверху, мы начнем снова.

– Согласен.

Шон пошел к реке, пробираясь между мертвыми. Мухи уже слетелись – зеленые, с металлическим отливом, когда он проходил, они взлетали с гудением, словно рой пчел, потом снова садились.

Шон добрался до берега – под ним во главе группы невооруженных солдат прятался Сол. За ними стоял очень недовольный Экклз с разочарованно обвисшими усами.

Шон сразу понял, что произошло: Сол, воспользовавшись своим более высоким званием, взял на себя командование группой добровольцев.

– Какого дьявола? – спросил Шон. Сол ответил упрямым взглядом.

– Ты остаешься. Это приказ! – Он повернулся к Экклзу: – Принимайте команду, старшина.

Экклз улыбнулся.

Спорить было некогда. Всадник-бур уже одолел половину пути к вершинам. Шон крикнул, чтобы его услышали по всей линии:

– Слушайте все. Никто не стреляет, пока неприятель не откроет огонь. Так нам удастся выиграть немного времени. – Потом, уже тише, обратился к Экклзу: – Не бегите, идите спокойно. – Шон спрыгнул с берега и встал между Экклзом и Солом. Все трое всматривались в гребень откоса и увидели, как бур добрался до верха, махнул шляпой и исчез.

– Идите! – сказал Шон, и добровольцы пошли.

Экклз, четверо добровольцев и Сол. Ошеломленный Шон смотрел вслед этой шестерке, направившейся к шотландской коляске. И тут его охватил гнев. Болван, уродец, он тоже пошел!

Он догнал их уже у самой коляски и в напряженной тишине перед бурей рявкнул Солу:

– Ну, я тебе это припомню!

Сол торжествующе улыбнулся.

Наверху по-прежнему царила изумленная тишина, но долго так продолжаться не могло.

Сол и Экклз разрезали веревки и подняли брезент, Шон потянулся к пулемету.

– Возьмите.

Он передал его человеку за собой. И в этот миг над их головами грянул предупредительный выстрел.

– Хватайте по одному и бегите!

Протяжной барабанной дробью зазвучали выстрелы, и сверху, и с реки, и шестеро англичан, сгибаясь под тяжестью груза, побежали обратно.

Тот, кто нес «максим», упал. Шон бросил ящик с патронами (тот упал совсем недалеко от берега, проехал вперед и перевалился через край) и на бегу, почти не останавливаясь, наклонился, подобрал пулемет и побежал дальше.

Перед ним вначале Экклз, потом Сол спрыгнули в безопасность. За ними последовали Шон и трое уцелевших солдат.

Все было позади. Шон сидел по пояс в ледяной воде, прижимая к груди пулемет, и мог думать только о своем гневе. Он сердито поглядел на Сола, но Сол и Экклз переглядывались и смеялись.

Шон передал пулемет ближайшему солдату и направился к Солу. Рука его тяжело опустилась на плечо приятеля, и Шон поднял его на ноги.

– Ты. – Он не мог подобрать достаточно резких слов. Если бы Сола здесь убили, Руфь никогда не поверила бы, что это случилось не по приказу Шона. – Дурак, – сказал он и мог бы ударить, но его отвлекли крики с платформы для стрельбы.

– Бедняга!

– Он встал.

– Лежи, ради Бога, лежи!

Шон отпустил Сола, вскочил на платформу и посмотрел в отверстие в насыпи.

Солдат, который нес «максим», встал. Он двигался параллельно берегу походкой деревенского дурачка, спотыкаясь, свесив по бокам руки. Сверху в него стреляли.

В оцепенении ужаса внизу никто не вышел ему на помощь. Пуля попала в него, он дернулся, но продолжал идти, двигаясь по кругу, а буры не прекращали обстрел. Но вот его убили, и он ткнулся лицом в грязь.

Стрельба прекратилась. Люди в речном русле зашевелились, заговорили о пустяках, стараясь не смотреть друг другу в глаза, пристыженные картиной столь глубоко личного события, как человеческая смерть.

Гнев Шона сменился стыдливой благодарностью за то, что там оказался не Сол.

Глава 45

Наступило затишье. Шон и Сол сидели рядом, прислонившись к берегу. И хотя почти не разговаривали, прежнее ощущение товарищества вернулось.

Воздух над их головами разорвал грохот первого снаряда, и все, кроме Шона, невольно пригнулись. На противоположном берегу поднялся высокий коричнево-желтый столб. Солдаты в линии оцепенели.

– Боже! У них пушка!

– Закажи мне билет на следующий поезд, приятель!

– Парни, беспокоиться не о чем! – уверял Шон. – Досюда они не доберутся.

Следующий снаряд разорвался на краю обрыва, забросав их землей и камнями. Секунду все ошеломленно стояли, кашляя в пороховом дыму, затем, как на соревнованиях могильщиков, бросились закапываться в береговой откос.

Поднятая ими над рекой пыль, должно быть, удивила бурских артиллеристов. Почти до следующего разрыва каждый солдат сумел выкопать небольшое углубление в земле и втиснуться в него.

Бурские артиллеристы оказались удивительно неумелыми. Два или три снаряда пролетели чересчур высоко и разорвались в открытом вельде. Следующий угодил на середину реки, подняв в воздух столб воды и пены. Сверху донеслись торжествующие крики, потом наступила долгая пауза. Должно быть, артиллеристы принимали поздравления. Потом яростная бомбардировка возобновилась, затем опять последовала долгая передышка.

Во время одного из таких перерывов Шон всмотрелся в отверстие в насыпи. Из дюжины мест наверху поднимался дым.

– Наверху кофейничают, Экклз.

– Судя по тому, как они себя ведут, можно опять ждать белого флага, и несколько их парней принесут нам кофе.

– Сомневаюсь, – улыбнулся Шон. – Но думаю, они, пожалуй, попробуют спуститься. – Шон достал часы. – Половина пятого. Два часа до захода солнца. Леруа должен что-то предпринять до наступления темноты.

– Если они придут, то сзади, – жизнерадостно объявил Сол и показал на склон, угрожавший их тылу. – Чтобы отбить нападение оттуда, нам придется перейти на противоположный берег и открыть спины стрелкам наверху.

Шон с минуту обдумывал эту проблему.

– Дым! Вот что нужно!

– Прошу прощения, сэр?

– Экклз, пусть люди выкладывают каменные гнезда для огня вдоль всего берега и собирают траву и ветки, – приказал Шон. – Если буры нагрянут с тыла, защитимся дымовой завесой.

За пятнадцать минут лихорадочной деятельности работа была завершена. Через каждые десять шагов вдоль всего берега сложили каменные груды с плоской верхушкой, поднимающиеся над уровнем воды. На каждую нагромоздили гору травы и ветвей дикого болиголова, нависавшего над рекой.

Незадолго до заката, в час теней и обманчивого света, когда в холодный неподвижный воздух поднимается туман, Леруа бросил всадников в атаку на реку.

Шон услышал глухие частые удары копыт, сливавшиеся в низкий гул, словно вдалеке прошел поезд, и вскочил на ноги.

– Идут! – крикнул кто-то. – Ублюдки заходят с тыла!

Низкое солнце за спиной отбрасывало им под ноги длинные уродливые тени – всадники длинной цепью спускались с запада.

– Зажечь огни! – закричал Шон.

Всадники лежали на спинах лошадей; пятьсот человек скакали галопом, стреляя на ходу.

– «Максим»! – закричал Шон. – Переправляйте «максим»!

Расчет сволок тяжелый неповоротливый пулемет с платформы и потащил вброд через ручей. Над каждой грудой камней поднялся и начал расплываться столб голубого дыма. Люди, кашляя и бранясь, занимали новые позиции. С вершины поверхность реки дырявил прикрывающий огонь из винтовок Маузера, пули сыпались градом.

– Стрелять без команды! – кричал Шон. – Бейте по мерзавцам! Не жалейте патронов!

Грохот оглушал – разрывы снарядов, треск выстрелов, крики боли, проклятия, гром копыт, треск пламени. И над всем – марево из дыма и пыли.

Упираясь локтями в каменистый берег, Шон прицелился и выстрелил: лошадь упала, высоко подбросив в воздух всадника и его ружье.

Не отнимая приклад от плеча, Шон передернул затвор и снова выстрелил. Попал! Всадник закачался в седле. «Падай, мразь! О, вот – съехал вперед и упал. Стреляй снова и снова. Опустошай магазин. Бей без промаха».

Рядом пулеметчик поворачивал ствол «максима», описывая дугу. Перезаряжая, Шон смотрел, как «максим» творит медленный круг уничтожения из упавших лошадей и дергающихся людей; но вот треск пулемета оборвался, и солдат принялся вставлять новую патронную ленту из деревянного ящика. Пуля сверху, наудачу посланная в дым, впилась ему в шею, и он упал грудью на пулемет; из открытого рта на ствол полилась кровь. Руки и ноги солдата задергались в предсмертных судорогах.

Шон бросил ружье, оттащил тело пулеметчика, вставил ленту с патронами в прорезь и большими пальцами нажал гашетку. Всадники были совсем близко. Шон потянул рукояти вниз, чтобы поднять ствол, целясь в грудь лошадям.

Кровь моряка зашипела на раскаленном стволе, трава впереди распласталась по земле и задрожала от непрерывной очереди.

Вверху на темнеющем небе вырисовывались скачущие лошади; всадники стреляли в заполненное людьми русло ручья. Раненые лошади падали с берега, катились и бились в грязи.

– Спешиться! Спешиться! В атаку! – кричал пожилой бюргер со светлой бородой.

Шон повернул пулемет, целясь в него. Бюргер увидел это сквозь дым, но его правая нога оставалась в стремени, ружье он держал в левой руке и был беспомощен в момент спешивания. Шон увидел его серые глаза – бюргер бесстрашно смотрел в ствол «максима».

Очередь прошила ему грудь, оторванная рука отлетела, вращаясь, левая нога застряла в стремени, он опрокинулся на спину, и лошадь утащила его в сторону.

Атака выдохлась. Огонь буров ослаб, лошади поворачивали и мчались назад, под прикрытие холмов. Старый бюргер, убитый Шоном, скакал с ними – он свисал с лошади, ударяясь головой о землю и оставляя длинный след примятой травы.

Вокруг смеялись и ликовали люди Шона. Но в грязи лежали те, кто не радовался, и Шок ошеломленно понял, что стоит на трупе моряка, убитого за пулеметом.

– Этот раунд за нами! – улыбаясь, сказал Экклз. Он вел себя среди мертвецов так, как может только старый солдат.

– Да, – согласился Шон.

На открытом месте стояла лошадь – стояла дрожа, сломанная нога бессильно повисла. Закашлял в траве раненый бюргер, захлебываясь собственной кровью.

– Да, раунд за нами, Экклз. Поднимите флаг. Пусть заберут своих раненых и мертвых.

В темноте при свете ламп они искали раненых и приканчивали лошадей.

– Нкози, там, где река поворачивает и берега низкие, они расставили своих людей, – доложил Мбежане, вернувшийся из разведки, куда его послал Шон. – Той дорогой нам не уйти.

– Так я и думал, – кивнул Шон и протянул Мбежане открытую банку тушенки. – Поешь, – сказал он.

– Что он сказал, сэр? – спросил Экклз.

– Река ниже по течению перекрыта.

Шон закурил одну из сигар, которые добыл из седельной сумки убитой лошади.

– Холодно сидеть здесь в грязи, – сказал Экклз.

– Терпение, старшина, – улыбнулся Шон. – Подождем до полуночи. К тому времени большинство их будет внизу на той стороне пить кофе у костров.

– Собираетесь атаковать вершину, сэр? – спросил Экклз.

– Да. Скажите людям: три часа отдыха, потом захватим верх.

– Слушаюсь, сэр.

Шон лег и закрыл глаза. Он очень устал, под веки словно насыпали песку, снизу до пояса он промок и замерз, ботинки отяжелели от грязи. От паров лиддита болела голова.

«Надо было проверить вершину», – снова подумал он.

Глава 46

Они захватили вершину в пять минут первого, почти не встретив сопротивления. Несколько бурских часовых удрали вниз, и Шон сверху увидел бурский лагерь. В долине неровной линией горели костры. Вокруг них стояли люди и смотрели наверх. Шон дал по ним несколько очередей и закричал:

– Прекратить огонь! Экклз, пусть люди устраиваются. Очень скоро у нас будут гости.

Вдоль всего верха буры соорудили насыпи, что избавило людей Шона от трудов, и спустя десять минут «максимы» были установлены, а двести стрелков – те, кто не был ранен, – ждали за камнями контратаки буров. На это ушло какое-то время – обстоятельства потребовали спешно собрать в долине военный совет. Но наконец послышались звуки атаки.

– Они идут, старшина. Не стрелять.

Бюргеры осторожно продвигались вперед; услышав их голоса среди камней, Шон решил, что враг достаточно близко, и предупредил его дальнейшее приближение ружейными залпами и огнем из «максимов». Буры энергично отвечали, и в самый разгар перестрелки в нее включились пулеметы Гочкиса из долины.

Первый снаряд пролетел в нескольких футах над головой Шона и взорвался в долине за ним. Второй и третий упали точно среди атакующих буров, вызвав крики протеста, и весь остаток ночи артиллеристы, чьи усилия не были оценены, хранили оскорбленное молчание.

Шон ожидал нового нападения, но вскоре стало ясно, что Леруа отлично понимает опасность сближения с противником в темноте. Он удовольствовался тем, что всю ночь не давал Шону уснуть – его бюргеры по очереди вели на близком расстоянии ружейные дуэли, и Шон начал сомневаться в разумности предпринятой атаки. Рассвет застанет его на верху хребта перед превосходящими силами противника, его фланги не защищены и вскоре будут окружены, и можно ждать проникновения неприятеля с обеих сторон. Он с неудовольствием вспомнил Спайон-Коп. Но альтернатива только одна – снова в реку, а при этой мысли у него мурашки шли по коже.

Если подкрепление не подоспеет, поражение неминуемо, и тогда лучше оказаться наверху, чем внизу в грязи. «Останемся», – решил он.

На рассвете наступило затишье, но, хотя огонь прекратился, если не считать редких случайных залпов и выстрелов снизу, Шон чувствовал: буры зашевелились. Зловещие приглушенные звуки с флангов подкрепляли его опасения. Но к реке отступать было поздно – на светлеющем небе уже проступили темные силуэты гор. Они казались очень близкими и недружелюбными, словно невидимые враги дожидались там света, чтобы напасть.

Шон встал.

– Возьми пулемет, – прошептал он человеку рядом с собой и передал ему «максим».

Всю ночь он сражался с этим неповоротливым громоздким оружием, и теперь его руки напоминали когти, сделанные по форме рукояток, а плечи невыносимо болели. Он разминал их, идя вдоль линии, останавливаясь, чтобы поболтать с залегшими за насыпями людьми, стараясь подбодрить их. В ответах он слышал уважение к себе как к бойцу. Больше чем уважение, что-то вроде обожания. То же чувство вызывал у своих людей старый генерал Буллер. Он допускал ошибки, и, когда он вел людей, многие умирали, но он нравился солдатам, и они шли за ним. Шон добрался до конца линии.

– Как дела? – негромко спросил он у Сола.

– Неплохо.

– Есть признаки старины бура?

– Они близко, несколько минут назад мы слышали их разговор. Думаю, они готовы, как и мы.

– Что боеприпасы?

– Хватит, чтобы закончить это дело.

Закончить это дело! Это решать ему. Когда бойня начнется, сколько еще им надо будет выдержать, пока он не объявит о сдаче и они не встанут с поднятыми руками, в самом позорном из всех возможных положений?

– Лучше уйди в укрытие, Шон. Быстро светает.

– Кто здесь за кем присматривает? – улыбнулся Шон. – Мне больше не нужен от тебя героизм, – сказал он и быстро пошел назад, к своей позиции на противоположном фланге.

Ночь быстро уходила, утро наступило внезапно, как это бывает в Африке. А лагерь буров исчез.

Исчезли пулеметы Гочкиса. Шон знал, что пушки и лошади буров теперь за следующим хребтом, который тянулся перед их позицией. Он знал также, что каменистая местность под ним кишит ползущими бюргерами, что они у него на флангах и, вероятно, в тылу.

Медленно, как человек, в последний раз оглядывающийся перед долгим путешествием, Шон осмотрел горы, небо, долину. В мягком свете все это было прекрасно.

Он взглянул через выход из долины на травянистую равнину вельда и от неожиданности дернул головой. Волоски на предплечьях от возбуждения встали дыбом. Вход в долину был закупорен темной массой. В слабом утреннем свете ее можно было принять за плантацию акаций – правильный прямоугольник на фоне бледной травы. Но эта плантация двигалась, меняла форму, удлинялась. Бирнамский лес пошел на Дунсинан[20].

Первые лучи солнца вырвались из-за горы и тысячью вспышек загорелись на пиках.

– Кавалерия! – закричал Шон. – Клянусь Иисусом, вы только посмотрите!

Его крик подхватили, вдоль всей линии солдаты радостно кричали, началась стрельба по коричневым фигуркам внизу, бежавшим навстречу бурским пикетам, каждый из которых вел с собой десяток лошадей.

И тут, перекрывая радостные крики и стрельбу, топот копыт и панические возгласы, прозвучал призыв горна, резкий, четкий и ясный. «Красавчик Данди» – призыв к кавалерийской атаке.

Люди Шона прекратили стрельбу. Приветственные крики смолкли. Один за другим солдаты вставали и смотрели, как движутся вперед ряды кавалерии. Шаг. Рысь. Галоп. Острия пик опустились.

Эти сверкающие наконечники, как стая светляков, неслись на уровне живота перед сплошными темными рядами, надвигаясь на людей и испуганных лошадей.

Некоторые буры вскочили и побежали.

– Бог мой! – выдохнул Шон, готовый услышать взрыв звуков, когда кавалерия достигнет цели. Но слышал только топот копыт. Не меняя строй, не ломая ровных стройных рядов, кавалерия пронеслась через буров.

Они образцово развернулись и двинулись обратно. Сломанные пики отброшены, шпаги обнажены, яркие, длинные.

Шон увидел, как бур отчаянно пытается увернуться от преследующей его пики. В последний момент он повернулся и закрыл голову руками. Всадник приподнялся в стременах и с размаху опустил саблю. Бюргер упал. Всадник, точно игрок в поло, развернул лошадь и проехал над буром, низко наклонившись, чтобы вторично ударить его, стоящего на коленях в траве, саблей.

– Пощады! – в ужасе и отвращении закричал Шон. – Пощадите их! Ради Господней любви, пощадите!

Но кавалерия никого не щадила. Маршируя словно на параде, выполняя точные развороты и перестроения, всадники продолжали бойню. Режь и руби, поворачивайся и топчи. Вскоре вся поляна была усеяна израненными телами.

Шон отвел взгляд и увидел, как остатки отряда Леруа разбегаются среди скал, где кавалеристы не могли их преследовать.

Шон сел на камень и закурил сигару. Едкий дым смыл в его горле вкус победы.

Два дня спустя Шон привел свою колонну в Чарлстаун. Гарнизон приветствовал его, и Шон улыбался, глядя на радость своих людей. Полчаса назад они сидели с несчастным видом, сгорбившись в седлах. Теперь они распрямились и самодовольно и беспечно принимали аплодисменты и приветственные возгласы.

Улыбка с лица Шона исчезла, когда он увидел, как поредел его отряд, и оглянулся на пятнадцать фургонов с ранеными.

«Если бы я только проверил вершины».

Глава 47

Шона ожидал срочный вызов к Ачесону.

Через двадцать минут после прибытия в Чарлстаун Шон сел в северный экспресс, ненавидя Сола за то, что оставил его в горячей ванне, ненавидя мундир Сола, который под уговоры Мбежане выстирает и выгладит толстая зулусская женщина, а пуще всего ненавидя Сола за полученное им приглашение на торжественный вечер в офицерской столовой. Шон знал, что там Сол будет пить «Курвуазье» и «Вдову Клико» из его, Шона, былых запасов.

Когда на следующее утро Шон, вымазанный паровозной сажей поверх грязи, собранной его одеждой за две недели похода в вельде, прибыл в Йоханнесбург, его ждал ординарец и сразу отвел в номер генерала Ачесона в «Гранд-отеле». Майора Петерсона явно потряс вид Шона – он с ужасом разглядывал пятна, прорехи и засохшую грязь, которые так не вязались с белоснежной скатертью и серебром на столе, накрытым к завтраку. Исходивший от Шона запах лишил Петерсона аппетита – майор прикрывал нос шелковым платком. Но Ачесон, казалось, ничего не заметил и пребывал в хорошем настроении.

– Отличное представление, Кортни, отличное. Вы полностью доказали свою правоту. Уверяю вас, теперь Леруа некоторое время не сможет нас тревожить. Хотите еще яйцо? Петерсон, передайте ему бекон.

Шон закончил есть, налил себе кофе и лишь тогда обратился с просьбой:

– Хочу, чтобы вы освободили меня от командования отрядом. Я не справился.

Ачесон и Петерсон в ужасе посмотрели на него.

– Боже, Кортни. Вы добились замечательного успеха. Это наш самый крупный успех за месяцы.

– Везение, – резко перебил Шон. – Еще два часа, и нас бы уничтожили.

– Везучие офицеры для меня ценнее умных. Просьба отклонена, полковник Кортни.

Итак, теперь он полковник – подкуп, чтобы заманить его в кресло дантиста. Шону стало смешно.

Он собрался настаивать на своем, но помешал стук в дверь. Вошел ординарец и протянул Ачесону листок.

– Срочное сообщение из Чарлстауна, – прошептал он.

Ачесон взял у него листок и размахивал им, как дирижерской палочкой, продолжая говорить.

– У меня есть для вас три младших офицера на место убитых. Вы остановили буров и удерживали их до появления нашей кавалерии. Это все, чего я от вас хочу. Пока вы делаете свое дело, наши большие колонны начнут серию новых передвижений. На этот раз мы намерены прочесать каждый дюйм земли между блокгаузами. Мы уничтожим посевы и скот, сожжем фермы, заберем всех женщин, детей и стариков и поместим их в концентрационные лагеря. К тому времени как мы закончим, там останется только пустой вельд. Мы заставим их действовать в вакууме, измотаем непрерывными атаками и рейдами. – Ачесон ударил по столу так, что посуда подпрыгнула. – Обескровливание, Кортни. Отныне мы ведем войну на обескровливание.

Эти слова были неприятно знакомы Шону. Он мысленно увидел картину опустошения. Увидел землю, свою землю, почерневшую от пожаров, увидел разрушенные фермы без крыш. Услышал вой ветра на пустой земле, тоскливый, как сиротский плач, как протест погубленного народа.

– Генерал Ачесон… – начал он, но Ачесон читал депешу.

– Проклятие! – рявкнул он. – Будь он проклят! Опять этот Леруа! Он вернулся и перехватил транспортную колонну тех самых кавалеристов, которые его разгромили. Уничтожил ее и исчез в горах.

Ачесон положил листок на стол перед собой и смотрел на него.

– Кортни, – сказал он, – возвращайтесь и поймайте его.

Глава 48

– Завтрак готов, нкози.

Майкл Кортни оторвался от книги и посмотрел на слугу.

– Спасибо, Джозеф. Сейчас приду.

Два часа ежедневных утренних занятий проходят так быстро! Он посмотрел на часы на полке над кроватью – уже половина седьмого – и быстро встал.

Причесываясь, он смотрел на свое отражение в зеркале. Его мысли занимали сегодняшние дела. Предстояла большая работа.

Отражение смотрело на него серьезными серыми глазами с лица, строгие черты которого портил большой нос Кортни. Волосы у Майкла черные и пружинят под щеткой.

Положив щетку, Майкл снова раскрыл книгу, чтобы перечитать один абзац. Внимательно прочел его и вышел в коридор.

Энн и Гаррик Кортни сидели на противоположных концах длинного обеденного стола Тёнис-крааля и выжидательно смотрели на него.

– Доброе утро, мама.

Она подставила лицо под поцелуй.

– Доброе утро, папа.

– Здравствуй, мой мальчик.

Гарри был в мундире со всеми знаками различия, нашивками и украшениями, и Майкл почувствовал знакомое раздражение.

Что за бахвальство! Вдобавок напоминание, что Майклу уже девятнадцать, идет война, а он отсиживается на ферме.

– Поедешь сегодня в город, папа?

– Нет, буду работать над воспоминаниями.

– О!

Майкл бегло взглянул на мундир. Отец слегка покраснел и занялся едой.

– Как твои занятия, дорогой? – нарушила молчание Энн.

– Хорошо, спасибо, мама.

– Я уверена, что с последним экзаменом у тебя будет так же мало трудностей, как со всеми остальными.

Энн собственнически улыбнулась и протянула руку. Майкл быстро убрал свою и положил вилку.

– Мама, я хочу поговорить с тобой о поступлении в армию.

Улыбка Энн застыла. В конце стола Гарри выпрямился в кресле.

– Нет! – рявкнул он с необычной яростью. – Мы уже говорили об этом. Ты еще маленький и будешь делать то, что тебе говорят.

– Война почти окончена, дорогой. Подумай об отце и обо мне.

Опять начинается. Еще один долгий льстивый умоляющий спор… Это до того раздосадовало Майкла, что он вскочил и вышел из комнаты. Во дворе ждала оседланная лошадь. Он вскочил на нее, повернул к воротам и перемахнул через них, распугав кур. И в ярости галопом поскакал к главному чану.

Родители в столовой слушали топот копыт, пока он не стих в отдалении. Гарри встал.

– Ты куда? – выпалила Энн.

– В кабинет.

– К бутылке бренди в кабинет, – презрительно поправила жена.

– Не нужно, Энн.

– «Не нужно, Энн», – передразнила она. – «Пожалуйста, не нужно, Энн». А больше тебе нечего сказать?

Ее голос утратил мягкость, которую она так старательно культивировала. Теперь в нем звучала горечь, накопленная за двадцать лет.

– Пожалуйста, Энн. Я не дам ему уехать. Обещаю.

– Ты? Не дашь? – Она рассмеялась. – Как ты его остановишь? Позвенишь медалями? Как ты остановишь его, если за всю жизнь не сделал ничего полезного?

Она снова визгливо засмеялась.

– Почему бы тебе не показать ему твою деревянную ногу и не сказать: «Пожалуйста, не оставляй своего бедного папочку-калеку»?

Гарри распрямился. Лицо его побледнело.

– Он меня послушается. Он мой сын.

– Твой сын!

– Энн, пожалуйста.

– Твой сын. Вот это да! Он не твой сын. Он сын Шона.

– Энн.

Он пытался остановить ее.

– Откуда у тебя может быть сын?

Этого он не вынес и пошел к двери, но голос жены преследовал его, язвя в два самых больных места: искалеченность и импотенцию.

Он добрался до кабинета, захлопнул дверь и закрыл ее на ключ.

Быстро прошел к массивному шкафу за письменным столом.

Налил полстакана и залпом осушил. Потом опустился в кресло, закрыл глаза и потянулся за стоящей за ним бутылкой. Снова осторожно налил и закрыл бутылку пробкой. Эту порцию он пил неторопливо, растянув не меньше чем на час. Он научился продлевать и поддерживать теплое сияние.

Он расстегнул и снял китель, встал, повесил его на спинку стула, снова сел, отхлебнул из стакана, придвинул поближе стопку исписанных листков и на верхнем прочел:

«Коленсо. Отчет о Натальской кампании генерала Буллера. Полковник Кортни, кавалер Креста Виктории и ордена «За выдающиеся заслуги».

Гарри отложил первую страницу и взялся за следующие. Прочитав это много раз, он и сам уверовал в то, что это правда. Хорошо написано. Он знает, что хорошо. Знают и в издательстве Уильяма Хайнеманна в Лондоне, куда он отправил черновик первых двух глав. Там хотят как можно быстрее напечатать всю книгу.

Все утро он проработал, не торопясь и чувствуя себя счастливым. В полдень старый Джозеф принес ему в кабинет еду. Холодные цыплята и салат на фарфоре, бутылка белого капского вина в белоснежной салфетке. За едой он продолжал трудиться.

Вечером, переработав последний абзац последней страницы, он отложил перо и улыбнулся.

– А теперь пойду взгляну на моего красавца, – сказал он вслух и надел китель.

Ферма Тёнис-крааля стоит на возвышении у самого подножия откоса – большой дом с выбеленными стенами и голландской крышей. Перед ним засеянные травой террасы чередуются с клумбами азалий и синих рододендронов; с одной стороны загоны для лошадей: два больших загона – один для чистокровных кобыл, другой для годовалых жеребят. Здесь Гарри остановился у ограды и посмотрел, как жеребята тычутся в вымя матерей.

Хромая, он двинулся вдоль забора к небольшой выгородке, обнесенной девятифутовой изгородью, завешанной брезентом на столбах. Там содержали его скакового жеребца.

Цыган ждал его, кивая головой, похожей на змеиную, грива сверкала золотом в лучах заходящего солнца; он прядал ушами и нетерпеливо приплясывал.

– Эй, мальчик. Эй, Цыган, – позвал Гарри, и жеребец просунул голову между столбами и мягкими губами тронул рукав Гарри.

– Сахар, вот чего ты ждешь.

Гарри усмехнулся, протянул руку, и жеребец осторожно взял кусочек сахара.

– Сахар, мой дорогой, – прошептал Гарри, испытывая почти чувственное наслаждение от прикосновения лошадиной морды к коже, и Цыган наклонил голову, прислушиваясь к его голосу.

– Это все. Ты все съел.

Жеребец толкнулся ему в грудь, и Гарри вытер руки о его шею, лаская мягкую гладкую кожу.

– Все, мой дорогой. А теперь побегай для меня. Дай посмотреть, как ты бежишь. – Он отступил и громко хлопнул в ладоши. – Беги, мой дорогой, беги!

Жеребец втянул голову между столбами, заржал и встал на дыбы, молотя передними ногами воздух. На его животе и разбухшей мошонке отчетливо выделялись вены.

Быстрый, плодовитый, сильный, он развернулся на задних ногах.

– Беги! – крикнул Гарри. Жеребец галопом поскакал по тропе, пробитой его копытами, и обогнул весь загон, разбрасывая комья грязи. Свет плясал на его коже и могучих мышцах под ней.

– Беги!

Снова прислонившись к ограде, Гарри смотрел на него с выражением отчаянного желания. Когда на плечах жеребца появились пятна пота, он остановился, и Гаррик крикнул в сторону конюшни:

– Зама, веди!

На длинных поводьях два конюха повели к загону кровную кобылу. Ноздри Цыгана превратились в розовые ямы, он закатил глаза, так что показались белки.

– Подожди, мой дорогой, – прошептал возбужденным, напряженным голосом Гарри.

Глава 49

Майкл Кортни спешился среди камней в самом высоком месте откоса. Несколько недель он боролся с желанием вернуться сюда. Но почему-то это казалось ему предательством по отношению к обоим родителям.

Далеко внизу и позади крошечным пятном виднелся Тёнис-крааль. Перед ним изгиб железной дороги направлялся к разбросанным зданиям Ледибурга.

Но Майкл туда не смотрел. Он стоял за своей кобылой и смотрел на голые холмы, на гигантский ковер деревьев, покрывающий их с севера.

Акация так выросла, что дороги между квадратами исчезли. Темно-зеленый покров поднимался и опускался, как застывшие морские волны.

Он никогда еще не подходил к Лайон-Копу так близко. Для него это запретное место вроде заколдованного леса в волшебной сказке. Он достал из седельной сумки бинокль и принялся разглядывать ферму, пока не остановился на доме. Новая золотая крыша возвышалась над акациями.

«Там бабушка. Я могу поехать туда повидаться с ней, в этом нет ничего такого. Его там нет. Он на войне». Майкл медленно уложил бинокль в сумку. Он знал, что не поедет в Лайон-Коп. Мешает обещание, данное матери. Как и многие другие данные ей обещания.

С тупой покорностью он вспомнил спор сегодня за завтраком; он знал, что родители опять победили. Он не может оставить их – без него они зачахнут.

Он не может последовать за ним на войну.

Майкл иронически улыбнулся, вспоминая свои фантазии. Как сражается рядом с ним, как по вечерам разговаривает у лагерного костра, как заслоняет его собой от вражеского штыка.

В последние рождественские каникулы Майкл часами смотрел с этого места на Лайон-Коп, надеясь хоть на мгновение увидеть Шона Кортни. Он виновато вспоминал глубокую радость, которую ощущал, когда в поле зрения его бинокля оказывалась высокая фигура, шагающая между рядами саженцев акации.

Но сейчас его нет. И если поехать повидаться с бабушкой, это не будет нарушением верности. Майкл сел верхом и глубоко задумался. Наконец он вздохнул, развернул лошадь к Тёнис-краалю и поехал прочь от Лайон-Копа.

«Я не должен сюда возвращаться, – решительно думал он, – никогда, особенно когда он вернется».

Глава 50

Они устали, устали до мозга костей. Ян Паулюс Леруа смотрел, как медленно спешиваются, садятся верхом и стреноживают лошадей его бюргеры. Они устали за три года боев и бегства, устали сознавать неизбежность поражения, устали горевать по погибшим и по своим детям и женщинам в концентрационных лагерях.

Устали видеть сожженные дома и разбросанные кости своего скота.

Возможно, все кончено, подумал он и снял с головы старую помятую шляпу. Может, стоит признать поражение и сдаться. Он вытер лицо шарфом и испачкал ткань своим потом и пылью этой сухой земли. Он спрятал шарф в карман и оглядел почерневшие от огня развалины фермы на холме над рекой.

Огонь затронул и эвкалипты – листва на них пожелтела и умерла.

– Нет, – громко сказал он. – Еще не кончено, еще осталась последняя попытка.

И он пошел к ближайшей группе своих людей.

– Ja, Хенни. Как дела? – спросил он.

– Неплохо, уум Пол.

Мальчишка отощал, но они все похудели. Хенни расстелил на траве одеяло и лег.

– Ладно, – кивнул Ян Паулюс и сел рядом с ним. Взял трубку и пососал. Из пустой чашечки все еще пахнет табаком.

– Кури, уум Пол.

Один из бюргеров сел и протянул ему кисет из шкуры антилопы.

– Nee, dankie. – Он отвернулся от кисета, подавив искушение. – Побереги для себя. Закуришь, когда переправимся через Ваал.

– Или когда въедем в Кейптаун, – пошутил Хенни, и Ян Паулюс улыбнулся.

Кейптаун в тысяче миль к югу, но именно туда они направляются.

– Да, побереги до Кейптауна, – согласился он и горько улыбнулся. Пули и болезни оставили ему шестьсот измученных человек на полумертвых лошадях, и с ними он должен захватить провинцию размером с Францию. Но это последняя попытка. Он снова заговорил:

– Янни Сматс с большим отрядом уже в Капе. Преториус пересек реку Оранжевую, Де ла Рей и Девет последуют за ним, а Зайтсманн ждет соединения с нами на реке Ваал. На этот раз бюргеры Капа тоже поднимутся. На этот раз…

Он говорил медленно, наклонившись вперед и упираясь локтями в колени, – огромный тощий человек с неухоженной рыжей бородой, посеревшей от пыли и грязи и желтовато-серой у рта. Манжеты рубашки испачканы гноем из язв на запястьях. Подходили люди из остальных групп, садились вокруг, чтобы послушать его и подбодриться.

– Хенни, принеси из седельной сумки мою Библию. Почитаем из Писания.

Солнце уже садилось, когда он закрыл книгу и осмотрелся. Час, проведенный в молитве, возможно, лучше было бы потратить на отдых, но, посмотрев на их лица, он понял, что время потрачено не зря.

– А теперь ложитесь спать, керелы. Выедем рано на рассвете.

Если они не нагрянут ночью, добавил он про себя.

Но сам он не мог уснуть. Сидел, прислонившись к седлу, и в сотый раз перечитывал письмо Генриетты. Оно было написано четыре месяца назад и шесть недель передавалось по цепочке шпионов и отрядов вместе с другой почтой. Генриетта больна дизентерией, обе его младшие дочери тоже, Стефанус и младенец Паулюс умерли от дифтерии. Эпидемии опустошают концентрационный лагерь, и она опасается за жизнь остальных детей.

Свет померк, читать он больше не мог. Сидел с письмом в руках. «Мы заплатили такую цену, неужели не сможем победить? Может быть, небольшой шанс еще есть. Может быть».

– По коням! По коням! Хаки идут!

Это крикнули с хребта, где он выставил пикеты. В тишине вечера крик был слышен далеко.

– По коням! Хаки идут! – кричали в лагере. Ян Паулюс наклонился и потряс спящего рядом мальчишку, который спал так крепко, что ничего не слышал.

– Проснись, Хенни. Мы снова должны бежать.

Пять минут спустя он повел свой отряд на юг, в ночь.

Глава 51

– Он по-прежнему движется на юг, – заметил Шон. – Три дня пути, а они ни разу не сменили курс.

– Похоже, Леруа что-то задумал, – согласился Сол.

– Остановимся на полчаса, пусть лошади отдохнут.

Шон поднял руку, и колонна у него за спиной потеряла стройность, рассыпалась; люди спешивались и отводили лошадей в сторону. Хотя неделю назад все получили свежих лошадей, от долгих и трудных переходов те уже теряли форму. Но люди держались хорошо и выглядели крепкими и поджарыми. Шон прислушивался к их болтовне и наблюдал за тем, как они двигаются и смеются. Он создал из них отличное боевое соединение, которое десяток раз доказывало свою пригодность, с тех пор как год назад Леруа застал их в горах врасплох. Они заслуженно носили название, под которым стали известны. Шон улыбнулся. Он передал лошадь Мбежане и быстро пошел в тень небольшой мимозы.

– Можешь догадаться, что задумал Леруа? – спросил он Сола, угощая его сигарой.

– Например, прорваться к железной дороге на Кап.

– Возможно, – согласился Шон, с облегчением опускаясь на камень и вытягивая ноги перед собой. – Боже, как мне это надоело. Почему они никак не признают, что с ними покончено? Почему все сопротивляются и сопротивляются?

– Гранит не гнется, – сухо улыбнулся Сол. – Но я думаю, что сейчас он очень близок к тому, чтобы сломаться.

– Мы думали то же самое еще полгода назад, – ответил Шон и оглянулся. – Да, Мбежане, в чем дело?

Мбежане совершал ритуал, предшествующий серьезному разговору. Он присел в дюжине шагов от Шона, осторожно положил рядом свои копья и теперь брал понюшку табака.

– Нкози.

– Да? – подбодрил Шон и стал ждать, пока Мбежане заложит коричневый порошок в ноздри.

– Нкози, у каши странный вкус.

Он понюхал табак и чихнул.

– Да?

– Мне кажется, что след изменился.

Мбежане розовой ладонью вытер с носа остатки табака.

– Ты говоришь загадками.

– Люди, за которыми мы идем, не такие, как раньше.

Шон несколько секунд обдумывал его слова, прежде чем понял. Да! Мбежане прав. Если раньше отряд Леруа приминал траву на полосе шириной пятьдесят футов, сегодня утром она двигалась двумя колоннами, как регулярная кавалерия.

– Они едут как мы, нкози, копыта лошадей попадают в следы, оставленные предыдущими. Трудно определить, сколько людей прошло.

– Мы знаем, что их шесть сотен… Стой, кажется, я понимаю, о чем ты говоришь.

– Нкози, мне пришло в голову, что перед нами уже не шестьсот человек.

– Мой Бог! Возможно, ты прав. – Шон вскочил и принялся беспокойно расхаживать. – Он опять разделил свой отряд. Мы проехали десяток каменистых мест, где могли отделяться небольшие группы всадников. К вечеру мы будем идти от силы за пятьюдесятью. А когда это произойдет, они разъедутся по одному, затеряются в темноте и направятся к условленному месту встречи.

– Клянусь Господом, так и есть.

Шон повернулся к Солу.

– Помнишь ручей, который мы пересекли в миле отсюда? Это было идеальное место.

– Ты идешь на большой риск, – предупредил Сол. – Если мы вернемся и окажется, что ты ошибался, мы потеряем их насовсем.

– Я прав, – ответил Шон. – Я знаю, что прав. – По коням! Мы возвращаемся.

Шон сидел на лошади на берегу ручья и смотрел на чистую воду, которая журчала над галькой и небольшими круглыми камнями.

– Они двинулись вниз по течению, иначе поднятая ими муть дошла бы до брода. – Он повернулся к Солу. – Я возьму пятьдесят человек, чтобы не поднимать слишком много пыли. Дай мне час, потом следуй за мной с остальной колонной.

– Мазлтов! – улыбнулся Сол.

Пустив зулусских следопытов по обоим берегам ручья, Шон, Экклз и еще пятьдесят человек направились вдоль него на северо-запад. Позади горы Дракенсберг казались голубой неровной дымкой на горизонте, а вокруг сложным рисунком невысоких хребтов и мелких ущелий расстилался зимний серо-коричневый вельд. На каменистой почве по обоим берегам росли приземистые маленькие алоэ, поднимавшие свои многочисленные цветки алыми канделябрами. Ущелья заросли колючим кустарником. Небо затянули высокие холодные облака. Бледный солнечный свет не грел, ветер резал, как ножом.

В двух милях за бродом Шон начал проявлять беспокойство. Он всматривался в местность, по которой уже прошел Мбежане, а один раз окликнул его:

– Мбежане, ты уверен, что мы их не пропустили?

Мбежане выпрямился – он шел пригнувшись – и с ледяным достоинством посмотрел на Шона. Потом перевесил щит на другое плечо и, не соизволив ответить, вернулся к своему занятию.

Через пятьдесят футов он снова выпрямился и сообщил Шону:

– Нет, нкози. Я их не пропустил.

Он указал ассегаем на следы на крутом берегу там, где поднимались лошади, и на примятую траву, которая стерла грязь с их ног.

– Нашли! – с облегчением воскликнул Шон; он слышал, как возбужденно заговорили его люди у него за спиной.

– Отлично, сэр.

Усы Экклза яростно ощетинились в улыбке.

– Сколько их, Мбежане?

– Двадцать человек, не больше.

– Давно они прошли?

– Грязь еще не засохла. – Мбежане обдумал вопрос; наклонившись, он коснулся земли, оценивая ее текстуру. – Они были здесь в половине солнца сегодня утром.

Середина утра; они отстают на пять часов.

– След достаточно горячий, чтобы бежать по нему?

– Да, нкози.

– Тогда беги, Мбежане.

К западу след расширился, затем повернул и опять пошел в южном направлении. Колонна двинулась за Мбежане.

На юг, все время на юг. Шон думал, чего можно достичь всего с шестьюстами бойцами.

Если только… Шон пытался уловить смутно оформлявшуюся в сознании мысль. Если только они не пытаются проскользнуть мимо пехотных и кавалерийских частей и взять более ценный приз.

Железная дорога, как предполагал Сол? Нет, это Шон отмел сразу. Ян Паулюс не станет рисковать всем своим отрядом ради такой низкой ставки.

Что тогда? Кап? Клянусь Господом, это Кап! Богатая и густо населенная земля со множеством пшеничных полей и виноградников. Земля, которая после сотни лет британского правления считает, что она в полной безопасности, и, однако, населена людьми той же крови, что Леруа, Девет и Ян Сматс.

Сматс уже перевел свой отряд через реку Оранжевую. Если Леруа последует за ним, если Девет последует за ним, если капские бюргеры нарушат свой непрочный нейтралитет и примкнут к бурам… Эта мысль ошеломила Шона. Он в одно мгновение понял, каковы могут быть последствия.

Ну хорошо, значит, Ян Паулюс движется в Кап всего с шестью сотнями людей? Нет, их должно быть больше. Он наверняка направляется на встречу с каким-то другим отрядом. С каким? С Де ла Реем? Нет, Де ла Рей в Магалисберге. С Деветом? Нет, Девет далеко на юге, уходит от преследующих его колонн.

Зайтсманн? Да, Зайтсманн! Зайтсманн с пятнадцатью сотнями. Вот оно что!

Где они встретятся? Очевидно, на реке, потому что двум тысячам лошадей нужна вода. Оранжевая река слишком опасна, так что это наверняка Ваал… но где именно на Ваале? Место должно легко узнаваться. Один из бродов? Нет, бродами пользуется кавалерия.

Место впадения одного из притоков? Да, должно быть, так.

Шон достал из сумки карту. Прижимая ее тяжелую ткань к колену, он принялся изучать ее.

– Мы вот здесь, – произнес он и провел пальцем на юг. – Река Падда!

– Прошу прощения, сэр?

– Падда, Экклз, Падда!

– Очень хорошо, сэр, – согласился Экклз, чье неподвижное лицо скрывало изумление.

В темной долине под ними ненадолго вспыхнул единственный костер и тут же сменился неярким свечением.

– Все готово, Экклз, – прошептал Шон.

– Сэр!

Не повышая голоса, Экклз этим единственным словом дал согласие.

– Я иду вниз.

Шон сдержал стремление повторить свои предыдущие приказы. Ему хотелось еще раз сказать, как важно, чтобы ни один бур не ушел, но он уже узнал, что Экклзу не нужно ничего повторять дважды. Вместо этого он прошептал:

– Слушайте мой сигнал.

Буры выставили только одного часового. Уверенные в том, что хитрость увела их от преследователей, они спали у плохо заслоненного костра. Шон и Мбежане двигались неслышно и спрятались в траве в двадцати шагах от камня, на котором сидел часовой. Его силуэт был виден на фоне звезд, и Шон минуту внимательно наблюдал за ним, потом пришел к выводу:

– Тоже спит.

Мбежане утвердительно хмыкнул.

– Сними его, тихо, – прошептал Шон. – Ружье не должно упасть. – Мбежане пошевелился, и Шон положил ему на плечо руку, останавливая. – Не убивай без необходимости.

Мбежане неслышно, как леопард, направился к камню.

Шон ждал, напрягая глаза в темноте. Секунды тянулись; неожиданно бур пропал с камня. Глухой выдох, звук мягкого сползания и тишина.

Шон ждал. Мбежане появился так же неслышно, как исчез.

– Готово, нкози.

Шон отложил ружье в сторону, сложил руки у рта, набрал воздуха и издал длинную трель ночной птицы.

Один из спящих у костра зашевелился и что-то пробормотал. Чуть дальше топнула и негромко подула ноздрями лошадь. Потом Шон услышал, как щелкнул булыжник; осторожное шуршание ног в траве, теряющееся на ветру.

– Экклз? – прошептал Шон.

– Сэр.

Шон встал, и они направились к лагерю.

– Просыпайтесь, джентльмены. Завтрак готов, – сказал Шон на африкаанс, и каждый бюргер, проснувшись, обнаружил над собой человека, прижимающего к его груди ствол винтовки Ли-Метфорда.

– Разведите костер, – приказал Шон. – Соберите их ружья. – Все прошло слишком легко, и он, испытывая спад напряжения, говорил с досадой. – Мбежане, приведи того, с камня. Хочу посмотреть, мягко ли ты с ним обошелся.

Мбежане подтащил часового к костру, и губы Шона застыли, когда он увидел, что голова человека безвольно болтается, а ноги свисают.

– Он мертв, – обвиняюще сказал Шон.

– Он спит, нкози, – возразил Мбежане.

Шон склонился к часовому и повернул его лицо к огню.

Не мужчина – мальчишка с ввалившимися щеками в редком пуху. В углу глаза лопнул нарыв, залив ресницы желтым гноем. Паренек дышал.

Шон посмотрел на других пленных. Их отвели в сторону, чтобы они ничего не слышали.

– Воды, Мбежане.

Зулус принес от костра флягу с водой, пока Шон осматривал шишку на затылке у парня.

– Скоро придет в себя, – сказал Шон и поморщился от отвращения при мысли о том, что ему тогда предстоит. Нужно сделать это, пока парень не вполне оправился от удара. Он набрал в горсть воды, плеснул мальчишке в лицо, и тот ахнул и повернул голову.

– Просыпайся, – настойчиво заговорил Шон на африкаанс. – Просыпайся.

– Уум Пол? – спросил бур.

– Проснись.

Мальчишка попытался сесть.

– А где… Ты англичанин!

Он увидел мундир.

– Да, – ответил Шон. – Мы англичане. А ты в плену.

– А уум Пол?

Мальчишка принялся панически оглядываться.

– О нем не волнуйся. Он поплывет с тобой на пароходе до горы Хелен. Леруа и Зайтсманна обоих вчера захватили на Ваале. Мы ждали их у Падды, и они попали в ловушку.

– Уум Пол в плену! – Глаза мальчишки изумленно распахнулись. Он все еще не мог сфокусировать взгляд. – Но откуда вы узнали? Наверно, у нас был предатель. Откуда вы узнали, где место встречи? – Он неожиданно замолчал: сознание его прояснялось. – Но как… Уум Пол не может быть на Ваале, мы расстались с ним только вчера. – Тут он понял, что наделал. – Ты обманул меня, – прошептал он. – Обманул.

– Прости, – ответил Шон. Он встал и пошел туда, где Экклз обыскивал пленных. – Когда появится капитан Фридман, попросите его отвести колонну в Веренинг и ждать меня там. Я отправлюсь вперед со своим слугой, – резко сказал он и подозвал Мбежане. – Мбежане, приведи мою лошадь.

Он никому не доверит передачу этого сообщения Ачесону.

На следующий день Шон добрался до железной дороги, охраняемой блокгаузами, и сел в поезд на север. Наутро, покрытый сажей, с воспаленными глазами, усталый и грязный, он был на вокзале в Йоханнесбурге.

Глава 52

Ян Паулюс Леруа остановил лошадь. За ним остановился весь его поредевший отряд; всадники с надеждой смотрели вперед.

Ваал – широкая коричневая река, ее русло прорезает обширные песчаные отмели. Крутые берега заросли местными колючими кустарниками и не могут укрыть три тысячи человек с лошадьми. Но Леруа тщательно выбирал место встречи. Здесь речушка Падда, минуя цепь холмов, впадает в Ваал, и среди этих холмов армия может скрыться, но только если ведет себя осмотрительно. Чего Зайтсманн не делал.

Дым десятков костров широкой полосой стелился по вельду, посреди реки на одной из отмелей поили лошадей, сотни людей шумно плескались в воде у берега, а их белье было развешано на ветвях.

– Дурак, – сказал Леруа и пустил лошадь бегом.

Он ворвался в лагерь, соскочил с лошади и закричал на Зайтсманна:

– Минхеер, я протестую!

Зайтсманну почти семьдесят. Снежно-белая борода спускается до пятой пуговицы жилета. Он не военный, а священник, и его отряд так долго протянул потому, что не причинял англичанам серьезных неприятностей. Лишь сильное давление со стороны Де ла Рея и Леруа заставило Зайтсманна принять их дикий план. Все три дня, что он ждет здесь Леруа, его одолевают сомнения и дурные предчувствия. Эти сомнения разделяет его жена: Зайтсманн единственный бурский генерал, чья женщина с ним в походе.

Теперь он встал со своего места у костра и посмотрел на рыжего гиганта Леруа, чье лицо исказилось от гнева.

– Минхеер, – ответил он, – прошу вас помнить, что вы разговариваете не только со старшим по возрасту, но и с пастором.

Так определился тон их споров, которыми изобиловали следующие четыре дня. За это время Леруа увидел, как его смелый план разваливается под тяжестью многочисленных обстоятельств. О потере первого дня, уделенного молитвам, он не жалел – напротив, понимал, что это важно.

Без Божьего благословения, без Его вмешательства у них ничего не получится, поэтому проповедь, которую он произнес в этот день, длилась два часа, а текст для нее он выбрал из книги Судей.

«Выходить ли мне еще на сражение с сынами Вениамина, брата моего, или нет? Господь сказал: идите; Я завтра предам его в руки ваши».

Проповедь Зайтсманна продолжалась на сорок минут дольше; но, как говорили люди Леруа, Зайтсманн профессиональный проповедник, а уум Пол – любитель.

Следующим и самым важным вопросом стали выборы командующего общим предприятием. Зайтсманн на тридцать лет старше, и это веский довод в его пользу. К тому же он привел к Ваалу тысячу шестьсот человек против шестисот Леруа. Но Леруа одержал победы при Коленсо и на Спайон-Копе и с тех пор непрерывно и успешно сражался, в том числе пустил под откос восемь поездов и уничтожил четыре британских колонны с боеприпасами.

Зайтсманн был вторым по старшинству на реке Мадер, но с тех пор ничего не делал, только старался сберечь свой отряд.

Три дня продолжались споры. Зайтсманн упрямо отказывался решить дело голосованием, пока не почувствовал, что общее мнение склоняется на его сторону. Леруа хотел стать командующим, и не столько для удовлетворения личных амбиций, сколько потому, что понимал: им повезет, если под руководством этого упрямого осторожного старика они доберутся хотя бы до реки Оранжевой, не говоря уж о вступлении в Кап.

Победная карта выпала Зайтсманну – по иронии судьбы потому, что в течение восемнадцати месяцев тот ничего не предпринимал.

Когда два года назад лорд Робертс вступил в Преторию, он встретил лишь символическое сопротивление, потому что правительство Южно-Африканской республики по восточной железной дороге перебралось в Каматипоорт. С ним отправилась вся казна Претории, состоявшая из двух миллионов золотых соверенов Крюгера.

Позже, когда старый президент Крюгер уплыл в Европу, часть этой суммы ушла с ним, а остальное разделили между командирами отрядов, чтобы они могли продолжать войну.

Несколькими месяцами раньше Леруа истратил почти все свои деньги на покупку припасов у туземцев, боеприпасов у португальцев и на выплаты своим людям.

Во время отчаянного ночного боя с одной из летучих британских колонн он потерял остатки денег вместе с пулеметами Гочкиса, двадцатью своими лучшими бойцами и сотней драгоценных лошадей, которых было негде взять.

А вот Зайтсманн явился на встречу с вьючным мулом, который вез тридцать тысяч золотых соверенов. Успех вторжения в Кап в основном зависел от наличия золота. Вечером четвертого дня Зайтсманн большинством в двести голосов был избран верховным командующим и в ближайшие двенадцать часов продемонстрировал, насколько он готов к таким обязанностям.

– Значит, утром выступаем, – сказал один из бюргеров неподалеку от Леруа.

– Давно пора, – заметил другой. Они завтракали билтонгом – полосками жесткого сушеного мяса: Леруа удалось убедить Зайтсманна, что разводить костры опасно.

– Никаких следов людей Ван дер Берга? – спросил Леруа.

– Еще нет, уум Пол.

– Они попались, иначе были бы здесь уже несколько дней назад.

– Да, попались, – согласился Леруа. – Должно быть, столкнулись с одной из колонн.

Двадцать славных бойцов, и среди них Хенни, вздохнул он. Он был добр к этому мальчику, все были к нему добры. Он стал чем-то вроде талисмана отряда.

– Ну по крайней мере для них все уже кончилось.

Тот, кто это сказал, говорил не подумав, и Леруа повернулся к нему.

– Ты тоже можешь поднять руки и идти к англичанам, никто тебя не держит.

Мягкость голоса не скрывала яростности его взгляда.

– Я не это хотел сказать, уум Пол.

– Ну так и помолчи, – проворчал тот и хотел что-то добавить, но крик часового на холме заставил всех вскочить.

– Разведчик!

– Откуда? – закричал наверх Леруа.

– Вдоль реки. Скачет во весь опор!

Неожиданная тишина выразила охвативший всех ужас. В эти дни скачущий галопом всадник мог означать только дурные вести.

Все смотрели, как он с плеском преодолевает отмели, спрыгивает с лошади и плывет с ней рядом через глубокое место.

Лошадь и всадник, с которых вода стекала потоком, вышли на берег и направились в лагерь.

– Хаки! – кричал разведчик. – Хаки идут!

Леруа подбежал, схватил его лошадь под уздцы и спросил:

– Сколько?

– Большая колонна.

– Тысяча человек?

– Больше, гораздо больше. Шесть, семь тысяч.

– Magtig! – выругался Леруа. – Кавалерия?

– Пехота и пушки.

– Близко?

– Будут здесь еще до полудня.

Леруа оставил его и побежал по склону к фургону Зайтсманна.

– Слышали, минхеер?

– Ja, слышал.

Зайтсманн медленно кивнул.

– Надо выступать, – сказал Леруа.

– Может, они нас не найдут? Вдруг просто пройдут мимо?

Зайтсманн говорил неуверенно, и Леруа удивленно уставился на него.

– Вы с ума сошли? – спросил он, и Зайтсманн, колеблющийся старик, покачал головой. – Надо седлать лошадей и уходить на юг.

Леруа схватил Зайтсманна за лацканы и возбужденно затряс.

– Не на юг, с этим покончено. Надо идти обратно, – пробормотал старик. Неожиданно его колебания кончились. – Мы должны помолиться. Господь убережет нас от филистимлян.

– Минхеер, я требую… – начал Леруа, но с соседнего холма послышался новый предостерегающий крик:

– Всадники с юга! Кавалерия!

Леруа бросился к лошади, взлетел на нее, ухватившись рукой за гриву, повернул лошадь к холму и ударил пятками, заставляя подняться по крутому склону. Лошадь скользила на камнях, обрушивая их, пока наконец не оказалась на вершине. Леруа спрыгнул с седла возле часового.

– Вон там! – показал бюргер.

Точно колонна муравьев, крошечные, ничтожные на просторе коричневой травы и открытого неба, все еще за четыре-пять миль от Леруа и его людей, по южным холмам строем двигались эскадроны.

– Не сюда. В этом направлении уйти нельзя. Пойдем в другую сторону. – Он повернулся на север. – Туда.

Но в этот миг он увидел на севере облако пыли, и сердце у него ушло в пятки. Пыль стелется низко; возможно, это просто ветер, но он знал – нет, не ветер.

– И здесь они, – прошептал он. Ачесон вел свои колонны с четырех направлений. Выхода не было.

– Ван дер Берг! – горько прошептал Леруа. – Он сдался англичанам и предал нас.

Он еще несколько мгновений смотрел на пыль, потом занялся проблемами обороны.

– Наша единственная защита – река, – бормотал он. – Фланги закрепим на том холме и здесь.

Он обвел взглядом небольшую долину реки Падды, запоминая склоны и особенности местности, мысленно сортируя их, намечая позиции пулеметов, размещение лошадей под прикрытием берега, решая, где держать резервы.

– Пятьсот человек смогут удержать северный холм, но на реке нам понадобится тысяча. – Он сел верхом и сказал часовому: – Оставайся здесь. Я пошлю к тебе людей. Пусть сделают насыпи здесь и здесь.

И его лошадь заскользила по склону, приседая на задних ногах, пока не добралась до ровной поверхности.

– Где Зайтсманн?

– В своем фургоне.

Леруа погнал коня галопом и рывком отбросил клапан фургона.

– Минхеер, – начал он и замолчал. Зайтсманн сидел на кровати рядом с женой, у него на коленях лежала раскрытая Библия.

– Минхеер, времени мало. Враг подходит со всех сторон. Он будет здесь через два часа.

Зайтсманн посмотрел на него, и по его пустому взгляду Леруа понял, что старик его не слышал.

– Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем[21], – шептал он.

– Принимаю командование на себя, – сказал Леруа. Зайтсманн обратился к книге, и жена положила руку ему на плечи.

«Мы сможем удерживать их сегодня и, может быть, завтра, – думал Леруа, лежа на самом высоком холме. – Эти холмы их кавалерия не сможет атаковать, поэтому им придется пойти в штыковую. Прежде всего надо опасаться пушек, потом штыков».

– Мартинус Ван дер Берг, – сказал он вслух. – Когда мы встретимся в следующий раз, я убью тебя за это.

Он наблюдал, как на противоположном берегу, за пределами досягаемости винтовочного выстрела, разворачиваются в строгом геометрическом порядке батареи.

– Nou skeet hulle, – сказал бюргер рядом с ним.

– Ja, – согласился Леруа. – Сейчас они начнут стрелять.

И тут же ствол одного из орудий выплюнул столб дыма. Снаряд с грохотом разорвался на склоне ниже буров, и на мгновение пары лиддита заплясали, как желтый призрак, вращаясь и клубясь. Потом ветер унес их в сторону. Все закашлялись от горького дыма.

Следующий снаряд разорвался на вершине, высоко подняв в воздух дым и землю, и сразу начали стрелять все остальные орудия.

Они лежали за наспех возведенной насыпью; артиллерия била по вершине холма. Шрапнель гудела, жужжала и высекала искры из камней, разрывы заставляли солдат вздрагивать; уши заложило, и буры едва различали стоны своих раненых; в небе над ними медленно собиралось огромное облако пыли и дыма, такое высокое, что Шон Кортни увидел его со своего места, в пятнадцати милях к северу от Ваала.

– Кажется, Ачесон их подмял, – сказал Шон.

– Да, он их подмял, – согласился Сол и еле слышно добавил: – Бедняги.

– Могли бы позволить нам поучаствовать, – проворчал старшина Экклз. Далекие разрывы пробудили в нем кровожадность, и его большие усы раздраженно дергались. – Не по совести это. Мы шли за стариной буром полтора года. А нам не позволили участвовать в исходе.

– Мы прикрываем пушки, Экклз. Генерал Ачесон пытается гнать буров на юг, к нашей кавалерии, но если кто-нибудь из них прорвется через линию загонщиков, они наши, – объяснил Шон.

– Ну, по мне так все равно несправедливо, – повторил Экклз, потом, неожиданно вспомнив о субординации, добавил: – Прошу прощения, сэр.

Глава 53

Генерал Ачесон в волнении разглядывал в бинокль холмы. Сквозь дым и пыль он едва различал их вершины.

– Отличная ловушка, сэр, – улыбнулся Петерсон.

– Да, отличная, – согласился Ачесон.

Им приходилось перекрикивать грохот пушек; кони нервничали и дрожали. Подскакал нарочный, отдал честь и протянул Петерсону сообщение.

– Что это? – спросил Ачесон, не опуская бинокль.

– Николс и Симпсон заняли позиции для атаки. Им не терпится начать. – Петерсон посмотрел на пыль и пламя на холмах. – Им повезет, если они встретят там хоть кого-то живого.

– Встретят, – заверил его Ачесон. Обманчивая ярость огня не вводила его в заблуждение. На Спайон-Копе им пришлось солонее.

– Вы позволите им, сэр? – спросил Петерсон.

Ачесон еще минуту смотрел на холмы, потом опустил бинокль и достал из кармана часы. Четыре. Три часа до темноты.

– Да, – сказал он. – Пошлите им приказ.

Петерсон написал приказ и передал его генералу на подпись.

– Hier kom nulle, – услышал Леруа сквозь непрерывный треск винтовочных выстрелов и разрывы снарядов крик, который передавался по цепочке. – Они идут.

– Pas op![22] Они идут.

Он встал, и его едва не стошнило. Отравленный парами лиддита, он боролся с тошнотой, и когда переборол ее, взглянул вдоль реки. На секунду пыльный занавес разошелся, и Леруа увидел шеренги крошечных фигур, приближающиеся к холмам. Да, они идут.

Он пробежал вдоль собственной линии, крича на бегу:

– Ждите, пусть подойдут! Не стреляйте, пока они не дойдут до ориентиров!

С этого места на холме ему было видно все поле.

– Ja, так я и думал, – сказал он. – Они идут с двух сторон, чтобы разделить нас.

Вдоль реки приближались такие же цепи фигурок. Они выгибались, потом выпрямлялись, снова выгибались, но упорно приближались. Передовые шеренги уже дошли до ориентиров, обозначающих тысячу ярдов; еще пять минут, и они окажутся в пределах досягаемости.

– Ориентиры стоят хорошо, – сказал Леруа, пробегая по ним взглядом.

Пока большая часть его людей копала укрепления на холмах и вдоль реки, другая часть через каждые двести пятьдесят ярдов устанавливала ориентиры – небольшие груды камней, вымазанные беловато-серой речной грязью.

Эту хитрость англичане как будто так и не смогли разгадать – когда они подходили, буры стреляли с точностью до ярда.

– Река в безопасности, – решил Леруа. – С этой стороны им не прорваться. – Он позволил себе улыбнуться. – Они ничему не учатся. Каждый раз приходят не с той стороны.

Он переместил внимание на левый фланг. Здесь опаснее всего, здесь он должен командовать лично. И он побежал на свою прежнюю позицию, а вокруг него не успокаивалась буря шрапнели и лиддита.

Леруа упал на живот между двумя бюргерами, прополз вперед, снимая с груди патронташ, и обернул его вокруг камня.

– Удачи, уум Пол, – сказал бюргер.

– И тебе, Хендрик, – ответил Леруа, поставил прицел своего «маузера» на тысячу ярдов и положил ружье перед собой на камень.

– Они ближе, – сказал бюргер.

– Очень близко. Удачи и стреляй точно!

Внезапно огонь прекратился – наступила тишина. Страшная, тоскливая тишина, поражающая больше, чем гром орудий. Ветер унес с вершины пыль и дым, и ослепительное солнце осветило и холмы, и золотисто-коричневую равнину. Ярко блестела вода Ваала, каждая фигура в хаки была освещена сзади, так что под ногами у них лежали черные тени. Они дошли до линии ориентиров.

Леруа поднял ружье. Он следил за человеком, в одиночку идущим перед цепью. Дважды на его глазах этот человек останавливался, как будто выкрикивал приказы тем, что шли за ним.

– Ты первый, друг мой, – сказал Леруа и тщательно навел на офицера прицел, так что на мушке оказалась его голова.

Он мягко убрал слабину спускового механизма, и отдача сильно ударила в плечо. Характерный злобный треск «маузера» заполнил уши. Леруа увидел, как офицер упал на траву.

– Ja, – сказал он и перезарядил ружье.

Не слитым залпом, не постоянным треском, как при Коленсо, но неторопливо и размеренно, тщательно рассчитывая каждый выстрел, начали охоту ружья буров.

– Научились, – хмыкнул Леруа, оттягивая затвор и выбрасывая пустую гильзу на камни. – Хорошо научились.

И убил еще одного.

В двух местах на холмах заработали «максимы». Не добравшись до второго ряда ориентиров, первая волна наступающих перестала существовать; на траве повсюду лежали тела, скошенные убийственно точным огнем буров. Второй ряд переступил через убитых и упрямо продолжал приближаться.

– Смотрите, как идут! – крикнул бюргер дальше по линии.

И хотя они видели такое десятки раз, на всех этих оборванных фермеров подействовало бесстрастное, неумолимое приближение английской пехоты.

– Эти люди идут не жить, а умирать! – сказал кто-то рядом с Леруа.

– Так поможем им умереть! – крикнул Леруа.

Внизу на равнине неумолимые ряды приближались к третьей линии ориентиров.

– Стреляйте, керелы! Стреляйте точнее! – кричал Леруа. Уже стали видны штыки. Он вложил в магазин новую обойму, тыльной стороной ладони стер пот со лба, снова нацелил ружье и следующими шестью выстрелами свалил четверых нападающих.

И увидел перемену. В одном месте цепь изогнулась: одна ее часть продолжала двигаться вперед, но на флангах солдаты дрогнули и начали прятаться за любыми самыми жалкими укрытиями.

– Они ломаются! – возбужденно закричал Леруа. – Они не дойдут до склонов!

Движение вперед прекратилось – не в силах больше выдерживать убийственный огонь, солдаты поворачивали обратно; офицеры метались, пытаясь заставить их идти вперед. Тем самым они выдали себя бурским стрелкам – и прожили недолго.

– С ними покончено! – крикнул Леруа, и по линии обороняющихся прокатилась негромкая волна радостных криков; буры усилили огонь, увеличивая суматоху неудавшейся атаки.

– Стреляйте по ним, керелы! Стреляйте!

Дальние ряды обогнали передние, но тоже дрогнули под огнем «максимов» и «маузеров».

На равнине прогремел траурный горн, и тут же последние судорожные попытки продвижения вперед прекратились; минуя мертвых и раненых, солдаты отступали.

Над их головами пролетел единственный снаряд и разорвался в долине за холмом, и сразу же пушки возобновили обстрел холма. Под этот грохот пятьсот буров кричали, смеялись и махали ружьями отступающим пехотинцам.

– Что на реке? – крикнул Леруа в общем шуме и немного погодя получил ответ:

– Они не дошли до реки. Там они тоже сломались.

Леруа снял шляпу и вытер с лица пот и грязь. Потом посмотрел на заходящее солнце.

– Боже всемогущий, благодарим тебя за этот день. Даруй нам свою милость и руководство в другие дни.

Артиллерийский обстрел холмов, как штормовые волны, бушевал до наступления темноты. Потом в темноте по всей долине, как желтые цветы в саду, распустились костры английских бивуаков.

Глава 54

– Ночью нужно прорваться.

Леруа через костер посмотрел на Зайтсманна.

– Нет, – ответил старик негромко, не глядя на него.

– Почему? – спросил Леруа.

– Мы, пожалуй, удержим эти холмы. Им не прогнать нас отсюда.

– Ja. Мы сможем удержать их завтра, два дня, неделю – но потом все будет кончено. Сегодня мы потеряли пятьдесят человек.

– А они – многие сотни. Господь сокрушил их, и они погибли.

Зайтсманн поднял голову, и его голос набрал силу.

– Мы останемся здесь и предадим свои судьбы в руки Господа.

Слушатели одобрительно загудели.

– Минхеер. – Леруа прижал пальцы к глазам, чтобы смягчить ужасную боль. Он был болен от лиддита и устал до глубины души. Остаться легче. В этом нет бесчестья, если и раньше они сражались, как мужчины. Еще два дня. И все кончится без позора. Он убрал руки с лица. – Минхеер, если мы не прорвемся сегодня ночью, мы никогда этого не сделаем. Завтра у нас уже не будет сил.

Он замолчал, потому что слова приходили медленно; его мозг был одурманен парами лиддита, оглушен грохотом больших пушек. Он посмотрел на свои руки и увидел нарывы на запястьях. Бесчестья не будет. Они дадут последний бой и с честью погибнут.

– Да не в чести дело, – сказал он и встал. Все молча ждали, что он скажет. Леруа умоляюще протянул руки, и огонь костра осветил снизу его лицо, оставив в тени глаза – темные дыры, как ямы в черепе. Он постоял так. Рваная одежда болталась на исхудавшем теле великана.

Не оставалось ничего, кроме необходимости сражаться. Он уронил руки.

– Я ухожу, – просто сказал он. – Когда зайдет луна, я уеду.

И ушел от костра. Один за другим люди вставали и шли за ним – все это были люди из его отряда.

Шесть человек сидели кружком и ждали, когда луна коснется холмов. За ними стояли оседланные лошади; из чехлов торчали ружья. Возле каждой из шестисот лошадей лежал бюргер, одетый, закутанный в одеяло; люди пытались спать. Хотя лошади топали и беспокойно двигались, звона узды не было слышно – все звуки старательно приглушали.

– Повторим снова, чтобы каждый знал свою роль. – Леруа осмотрел кружок. – Я пойду первым с сотней людей и двинусь вдоль реки на восток. Твой маршрут, Хендрик?

– На юг, мимо кавалерии. На рассвете – поворот к горам.

Леруа кивнул и спросил следующего:

– А твой?

– На запад вдоль реки.

– Ja, а твой?

Он спросил каждого, и когда все ответили, сказал:

– Место встречи – старый лагерь у холма Инлозана. Договорились?

И они принялись ждать, глядя на луну и слушая грызню шакалов из-за трупов англичан на равнине. Потом луна ушла за холм, и Леруа подобравшись встал.

– Totsiens[23], керелы! Удачи нам всем.

Он взял повод своей лошади и повел ее к Ваалу; за ним молча повели своих лошадей сто человек. Когда они проходили мимо единственного фургона у Падды, подошел старик Зайтсманн, ведя вьючного мула.

– Уходите? – спросил он.

– Ja, минхеер, надо.

– Да не оставит вас Господь.

Зайтсманн протянул руку, и они обменялись рукопожатием.

– Мул нагружен. Это деньги для вас. Нам они не понадобятся.

– Спасибо, минхеер. – Леруа знаком велел одному из своих людей забрать мула. – Удачи.

– Удачи, генерал.

Зайтсманн впервые назвал его так, и Леруа двинулся к периметру обороны и дальше на равнину, где ждали англичане.

Едва забрезжил обманчивый рассвет, они миновали англичан и были свободны. Но за ночь дважды слышалась стрельба. Не всем уходящим так повезло.

Глава 55

Шон и Сол стояли у шотландской коляски. Мбежане принес им кофе.

– Боже, сегодня так холодно, что может замерзнуть крючок у медной обезьяны.

Шон взял чашку обеими руками и шумно отпил.

– Ну, твой-то хотя бы зачехлен, – возразил Сол. – Нам лучше пошевеливаться, пока мы не примерзли к земле.

Шон согласился.

– Пора обойти наш участок. – Он крикнул Мбежане: – Погаси костер и приведи лошадей!

Двойной цепочкой, с коляской в тылу они начали обход. За последние четыре дня они объезжали эту территорию много раз, прочесывали во всех направлениях участок, отведенный им Ачесоном. Трава стала жесткой от мороза и хрустела под копытами лошадей.

Впереди, точно охотничьи собаки, бежали зулусские следопыты, позади жались в шинелях солдаты, а Шон и Сол возобновили свой бесконечный спор с того места, на котором остановились накануне вечером. Они уже так далеко забрались в будущее, что говорили о федерации с ответственным правительством, которая займет все территории к югу от Замбези.

– Именно это уже десять лет предлагает Родс, – заметил Сол.

– Не хочу иметь с этим лукавым ублюдком ничего общего, – энергично заявил Шон. – Он будет держать нас пришпиленными к юбке Уайтхолла; чем быстрей мы избавимся от него и Маймера, тем лучше.

– Ты хочешь избавиться от имперского правления? – спросил Сол.

– Конечно. Закончим войну и отправим их всех назад за море.

– Полковник, похоже, вы воюете не на той стороне, – заметил Сол, и Шон усмехнулся.

– Серьезно, Сол…

Он не договорил. Из темноты неслышно выбежал Мбежане; Шон остановил лошадь и почувствовал, как от возбуждения у него закололо кожу.

– Мбежане?

– Мабуну!

– Где? Сколько?

Он выслушал сбивчивое объяснение Мбежане и повернулся к старшине Экклзу, который тяжело дышал ему на шею.

– Ваши птички, Экклз. Примерно сотня, в миле перед нами и движутся нам навстречу.

В голосе Шона звучало то же возбуждение, от которого усы на бесстрастном лице Экклза задергались, как большая гусеница.

– Развернуться цепью. В темноте они наткнутся прямо на нас.

– Спешиться, сэр?

– Нет, – ответил Шон. – Мы нападем на них, едва они покажутся. Но, ради Бога, тише!

Шон сидел верхом, рядом с ним Сол, а две шеренги всадников неслышно расходились от них в стороны. Разговоров не было, только изредка – звяканье узды, удар копыта о камень, шорох снимаемых тяжелых шинелей и мягкое щелканье открываемых и закрываемых затворов.

– Друзья, мы снова идем на прорыв, – прошептал Сол, но Шон не ответил – он сражался со своими страхами.

Даже в холоде рассвета его руки вспотели. Он вытер их о штаны и достал из чехла ружье.

– Как насчет «максимов»? – спросил Сол.

– Некогда устанавливать. – Шон понял, что хрипит, и откашлялся. – Да зачем? Нас шестеро на одного.

Он посмотрел на молчаливую шеренгу своих людей. Темная линия на траве, которая на рассвете светлеет. Он видел, что все всадники наклонились вперед, держа ружья на коленях. Напряжение в полутьме было почти осязаемым и передалось даже лошадям; они не стояли спокойно под всадниками, переступали с ноги на ногу, нетерпеливо кивали головами.

Боже, только бы не заржали!

Он всмотрелся в темноту. Ожидание, полное страха – его собственного и страха его людей, настолько напряженное, что буры должны почувствовать его.

Более темное пятно в предрассветных сумерках, впереди и чуть слева. Шон несколько секунд наблюдал и увидел, что пятно медленно, как тень освещенного луной дерева, движется по открытому вельду.

– Буры? – прошептал Сол, и в груди Шона ворохнулось сомнение. Пока он колебался, пятно приблизилось, и он услышал топот копыт.

Буры ли это? Он отчаянно искал хоть какой-нибудь знак, который позволил бы начать атаку. Буры? Но никакого знака не было, только медленное приближение и негромкие звуки, хорошо слышимые в тишине рассвета.

Теперь их разделяло менее ста ярдов, хотя в темноте трудно сказать точно; темная масса словно плывет навстречу.

– Шон…

Шепот Сола оборвало резкое, нервное ржание его лошади. Звук был столь неожиданным, что Шон услышал, как человек рядом с ним ахнул. И почти сразу явился знак, которого ждал Шон.

– Wie’s duar?[24]

Вопрос впереди был задан на африкаанс.

– В атаку! – закричал Шон и пришпорил лошадь.

Вся линия мгновенно ожила и устремилась на буров.

Вперед под стук копыт, вперед под крики и непрерывный треск ружей. Страх остался позади, а Шон устремился вперед. Держа приклад под мышкой, стреляя наугад, вливая свой голос в хор из шестисот человек, скача в центре линии, он повел свой отряд на буров.

Те дрогнули перед этой атакой. У них не было надежды устоять. Они развернулись и погнали изнуренных лошадей на юг.

– Собраться! – кричал Шон. – Все ко мне!

Линия укоротилась, и вперед хлынула сплошная волна людей, лошадей и огня, перед которой буры в отчаянии бежали.

Прямо на пути Шона лежала раненая лошадь, придавившая всадника. Зажатый соседями, Шон не мог отвернуть.

– Барьер, мальчик! – крикнул он и коленями и руками заставил лошадь перескочить через упавших.

И снова вперед в громе атаки.

– Мы побеждаем! – кричал Сол. – На этот раз мы их возьмем!

Лошадь рядом с ним оступилась в яму и упала; ее нога сломалась с треском, похожим на пистолетный выстрел. Всадник взлетел высоко в воздух и, поворачиваясь, упал. Шеренга сомкнулась, уничтожив брешь, и понеслась вперед.

– Впереди холм! – закричал Шон, увидев очертания на светлеющем небе. – Не дайте им добраться до него!

И он вонзил шпоры в бока лошади.

– Мы их не догоним, – предупредил Сол. – Они ушли в скалы.

– Черт побери! – застонал Шон. За последние пять минут посветлело. Начавшись, рассвет в Африке наступает стремительно. Было отчетливо видно, как первые буры въезжают в нагромождение камней, спрыгивают с лошадей и ныряют в укрытие.

– Быстрей! – кричал Шон. – Быстрей!

Он видел, как успех ускользает у него из рук. На склонах холма уже заговорили «маузеры», последние бюргеры спешились и исчезали меж камней. Лошади без всадников повернули в сторону линии атакующих, их стремена болтались, глаза выпучились от ужаса. Людям приходилось уворачиваться. Атака захлебывалась. Шальная пуля убила вьючного мула с небольшой кожаной сумкой, поднимавшегося по камням. Он упал в расселину, но никто не заметил этого. Лошадь под Шоном дернулась, и его с такой силой бросило вперед, что кожаные стременные ремни лопнули, как бумага. Он полетел вперед и вверх, на мгновение повис в воздухе, потом упал и с силой ударился о землю грудью, плечом и щекой.

Пока он лежал в траве, атака на холм выдохлась, лошади смешались, началась сумятица. Шон смутно чувствовал, как рядом с его головой ударяют копыта, слышал стрельбу из «маузеров» и крики раненых.

– Спешиться! Спешиться – и за ними! – Голос и тон Сола привели Шона в чувство. Опираясь на руки, он сел. Лицо, где содрало кожу, горело, из носа шла кровь, рот был забит землей.

Левая рука и плечо онемели. Ружье он потерял.

Выплевывая землю, он вгляделся в окружающий хаос, пытаясь разобраться. Покачал головой, чтобы прогнать вялость. Вокруг люди падали под огнем «маузеров».

– Спешиться! Спешиться! – Настойчивый крик Сола заставил Шона неуверенно встать.

– Спешиться, ублюдки! – подхватил он этот крик. – Спешиться, и за ними!

Пробегавшая мимо лошадь задела его, он пошатнулся, но устоял. За ним на землю соскочил всадник.

– Вы в порядке, полковник?

Он протянул руку, чтобы поддержать Шона. Пуля ударила его под мышку и мгновенно убила. Шон смотрел на тело и чувствовал, что приходит в себя.

– Ублюдки! – заорал он, подхватывая ружье убитого. – За мной! – И побежал между бьющихся лошадей, между камнями.

Следующие полчаса они угрюмо и непреклонно использовали свое численное превосходство, тесня буров и загоняя их все выше на холм. Каждый скальный выступ превращался в крепость, которую нужно было осаждать, брать и платить за это кровью. На фронте примерно в двести ярдов атака распалась на отдельные схватки, которыми Шон не мог руководить. Он собрал тех, кто был поблизости, и, минуя камень за камнем, они пробивались к вершине, а бюргеры перед ними удерживали позиции до последней минуты и лишь потом отступали на следующие рубежи.

Вершина холма представляла собой углубленную площадку, своего рода блюдце; со всех сторон склоны круто уходили вниз, и здесь, в этой природной крепости, шестьдесят бюргеров сражались с одержимостью людей, знающих, что это последний бой. Они отбросили англичан от края блюдца и заставили их заскользить вниз, в убежище между камнями.

Когда была отбита вторая атака, на холме воцарилась неестественная тишина.

Шон сидел, прислонившись спиной к камню. Он взял флягу с водой, предложенную капралом, прополоскал рот, освобождая его от крови и сгустившейся слюны, и выплюнул на землю розовый комок.

Потом наклонил голову и дважды глотнул, закрыв глаза от наслаждения.

– Спасибо.

Он вернул флягу.

– Еще? – спросил капрал.

– Нет.

Шон покачал головой и посмотрел на склон.

Солнце уже взошло, и лошади, которые паслись далеко внизу в долине, отбрасывали длинные тени. Но у основания холма лежали мертвые животные. Одеяла и разорванные тюки, из которых вывалились вещи погибших, валялись вокруг.

Люди в хаки и в коричневом были незаметны, как груды сухой листвы на траве; в основном это были англичане, но среди них, побратимы в смерти, лежали и бюргеры.

– Мбежане, – негромко сказал Шон сидящему рядом рослому зулусу, – найди нкози Сола и приведи ко мне.

Он смотрел, как отползает зулус. В начале бешеной скачки Мбежане отстал, но на полпути к вершине Шон оглянулся и увидел его в двух шагах за собой, с патронташем, готового передать его Шону, когда понадобится. До той минуты они не разговаривали. Им редко бывали нужны слова.

Шон потрогал ссадину на лице и прислушался к разговору окружающих. Дважды из блюдца наверху доносились голоса буров, один раз бур рассмеялся. Очень близко, и Шон за камнем почувствовал себя неуютно.

Через несколько минут Мбежане вернулся, за ним полз Сол.

Когда он увидел Шона, его лицо изменилось.

– Твое лицо! С тобой все в порядке?

– Сэкономил на бритье, – улыбнулся Шон. – Садись. Устраивайся поудобнее.

Сол прополз последние несколько ярдов и сел рядом с Шоном.

– Что теперь? – спросил он.

– Десять минут отдыха, потом снова наверх, – ответил Шон. – На этот раз наведем порядок. Ты с половиной людей обойдешь холм. Возьми с собой Экклза. Мы одновременно начнем наступление по всему периметру. Когда займете позицию, быстро выстрели три раза, потом медленно считай до двадцати. Я поддержу тебя с этой стороны.

– Хорошо, – кивнул Сол. – Мне потребуется какое-то время, чтобы обойти вокруг. Потерпи.

И он, улыбаясь, приподнялся и наклонился вперед, чтобы коснуться плеча Шона.

Шон навсегда запомнит его таким: большой рот кривится в улыбке, белые зубы сверкают сквозь трехдневную щетину, шляпа сдвинута на затылок, так что волосы падают на лоб, нос обгорел на солнце и шелушится.

Скалу за ними покрывали трещины. Не наклонись Сол вперед в этом дружеском порыве, он не подставился бы.

Снайпер наверху увидел над камнем край его шляпы и прицелился через трещину. В миг, когда пальцы Сола коснулись Шона, его голова оказалась как раз против трещины.

Пуля попала Солу в правый висок, прошла по диагонали навылет и вышла за левым ухом.

Их лица разделяло восемнадцать дюймов. Сол улыбался, когда в него попала пуля. От удара его голова лопнула, как воздушный шар.

Губы растянулись, улыбка превратилась в отвратительную маску, потом его отбросило, и он покатился вниз по склону. Его голову и плечи милосердно скрывала жесткая сизая трава, растущая между скалами, но туловище дергалось, а ноги конвульсивно плясали.

Долгих десять секунд Шон не шевелился, и выражение его лица не менялось. Столько времени ему потребовалось, чтобы поверить в увиденное. Потом его лицо словно развалилось на части.

– Сол! – прохрипел он. – Сол! – Выше, резче, с осознанием потери. Шон медленно поднялся на колени. Тело Сола наконец замерло. Неподвижное, обмякшее.

Шон снова раскрыл рот, но оттуда вырвался только нечленораздельный рев. Так ревет старый буйвол, когда ему прострелят сердце, – так выражал свое горе Шон. Низкий звериный стон услышали и его люди, и буры наверху в блюдце.

Он не пытался дотронуться до Сола. Только смотрел на него.

– Нкози.

Мбежане пришел в ужас от того, что увидел в лице Шона.

Рубашка Шона стала жесткой от его собственной засохшей крови. Ссадина на щеке раздулась, горела огнем, из нее сочилась лимфа. Но Мбежане встревожили глаза Шона.

– Нкози.

Мбежане хотел удержать его, но Шон не слышал.

Глаза его остекленели от безумия, затмившего горе. Голова вжалась в плечи, он зарычал, как зверь:

– Держи их! Держи ублюдков!

И петляя ринулся наверх, прижимая к груди ружье с примкнутым штыком.

– Пошли! – ревел он и бежал наверх так быстро, что в него попала всего одна пуля. Это его не остановило, и он перевалился через край и стал бить ружьем, как дубиной, и колоть штыком.

Снизу, из камней, за ним устремились и ворвались в блюдце четыреста человек. Но прежде чем они добежали до Шона, он оказался лицом к лицу с Яном Паулюсом Леруа.

На этот раз они были не на равных. Ян Паулюс исхудал и был болен. Он превратился в огромный скелет. Ружье его было не заряжено, и он пытался его зарядить. Подняв голову, он узнал Шона. Увидел его, высокого, обрызганного кровью. Увидел штык в его руках и безумие во взгляде.

– Шон! – сказал он и поднял ружье, чтобы отбить штык.

Но не сумел. Штык, за которым был весь вес тела Шона, отшвырнул его ружье и устремился дальше. Ян Паулюс почувствовал, как штык пронзает его плоть, и упал.

– Шон! – крикнул он, лежа навзничь. Шон стоял над ним; он выдернул штык и высоко поднял ружье обеими руками, готовый ударить снова.

Они смотрели друг на друга. Нападающие англичане прошли дальше, и они остались одни. Один раненый на траве, второй, тоже раненный, – в руках штык, в глазах безумие.

На траве побежденный – он сражался, и страдал, и приносил в жертву жизни тех, кого любил. Над ним победитель – он тоже сражался, и страдал, и приносил в жертву жизни тех, кого любил.

Игра называлась война. Выигрышем была земля. Наказанием за проигрыш – смерть.

– Maak dit klaar! Заканчивай дело! – негромко сказал Шону Леруа. Безумие Шона погасло, как пламя свечи. Он опустил ружье со штыком и выронил его. Охваченный слабостью – все-таки его ранили, – он пошатнулся. С удивлением посмотрел на свой живот, зажал рану руками и опустился на землю рядом с Яном Паулюсом. Бой в «блюдце» закончился.

Глава 56

– Мы готовы выступить, сэр. – Экклз стоял у коляски и озабоченно смотрел на Шона. – Вам удобно?

Шон не обратил внимания на вопрос.

– Кто командует погребением?

– Смит, сэр.

– Вы сказали ему про Сола… про капитана Фридмана?

– Да, сэр. Его похоронят отдельно.

Шон с трудом приподнялся на локте и посмотрел на две похоронные команды. Голые по пояс люди копали общие могилы. За ними лежал ряд тел, завернутых в одеяла. Отличный результат дневной работы, с горечью подумал Шон.

– Можно начинать, сэр? – спросил Экклз.

– Вы передали Смиту мой приказ? Бюргеров хоронить с их товарищами, наших людей – с нашими.

– Все будет сделано, сэр.

Шон лег на тюфяк, который положили на дно коляски.

– Пришлите моего слугу, Экклз.

Дожидаясь Мбежане, Шон старался не дотрагиваться до человека, лежавшего рядом с ним в коляске. Он знал, что Ян Паулюс наблюдает за ним.

– Шон, минхеер, кто прочтет отходную для моих людей?

– У нас нет капеллана.

Шон не смотрел на него.

– Я могу.

– Генерал Леруа, работу закончат не ранее чем через два часа. Вы ранены, а мой долг привести колонну с ранеными в Веренигинг как можно скорее. Церемонию погребения мы оставим на потом.

Шон говорил, лежа на спине и глядя в небо.

– Минхеер, я требую… – начал Ян Паулюс, и Шон гневно повернулся к нему.

– Слушайте, Леруа, я уже объяснил, что намерен делать. Могилы будут тщательно обозначены, и позже Военная погребальная служба пришлет сюда капеллана.

В коляске очень мало места, а они оба крупные, рослые. Сейчас, когда они смотрели друг на друга, их лица разделяло расстояние не больше фута. Шон собирался сказать еще что-то, но почувствовал сильную боль в ране на животе и задохнулся. Его лоб покрылся крупными каплями пота.

– С тобой все в порядке?

Выражение лица Леруа изменилось.

– Будет лучше, когда доберемся до Веренигинга.

– Ja, ты прав. Надо ехать, – согласился Леруа.

Вернулся Экклз с Мбежане.

– Нкози, ты посылал за мной?

– Мбежане, я хочу, чтобы ты остался здесь и отметил, где похоронят нкози Сола. Хорошо запомни где, потому что потом ты должен будешь привести меня туда, – с трудом выговорил Шон.

– Нкози.

Мбежане ушел.

– Хорошо, Экклз. Можете выступать.

Колонна получилась длинной. За солдатами ехали пленные, многие вдвоем на одной лошади. Далее следовали раненые в прикрепленных к лошадям носилках из палок и одеял, еще дальше шотландская коляска и наконец Экклз и двести человек арьергарда. Продвижение было медленным и трудным.

В коляске молчали. Лежали, испытывая боль, напрягаясь при каждом толчке. Солнце безжалостно жгло их.

В полудреме, вызванной болью и потерей крови, Шон думал о Соле. Иногда ему удавалось убедить себя, что тот жив, он испытывал облегчение, словно очнулся от кошмара, понимая, что заблуждался. Все-таки Сол жив. Но тут к его сознанию возвращалась ясность, и Сол снова умирал. Сол обернут в одеяло, засыпан землей, и все их замыслы погребены вместе с ним. И Шон снова сталкивался с тем, на что не было ответа.

– Руфь! – вскрикнул он, и Ян Паулюс рядом с ним тревожно зашевелился.

– С тобой все в порядке, Шон?

Но Шон его не слышал. Теперь с ним была Руфь. Только Руфь. Шон испытал радость, которую быстро сменило чувство вины. На мгновение он обрадовался смерти Сола, потом от такого предательства почувствовал отвращение и боль, словно опять получил пулю в живот. Но есть Руфь, а Сол мертв. «Я не должен так думать о ней. Не должен!» И он попробовал сесть, уцепившись за бок коляски.

– Ложись, Шон, – мягко сказал Ян Паулюс. – У тебя опять пошла кровь.

– Ты! – закричал на него Шон. – Ты убил его!

– Ja. – Леруа кивнул, и лежавшая на груди рыжая борода зашевелилась. – Я убил его, но и ты тоже. Мы вместе его убили. Ja, это мы убили их всех. – Он взял Шона за руку и уложил на одеяло. – А теперь лежи спокойно, или тебя тоже похоронят.

– Но почему, Пол, почему? – негромко спросил Шон.

– Какая разница? Они мертвы.

– И что теперь?

Шон прикрыл глаза от солнца.

– Будем жить дальше. Вот и все, будем жить дальше.

– Но ради чего все это было? Ради чего мы воевали?

– Не знаю. Когда-то хорошо знал, но теперь не помню ни одной причины, – ответил Леруа.

Они долго молчали, потом снова заговорили. Вдвоем они пытались выяснить: в чем же был смысл их жизни в последние три года.

Дважды в этот день колонна ненадолго останавливалась: хоронили умерших от ран. И эти похороны – бюргера и солдата – окрашивали разговоры в коляске в мрачный тон.

Вечером они встретили патруль, высланный на разведку перед большой колонной, которая возвращалась с Ваала. Молодой лейтенант подъехал к коляске и отдал Шону честь.

– У меня для вас известия от генерала Ачесона, сэр.

– Да?

– Этот Леруа ушел от нас у Падды. Зайтсманн, второй бурский предводитель, убит, но Леруа ушел.

– Вот генерал Леруа, – ответил Шон.

– Боже! – воскликнул лейтенант. – Вы его взяли! Отлично, полковник! Отлично!

В последние два года Ян Паулюс стал для англичан легендой, и лейтенант разглядывал его с откровенным любопытством.

– Что за известия? – резко спросил Шон.

– Простите, сэр. – Лейтенант с трудом оторвал взгляд от Яна Паулюса. – Все предводители буров встречаются в Веренигинге. Мы гарантируем им безопасный приезд в гарнизон. Генерал Ачесон хотел, чтобы вы отыскали Леруа и передали ему это предложение, но теперь это будет нетрудно. Отличная работа, сэр.

– Спасибо, лейтенант. Пожалуйста, передайте генералу Ачесону, что мы будем в Веренигинге завтра утром.

Они смотрели вслед патрулю, который исчез за складкой местности.

– Вот как! – проворчал Леруа. – Это капитуляция.

– Нет, – поправил его Шон. – Это мир.

Глава 57

Начальная школа Веренигинга превратилась в офицерский госпиталь. Шон лежал на полевой койке и разглядывал портрет президента Крюгера на противоположной стене. Он оттягивал момент, когда нужно будет продолжить письмо. Пока он написал только адрес, дату и обращение «Моя дорогая Руфь». Прошло десять дней с тех пор, как колонна вернулась из вельда.

Десять дней назад хирурги разрезали его и сшили части кишечника, разорванного пулей. Он написал: «Я сейчас в госпитале лечусь от легкой раны, полученной две недели назад на реке Ваал, поэтому не обращай внимания на мой нынешний адрес». И начал новый абзац.

«Бог свидетель, как я хочу, чтобы обстоятельства, при которых я пишу, были для нас обоих менее болезненными. Ты уже должна была получить официальное извещение о гибели Сола, поэтому мне нечего добавить. Могу только сказать, что умер он как герой. Он возглавил штыковую атаку, и его мгновенно убило пулей.

Я знаю, что ты хочешь быть одна в своем горе. Пройдет несколько недель, прежде чем врачи разрешат мне уехать. Надеюсь, к тому времени, как я доберусь до Питермарицбурга, ты достаточно придешь в себя и позволишь навестить тебя в надежде хоть немного утешить.

Надеюсь, маленькая Буря подросла и стала еще прекраснее. С нетерпением жду встречи с ней».

Он долго думал, как закончить, и наконец остановился на «Твой искренний друг». Подписал, вложил в конверт и положил на столик рядом с кроватью, чтобы письмо отправили.

Потом снова лег на подушку и погрузился в боль и сознание потери.

Немного погодя физическая боль стихла, и Шон незаметно осмотрел палату, убеждаясь, что сестер поблизости нет.

Тогда он откинул простыню, снял пижаму и принялся разматывать повязку, пока не обнажил края раны, сшитые черным конским волосом, который выделялся на коже, как колючая проволока. Губы Шона с отвращением скривились. Шон ненавидел болеть, но пуще того ненавидел собственную плоть.

Отвращение постепенно сменилось гневом, и Шон сердито посмотрел на рану.

– Оставь ее, старина. Так не поможешь.

Шон был так поглощен отвратительным рубцом на животе, что не заметил приближения говорившего. Несмотря на трость и хромоту правой ноги, Леруа двигался неслышно, особенно для человека таких габаритов. Теперь он стоял у койки и застенчиво улыбался Шону.

– Пол!

Шон торопливо прикрылся.

– Ja, Шон. Как дела?

– Неплохо. А твои?

Леруа пожал плечами.

– Говорят, что это будет нужно еще долго. – Он постучал по полу концом трости. – Можно мне сесть?

– Конечно.

Шон подвинулся, освобождая край кровати, и Леруа сел рядом с ним, вытянув перед собой несгибающуюся ногу. Его одежда была недавно выстирана, драные манжеты заштопаны. Дыры на локтях и длинный разрыв на колене зашиты неумелыми мужскими стежками.

Бороду он подровнял, и она стала квадратной. Открытые язвы на запястьях смазаны йодом, но на воротник кителя падала длинная рыжая грива, а кости лба и щек резко выступали под кожей, потемневшей на солнце.

– Вот так! – сказал Шон.

– Вот так! – отозвался Леруа и посмотрел на свои руки.

Они неловко молчали, потому что оба были не очень сильны в речах.

– Покуришь, Пол?

Шон потянулся к сигарам с обрезанными концами в ящике тумбочки.

– Спасибо.

Они медленно выбирали сигары, закуривали. Снова наступила тишина. Леруа задумчиво смотрел на тлеющий кончик своей сигары.

– Хороший табак, – наконец сказал он.

– Да, – согласился Шон и так же внимательно стал разглядывать свою сигару. Леруа кашлянул и пальцами другой руки повертел рукоять трости.

– Toe maar[25], я просто хотел повидать тебя, – сказал он.

– Я рад.

– Значит, с тобой все в порядке?

– Да, все в порядке, – согласился Шон.

– Хорошо. – Леруа рассудительно кивнул. – Что ж! – Он медленно встал. – Мне пора. У меня через час встреча. Из Капа приехал Янни Сматс.

– Я слышал об этом.

Даже в госпиталь проникали слухи о том, что происходит в большой палатке, поставленной на площади вблизи вокзала. Военные руководители буров под председательством старого президента Стейна говорили о будущем.

Здесь были Девет, и Ниманд, и Леруа. Здесь был Бота. Приехали Герцог и Штраус и другие, чьи имена за последние два года стали известны всему миру. И вот наконец прибыл последний из них – Янни Сматс. Он оставил свой отряд в маленьком осажденном городке О’Кип в северном Капе и приехал по железной дороге, удерживаемой англичанами. Теперь собрались все. И если за последние годы они ничего не достигли, то по крайней мере получили признание как вожди народа буров. С этой маленькой группой измученных войной людей обращались как с представителями величайшей военной силы на земле.

– Да, я слышал об этом, – повторил Шон и порывисто протянул руку. – Удачи, Пол.

Леруа пожал ему руку и пошевелил губами, пытаясь выразить свои чувства.

– Шон, мы должны поговорить. Нам нужно поговорить! – выпалил он.

– Садись, – ответил Шон, и Леруа выпустил его руку и снова опустился на койку.

– Что мне делать, Шон? – спросил он. – Ты должен дать мне совет. Ты, а не те… из-за моря.

– Ты видел Китченера и Маймера. – Это не был вопрос – Шон знал об их встрече. – Чего они хотят от тебя?

– Всего, – с горечью ответил Леруа. – Капитуляции. Безусловной и безоговорочной.

– Ты согласишься?

Минуту Леруа молчал, потом поднял голову и посмотрел прямо в лицо Шону.

– До сих пор мы сражались за жизнь, – сказал он, и Шон увидел в его глазах то, что потом никогда не мог забыть. – А теперь будем сражаться за смерть.

– И чего добьетесь? – негромко спросил Шон. – Смерть – это зло.

– Мы не можем жить как рабы, – резко ответил Леруа. – Это моя земля.

– Нет, – не менее резко возразил Шон. – Это и моя земля, и земля моего сына. – Голос его смягчился. – А кровь моего сына – и твоя кровь.

– Но эти остальные… этот Китченер, этот дьявол Маймер!

– Это другие люди, – сказал Шон.

– Но ты воевал на их стороне, – упрекнул Леруа.

– Я делал много глупостей, – согласился Шон. – Однако кое-чему и научился.

– И что скажешь? – спросил Леруа, и Шон увидел в его взгляде искру надежды. «Я должен убедить его, – подумал он. – Нужно быть очень осторожным». Он глубоко вдохнул, прежде чем заговорить.

– Сейчас твой народ рассеян, но жив. Если ты продолжишь сражаться, англичане останутся до тех пор, пока ты не встретишь смерть, которой ищешь. Но если сейчас остановишься, твой народ будет жить.

– А ты уедешь? – свирепо спросил Леруа.

– Нет.

– Но ты англичанин! Англичане останутся – ты и такие, как ты.

Шон улыбнулся. Это была такая неожиданная, такая непобедимая улыбка, что Леруа потерял почву под ногами.

– Я похож на англичанина? – спросил Шон на африкаанс. – Я говорю, как англичанин? И какая половина моего сына бюргер, а какая англичанин?

Сбитый с толку этим коварным выпадом, Леруа долго смотрел на него, потом опустил взгляд и завертел в руках трость.

– Давай, приятель, – сказал ему Шон. – Довольно этих глупостей. У нас с тобой впереди много работы.

– У нас с тобой? – подозрительно переспросил Леруа.

– Да.

И Леруа рассмеялся – неожиданно, хрипло.

– Ты хитрый керел! – ревел он. – Мне нужно подумать над твоими словами. – Он встал и как будто подрос. Смех изменил его измученные черты, нос сморщился. – Хорошо подумать. – Он снова протянул руку, и Шон пожал ее. – Я приду еще, и мы поговорим.

Он резко повернулся и пошел по палате, громко стуча тростью.

Ян Паулюс сдержал слово. Он приходил к Шону ежедневно, проводил с ним час или около того, и они разговаривали. Через два дня после капитуляции буров он привел с собой еще одного человека.

Ян Паулюс был выше его на четыре дюйма, но этот посетитель, хотя и хрупкого сложения, производил внушительное впечатление.

– Шон, это Ян Кристиан Ниманд.

– Вероятно, мне повезло, что мы раньше не встречались, полковник Кортни. – Ниманд говорил высоким, резким и властным голосом. Он учился в Оксфорде и потому прекрасно говорил по-английски. – Что скажешь, Ou baas[26]?

Должно быть, это обращение было какой-то их шуткой, потому что Леруа рассмеялся.

– Очень повезло. Иначе и тебе пришлось бы ходить с тростью.

Шон с интересом разглядывал Ниманда. Трудные годы войны закалили его, и он держится как солдат, но над светлым клинышком бороды – лицо ученого. Кожа молодая, почти девичья, зато глаза проницательные, голубые и безжалостные, как сталь толедского клинка.

Той же гибкостью обладал его ум, и вскоре Шону пришлось напрягать все силы, чтобы ответить на вопросы Ниманда.

Было ясно, что его подвергают испытанию. Спустя час он решил, что прошел проверку.

– И каковы теперь ваши планы?

– Надо вернуться домой, – ответил Шон. – Возможно, я скоро женюсь.

– Желаю счастья.

– Это еще не решено, – признался Шон. – Мне нужно еще сделать предложение.

Янни Ниманд улыбнулся.

– Ну, тогда желаю вам удачи в ухаживании. И сил, чтобы построить новую жизнь.

Он встал с кровати, Ян Паулюс тоже.

– Нам в будущем понадобятся хорошие люди. – Ниманд протянул руку, и Шон пожал ее. – Мы еще встретимся. Не сомневайтесь.

Глава 58

Поезд проходил мимо белых терриконов. Шон высунулся из окна купе, смотрел на знакомые очертания Йоханнесбурга и дивился, как такой уродливый город может неодолимо тянуть его к себе. Как будто они соединены гибкой эластичной пуповиной, которая позволяет ему уходить далеко. Но, растянувшись до предела, сразу тянет обратно.

– Два дня, – пообещал он себе. – Я проведу здесь два дня. Хватит, чтобы подать Ачесону прошение об отставке и попрощаться с Канди. Потом вернусь в Ледибург и предоставлю этому городу вариться в его собственных ядовитых соках.

В полдень на одной из соседних шахт заревел гудок, и его вопль тотчас подхватили гудки остальных шахт. Словно выла стая голодных волков, которые охотятся в долине, – волков алчности и золота. Шахты, закрытые на время войны, снова заработали, черный дым из их труб застилал небо и темным туманом плыл над вершиной хребта. Поезд замедлил ход, стук и толчки на стрелках нарушили ритм движения. Состав медленно подходил к бетонной платформе Йоханнесбургского вокзала.

Шон снял с полки над головой свой багаж и передал в открытое окно Мбежане. Живот больше не болел от усилий, необходимых, чтобы поднять вещи; если не считать неровного шва у пупка, Шон был совершенно здоров. Шагая по платформе к выходу, он держался прямо, уже не сутулясь, чтобы беречь живот.

Кеб, везомый лошадью, доставил их к штабу Ачесона, и Шон оставил Мбежане стеречь багаж, а сам прошел через переполненный людьми вестибюль и поднялся по лестнице на второй этаж.

– Добрый день, полковник!

Сержант-ординарец узнал его и вскочил с таким проворством, что опрокинул стул.

– Добрый день, Томпсон, – ответил Шон. Его все еще смущала реакция на его высокое звание. Томпсон расслабился и спросил с преувеличенной вежливостью:

– Как ваше здоровье? Я слышал о вашей ране, сэр.

– Спасибо, Томпсон, сейчас я здоров. Майор Петерсон здесь?

Петерсон был рад его видеть. Он осторожно расспросил про стул Шона, ведь запоры – частое следствие таких ран. Шон заверил его, что все в порядке, и Петерсон продолжил:

– Выпейте чаю. Старик сейчас занят, но примет вас через десять минут.

Он крикнул Томпсону, чтобы тот принес чаю, и вернулся к ране Шона.

– Большой шрам, старина?

Шон распустил ремень, расстегнул китель и вытащил рубашку из брюк. Петерсон вышел из-за стола и с интересом осмотрел шрам вблизи.

– Очень аккуратно. Над вами хорошо поработали. – Петерсон говорил со знанием дела. – Я был ранен в Омдурмане, косматый туземец проткнул меня грязным копьем.

И он, в свою очередь, частично разделся и обнажил бледную безволосую грудь. Шон из вежливости покачал головой, глядя на маленький треугольный шрам на груди Петерсона, хотя на самом деле рана не произвела на него впечатления.

– Есть еще одна, очень болезненная.

Петерсон расстегнул ремень и приспустил брюки, и в эту минуту внутренняя дверь раскрылась.

– Надеюсь, я вам не помешал, джентльмены? – вежливо спросил генерал Ачесон.

На несколько минут воцарилось смятение – оба торопливо привели в порядок одежду и приветствовали генерала как должно. Петерсону пришлось принимать решение, о котором ничего не говорится в уставах. Это был один из тех редких случаев, когда старший офицер застает подчиненного, стоящего по стойке смирно со спущенными брюками. У майора Петерсона оказалось алое фланелевое белье. Едва Ачесон понял причины нарушения формы, он испытал сильнейшее искушение присоединиться к демонстрации ран – у него тоже было немало замечательных шрамов. Но отчаянным усилием воли он сдержался. Ачесон провел Шона в свой кабинет и угостил сигарой.

– Ну, Кортни, надеюсь, вы пришли в поисках новой работы?

– Напротив, сэр, я бы хотел побыстрей убраться из этого дела.

– Это можно устроить. Казначей будет доволен, – кивнул Ачесон. – Я прикажу Петерсону подготовить ваши бумаги.

– Я бы хотел уехать завтра, – сказал Шон, и Ачесон улыбнулся.

– Торопитесь? Ну хорошо. Петерсон пошлет вам документы на подпись по почте, ваша часть уже расформирована, так что вам нет смысла задерживаться.

– Очень хорошо!

Шон опасался сопротивления и с облегчением рассмеялся.

– Есть еще три вопроса, – продолжал Ачесон, и Шон подозрительно нахмурился.

– Во-первых, прощальный подарок его величества. Орден «За выдающиеся заслуги» за поимку Леруа; вручение состоится на следующей неделе. Лорд К. хочет, чтобы вы лично получили орден.

– Дьявольщина, нет! Придется торчать в Йоханнесбурге. Не хочу!

Ачесон усмехнулся:

– Поразительная неблагодарность! Петерсон пришлет вам и орден. Во-вторых, я смог отчасти повлиять на решение Комиссии по компенсации причиненного войной ущерба. Парламент еще не утвердил закон, однако комиссия удовлетворила вашу претензию.

– Боже!

Шон был потрясен. По совету Ачесона он предъявил претензию на десять тысяч фунтов – сумму своего вклада в Народный банк, конфискованного бурами в начале войны. Сам он ничего от этого не ожидал и даже забыл о своем иске.

– Мне все выплатят?

– Не будьте наивным, Кортни. – Ачесон рассмеялся. – Двадцать процентов вклада до дальнейших решений парламента. Но все же две тысячи лучше удара в глаз тупой палкой. Вот их чек. Вам нужно его подписать.

Шон с радостью осмотрел листок. Теперь у него есть возможность погасить часть долга Натальской акациевой компании.

– А третий вопрос? – быстро спросил он.

Ачесон положил на стол небольшой квадрат плотной бумаги.

– Моя карточка и постоянное приглашение останавливаться у меня, когда будете в Лондоне. – Он встал и протянул руку. – Удачи, Шон. Хотелось бы думать, что это не последняя наша встреча.

Живо радуясь обретенной свободе и предстоящему любовному прощанию с Канди Раутенбах, Шон сначала заехал на вокзал, чтобы зарезервировать место в утреннем южном поезде и телеграфировать Аде о своем возвращении. Потом на Комиссионер-стрит и в вестибюль отеля Канди с просьбой вызвать владелицу.

– Миссис Раутенбах отдыхает, ее нельзя беспокоить, – сообщил ему клерк за стойкой.

– Умница!

Шон дал ему полгинеи и, не обращая внимания на его протесты, поднялся по мраморной лестнице.

Он неслышно зашел в квартиру Канди и направился к ее спальне. Ему хотелось удивить ее – и, несомненно, удалось. Канди Раутенбах вовсе не отдыхала. Напротив, она энергично упражнялась в постели с джентльменом, чей мундир висел на спинке кровати и свидетельствовал, что принадлежит младшему офицеру одного из соединений армии его величества.

В основе всех последующих действий Шона лежало предположение, что Канди – его исключительная собственность. В приливе праведного негодования он не принял во внимание тот факт, что его визит прощальный, что их отношения с Канди в лучшем случае были непрочными и неустойчивыми и что на следующее утро он собирался уехать и просить руки другой женщины. Он видел только кукушку в своем гнезде.

Чтобы не сеять сомнений в храбрости офицера и не бросать тень на его репутацию, следует помнить, что он был хорошо знаком с анатомией Канди, но не с ее семейной жизнью. Ее познакомили с ним как миссис Раутенбах, и теперь он решил, что этот разгневанный великан, ревущий как бык и угрожающе подступающий к кровати, не кто иной, как сам мистер Раутенбах, вернувшийся домой с войны. И офицер приготовился срочно отступить, начав с того, что спрыгнул с противоположного края высокой кровати.

Предельная ясность сознания, вызванная избытком адреналина в крови, позволила ему увидеть собственную наготу – препятствие к бегству по лестнице у всех на глазах; затем он обратил внимание на стремительное угрожающее приближение мистера Раутенбаха и наконец на тот факт, что на мистере Раутенбахе форма и знаки различия полковника. Последнее обстоятельство подействовало на него особенно сильно, потому что, несмотря на молодость, он происходил из древнего уважаемого рода с внушительными военными заслугами в прошлом и понимал законы своего общества; одним из главнейших этих законов было не спать с женами старших по званию.

– Сэр, – начал он и с достоинством выпрямился. – Думаю, я все могу объяснить.

– Ах ты педерастишко! – ответил Шон тоном, который свидетельствовал, что объяснения офицерика ни к чему не приведут. И кратчайшим путем, то есть через кровать, Шон двинулся на обидчика.

Канди, которая в первые несколько мгновений была слишком занята тем, что натягивала на себя простыни, и не могла активно участвовать в происходящем, теперь закричала и потянула на себя шелковое покрывало, так что Шон, пытаясь переступить через него, зацепился за него шпорами. Шон упал с грохотом, разнесшимся по всему зданию и испугавшим гостей внизу, в вестибюле, и несколько мгновений ошеломленно лежал; ноги его были на кровати, а голова и плечи на полу.

– Вон! – закричала Канди офицерику, когда Шон начал угрожающе приподниматься. Потом собрала все простыни, бросила их на Шона и принялась запутывать и душить его.

– Быстрей! Ради Бога, торопись! – кричала она своему дружку, который скакал на одной ноге, натягивая брюки. – Он разорвет тебя на кусочки!

И прыгнула на груду барахтающихся, бранящихся простыней и покрывал.

– Не трать время на сапоги!

Офицерик сунул обувь под мышку, бросил китель через плечо и нахлобучил каску на голову.

– Спасибо, мэм, – сказал он и галантно добавил: – Искренне сожалею о доставленном беспокойстве. Прошу передать вашему супругу мои извинения.

– Да уйди же ты, дурак, – взмолилась Канди, отчаянно вцепляясь в дергающегося Шона.

После того как офицерик исчез, Канди встала и стала ждать, пока Шон освободится.

– Где он? Я его убью! Прикончу этого ублюдка!

Шон выбрался из покрывал, отшвырнул их и дико осмотрелся. Но прежде всего увидел Канди, которая тряслась от хохота. У Канди было чему трястись, и все – белое, гладкое, округлое и даже во время слегка истерического смеха приятное для глаза.

– Зачем ты меня остановила? – спросил Шон, но его интерес к офицеру быстро угасал, сменившись вниманием к груди Канди.

– Он решил, что ты мой муж, – подавилась смехом Канди.

– Гаденыш, – проворчал Шон.

– Он был очень мил.

Канди вдруг перестала смеяться.

– А какого дьявола ты врываешься ко мне? Думаешь, тебе принадлежит мир и все, что в нем есть?

– Ты моя.

– Ничего подобного! – вспылила Канди. – Убирайся отсюда, громила! Грубиян!

– Оденься!

Дело принимало непредвиденный оборот. Шон полагал, что Канди будет каяться и признавать свою вину. Но дал себя знать ее характер.

– Пошел вон! – закричала она.

Шон никогда не видел ее такой. Ему с трудом удалось поймать большую вазу, которую она швырнула ему в голову. Не услышав звона разбитого фарфора, Канди схватила другой снаряд – зеркало в дорогой раме, и оно с радующим сердце звоном разбилось о стену позади Шона. Будуар, обставленный в великолепном викторианском стиле, вволю обеспечивал ее боеприпасами. И хотя Шон проворно уклонялся, вечно оставаться невредимым ему не удалось, и он получил удар портретом какого-то офицера в тяжелой позолоченной раме. Канди всегда любила военных.

– Ах ты, сука! – взревел Шон и бросился в контратаку. Нагая Канди с визгом обратилась в бегство, но у двери он поймал ее, взвалил на плечи и, брыкающуюся, понес на кровать.

– Ну, моя девочка, – сказал он, укладывая ее себе на колени розовым задом вверх, – я тебя научу прилично вести себя.

Первый удар оставил на округлом полушарии красный отпечаток руки, и Канди перестала сопротивляться. Второй удар был нанесен со значительно меньшей силой, а третий превратился в ласковое похлопывание. Но Канди жалобно плакала.

Занеся руку, Шон с отчаянием понял, что впервые в жизни ударил женщину.

– Канди! – неуверенно сказал он и был поражен, когда она перевернулась, села у него на коленях, обхватила руками за шею и прижалась влажной щекой.

У него из горла рвались слова извинений, мольба о прощении, но здравый смысл помог преодолеть это искушение, и он хрипло спросил:

– Ты раскаиваешься?

Канди проглотила комок и кивнула.

– Прости меня, дорогой. Я это заслужила. – Ее пальцы прижались к его горлу и губам. – Прости меня, Шон. Мне ужасно жаль.

Вечером они поужинали в постели. А рано утром, пока Шон нежился в ванне и горячая вода жгла царапины у него на спине, наконец поговорили.

– Я сегодня уезжаю утренним поездом, Канди. Хочу к Рождеству быть дома.

– О, Шон, ты не можешь задержаться? Хоть на несколько дней?

– Нет.

– А когда вернешься?

– Не знаю.

Наступило долгое молчание, потом она сказала:

– Я так понимаю, что не вхожу в твои планы на будущее.

– Ты мой друг, Канди, – возразил он.

– Мило. – Она встала. – Пойду закажу тебе завтрак.

В спальне она остановилась и принялась разглядывать себя в большом, в рост человека, зеркале. Голубой цвет платья гармонировал с цветом ее глаз, но в это время дня на горле стали заметны маленькие морщинки.

«Я обеспеченная женщина, – подумала Канди. – Мне не обязательно быть одинокой».

И она отошла от зеркала.

Глава 59

Шон медленно шел по усыпанной гравием подъездной дороге к дому Голдбергов. Прошел по аллее деревьев «Гордость Индии» (кейлейтерий); вокруг к фасаду дома в стиле рококо серией террас поднимались лужайки. Утро было очень теплым, в ветвях деревьев сонно ворковали голуби.

Из малинника донесся слабый смех. Шон остановился и прислушался. Вдруг он растерялся, смутился – он не представлял себе, как его встретят. На письмо она не ответила.

Наконец он сошел с дороги, прошагал по траве и добрался до края амфитеатра. Внизу, в углублении, он увидел миниатюрную копию Парфенона. Чистые белые мраморные колонны, освещенные солнцем, а вокруг круглый рыбный садок, похожий на крепостной ров. В глубине между стеблями белых, золотых и пурпурных лилий скользили карпы.

На приподнятом мраморном краю бассейна сидела Руфь. Она с ног до головы была в черном, но ее руки были обнажены, она протягивала их вперед и кричала:

– Иди, Буря! Иди ко мне!

В десяти шагах от нее, плотно прижав к траве пухлый задик, серьезно смотрела на мать Буря Фридман.

– Иди сюда, малышка, – уговаривала Руфь, и девочка очень осторожно наклонилась вперед. Она медленно приподняла розовый зад, так что он нацелился в небо, выставив из-под короткой юбочки кружевные панталоны. Несколько секунд девочка оставалась в такой позе, потом с усилием встала и пошла на полных розовых ножках. Руфь радостно захлопала в ладоши, и Буря торжествующе улыбнулась, показав крупные белые зубы.

– Иди к маме, – смеялась Руфь; Буря сделала несколько неуверенных шагов и отказалась от такого способа передвижения как от совершенно непрактичного. Опустившись на четвереньки, она галопом закончила маршрут.

– Мошенница! – обвинила Руфь, подхватила девочку и высоко подняла. Буря радостно завизжала.

– Еще! – приказала она. – Еще!

Шону хотелось рассмеяться вместе с ними. Хотелось подбежать к ним и обнять обеих. Он вдруг понял, что в этом и есть смысл жизни, оправдание его, Шона, существования.

Женщина и ребенок. Его женщина и его ребенок.

Руфь подняла голову, увидела его и застыла, прижимая девочку к груди. Лицо ее стало бесстрастным; она молча смотрела, как он спускается по ступеням амфитеатра.

– Здравствуй.

Он остановился перед ней, неловко вертя в руках шляпу.

– Здравствуй, Шон, – прошептала она, потом уголки ее рта приподнялись в застенчивой, неуверенной улыбке, и она вспыхнула.

– Ты так долго. Я думала, ты не придешь.

Шон широко улыбнулся и сделал шаг вперед, но в это мгновение Буря, которая с серьезным любопытством смотрела на него, начала подскакивать с криками «Дядя! Дядя!» Ее ноги были прижаты к животу Руфи, и это дало девочке возможность оттолкнуться. Она прыгнула к Шону, намереваясь добраться до него, и застала Руфь врасплох.

Шону пришлось бросить шляпу и подхватить Бурю, чтобы она не упала.

– Еще! Еще! – кричала девочка, подпрыгивая на руках у Шона.

Одна из немногих вещей, которые Шон знал о маленьких детях, – это что у них на голове есть «родничок», мягкий и очень уязвимый, поэтому он держал дочь, опасаясь уронить ее и одновременно страшась раздавить. Наконец Руфь перестала смеяться, освободила его и сказала:

– Идем в дом. Ты как раз к чаю.

Они медленно пересекли лужайки, держа Бурю за руки, так что девочке больше не нужно было поддерживать равновесие и она смогла все внимание уделить удивительному явлению – собственным ногам, которые попеременно то исчезали под ней, то снова появлялись.

– Шон. Прежде всего я хочу тебя кое о чем спросить.

Руфь смотрела не на него, а на ребенка.

– Ты…

Она замолчала.

– Ты мог предотвратить то, что случилось с Солом? Мог и не предотвратил?

Она снова замолчала.

– Нет, не мог, – хрипло ответил он.

– Поклянись мне в этом, Шон. Поклянись надеждой на спасение, – взмолилась она.

– Клянусь. Клянусь тебе… – Он искал, чем поклясться. Не собственной жизнью – она недостаточно ценна для этого. – Клянусь жизнью нашей дочери.

Руфь облегченно вздохнула.

– Вот почему я тебе не ответила. Я должна была сначала узнать.

Ему хотелось сказать, что он забирает ее с собой, хотелось рассказать о Лайон-Копе и о большом пустом строении, ждущем, что она превратит его в дом. Но он понимал, что момент неподходящий, нельзя говорить об этом сразу после разговора о Соле. Он подождет.

Он ждал, пока его знакомили с Голдбергами и Руфь увела Бурю, чтобы передать ее няньке. Она вернулась, и он поддерживал беседу за чаем, стараясь не показать им, какими глазами он смотрит на Руфь.

Он ждал, пока они не остались наедине на лужайке, а тогда выпалил:

– Руфь, вы с Бурей едете со мной.

Она наклонилась к кусту роз, сорвала желтый цветок и, слегка нахмурившись, один за другим оборвала со стебля все шипы, прежде чем снова посмотрела на него.

– Правда? – спросила она невинно, но его должна была предупредить алмазная яркость ее глаз.

– Да, – сказал он. – Мы можем пожениться в несколько дней. Потребуется совсем немного времени, чтобы получить специальное разрешение и собрать твои вещи. Я отвезу тебя в Лайон-Коп. Я тебе не рассказывал о нем…

– Будь ты проклят, – тихо сказала она. – Будь проклято твое самомнение. Твое высокомерие.

Он смотрел на нее не понимая.

– Ты приходишь с кнутом в руке, щелкаешь – хоп! – и ждешь, что я залаю и прыгну через кольцо. – Она приводила себя в ярость. – Не знаю, с какими женщинами ты имел дело раньше, но я не из тех, что тащатся за лагерем, и не потерплю, чтобы со мной так обращались. Тебе хоть на секунду приходило в голову, что мне не нужна милостынька? Сколько времени тебе потребовалось, чтобы забыть, что я всего три месяца назад овдовела? Какое сознание собственного превосходства заставляет тебя верить, что я от могилы одного мужчины побегу в снисходительно распростертые объятия другого?

– Но, Руфь, я люблю тебя.

Он хотел остановить этот взрыв, но она закричала:

– Так докажи это, черт тебя побери! Докажи, прояви уступчивость. Докажи – обращайся со мной как с женщиной, а не как с уличной девкой. Докажи пониманием.

Теперь его удивление сменил гнев, не менее яростный, чем гнев Руфи, и он, в свою очередь, закричал:

– Ты не была такой привередливой в ночь бури или после!

Она отступила, как будто он ее ударил, и истерзанный стебель розы выпал у нее из руки.

– Свинья, – прошептала она. – Убирайся и не вздумай возвращаться.

– Честь имею, мэм.

Он нахлобучил шляпу, повернулся и пошел по лужайке. У дороги его шаги замедлились, он остановился, борясь со своим гневом и гордостью.

Потом он медленно обернулся. Лужайка была пуста. Руфь исчезла.

Руфь взбежала по мраморной лестнице, но когда добралась до окна спальни, он уже прошел половину подъездной дороги.

С высоты второго этажа его фигура казалась более приземистой, но и более массивной, а черный костюм отчетливо выделялся на светлом гравии дороги. Дойдя до ворот, он остановился. Она дальше высунулась из окна, чтобы он смог ее увидеть, когда оглянется. Но он не обернулся – закурил длинную черную сигару, бросил спичку, поправил шляпу, расправил плечи и ушел.

Руфь недоверчиво смотрела на колонны ворот и на темные заросли боярышника, за которыми он исчез.

Потом медленно отошла от окна, подошла к кровати и села.

– Почему он не понял? – тихо спросила она.

Она знала, что будет плакать позже, ночью, когда почувствует настоящее одиночество.

Глава 60

Шон вернулся в Ледибург в середине туманного натальского зимнего дня. Когда поезд огибал откос, он стоял на балконе своего вагона и разглядывал большое зеленое пятно на склонах холмов Лайон-Копа. Зрелище тронуло его, но это волнение было окрашено в мрачные тона.

«Середина пути. В этом году мне исполнится сорок один. Должно же что-то возникнуть из всех страданий и глупостей! Попробую определить свое достояние.

В деньгах у меня чуть больше двух тысяч фунтов (благодаря Комиссии по компенсации причиненного войной ущерба). Пятнадцать тысяч акров земли и возможность купить еще столько же. Десять тысяч акров засажены акацией, которая через год будет готова к сбору коры. Долги значительные, но не безнадежные. Я богат.

Что касается плоти, то у меня чуть-чуть седых волос, отличная коллекция шрамов и сломанный нос. Но я еще могу поднять и нести под каждой рукой по мешку с двумя сотнями фунтов муки, могу за раз съесть половину овцы; могу без бинокля сосчитать газелей в стаде на расстоянии в две мили, а Канди, которая понимает в этом толк, не жаловалась на мою мужскую выносливость. Я еще не стар.

Кроме того, у меня есть сын, который принадлежит мне (а также сын и дочь, которые мне не принадлежат). Хотя многих друзей я потерял, они у меня есть, и, вероятно, друзей у меня больше, чем врагов.

Но не менее важно то, что у меня была цель и этой цели я достиг. Я знаю, чего хочу. Мой курс намечен, и ветер попутный.

Таковы мои активы. Я могу ими пользоваться и наслаждаться.

А пассивы? Взятые взаймы деньги, ненависть брата и сына – и Руфь».

«Руфь ушла! Руфь ушла!» – стучали колеса под вагоном. «Руфь ушла! Руфь ушла!» Они смеялись над ним.

Шон нахмурился и намеренно поменял в сознании песню колес: «Ветер попутный! Ветер попутный!»

В последующие месяцы Шон всю свою энергию направил на развитие Лайон-Копа. Он думал о том, чтобы срезать кору, и решил треть деревьев убрать за год до достижения зрелости и еще по трети в два последующих года.

Чтобы возместить убранное, он не стал тратить свои две тысячи фунтов на погашение долга, а израсходовал их на посадку деревьев на всей остальной своей земле. Он купил теодолит и инструкцию по простейшему землеустройству, нанес свои земли на карту, закладывал кварталы деревьев и намечал новые дороги для доступа к плантациям, когда начнется уборка. Однажды в свободное время он отправился к Деннису Петерсену и целый день торговался с ним относительно приобретения ранчо Махобос-Клуф, на которое имел право. Наличных у него не было, а Джексон и Натальская компания отказались дополнительно давать в долг. Когда Деннис не захотел продавать ранчо в рассрочку, Шон отправился к Ронни Паю в Ледибургский банк. Конечно, шанс был ничтожный, и поэтому Шон очень удивился, когда Ронни угостил его кофе и сигарой и вежливо выслушал его предложение.

– Ты все ставишь на одну лошадь, Шон, – предупредил Ронни.

– В этой гонке участвует только одна лошадь. Я не могу проиграть.

– Хорошо, – кивнул Ронни. – Вот что мы сделаем. Я дам тебе всю цену Махобос плюс еще десять тысяч фунтов на развитие ранчо. А ты взамен выдашь мне долговое обязательство на Махобос-Клуф и второе долговое обязательство, на Лайон-Коп, в обмен на долг Натальской компании.

Шон согласился.

Неделю спустя Ронни приехал в Питермарицбург к Джексону. После вступительных фраз Ронни спросил:

– Что вы думаете о долге Кортни?

– У него хорошее обеспечение. – Джексон поколебался. – Но кажется, он не слишком благоразумен.

– Я мог бы перекупить у вас его обязательства, – осторожно предложил Ронни, и Джексон задумчиво почесал нос, чтобы скрыть облегчение.

Шон радостно бросил свою армию зулусов на девственные земли Махобос-Клуфа. Он радовался, глядя на длинные ряды потных поющих людей, которые вскапывали плодородную красную землю и сажали маленькие саженцы.

В эти дни непременным спутником Шона был Дирк. Он все реже появлялся в школе. Убежденный, что Дирк никогда не станет ученым, Шон тактично реагировал на постоянное желудочное расстройство, которое по утрам мешало Дирку пойти в школу, но чудесным образом проходило в несколько минут и позволяло сопровождать Шона на плантации. Дирк подражал осанке Шона, его посадке верхом, его широким размеренным шагам. Он внимательно слушал Шона и потом повторял его слова, не пропуская проклятий и брани. Во второй половине дня они охотились на склонах откоса на перепелок, фазанов и цесарок. По воскресеньям, когда Шон ездил к соседям поохотиться, или поиграть в покер, или просто выпить, Дирк отправлялся с ним.

Вопреки протестам Шона Ада со своими девушками вернулась в коттедж на Протеа-стрит. Дом в Лайон-Копе оставался пустой оболочкой. Шон и Дирк использовали только три из пятнадцати комнат, да и те были обставлены кое-как. Ни ковров на полу, ни картин на стенах. Несколько кожаных кресел, металлическая кровать, простой стол и пара шкафов. В углах груды книг и рыболовные снасти; на стойке у камина два дробовика и ружье. Желтый деревянный пол не натерт, на нем пыль, под креслами и кроватью – пух и темные пятна, оставленные выводком щенят; а в комнате Дирка, куда Шон никогда не заходил, истинный хаос – старые носки, грязные рубашки, школьные учебники и охотничьи трофеи.

Шона дом не интересовал. Это место для еды и сна, с крышей от дождя, камином для тепла и лампами для удовлетворения его проснувшегося аппетита к чтению. В очках, купленных у проезжего торговца, Шон все вечера проводил за книгами о политике и путешествиях, экономике и сельском хозяйстве, математике и медицине. А Дирк тем временем, притворяясь, что готовит уроки, сидел напротив, у камина, и жадно следил за отцом. Иногда, увлекшись чтением, Шон забывал, что Дирк здесь, и мальчик засиживался далеко за полночь.

Шон переписывался с Янни Нимандом и Яном Полем Леруа. Эти двое стали политическими союзниками в Трансваале и уже осторожно нажимали на Шона, чтобы он присоединился к ним. Они хотели, чтобы он организовал нечто вроде их Южно-Африканской партии в Натале и возглавил ее. Шон упирался. Пока рано, отвечал он, может, позже.

Раз в месяц он получал длинное письмо от Джона Ачесона и отвечал на него. Ачесон вернулся в Англию и принимал благодарность нации. Теперь он был лорд Кейстербрук и со своего места в палате лордов информировал Шона о настроении английского народа и о делах государства.

Иногда, чаще, чем это полезно для здоровья, Шон думал о Руфи. Потом сердился, печалился и чувствовал страшное одиночество.

Тогда ему не спалось, он вставал ночью и уходил в дом радушной вдовы железнодорожного десятника, жившей в одиночестве у линии.

Тем не менее он полагал, что счастлив, до тех пор пока в начале сентября 1903 года не получил открытку следующего содержания:

«Мисс Буря Фридман надеется иметь удовольствие видеть полковника Шона Кортни, кавалера Креста Виктории и ордена «За выдающиеся заслуги», на приеме по случаю своего третьего дня рождения 26 сентября в 4 часа дня. Питермарицбург, Чейс-Уэлли, дом Голдбергов».

В правом нижнем углу красовался чернильный отпечаток пальца размером с трехпенсовую монету.

Глава 61

24 сентября Шон поездом отправился в Питермарицбург. Дирк вместе с Адой снова вернулся в свою прежнюю комнату в доме на Протеа-стрит.

Ночью Мэри не спала и слушала его плач. Их разделяла только тонкая деревянная перегородка. Дом Ады не был рассчитан на то, чтобы содержать мастерскую и общежитие для девушек. Ада справилась с этой трудностью, разделив широкую заднюю веранду на комнатки, в каждой из которых помещались только кровать, шкаф и раковина для умывания.

В одной из таких комнаток спала Мэри, а в соседней оказался Дирк.

С час она лежала без сна, слушала его плач и молилась, чтобы он наконец устал и уснул. Дважды ей казалось, что ее молитвы услышаны, но каждый раз тишина длилась всего несколько минут, а потом сдавленные рыдания возобновлялись. И каждый раз словно раскаленные иглы вонзались ей в грудь, и она до боли сжимала кулаки.

Дирк стал центром ее существования. Он был маяком в пустыне ее одиночества. Она любила его с одержимостью, до преклонения, ведь он был так молод, так прекрасен, так чист и прям.

Она любила ощущение от его кожи и пружинистость его волос.

Глядя на Дирка, она забывала про собственное лицо. Про свое некрасивое лицо в шрамах.

Месяцы их разлуки стали для нее временем страданий и мрачного одиночества. Но вот он вернулся и снова нуждается в ее утешении. Полная любви, она выскользнула из кровати и остановилась – вся ее фигура выражала стремление помочь, выразить сочувствие. С тем же сочувствием к ней отнесся лунный свет, пробившийся сквозь сетку от комаров. Он затушевывал шрамы, уродовавшие ее лицо, показывая, каким оно могло бы быть. Ее двадцатилетнее тело под тонкой ночной сорочкой было молодым, полногрудым, его красоту не портили шрамы, как на лице. Юное тело, мягкое тело, одетое в лунный свет, блестяще-белое, как тело ангела.

Дирк снова всхлипнул, и она пошла к нему.

– Дирк, – прошептала она, склоняясь к его кровати. – Дирк, пожалуйста, не плачь, дорогой.

Дирк громко сглотнул и откатился от нее, закрывая лицо руками.

– Тише, дорогой. Теперь все в порядке.

Она начала гладить его волосы. Ее прикосновение вызвало новый взрыв горя, влажные всхлипывания разрывали темноту.

– Дирк, пожалуйста.

Она легла к нему. Простыни были теплыми и мокрыми. Мэри обняла Дирка, прижала его горячее тело к груди и начала баюкать. Собственное одиночество затопило ее. Она что-то шептала хриплым дрожащим голосом, она стремилась к нему, ее потребность в нем была гораздо больше, чем его.

Последний судорожный всхлип, и Дирк затих. Мэри чувствовала, как напряжение покидает его, как расслабляются спина и твердые круглые ягодицы, прижатые к ее животу. Она стремилась еще больше приблизить его, ее пальцы соскользнули с его щеки и принялись ласкать горло.

Дирк повернулся к ней в кольце ее рук.

Она чувствовала, как вздымается и опадает его грудь, когда он вздыхает, а его голос был полон горя.

– Он меня не любит. Он уехал и бросил меня.

– Я тебя люблю, Дирк, – прошептала она. – Я тебя люблю, мы все тебя любим, дорогой.

И она целовала его глаза, щеки, рот. Слезы Дирка были горячими и солеными.

Дирк снова вздохнул и прижал голову к ее груди.

Она почувствовала, как его лицо прижимается к ее мягкой груди, обняла его голову и прижала сильнее.

– Дирки.

Голос Мэри звучал хрипло, в ней вспыхнуло какое-то новое тепло.

Утром Дирк просыпался медленно, но чувствовал себя отлично. Некоторое время он лежал и думал об этом, неспособный сразу понять, почему его пронизывает зыбкое расплывчатое ощущение, что все замечательно.

Потом он услышал, как за перегородкой в своей комнате двигается Мэри. Плеск воды, переливаемой из кувшина в раковину, шорох одежды. Наконец негромкий щелчок – открылась и закрылась дверь, – и ее шаги удалились в сторону кухни.

Он вспомнил события прошлой ночи, вспомнил отчетливо, во всех подробностях. Не просто вспомнил – в его сознании они выросли и заслонили все остальное.

Он отбросил простыню, приподнялся на локтях, задрал ночную сорочку и стал разглядывать свое тело, как будто никогда раньше его не видел.

Услышав ее приближающиеся шаги, он быстро прикрылся, натянул простыню и притворился спящим.

Мэри тихо вошла и поставила на столик у кровати чашку кофе и сухарь на блюдечке.

Дирк открыл глаза и посмотрел на нее.

– Ты не спишь, – сказала она.

– Да.

– Дирк… – начала она и покраснела. Щеки ее покрылись пятнами. Она перешла на пристыженный шепот. – Никому не рассказывай. Забудь о… о том, что случилось.

Дирк ничего не ответил.

– Обещай мне, Дирки. Пожалуйста, обещай.

Он медленно кивнул, не доверяя своей способности произносить слова, переполняемый ощущением полной власти над ней.

– Это было нехорошо, Дирки. Мы поступили ужасно. И не должны больше думать об этом.

Она направилась к двери.

– Мэри.

Она остановилась, не оборачиваясь; все ее тело было напряжено, как у птицы в полете.

– Я никому не скажу, если ты снова придешь ночью.

– Нет, – яростно ответила она.

– Тогда я скажу бабушке.

– Нет. О Дирки! Ты не скажешь.

Она снова была у его кровати, опустилась на колени, схватила за руку.

– Ты не должен, не должен. Ты обещал.

– Придешь? – негромко спросил он.

Она всмотрелась в его лицо – совершенство теплой загорелой кожи и зеленых глаз, черные шелковые волосы, падающие на лоб.

– Не могу. Мы с тобой сделали ужасную, ужасную вещь.

– Тогда я расскажу, – сказал он.

Она встала и пошла в свою комнату, плечи ее поникли в признании поражения. Он знал, что она придет.

Глава 62

Шон в наемной карете прибыл к дому Голдбергов точно в срок. Прибыл, как волхвы к младенцу Иисусу.

Сиденья его кареты были завалены пакетами. Однако на выборе подарков сказались ограниченные познания Шона касательно вкусов женщин трех лет от роду. Во всех пакетах были куклы. Большие китайские, которые закрывают глаза, когда их наклоняешь, красивые куклы со светлыми волосами, которые пищат, если нажать им на живот, кукла, которая выпускает воду, куклы в десятках национальных костюмов и куклы в пеленках.

За каретой Мбежане вел подарок, который Шон считал верхом оригинальности. Это был пегий шотландский пони с английским седлом, маленьким мартингалом и уздой.

Подъездную дорогу запрудили кареты. Последние сто ярдов Шон вынужден был идти пешком, с охапкой подарков.

В таких обстоятельствах продвижение становилось затруднительным. Он мог смотреть только поверх своего груза на отвратительно украшенную крышу здания и шел по лужайке вслепую. Он слышал постоянный пронзительный визг, который становился громче по мере его приближения, и наконец почувствовал, что его настойчиво тянут за штанину. Он остановился.

– Это мне подарки? – спросили где-то возле его колена. Наклонив голову набок, он увидел поднятое к нему лицо крошечной мадонны.

Невинность в больших сверкающих глазах в овале лица, обрамленном блестящими черными волосами. Сердце у Шона екнуло.

– Смотря как тебя зовут, – ответил он.

– Меня зовут мисс Буря Фридман из Чейс-Уэлли, Питермарицбург. Это мои подарки?

Шон присел, так что его лицо оказалось почти вровень с лицом мадонны.

– С днем рождения, мисс Фридман, – сказал он.

– Здорово!

Дрожа от возбуждения, она принялась трогать пакеты. Визг примерно пятидесяти малышей смолк.

Буря стремительно разрывала пакеты, используя зубы, если недостаточно было ногтей. Одна из маленьких гостий попыталась ей помочь, но Буря налетела на нее, как детеныш пантеры, с криком «Это мои подарки!»

Шон торопливо ретировался.

Наконец, сидя среди множества разорванных оберток и кукол, девочка показала на единственный пакет, оставшийся в руках Шона.

– А этот? – спросила она.

Шон покачал головой.

– Нет, это твоей маме. Но если обернешься, может, найдешь что-нибудь еще…

Мбежане, широко улыбаясь, держал пони. Несколько секунд Буря была слишком ошеломлена, чтобы говорить; затем с визгом, не уступающим паровозному свистку, она вскочила на ноги. Бросив только что принятых детей, она побежала к пони.

За ней толпа маленьких девочек набросилась на кукол, как стервятники, когда лев оставляет свою добычу.

– Подними меня! Подними! – в восторженном нетерпении кричала Буря.

Шон подхватил ее теплое, дергающееся, мягкое тело на руки, и его сердце снова дрогнуло. Он осторожно посадил девочку в седло, дал ей в руки уздечку и повел пони к дому.

Королева в сопровождении свиты, Буря добралась до верхней террасы.

Здесь у складного стола, уставленного подарками, стояла Руфь. Шон протянул повод Мбежане.

– Хорошо смотри за ней.

И он пересек террасу, чувствуя на себе множество взрослых глаз и радуясь тому, что утром целый час провел у парикмахера, и тому, что столько внимания уделил своей внешности: новому дорогому английскому костюму, начищенным до блеска ботинкам, толстой золотой цепочке от часов на животе и гвоздике в петлице.

Он остановился перед Руфью и снял шляпу. Она протянула руку ладонью вниз. Шон знал, что она ждет не рукопожатия.

– Шон! Как хорошо, что ты пришел.

Шон взял ее руку. О силе его чувств говорило то, что он наклонился и поднес руку к губам: ведь он считал этот жест французским, фатовским и недостойным мужчины.

– Хорошо, что ты меня пригласила, Руфь.

Он достал из-под мышки коробку и протянул ей.

Она молча открыла ее и покраснела от удовольствия, увидев розы на длинных стеблях.

– Как мило с твоей стороны.

И сердце Шона снова дрогнуло, когда она улыбнулась, глядя ему в глаза, и взяла его под руку.

– Хочу познакомить тебя с моими друзьями.

Вечером, когда остальные гости ушли, а Бурю, уставшую от возбуждения, уложили спать, Шон остался у Голдбергов на ужин. Теперь старшие Голдберги хорошо сознавали, что интерес Шона к Руфи объясняется не только его былой дружбой с Солом.

Весь день Шон ходил по лужайкам за Руфью, как большой сенбернар за изящным пуделем.

За ужином Шон, очень довольный собой, Голдбергами и жизнью в целом, сумел понравиться ма Голдберг и рассеять подозрения Бена Голдберга, что он авантюрист без единого пенни. За бренди и сигарами Шон и Бен говорили о делах на Лайон-Копе и Махобос-Клуфе. Шон совершенно откровенно рассказал о своем рискованном финансовом положении, и на Бена произвели впечатление масштаб игры и хладнокровная оценка Шоном своего состояния. Именно удача в похожих обстоятельствах сделала Бена тем, кем он был сейчас. Он чувствовал легкую ностальгию, сентиментально вспоминая прошлое, так что, когда они пошли к женщинам, Бен потрепал Шона по руке и назвал его «мой мальчик».

На крыльце, собираясь уходить, Шон спросил:

– Могу я еще зайти к тебе, Руфь?

– Я бы очень хотела этого.

Так началось нечто совершенно новое для Шона – ухаживание.

К своему удивлению, он обнаружил, что это занятие ему нравится. Каждую пятницу он садился вечером в поезд, приезжал в Питермарицбург и останавливался в отеле «Белая лошадь». На этой базе он и проводил свою кампанию.

Устраивались обеды у Голдбергов, у друзей Руфи или в гостинице, где Шон выступал хозяином.

Они посещали балы и танцевальные вечера, устраивали пикники или ездили верхом по окрестным холмам, и Буря на своем пони подскакивала между ними. На время отсутствия Шона Дирк перебирался в дом на Протеа-стрит, и Шон радовался, что Дирк теперь спокойно воспринимает его отъезды.

Наконец первые посадки акации были готовы к уборке. Шон намерен был использовать это как предлог, чтобы завлечь Руфь в Ледибург. Голдберги холодно встретили приглашение и оттаяли только тогда, когда Шон продемонстрировал письменное приглашение Ады, которая просила Руфь в течение недели быть ее гостьей. Шон объяснил, что это будет праздник первого сбора коры и начнется он в конце недели, а после он несколько месяцев не сможет уезжать из Ледибурга.

Ма Голдберг, которая в глубине души обрадовалась перспективе на целую неделю остаться одной с Бурей, слегка надавила на Бена, и тот очень неохотно согласился.

Шон решил, что с Руфью будут обращаться как с августейшей гостьей и это станет грандиозным завершением его ухаживания.

Глава 63

Один из крупнейших землевладельцев округа (и благодаря своим военным заслугам), Шон занимал высокое место в сложной социальной иерархии Ледибурга. Поэтому подготовка к приезду Руфи вызвала эпидемию волнений и любопытства, которая затронула весь Ледибург и его окрестности. Приглашения, разосланные Шоном, заставили женщин обратиться к своим гардеробам и корзинам для шитья, а фермеры со всей округи просили городских родственников и знакомых раздобыть приглашения и для них. Другие влиятельные представители общины, ревниво относящиеся к своему положению в обществе, предложили всем собираться в Лайон-Копе для развлечений в те три дня, что Шон оставил свободными от праздников. Шон неохотно согласился – у него на эти три дня были другие планы.

Аду и ее девушек завалили заказами на новые платья, но они все равно освободили половину дня и явились в Лайон-Коп, вооруженные метлами, пылесосами и банками лака и мастики. Шона и Дирка изгнали из дома. Они скоротали время, объезжая земли Шона в поисках места, где лучше всего организовать большую охоту, которая станет главным событием этой недели.

Мбежане во главе своего отряда зулусов расчистил землю вокруг дома от подлеска и вырыл ямы для барбекю.

Совет общины, заразившись общим возбуждением, провел тайное заседание, и члены совета, вооружившись наставлениями своих жен, постановили организовать официальную встречу Руфи Фридман на вокзале и в тот же день дать торжественный бал. Денниса Петерсена, который получил согласие Шона на устройство барбекю в вечер приезда Руфи, обрадовало разрешение произнести на вокзале приветственную речь.

Шон заглянул к Ронни Паю и вновь удивился, без возражений получив в долг еще тысячу фунтов. Ронни с довольством паука, вплетшего в сеть последнюю нить, выписал чек, и Шон тотчас отправился в Питермарицбург к ювелиру. Домой он вернулся на пятьсот фунтов беднее, но в его нагрудном кармане лежала коробочка с огромным бриллиантом в платиновом кольце. На станции его встречал Дирк. Шон бросил на него один-единственный взгляд и велел отправляться к городскому парикмахеру.

Вечером накануне приезда Руфи Шон и Мбежане внезапно набросились на Дирка и, невзирая на его протесты, потащили в ванную. Шона поразило огромное количество постороннего вещества, извлеченного из ушей Дирка, и то, с какой быстротой исчезает под действием мыла его загар.

На следующее утро вагон рывком остановился перед железнодорожным вокзалом, и Руфь увидела множество незнакомых людей, окруживших огороженное веревками место прямо перед ней. Только одна семья не присутствовала здесь, в толпе, где были все, включая юных леди и джентльменов в церковном облачении из Ледибургской средней школы.

Руфь неуверенно стояла на балконе своего вагона, слушая гул одобрительных замечаний и комментариев. Свой простой траурный наряд она оживила широкой розовой лентой на шляпе, розовыми перчатками и прозрачной розовой вуалью, которая окутывала ее фигуру, делая туманной и загадочной. Это было очень эффектно.

Убежденная, что произошло какое-то недоразумение, Руфь собралась уйти в купе, когда заметила депутацию, приближающуюся по огороженному веревками проходу. Депутацию возглавлял Шон. Руфь истолковала его мрачность как проявление сильнейшего замешательства и почувствовала необъяснимое желание расхохотаться. Тем не менее она лишь улыбнулась, когда Шон вышел на балкон и взял ее за руку.

– Руфь, мне ужасно жаль. Я ничего такого не хотел. Это само так вышло, – торопливо зашептал он и представил ей Денниса Петерсена, который степенно поднялся вслед за ним по ступенькам. Деннис повернулся к толпе и развел руками, как Моисей, вернувшийся с горы.

– Дамы и господа, граждане Ледибурга. Друзья, – начал он, и Шон понял, что речь займет не менее получаса. Он краем глаза посмотрел на Руфь и увидел, что та улыбается.

Шон страшно удивился, когда понял, что Руфи нравится происходящее. И немного успокоился.

– Я с огромным удовольствием приветствую в нашем великом городе эту прекрасную даму, друга одного из самых выдающихся…

Руфь незаметно вложила пальцы в руку Шона, и Шон еще больше успокоился. Он увидел на краю толпы Аду в широкополой шляпе и улыбнулся ей. Она одобрительно кивнула в сторону Руфи.

Следуя неведомому и необычному повороту своего красноречия, Деннис заговорил о станции фильтрования воды и о том, какую пользу принесет эта станция городу.

– Но, друзья мои, это лишь первый из проектов, задуманных вашим советом.

Он многозначительно помолчал.

– Браво, браво! – громко вмешался Шон и захлопал.

Аплодисменты подхватили в толпе, и Шон отстранил Денниса и занял его место на балконе.

– От имени миссис Фридман и своего благодарю вас за дружбу и гостеприимство.

И, оставив Денниса на балконе беспомощно всплескивать руками и молча открывать и закрывать рот, Шон повел Руфь вниз, наспех знакомя ее то с одним, то с другим, прихватил Аду и Дирка и усадил всех в экипаж.

Пока Шон и Мбежане укладывали багаж, Руфь и Ада расправили юбки и поправили шляпы, прежде чем встретиться взглядами.

– Шон предупреждал, но я не думала, что вы такая милая, – сказала Ада.

Зарумянившись от удовольствия и облегчения, Руфь порывисто протянула руку и коснулась руки Ады.

– Мне не терпелось познакомиться с вами, миссис Кортни.

– Если вы пообещаете звать меня Адой, я буду называть вас Руфью.

Раскрасневшийся Шон, тяжело дыша, поднялся в коляску.

– Давайте уносить ноги!

Эту неделю будут вспоминать много лет. Обычные рождественские празднества бледнели в сравнении с ней.

Хозяйки соперничали друг с другом, готовя горы еды по тщательно сохраняемым в тайне рецептам. В перерывах между готовкой они вели старые войны, начинали новые и тревожились о дочерях.

Молодые бычки соревновались в гимнастических залах и на поле для игры в поло, а потом на танцах. Дирк Кортни выиграл соревнование по установке палаток, а потом, капитан школьной команды по регби, в игре с командой Питермарицбургского колледжа потерпел сокрушительное поражение со счетом 0:30.

Барышни вели крайне жестокое соперничество, маскируя его краской на щеках и хихиканьем. Итогом стали разрыв трех помолвок и бушевавшие всю неделю скандалы.

Мужчины постарше снисходительно улыбались, пока, подкрепившись из бутылок, не отбросили свое достоинство и тоже не начали прыгать в танце, тяжело отдуваясь. Произошло три драки, но все между старыми недругами, и ничего примечательного в них не было.

Только одна семья держалась в стороне от праздника. И многие барышни скучали без Майкла Кортни.

Во время одного из кратких затиший Шон сумел оторвать Руфь от Ады и повел ее смотреть Лайон-Коп.

Она молча шла по пустым комнатам, задумчиво разглядывая их, а Шон тревожно шагал рядом, уверенный, что это неодобрительное молчание.

На самом деле Руфь была в экстазе – оболочка, великолепная оболочка для создания дома ждет, чтобы она ее оживила. И ни следа другой женщины. Руфь прекрасно представляла себе, какие шторы она повесит, как отлично будет смотреться персидский ковер, присланный ей дядей Исааком из Претории и пока лежащий в кладовке, как только она до блеска натрет этот желтый пол. Кухню, конечно, нужно полностью переделать, поставить двойную дровяную печь. Спальня…

Не в силах больше сдерживаться, Шон выпалил:

– Нравится?

Она медленно повернулась к нему, туман задумчивости исчез из глаз.

– О Шон! Это самый прекрасный дом в мире!

И в этот волнующий момент Шон сделал предложение, которое готовился сделать вечером.

– Руфь, ты выйдешь за меня?

И Руфь, которая собиралась поломаться и попросить времени на размышления, сразу ответила:

– О да!

Кольцо произвело на нее огромное впечатление.

Глава 64

Неделя закончилась устроенной Шоном охотой.

Шон и Дирк явились в дом на Протеа-стрит на рассвете. Они были в охотничьих нарядах; на дне повозки, в которую был впряжен мул, под ногами Шона лежали чехлы с ружьями. Шону потребовалось пятнадцать минут, чтобы перевести Руфь, Аду и ее девушек из дома в экипаж. Так хозяин гонит кур к дверям курятника.

Шон гнал их перед собой по тропе к карете, они шли медленно, болтая и прихорашиваясь. Уже почти у самой кареты какая-нибудь из них вдруг пронзительно вскрикивала и бежала в дом за забытым зонтиком или корзиной с вязанием, и все приходилось начинать сначала.

Когда это произошло в третий раз, Шон почувствовал, что в голове у него что-то лопнуло. Он взревел. Женщины замолчали, две из них, казалось, вот-вот заплачут.

– Не волнуйся так, дорогой, – попыталась успокоить его Ада.

– Я и не думаю волноваться, дорогая. – Голос Шона дрожал от усилий, необходимых, чтобы сдержаться. – Но пожалуй, начну, если на счет «десять» все не будут сидеть в карете.

Все уселись на счет «пять», и он отвез их к загонам для скота.

У загонов ждали кареты и мулы, фургоны выстроились длинной беспорядочной цепочкой; в них восседало все население округи Ледибурга. Шон проезжал мимо под приветствия и замечания. Один за другим экипажи выстроились за ним и длинной вереницей направились к ферме Махобос-Клуф. Большая охота началась.

В середине процессии кто-то заиграл на концертино, потом запел. Песня перескакивала от кареты к карете и сливалась со скрипом колес, топотом копыт и смехом.

Постепенно раздражение Шона рассеялось. На заднем сиденье пели девушки Ады. Дирк выпрыгнул из экипажа и с мальчишками из города побежал впереди процессии. Рука Руфи неуверенно легла на ногу Шона, и когда он повернулся к ней и улыбнулся, то увидел в ее ответной улыбке облегчение.

– Какой прекрасный день, Шон.

– Прости, я едва его не испортил, – ответил он.

– Вздор.

Она придвинулась к нему, и он неожиданно почувствовал себя счастливым. Вся подготовка стоила этого. Рядом негромко смеялась Руфь.

– Над чем смеемся? – Шон взял ее за руки.

– Ни над чем. Просто мне нравится смеяться. Посмотри, как вокруг зелено.

Она сказала это, чтобы отвлечь его, чтобы он отвернулся и она смогла разглядывать его лицо. Уловка сработала.

– Земля кажется такой молодой.

Когда он смотрел на землю, его взгляд смягчался. Ей была знакома эта мягкость. Теперь она знала множество его настроений и научилась вызывать или менять их. Он очень простой человек, но в простоте его сила. Он как гора, подумала Руфь.

Ты знаешь, какая она рано утром, когда восходит солнце. Знаешь, что, когда ветер с юга, вершину покроет туман, а вечером тени лягут на склоны определенным рисунком и ущелья покажутся темно-синими. Но ты знаешь также, что очертания горы не изменятся, никогда.

– Я люблю тебя, моя гора, – прошептала она, предвидя его удивление. – Я люблю тебя, муж мой, – добавила она.

– О! И я тебя люблю.

Теперь он испытывал смутное замешательство.

«Боже, так бы и съела его! Если потянуться к нему и поцеловать при всех…»

Втайне она наслаждалась этой мыслью.

– Что за проказу ты задумала? – тревожно спросил он.

Она считала, что он не может так точно угадывать ее мысли. Неожиданно гора показала – она понимает, что чувствует Руфь, глядя на эту гору.

– Да ничего, – ответила она смущенно. – Я ничего…

Но прежде чем она поняла, что он задумал, Шон полуобернулся, подхватил ее и усадил к себе на колени.

– Шон, нет! – ахнула она. Но ее протесты были заглушены.

Под смех девушек Ады и одобрительные крики и аплодисменты из других карет она брыкалась и вырывалась, одной рукой отталкивая его, а другой пытаясь удержать шляпу.

К тому времени как он опять посадил Руфь рядом с собой, волосы ее рассыпались, шляпа слетела, а щеки и уши пылали. Ее поцеловали очень крепко.

– Отличный выстрел, Шон!

– Автора! Автора!

– Арестуйте этого человека!

Крики и смех увеличивали ее смущение.

– Ты ужасен! – Руфь шляпой закрыла покрасневшее лицо. – При всех!

– Это ненадолго удержит тебя от проказ, моя девочка!

И неожиданно она потеряла уверенность в очертаниях этой горы.

Кавалькада свернула с главной дороги и двинулась по проселку; разбрызгивая грязь, она поднялась на противоположный берег и растянулась под деревьями. Слуги, которые ждали с вечера, взяли хозяйских лошадей, когда те остановились.

Из каждого экипажа выгрузилось множество шумных детей и собак, затем чинно вышли взрослые. Женщины без колебаний направились к двум большим палаткам, воздвигнутым среди деревьев; мужчины выгрузили ружья, патроны и начали собирать свое оружие.

На переднем сиденье фургона Шон раскрыл кожаную сумку, лежавшую у ног, и пока его руки автоматически вставляли на место стволы дробовика, позволил себе с некоторым удовлетворением взглянуть на приготовления.

Он выбрал это место не только потому, что высокая сирень давала тень, а внизу расстилался ковер опавшей листвы, не только из-за близости журчащего ручья, где можно напоить лошадей, но и потому, что оно располагалось в пятнадцати минутах ходьбы от ближайших загонщиков.

Несколькими днями раньше зулусы под командой Мбежане расчистили подлесок между деревьями, поставили палатки и складные столы, выкопали ямы для барбекю и даже устроили два незаметных туалета так, чтобы их не было видно из лагеря. Теперь в ямах для костров горели огромные длинные бревна; к полудню они догорят и превратятся в слой раскаленных углей. Столы, за которыми уже хлопотали женщины, были завалены едой. В той стороне кипела бурная деятельность, в основном разговоры.

От других вагонов к Шону постепенно тянулись мужчины, застегивая оружейные пояса, взвешивая на руках ружья, небрежно разговаривая друг с другом, чтобы скрыть возбуждение.

По указанию Шона Дирк собрал ребят, которые были слишком молоды, чтобы стрелять, но уже достаточно выросли, чтобы не оставаться с женщинами. Эти даже не пытались скрыть свое волнение.

Размахивая зулусскими боевыми дубинками, они проявляли все признаки того, что вот-вот пустятся во все тяжкие. Один маленький мальчик уже плакал, получив удар такой дубинкой.

– А ну замолчите все! – крикнул Шон. – Дирк отведет вас к загонщикам. Но помните: как начнется охота, держитесь на одной линии и делайте, что говорят. Если поймаю кого-нибудь бегущего или вышедшего из линии, прибью. Понятно?

Кричать пришлось долго, и когда Шон закончил, его лицо было красным от гнева. Это придало веса его словам; ответил уважительный хор:

– Да, мистер Кортни.

– Тогда брысь!

С криками, гоняясь друг за другом, они побежали меж деревьев, и в лагере воцарилось относительное спокойствие.

– Мой Бог, эти мальчишки не только быка – слона и льва заставят в панике улепетывать, – сухо заметил Деннис Петерсен. – А где наши позиции?

Сознавая, что полностью завладел их вниманием, Шон немного затянул с ответом.

– Вначале погоним от Эландс-Клуфа, – объявил он. – Мбежане и двести зулусов ждут сигнала. Стрелки займут позиции на дальней окраине Клуфа.

Шон помолчал.

– Где мы расположимся?

– Терпение, терпение, – успокаивал Шон. – Я знаю, что можно не напоминать о правилах безопасности, но… – И он немедленно начал: – Никаких ружей, только дробовики. Стрелять только прямо перед собой в пределах сорока пяти градусов, никаких выстрелов в стороны. В особенности это относится к вам, преподобный. – Упомянутый джентльмен, известный своей порывистостью, смутился. – Мой свисток означает, что загонщики слишком близко и все оружие нужно немедленно разрядить.

– Уже поздно, Шон. Давай начинать.

– Хорошо, – согласился Шон. – Я займу позицию в центре. – Все одобрительно зашумели. Это справедливо – самый лакомый кусочек достается тому, кто организовал охоту; тут уж никто не возражает. – Слева от меня в таком порядке. Преподобный Смайли, поскольку Всемогущий явно пошлет большую часть добычи ему и я смогу этим попользоваться.

Взрыв смеха. Преподобный колебался между ужасом (такое богохульство!) и радостью (вот повезло!).

– Затем Ронни Пай, Деннис Петерсен, Ян Вермаак, Джеральд и Тони Эразмусы (вы двое ведите себя по-братски), Ник…

Шон читал имена по списку, который держал в руке. Этот строгий порядок отражал социальный ранжир Ледибурга, правильное и точное уравновешивание богатства и влияния, популярности и возраста. Список готовил не Шон, он только поместил себя в его середину. Ада справедливо не доверяла его социальной проницательности.

– О левом фланге все.

Шон поднял голову от листка. Он был так поглощен чтением, что не заметил внезапно установившейся атмосферы напряженного ожидания. Одинокий всадник пересек брод и вел своего великолепного жеребца к лагерю. Он неслышно спешился, и слуги увели его лошадь. А сам он с дробовиком в руках направился к фургону Шона.

Шон увидел его. Удивленно вздрогнул, потом, испытывая душевный подъем, широко улыбнулся.

– Гарри, рад, что ты появился! – закричал он, но лицо Гарри оставалось бесстрастным. Он коротко кивнул.

«Ну, по крайней мере он пришел, – радовался Шон. – Первый шаг сделан. Теперь моя очередь».

– Можешь занять первую позицию справа от меня, Гарри.

– Спасибо.

Гарри улыбнулся, но это была на удивление холодная гримаса. Он отвернулся и заговорил с соседом. Гул разочарования прокатился по толпе. Все ожидали чего-нибудь необычного. Все знали о вражде между братьями Кортни и об окружавшей эту вражду тайне. Теперь, когда напряжение разрядилось, все снова стали слушать Шона. Шон дочитал список и спрыгнул с фургона, и толпа немедленно стронулась. Шон поискал взглядом Гарри и увидел его далеко впереди, во главе процессии.

Длинная цепочка людей вытянулась вдоль пешеходной тропы, ведущей к Эландс-Клуфу.

Люди, сгорая от нетерпения, шли быстро. Шон понял, что, если не побежит, не сможет опередить их и догнать Гарри.

«Подожду, пока не подойдем к загонщикам, – решил он. – Боже, какое замечательное завершение недели! У меня есть Руфь, а теперь я могу вернуть брата и с ним Майкла».

С возвышения Шон посмотрел на Эландс-Клуф. Глубокая долина две мили длиной и в этом конце пятьсот ярдов шириной, она постепенно поднимается, пока не теряется в окружающих высотах. Вся долина заросла густым зеленым кустарником, на первый взгляд совершенно непроходимым; из него, силясь подняться к солнечному свету, торчит несколько деревьев.

Лианы и вьюнки, точно щупальца гигантского спрута, тянутся из кустов, чтобы стащить деревья вниз. Здесь, наверху, воздух сухой и здоровый, но внизу пахнет влажной землей и гниющими растениями.

Словно не желая спускаться в жару Клуфа, охотники собрались на отроге.

Заслоняя глаза от света, они смотрели наверх, в начало ущелья, где загонщики казались цепью темных точек на зелени.

– Вон дети, – показал кто-то.

Дирк вел свою шайку вдоль возвышения над Клуфом.

Шон направился к брату.

– Ну, Гарри, как дела в Тёнис-краале?

– Неплохо.

– Я читал твою книгу. Прекрасно! Она определенно заслужила прием, оказанный ей в Лондоне. Лорд Кейстербрук написал мне, что твоя заключительная глава дала военному министерству много поводов для раздумий. Молодчина, Гарри.

– Спасибо.

Но ответил Гарри холодно. И не сделал попытки продолжить разговор.

– Майкл не пошел с тобой?

– Нет.

– Почему, Гарри?

И Гарри впервые улыбнулся – холодно, презрительно.

– Не захотел.

– О! – На лице Шона на мгновение промелькнула боль, потом он повернулся к окружающим. – Хорошо, джентльмены, идем вниз.

Все тихо стояли на своих местах в цепи – в полумраке и удушливой жаре. Каждый видел среди листвы, вьющихся растений и упавших деревьев неопределенный силуэт соседа. Иногда отчетливо выделялись очертания шляпы, случайный отблеск солнца на ружье, рука человека в прорехе среди темной листвы. Тишину, такую же тяжкую, как жара, нарушали нервный шорох ветвей, торопливо заглушенный кашель, щелчок затвора.

Шон положил палец на оба курка своего дробовика, оттянул их назад, поднял оба ствола и выстрелил дуплетом. Он услышал глухое эхо выстрелов, отразившееся от стен долины. И снова наступила тишина.

Он стоял неподвижно, старательно прислушиваясь, но различил только гудение насекомого и резкий крик испуганной песчанки. Шон пожал плечами – расстояние в две мили и плотная стена растительности совершенно заглушают голоса загонщиков и грохот палок, которыми они бьют по кустам. Но они идут, в этом он уверен, они услышали его сигнальный выстрел. Он представлял себе, как они цепью движутся вниз, двести черных людей вперемежку с белыми мальчиками, и распевают риторический вопрос, древний, как сама охота.

– Эйапи?

Повторяется снова и снова, с ударением на первом слоге слова.

– Эйапи? Куда идешь?

А между ним и загонщиками в спутанных дебрях буша возникает первое тревожное шевеление. Грациозные тела, серые в пятнах, поднимаются со своих тайных лежбищ на опавшей листве. Копыта, заостренные и узкие, глубоко вонзаются в мягкие листья, их вгоняет тяжесть напряженных мышц. Уши настораживаются, глаза как влажный черный атлас, блестящие черные носы дрожат, принюхиваясь, закрученные рога прижимаются к спине. Все тело словно готовится к полету.

Ощущая слабый запах пороха, Шон открыл ударный механизм своего дробовика, и пустые гильзы вылетели на траву – казенник опустел. Шон достал с пояса патроны, вложил в казенник, защелкнул дробовик и взвел курки.

Теперь им уже пора сняться с места. Сначала идут самки, рыжие, коричневые, спускаются по долине с длинноногими пятнистыми детенышами. Затем самцы, инконки, черные, большие и неслышные, как тени; они бегут, прижимая рога к спине. Уходят от криков и шума, уводят подруг и потомство подальше от опасности, прямо к подстерегающим стволам.

– Я что-то слышал!

Голос преподобного Смайли звучит так, словно его душат; вероятно, виноват белый воротничок, который кажется в полутьме бледным пятном.

– Замолчите, болван!

Этим выговором Шон поставил под угрозу свои шансы на удачный исход, но он зря тревожился из-за последствий: его слова заглушил грохот двойного выстрела из дробовика Смайли, такой неприлично громкий и неожиданный, что Шон подпрыгнул.

– Попали? – спросил Шон чуть дрожащим голосом. – Преподобный, свалили?

Сам Шон ничего не видел и не слышал ничего такого, что даже при сильном напряжении воображения позволило бы заподозрить присутствие лесной антилопы.

– Боже, я готов поклясться… – замогильный голос Смайли. – Думаю, я опять ошибся.

Всегда одно и то же, смиренно подумал Шон.

– Если не хватит патронов, дайте мне знать, – негромко сказал он и улыбнулся оскорбленному молчанию Смайли. Выстрелы должны были повернуть добычу к загонщикам, теперь антилопы мечутся в поисках спасения. Возможно, они попытаются пройти по флангам. И, словно подтверждая мысли Шона, слева загремел дробовик, потом еще, и два выстрела послышались справа.

Началась настоящая потеха.

В наступившей короткой тишине Шон услышал загонщиков, их возбужденные крики звучали приглушенно, но настойчиво.

Быстрое движение впереди за сетью ветвей, мелькание темно-серого пятна. Шон повернул ствол и выстрелил, приклад ударил в плечо, в подлеске поднялся топот, шум, точно что-то катилось и дрыгалось.

– Попал! – воскликнул Шон. В кустах показались дергающиеся голова и плечи полувзрослого самца. Он лежал с открытым ртом, истекал кровью, бился на земле, на темных листьях. Грохот милосердного выстрела – и он затих. В голове маленькие отверстия пулевых ран, веки дрожат, возвещая смерть, из ноздрей – быстрый поток крови.

А вокруг грохот выстрелов, крики загонщиков и ответные крики стрелков, паническое бегство и треск кустов впереди.

Инконка – большой, с изогнутыми рогами, черный, словно адский пес, с выпуклыми блестящими глазами – выбежал на поляну и остановился, высоко подняв голову, расставив передние ноги, тяжело дыша, обезумев от ужаса.

Наклониться вперед, держа вздымающуюся грудь на мушке, и выстрелить. Тяжелая отдача и синий дым.

На таком расстоянии сбить одним выстрелом. Чисто, быстро, зверь не бьется и не бежит.

– Попал!

Еще один, ослепнув от паники, вылетает к линии стрелков прямо перед Шоном. На этот раз самка с теленком, пусть уходит.

Самка увидела Шона и свернула налево, в щель между Шоном и Гарриком. Когда она повернула, Шон посмотрел ей вслед и увидел брата.

Гаррик покинул свою позицию и подошел к Шону. Он слегка пригнулся, держа оружие обеими руками, взведя оба курка и не отрывая взгляда от Шона.

Все начальные стадии загона Гаррик терпеливо ждал. Ствол дерева, на котором он сидел, был мягким, прогнил, порос мхом и оранжевыми и белыми языками грибов. Из внутреннего кармана куртки Гарри достал фляжку, украшенную камелиями. От первого глотка заслезились глаза и онемел язык, но Гарри с трудом проглотил бренди и опустил фляжку.

«Он отобрал у меня все, что у меня в жизни было дорогого. Ногу».

Гарри посмотрел, как неподвижно лежит перед ним протез с погрузившейся в листву и плесень пяткой. Он снова сделал быстрый глоток, закрыв глаза, чтобы не слезились от обжигающего вкуса бренди.

«Жену». Перед его покрасневшими глазами снова встала Энн – такая, какой оставил ее Шон: в разорванной рубашке, с разбухшими, разбитыми губами.

«Мою мужскую суть. Из-за того, что сделал тогда Шон, Энн ни разу не позволила мне коснуться ее тела. До сих пор у меня была надежда. Но сейчас мне уже сорок, а я девственник. Слишком поздно.

Положение. Если бы не Шон, эта свинья Ачесон никогда бы не вышвырнул меня.

А теперь он забирает у меня Майкла».

Он вспомнил предчувствие катастрофы, которое возникло, когда Энн рассказала ему, что видела Майкла и Шона вместе в Тёнис-краале. Тогда все и началось, и каждый мелкий случай усиливал напряжение. То, как Майкл смотрел на поблекшие записи в переплетенной в кожу книге записи скота. «Это почерк дяди Шона?»

А старое поношенное седло, которое Майкл нашел на чердаке конюшни? Мальчик с любовью отполировал его, зашил дыры, прикрепил новые стремена и целый год им пользовался. Пока Гарри не заметил инициалы, вырезанные в коже. «ШК». В ту же ночь Гарри бросил седло в жерло котла для нагревания воды.

Восемь месяцев назад, в двадцать первый день рождения Майкла, Гарри пригласил его в обшитый деревом кабинет в Тёнис-краале и неохотно рассказал об оставленном ему Шоном наследстве.

Майкл долго читал потертый документ, читал медленно, шевеля губами. Потом поднял голову и чуть дрожащим голосом спросил:

– Дядя Шон отдал мне половину Тёнис-крааля еще до моего рождения? Но почему, папа? Почему?

Гарри не нашел что ответить.

Последняя неделя стала кульминацией. Потребовались объединенные усилия Гарри и Энн, угрозы и просьбы, чтобы помешать Майклу ответить на приглашение Шона. Потом мальчишка-зулус, которому было поручено следить за Майклом и немедленно доносить Гарри, если Майкл пересекал границы Тёнис-крааля, сообщил, что каждый вечер Майкл поднимается на откос и сидит там до темноты, глядя в сторону ранчо Лайон-Коп.

«Я его потеряю. Он мой сын, хоть и зачал его Шон. Но он мой сын, и Шон отберет у меня и его, если я ему не помешаю.

Если не помешаю».

Гарри поднес к губам фляжку и с удивлением обнаружил, что она пуста. Тогда он завинтил пробку и спрятал фляжку в карман.

Вокруг началась стрельба и крики. Он взял со ствола свой дробовик и зарядил его. Потом встал и взвел курки.

Шон увидел, как он подходит, медленно, прихрамывая, горбясь и не пытаясь отводить задевающие за лицо ветки.

– Не мешай, Гарри. Стой на месте – ты оставляешь брешь в линии.

И тут он заметил выражение лица Гарри. Казалось, кожа плотно обтянула кости его щек и нос, так что ноздри побелели. Челюсть нервно дергалась, на лбу выступила испарина. Гарри выглядел больным и смертельно испуганным.

– Гарри, что с тобой?

Встревоженный Шон направился к брату и остановился как вкопанный. Гарри поднял ружье.

– Прости, Шон. Но я не позволю тебе отобрать его у меня, – сказал он. Шон видел только пустые глазницы стволов и под ними белые от напряжения пальцы Гарри, сжимавшие дробовик. Один палец лежал на курках.

И тут Шон испугался. Он стоял неподвижно – ноги под ним отяжелели и отнялись.

– Я должен, – прохрипел Гарри. – Должен, иначе ты заберешь его. Ты и его уничтожишь.

Ноги Шона от страха подгибались, стали неуклюжими и медлительными. Шон повернулся и, не оглядываясь, пошел на свое место. Мышцы его спины до боли напряглись в ожидании выстрела.

Теперь загонщики были близко – он слышал, как они кричат и бьют по кустам. Шон поднес к губам свисток и трижды резко свистнул. Крики стихли, и в наступившей тишине Шон услышал за собой звук – то ли всхлип, то ли крик боли.

Шон медленно, постепенно, рывками повернул голову и оглянулся. Гарри ушел.

У Шона задрожали ноги, мышцы на бедре судорожно задергались. Он опустился на мягкий ковер опавшей листвы. А когда закуривал, пришлось держать спичку обеими руками, чтобы пламя не колебалось.

– Папа! Папа! – На маленькую поляну вылетел Дирк. – Папа, сколько ты добыл?

– Двух, – ответил Шон.

– Всего двух? – В голосе Дирка звучали разочарование и стыд. – Даже преподобный Смайли тебя побил. У него четыре!

Глава 65

На следующий день Руфь возвращалась в Питермарицбург. Шон настоял на том, что будет сопровождать ее. Ада, Дирк и десяток друзей, которые за эту неделю появились у Руфи, провожали их на вокзале. Шон пытался оторвать Руфь от беседы, которую в преддверии расставания затеяли дамы. Его напоминания: «Тебе лучше подняться в купе, дорогая!» и «Уже поднят флаг!» – оставляли без внимания, и наконец он вынужден был взять Руфь за руку и довести до дверей вагона. Ее голова тут же появилась в окне, и беседа возобновилась с того самого места, на котором прервалась. Шон уже собрался последовать за Руфью, когда увидел Дирка. И виновато понял, что всю неделю не обращал на сына внимания.

– Веселей, Дирк! – сказал он. Мальчик бросился к нему и обхватил руками за шею.

– Дирк, я завтра вернусь.

– Я хочу с тобой.

– Тебе завтра в школу.

Шон пытался оторвать от себя руки Дирка. Женщины смотрели на это молча, и Шон почувствовал, что краснеет. Боже, ведь парень уже не младенец, ему скоро пятнадцать. Шон пытался скрыть раздражение. Он прошептал:

– Перестань. Что о тебе подумают?

– Возьми меня с собой, папа! Пожалуйста, возьми! – кричал Дирк.

Раздался свисток, и женщины сразу отвернулись, с облегчением переговариваясь.

– Думаешь, я буду тобой гордиться, если ты так себя ведешь? – сердито говорил Шон. – Веди себя прилично, пожми мне руку.

Дирк схватил его руку, и на его глазах выступили слезы.

– Прекрати немедленно!

Шон резко повернулся и вскочил в вагон; поезд дернулся и пополз вдоль перрона.

Дирк сделал несколько неуверенных шагов вслед составу и остановился – плечи его дрожали, глаза не отрывались от лица Шона в окне.

– Папа завтра вернется, Дирки.

Ада успокаивающе положила руку ему на плечо.

– Он меня не любит, – прошептал Дирк. – И никогда не любил…

– Конечно, любит, – быстро перебила Ада. – Просто сейчас…

Но Дирк не стал ждать, когда она договорит. Он стряхнул ее руку, повернулся, спрыгнул с платформы на рельсы, нырнул под проволочную изгородь за рельсами и побежал по полю, чтобы перехватить поезд, когда тот будет медленно поворачивать к откосу.

Он бежал с перекошенным лицом, размахивая руками в такт бегу, жесткая трава била его по ногам, а впереди поезд горестно засвистел и начал подъем у плантации Ван Эссена.

Поезд прошел в пятидесяти ярдах перед Дирком, набирая скорость, чтобы одолеть подъем на откос. Дирку его не догнать, хотя вагон Шона последний. Все равно не догнать.

Он остановился, тяжело дыша, стараясь хоть краем глаза увидеть отца, но в окне отцовского купе было пусто.

– Папа! – закричал Дирк, и его голос потонул в стуке колес на стрелках и шипении пара. – Папа! – Он отчаянно замахал руками. – Папа, это я! Я, Дирк!

Купе Шона медленно проползло мимо него, и на мгновение Дирк заглянул внутрь.

Шон боком двигался к окну, он наклонился вперед, ссутулив плечи, а в его объятиях была Руфь. Ее голова была запрокинута, шляпа слетела, темные волосы растрепались. Она смеялась, сверкали глаза и белые зубы. Шон наклонился еще ниже и припал к ее рту своим. Вагон прошел мимо.

Дирк застыл с поднятыми руками. Потом медленно опустил их. Напряжение в губах и глазах ушло. Взгляд утратил всякое выражение; мальчик смотрел, как поезд, пыхтя, поднимается на откос, чтобы, торжественно выпустив напоследок столб пара, исчезнуть с горизонта.

Дирк перешел через пути и нашел тропу, поднимавшуюся в холмы. Один раз он большими пальцами вытер слезы со щек. Потом остановился и стал следить за жуком, ползущим у его ног. Навозный жук размером с большой палец, блестяще-черный, как демон, толкал шарик коровьего навоза втрое больше его самого. Стоя на задних лапках, толкая передними, он катил перед собой правильный навозный шар. Не обращая внимания ни на что, кроме потребности закопать шар в укромном месте и отложить в него яйца, жук шел к своей цели.

Носком ботинка Дирк отбросил шар в траву. Жук, оказавшийся лишенным смысла своего существования, стоял неподвижно. Потом начал поиски. Вперед и назад, царапая блестящим панцирем жесткую землю.

Дирк бесстрастно следил за этой лихорадочной деятельностью, его лицо оставалось спокойным и прекрасным. Он поднял ногу и наступил на жука.

Дирк чувствовал, как жук ворочается у него под ногой, пока его панцирь не лопнул и оттуда не вырвалась жидкость табачного цвета.

Дирк переступил через жука и пошел на холм.

Вечером он сидел один. Руками обхватил ноги, лбом уткнулся в колени. Сквозь ветви акаций пробивался лунный свет, такой же холодный, как чувства, от которых заледенел Дирк. Он поднял голову. Лунный свет, падая на лицо сверху, подчеркивал его совершенство. Ровный, широкий, высокий лоб, темные линии бровей по сторонам большого, но тонко вылепленного носа. Только рот болезненно сжат – от холодной нестерпимой боли.

– Ненавижу его, – шептал он, но болезненная складка губ не пропадала. – И ее ненавижу. Он больше не думает обо мне… он думает только об этой женщине.

Дыхание вырывалось со свистом – это был звук отчаяния.

– Я всегда старался показать ему… Никому другому, только ему, но ему все равно. Почему он не понимает, почему? Почему? Почему?

Он дрожал как в лихорадке.

– Я ему не нужен. Он равнодушен ко мне.

Дрожь прекратилась, линия губ теперь выражала не боль, а ненависть.

– Я ему покажу. Если я ему не нужен, я ему покажу.

И он, словно грязь, выплюнул слова:

– Ненавижу его.

Вокруг шумели на ветру акации. Дирк вскочил и побежал по освещенной луной дороге в глубь плантаций Лайон-Копа.

Мангуст, охотившийся у дороги, увидел его и, точно маленькая серая белка, взлетел на дерево. Но Дирк, подгоняемый ненавистью, бежал все быстрее, и его дыхание вырывалось в такт бегу. В лицо ему дул сухой восточный ветер – нужный ветер. Его месть полетит на крыльях этого ветра.

– Теперь увидим, – кричал он на бегу. – Я не нужен тебе, ну так получай!

Акации и ветер отвечали ему словно множеством далеких голосов.

На втором перекрестке он повернул направо и углубился в сердце плантации. Дирк бежал двадцать минут и остановился, когда начал задыхаться.

– Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты!

Голос отрывисто вырывался из пересохшего рта.

– Будь ты проклят.

Он сошел с дороги и углубился в посадки. Ветви этих двухлетних деревьев, еще не прореженных, цеплялись за Дирка, стараясь удержать его, хватали за одежду, словно руки нищего попрошайки. Но он отбрасывал их и шел дальше, пока не оказался в самой глубине.

– Здесь! – хрипло сказал он и опустился на колени под мягкий треск и шуршание небольших прутиков и листьев, укрывавших землю.

Согнутыми пальцами он сгребал ветки, всхлипывал и бормотал, почти бессвязно:

– Сухое, все сухое… я тебе покажу… раз я тебе не нужен… Все, что я ради тебя делал… Ненавижу… О папа! Почему? Почему ты…

Загремел спичечный коробок. Дважды Дирк зажигал спичку, и дважды она ломалась у него в руках. Третья вспыхнула голубым пламенем, разбрасывая крошечные серные искры, и превратилась в небольшой желтый язык пламени, плясавший в сведенных ладонях.

– Ну так получи!

Он бросил зажженную спичку в собранную груду веток. Спичка полыхнула, едва не погаснув, но потом разгорелась и подожгла пучок сухой травы.

Мгновенно пожранная огнем, трава исчезла, и тут же загорелся листок, а на прутьях появились яркие оранжевые точки пламени. Первые крошечные огоньки разрастались, вверх взлетел горящий лист.

Пламя радостно устремилось в лицо Дирку, и он попятился.

Он больше не всхлипывал.

– Папа, – прошептал он, когда пламя лизнуло нависающую ветку с живой листвой. Порыв ветра раздул огонь и разбросал золотые искры по соседним деревьям.

– Папа.

Голос Дирка звучал неуверенно, он стоял и нервно вытирал руки о куртку.

– Нет.

Дирк удивленно покачал головой. Саженец перед ним вспыхнул, огонь мягко шептал.

– Нет! – закричал Дирк. – Я этого не хотел…

Но его голос заглушил пистолетный треск пламени, шепот перешел в рев.

– Перестань! – кричал Дирк. – Боже, я не хотел этого. Нет! Нет!

Он прыгнул вперед, в яркое пламя, стал неистово топтать горящие ветви, разбрасывать их, а они, падая, создавали десятки новых очагов пожара.

– Перестань! Пожалуйста, перестань!

Он цеплялся за горящее дерево, пока жар не отогнал его. Он подбежал к другому саженцу, сорвал с него пышную ветку, стал бить ею огонь, всхлипывая. Раздуваемое западным ветром, красное, оранжевое и черное пламя распространялось среди деревьев, и Дирк остался один в дыму и летящем пепле.

– О папа, прости! Я не хотел.

Глава 66

Ставень стучал на ветру, но Майклу Кортни не спалось не только по этой причине. Он чувствовал себя в ловушке, прикованный цепями верности, которые не мог разорвать; он отчетливо ощущал угнетающее мрачное давление Тёнис-крааля – дом теснил его.

Тюрьма, обитель горечи и ненависти.

Он беспокойно ворочался в постели, а ставень стучал и стучал.

Наконец Майкл отбросил покрывало, и под его шагами заскрипели половицы.

– Майкл.

Голос из соседней комнаты, пронзительный, подозрительный.

– Да, мама.

– Ты куда, дорогой?

– Ставень провис. Хочу закрыть.

– Надень что-нибудь, дорогой. Простудишься.

Задыхаясь, потея, ощущая физическую тяжесть, Майкл чувствовал, что должен выйти из этого дома в холодную свободу ветра и ночи. Он быстро, но бесшумно оделся и, неся обувь в руках, вышел по длинному коридору на большую переднюю террасу.

Отыскав ставень, он закрепил его, потом сел на ступени и обулся, прежде чем выйти во двор и пройти через лужайки. Он стоял на нижней террасе садов Тёнис-крааля, а вокруг вздыхал и качал деревья западный ветер.

Стремительность ветра усиливала непоседливость юноши: уйти из долины, подняться на откос. Майкл пошел мимо загонов к конюшне. Но вдруг остановился, застыв на полушаге. За холмом, в стороне Лайон-Копа, виднелось оранжевое сияние.

Майкл побежал, на бегу будя конюхов.

Он распахнул одно стойло и, подбегая к лошади, сорвал с колышка узду. Торопясь, он неловко вложил удила в рот лошади и затянул подпругу. Потом вывел лошадь во двор, где уже стояли проснувшиеся недоумевающие конюхи.

– Пожар! – Майкл показал на холмы. – Созовите всех и приведите помощь. – Он вскочил на неоседланную лошадь и осмотрел всех. – Приведите всех людей, приведите мулов и фургон. И приходите как можно быстрей.

Он ударил лошадь пятками и умчался со двора, наклоняясь вперед, к холке.

Семьдесят минут спустя Майкл остановил лошадь на верху откоса. Лошадь тяжело дышала. Еще пять миль; на плантациях Лайон-Копа лежит круг огня, яркий даже на фоне забрезжившего рассвета. Над ним черное облако, оно поднимается, и ветер разносит его, закрывая звезды.

– О Боже, дядя Шон!

Восклицание прозвучало криком физической боли, и Майкл снова погнал лошадь вперед. Безжалостно провел ее вброд через Бабуинов ручей, так что вода показалась взрывающимся льдом, потом вверх по противоположному берегу и вдоль холмов.

Кобыла шла сбивчивым галопом, когда Майкл пригнал ее во двор фермы Лайон-Копа.

Здесь уже стояли фургоны и множество черных с топорами. Майкл так резко остановил лошадь, что она чуть не упала.

– Где нкози? – крикнул он, узнав в рослом зулусе личного слугу Шона.

– Уехал в Питермарицбург.

Майкл спрыгнул с лошади и отпустил ее.

– Пошли человека в город за помощью.

– Уже, – ответил зулус.

– Надо перегнать скот из верхних загонов, вывести лошадей из конюшни, огонь может прийти сюда, – продолжал Майкл.

– Я уже послал женщин сделать все это.

– Ты молодец. А теперь пошли.

Зулусы садились в фургоны, сжимая топоры с длинными рукоятями. Майкл и Мбежане побежали к переднему фургону, и Майкл взял вожжи. В этот миг во двор въехали два всадника.

В темноте он не видел их лица.

– Кто здесь? – крикнул Майкл.

– Бростер и Ван Вик!

Ближайшие соседи.

– Слава Богу! Возьмете другие фургоны?

Они спешились и пробежали мимо Майкла.

Майкл встал, широко расставив ноги, расправил плечи, взмахнул хлыстом и громко щелкнул им над головами передних мулов. Те натянули постромки, фургон покачнулся и загремел, выезжая со двора.

Галопом мчась по главной подъездной дороге к плантации, они встретили зулусских женщин с детьми со всей округи, направляющихся к ферме; мягкими голосами те здоровались с мужчинами и желали им быть резвыми как ветер.

Но Майкл их едва слышал – он стоял, не отрывая взгляда от столба огня и дыма, вздымавшегося из самого сердца плантации Шона.

– Эти деревья мы посадили два года назад, – заговорил рядом с ним Мбежане. – Но огонь приближается к старшим деревьям. Нельзя надеяться остановить его здесь.

– Тогда где?

– По эту сторону деревья моложе, а дорога шире. Можно попробовать здесь.

– Как тебя зовут? – спросил Майкл.

– Мбежане.

– Я Майкл, племянник нкози.

– Знаю, – кивнул Мбежане и продолжал: – Поверни на следующем перекрестке.

Они подошли к перекрестку. На участке впереди росли молодые деревья десять футов высотой, толщиной в руку мужчины – сплошная масса темной листвы и переплетенных веток. Далеко за ними на границе огня стояла высокая зрелая акация. Над ней возвышалась стена искр и темного дыма, она быстро приближалась по ветру. При такой скорости огонь доберется сюда через час.

Такой огонь с разгону перепрыгнет дорогу в тридцать – сорок футов шириной; нужно рубить молодые акации, чтобы просвет вырос до семидесяти футов.

Майкл свел фургон с дороги и остановил мулов. Он спрыгнул, встречая остальные подходящие фургоны.

– Отъезжайте на двести ярдов, пусть ваши рабочие начинают рубить, валите акации со стороны огня, нужно расширить просеку. Я со своими начну здесь, – крикнул он Ван Вику.

– Хорошо.

– Мистер Бростер, отправляйтесь в конец участка и идите нам навстречу, срубайте деревья полосой в тридцать футов.

Не сказав ни слова, Бростер уехал. Эти мужчины вдвое старше Майкла без споров признали его право командовать.

Выхватив топор у ближайшего зулуса и на бегу отдавая распоряжения, Майкл кинулся к молодым акациям. Все столпились вокруг него. Майкл выбрал дерево, занял нужную позицию и взмахнул топором, описавшим широкую горизонтальную дугу. Дерево вздрогнуло от удара и обрушило на него дождь листьев. Майкл перехватил топор и ударил с противоположной стороны. Лезвие рассекло мягкую древесину, дерево устало поникло, покорно застонало и легло на землю. Майкл переступил через него и подошел к следующему. Вокруг него вдоль дороги растянулись зулусы, ночь сотрясали удары их топоров.

На протяжении следующего получаса четырежды подъезжали свежие фургоны, полные людей; их вели соседи Шона, и вскоре любовно посаженные и нежно оберегаемые акации Шона рубили триста человек.

Плечом к плечу, молча, лихорадочно рубили – и сразу двигались дальше.

Послышался крик боли, и Майкл, оглянувшись, увидел, как два зулуса несут к дороге третьего; у него небрежным ударом топора была наполовину перерублена нога.

Один из соседей побежал к раненому, а Майкл вернулся к уничтожению плантации.

Ударить, поменять руки, снова ударить – и дерево покачнется. Оттолкнуть его и сквозь путаницу ветвей пробиться к следующему. Снова взмахнуть топором, чувствуя сладкий запах сока, чувствуя боль в плечах и ладонях от лопнувших волдырей.

И вдруг другой запах, принесенный ветром. Острый запах дыма.

Майкл остановился и осмотрелся. Люди по обе стороны от него прекратили работу; на их обнаженных черных потных телах играли блики огня; опираясь на топоры, они смотрели, как четырехсотярдовый фронт огня с ревом катится к ним. Они ощущали жар горящего соснового леса и завороженно смотрели на яркое великолепие цветов оранжевого и красного.

Постепенно удары топоров смолкли по всей линии – люди прекращали работу и смотрели, как это жуткое чудовище приближается к ним. Огонь ясно освещал их лица – на всех был ужас.

Теперь они ощутили жар; от волн горячего воздуха растительность съеживалась перед огнем; неожиданно порыв ветра принес облако черного дыма и скрыл людей друг от друга. Дым рассеялся так же быстро, как налетел, оставив людей кашлять и задыхаться.

– Назад! Назад к дороге! – закричал Майкл, и его крик подхватили по всей линии. Они отходили по пояс в зарослях и, небольшими удрученными группами собираясь вдоль дороги, беспомощно стояли с топорами в руках. На лицах людей был страх перед огнем и дымом.

– Берите ветки, сбивайте огонь! – попытался развеять их апатию Майкл. – Вытянитесь цепью по краю.

Он пробежал вдоль дороги, строя всех в шеренгу, проклиная собственный страх.

– Идемте, пламя стихнет, когда дойдет до поваленных деревьев. Закрывайте лица, обматывайте рубашками. Эй, не стойте без дела!

С новой решимостью все вооружились зелеными ветками и выстроились вдоль дороги.

Стояли молча; от огня было светло как днем; черные лица оставались бесстрастными, белые раскраснелись от жары и тревоги.

– Думаете, мы сможем?.. – начал Майкл, останавливаясь рядом с Кеном Бростером. Но вопрос, который он собирался задать, не имел ответа. И он сказал: – Мы уже потеряли три тысячи акров, но если он пойдет дальше!..

Оба невольно оглянулись на взрослые деревья за собой.

– Здесь мы его остановим, – сказал Бростер с уверенностью, которой на самом деле не чувствовал.

– Надеюсь, вы правы, – прошептал Майкл, и вдруг Бростер закричал:

– О Боже! Смотрите!

На мгновение огонь и дым ослепили Майкла. Деревья горели неровно. Местами они выбрасывали вперед широкие клинья огня, оставлявшие за собой стволы, которые сохли и темнели от жара.

От одного из таких деревьев по пружинящему ковру опавших веток и листьев, шатаясь, шел человек.

– Какого дьявола… – начал Майкл. Человека нельзя было узнать. Его рубашку изорвали ветки, они же исцарапали лицо, превратив его в кровавую маску. Человек сделал два неуверенных шага в сторону дороги, упал и исчез под листьями.

– Нкозикази! – Голос Мбежане перекрыл треск пламени. – Дирк! Это Дирк Кортни!

Майкл бросился вперед.

Жар ударил ему в лицо. Насколько сильнее он там, где лежит Дирк! Словно понимая, что жертва беспомощна, огонь торжествующе двинулся вперед, чтобы поглотить ее. Тот, кто вздумает отобрать у огня его добычу, столкнется со всей его яростью.

Майкл пробивался через кусты туда, где слабо дергался Дирк, почти попавший в смертоносные объятия огня, и жар, опережая пламя, встречал Майкла.

Мбежане бежал рядом с ним.

– Иди назад, – кричал он. – Тут нужен только один из нас.

Но Майкл не ответил, и они бок о бок пробились через кусты и добежали до того места, где лежал Дирк.

Мбежане подбежал первым, поднял Дирка, повернул к дороге. Он сделал шаг, упал и снова неуверенно поднялся с ветвей. В безвоздушном пространстве, созданном огнем, изменила даже его огромная сила. Рот его был открыт – розовая пещера на сверкающем черном овале лица, – грудь напряженно вздымалась, он пытался вдохнуть, но вдыхал только нестерпимый жар.

Майкл бросился вперед, прямо в пекло, и добрался до Мбежане. Жар был почти физически ощутимой стеной, преградой из мерцающего свечения; Майкл чувствовал, как ему обжигает кожу лица, сушит глаза.

– Я возьму его за ноги, – прохрипел он и потянулся к Дирку. На рукаве его рубашки чудесным образом появилась коричневая полоса, словно пламя выгладило ткань, и невидимые когти огня больно впились в плоть.

Унося Дирка, они не сделали и полдюжины шагов, как Майкл споткнулся и упал, потащив за собой Мбежане. Встали они не быстро, все их движения замедлились, а когда встали, их окружили длинные языки пламени, которое добралось до упавших деревьев по обе стороны. Это приостановило пламя, лишило ярости. Но случайный порыв ветра – и огонь в поисках пищи повернул обратно, выставив вперед свои щупальца и окружив Майкла и Мбежане пляшущим, прыгающим огненным частоколом.

– Уходи! – прохрипел Мбежане разбухшим, сожженным горлом.

– Надо прорваться.

И они устремились к обступившей их огненной стене.

Сквозь нее смутно, как во сне, Майкл видел людей, сбивающих пламя: зыбкие призраки отчаянно пытались проложить им дорогу.

Мбежане был в набедренной повязке, его кожу не защищали, как у Майкла, одежда и обувь. Он был на пределе своих сил.

Глядя на Майкла поверх тела мальчика, которое они несли, Мбежане заметил удивительную вещь: волосы Майкла начали медленно курчавиться, потом задымились и затлели, как старая тряпка.

Майкл закричал от боли; его ужасный крик заглушил рев и треск пламени. Но в этой боли он нашел ключ к остаткам своих сил. Он выхватил Дирка у Мбежане, как тряпичную куклу, поднял обеими руками и бросился в огонь.

Пламя доходило ему до пояса, оно жадно хватало его, дым клубился вокруг, но он прорвался.

– Помогите Мбежане! – крикнул он зулусам и оказался на дороге. Уложив Дирка, он голыми руками стал сбивать пламя с его одежды. Обувь его обгорела. Одежда пылала в десяти местах. Он упал и стал кататься по пыли, чтобы погасить пламя.

Два зулуса бросились на помощь Мбежане. Два безымянных чернокожих, два работника, ничем не отличающиеся от других. Оба были босиком. Оба добежали до Мбежане, который слепо двигался к ним. Подхватив его с двух сторон, они потащили Мбежане к дороге.

На дороге в этот миг Майкл встал на колени и, забыв про боль, смотрел на них как зачарованный.

Ведя Мбежане как слепого, они босиком шли по пламени, поднимая тучи искр. Затем их окутал дым, и они исчезли.

– Мбежане! – прохрипел Майкл, с трудом вставая, и потом: – Слава Богу!

Из дыма вывалились Мбежане и один из зулусов и упали на руки ожидавших их людей.

Второй зулус не показался. И никто за ним не пошел. Лишь два часа спустя, когда занимался рассвет, огонь остановили у дороги и спасли самые зрелые посадки акации. Тогда Кен Бростер осторожно провел небольшую группу в царство пепла, в черную пустыню. Они нашли зулуса. Он лежал лицом вниз. Те его части, что прижимались к земле, еще можно было распознать как принадлежащие человеку.

Глава 67

– Через двадцать минут Ледибург, мистер Кортни.

Проводник открыл дверь купе.

– Спасибо, Джек.

Шон поднял голову от книги.

– Я читал в утренних газетах, что вы скоро женитесь.

– Верно.

– Что ж, тогда разойтись, никаких ударов ниже пояса, честный бой и удачи вам обоим.

Шон улыбнулся, а проводник пошел дальше по проходу.

Шон спрятал книгу в чемоданчик, встал и вышел за ним.

На балконе купе он остановился, закурил сигару, облокотился на перила и посмотрел туда, где должен был появиться Лайон-Коп.

Этим утром он был счастлив как никогда. Вчера вечером, посовещавшись с ма и па Голдбергами, Руфь назначила венчание на март следующего года. Тогда Шон закончит убирать первый урожай коры, и они смогут провести медовый месяц в Капе. «Теперь у меня есть все, о чем может мечтать мужчина», – с улыбкой подумал Шон и в этот момент заметил дым. Он выпрямился и отбросил сигару.

Поезд шел вдоль края откоса, тормозя по мере увеличения уклона. Он добрался до вершины, и внизу открылись все окрестности Ледибурга. Шон увидел среди своих деревьев большое пятно неправильной формы; от него к холмам устало тянулись струйки дыма.

Шон открыл балконную дверцу и спрыгнул с поезда.

Ударился о землю, перевернулся и покатился вниз по камням откоса. Кожа на его руках и коленях покрылась царапинами.

Он вскочил и побежал.

На дороге, где остановили пожар, ждали люди. Они сидели молча или спали сном изнурения, все в пепле и саже. Глаза их воспалились от дыма, тела ломило от усталости. Но черные акры мрачно дымились и тлели, и они ждали, потому что, если ветер снова поднимется, он может разнести горящие угли.

Кен Бростер поднял с руки голову и быстро сел.

– Здесь Шон! – сказал он. Люди вокруг него зашевелились и начали медленно вставать. Они смотрели на приближающегося Шона, который, спотыкаясь, походкой человека, пробежавшего пять миль, спускался с холма.

Он остановился в нескольких шагах, шумно, тяжело дыша.

– Как? Как это случилось?

– Мы не знаем, Шон.

Кен сочувственно отвел глаза. Тяжело смотреть на горюющего человека.

Шон прислонился к одному из фургонов. Он не мог заставить себя посмотреть на обширную дымящуюся пустыню, на кривые почерневшие стволы, похожие на изуродованные артритом пальцы.

– Один из твоих людей погиб, – негромко говорил Кен. – Зулус. – Он поколебался, потом решительно продолжил: – Много раненых, обгоревших.

Шон ничего не ответил, он словно не понимал, что ему говорят.

– Твой племянник и твой мальчик Дирки. – Шон продолжал тупо смотреть на него. – И еще Мбежане. – На этот раз Шон вздрогнул. – Я послал их на ферму, там врачи.

По-прежнему никакого ответа от Шона, но теперь он ладонью вытер рот и глаза.

– Майк и Дирк не очень пострадали, а у Мбежане сильно обгорели ноги, – быстро продолжал Кен Бростер. – Молодой Дирк попал в пламя. Майк и Мбежане пошли за ним… окружило… упали… подняли их… пытались помочь… бесполезно… сильно обгорело мясо на ногах…

Шону эти слова казались разрозненными, бессмысленными. Он стоял, прислонившись к фургону, ощущая странную неопределенность, безволие. Это уж слишком. Пусть уходит. Пусть уходит.

– Шон, с тобой все в порядке?

Руки Бростера легли ему на плечи. Шон выпрямился и огляделся.

– Мне надо к ним. Одолжите мне лошадь.

– Поезжай, Шон. Мы останемся и присмотрим тут. Не волнуйся – мы уж постараемся, чтобы не началось снова.

– Спасибо, Кен. – Шон осмотрел кружок бесстрастных черных лиц и повторил: – Спасибо.

Шон медленно въехал на конный двор Лайон-Копа. Здесь было много экипажей и слуг, черных женщин и детей, но все замолчали, узнав его. У дальней стены стояли носилки, окруженные женщинами, и Шон первым делом направился туда.

– Я вижу тебя, Мбежане.

– Нкози.

Ресницы Мбежане обгорели, и это придавало его лицу слепое и слегка удивленное выражение. Его руки и ноги были в плотных белых повязках, сквозь которые желтыми пятнами проступала мазь. Шон присел рядом на корточки. Он не мог говорить. Протянул руку и неуверенно коснулся плеча Мбежане.

– Тяжело? – спросил он.

– Нет, нкози, не очень. Мои жены пришли за мной, и я вернусь, когда буду готов.

Они еще немного поговорили, и Мбежане рассказал о Дирке и о том, как пришел Майкл. Потом сказал:

– Эта женщина – жена того, кто погиб.

Шон впервые заметил ее. Она одиноко сидела на одеяле у стены в углу полного людей двора. Рядом с ней стоял ребенок – наклонившись вперед, голый, он обеими руками держал полную грудь и сосал. Женщина сидела спокойно, поджав ноги. На ее плечах был плащ из крашеной кожи; впереди он был расстегнут, чтобы ребенок мог добраться до груди. Шон подошел к ней. Ребенок смотрел на него большими глазами, не выпуская изо рта сосок, углы его рта были влажными от пролитого молока.

– Он был мужчиной, – приветствовал Шон женщину.

Женщина серьезно склонила голову.

– Он был мужчиной, – согласилась она.

– Куда ты пойдешь? – спросил Шон.

– В крааль моего отца.

Высокий головной убор из красной глины подчеркивал спокойное достоинство ее ответа.

– Отбери двадцать голов скота из моего стада и возьми с собой.

– Нги ябонга. Благодарю тебя, нкози.

– Иди с миром.

– Оставайся в мире.

Она встала, взяла ребенка на руки и не оглядываясь вышла со двора.

– Теперь я пойду, нкози, – сказал со своих носилок Мбежане. Его кожа посерела от боли. – А когда вернусь, мы посадим акацию снова. Пожар был небольшой.

– Да, небольшой, – кивнул Шон. – Иди с миром, друг мой. Пей много пива и толстей. Я навещу тебя.

Мбежане негромко засмеялся и жестом велел женам занять места у носилок. Они подняли его, молодые женщины, крепкие от работы на полях, и понесли со двора. Выходя, они запели; они шли двойным рядом, по обе стороны от носилок, статные и высокие, их голые спины блестели на солнце от масла, ягодицы покачивались под короткими набедренными повязками; их голоса звучали стройно, единым хором; они пели песню, приветствующую воина, который возвращается с битвы.

На веранде Лайон-Копа собрались соседи с женами – они пришли выразить сочувствие и предложить помощь.

Ада ждала Шона. Он поднялся по ступенькам.

– Как Дирк? – спросил он.

– Все в порядке, спит. Ему дали опий.

– А Майкл?

– Ждет тебя. Отказался принять лекарство. Я устроила его в твоей комнате.

Проходя по коридору, Шон остановился у комнаты Дирка и заглянул туда. Дирк лежал на спине, перевязанные руки были сложены на груди. Лицо его распухло и было покрыто красными царапинами там, где его рвали ветки акаций. Рядом терпеливо дежурила Мэри. Она посмотрела на Шона и хотела встать. Шон покачал головой:

– Нет, я приду, когда он проснется.

И он прошел по коридору к своей комнате.

Три девушки Ады суетились и чирикали у постели Майкла, как птицы у потревоженного гнезда. Увидев Шона, они прекратили чириканье. Все девушки Ады необъяснимо побаивались Шона.

– О, мистер Кортни, его бедные руки… – начала одна, потом малиново покраснела, торопливо присела и выбежала из комнаты. Остальные последовали за ней.

Шон подошел к кровати.

– Привет, Майкл.

Голос его звучал хрипло; Шон заметил волдырь, который, как светлая виноградина, свисал со щеки Майкла.

– Здравствуй, дядя Шон.

Обожженные места на лице и губах были смазаны желтой мазью. Шон осторожно сел на край постели.

– Спасибо, Майкл, – сказал он.

Глава 68

На следующее утро, очень рано, приехал Ронни Пай с Деннисом Петерсеном, оба в костюмах.

– Прекрасный наряд, – приветствовал их Шон. – По делу или по дружбе?

– Ну, можно сказать, понемногу и того и другого. – Ронни остановился на верху лестницы на веранду. – Можно войти?

Шон провел их в конец веранды, и все сели, прежде чем снова заговорить.

– Я слышал о пожаре, Шон. Ужасно. Говорят, погиб туземец, а Дирк и Майкл пострадали. Ужасно.

Ронни сочувственно покачал головой.

– Вы слышали также, что я потерял четыре тысячи акров посадок? – вежливо спросил Шон.

– Слышали и об этом, – серьезно кивнул Ронни. – Ужасно.

Ронни и Деннис быстро переглянулись и уставились себе на руки.

– Очень печально, – повторил Ронни, и наступила тишина.

– Вас еще что-нибудь беспокоит? – вежливо спросил Шон.

– Ну, раз уж ты сам об этом заговорил…

Ронни достал из внутреннего кармана пиджака длинный сложенный документ, перевязанный красной лентой.

– Не возражаешь, если мы кое-что обсудим? Можно позже, когда почувствуешь себя лучше.

– Давайте, – сказал Шон.

– Параграф восемь. – Ронни разложил документ между кофейными чашками. – Касательно вышеназванного обеспечения, а именно посадок акации в квартале № 2 фермы Лайон-Коп, стоимостью приблизительно…

Ронни заколебался.

– Думаю, нет смысла читать все. Ты знаешь, что там говорится. Эти посадки – часть обеспечения займа.

– Сколько времени вы дадите мне, чтобы собрать деньги? – спросил Шон.

– Ну, Шон, ты же понимаешь, сроки оговорены в контракте. Мне кажется, времени у тебя нет.

– Мне нужен месяц, – сказал Шон.

– Месяц! – вскрикнул Ронни, словно от боли. – Послушай, Шон. Я, честно, не понимаю… у тебя ведь есть средства. Так зачем тебе месяц? Выпиши нам чек, и вся недолга.

– Ты отлично знаешь, что денег у меня нет.

– Мне кажется… – осторожно начал Ронни. – Мне кажется, что если у тебя нет денег сейчас, то они не появятся и через месяц. Не обижайся, Шон, но нам приходится на все смотреть с деловой точки зрения. Если ты меня понимаешь.

– Понимаю, – кивнул Шон. – Мне нужен месяц.

– Дай ему месяц! – выпалил Деннис Петерсен. Это был его первый вклад в разговор, и Ронни сразу повернулся к нему с искаженным гневом лицом. Но после отчаянной внутренней борьбы, продолжавшейся пять секунд, вернул на лицо обычное выражение, а в голос – рассудительность.

– Что ж, Деннис, – сказал он. – Обычно мы так дела не делаем. По-моему…

– Я говорил с Одри перед приездом сюда. И пообещал ей… В общем, мы оба согласны…

Деннис смотрел на долину, не в силах встретить взгляд партнера.

Неожиданно Ронни Пай усмехнулся. «Да, конечно. Так даже лучше. Поглядим, как этот большой высокомерный ублюдок будет пресмыкаться с протянутой рукой». Шон прежде всего отправится к Джексону, а Ронни уже накануне телеграфировал ему. Он также послал телеграмму Николсу в банк «Стандарт». И теперь сообщение стремительно передается по всем банкам Южной Африки.

Шону Кортни будет трудно взять взаймы даже на оплату обеда.

– Хорошо, Шон. В качестве особой уступки ты получаешь месяц. – Он перестал смеяться и подался вперед в кресле. – У тебя ровно тридцать дней. Потом, клянусь Христом, я выкуплю твою ферму.

После их ухода Шон один сидел на широкой веранде. Солнце ярко освещало холмы; везде жарко, но в тени прохладно.

Шон слышал, как где-то в доме разговаривают девушки Ады, потом одна из них визгливо рассмеялась. Этот звук раздражал Шона; он еще больше нахмурился, достал из кармана смятый конверт и разгладил его на ручке кресла. Посидел, кусая огрызок карандаша.

Потом написал «Джексон, Натальская акациевая компания». Потом «банк «Стандарт». Потом «Бен Голдберг». Остановился, обдумывая последнее имя в списке. Потом громко хмыкнул и вычеркнул его двумя чертами. Не от Голдбергов. Не их это забота.

Он быстро написал «Канди».

А ниже добавил «Тим Кертис».

И все. Джон Ачесон в Англии. Чтобы получить его ответ, потребуется два месяца.

Это все. Шон негромко вздохнул и спрятал конверт в карман. Потом закурил сигару, сел в кресло поглубже и положил ноги на низкую стену веранды перед собой. «Отложу до завтра, до утреннего поезда», – подумал он.

Окна позади него были широко открыты настежь. И Майкл Кортни со своей кровати отчетливо слышал каждое слово этого разговора.

Он с трудом встал и начал одеваться. Никем не замеченный, вышел через заднюю дверь.

Его лошадь стояла в конюшне; Майкл одолжил седло и поехал в Тёнис-крааль.

Энн увидела, как он едет, и выбежала во двор ему навстречу.

– Майкл! О Майкл, слава Богу, ты цел. Нам сказали…

Тут она увидела его опухшее лицо и замолчала. Майкл медленно спешился, и один из конюхов увел лошадь.

– Майкл, дорогой, твое лицо!

Она порывисто обняла его.

– Это пустяки, мама.

– Пустяки! – Она отступила от него и поджала губы. – Ты убегаешь среди ночи к этому… к этому… Потом спустя несколько дней возвращаешься, а на лице и на руках нет живого места. И это ничего?

– Прости, мама. За мной ухаживала бабушка.

– Ты знал, что я здесь умираю от тревоги, воображая всякие несчастья. Ты не послал мне ни слова, ты просто забыл…

– Ты могла бы приехать в Лайон-Коп, – негромко сказал он.

– В дом к этому чудовищу? Никогда!

И Майкл отвел глаза.

– Где отец?

– Как всегда, в кабинете. Дорогой, ты представить себе не можешь, как мне тебя не хватало! Скажи, что любишь мамочку.

– Я люблю тебя, – послушно повторил он и снова почувствовал удушье. – Мне надо увидеть папу. Это очень срочно.

– Ты только приехал. Давай я покормлю тебя… и займусь твоим бедным лицом.

– Я должен увидеть папу немедленно. Прости.

И он мимо нее прошел к дому.

Когда Майкл вошел в кабинет, Гарри сидел за столом.

Майкл ненавидел эту комнату. Ненавидел высокие закопченные потолки, угнетающе-темные стенные панели, массивные головы добытых на охоте животных, ненавидел даже ковер и запах старых бумаг и пыли. Из этой комнаты исходили приказы и распоряжения, которые ограничивали и определяли его жизнь. Эта комната олицетворяла все, от чего он хотел уйти. Он вызывающе осмотрелся, словно комната стала живым существом. «Я вернулся, чтобы вырвать у тебя то, что принадлежит мне, – подумал он. – Ты прятала это от меня, теперь возвращай!»

– Майкл! – Гаррик встал, и его протез царапнул пол. Майкл поморщился.

– Здравствуй, папа.

– Мы с твоей мамой очень тревожились. Почему ты не давал о себе знать?

В голосе Гаррика слышалась боль, и Майкл открыл рот, собираясь извиниться, но сказал нечто совсем другое:

– Не мог. Был занят.

– Садись, мой мальчик.

Гаррик показал на одно из лоснящихся кожаных кресел. Он снял с носа очки в металлической оправе, но не смотрел на изуродованное лицо Майкла. Он не будет думать о Шоне и Майкле.

– Я рад, что ты вернулся. Я как раз работал над вступительной главой к новой книге. Это история нашей семьи со времени прибытия твоего прапрапрадеда в Кап. Мне очень хочется услышать твое мнение. Я высоко его ценю. Независимое мнение выпускника Южно-Африканского колледжа, закончившего с отличием.

Западня захлопывалась. Это было так очевидно, что Майкл поморщился.

Он почти чувствовал, как надвигаются на него обшитые деревом стены. И, бунтуя, начал:

– Папа, мне надо с тобой поговорить…

Но Гаррик уже надевал очки и рылся в бумагах на столе, продолжая быстро говорить:

– Думаю, тебе понравится. Тебе это должно быть интересно. – Он улыбнулся Майклу и посмотрел на него с выражением ребенка, который принес подарок. – Вот оно. Начну с самого начала. Учти, это первый неотредактированный черновик. Он еще не обработан.

И он начал читать. В конце каждого абзаца он выжидательно смотрел на Майкла в поисках одобрения и улыбался, предвкушая его. Майкл наконец не вытерпел и на середине фразы закричал:

– Я хочу, чтобы ты выплатил мне мою долю Тёнис-крааля!

Гаррик на мгновение осекся, его голос чуть дрогнул: он услышал. Но он продолжал читать, хотя его голос утратил выразительность. Он дочитал абзац, отложил страницу, снял очки и осторожно спрятал их в футляр. Крышка футляра под действием пружины звонко захлопнулась, и Гарри медленно поднял голову.

– Зачем?

– Мне нужны деньги.

– Зачем?

– У меня есть дело.

Гарри встал и подошел к окну. Он стоял, заложив руки за спину. Зеленые лужайки спускались к ограде сада, на ней ярко алели кусты цветущей пуансетии. За оградой земля начинала медленно подниматься, покрытая золотой травой и редколесьем; под большими серебристыми облаками пасся скот.

– Вечером пойдет дождь, – сказал Гаррик, но Майкл ничего не ответил. – Дождь нам нужен. Три недели его не было, трава сохнет.

По-прежнему никакого ответа. Гаррик вернулся за стол.

– Я слышал, вчера ночью в Лайон-Копе был пожар.

– Был.

– Говорят, с твоим дядей покончено. По слухам, пожар его разорил.

– Нет! – быстро сказал Майкл. – Неправда.

– Для этого тебе нужны деньги, Майкл?

– Да.

– Ты хочешь отдать их Шону?

– Я хочу купить долю в акациях Лайон-Копа. Я ничего не отдаю – это деловое предложение.

– А как же Тёнис-крааль? Ведь это твой дом. Ты здесь родился.

– Пожалуйста, папа. Я принял решение.

– Это Шон додумался?

– Нет. Он ничего об этом не знает.

– Значит, это твоя идея? Ты сам все это придумал? Хочешь ради него продать своих родителей? Бог мой, какой властью над тобой он обладает, если ты ради него идешь на такое?

Густо покраснев, Майкл отбросил сигару и вскочил.

– Тебя послушать, так это предательство.

– Так и есть! – закричал Гаррик. – Предательство. Мы с твоей мамой… мы воспитали тебя, ни в чем тебе не отказывая. Мы собирали деньги, чтобы послать тебя в университет, мы жили только ради тебя. Мы работали ради того дня, когда ты вернешься в Тёнис-крааль и…

Он замолчал, тяжело дыша, и вытер с подбородка брызги слюны, слетевшие с губ.

– А ты, ты… перебегаешь к этому… к этой свинье. По-твоему, это должно нам понравиться? Ты не думаешь, что разбиваешь этим наши сердца? Из всех людей ты уходишь именно к нему! Да еще хочешь получить половину Тёнис-крааля и подарить ему… чтобы он смог выкупить свой…

– Прекрати! – резко предупредил Майкл. – А прежде чем продолжить, вспомни, как я получил свою половину Тёнис-крааля. Вспомни, кто мне ее подарил.

Он взял шляпу, хлыст для верховой езды и направился к выходу.

– Майкл.

Мольба в голосе Гаррика остановила его.

– Что?

– Твоя доля – это не очень много. Я тебе не говорил, но, когда ты был еще маленький… Чума скота… Мне пришлось…

Он не мог продолжать.

– Что ты хочешь сказать?

– Сядь, Майкл. Сядь, и я тебе покажу.

Очень неохотно, страшась того, что может услышать, Майкл вернулся и сел в кресло.

Гарри выбрал ключ из связки на своей часовой цепочке и открыл верхний ящик письменного стола. Достал оттуда свернутый документ, снял с него резинку и без единого слова протянул сыну.

Майкл развернул документ и прочел написанное наверху слово: «Закладная».

С тошнотворным посасыванием под ложечкой он перевернул страницу.

Он не стал читать все. Слова и словосочетания бросались ему в глаза, и этого было достаточно.

«Ледибургская банковская и трастовая компания… Определенный участок земли приблизительно размером в двадцать пять тысяч моргенов, расположенный в округе Ледибург провинции Питермарицбург, известный как Тёнис-крааль… строительство, снос и усовершенствования… Плюс восемь с половиной ссудных процентов…»

– Понятно.

Майкл сложил документ и вернул отцу.

– Куда ты?

– В Лайон-Коп.

– Нет! – прошептал Гарри. – Нет, Майкл. Пожалуйста, сынок. Нет, о Боже, нет!

Майкл вышел из кабинета и неслышно закрыл за собой дверь.

Когда вошла Энн, Гарри молча сидел за столом, сгорбив плечи.

– Ты его отпустил! – прошипела она.

Гарри не пошевелился; он словно ничего не слышал.

– Он ушел. Ушел к твоему брату, и ты его отпустил. – Начала она тихо, но постепенно переходила на крик: – Ах ты, бесполезная пьяная скотина! Сидишь здесь, возишься со своими жалкими книжонками. Ты не мужчина: ты не мог зачать сына – за тебя это сделал твой брат. А теперь ты не можешь удержать сына – опять встрял твой брат! Ты его отпустил. Ты отнял у меня сына.

Гарри сидел неподвижно и молчал. Он ничего этого не слышал. В его голове, скрывая все предметы и звуки, клубился мягкий серый туман. Никто не доберется до него, когда его окутывает этот туман. Он в безопасности.

– Вот все, на что ты способен.

Энн схватила стопку рукописных листков.

– Твои клочки бумаги. Твои мечты и рассказы о никогда не существовавших людях.

Она порвала страницы поперек, потом еще раз, схватила со стола оставшиеся страницы, порвала и их и разбросала клочки по комнате.

Глава 69

Они вдвоем стояли на станционной платформе. Молча. Почти весь вчерашний день и большую часть ночи они провели в разговорах, и теперь сказать было нечего. Стояли рядом в атмосфере спокойной дружбы – сторонний наблюдатель сразу понял бы, что это отец и сын.

Хотя Майкл не так высок и кажется худым на фоне массивного Шона, кожа и волосы у него того же цвета.

У обоих большие фамильные носы Кортни, у обоих рот с широкими полными губами.

– Как только раздобуду золото, пришлю телеграмму.

Шон подробно объяснил Майклу финансовую сторону деятельности компании. Но не сказал, где собирается раздобыть сумму, которая поможет ему выстоять.

– Я попробую удержаться на этом конце.

Майкл уже начал рубить уцелевшую после пожара акацию. Вчера они объехали плантации и пометили кварталы для порубки.

– Удачи, дядя Шон.

– Поскольку мы теперь работаем вместе, Майк, предлагаю тебе забыть о «дяде». Слишком неудобно для каждодневного использования.

Майкл улыбнулся.

– Удачи, Шон.

– Спасибо, Майк.

Они, улыбаясь, пожали друг другу руки, и Шон поднялся в вагон.

Джонсон держался дружелюбно, но твердо, а Николс из банка «Стандарт» – вежливо и сочувственно. Шон купил билет на северный поезд, чтобы выстрелить из двух последних стволов.

– Полковник Кортни! Рад вас видеть. – Приветствуя Шона, портье отеля вышел из-за стойки. – Мы только на прошлой неделе говорили о вас. Добро пожаловать в Йоханнесбург.

– Привет, Фрэнк. Немного поправились? – Он ткнул его в живот. – Скажите, Фрэнк, Канди… миссис Раутенбах здесь?

– А! После вашего отъезда произошли кое-какие перемены, сэр. – Служащий улыбнулся с легким оттенком злорадства. – Она больше не миссис Раутенбах. Нет, сэр. Теперь она миссис Хейнс, миссис Джок Хейнс!

– Боже! Она вышла за Джока!

– Да, сэр. Две недели назад. Самая шикарная свадьба в Йохбурге с окончания войны. Две тысячи гостей.

– И где она сейчас?

– В море. Медовый месяц. Отправились на полгода в Англию и в Европу.

– Надеюсь, она счастлива, – негромко сказал Шон, вспоминая, какое одиночество было в ее глазах, когда он уходил в последний раз.

– С деньгами мистера Хейнса? Как же иначе? – с искренним удивлением отозвался портье. – Остановитесь у нас, полковник?

– Если найдется номер.

– Для друга у нас всегда найдется номер. На сколько, сэр?

– На два дня, Фрэнк.

Тим Кертис был главным инженером «Сити дип». Когда Шон попросил у него взаймы, он расхохотался:

– Боже, Шон, я только работаю здесь. Эта проклятая шахта мне не принадлежит.

Шон пообедал с ним и с его женой, которая стала миссис Кертис два года назад.

Растягивая остановку в Йоханнесбурге, он побывал в банках.

Когда-то он вел дела со всеми этими банками, и, к удивлению Шона, хотя персонал сменился, в каждом банке о нем как будто слышали.

– Полковник Кортни. Тот самый полковник Кортни с акациевой фермы Лайон-Коп в Натале?

И когда Шон кивал, он видел, что в глазах собеседников словно закрывались какие-то ставни, как благоразумный домохозяин закрывает окна от воров.

На восьмой вечер он заказал в номер бренди – две полные бутылки. И опустошил их – целеустремленно и отчаянно.

Бренди не успокоил его, а только изменил восприятие проблемы и углубил меланхолию Шона.

Он лежал без сна, пока рассвет не затмил желтый свет газовых ламп. Бренди гудел в голове, и Шон затосковал о спокойствии – о том спокойствии, которое находил только в безграничном просторе и тишине вельда.

– Сол, – произнес он, и его охватила печаль: он обещал совершить паломничество и не сдержал слово.

– Здесь все кончено. Пора уезжать, – сказал он и поднялся. У него закружилась голова, и он ухватился за спинку кровати, чтобы не упасть.

Глава 70

Холм он узнал еще за пять миль. Очертания холма навсегда запечатлелись в его памяти: симметричные склоны, усеянные камнями, которые на солнце тускло блестят, как чешуйки рептилии, плоская вершина, окруженная каменным кольцом, – высокий алтарь, на который приносились жертвы алчности и глупости.

Подъехав ближе, он увидел на склонах алоэ – мясистые листья, собранные в корону и увенчанные алыми цветами. Под холмом на короткой бурой траве – длинная линия белых точек. Шон подъезжал, и каждая точка превращалась в груду белых камней с металлическим крестом над ней.

Тело затекло от целого дня в седле. Шон медленно спешился.

Стреножил лошадей, снял с них седла и вьюки, отпустил пастись. А сам постоял в одиночестве, куря сигару: почему-то он не решался сразу подойти к могилам.

Его мягко окутала тишина этой пустой земли; ее не нарушал, а только подчеркивал свист ветра на равнине. Хруст, с каким лошади срывали траву, казался в этом месте святотатством, но отвлек Шона от тяжелых мыслей. Он прошел вдоль двойной линии могил и постоял перед одной из них. На металле креста грубыми буквами было вырезано «Здесь лежит храбрый бюргер».

Шон прошел вдоль ряда крестов и на каждом читал те же слова. На некоторых надпись была трудноразличима, в одной буква «г» сменилась на «х». Шон сердито посмотрел на это: какой мерзавец в спешке и по недомыслию превратил эпитафию в оскорбление[27]?

– Прости, – произнес он вслух, извиняясь перед лежащим здесь человеком. Смутился и рассердился на себя за слабость. Только сумасшедший вслух разговаривает с мертвыми. Он перешел ко второму ряду крестов.

«Старший матрос У. Картер, королевский морской флот».

Это тот, толстый.

«Капрал Хендерсон».

Две пули в грудь и одна в живот.

Он шел вдоль ряда и читал надписи. Некоторые так и оставались надписями, в других случаях он отчетливо и ярко видел людей. Видел их смеющимися и испуганными, видел, как они едут верхом, вспоминал их голоса. Этот остался должен ему гинею – Шон вспомнил пари.

– Оставь себе, – сказал он и сразу спохватился.

Он медленно дошел до конца ряда и по инерции сделал несколько шагов дальше, к могиле, устроенной отдельно от остальных – по его же приказу.

Он прочел надпись. Потом присел, устроился поудобнее и просидел до захода солнца, когда поднялся холодный пронизывающий ветер. Только тогда он сходил к своему седлу и достал одеяло. Хвороста не было, и он спал в холоде ночи и своих мыслей.

Утром он вернулся к могиле Сола и впервые заметил, что между камнями насыпи растет трава, а крест слегка покосился. Сбросив куртку, Шон опустился на колени и принялся, точно садовник, выкапывать траву охотничьим ножом. Потом убрал от креста камни. Вырвал крест из земли и заново вкопал его, старательно установив, заполнив яму у основания булыжниками и землей и снова прочно окружив большими камнями.

Отступил, стряхнул землю с рук, осмотрел работу. Потом пошел по склону к вершине, пробираясь между камнями. Нож легко срезал мягкие толстые стебли, из ран сочился сок. С охапкой срезанных стеблей Шон начал спускаться. Краем глаза он заметил сбоку цветное пятно, что-то розово-белое меж камнями. Он пошел туда. Готтентотские маргаритки – красивые «граммофончики» с розовым горлом и хрупким белым язычком.

Обрадовавшись находке, Шон отложил стебли алоэ с цветами и прошел среди маргариток. Наклоняясь, как жнец, он собирал их, переплетая цветки стеблями травы, пока не дошел до входа в узкое ущелье. Здесь он остановился и распрямил затекшую спину.

Ущелье узкое – он без труда может его перепрыгнуть, – но глубокое. Шон без особого интереса всмотрелся в него.

Щель была забита намытым водой песком, но Шон вдруг заинтересовался, заметив полупогребенные кости большого животного. Однако спуститься его заставили не эти кости, а объемистый кожаный предмет среди них.

Последние метры вниз Шон проехал на спине. Оказавшись на дне, он осмотрел находку. Переметная сума, какими навьючивают мулов, и металлические детали упряжи мула слегка подгнили. Шон стал вытаскивать сумку из песка и поразился ее тяжести.

Кожа пересохла и стала хрупкой, от пребывания на солнце она побелела, замки сумок проржавели насквозь. Шон ножом вырезал в одной из сумок полоску, и оттуда хлынули соверены.

Они, звеня, сыпались на песок и образовали весело подмигивающую горку золота.

Шон смотрел на нее, не веря собственным глазам. Он бросил сумку и присел над золотом. Робко взял одну из монет, осмотрел портрет старины президента, поднес монету ко рту и прикусил. Зубы погрузились в мягкий металл, и он вынул золото изо рта.

– Будь я проклят со всех сторон, – сказал он и захохотал.

Сидя на четвереньках, запрокинув голову, он зычно гоготал от радости и облегчения. Наконец, отсмеявшись, Шон мгновенно отрезвел.

Набрав полные горсти монет, он спросил у золота:

– Откуда ты взялось?

И ответ увидел в лице, вычеканенном на каждой монете. Бурское золото.

– Чье же ты?

Ответ был такой же, и он выпустил монеты из рук. Это золото буров.

– К дьяволу! – сердито произнес он. – С этой минуты это золото Кортни.

И начал считать.

Работали пальцы, но работал и мозг. Мозг выступал защитником ответчика по делу «Совесть против Шона Кортни». Буры в долгу перед ним: караван фургонов со слоновой костью, его вклад в Народный банк. Буры в долгу перед ним: шрапнельная рана в ноге, пуля в живот, три года трудностей и риска. А еще они в долгу перед ним за друга. Складывая монеты стопками по двадцать штук, он обдумал иск, нашел его справедливым и доказательным и принял решение в свою пользу.

– Апелляция отвергается, – провозгласил он и занялся подсчетом. На это ушло полтора часа.

Перед ним на плоском камне, который он превратил в стол, лежала большая груда золотых монет. Шон закурил сигару, и от дыма у него закружилась голова. Совесть безоговорочно капитулировала, уступив место ощущению благополучия. Это чувство было еще ярче из-за прежней подавленности.

– Шон Кортни принимает от правительства бывшей республики Трансвааль двадцать девять тысяч двести фунтов в погашение всех долгов и требований.

Он снова рассмеялся и принялся укладывать золото в кожаные сумки.

Повесив сумки через плечо, с дикими цветами в руках, Шон спустился с холма. Оседлал лошадь, навьючил сумки с деньгами на одного из мулов и вернулся к могиле Сола. Теперь он решил, что золото – дар не республиканского правительства, а Сола Фридмана.

Так принять его стало еще легче.

Наконец он сел верхом и уехал. Когда человек и его лошади превратились в ничтожные точки на огромной коричневой равнине, с юга налетел песчаный вихрь. Высокий столб нагретого воздуха, пыли и обрывков сухих листьев полетел к могилам под холмом. Казалось, он пролетит мимо, но он сменил направление и обрушился на двойной ряд могил. Подхватил оставленные Шоном цветы, высоко поднял их, измочалил стебли и широко разбросал по равнине.

Глава 71

Майкл нес за ним переметную суму – самую тяжелую часть багажа. Шон вышел из коляски и пересек тротуар, направляясь к конторе «Ледибургской банковской и трастовой компании».

– О! Полковник Кортни! – с воодушевлением воскликнула молодая леди в приемной. – Я скажу мистеру Паю, что вы здесь.

– Не беспокойтесь. Я сам передам ему добрую весть.

Ронни Пай тревожно поднял голову, когда дверь распахнулась и вошли Шон и Майкл.

– Доброе утро, Ронни! – жизнерадостно поздоровался Шон. – Вышли у тебя сегодня камни, или еще слишком рано?

Ронни осторожно встал из-за стола.

Шон выбрал из кожаной коробочки на столе сигару и понюхал.

– Сносная гадость, – сказал он и откусил кончик. – Пожалуйста, спичку. Ронни. Я клиент, забыл? Надо бы повежливей.

Ронни неохотно, с подозрением поднес огонь к его сигаре.

Шон сел и положил ноги на стол, удобно скрестив.

– Сколько я тебе должен? – спросил он. Этот вопрос обострил подозрения Ронни, и он посмотрел на сумку в руках Майкла.

– Ты спрашиваешь – сколько всего? Капитал и проценты?

– Капитал и проценты, – подтвердил Шон.

– Нужно посчитать.

– А ты округли.

– Ну, очень грубо будет… того… ну, не знаю… – Он помолчал. Сумка выглядела угнетающе тяжелой. Ее распирало, и видно было, с какой натугой Майкл ее держит. – Скажем, двадцать две тысячи восемьсот шестнадцать фунтов пятнадцать шиллингов.

Выговаривая сумму, Ронни почтительно понизил голос, как первобытный человек, называющий имя божества.

Шон снял ноги со стола. Наклонившись вперед, он взял документы, лежавшие на столе в стороне.

– Хорошо. Заплати ему, Майкл.

Майкл торжественно водрузил сумку на освободившееся место. Но когда Шон ему подмигнул, серьезность Майкла исчезла – он расплылся в улыбке.

Не пытаясь скрыть возбуждение, Ронни погрузил в сумку обе руки и достал два мешка из небеленой парусины. Развязал шнурок на одном мешке и высыпал золото на стол.

– Где ты его взял? – рассерженно спросил он.

– Нашел там, где кончается радуга.

– Здесь целое состояние, – возразил Ронни, снова запуская руки в сумку.

– Большая сумма, согласен.

– Но, но…

Ронни рылся в груде монет, пытаясь открыть тайну их происхождения, как курица роется в земле в поисках червяка.

Однако Шон целую неделю провел в Йоханнесбурге и еще два дня в Питермарицбурге, побывал во всех банках и везде обменивал небольшое количество крюгеровских монет на английское и португальское золото и золотые монеты еще полудюжины государств. Некоторое время Шон с довольной улыбкой следил за усилиями Ронни. Потом встал.

– Ну, нам пора. – Он положил руку Майклу на плечо и повел его к двери. – Остаток зачисли на мой счет, сделай милость.

С невысказанным протестом на губах, раздраженно кривя рот, Ронни Пай смотрел в окно, как «Акациевая ферма Лайон-Коп» поднимается в коляску, прочно усаживается, приветственно взмахивает кнутом и преспокойно уходит из его когтей.

* * *

Все лето на холмах Лайон-Копа раздавался стук топоров и песни сотен зулусов. Когда дерево падало в пене колышущихся ветвей, к нему подходили люди с ножами, срезали кору и увязывали ее в тюки. И каждый поезд на Питермарицбург увозил груз этой коры на фабрику, где ее обрабатывали.

Каждый проведенный вместе длинный день укреплял узы, связывавшие Шона и Майкла. У них выработался собственный язык, отличавшийся скупостью на слова. Без долгих обсуждений каждый из них взял на себя определенную сферу деятельности фермы. Майкл отвечал за состояние инвентаря, погрузку и доставку коры, документацию и заказ материалов. Вначале Шон проверял его работу, но, не находя никаких промахов, перестал. Они расставались только в конце недели: Шон по очевидным причинам отправлялся в Питермарицбург, Майкл по велению долга – в Тёнис-крааль. Майкл ненавидел эти возвращения домой, бесконечные обвинения Энн в неверности и ее рыдания. Но еще хуже было молчаливое осуждение на лице Гарри. Рано утром в понедельник, испытывая радость вышедшего на свободу узника, Майкл отправлялся в Лайон-Коп и слышал приветствие Шона: «Что с этими проклятыми рукоятками для топоров, Майкл?»

Только по вечерам у них высвобождалось время, чтобы поговорить, сидя на веранде дома. О деньгах, о войне, о политике, о женщинах и об акации; они говорили как равные, без ограничений – люди, работающие вместе ради общей цели.

Дирк тихо сидел в тени и слушал. Ему исполнилось пятнадцать, и свою не по годам развитую способность ненавидеть он всю обратил на Майкла. Отношение Шона к Дирку ничуть не изменилось – Дирк по-прежнему редко ходил в школу, всюду следовал за Шоном по плантациям и получал свою долю любви и даже строгости, но в отношениях Шона с Майклом он чувствовал угрозу своему благополучию. В силу юности и неопытности он не мог участвовать в вечерних беседах на веранде. Его редкие попытки вступить в разговор встречало снисходительное внимание, а после разговор возобновлялся так, словно Дирк ничего не сказал. И Дирк помалкивал – и в самых мелких и ярких подробностях представлял себе, как будет убивать Майкла. Этим летом в Лайон-Копе происходили постоянные кражи и неожиданные вспышки вандализма, и все они касались Майкла. Исчезли его лучшие сапоги для верховой езды; когда он захотел надеть свой лучший костюм, чтобы пойти на ежемесячные танцы в школе, оказалось, что тот изрезан; его охотничья сука родила четверых щенков, а всего неделю спустя Майкл нашел их мертвыми на соломе в амбаре.

В середине декабря Ада и ее девушки начали готовиться к встрече Рождества 1904 года. Двадцатого к ним в гости из Питермарицбурга приехали Руфь и Буря, и частые отсутствия Шона в Лайон-Копе заметно добавили Майклу работы. В доме на Протеа-стрит царила атмосфера тайны. На долгие обсуждения в личных комнатах Ады Шона не допускали; здесь придумывали свадебное платье, но это была не единственная тайна.

Было еще что-то, отчего все молодые женщины то и дело хихикали и находились в состоянии постоянного возбуждения. Подсматривая и подслушивая, Шон понял, что это как-то связано с рождественским подарком от Руфи. Но у Шона были другие заботы, и главная из них – жестокое соперничество за внимание мисс Бури Фридман. Оружием было огромное количество сластей, которые доставались Буре без ведома Руфи. Пони остался в Питермарицбурге, и Шону ценой умаленного достоинства и пятен травы на коленях приходилось заменять его. А в качестве награды он ежедневно получал приглашение выпить чаю с Бурей и ее куклами.

Любимая кукла Бури была сделана в виде девочки с настоящими волосами и большим безжизненным фарфоровым лицом.

Буря горько плакала, когда нашла эту куклу с разбитой на мелкие кусочки головой. С помощью Шона она похоронила куклу на заднем дворе Ады, а потом они оборвали в саду все цветы ей на могилу. Дирк мрачно наблюдал за похоронами. Буря полностью примирилась с потерей и так наслаждалась церемонией, что Шону пришлось выкопать куклу и начать все сначала.

Куклу хоронили четыре раза, а по саду Ады словно прошлась туча саранчи.

Глава 72

Рождество для Шона началось рано. Они с Майклом присматривали за забоем десяти больших быков для рабочих-зулусов, потом распределяли плату и подарки. Каждому мужчине – штаны и куртку цвета хаки, каждой из их жен – по две горсти цветных бус. Было много пения и смеха. Мбежане, по такому случаю вставший с постели, произнес речь глубокого драматического содержания. Неспособный прыгать на своих еще неполностью заживших ногах, он потрясал копьями и выкрикивал вопросы:

– Бил ли он вас?

– Ай-бхо! – хором звучал отрицательный ответ.

– Кормил ли он вас?

– Ихе-бхо! – Взрывное утверждение.

– Есть ли золото в ваших карманах?

– Ихе-бхо!

– Он ваш отец?

– Он наш отец!

Не следует все это воспринимать буквально, улыбался Шон. Он вышел вперед, чтобы получить большой глиняный сосуд с просяным пивом, который поднесла ему старшая жена Мбежане. Делом чести было осушить этот сосуд, не отрывая губ от края, и Шон, а потом и Майкл такой подвиг совершили. Потом они поднялись в поджидавшую их коляску, Мбежане взял вожжи – Дирк сидел с ним рядом – и отвез их в Ледибург.

После первых приветствий и пожеланий Руфь в сопровождении всех собравшихся отвела Шона на задний двор. Здесь стоял большой предмет, накрытый брезентом; брезент с церемониями сняли, и Шон уставился на подарок Руфи.

Блестит свежая краска, все металлические детали начищены, кожаная обивка лоснится – сверкая на солнце, перед Шоном стоял автомобиль. На осях больших металлических колес буква U, а под фигурой на радиаторе слова «Роллс-ройс».

Шон видел в Йоханнесбурге такие чертовски красивые машины, и они вызывали у него тревогу.

– Руфь, дорогая, не знаю, как и благодарить тебя.

И он крепко поцеловал ее, чтобы отсрочить приближение к железному чудовищу.

– Нравится?

– Нравится? Да ничего замечательней я в жизни не видел!

Краем глаза Шон с облегчением заметил, что вмешался Майкл. Как единственный механик среди присутствующих, он уселся за руль и что-то авторитетно объяснял собравшимся.

– Садись! – приказала Руфь.

– Позволь мне сначала разглядеть его.

Держа Руфь под руку, Шон обошел автомобиль, не приближаясь к нему больше чем на несколько шагов. Большие фары злобно взглянули на него, и Шон отвел глаза. Его тревога быстро превратилась в настоящий страх, когда он понял, что ему придется не только ездить в этом чудовище, но и управлять им.

Неспособный больше откладывать, он подошел и погладил кузов.

– Привет! – мрачно сказал он машине. Неприрученному животному нужно с первой минуты показать, кто хозяин.

– Садись!

Майкл все еще оставался за рулем, поэтому Шон послушался, усадил Руфь в середину переднего сиденья, а сам сел ближе к дверце. На коленях у Руфи подпрыгивала и визжала от возбуждения Буря. Задержка, во время которой Майкл сверялся с инструкцией, не прибавила Шону уверенности.

– Руфь, не стоит ли оставить Бурю – только на первый раз?

– О, она нисколько не мешает. – Руфь с добродушной насмешкой посмотрела на него и улыбнулась. – Дорогой, это совершенно безопасно.

Несмотря на ее уверения, Шон застыл от ужаса, когда мотор наконец ожил и взревел, и потом все время их триумфального проезда по улицам Ледибурга сидел неподвижно, глядя прямо перед собой. Вдоль дороги стояли жители и слуги и удивленно и радостно приветствовали их.

Наконец они вернулись на Протеа-стрит, Майкл остановил машину перед домом, и Шон вышел из нее, как человек, очнувшийся от кошмара. Он решительно запретил поездку на машине в церковь, заявив, что это неуважение и дурной вкус. Преподобный Смайли был удивлен и обрадован тем, что Шон просидел всю службу не заснув, и встревоженное выражение его лица посчитал проснувшимся страхом за душу.

После церкви Майкл отправился в Тёнис-крааль на рождественский обед с родителями, но потом вернулся, чтобы начать обучение Шона. Все население Ледибурга наблюдало, как Шон и Майкл медленно объехали квартал. К вечеру Майкл решил, что Шон может вести машину самостоятельно, и вышел из нее.

Один за рулем, вспотев от напряжения и тревоги, Шон посмотрел на море ожидающих лиц и увидел широко улыбающегося Мбежане.

– Мбежане! – взревел он.

– Нкози!

– Садись со мной.

Улыбка Мбежане исчезла. Он немного попятился. Невозможно, чтобы экипаж двигался сам по себе; Мбежане не хотел в этом участвовать.

– Нкози, у меня еще очень болят ноги.

В толпе было много работников с Лайон-Копа, которые пришли с холмов, когда до них дошла весть о новом чуде.

Один из них засмеялся, усомнившись в храбрости Мбежане. Мбежане выпрямился, смерил этого человека презрительным взглядом, гордо прошествовал к «роллс-ройсу», сел рядом с Шоном и скрестил руки на груди.

Шон глубоко вдохнул и обеими руками ухватился за руль. Прищурясь, он посмотрел на дорогу перед собой.

«Выжать сцепление! – про себя произнес он. – Переключить скорость! Отпустить тормоз! Нажать педаль газа! Отпустить сцепление!»

«Роллс» так яростно рванул вперед, что Шона и Мбежане едва не сбросило с сиденья. Через пятьдесят ярдов машина остановилась, потому что кончилось горючее: очень удачно, потому что в противном случае Шон ни за что не вспомнил бы, как ее останавливать.

С посеревшим лицом, пошатываясь, Мбежане выбрался из «роллса» в первый и последний раз. Больше он никогда в него не садился, и в глубине души Шон завидовал его свободе. Он с облегчением узнал, что пройдет несколько недель, прежде чем из Кейптауна пришлют горючее.

Глава 73

За три недели до свадьбы Шона и Руфи Ада Кортни рано утром вышла в сад нарвать фруктов. И нашла Мэри. Девушка в ночной сорочке висела на большом дереве авокадо. Ада сняла ее и послала слугу за доктором Фрейзером.

Вместе они перенесли мертвую девушку в его комнатку и положили на кровать. Пока доктор Фрейзер торопливо осматривал ее, Ада, стоя у кровати, смотрела на лицо Мэри, которое смерть сделала еще более жалким.

– Какое глубокое одиночество довело ее до этого? – прошептала она. Доктор Фрейзер накрыл труп простыней и посмотрел на Аду.

– Причина не в этом. Вероятно, лучше бы она была чуть более одинокой. – Он достал кожаный кисет и принялся набивать трубку. – Кто ее дружок, тетя Ада?

– У нее не было дружка.

– Наверняка был.

– С чего вы взяли?

– Тетя Ада, девушка на четвертом месяце беременности.

Похороны были скромными, присутствовали только семья Кортни и девушки. Мэри была сиротой, а других друзей у нее не было.

За две недели до свадьбы Шон и Майкл закончили срезать кору и перевели зулусов на посадку саженцев на участках, где лес был уничтожен огнем. Вместе они подсчитали прибыли и расходы. Объединив свои неглубокие познания в бухгалтерии и проспорив до глубокой ночи, они наконец сошлись на том, что с пятнадцати сотен акров акации получили тысячу четыреста двадцать тонн коры общей стоимостью чуть больше двадцати восьми тысяч фунтов стерлингов.

Но на этом их согласие кончилось. Майкл считал, что в подсчеты должны быть включены только расходы на материалы и посадку на следующий год. Это давало девять тысяч фунтов годовой прибыли.

Шон хотел учесть абсолютно все расходы и показать прибыль в тысячу фунтов, что завело их в тупик и в конечном счете заставило выписать из Питермарицбурга опытного бухгалтера.

Этот джентльмен встал на сторону Майкла.

Они обдумывали перспективы на будущий сезон и с некоторым ошеломлением поняли, что предстоит убрать четыре тысячи акров акации и это принесет восемьдесят тысяч фунтов – конечно, если больше не будет пожаров. В тот же вечер, ничего не сказав Шону, Майкл написал два письма. Первое было адресовано в Бирмингем, изготовителю тяжелой техники, чье имя и адрес Майкл прочел на одном из больших бойлеров Натальской акациевой компании. Второе письмо ушло в Лондон на Чаринг-Кросс, в книжный магазин Фойла, и содержало просьбу выслать всю имеющуюся литературу об обработке коры акации.

Майкл Кортни перенял у Шона привычку к грандиозным мечтам. Он также научился у него претворять эти мечты в жизнь.

За три дня до свадьбы Ада и ее девушки отправились в Питермарицбург поездом, а Шон, Майкл и Дирк последовали за ними в «роллсе».

Втроем, пропылившиеся, в дурном настроении они высадились у отеля «Белая лошадь». Поездка была нервной. Шон непрерывно выкрикивал водителю – Майклу – предупреждения, указания и проклятия:

– Помедленней, ради Бога, медленней!

– Ты хочешь убить нас всех!

– Осторожно! Коровы!

– Не веди так близко к краю!

Дирк вносил свой вклад, постоянно требуя остановить машину, чтобы помочиться, высовывался за борт, без устали перебирался с заднего сиденья на переднее и обратно и требовал увеличить скорость. Наконец, потеряв терпение, Шон и Майкл остановили машину и выпороли его ветками росшей у дороги березы.

По прибытии Дирка встретила Ада и увела его, шмыгающего носом и хнычущего.

Майкл в «роллсе» исчез в направлении Натальской акациевой компании; следующие три дня он в основном провел там, ко всему присматриваясь и задавая вопросы, а Шон отправился на встречу с Яном Паулюсом Леруа, который, получив от Шона приглашение на свадьбу, приехал из Претории. Ко дню венчания Майкл Кортни накопил целый том записей об обработке коры, а Ян Паулюс подробно рассказал Шону о целях и задачах Южно-Африканской партии. Но в ответ на уговоры Шон обещал только, что «подумает».

Свадебная церемония заставила всех о многом задуматься.

Хотя Шон не возражал против свадьбы в синагоге, он категорически отказался от небольшой болезненной операции, которая позволила бы ему это. Его робкое предложение Руфи перейти в христианство было отвергнуто столь же категорически. Наконец был найден компромисс, и Бен Голдберг убедил местный магистрат провести в столовой Голдбергов гражданскую церемонию.

Бен Голдберг вручил Шону невесту, и ма Голдберг всплакнула.

Руфь в творении Ады из зеленого атласа и мелкого жемчуга была великолепна.

Буря в миниатюрной копии маминого платья умудрилась во время церемонии подраться с другими девочками, несущими цветы. Майкл, шафер, вел себя с большим достоинством.

Он погасил мятеж девочек с цветами, вовремя предоставил обручальные кольца и подсказывал жениху, когда тот запинался и забывал нужные слова.

Прием на открытом воздухе посетило множество друзей и деловых партнеров Голдбергов и половина населения Ледибурга, включая Ронни Пая, Денниса Петерсена и их семьи.

Гаррика и Энн Кортни не было. Они не приняли приглашение.

Яркий солнечный свет благословил этот день, лужайки были ровными и зелеными, как дорогой ковер. На них стояли длинные складные столы с приготовленным на кухне Голдбергов и продукцией их пивоварен.

Буря Фридман переходила от одной группы гостей к другой и задирала юбки, чтобы похвастать розовыми лентами на панталонах, пока Руфь не поймала ее на этом.

Впервые попробовав шампанское и сочтя, что оно ему по вкусу, Дирк за кустами роз выпил шесть полных бокалов, и его стошнило. К счастью, Майкл нашел его раньше Шона, увел в одну из комнат для гостей и уложил в кровать.

Держа Руфь под руку, Шон разглядывал свадебные подарки. Они произвели на него впечатление. Потом он ходил между гостями, пока не наткнулся на Яна Паулюса, и устроил с ним серьезную политическую дискуссию. Руфь оставила их за этим занятием и отправилась переодеваться к отъезду.

Букет поймала самая красивая и светловолосая из девушек Ады, перехватила взгляд Майкла и так покраснела, что ее лицо стало алым, как гвоздики, что она держала в руке.

Под гул одобрительных замечаний и дождь конфетти вернулась Руфь и – королева, восходящая на трон, – села рядом с Шоном в «роллс-ройс». Шон, в пыльнике и очках, взял себя в руки, пробормотал обычные инструкции и пустил «роллс» вперед. Машина, словно дикая лошадь, ставшая на дыбы, повернулась на задних колесах и понеслась по подъездной дороге, расшвыривая гостей и гравий. Руфь отчаянно вцепилась в шляпу со страусовыми перьями, и под крики Шона «Тпру, девочка!» они направились по дороге через долину Тысячи холмов к Дурбану и морю и исчезли в высоком облаке пыли.

Глава 74

Три месяца спустя, забрав по пути у ма Голдберг Бурю, они возвратились в Лайон-Коп. Шон поправился, у обоих на лицах было довольное выражение, какое бывает только у пар, вернувшихся после успешного медового месяца.

На передней веранде и в пристройках Лайон-Копа лежали груды свадебных подарков, мебель и ковры Руфи и дополнительная мебель и занавеси, купленные в Дурбане. Руфь с Адой занялись распаковкой и размещением. Тем временем Шон затеял объезд своих владений, чтобы определить, насколько они пострадали из-за его отсутствия. И почувствовал легкое разочарование, когда обнаружил, что Майкл без него успешно со всем справился. Плантации были подрезаны и очищены от подлеска, большое черное пятно в центре почти исчезло под рядами новых саженцев, рабочие в полтора раза повысили производительность труда благодаря новой схеме оплаты, разработанной совместно с бухгалтером, – эта схема учитывала инициативу работника. Шон прочитал Майклу нотацию на тему «не считай себя слишком умным» и «сперва научись ходить, а потом уж бегай» и закончил несколькими словами похвалы.

Подбодренный этим, Майкл однажды вечером, когда они были одни в кабинете, обратился к Шону. Шон благодушествовал – он только что пообедал огромной порцией жареного филе, Руфь наконец согласилась на то, чтобы он удочерил Бурю и поменял ей фамилию на Кортни, а в перспективе была встреча с Руфью в двуспальной, впору Гаргантюа, постели, как только он допьет свой бренди и выкурит скатанную вручную гаванскую сигару.

– Заходи, Майкл. Садись. Выпей, – радушно приветствовал его Шон, и Майкл почти вызывающе пересек персидский ковер и положил на стол перед Шоном толстую стопку листов бумаги.

– Что это? – улыбнулся ему Шон.

– Прочти и увидишь.

Майкл сел в кресло в углу комнаты. Все еще улыбаясь, Шон взглянул на заголовок на первом листе.

«Предварительная оценка и общий план фабрики по добыче танина. Ферма Лайон-Коп».

Улыбка исчезла. Он перевернул страницу и начал читать, все сильнее хмурясь. Закончив, он разжег погасшую сигару и пять минут сидел молча, приходя в себя от неожиданности.

– Кто тебя надоумил?

– Никто.

– Куда ты будешь продавать экстракт?

– Страница 5. Там перечислены рынки сбыта и средние цены за последние десять лет.

– Такая фабрика требует в год двадцать тысяч тонн коры. Если мы засадим каждый фут Лайон-Копа и Махобос-Клуфа, все равно дадим не больше половины.

– Остальное получим с земель, которые купим в долине – мы сможем предложить лучшую цену, чем Джексон, потому что сэкономим на перевозке в Питермарицбург.

– Кто будет руководить фабрикой?

– Я инженер.

– Только на бумаге, – сказал Шон. – Как с водой?

– Построим дамбу на Бабуиновом ручье выше водопадов.

Целый час Шон задавал вопросы, выискивая слабые места плана. Его возбуждение росло – Майкл спокойно отвечал на все его вопросы.

– Хорошо, – наконец признал Шон. – Ты подготовился на славу. Теперь ответь мне еще на один вопрос. Где ты найдешь семьдесят тысяч фунтов, чтобы организовать все это?

Майкл, словно в молитве, закрыл глаза, упрямо выставив подбородок. И Шон вдруг удивился, почему раньше не замечал в чертах сына этой силы, этой упрямой фанатичной одержимости. Майкл снова открыл глаза и спокойно заговорил:

– Заем в двадцать пять тысяч под залог Лайон-Копа и Махобос-Клуфа, столько же – под залог фабрики, остальное – за счет выпуска и продажи акций.

Шон вскочил со стула и заревел:

– Нет!

– Почему? – Все так же спокойно и разумно.

– Потому что я полжизни прожил в долгах вот по это место! – Он чиркнул ладонью по горлу. – Потому что наконец освободился от долгов и больше не намерен в них залезать. Потому что я знаю, что значит иметь больше денег, чем нужно, и мне это не нравится. Потому что я доволен тем, как обстоят дела сейчас, и не хочу снова хватать за хвост льва и ждать, что он повернется и вцепится в меня когтями! – Он замолчал, тяжело дыша, потом крикнул: – Потому что деньги принадлежат тебе, но в еще большей степени ты начинаешь принадлежать деньгам. Потому что я не хочу снова становиться богатым!

Стройный и быстрый, как леопард, Майкл вскочил с кресла и ударил кулаком по столу. Он гневно смотрел на Шона, покраснев под загаром, и дрожал, как вонзившаяся в цель стрела.

– Ну, тогда я сделаю это сам! Мой план не нравится тебе исключительно тем, что он разумен, – выпалил он. Шон удивленно посмотрел на него и возобновил спор.

– Если ты своего добьешься, тебе это не понравится! – кричал он, а Майкл не уступал ему в громкости:

– Позволь мне судить самому!

Тут дверь кабинета отворилась. На пороге стояла Руфь и смотрела на них. Они походили на двух бойцовских петухов с встопорщенными перьями.

– Что тут происходит? – спросила она.

Шон и Майкл виновато посмотрели на нее и медленно начали остывать. Майкл сел, а Шон неловко кашлянул.

– Мы просто обсуждаем дела, дорогая.

– Вы разбудили Бурю и едва не сорвали крышу. – Она улыбнулась, подошла к Шону и взяла его за руку. – Почему бы не отложить на завтра? Сможете продолжить дискуссию в двадцати шагах с пистолетами в руке.

Пигмеи лесов Итури охотятся на слонов крошечными стрелами.

Когда стрела попадет в добычу, они неторопливо и упрямо следуют за слоном, ночуют у груд слоновьего помета, пока яд не доберется до сердца животного и не свалит его. Майкл вогнал острие своей стрелы глубоко в плоть Шона.

Глава 75

В Лайон-Копе Руфь нашла счастье, которого не ожидала и которое не считала возможным.

До сих пор ее существование определял и ограничивал любящий, но строгий отец, потом такой же Бен Голдберг. Несколько счастливых коротких лет с Солом Фридманом теперь казались эфемерными, как воспоминания детства. Руфь всегда была укутана в кокон богатства, окружена социальными табу, стреножена мыслями о достоинстве семьи. Даже Сол обращался с ней точно с хрупким ребенком, за которого нужно принимать все решения. Жизнь была спокойной, упорядоченной, но смертельно скучной. Дважды она восставала против нее: первый раз, когда бежала в Преторию, второй – когда пошла к Шону в госпиталь.

Скука была ее постоянной спутницей.

И вдруг она оказалась во главе сложной общины.

Вначале это ощущение слегка подавляло ее, и она ежедневно обращалась к Шону с десятками вопросов по поводу того или иного решения.

– Давай договоримся, – сказал он ей наконец. – Ты не советуешь мне, как растить акацию, а я не говорю тебе, как управлять домом. Поставь этот чертов буфет туда, где он лучше всего смотрится!

Вначале нерешительно, потом с растущей уверенностью и наконец твердо и гордо она взялась превращать Лайон-Коп в уютный счастливый дом. Жесткая трава и кусты вокруг дома уступили место газонам и клумбам, стены Лайон-Копа заблестели от свежей белой штукатурки.

Внутри полированные желтые полы стали прекрасным фоном для бухарских ковров и бархатных драпировок.

После нескольких катастрофических экспериментов кухня начала выдавать обеды, которые приводили в восторг Майкла, и даже Шон признал их съедобными.

Но при дюжине слуг у нее оставалось время и для другого. Читать, играть с Бурей и ездить верхом. На свадьбу Шон подарил ей упряжку четырех буланых лошадей. У Руфи было время для поездок к Аде Кортни. Между ними установились отношения более крепкие и сердечные, чем у матери с дочерью.

Танцы и барбекю, смех и долгие спокойные вечера с Шоном, когда они сидели рядом на большой веранде и говорили обо всем на свете, – для всего находилось время.

И для любви.

Тело Руфи, крепкое от долгих прогулок верхом, было здоровым и горячим – скульптурой, закутанной в бархат и созданной для любви.

В этой бочке меда была только одна ложка дегтя – Дирк Кортни.

Когда ее попытки сближения были встречены мрачно и угрюмо, а небольшие нарочно приготовленные подарки отвергнуты, она поняла причину его враждебности. Горькая ревность, точно раковая опухоль, скрывалась за этими милыми глазами и прекрасным лицом.

Много дней она думала о том, как ему помочь. Потом воспользовалась тем, что Дирк зашел на кухню, где она была одна.

Он быстро развернулся, намереваясь уйти, но Руфь остановила его.

– Дирк, пожалуйста, не уходи. Я хочу поговорить с тобой.

Он медленно вернулся и остановился у стола. Она увидела, как он вырос за последний год – плечи его раздались, это уже плечи мужчины, ноги крепкие и сужаются от стройных бедер, с рассчитанной дерзостью выставленных вперед.

– Дирк… – начала она и замолчала, неожиданно потеряв уверенность в себе. Перед ней не ребенок, как она считала; в этом прекрасном лице угадывалась чувственность, которую она находила тревожной; двигался он как кошка. Руфь вдруг испугалась и торопливо сглотнула, прежде чем продолжить: – Я знаю, как трудно тебе приходится… с тех пор как здесь поселились мы с Бурей. Знаю, как ты любишь отца, как много он для тебя значит. Но… – Она говорила медленно, забыв тщательно подготовленную речь, ей приходилось искать слова, чтобы объясниться. Она пыталась показать ему, что они не оспаривают друг у друга любовь Шона, что все они: Руфь, Майкл, Буря и Дирк – образуют единое целое; что их интересы не пересекаются, но каждый из них дает Шону иную любовь. Когда она наконец смолкла, то поняла, что мальчик не слушал ее и не пытался понять.

– Дирк, ты мне нравишься, и я хочу нравиться тебе.

Оттолкнувшись ягодицами от стола, он выпрямился. Улыбнулся и медленно обшарил глазами ее тело.

– Можно мне теперь идти? – спросил он, и Руфь застыла. Она поняла, что компромисс невозможен, что предстоит война.

– Да, Дирк. Ты можешь идти, – ответила она.

С неожиданной ясностью она поняла, что он – зло, что, если она проиграет состязание, он уничтожит и ее саму, и ее ребенка. Но в этот миг страх покинул ее.

Дирк, точно кошка, словно учуял эту перемену в ней. Руфи на мгновение показалось, что она увидела в его глазах сомнение и неуверенность, но тут он отвернулся и вышел из комнаты.

Она догадывалась: беда не за горами, но не думала, что это случится так скоро.

Днем Руфь уезжала на плантации, ведя в поводу пони Бури. Они превратили поиски Шона и Майкла в игру и ходили по лабиринту пересекающих кварталы тропинок, руководствуясь нечеткими указаниями работников-зулусов, пока не обнаруживали их и не отдавали фляжку с кофе и корзину с сандвичами. Потом вчетвером устраивали пикник под деревьями на ковре опавших листьев.

В тот же день, переодевшись в костюм для верховой езды, держа в руках корзину с сандвичами, Руфь вышла на кухонный двор. Молодая зулусская нянька сидела в тени кухонной стены и заигрывала с одним из конюхов. Бури не было видно, и Руфь резко спросила:

– Где мисс Буря?

– Ушла с нкозикази Дирком.

И Руфь сразу почуяла неладное.

– Где они?

Нянька неопределенно показала в сторону конюшен и пристроек, которые раскинулись по склону холма.

– Иди со мной.

Руфь бросила корзину и побежала, подхватив юбки. Она добежала до первого ряда конюшен и пошла вдоль них, заглядывая в каждую. Потом в помещения для приготовления корма с большими бетонными закромами, с запахом овса, патоки и рубленой люцерны, смешивающимся с острым запахом навоза и лоснящейся кожи, потом снова на солнце, к амбарам.

Буря в ужасе вскрикнула всего раз, но отчетливо, высоким голосом. Наступившая тишина звенела воспоминанием об этом крике.

Комната, в которой хранится сбруя. Руфь на бегу повернула. Господи, нет! Не дай этому случиться. Прошу тебя!

Она добежала до открытой двери помещения. Внутри, за толстыми каменными стенами, сумрачно и прохладно, и мгновение Руфь не могла понять, что происходит.

Вжавшись в дальний угол, стояла Буря, закрывая лицо, маленькие растопыренные пальцы застыли, как перья на крыле птицы. Тело девочки сотрясалось от неслышных рыданий.

Сидя на корточках перед Бурей, Дирк наклонялся вперед, протягивая к ней руку, словно предлагая дар. Он смеялся.

И тут на глазах у Руфи то, что держал Дирк, зашевелилось. Она в ужасе застыла. Змея развернулась с запястья и медленно потянулась к Буре, наклонив голову, – тонкий черный язычок дрожал в розовой пасти.

Руфь закричала. Дирк вскочил, повернулся к ней и спрятал правую руку за спину.

Буря из угла метнулась через комнату и с жалобным плачем уткнулась в юбки матери. Руфь подхватила ее и передала служанке, не сводя глаз с лица Дирка.

– Она не ядовитая. – Дирк снова рассмеялся, на этот раз нервно. – От них никакого вреда, я только хотел пошутить.

Он убрал правую руку из-за спины, бросил змею на пол и раздавил ей голову каблуком сапога для верховой езды. Потом отбросил к стене, нетерпеливым жестом откинул волосы со лба и пошел к выходу. Руфь преградила ему дорогу.

– Няня, отнеси мисс Бурю в дом.

Руфь передала девочку зулусской служанке, закрыла за ними дверь и заперла ее на засов.

В помещении стало еще темнее; из высоких окон падали два столба солнечного света, в них плясали пылинки; было тихо, слышалось лишь тяжелое дыхание Руфи.

– Это просто шутка, – повторил Дирк и дерзко улыбнулся. – Теперь ты, наверно, побежишь и нажалуешься отцу…

На стенах комнаты множество деревянных колышков, на которых висят седла и уздечки. У двери – восьмифутовые хлысты Шона из обожженной кожи, широкие у рукояти и сужающиеся к концу. Руфь сняла один из них и держала за рукоять, а хлыст лег на пол между ними.

– Нет, Дирк, отцу я не скажу. Это только наше с тобой дело.

– И что ты сделаешь?

– Разберусь.

– Как?

По-прежнему улыбаясь, он подбоченился. Под его закатанными рукавами выпирали мышцы, гладкие и коричневые, словно только что натертые маслом.

– А вот так.

Руфь подобрала юбку и шагнула вперед; она взмахнула хлыстом, обернула его вокруг лодыжки Дирка и отдернула.

Захваченный врасплох, Дирк потерял равновесие и упал на спину. Головой он ударился о стену и лежал, словно оглушенный.

Чтобы свободнее работать хлыстом, Руфь перешла на середину комнаты. Гнев, холодный, как лед, придавал силы ее рукам, мускулистым от постоянной езды верхом, и заставлял забыть о милосердии. Теперь это была самка, сражающаяся за себя и своего детеныша.

Опытная наездница, она давно научилась пользоваться хлыстом, и первый же удар разорвал рубашку Дирка от плеч до пояса. Дирк гневно вскрикнул и встал на колени. Очередной удар пришелся ему от шеи вдоль спины и парализовал, не позволив подняться. Еще один – от спины по коленям – сбил Дирка с ног, и он снова упал.

Лежа на животе, он потянулся к стоявшим у стены вилам, но вокруг его запястья обвилась плеть. Он опять закричал и повернулся на бок, прижимая руку к груди.

Руфь снова ударила, и он задергался на полу и пополз, как леопард, у которого отнялись задние лапы.

Шаг за шагом Руфь отступала перед ним, а хлыст свистел и щелкал. Она безжалостно била Дирка, пока его рубашка не повисла клочьями, обнажив кожу с широкими алыми рубцами.

Била до тех пор, пока его крики не превратились в вопли, а потом во всхлипывания.

Била, пока он не лег, дрожа и стеная, а кровь темными пятнами не забрызгала каменный пол вокруг него.

Потом она сложила кнут, повернулась и открыла дверь. Во дворе молча стояли конюхи и слуги.

Руфь выбрала четверых из них.

– Отнесите нкозикази в его комнату.

Потом сказала одному из конюхов:

– Поезжай к нкози. Попроси его быстрей приехать.

Шон приехал очень скоро, вне себя от тревоги, и едва не сорвал с петель дверь в комнату Дирка. Остановился на пороге и посмотрел на спину Дирка.

Голый по пояс, Дирк лежал на кровати на животе. Руфь стояла над ним с губкой. На столе миска с горячей водой, комнату заполнял острый запах дезинфекции.

– Боже! Что с ним?

– Я побила его хлыстом, – спокойно ответила Руфь, и Шон, разинув рот, посмотрел на нее, потом на Дирка.

– Ты?

– Да.

От гнева рот Шона затвердел.

– Боже! Ты изодрала парня в клочья. Ты едва не убила его!

Он снова посмотрел на Руфь.

– За что?

– Было за что.

Полная уверенность и отсутствие всякой жалости в ее ответе смутили Шона. Неожиданно он засомневался, гнев его отступал.

– Что он сделал?

– Не могу сказать. Это только между нами. Спроси Дирка.

Шон быстро подошел к кровати и присел рядом.

– Дирк. Дирки, мальчик мой, что случилось? Что ты натворил?

Дирк поднял голову с подушки и посмотрел на отца.

– Я был виноват. Не важно.

Он снова уткнулся лицом в подушку. Голос его звучал приглушенно, и Шона можно было понять, когда он не поверил своим ушам.

– Что он сказал? – спросил он, и после короткой паузы Дирк ответил вполне отчетливо:

– Я сказал, что был виноват.

– Мне так и показалось. – Удивленный Шон встал. – Что ж… не понимаю, Руфь, зачем ты послала за мной. Кажется, ты вполне справляешься с ситуацией.

Он пошел к двери, оглянулся, словно хотел что-то добавить, передумал, покачал головой и вышел.

Вечером в тихие, усталые минуты перед сном Шон сказал жене:

– Думаю, сегодня ты сделала то, что я должен был сделать много лет назад. – И с сонным смешком добавил: – Теперь никто не усомнится в том, кто хозяйка Лайон-Копа.

Глава 76

В отношении Шона к жизни была невинная простота – ко всем сложностям он подходил незатейливо и деловито.

Если ты одержим женщиной, уговори ее. Если не получается – женись.

Если хочешь получить землю, или лошадь, или золотую шахту – заплати и бери. Нет денег – найди.

Если тебе нравится мужчина, ты выпиваешь, охотишься и смеешься с ним. Если мужчина тебе не нравится, ты либо бьешь его по голове, либо смеешься над ним. В любом случае ты не оставляешь сомнений в своих чувствах.

Если сын отбился от рук, выбей из него дурь, а после сделай ему дорогой подарок, чтобы показать свою любовь. Шон признавал, что несколько запоздал с решением проблемы Дирка. Но Руфь очень успешно заменила его. Ему оставалось только вызвать Дирка к себе в кабинет и немного покричать. Неделю спустя он вернулся из Питермарицбурга и смущенно принес Дирку свои предложения мира. Первое – кожаный футляр, в котором лежало ружье работы лондонского мастера Гринера: серебряная инкрустация, блестящий каштановый приклад, сменные стволы дамасской стали. Второе – двухлетняя кобыла Вустерского конного завода в Капе. Дочь Повелителя Солнца и Урожайного Танца, Солнечная Танцовщица была самой чистокровной кобылой Африки, поразительно красивой и резвой. Шон заплатил за нее тысячу гиней и считал покупку выгодной.

По его мнению, больше никаких неприятностей от Дирка ждать не приходилось, и Шон смог всю свою энергию уделить трем крупным предприятиям, которыми занимался одновременно.

Во-первых, он хотел сделать Руфи еще одного ребенка. В этом начинании он пользовался полной поддержкой с ее стороны. Но до сих пор их усилия (источник большого удовольствия и укрепляющих здоровье физических упражнений) не приносили плодов. Шон помнил, какое мастерство проявил при первой их встрече, и потому недоумевал. Руфь предложила продлить старания до начала сезона дождей – у нее возникла сверхъестественная вера в силу грома. В одну из поездок в Питермарицбург Шон увидел в лавке старьевщика деревянную статуэтку Тора. Он купил ее для Руфи, и отныне бог стоял на столике у их кровати, сжимая молот, и с таким пониманием наблюдал за их стараниями, что Руфь в конце концов повернула его лицом к стене.

Во-вторых, его занимал план Майкла касательно добычи танина. Майкл пошел на такое тайное коварство, что вера Шона в человечество пошатнулась. Майкл посетил всех фермеров в долине, которые по примеру Шона начали выращивать акацию, и, вырвав у них клятвенное обещание хранить тайну, предложил акции создаваемой компании. Все воодушевились и во главе с Майклом посетили Лайон-Коп.

Собрание проходило с таким громом и молниями, словно в председательском кресле восседал сам Тор. В конце концов Шон, который все эти месяцы обдумывал предложение Майкла и тоже заразился его энтузиазмом, позволил убедить себя.

Он обеспечил себе семьдесят процентов акций; остаток должен был отойти к другим акционерам. Был избран совет директоров во главе с Шоном, а бухгалтеру предложили зарегистрировать «Ледибургскую кооперативную акациевую компанию Лтд». Шон сразу воспользовался тем, что ему принадлежало большинство акций, и вопреки мнению остальных акционеров добился назначения Майкла Кортни главным инженером фабрики.

В сопровождении еще одного члена совета директоров, гораздо более зрелого человека – он должен был препятствовать возможным необдуманным поступкам, – Майкл на борту почтового парохода отправился в Англию. У него в кармане лежал подписанный Шоном документ о полномочиях, а в голове роились мудрые советы и напутствия. Вспомнив себя в двадцать три года, Шон решил строго внушить Майклу, что его посылают в Англию купить механизмы и больше узнать о них, а не увеличивать население Британских островов и не в тур по игорным и увеселительным заведениям.

Джексон из Натальской акациевой компании отреагировал очень быстро, выразив сожаление по поводу того, что контракты компании с фермерами долины не будут возобновлены. Сославшись на увеличение спроса, он также сообщил, что больше не сможет поставлять семена или саженцы. Но к этому времени семенные питомники Шона уже могли удовлетворять запросы фермеров всей долины, а если ничего не стрясется, к началу следующего сезона сбора коры их фабрика уже начнет работать.

До возвращения из успешной поездки Майкла и его сопровождающего к Шону явился еще один посетитель. Ян Паулюс Леруа, уставший от трехлетнего спора, который они с Шоном вели с помощью почтовой службы, нагрянул в Ледибург и объявил, что не уедет, пока Шон не согласится возглавить Натальское отделение Южно-Африканской партии и выставить свою кандидатуру от Ледибурга на следующих выборах в Законодательное собрание. Две недели спустя, после того как они с Шоном убили на охоте множество газелей, фазанов, цесарок и другой дичи, поглотили огромное количество кофе и сравнительно скромное количество бренди, наговорились до хрипоты и устранили последние противоречия, Ян Паулюс отбыл в Йоханнесбург. Последними его словами были: «Toe maar! Договорились».

Платформой Южно-Африканской партии было создание федерации, куда вошли бы Кап, Трансвааль, Оранжевая республика и Наталь, с правительством, подчиняющимся Уайтхоллу. Им противостояла чисто английская и голландская оппозиция – с одной стороны те, кто кричал «Боже, храни короля», с другой стороны республиканцы, которым хотелось, чтобы Всемогущий обошелся с королем иначе.

После встречи с людьми из списка, который ему дал Ян Паулюс, Шон начал свою кампанию. Первым его обращенным стала Руфь Кортни, убежденная не ораторским мастерством Шона, а скорее перспективой участия в волнующей предвыборной битве. Теперь ежемесячно неделя, а то и больше, отводилась поездкам по Наталю и посещению политических митингов. Руфь репетировала с Шоном речь – у него была только одна речь – и добилась, что Шон произносил ее превосходно. Она целовала детей и играла роль радушной хозяйки по отношению к женам – к этому Шон не проявлял никакой склонности. Она сидела рядом с ним на возвышении и удерживала, когда он готов был спуститься в аудиторию и подраться с теми, кто задавал неприятные вопросы. То, как она улыбалась, как двигалась, определенно не уменьшало количество голосов, поданных за Южно-Африканскую партию. Лорд Кейстербрук обещал поддержку из Лондона, и все указывало на то, что Шон может рассчитывать на двадцать два места из тридцати в Законодательном собрании.

На ровной площадке сразу под откосом близ Бабуинова ручья постепенно возникала фабрика «Ледибургской кооперативной акациевой компании». Она заняла десять акров земли, а рядом аккуратными рядами возводились дома для работников.

Вопреки яростным протестам Майкла Шон провел решение на совете директоров, и на фабрике появился инженер-консультант; его наняли на период строительства, пока фабрика не начнет давать продукцию. Без этого специалиста они потеряли бы урожай коры первого года, потому что Майкл, пусть энергичный и неутомимый, все-таки был еще молод и неопытен. И даже с помощью более опытного инженера не удалось ввести фабрику в строй до начала сезона рубки.

К тому времени как из высокой серебристой трубы наконец повалил дым и дьявольским огнем засветились по ночам печи, под навесами вокруг фабрики скопились тысячи тонн коры.

Сезон выдался удивительный. Обильные дожди наполнили кору богатым соком, и по окончании года акционеры компании получили прибыль в десять тысяч фунтов, а сам Шон – вчетверо больше. Шон избавился от долгов стремительно, как выскакивает из ванной комнаты мальчик, которого послали умыть лицо.

Несмотря на частые дожди, за весь сезон было всего три сильные бури. И во всех трех случаях Шон отсутствовал в Лайон-Копе, уезжал по делам.

Пока в холмы ударяли молнии и над долиной прокатывался гром, Руфь стояла у окна их спальни и оплакивала еще одну упущенную возможность. Мбежане в этом отношении действовал гораздо успешнее: его семя принялось и принесло плоды – четверых сыновей за сезон.

Глава 77

Год оказался насыщенным и для Дирка Кортни. После сокрушительного поражения Дирка в столкновении с Руфью между ними установился нейтралитет, но Дирк признал ее хозяйкой Лайон-Копа.

Бурю Кортни он не замечал, если только она не сидела на коленях у Шона или у него на плечах. Тогда Дирк исподтишка непрерывно следил за ними, пока не находил возможность прервать их игру, или уходил из Лайон-Копа. Его отлучки становились все более частыми; он ездил в Питермарицбург и по округе, чтобы поиграть в регби и поло; случались и загадочные ночные посещения Ледибурга. По утрам Дирк всегда уезжал, и Шон считал, что он едет в школу, пока не получил письмо от директора.

Показав журнал с отметками Дирка, директор откинулся в кресле и ждал, что скажет Шон.

– Неважные отметки, верно?

– Согласен, мистер Кортни. Неважные.

– Нельзя ли отправить его куда-нибудь в интернат, мистер Бизант?

– Конечно, вы можете это сделать, – с сомнением сказал Бизант, – только что ему это даст, кроме разве нового тренера по регби?

– Но как ему иначе поступить в университет?

На Шона произвело большое впечатление то, как высшее образование сказалось на Майкле. Университет казался ему лучшим средством от всех грехов юности.

– Мистер Кортни…

Директор тактично помолчал. Он слышал о характере Шона и совсем не хотел увидеть его проявление.

– Некоторые молодые люди не подходят для учебы в университете.

– Я хочу, чтобы Дирк там учился, – перебил Шон.

– Сомневаюсь, чтобы Стелленбош или Кейптаунский университет разделяли ваше желание.

Директор вспомнил, что он не абы кто, и заговорил с сухим сарказмом.

– Вы хотите сказать, что он глуп? – спросил Шон.

– Нет-нет, – торопливо успокоил его Бизант. – Просто, скажем так, у него нет склонности к академическому образованию.

Шон обдумал его слова. Разница показалась ему неопределенной, но он решил оставить это и спросил:

– Что же вы предлагаете?

Предложение Бизанта сводилось к тому, чтобы Дирк как можно быстрее убрался из школы, но он выразил это мягко.

– Хотя Дирку всего шестнадцать, для своего возраста он вполне зрелый юноша. Почему бы ему не начать работать в акациевой компании?..

– Значит, вы рекомендуете забрать его из школы? – задумчиво спросил Шон, и Бизант сдержал вздох облегчения.

Дирка Кортни определили в ученики к десятнику при фабричных бойлерах. Первым делом он сообщил десятнику, что со временем будет владеть этой фабрикой – «никогда не забывай об этом». Упомянутый джентльмен, предупрежденный о репутации Дирка, мрачно взглянул на него, выпустил длинную струю табачного сока в дюйме от сверкающей обуви Дирка и ответил довольно долгой речью. Потом показал на котелок на печи в мастерской и велел сварить ему кофе, а пока Дирк занимается этим, пусть вынет палец из задницы. Через неделю они стали приятелями, и этот человек по имени Арчибальд Фредерик Лонгворти начал обучать Дирка тому, что не имело отношения к фабричному производству. Арчи было тридцать шесть лет. Он приехал в Африку, отсидев пять лет в Ливенвортской тюрьме за «преступное посягательство на чужие права». Когда он объяснил Дирку смысл этого юридического термина, тот восхитился.

Арчи представил Дирка одной из своих подружек Хейзел, пухлой дружелюбной девушке, которая работала в баре «Ледибургского отеля» и одаривала своими милостями с той же готовностью, с какой наливала выпивку за стойкой. Однако Дирк очень скоро стал ее любимцем и научился у нее многим тонкостям.

Арчибальд Лонгворти тщательно обдумал ситуацию и решил, что из дружбы с наследником Шона Кортни можно извлечь немалую выгоду. К тому же мальчишка оказался очень забавным.

Он мог не хуже других переспать с уличной девкой и пить джин, но у него к тому же был неиссякаемый запас соверенов.

А Дирк в ответ восторгался Арчи – часть своего отношения к отцу он перенес на первого настоящего друга. Не обращая внимания на седые виски и нелюбовь Арчи к воде и мылу, на его поредевшие волосы, сквозь которые просвечивала розовая макушка, на гнилые зубы, Дирк наделял Арчи великолепием и смелостью пирата прежних времен.

Когда Дирк обнаружил у себя безболезненные, но отвратительно пахнущие выделения, Арчи сказал, что это всего лишь «бели», и вместе с ним отправился к врачу в Питермарицбург. Возвращаясь на поезде, они со смехом планировали месть, предвкушая удовольствие.

Хейзел удивилась, увидев их в середине воскресного дня. Она быстро села, когда они вошли в ее комнату, выходящую во двор отеля.

– Дирки, ты не должен приходить днем. Твой папа узнает.

В маленькой обшарпанной комнате было душно, запах сырости и невылитого ночного горшка смешивался с острым запахом женского пота. Тонкая ночная рубашка Хейзел липла к телу и очерчивала тяжелые груди и глубокую впадину у пупка.

Под глазами у нее были темные круги, к щеке, где остался рубец от подушки, прилипли влажные волосы.

Вдвоем они стояли на пороге и улыбались ей, и по богатому опыту Хейзел распознала волчью свирепость, скрытую за этими улыбками.

– Что вам нужно?

Неожиданно она испугалась и невольно прикрыла ладонью глубокую ложбинку между грудями.

– Дирки хочет поболтать с тобой.

Арчи старательно закрыл дверь и повернул ключ, потом подошел к кровати. От физического труда мышцы на его руках стали жесткими и узловатыми, непропорционально большие кисти покрывал жесткий светлый волос.

– Держись подальше от меня, Арчи Лонгворти. – Хейзел спустила ноги с кровати; ночная рубашка задралась, обнажив полные белые ляжки. – Я не хочу неприятностей, просто оставьте меня в покое.

– Ты заразила Дирки триппером. А Дирки мой друг, и ему не понравился твой подарок.

– Я не… Это не я, говорю вам. Я чистая. – Она стояла, по-прежнему прижимая рубашку к груди, и пятилась от них. – Держитесь от меня подальше.

И тут Арчи прыгнул к ней.

– Нет, не стану!

Она открыла рот, собираясь закричать, но рука Арчи закрыла ей рот, как большой волосатый паук. Хейзел отчаянно сопротивлялась, пытаясь оторвать от лица его ладонь.

– Давай, Дирки.

Арчи без усилий держал ее одной рукой за талию. Дирк неуверенно стоял у двери, он больше не улыбался.

– Давай, парень. Я ее держу. – Неожиданным рывком Арчи бросил девушку на кровать лицом вниз и зажал ей рот подушкой. – Давай, Дирки, держи-ка.

Свободной рукой он расстегнул свой широкий пояс. Кожа была усеяна тупыми металлическими заклепками.

– Сложи вдвое.

– Дьявольщина, Арчи… ты считаешь, надо?

Дирк по-прежнему колебался, пояс висел у него в руке.

– Ты что, боишься?

Рот Дирка застыл при этой насмешке. Он шагнул вперед, взмахнул поясом и ударил по дергающемуся телу. Хейзел на мгновение застыла, потом ахнула в подушку.

– Вот так… подожди минутку. – Арчи засунул большой палец под рубашку и разорвал ее от плеч до подола, обнажив белые, полные ягодицы. – А теперь покажи ей!

Дирк снова поднял тяжелый, сложенный вдвое пояс; он стоял так, испытывая головокружительное ощущение власти, делавшее его равным богам; потом вложил всю свою силу в следующий удар.

Глава 78

– Он не встречает сопротивления, – сказал Ронни Пай, и Гаррик Кортни рядом с ним тревожно заерзал.

– Ты слышал его речь? – не унимался Ронни.

– Нет.

– Он хочет объединить Наталь с этой бандой голландцев из Трансвааля и Оранжевой республики.

– Да, знаю.

– Ты с ним согласен?

Гарри молчал; казалось, он целиком занят проказами жеребят, которые неуклюже бегали перед ними в загоне на своих кажущихся слишком длинными ногах.

– Я посылаю двадцать годовалых жеребят на торги в Питермарицбург. Получу по четыреста – пятьсот фунтов за голову – они все первоклассные животные. И смогу выплатить тебе часть долга.

– Об этом сейчас не волнуйся, Гарри. Я пришел не за деньгами. – Ронни предложил коробку с сигарами. Гарри отказался. Ронни выбрал сигару для себя и начал тщательно ее подготавливать. – Ты согласен с идеей союза?

– Нет.

– Почему?

Ронни не отрывал взгляда от сигары, не желая раньше времени показывать свою заинтересованность.

– Я воевал с ними: с Леруа, Нимандом, Ботой, Сматсом. Я воевал с ними, и мы победили. А теперь они сидят в Претории и спокойно собираются опять захватить страну – и не только Трансвааль и Оранжевую республику, но и Наталь и Кап. Любой англичанин, который им помогает, предает короля и свою страну. Его следует поставить к стенке.

– Очень многие с тобой согласны – очень многие. Но Шон Кортни не встречает сопротивления, он просто вознамерился войти в собрание.

Гарри повернулся и, хромая, пошел вдоль ограды загона; Ронни шел за ним.

– Мне и другим кажется, что против него нужно выдвинуть достойного человека – кого-то значительного. Уважаемого. С хорошим военным прошлым. Человека, написавшего книгу и понимающего, что происходит. Владеющего словом. Если мы найдем такого человека, то с удовольствием вложим в него деньги. – Он зажег спичку, подождал, пока прогорит сера, закурил и продолжал в облаке дыма: – До выборов всего три месяца. Нужно организовать все немедленно. Через неделю Шон проводит митинг в школе…

Политическая кампания Шона, которая проходила ровно и не вызывала большого интереса, неожиданно приобрела новое драматическое качество.

На первом его политическом митинге в Ледибурге присутствовало почти все местное население. Все до того изголодались по развлечениям, что готовы были выслушать речь Шона, которую уже дословно напечатали во всех натальских газетах. С отважным оптимизмом они надеялись, что время, отведенное для вопросов, окажется более интересным – и многие подготовили вопросы по таким злободневным темам, как стоимость охотничьих лицензий, система общественных библиотек и контроль за болезнями скота. На худой конец, это была возможность повидаться с друзьями со всей округи.

Но кроме рабочих Шона, его друзей и соседей, появились и другие, занявшие первые два ряда. Все это были молодые люди, которых Шон никогда раньше не видел, и он неодобрительно смотрел, как они громко смеются и шутят во время подготовительных мероприятий.

– Откуда эта банда? – спросил он председателя собрания.

– Приехали на поезде в полдень, все вместе.

– Похоже, они напрашиваются на неприятности. – Шон чувствовал в незнакомцах сдержанное возбуждение людей, предвкушающих насилие. – Почти все уже немало выпили.

– Шон. – Руфь положила ему руку на колено. – Обещай, что не будешь связываться. Не настраивай их против себя.

Шон открыл рот, собираясь ответить, да так и застыл – он увидел, как вошел Гарри Кортни и сел в заднем ряду рядом с Ронни Паем.

– Закрой рот, дорогой, – прошептала Руфь, и Шон послушался, а потом улыбнулся и приветливо помахал брату рукой. Гарри кивнул в ответ и сразу принялся что-то обсуждать с Ронни Паем.

Среди кашля и шарканья председатель встал, чтобы представить Шона тем, кто учился с ним в школе, пил его бренди и вместе с ним охотился. Он рассказал, как Шон буквально в одиночку выиграл англо-бурскую войну, а теперь со своей фабрикой и акацией принес процветание в округу. Закончил он несколькими фразами, от которых Шон заерзал и попытался ослабить воротничок.

– Итак, леди и джентльмены нашего прекрасного округа, представляю вам человека, проницательного и способного к предвидению, человека с сердцем большим, как его кулак, вашего и моего кандидата – полковника Шона Кортни!

Шон с улыбкой встал и чуть не отпрянул от взрыва насмешливых возгласов и выкриков из первых рядов. Улыбка его погасла, а кулаки, лежавшие на столе, сжались и превратились в два молота. Он смотрел на молодых людей, начиная потеть от гнева. Его легонько потянули за фалду, и это привело его в чувство, он немного разжал кулаки. И заговорил под крики «Садись!», «Пусть говорит!», «Дайте ему шанс!», «Встаньте!» и под грохот стучащих об пол башмаков.

Трижды в этом реве он сбивался, и ему приходилось, багровея от гнева, обращаться к Руфи за помощью, а вокруг бушевали волны насмешливого хохота. Последнюю часть речи он прочел по записи в блокноте, что, в общем, ничего не меняло, потому что и в трех шагах от него вряд ли можно было разобрать хоть одно его слово.

Он сел, и в зале наступила тишина. Она была полна таким ожиданием, что Шон догадался: все это спланировано заранее. Главное развлечение еще впереди.

– Мистер Кортни. – В конце зала встал Гарри, и все выжидательно повернули к нему головы. – Могу я задать вам несколько вопросов?

Шон медленно кивнул. Вот оно что! Такой прием устроил ему Гарри.

– В таком случае вопрос первый. Можете ли вы сказать, как называется человек, который продает эту страну врагам своего короля?

– Предатель! – заорали в первых рядах.

– Бур!

Теперь молодые люди встали и ревели хором. Этот ад продолжался пять минут.

– Я уведу тебя отсюда, – прошептал Шон Руфи и взял ее за руку, но она быстро отняла ее.

– Нет, я останусь.

– Пошли, не упрямься. Тут будет жарко.

– Тебе придется меня вынести, – гневно выпалила его великолепная жена.

Шон уже готов был принять вызов, но рев неожиданно стих. И снова все повернули головы к Гаррику Кортни, готовому задать второй вопрос. В наступившей тишине Гарри злобно улыбнулся.

– Еще одно. Не скажете ли вы нам, каковы национальность и вера вашей жены?

Голова Шона дернулась, словно от пощечины. Но Руфь уже была на ногах. Она положила руку ему на плечо, чтобы он не вставал.

– Думаю, я сама отвечу на этот вопрос, Гарри. – Она говорила отчетливо, лишь с легкой хрипотой в голосе. – Я еврейка.

Все молчали. Она стояла, положив руку на плечо Шона, стояла прямо и гордо и смотрела Гарри в глаза. И он не выдержал первый. Сильно покраснев, он потупился и заерзал на больной ноге. Даже в первых рядах ее слова вызвали такую же виноватую реакцию. Молодые люди переглядывались и отводили взгляды. Один встал и направился к выходу. На полпути он остановился и повернулся.

– Простите, миссис. Я не знал, что здесь будет такое.

И пошел дальше к выходу. Проходя мимо Ронни Пая, он бросил ему на колени соверен. Еще один встал, неловко улыбнулся Руфи и пошел к двери. За ним по двое и по трое последовали и остальные. Последние вышли толпой, и Шон злорадно заметил, что не все вернули Ронни его монеты.

Гарри стоял в конце зала, не зная, уйти или остаться и попробовать выбраться из ситуации, которую он серьезно недооценил.

Шон медленно встал и, обнимая Руфь за талию, откашлялся – горло у него заложило от гордости за нее.

– Мало того, – сказал он. – Она к тому же одна из лучших поварих в округе.

Под смех и приветственные крики Гарри, спотыкаясь, вышел из зала.

Глава 79

На следующий день Гаррик Кортни объявил о намерении выставить свою кандидатуру от Ледибурга в качестве независимого кандидата, но даже лоялистские газеты за шесть недель до голосования не давали ему никаких шансов на успех.

* * *

Вечером, когда давно уже стемнело, Дирк привязал Солнечную Танцовщицу к коновязи у отеля. Ослабив подпругу и вынув изо рта лошади удила, он оставил ее пить из корыта, а сам пересек тротуар. Идя к бару, он посмотрел на большое окно с рекламой над ним золотыми и красными буквами: «Мучает жажда? Пей пиво Голдберга!»

Он быстро осмотрел посетителей бара в поисках доносчиков.

Никого из десятников отца – эти всегда опасны. Господ Петерсена, Пая или Эразмуса сегодня нет. Он узнал двух механиков с фабрики, несколько железнодорожных рабочих, бухгалтера из Кооперативного общества, увидел с полдюжины незнакомых людей – и решил, что сегодня здесь безопасно.

Никто из этих людей не занимает в ледибургском обществе столь высокое положение, чтобы рассказать Шону Кортни о пристрастии сына к выпивке.

Дирк прошел до конца квартала, постоял несколько секунд и небрежно двинулся обратно. Но взгляд его непрерывно обшаривал все островки тени в поисках затаившихся соглядатаев. Сегодня главная улица была пуста. Оказавшись у входа в бар, Дирк повернул к нему, вошел и оказался в залитом желтым светом ламп салуне. Ему нравилась здешняя атмосфера – запах опилок, спиртного, табачного дыма и мужчин. Это место для мужчин. Для громких голосов и смеха, грубоватых шуток и дружбы.

Когда он вошел, несколько человек у стойки оглянулись.

– Эй, Дирк!

– Мы без тебя скучали, где ты пропадал всю неделю?

Дирк ответил на приветствие Арчи и занял место рядом с ним. Шел он к этому месту выпрямившись, чуть вразвалку, – его ждали среди мужчин.

– Добрый вечер, Дирк. Что выпьешь?

К нему торопливо подошел бармен.

– Привет, Генри, сегодня все спокойно? – шепотом спросил Дирк.

– Должно быть… никаких шпионов не ожидаем, – заверил его Генри. – Но задняя дверь за тобой открыта.

Дирк сидел в тщательно выбранном углу. Отсюда он видел всех входящих в бар, а его самого заслоняли сидящие у стойки. Дверь позади него вела через помещения для мытья посуды на задний двор – необходимая предосторожность, когда тебе семнадцать и закон и отец запрещают тебе выпивать.

– Хорошо, тогда мне – как обычно, – кивнул Дирк.

– Ты сегодня поздно, – заметил Генри, наливая джин в стакан и разбавляя пивом. – Снова охотился?

Генри – низкорослый человек сорока с небольшим, с бледным незагорелым лицом и маленькими голубыми глазами; задавая вопрос, он подмигнул Арчи Лонгворти.

– Что сегодня опять? – начал привычные расспросы Арчи.

Дирк приложил палец к носу.

– А ты как думаешь?

Он улыбнулся, и все радостно рассмеялись.

– Кто на этот раз? Мадам? – выспрашивал Арчи, играя на публику, которая со смехом подалась вперед.

– А, эта!

Дирк презрительно пожал плечами. Мадам – прозвище жены одного из паровозных машинистов. Каждые вторые сутки в ночь ее муж вел поезд в Питермарицбург. Она не считалась большим завоеванием.

– Тогда кто? – мягко расспрашивал Генри.

– Дам тебе знать, когда сам перестану бывать в этом гнезде, – пообещал Дирк.

– Красивая? Молодая? – настаивали слушатели.

– Ничего себе. Недурна.

Дирк отхлебнул джин.

– Парень, у тебя их столько, что ты перестал их ценить, – подсмеивался Арчи, улыбаясь слушателям, и Дирк от удовольствия заважничал.

– Давай, Дирк, расскажи нам, парень. Она горячая?

Вместо ответа Дирк вытянул вперед палец, осторожно коснулся своего стакана, зашипел, словно дотронулся до раскаленного железа, и с возгласом боли отдернул руку. Все восхищенно загоготали. Дирк смеялся вместе со всеми, раскрасневшийся, довольный.

– Рассказывай, – настаивал Генри. – Имя можешь не называть, только расскажи подробно. Где ты ее нашел?

– Ну…

Дирк колебался.

– Давай, Дирк, расскажи.

Конечно, он уступил. Рассказал – да в таких подробностях, что снисходительный тон их смеха изменился, все тесно окружили его и жадно слушали.

– Боже, неужто так и сказала?

– А ты что? – подбадривали слушатели.

И Дирк говорил. Он был прирожденным рассказчиком и нагнетал напряжение постепенно, пока его не окружила внимательная тишина. Но в остальной части бара голоса и хохот зазвучали громче, чем когда он вошел. Одна компания уже была особенно сильно под мухой.

– И вот я взял ее за руку, – продолжал Дирк, – и сказал: «У меня для тебя есть маленький сюрприз». «Какой?» – спросила она. Как будто не знала. «Закрой глаза, покажу», – говорю я.

В баре кто-то громко говорил:

– Возьмите этого сволочного подлюгу Кортни. Чем он занят? Знай раскатывает в своем железном тарантасе и произносит речи, да и только.

Дирк осекся на середине фразы и поднял голову. Его лицо неожиданно побледнело. Говоривший сидел в дальнем конце бара. Он был одет в поношенный синий комбинезон.

Немолод, вокруг глаз и рта морщины от нелегкой жизни.

– А знаете, на чьи денежки? Я вам скажу – на наши! Без наших денег он и месяца не протянул бы! – Человек вытянул руки, мозолистые, с обломанными ногтями, с темными полумесяцами грязи под ними. – Вот где он берет деньги. Полковник Кортни, так его разэтак.

Дирк, глядя на говорящего, сжал кулаки.

Неожиданно комната затихла, и поэтому следующие слова синего комбинезона прозвучали еще громче:

– Вы знаете, сколько он платит? Тридцать два фунта в месяц самому квалифицированному рабочему. Тридцать два фунта в месяц!

– Минимальное жалованье двадцать пять, – сухо заметил один из его товарищей. – Можешь поискать работу получше – если найдешь, конечно. А я останусь.

– Да дело не в этом. Этот большой ленивый ублюдок делает на нас состояние. Небось может платить и побольше. Думаю…

– Думаешь, ты столько стоишь? – вскакивая, крикнул Дирк в сторону говорившего. Все зашевелились и с интересом повернули к нему головы.

– Оставь его, Дирк, он пьян. Не начинай, – прошептал Генри и добавил громче, повернувшись к рабочему:

– С тебя довольно, Норман. Пора домой. Старуха ждет тебя с ужином.

– Добрый Боже! – человек смотрел в сторону Дирка, пытаясь сосредоточить на нем взгляд. – Добрый Боже! Да это щенок Кортни.

Лицо Дирка застыло. Он медленно пошел по комнате к этому человеку.

– Оставь его.

Арчи схватил юношу за руку и попытался удержать. Но Дирк вырвался.

– Ты оскорбил моего отца. Ты назвал его ублюдком!

– Верно, – согласился Норман. – Твой папочка и есть ублюдок. Твой папочка большой везучий ублюдок, который за всю жизнь и дня не проработал, – большой, везучий, кровожадный ублюдок. И вырастил такого же бесполезного щенка, который убивает время здесь.

Дирк ударил его в рот, и Норман, взмахнув руками, упал со стула. Он ударился о пол плечами, повернулся, встал на колени и выплюнул кровь и сломанный зуб.

– Ах ты, паршивец… – закричал он, продолжая плевать кровью.

Дирк занес левую ногу и наподдал, вложив в удар всю свою силу. Носок сапога попал человеку в грудь и опрокинул его на спину.

– Господа, да остановите его! – закричал Генри из-за стойки. Но все сидели словно парализованные и смотрели, как Дирк поднял стул, занес над головой и опустил, словно рубил топором бревно. Тяжелый деревянный стул ударил Нормана в лоб, и тот головой стукнулся о пол. Череп раскололся, две струйки крови из ноздрей потекли на посыпанный опилками пол.

– Ты его убил! – нарушил наступившее молчание одинокий голос.

– Да, – согласился Дирк.

«Я его убил. Я убил человека», – свирепо пело у него в груди. Эта свирепость так заполнила его грудь, что он с трудом дышал. Он стоял над трупом, наслаждаясь новым ощущением, не желая терять его ни на секунду. Он чувствовал, что его ноги дрожат, что кожа на щеках от возбуждения натянулась, грозя вот-вот лопнуть.

– Да, я его убил.

Он задыхался от охватившего его невероятного наслаждения. Поле его зрения сузилось, в нем оставалось только мертвое лицо. Лоб пробит, глаза выкачены из орбит.

Вокруг звучал хор испуганных комментариев:

– Надо послать за его отцом!

– Я сваливаю!

– Нет, оставайтесь на местах. Никто не должен уходить.

– Мой Бог, вызовите доктора Фрейзера!

– Док здесь не нужен, нужна полиция.

– Ну и быстрый… чистый леопард, черт его дери…

– Боже, я ухожу.

Два человека склонились над телом.

– Оставьте его! – рявкнул Дирк. – Не трогайте.

Молодой лев над добычей. Его послушались. Выпрямились и отошли. Все отступили, оставив Дирка одного.

– Приведите его отца, – повторил Генри. – Кто-нибудь скачите за Шоном Кортни!

Час спустя в бар вошел Шон. На нем был тулуп поверх пижамы, сапоги он торопливо натянул на босые ноги. Он остановился на пороге и осмотрел комнату, волосы его спросонья были встрепаны, но когда он вошел, атмосфера в комнате изменилась. Напряжение немного ослабло, все повернулись к нему.

– Мистер Кортни, слава Богу, вы пришли, – выпалил молодой констебль, стоявший рядом с доктором Фрейзером.

– Как он, док? – спросил Шон.

– Он мертв, Шон.

– Па… – начал Дирк.

– Замолчи! – мрачно приказал Шон. – Кто он? – обратился он к констеблю.

– Норман Ван Эйк, сэр, механик с вашей фабрики.

– Сколько свидетелей?

– Пятнадцать, сэр. Они все видели.

– Хорошо, – распорядился Шон, – отнесите тело в участок. Показания можете снять утром.

– А как обвиняемый… я хочу сказать, ваш сын, сэр? – поправился констебль.

– За него отвечаю я.

– Я не уверен, что могу… – Он увидел выражение лица Шона. – Ну хорошо. Полагаю, все в порядке, – неохотно согласился он.

– Па… – снова начал Дирк.

– Я тебе велел молчать – для одного вечера ты натворил достаточно, – ответил Шон, не глядя на него, потом повернулся к бармену.

– Принесите одеяло.

Констеблю он сказал:

– Пусть они вам помогут.

Он указал на окно, в котором виднелись любопытные лица.

– Хорошо, мистер Кортни.

После того как тело, завернутое в одеяло, унесли, Шон многозначительно взглянул на доктора Фрейзера.

– Пожалуй, пойду закончу осмотр.

– Идите, – согласился Шон. Врач взял свою сумку и вышел.

Шон закрыл за ним дверь, задвинул ставни на окнах и повернулся к людям, тревожно стоявшим у прилавка.

– Что случилось?

Они переминались с ноги на ногу, никто на него не смотрел.

– Ты, Джордж? – выбрал Шон одного из механиков.

– Ну, мистер Кортни, ваш Дирк подошел к Норману и сбросил его со стула. Потом, когда Норман хотел встать, он пнул его, потом взял стул и ударил.

Механик говорил запинаясь.

– Этот человек спровоцировал его? – спросил Шон.

– Ну, он назвал вас… прошу прощения, мистер Кортни… назвал большим ленивым кровожадным ублюдком.

Шон нахмурился.

– Правда? А что еще он сказал?

– Сказал, что вы работорговец, что ваши люди умирают с голоду. Сказал, что он когда-нибудь до вас доберется.

Это вмешался в объяснения Арчи Лонгворти. Говорил он с легкой вопросительной интонацией, посматривая на собравшихся. Через несколько секунд они виновато закивали и утвердительно загомонили. Это подбодрило Арчи.

– Он вроде как намекнул, что однажды вечером подстережет вас и сведет счеты.

– Он сказал это именно в таких словах?

Шон так явно главенствовал в помещении, говорил так властно, что когда Арчи оглянулся в поисках поддержки, то нашел ее на лицах свидетелей.

– Он сказал: «Однажды вечером я подстерегу этого большого ублюдка и тогда покажу ему», – сказал Арчи. Никто не возразил.

– Что случилось потом?

– Ну, он начал подкалывать молодого Дирка. «А, вот и щенок Кортни, – сказал он. – Наверно, такой же трус, как его старик».

– И что Дирк?

– Ну, сэр, он просто рассмеялся, как джентльмен, спокойно и дружелюбно. «Угомонись, – сказал он, – ты слишком много выпил».

Тут в голову Шону пришла неожиданная мысль.

– А что вообще здесь делал Дирк?

– Ну, дело вот в чем, мистер Кортни… Пару недель назад он дал мне взаймы несколько фунтов. Я попросил его зайти за ними… вот он и зашел.

– Значит, он здесь не пил? – подозрительно спросил Шон.

– Боже, конечно, нет!

Арчи так явно изумил этот вопрос, что Шон кивнул:

– Хорошо. И что потом?

– Ну, Норман продолжал над ним смеяться. Обзывал его трусом и всяко… точно не помню. Но наконец молодой Дирк потерял терпение. Подошел и сшиб его со стула. Думаю, Норман это заслужил. А, парни?

Арчи снова всех осмотрел.

– Это верно… У меня кровь кипела, когда я слышал, как он глумился над Дирком, – поддержал Арчи механик, и остальные одобрительно зашумели.

– Ну так вот, – продолжил свой рассказ Арчи. – Норман, лежа на полу, вытащил нож.

Вдоль прилавка пробежал шумок изумления. Кто-то раскрыл рот и протестующе поднял руку, но неожиданно смешался и просто почесал щеку.

– Этот нож – где он сейчас? – спросил Шон.

Стоявший за ним Дирк заулыбался. Улыбка делала его лицо прекрасным.

– Вот.

Бармен Генри сунул руку под прилавок и достал нож с большой костяной рукоятью. Все в комнате посмотрели на него.

– Как он туда попал? – спросил Шон и впервые увидел на всех лицах виноватое отвращение. Он со всей определенностью понял: врут.

– Я потом забрал его у Нормана. Мы подумали, что вам лучше первому узнать правду… вы его отец и все такое.

Арчи смущенно пожал плечами и улыбнулся свидетелям.

Шон медленно повернулся к ближайшему из них. Это оказался банковский клерк.

– Этим ножом Норман Ван Эйк угрожал моему сыну?

– Этим самым, мистер Кортни.

Говоря это, клерк неестественно взвизгнул.

Шон посмотрел на следующего и слово в слово повторил вопрос.

– Да, нож тот самый, сэр.

– Тот, тот.

– Да.

– Несомненно, это он.

Шон по очереди спросил всех, и все ответили одинаково.

– Дирк, – наконец обратился он к сыну. И спросил медленно и тяжело, глядя в невинные глаза Дирка: – Перед лицом Бога, Норман Ван Эйк угрожал тебе этим ножом?

«Сын мой, скажи нет. Скажи громко, чтобы все услышали. Если тебе дорога моя любовь, скажи правду. Пожалуйста, Дирк, прошу тебя». Все это он пытался передать без слов, одним взглядом.

– Господь свидетель, па, – ответил Дирк и снова замолчал.

– Ты не ответил на мой вопрос, – настаивал Шон. «Пожалуйста, сын мой».

– Он вытащил нож из кармана комбинезона – лезвие было закрыто. Он раскрыл его ногтем большого пальца левой руки, па, – спокойно объяснил Дирк. – Я хотел ногой выбить нож, а попал в грудь. Он повалился на спину, и я видел, что он поднимает нож, чтобы метнуть. Я ударил его стулом. Только так я мог его остановить.

Лицо Шона утратило всякое выражение. Оно стало жестким, каменным.

– Хорошо, – сказал он. – Сейчас нам лучше пойти домой. – Он обратился к собравшимся: – Спасибо, джентльмены.

И вышел за дверь, к своему «роллсу». Дирк покорно пошел следом.

На следующий день Дирк Кортни под залог в пятьдесят фунтов был передан на поруки отцу с условием, что спустя две недели предстанет перед судом по обвинению в убийстве.

Его дело рассматривалось первым. В старинном здании суда собралась вся округа, снаружи люди прильнули ко всем окнам. После семиминутного обсуждения судья вынес вердикт, Дирк сошел со скамьи подсудимых, и его тут же – со смехом и поздравлениями – подхватила толпа и вынесла на солнце.

В почти опустевшем здании суда Шон не встал со своего места в переднем ряду. Петер Аронсон, защитник, которого Шон выписал из Питермарицбурга, сложил бумаги в портфель, пошутил с регистратором и подошел к Шону.

– На все про все семь минут – это рекорд.

Улыбаясь, он походил на медведя коалу.

– Закуривайте, мистер Кортни.

Шон помотал головой. Петер закурил непропорционально длинную сигару.

– Однако сознаюсь, эта история с ножом меня беспокоила. Я ожидал неприятностей. Мне этот нож совсем не понравился.

– Не больше, чем мне, – негромко ответил Шон, и Петер наклонил голову набок, глядя Шону в лицо яркими птичьими глазами.

– Зато свидетели хороши – настоящие ученые тюлени. Только командуй: оп, оп! Словно по волшебству. Кто-то очень хорошо их выдрессировал.

– Я вас не понимаю, – мрачно сказал Шон, и Петер пожал плечами.

– Я пришлю вам счет. Предупреждаю: счет будет большой. Скажем, пятьсот гиней?

Шон откинулся на спинку стула и посмотрел на маленького адвоката.

– Скажем, пятьсот гиней, – согласился он.

– Когда вам в следующий раз понадобится защитник, рекомендую способного молодого человека по фамилии Ролл. Хамфри Ролл, – продолжал Петер.

– Вы думаете, мне опять понадобится защитник?

– С вашим парнем – понадобится, – уверенно сказал Петер.

– А вы не хотите поработать? – спросил Шон с внезапно пробудившимся интересом. – Пятьсот гиней мало?

– Деньги я могу заработать где угодно. – Петер извлек сигару изо рта и осмотрел серый пепел на ее кончике. – Запомните это имя, мистер Кортни: Хамфри Ролл. Умный парень и не слишком разборчивый.

Он пошел по проходу с тяжелым портфелем в руке. Шон встал и медленно побрел за ним. Выйдя на ступени суда, он посмотрел на площадь. В центре небольшой толпы стоял Дирк. Он смеялся, рука Арчи лежала у него на плече. До того места, где стоял Шон, донесся голос Арчи:

– Пусть никто не думает, что можно задирать Дирки, – кончите с выбитыми зубами и разбитой головой. – Арчи улыбнулся так широко, что стали видны гнилые зубы. – Повторю, чтоб все слышали. Дирки мой друг, и я им горжусь.

«Только ты и гордишься», – подумал Шон. Он посмотрел на сына и увидел, каким тот стал высоким. Плечи мужчины, мускулистые руки, ни грамма жира на животе, стройные бедра, длинные ноги.

Но ему всего шестнадцать. Он еще ребенок. Может, еще выправится? И тут же Шон понял, что обманывает себя. Он вспомнил слова, которые много лет назад сказал ему друг: «Некоторые грозди вырастают на неподходящей почве, некоторые заболевают, прежде чем попасть в пресс, а другие портит беззаботный винодел. Не из всех гроздьев получается хорошее вино». «Я и есть беззаботный винодел», – подумал он.

Шон перешел через площадь.

– Ступай домой, – хрипло приказал он.

Посмотрев в ангельски красивое лицо, он понял, что больше не любит сына, и это понимание вызвало у него тошноту.

– Поздравляю, полковник. Я знал, что мы выиграем, – улыбнулся Арчи Лонгворти, и Шон взглянул на него.

– Я буду в конторе завтра в десять утра. Мне нужно с вами поговорить.

– Да, сэр! – радостно улыбнулся Арчи. Но когда он на следующий день вечерним поездом с месячной зарплатой – компенсация увольнения – уезжал из Ледибурга, он не улыбался.

Глава 80

После газетной бури, связанной с судом над Дирком, шансы Гаррика Кортни на избрание значительно возросли. В прессе мрачно намекали на «удивительный исход суда», писали, что теперь любой мыслящий человек правильно оценит подлинные достоинства двух кандидатов от Ледибургского избирательного округа. Только либеральные газеты сообщили о щедрой пенсии, назначенной Ледибургской компанией вдове и сыну убитого.

Но все знали, что Шон Кортни по-прежнему намного опережает соперника. Он мог твердо рассчитывать на голоса двухсот человек, работавших на его фабрике и плантациях, на голоса других производителей акации в долине и доброй половины жителей города и окрестных ранчо – но только до тех пор, пока «Питермарицбургский фермер и торговец» не уделил целую полосу эксклюзивному интервью с неким Арчибальдом Фредериком Лонгворти.

Мистер Лонгворти рассказал, как угрозами физического насилия и лишения работы его заставили давать показания на суде. И как после суда его все-таки уволили.

Точное содержание показаний он не сообщал.

Шон телеграфировал в Питермарицбург, требуя немедленно начать против «Фермера и торговца» дело по факту диффамации, публичного оскорбления, предательства и вообще всего, что только смогут придумать. Потом, не думая о собственной безопасности, сел в «роллс-ройс» и со скоростью тридцать миль в час помчался вслед телеграмме.

Прибыв в Питермарицбург, он узнал, что мистер Лонгворти, подписав соответствующее заявление и получив за это пятьдесят гиней, исчез, не оставив адреса. Юристы не советовали Шону лично посещать редакцию «Фермера и торговца» из опасения получить встречный иск по обвинению в нападении и избиении. Пройдет не менее двух месяцев, прежде чем сможет состояться суд по делу о клевете, и выборы к тому времени будут уже позади.

Шон мог только опубликовать во всех либеральных газетах опровержение и на более умеренной скорости вернуться в Ледибург. Здесь его ждала телеграмма из Претории. Ян Паулюс и Ян Ниманд писали, что в сложившихся обстоятельствах Шону лучше снять свою кандидатуру. Ответ Шона с шипением ушел по проводам.

Подобно паре в упряжке, Гарри и Шон Кортни устремились к выборному финишу.

Голосование проходило в городской управе Ледибурга под бдительным присмотром двух правительственных чиновников.

Затем урны с бюллетенями отвезли в Питермарицбург, где на следующий день в городской ратуше будут подсчитаны голоса и объявлены официальные результаты.

На противоположных сторонах площади кандидаты воздвигли большие палатки, в которых избирателям предлагали бесплатные закуски и прохладительные напитки. По традиции проигрывал тот кандидат, который накормил больше народа – никто не хотел дополнительно отягощать бюджет своего избранника, поэтому есть приходили к его противнику.

Приближался сезон дождей – влажная жара, зажатая под серыми облаками, сквозь которые пробивались редкие лучи солнца, обжигала, как раскаленный воздух из открытой дверцы печи.

Шон в костюме-тройке потел от волнения, встречая каждого посетителя своего навеса громогласным, хотя и натянутым приветствием. Рядом с ним Руфь выглядела лепестком розы и пахла так же сладко. Между ними стояла Буря, по такому случаю скромная и присмиревшая.

Дирка не было – Шон нашел для него работу в дальнем углу Лайон-Копа. Многие отметили его отсутствие, сопроводив это насмешливыми замечаниями.

Ронни Пай уговорил Гарри надеть мундир.

С Гарри была Энн в красивом розово-лиловом платье с искусственными цветами. Только вблизи можно было разглядеть морщины вокруг ее рта и глаз; седина была искусно спрятана в блестящей черной массе прически. Ни она, ни Гарри не смотрели на противоположную сторону площади.

Приехал Майкл, поговорил с отцом, почтительно поцеловал мать и перешел через площадь, чтобы возобновить спор, который начался у них с Шоном накануне вечером. Майкл хотел, чтобы Шон купил десять тысяч акров земли на прибрежной равнине у Тонгаата и засадил эту землю сахарным тростником. Он почти сразу понял, что сейчас не лучшее время для новых идей – каждый его довод Шон встречал смехом и предлагал сигару. Обескураженный, но не сдавшийся, Майкл прошел в помещение для голосования и решил свою проблему верности обоим кандидатам, сознательно испортив бюллетень.

Потом вернулся в свой кабинет на фабрике и стал обдумывать доводы в пользу посадки сахарного тростника для следующей атаки на Шона.

Ада Кортни в тот день так и не вышла из своего дома на Протеа-стрит.

Она категорически отказывалась присоединиться к тому или иному лагерю и запретила своим девушкам помогать с приготовлениями. Она запретила любые политические споры в своем доме и выгнала Шона вон, когда он нарушил ее запрет. Только когда вмешалась Руфь и Шон униженно извинился, ему позволено было вернуться. Ада не одобряла выборы и считала недостойным для членов своей семьи не только добиваться места в политике, но и откровенно соперничать за него. Ее глубокое отвращение и недоверие к политикам уходило корнями еще в ту пору, когда городской совет вздумал установить на Протеа-стрит фонарные столбы.

На собрание по этому поводу она пришла, вооруженная зонтиком, и никто не сумел ее убедить, что уличные фонари не привлекают комаров.

Однако Ада была единственным человеком в округе, который не явился на выборы. С самого утра и до прекращения голосования в пять часов вечера площадь была забита народом, а когда запечатанные урны понесли на вокзал, многие жители города тем же поездом отправились в Питермарицбург, где должен был происходить официальный подсчет голосов.

День был полон тревог, поэтому вскоре после возвращения в свой номер в отеле «Белая лошадь» Руфь и Шон, утомленные, заснули в объятиях друг друга.

Когда ранним утром на город обрушилась мечущая ослепительные молнии буря, Руфь беспокойно повернулась во сне, медленно просыпаясь и начиная понимать, что они с Шоном уже занимаются тем, что долго откладывали. Шон проснулся одновременно с ней и за те несколько секунд, которые понадобились ему, чтобы понять, что происходит, удивился не меньше – но оба очень охотно взялись за дело.

К рассвету Руфь знала, что у нее будет сын, хотя Шон считал, что для такой уверенности рановато.

Приняв ванну, они позавтракали в постели, наслаждаясь новым ощущением близости. Руфь была в белой шелковой сорочке, масса блестящих волос падала ей на плечи, а кожа сверкала как свежевымытая. Все это стало для Шона непреодолимым искушением.

Соответственно в ратушу они опоздали – к великому волнению сторонников Шона.

Подсчеты шли уже давно. В огороженной веревками части зала за столами, покрытыми грудами бюллетеней, молча сидели члены избирательной комиссии. На доске над каждым столом были написаны название округа и имена кандидатов, а между столами располагались бдительные наблюдатели.

Остальная часть зала была заполнена возбужденными мужчинами и женщинами. Перед тем как окунуться в эту толпу, Шон заметил Гарри и Энн, разговаривающих с журналистами; следующие десять минут он был занят рукопожатиями, его хлопали по спине и желали удачи. Но вот все это прекратил звон колокольчика. Наступила мертвая тишина.

В наступившей тишине высокий голос произнес:

– Результаты выборов в Законодательное собрание по округу Ньюкасл. Мистер Роберт Сэмпсон – 986 голосов, мистер Эдвард Саттон – 423 голоса.

Последовал взрыв аплодисментов и стонов. Сэмпсон был кандидатом от Южно-Африканской партии, и Шон пробился через окружившую его толпу.

– Молодцом, старый стрелок! – закричал он и похлопал Сэмпсона по спине.

– Спасибо, Шон. Похоже, мы благополучно выбрались на сушу – я не думал, что перевес будет таким большим!

И они с энтузиазмом обменялись рукопожатиями.

Так продолжалось все утро. Каждое объявление результатов встречали аплодисментами.

Уверенность Шона росла – его партия получала все места, на которые рассчитывала, и еще одно, которое полагали проигранным. Но вот снова прозвенел колокольчик, и председатель избирательной комиссии бесстрастным тоном объявил:

– Результаты выборов в Законодательное собрание по Ледибургскому округу…

У Шона от предчувствия похолодело в животе, дыхание замерло в горле.

Он чувствовал, как напряглась рядом с ним Руфь, и поискал ее руку.

– Полковник Гаррик Кортни – 638 голосов, полковник Шон Кортни – 631 голос.

Руфь сжала его руку, но Шон не ответил на пожатие.

Они стояли неподвижно – маленький островок тишины в море рева: торжествующих криков и разочарованных стонов. Потом Шон негромко сказал:

– Я думаю, нам нужно вернуться в отель, дорогая.

– Да, – прошептала она, и в ее голосе звучали беспомощность и жалость.

Они пошли к выходу; толпа расступалась перед ними. По обе стороны виднелись лица, выражавшие сожаление, радость, любопытство, равнодушие и торжествующее злорадство.

Вместе они вышли на солнечный свет, пересекли улицу, прошли мимо рядов наемных экипажей, и шум позади отдалился и притих – теперь он походил на далекие крики диких животных.

Шон усадил Руфь в экипаж и уже хотел присоединиться к ней, но спохватился, что кое о чем забыл. Поговорив с кучером и дав ему денег, он сказал Руфи:

– Пожалуйста, подожди меня в отеле, дорогая.

– А ты куда?

– Я должен поздравить Гарри.

Сквозь кольцо обступивших его Гарри увидел, как подходит Шон, и почувствовал, что разрывается от противоречивых чувств к этому человеку, от ненависти и любви.

Шон остановился перед ним и улыбнулся.

– Прекрасно, Гарри! – сказал он и протянул руку. – Ты побил меня в честном бою, и я хотел бы пожать тебе руку.

Гарри с непонятной робостью выслушал эти слова, обдумал с растущим пониманием их смысл и понял, что они искренние. Он сразился с Шоном и победил. Это нечто такое, что нельзя уничтожить, чего Шон никогда не сможет отнять у него. «Я победил его. Победил впервые в жизни». Это был эмоциональный оргазм, до того сильный, что Гарри долго не мог ни пошевелиться, ни ответить.

– Шон… – Он задохнулся. Схватил протянутую руку Шона обеими руками и затряс. – Шон, может быть, сейчас… – прошептал он. – Я хотел бы… когда вернемся в Ледибург…

Он замолчал и в замешательстве покраснел. Быстро отпустил руку Шона и сделал шаг назад.

– Я подумал, может, ты захочешь приехать в Тёнис-крааль, – пробормотал он, – как-нибудь, когда будешь свободен. Посмотреть старое место. – И уже энергичнее добавил: – Так много времени прошло. У меня есть старые папины…

– Никогда! – прошипела Энн Кортни.

Никто из них не заметил, как она подошла и оказалась рядом с Гарри. В ее глазах ярко сверкала ненависть, а лицо побелело, когда она взглянула на Шона.

– Никогда, – снова прошипела она и взяла Гарри за руку. – Идем, – приказала она, и Гарри покорно последовал за ней.

Но он оглянулся на Шона, и в его взгляде была отчаянная мольба. Просьба понять его и простить слабость.

Глава 81

Как человек, живущий в поясе ураганов и по форме облаков и тишине, предшествующей буре, понимающий, чего ожидать, Руфь сознавала, что ей придется справляться с беспредметным гневом Шона – его откликом на неудачу. Такие приступы случались у него редко и никогда не затягивались надолго, но она боялась такого его настроения и, как заботливый домовладелец готовится к приходу урагана, приняла меры предосторожности, чтобы смягчить ярость Шона.

Добравшись до отеля, она срочно вызвала управляющего.

– Пусть нам через полчаса подадут завтрак – не обычную вашу стряпню, а что-нибудь действительно вкусное.

Управляющий немного подумал.

– Устрицы. Мы только что получили бочонок со скал Умванга.

– Прекрасно.

Руфи понравилось, как управляющий воспринял ее просьбу.

– Затем могу порекомендовать копченый окорок, холодную оленину, холодного скального омара, салаты.

– Замечательно. А что насчет сыра?

– Григ. Голландский блю. Камамбер.

– Вино?

– Шампанское?

– Да, – сразу согласилась Руфь. Она собиралась бесстыдно воспользоваться слабостью Шона к этому вину. – Бутылку «Вдовы Клико»… нет, пожалуй, три бутылки.

– Послать вино сначала?

– Немедленно – с лучшими бокалами и в серебряном ведерке, – распорядилась Руфь.

И пошла в свою туалетную. Хвала Господу, у нее есть французские духи и платье из серого шелка, которое она берегла как раз для такого случая. Она быстро, но искусно поработала над лицом и волосами, а закончив, посидела перед зеркалом, придавая лицу выражение спокойствия. Результат весьма удовлетворительный, решила она после критического изучения. С первой их встречи Шон не мог устоять перед ее распущенными локонами. Они делали ее похожей на девочку.

– Открыть вино, мадам?

– Да, пожалуйста, – крикнула Руфь из гардеробной и стала ждать прихода урагана.

Десять минут спустя он явился в виде легкого зефира – сигара в зубах, руки в карманах, лицо озадаченное.

– Эй! – сказал Шон, увидев ее, и вынул сигару изо рта. – Дивно!

То, что он заметил ее наряд, свидетельствовало о неточности метеопрогноза, и Руфь расхохоталась.

– Что смешного? – спокойно спросил Шон.

– Ничего и все. Ты и я. Выпей шампанского.

– Сумасшедшая женщина. – Шон поцеловал ее. – Мне нравится такая прическа.

– Ты не разочарован?

– Результатами? Да, наверно, разочарован.

Он подошел к столу, налил вино в хрустальные бокалы, один протянул ей, другой взял сам.

– Предлагаю тост – за короткую волнующую политическую карьеру Шона Кортни.

– Ты так этого хотел, а сейчас…

Шон кивнул:

– Да. Я всегда хотел победить. Но игра проиграна… – Он пожал плечами. – Сказать тебе кое-что? Мне уже надоело произносить речи и пожимать руки. Чувствую, что глупо улыбаюсь даже во сне.

Он подошел к одному из кожаных кресел и с удовольствием сел.

– Есть еще кое-что. Садись, расскажу.

Она подошла, села ему на колени и просунула руку под рубашку, почувствовав короткие жесткие волосы на груди и упругую плоть под ними.

– Расскажи, – сказала она, и он рассказал ей о Гарри. Медленно, ничего не упуская: о ноге, о том, как было у них в детстве, и наконец о Майкле. Она помолчала, и Шон увидел в ее глазах боль – Руфь думала о том, что он спал с другой женщиной. Наконец она спросила:

– Гарри знает, что Майкл твой сын?

– Да. Энн ему сказала однажды вечером. Тогда я ушел из Ледибурга. Он хотел убить меня.

– Почему ты ушел?

– Я не мог оставаться. Гарри ненавидел меня из-за сына, а Энн – из-за того, что я не хотел ее.

– Значит, она по-прежнему хотела тебя?

– Да. В тот вечер… в тот вечер Энн пришла ко мне и…

– Понимаю.

Руфь кивнула, все еще испытывая боль и ревность, но пытаясь понять.

– Я ей отказал, и тогда она пошла к Гарри и выложила ему все о ребенке. Боже, какая она гнусная тварь!

– Но если ей нужен был ты, почему она вышла за Гарри?

– Она была беременна. Считала, что меня убили на зулусской войне. Вышла замуж, чтобы у ее ребенка был отец.

– Понятно, – прошептала Руфь. – А зачем ты рассказываешь об этом мне?

– Хочу, чтобы ты поняла, что я чувствую к Гарри.

– После того, как он поступил на том собрании, ты не должен испытывать к нему симпатию.

– Но он целился не в тебя, а в меня. – Шон помолчал. – Ты понимаешь, о чем я. Я перед ним в долгу. И теперь, кажется, смог уплатить этот долг. Поэтому…

– Поэтому ты рад, что он сегодня победил? – закончила за него Руфь.

– Да, – ответил Шон. – Ты ведь понимаешь, как это для него важно. Впервые он сумел… сумел… – В поисках слов Шон смущенно размахивал руками.

– Сумел соперничать с тобой на равных, – подсказала ему Руфь.

– Совершенно верно!

И Шон кулаком ударил по ручке кресла.

– Когда я подошел его поздравить, он готов был принять меня. Даже пригласил в Тёнис-крааль – и тогда эта проклятая женщина вмешалась и увела его. Но я знаю, что теперь все будет в порядке.

В дверь постучали, и Руфь соскочила с колен Шона.

– Должно быть, официант с завтраком.

Но не успела она дойти до двери, как стук повторился – да такой настойчивый, что грозил обрушить штукатурку.

– Иду! – раздраженно сказала Руфь и распахнула дверь.

Во главе с Бобом Сэмпсоном в комнату ворвалась группа людей – жестикулируя и говоря все разом, они окружили Шона.

– Что происходит? – спросил он.

– Ты победил! – закричал Боб. – Пересчет! Ты обошел его на десять голосов.

– Боже мой! – воскликнул Шон и добавил – тихо, так что услышала только Руфь: – Гарри. Бедный Гарри!

– Откройте шампанское, пошлите за ним еще. Мы все победили! – возбужденно говорил Боб Сэмпсон. – Давайте выпьем за Южно-Африканский союз!

Глава 82

– Даже теперь. Из всех случаев, из всех возможностей – даже на этот раз.

Гарри Кортни был уже пьян. Он глубоко утонул в кресле со стаканом в руках, помешивая круговыми движениями коричневую жидкость, так что несколько капель перелилось через край и упало ему на брюки.

– Да, – согласилась Энн. – И теперь тоже.

Она стояла спиной к нему, глядя в окно их номера на освещенную газом улицу внизу, потому что не хотела видеть его лицо. Но изменить свой резкий, насмешливый тон она не могла.

– Теперь ты можешь вернуться к своим жалким книгам. Ты свое доказал – показал и себе, и всему миру, насколько ты успешен.

Медленными движениями она начала с чувственным наслаждением массировать себе предплечья. Ее пронизывала легкая дрожь, и юбки шуршали, как листва на ветру.

Боже, как близко подступила беда – и как она испугалась.

– Ты неудачник, Гарри Кортни. Всегда им был и всегда будешь.

Она снова вздрогнула, вспомнив свой страх. Муж едва не ушел от нее. Она видела, что это началось с самым первым объявлением результатов. С каждой минутой угроза становилась сильнее. Даже голос у него изменился, в нем зазвучала уверенность. Он смотрел на нее странно, без покорности, с зарождающимся презрением. Потом этот бунт, когда он заговорил с Шоном Кортни. Вот тогда она испугалась всерьез.

– Ты неудачник, – повторила она и услышала, как он то ли вздохнул, то ли сглотнул. Энн ждала и, услышав звуки льющейся в стакан жидкости, плотнее обняла себя руками и улыбнулась, вспоминая объявление о пересчете.

Ах как он съежился, точно рухнул, и повернулся к ней, ах как все разом исчезло: уверенность, презрение. Исчезло!

Исчезло навсегда. Шон Кортни никогда его не получит. Она дала клятву – и теперь сдержала ее.

И который уже раз принялась вспоминать ту ночь. Ночь, когда она дала клятву.

Шел дождь. Она стояла на широкой веранде Тёнис-крааля, а Шон вел лошадь по лужайке. Влажная ткань его рубашки липла к плечам и груди, борода от дождя вилась мелкими кудряшками, и он походил на веселого пирата.

– Где Гарри? – спросила она.

– Не волнуйся. Поехал в город повидаться с Адой. Вернется к ужину.

Он поднялся на веранду и стоял, возвышаясь над ней, его ладонь была холодной от дождя.

– Ты должна теперь больше заботиться о себе. Нельзя стоять на холоде.

Ее голова была у его плеча. Когда он взглянул на нее, в его взгляде был мужской страх перед беременностью.

– Ты отличная женщина, Энн, и наверняка родишь прекрасного ребенка.

– Шон! – Энн помнила, как его имя вырвалось у нее тоскливым криком. Она быстро ринулась в кольцо его рук, прижалась всем телом, обхватила голову, вцепившись в волосы на затылке. Потянула его голову вниз, рот ее раскрылся и влажно приник к его губам, спина изогнулась. Энн прижалась бедрами к его ногам, ища своим телом его мужественность. Острое возбуждение от ощущения его волос в своих руках, когда она потянула его лицо вниз, и вкус его рта, теплого и влажного.

– Ты с ума сошла?

Он попробовал оттолкнуть Энн, но она цеплялась за него, обхватила руками, уткнулась лицом в грудь.

– Я люблю тебя. Пожалуйста. Люблю. Позволь мне только обнять тебя. Я хочу только обнять тебя.

– Убирайся от меня! – И она почувствовала, как ее грубо швыряют на диван у камина. – Ты теперь жена Гарри и скоро станешь матерью его ребенка. Так держи свое тело подальше от меня.

Шон приблизил к ней свое лицо.

– Я не хочу тебя. Я никогда не любил тебя, а теперь могу притронуться к тебе лишь так, как если бы ты была моей матерью.

Эти слова мгновенно обратили ее любовь в ненависть. Ногти Энн оставили глубокие кровавые царапины у него на щеке и носу, так что кровь закапала на бороду. Она рвалась из его рук, билась и кричала:

– Свинья, грязная, грязная свинья! Жена Гарри, говоришь? Ребенок Гарри, говоришь? Это твой ребенок! Не Гарри!

Шон выпустил ее запястья и попятился.

– Не может быть, – прошептал он. – Ты лжешь.

Она двинулась за ним, негромко произнося жестокие слова:

– Помнишь наше прощание, когда ты уезжал на войну? Помнишь ту ночь в фургоне? Помнишь?

– Оставь меня, оставь! Мне нужно подумать. Я не знал…

И он ушел. Энн слышала, как хлопнула дверь кабинета. Она осталась в комнате одна, и прибой ее гнева схлынул, обнажив темные рифы ненависти.

Потом одна в спальне, стоя перед зеркалом, она произнесла клятву:

– Ненавижу его. И кое-что могу у него отобрать. Гарри теперь мой, а не его. Я отниму его.

Она вынула шпильки из волос, и пряди упали ей на плечи.

Ее пальцы впились в путаницу прядей. Она так прикусила губу, что почувствовала вкус крови.

– О Боже, я ненавижу его, как я его ненавижу! – снова прошептала она сквозь боль и разорвала лиф платья, глядя в зеркало на большие розовые соски, которые уже начали темнеть.

– Я его ненавижу.

Панталоны разорваны и сброшены, флаконы с пудрой и косметикой сметены с туалетного столика, комнату заполнил острый запах духов.

Она одна лежит в темной спальне. Ждет возвращения Гарри…

Теперь Энн отвернулась от окна и торжествующе посмотрела на Гарри, зная, что ему уже никогда не сбежать.

«Я сдержала слово», – подумала она и подошла к креслу.

– Бедный Гарри. – Она заставляла себя говорить мягко, погладила его по волосам, убрала их со лба. Он удивленно посмотрел на нее, но потянулся к ласке. – Бедный Гарри. Завтра мы вернемся домой, в Тёнис-крааль.

Она пододвинула бутылку поближе к его руке, поцеловала в щеку и пошла в спальню их номера. Она улыбалась, сознавая, что в безопасности, а он слаб.

Глава 83

Четыре месяца пролетели быстро. Шон, занятый своими депутатскими обязанностями, горами корреспонденции, встречами и совещаниями, просителями и авторами предложений, почти не противился планам Майкла создать сахарную плантацию. Майкл отправился на побережье, купил землю и увлекся старшей дочерью продавца земли. Молодая леди обладала сомнительным достоинством быть одной из немногих разведенных в Натале. Прослышав о скандале, Шон, втайне довольный тем, что Майкл наконец отказался от целомудрия, сел в «роллс» и отправился на выручку. Он вернулся в Ледибург с кающимся Майклом. Две недели спустя юная леди вышла замуж за проезжего торговца и переехала из Тонгаата в Дурбан, вследствие чего Майклу было разрешено вернуться в Тонгаат и начать создание сахарной плантации.

Руфь больше не сопровождала Шона во всех его отлучках из Ледибурга. Быстро растущий вес и легкое недомогание по утрам удерживали ее в Лайон-Копе, где они с Адой целыми днями готовили приданое малышу. В этом им активно помогала Буря. Кофта, которую она вязала три месяца, должна была подойти младенцу – конечно, если он родится горбуном с одной рукой вдвое длиннее другой.

Занятый с утра до вечера присмотром за Махобос-Клуфом, Дирк почти ни на что не отвлекался.

Весь Ледибург теперь кишел соглядатаями Шона, и о приездах Дирка тут же становилось известно во всех подробностях.

Вблизи Ледибурга, заброшенный, разваливаясь от недостатка любви и заботы, стоял мрачный Тёнис-крааль. По вечерам в доме светилось единственное окно – это Гарри Кортни сидел в кабинете. Перед ним лежала тонкая стопка листов. Час за часом смотрел он на нее – но не видел.

Он высох внутри; лишенный жизненных соков, он искал им замену в бутылке, которая всегда была рядом.

Дни превращались в недели, а те, в свою очередь, – в месяцы, и он плыл с ними.

Каждый день он спускался к загонам и, прислонившись к деревянной ограде, смотрел на своих чистокровных лошадей. Час за часом стоял он неподвижно, и иногда начинало казаться, что он покидает свое тело и вселяется в этих животных с лоснящейся шкурой, словно это его собственные копыта вонзаются в почву на бегу, словно это его голос звучит и мышцы напрягаются в свирепом спаривании могучих тел.

Таким и застал его однажды днем Ронни Пай – он подошел незаметно для Гарри и встал сбоку, разглядывая бледное лицо со следами боли, сомнения, нестерпимого желания, в глубоких морщинах вокруг рта и светло-голубых глаз.

– Здравствуй, Гарри.

Он произнес это негромко и, уловив в собственном голосе жалость, постарался подавить ее: не время для мягкости. И Ронни безжалостно вернулся к своему решению.

– Ронни. – Гарри повернулся к нему и застенчиво улыбнулся. – По делу или так просто?

– По делу, Гарри.

– По поводу заклада?

– Да.

– И чего же ты хочешь?

– Поедем в город, поговорим в моем кабинете.

– Сейчас?

– Да, пожалуйста.

– Хорошо. – Гарри медленно распрямился. – Поедем.

Они вдвоем перебрались через возвышение и начали спускаться к бетонному мосту через Бабуинов ручей. Оба молчали. Гарри – потому что ему нечего было сказать, Ронни Пай – стыдясь того, что предстояло сделать. Он собирался оставить этого человека без крыши над головой и выбросить в мир, в котором у него не будет никакой возможности выжить.

У моста они остановились, чтобы дать отдохнуть лошадям, и сидели молча – совершенно несхожие люди. Один – худой, измученный, в слегка измятой одежде, с суровым лицом, носившим следы страдания, – сидел неподвижно; другой – полный, краснолицый, с ярко-рыжими волосами, одетый в дорогой костюм, – незаметно ерзал в седле.

За рекой над фабрикой, где обрабатывали акацию, в горячий воздух поднимался длинный столб дыма, черный мальчик гнал скот к ручью на водопой, слышался свист и грохот локомотивов на станции, но в остальном в жаркий летний полдень город Ледибург спал.

Тут Ронни увидел какое-то движение на равнине под откосом и, сосредоточив на нем взгляд, облегченно вздохнул.

– Молодой Дирк, – сказал он, и Гарри очнулся и посмотрел за реку. Лошадь и всадник сливались в одно целое, они касались земли так легко, словно были привязаны к ней только летящим за ними облаком пыли.

– Бог мой, этот маленький ублюдок умеет ездить верхом!

Ронни с неохотным восхищением покачал головой, и капля пота скользнула с его лба на щеку. Лошадь достигла дороги и плавно повернула, увеличивая скорость.

Эти движения были полны такой ритмичной грации и силы, что зрители были глубоко тронуты.

– Только посмотри! – присвистнул Ронни. – Думаю, во всем Натале никто не догонит эту лошадь.

– Ты так думаешь?

Гарри неожиданно оживился и сердито поджал губы.

– Я совершенно уверен в этом.

– Моя лошадь сможет. Мой жеребец – Серый Ураган. Я бы выставил его против кобылы Шона Кортни.

Его слова подсказали Ронни идею. Он обдумывал ее, с прищуром глядя, как Дирк Кортни на Солнечной Танцовщице скачет к акациевой фабрике.

Когда лошадь и всадник исчезли в высоких воротах, Ронни негромко сказал:

– Поставишь на жеребца свои деньги?

– Да я на него свою жизнь поставлю.

Голос Гарри прозвучал свирепо.

«Да, – подумал Ронни, – так я по крайней мере дам ему шанс. Тогда решение примет судьба, и моей вины не будет».

– Поставишь на него Тёнис-крааль? – спросил он, и наступило молчание.

– Что ты предлагаешь? – шепотом спросил Гарри.

– Если победишь, ты выкупил заложенный Тёнис-крааль.

– А если проиграю?

– Потеряешь ферму.

– Нет, – ответил Гарри. – Боже, это уж слишком!

Ронни равнодушно пожал плечами.

– Это была только идея – вероятно, ты поступаешь разумно. У тебя не много шансов против Шона.

Гарри резко ахнул, словно его ударили копьем. Отказаться от прямого соперничества с Шоном значит признать свою неспособность выиграть.

– Я принимаю пари.

– Полностью? Поставишь против моих денег все, что у тебя осталось от Тёнис-крааля?

– Да, черт возьми. Да! Я тебе покажу, сколько у меня шансов против него!

– Тогда лучше это оформить письменно, – мягко предложил Ронни. – Потом я попробую договориться с Шоном.

Он тронул лошадь шпорами, и они двинулись по мосту.

– Кстати, я думаю, не стоит никому говорить о нашем пари. Будем делать вид, что это просто скачки.

Гарри кивнул в знак согласия. Но в тот же вечер написал Майклу, все ему рассказал и попросил участвовать в этой гонке на Сером Урагане.

За два дня до гонки Майкл во всем признался бабушке. Ада отправилась в Тёнис-крааль и попыталась убедить Гарри отказаться от безумной игры, но безуспешно. Ставка для него ничего не значила – только возможность выиграть.

А теперь на его стороне Серый Ураган и Майкл.

На этот раз он победит. На этот раз.

Глава 84

Шон и Дирк в сумерках шли вдоль конюшен. Тучи над откосом покраснели в лучах закатного солнца, ветер летел по плантации, так что акации стонали и дрожали.

– Северный ветер, – сказал Шон. – Дождь начнется еще до ночи.

– Солнечная Танцовщица любит дождь, – напряженно ответил Дирк, и Шон взглянул на него.

– Дирк, если ты сегодня проиграешь… – начал он, но Дирк не дал ему договорить.

– Не проиграю, – сказал он так, словно давал клятву. – Не проиграю.

– Если бы ты в других, более важных вещах проявлял такое же упорство!

– Важных! Па, это важно! Ничего важнее я никогда не делал. – Дирк остановился и повернулся к отцу. Он схватил Шона за рукав, вцепился в него. – Па, я сделаю это для тебя, для тебя, па!

Шон посмотрел на него, и то, что он увидел в этом прекрасном лице, заставило его отказаться от замечания, которое он собирался сделать.

«Где я в тебе ошибся? – мысленно спросил он с любовью, смешанной с отвращением. – Откуда в тебе это? Почему ты такой?»

– Спасибо, – сухо сказал он, высвободил руку и пошел к стойлам.

Глубоко погруженный в мысли о Дирке, Шон только во дворе заметил Мбежане.

– Нкози, я тебя вижу.

Мбежане встал с резного деревянного стула.

– И я тебя вижу, – с радостью ответил Шон, но тут же сдержался. Проявление эмоций перед младшим по возрасту смутит Мбежане. – Здоров ли ты? – серьезно спросил он и сдержал желание похлопать по растущему животу Мбежане, напомнив себе, что изобилие плоти и жира создавалось сознательно, чтобы весь свет знал о процветании господина.

– Я здоров, – заверил его Мбежане.

– То, что ты пришел, радует меня.

– Нкози, в такой важный день правильно, если мы будем вместе – как раньше.

Мбежане впервые позволил себе улыбнуться; его улыбка на мгновение стала озорной, и Шон ответил тем же. Он мог бы догадаться, что Мбежане ни за что не пропустит драку или состязание.

Затем Мбежане повернулся к Дирку.

– Не опозорь нас сегодня, – строго, как одному из своих сыновей, сказал он. – Мы с твоим отцом будем смотреть на тебя.

Он положил большую черную ладонь на плечо Дирка, словно благословляя, потом повернулся и махнул поджидавшим конюхам:

– Приведите лошадь.

Вдвоем они привели ее; кобыла звонко стучала копытами по камням двора и приплясывала. Подняв голову, поджимая живот, прядая ушами, она увидела Дирка, наморщила мягкий бархат носа и негромко заржала.

– Эй, девочка! – направился к ней Дирк. При его приближении она закатила глаза, так что стали видны белки, и прижала маленькие изящные уши.

– Прекрати дурить, – предостерег Дирк. Кобыла угрожающе оскалила желтые зубы и вытянула длинную, тонкую змеиную шею. Дирк протянул к ней руку, она взяла страшными зубами его пальцы и мягко пожевала. Потом, покончив с приличиями, фыркнула, навострила уши и ткнулась мордой ему в шею.

– Где ее потник? Ее кормили? Отнесите седло и узду в машину.

Дирк обрушил на конюхов град вопросов и приказаний, лаская морду Солнечной Танцовщицы нежными руками любовника.

Столько противоречий в одном человеке! Шон печально смотрел на сына. Жара и печаль действовали на него угнетающе. «Где я ошибся?»

– Нкози, я пойду с лошадью.

Мбежане почувствовал его настроение и попытался его развеять.

– Человеку в твоем положении лучше поехать со мной в машине, – ответил Шон и со злорадным удовольствием заметил, как Мбежане посмотрел на блестящий «роллс», припаркованный в глубине двора. «У нее глаза чудовища», – подумал Мбежане и быстро отвел взгляд.

– Я пойду с лошадью и прослежу, чтобы ей не причинили вреда, – объявил он.

– Как хочешь, – согласился Шон.

Маленькая процессия двинулась к Ледибургу. Два конюха вели Солнечную Танцовщицу в красной попоне из шотландки, за ними с достоинством шел Мбежане, а его маленькие черные сыновья несли за ним стул и копья.

Два часа спустя Шон привел «роллс» на поле за скотным двором. Глядя прямо перед собой, крепко держа руль обеими руками, так что побелели костяшки, Шон не слышал приветственных криков и не видел веселой нарядной толпы, пока «роллс» не остановился и он не получил возможность оторвать руки от руля. Тут он перевел дух, и его застывшее от напряжения лицо расслабилось. На нем появилась неуверенная торжествующая улыбка.

– Доехали!

Он произнес это так, словно сам был не очень в этом уверен.

– Ты отлично справился, дорогой.

Голос Руфи тоже звучал чуть напряженно, и она перестала держаться за Шона.

– Надо было пустить меня за руль, – сказал Дирк с заднего сиденья, где он расположился рядом с упряжью.

Шон свирепо повернулся к нему, но Дирк проявил недюжинную резвость. Он открыл дверцу и смешался с толпой, прежде чем Шон сумел найти слова. Он сердито посмотрел вслед сыну.

– Привет, Шон. Рад тебя видеть.

Деннис Петерсен открыл дверцу, и Шон торопливо сменил свирепую мину на улыбку.

– Привет, Деннис. Хорошее собрание.

– Тут вся округа, – заверил Деннис, когда они обменивались рукопожатием и с удовлетворением оглядывали поле.

Вдоль ограды скотного двора стояло не менее пятидесяти экипажей и открытый фургон, превращенный в киоск с закусками, серебряными кофейниками и грудами пирожных и печенья. У ворот кто-то подрался, а в толпе гонялись друг за другом маленькие дети в нарядных воскресных костюмах.

– Кто разрешил украшать? – спросил Шон, разглядывая флаги на столбах вдоль линии, обозначающей финиш, и по всей ведущей к этой линии аллее.

– Городской совет, мы проголосовали на прошлой неделе.

– Очень красиво.

Теперь Шон смотрел на загон с лошадьми. Вдоль забора сплошной цепью стояли зрители, но Шон заметил, как Дирк влез на забор и под аплодисменты зрителей спрыгнул к Солнечной Танцовщице.

– Красивый парень, – сказал Деннис, однако в его тоне было что-то такое, будто про себя он добавил: «Но я рад, что он не мой».

– Спасибо.

От Денниса не ускользнул вызов в ответе Шона, и он иронически улыбнулся.

– Пойдем лучше поговорим с судьями. Гаррик уже ждет.

Деннис кивком указал на машину в конце линии, и хотя Шон знал о ее присутствии, он в первый раз посмотрел на нее.

Пай, Эразмус и Майкл стояли рядом с машиной и смотрели в его сторону. Высокий и стройный, в черных сапогах для верховой езды, в открытой рубашке, белый шелк которой подчеркивал ширину его плеч, держась за руль. На заднем сиденье были Ада и Энн, и неожиданно Шон рассердился: Ада должна была бы приехать с ними.

– Мама, – поздоровался он без улыбки.

– Здравствуй, Шон.

Он не мог разгадать ни ее тона, ни выражения лица. Сожаление? Или вынужденное отвержение? Целую минуту они смотрели в глаза друг другу, и наконец Шон отвернулся, потому что почувствовал уже не гнев, а вину.

Но почему, он не понимал – только из-за обвиняющего взгляда Ады?

– Энн, – сказал он и получил в ответ короткий кивок.

– Гарри.

Он старался улыбаться. Начал приветственно поднимать руку, но не завершил движения: в глазах Гарри то же обвиняющее выражение, руку он все равно не пожмет. Шон с облегчением повернулся к Майклу.

– Привет, Майк. Готовишься потерять штаны?

– Готовлюсь скормить тебе эти слова с солью! – И они вместе рассмеялись с такой очевидной радостью от встречи, что Энн беспокойно заерзала и резко сказала:

– Можно с этим покончить, Ронни?

– Да, – торопливо согласился Ронни. – Что ж. Где твой Дирк? Надо найти его.

Они оставили женщин и пошли через толпу к загону, где Дирк смеялся с двумя девушками; Шон узнал в них дочерей одного из десятников с фабрики.

Обе девушки смотрели на Дирка с таким неприкрытым восхищением, что Шон ощутил снисходительную гордость. Дирк небрежно отпустил девушек и направился к отцу.

– Все готово, па.

– Вижу, – проворчал Шон и подождал, пока Дирк проявит учтивость по отношению к другим, но Дирк не обратил на них никакого внимания и заговорил только с Ронни Паем.

– Давайте послушаем.

– Хорошо. Гонка между жеребцом Гарри Кортни Серый Ураган и кобылой Шона Кортни Солнечная Танцовщица. Гонка чести без ставок со стороны владельцев. Согласны?

– Да, – сказал Шон.

Гарри открыл рот, закрыл его и кивнул. Он чуть вспотел. Расправил носовой платок, который держал в руке, и вытер лоб.

– Дистанция примерно пять миль вокруг четырех пунктов. Пункты следующие. Первый – столбы на этом поле. Второй – указатель северной границы фермы Тёнис-крааль. – Ронни показал на верх откоса над ними; склоны откоса поросли золотой в солнечных лучах травой и темными полосками кустов. – Третий – чан номер три фермы Махобос-Клуф, который отсюда не виден из-за деревьев. – Рука Ронни описала длинную дугу вдоль откоса и остановилась на роще эвкалиптов. – Но вы знаете, где это. – Дирк и Майкл кивнули. – Четвертый, и последний, пункт – тот же, что и первый.

И он показал на два столба, украшенных флагами.

– Помощники судей находятся на границе Тёнис-крааля и у третьего чана; они должны удостовериться, что вы обошли эти пункты с дальней стороны. Судьи – господа Петерсен, Эразмус и я. Любые споры, касающиеся гонки и толкования ее результатов, решаем мы.

Ронни продолжал говорить, а Шон чувствовал, как нарастает возбуждение. Все чувствовали это возбуждение, оно слышалось даже в голосе Ронни. Шон не знал, что коварное рвение Ронни объяснялось тем, что ему предстояло выиграть больше, чем всем остальным, но Гаррик понимал это и, как загипнотизированный, не отрывал взгляда от губ Ронни.

– Тогда все, – закончил Ронни и обратился к всадникам: – Седлайте лошадей и ведите их на старт.

Судьи отошли, и четверо Кортни остались одни.

– Шон, – первым заговорил Гарри, в глазах его была боль. – Думаю, тебе следует знать…

Но он не закончил.

– Что? – резко спросил Шон, и от этого тона Гаррик выпрямился. В его глазах появилось выражение, которое Шон не ожидал увидеть, – гордость.

– Не важно.

Гарри отвернулся и пошел к своей лошади – пружинистой походкой, расправив плечи.

– Удачи, Майк.

Шон похлопал его по руке.

– И тебе того же. – Майкл пошел вслед за Гарриком, но остановился и повернулся к Шону. – Что бы ни говорили другие, Шон, я знаю, что ты этого не хотел.

И ушел.

– Как это понимать? – удивился Шон, но Дирк прервал ход его мыслей.

– Зачем ты это сделал, па? – спросил он.

– Что сделал?

Шон, не понимая, смотрел на него.

– Зачем пожелал удачи? Зачем ты желаешь ему удачи? За тебя скачу я, а не он. Я твой сын, а не он!

Два всадника направились к старту, и гудящая от возбуждения толпа двинулась за ними.

Шон шел за Солнечной Танцовщицей, и Дирк, наклонившись с седла, внимательно его слушал.

– До болота веди ее осторожно, не слишком гони: в грязи ей понадобятся силы. Здесь Майкл тебя опередит, у его жеребца сильные ноги, но он тяжелый. Иди за ним, пусть прокладывает тебе дорогу. После болота на склоне ты сможешь его догнать и перегнать. Тут наддай. Ты должен первым подняться на вершину и первым прийти к чану.

– Хорошо, па.

– Когда начнешь спуск, держись подальше от плантации Ван Эссена, ты сможешь обогнуть болото по твердой земле. Я думаю, что Майк поскачет прямо вниз, но ты иди более долгим маршрутом. Используй скорость Солнечной Танцовщицы против силы Серого Урагана.

Они дошли до столбов старта; толпа растянулась вдоль веревочной ограды. Вначале открытый туннель из человеческих лиц, глядящих на всадников, потом болото с обманчиво пышной и яркой травой, скрывающей полные грязи ямы. Еще дальше – откос. Длинный маршрут. И трудный.

– Оба готовы? – спросил с боковой линии Ронни Пай. – Уйди с поля, Шон.

Шон положил руку на колено Дирку.

– Посмотрим, на что ты способен, мальчик.

И нырнул под веревку в толпу.

Солнечная Танцовщица нервно приплясывала, вставала на дыбы и мотала головой, так что ее рыже-золотая на солнце грива развевалась.

На ее плечах появились темные пятна пота.

Майкл кружил на Сером Урагане, ведя лошадь ровно, наклонившись вперед; он трепал жеребца по шее, разговаривал с ним, а тот наставил уши и слушал.

– Тишина!

Деннис Петерсен воспользовался рупором, и толпа перешла на выжидательный шепот.

– Вы на старте, – крикнул он всадникам. – Сделайте широкий поворот и проезжайте вперед.

Они отвернули от столбов и двинулись вместе. Дирк дал Солнечной Танцовщице шпоры, и та прянула назад, задев заднюю ногу лошади Майкла.

– Держи свое проклятое животное под контролем! – крикнул Дирк Майклу. – Не тесни меня.

– Нервничаешь, Дирки?

Майкл послушно отвел свою лошадь в сторону.

– Отвали. Я тебе покажу, как я нервничаю!

Солнечная Танцовщица протестующе замотала головой:

Дирк резанул ей пасть удилами.

– Поворачивайте!

Голос Денниса в мегафоне звучал искаженно.

Они повернули и проехали шагом двадцать шагов до линии старта. Солнце блестело на лоснящейся шкуре лошадей.

Светло-золотая и темно-рыжая. Толпа вздохнула, как трава на ветру.

За десять шагов Солнечная Танцовщица вышла вперед, удлинив шаг.

– Держитесь на одной линии, – предупредил Деннис, и Дирк грубо осадил лошадь, раздувая побелевшие от напряжения ноздри.

Майкл двигался за ним, низко свесив руки. Большой рыжий жеребец высоко поднимал ноги, у него были подчеркнуто медленные движения сдерживаемого животного.

Последние пять шагов прошли вместе, всадники пригнулись в седлах; лошади подошли к столбам.

– Марш! – взревел Деннис.

– Марш! – подхватили сотни голосов.

Все еще бок о бок, делая одинаковые шаги, они перешли на легкий, свободный, покачивающийся галоп. Оба – и Майкл, и Дирк – слегка привстали в стременах, сдерживая лошадей.

В полумиле впереди – болото, а за ним пять миль гористой каменистой местности с узкими донгами и густыми кустами.

Проскакав между веревками, за которыми кричали зрители, они вырвались на простор.

Зрители рассыпались, чтобы занять разные места для наблюдения, доставали бинокли, возбужденно смеялись; повсюду слышались крики и смех.

Руфь ждала Шона у «роллса», и он подхватил ее за талию и посадил на капот.

– Шон, ты поцарапаешь краску, – протестовала она, сжимая шляпу и опасно покачиваясь на круглом высоком капоте.

– К дьяволу краску, – рассмеялся он, поднялся вслед за ней, и Руфь уцепилась за него, чтобы не упасть. – Вон они.

Далеко на поле две лошади скакали к яркой зелени болота. Шон поднял бинокль, навел на резкость, и неожиданно они оказались так близко, что он готов был услышать топот копыт. Серый Ураган шел впереди, делая мощные шаги, а Солнечная Танцовщица – следом, выгнув шею от давления удил. Дирк сидел выпрямившись, прижимая локти, сдерживая лошадь.

– Малыш прислушался к совету, – проворчал Шон. – Я думал, он уже пустит в ход хлыст.

Через разделявшее их расстояние Шон чувствовал, почти осязал, решимость Дирка выиграть, он видел ее в том, как Дирк держал плечи, как застыли его руки.

Но он не видел, с какой ненавистью смотрел Дирк в спину Майкла.

Топот копыт изменил тон; под ногами коней уже не звенела твердая земля, звук стал глуше: всадники достигли болота. Из-под копыт Серого Урагана летели комья грязи, один ударил Дирка в грудь; белая рубашка Дирка почернела. Шаг Солнечной Танцовщицы изменился – она тоже ощутила под ногами мягкое болото.

– Спокойней, девочка. Тише, – шептал Дирк и крепко держал ее коленями, внушая лошади уверенность. Трава задевала ноги; впереди жеребец попал в первую грязевую яму, выскочил из нее и оказался в самом болоте.

Его поглотил высокий папирус.

– Старик был прав, – впервые усмехнулся Дирк.

Майкл пробивался сквозь тростники. Он прибивал их к земле, облегчая Дирку проход. Дважды жеребец по брюхо погружался в ямы с черной грязью, вставал на дыбы и с трудом выбирался, а Дирк обходил эти ямы.

Обе лошади перепачкались, всадники вымокли по пояс, да и выше тоже были заляпаны грязью. Пахло как в зверинце, временами, когда лошади тревожили топь, вырывался болотный газ. Вокруг взлетали рои насекомых, из папируса с криком выпорхнула птица. Лист, острый как бритва, рассек Майклу щеку, струйка крови смыла грязь с подбородка и закапала на рубашку.

Неожиданно земля под копытами коней стала твердой, сплошной тростник сменили редкие кусты, он остался позади, и Серый Ураган первым начал подъем по склону откоса. Теперь жеребец шел тяжело, хрипел на каждом шагу, а Солнечная Танцовщица двигалась рядом с ним.

– Тебе конец! – крикнул Дирк, поравнявшись с Майклом. – Увидимся на финише! – И он наклонился вперед в седле и ударил Солнечную Танцовщицу шпорами и хлыстом.

Не подгоняя лошадь, Майкл повернул ее вправо, ослабил узду, позволяя свободно выбирать дорогу, и начал зигзагом подниматься к вершине.

На крутом подъеме Дирк непрерывно работал хлыстом, Солнечная Танцовщица поднималась прыжками, из-под ее ног катились камни. Пот смыл грязь с ее плеч, и после каждого прыжка она приземлялась все менее уверенно.

– Вперед, сволочь, вперед! – кричал на нее Дирк и оглядывался на спокойный мерный подъем Майкла. Майкл был на двести ярдов ниже, но уверенно догонял.

Движение Дирка застало Солнечную Танцовщицу врасплох, и после очередного прыжка она оступилась и начала падать. Дирк выдернул ноги из стремян и спрыгнул, держа узду в руках. И как только приземлился, натянул узду, чтобы удержать лошадь, но та, стоя на коленях, скользила вниз, волоча за собой Дирка.

Наконец они съехали на ровное место. Когда Дирк заставил лошадь встать, она дрожала от ужаса, клочья сухой травы налипли на ее грязные ноги.

– Будь ты проклята, неуклюжая тварь, – шептал Дирк, ощупывая ее ноги в поисках повреждений. Он оглянулся на Майкла и увидел, что тот гораздо ближе.

– Боже! – выпалил он, дернул узду и побежал вверх по склону, таща лошадь за собой. Когда он поднялся на вершину, пот катился по его лицу и промочил рубашку. Вокруг рта густой коркой засохла слюна, и он тяжело дышал, но все же был впереди, а Солнечная Танцовщица преодолела свой страх. Она настолько пришла в себя, что приплясывала, когда он садился верхом.

– Сюда, Дирк.

Два помощника судей стояли на груде камней, обозначающей границу Тёнис-крааля, и возбужденно махали руками. Дирк сильно пришпорил лошадь и снова поскакал вдоль хребта, пронесся мимо них и помчался к роще эвкалиптов впереди.

– Догони его, Майк! Быстрей, парень!

Крики позади. Дирк, не оглядываясь, знал, что Майкл тоже достиг вершины. Он ехал, мрачно сожалея о времени, потерянном на подъеме, и ненавидя за это и свою лошадь, и Майкла. Сейчас он был бы впереди на четыреста ярдов, а не на пятьдесят.

Прямо впереди ущелье, через которое Бабуинов ручей прорывается сквозь откос; оно густо заросло темно-зелеными кустами. Дирк отыскал тропу и отвернул от линии горизонта, нацеливаясь выше по течению, к броду. Теперь трава не приглушала шагов, и ноги Солнечной Танцовщицы выбивали частый ритм на плотно слежавшейся земле, но все равно Дирк слышал за собой стук чужих копыт – Майкл догонял по тропе. Дирк оглянулся из-под руки. Майкл был так близко, что Дирк видел его смеющееся лицо, и это его разъярило.

– Я ему покажу!..

Дирк снова заработал хлыстом, он стегал лошадь по бокам и плечам, и она с новыми силами устремилась вперед. Вниз по крутому берегу к реке и на белый речной песок; нос лошади был на уровне его сапог. Они по грудь погрузились в темно-зеленую воду, подняв облако сверкающих на солнце брызг. На глубоком месте Дирк соскочил с седла и поплыл рядом с лошадью, течение сносило их к водопадам. Но вот лошадь нашла ногами дно; снова в седло и с плеском на противоположный берег.

Уйдя с пляжа, в потоках воды, струящихся с их тел, возбужденно гикая, они поднимались на противоположный берег. Тот, кто первым доберется до верха, победит.

– Не мешай. Я первый – с дороги! – яростно крикнул Дирк.

– Сам прокладывай дорогу! – со смехом ответил Майкл.

– Ублюдок!

Дирк коленями и уздой повернул лошадь, толкая Майкла, заставляя его отойти.

– Не дождешься! – предупредил Майкл.

– Ублюдок, я тебе покажу!

Теперь они ехали рядом. Дирк быстро сел боком, повернул ногу и носком сапога подцепил подъем Майкла. Резким движением он выдернул ногу Майкла из стремени и сбросил его с седла. Падая, Майкл отчаянно вцепился в луку и потащил седло за собой; лошадь освободилась и побежала по тропе.

Майкл плечом ударился о песок и покатился, поджав колени к животу.

– Вот тебе! – вызывающе крикнул Дирк, поднялся на берег, и перед ним открылся вельд. Позади Майкл встал, весь в песке; он побежал за жеребцом: тот уходил назад к воде, седло висело у него под грудью.

– Грязный поросенок! Знал бы Шон!

Майкл перехватил коня, прежде чем тот начал пить, положил седло на место и схватился за узду.

– Я не могу позволить ему победить! – Он вскочил на лошадь и направил ее к берегу. – Он не должен победить!

Впереди, в двухстах ярдах, на фоне коричневой травы белела рубашка Дирка. Когда он обогнул чан и вывел Солнечную Танцовщицу на последнюю часть маршрута, один из помощников судей закричал:

– Что с Майклом?

– Упал в реку, – ответил Дирк. – Ему конец!

И в его голосе слышалось торжество.

– Он впереди, Дирк впереди!

Шон стоял в машине, прижимая бинокль к глазам, и первым увидел крошечную фигуру всадника на верху откоса.

– Где Майкл? – спросила Руфь.

– Он не может отстать намного, – ответил Шон и с тревогой стал ждать появления второго всадника. Он нервничал, наблюдая за безрассудным подъемом Дирка, и громко бранил сына за жестокое использование кнута. Потом наверху Майкл догнал Дирка. Когда лошади повернули и начали спускаться к Бабуинову ручью, они стали не видны, и сейчас впервые после перерыва зрители увидели одного из наездников.

– Маленький идиот дал слишком большого крюка. Я велел ему обогнуть болото, но не целиком.

– Где Майкл? – повторила Руфь, и Шон повернул бинокль и с тревогой осмотрел вершину.

– Еще не показался; должно быть, какая-то неприятность.

– Думаешь, с ним все в порядке? Он не ранен?

– Откуда мне знать?

Тревога сделала Шона раздражительным, но он сразу раскаялся и обнял Руфь.

– Он парень не промах. Не стоит о нем волноваться.

Дирк уже спустился далеко, он оставлял за собой тонкий пыльный след, потому что большую часть пути Солнечная Танцовщица съезжала на задних ногах.

– Майкла по-прежнему не видно? – с беспокойством спросила Руфь.

– Нет. Пока нет. Дирк может позволить себе обогнуть болото – он на четверть мили впереди.

Неожиданно по толпе, как ветер по пшеничному полю, пронесся вздох облегчения.

– Вот он!

– Спускается прямо по склону.

– Ничего не выйдет, если он не умеет летать!

Шон перевел бинокль с Дирка на Майкла и обратно, оценивая их скорость и положение, прикидывая, насколько Майкл задержится в болоте и какое дополнительное расстояние придется преодолеть Дирку.

– Они будут совсем рядом, – сказал он вслух. – Дирк придет первым, но совсем ненамного.

Ада видела происходящее совсем не так. Дирк впереди, и Дирк победит. Она посмотрела на Гаррика. Тот стоял возле финишного столба в ста ярдах от нее, но даже отсюда видно было, как сгорбились его плечи и что его окружает ореол поражения. Копыта Солнечной Танцовщицы рвали его жизнь в клочья.

Не в силах больше сдерживаться, Ада выскочила из машины и побежала туда, где на капоте своего «роллса» торжествующим колоссом стоял Шон.

– Шон.

Она подошла и коснулась его ноги, но он был так увлечен, что не заметил и не услышал.

– Шон! – крикнула она и потянула его за ногу.

– Мама?

Он повернулся и посмотрел на нее.

– Я должна поговорить с тобой, – закричала Ада, чтобы он услышал ее в возбужденном гуле толпы.

– Позже. Они подходят к финишу. Поднимайся сюда, сама увидишь.

– Нет, я должна поговорить с тобой сейчас же. Спускайся немедленно!

Ее тон поразил Шона. Секунду он колебался, украдкой поглядывая на гонку. Потом покорно пожал плечами и спрыгнул с капота.

– В чем дело? Пожалуйста, побыстрей. Не хочу пропустить…

– Я быстро. – Шон никогда не видел у нее такой холодной ярости. – Я хотела сказать, что никогда не думала, что доживу до дня, когда во мне не останется к тебе ничего, кроме презрения. Ты часто бывал жёсток, но никогда не был безжалостен.

– Мама!

Он был поражен.

– Нет, ты послушай. Ты решил погубить брата и погубил. Надеюсь, это доставило тебе удовольствие. Ты получаешь Тёнис-крааль. Наслаждайся, Шон. Спокойно спи по ночам.

– Тёнис-крааль? О чем ты? – Теперь он тоже кричал. – Ставки на ферму не было!

– Конечно нет, – ответила Ада. – С твоей стороны – нет. Ты позволил Ронни Паю сделать это за тебя.

– Паю? А он тут при чем?

– При всем! Он помог тебе придумать это! Помог уговорить Гарри на эту глупость. Тёнис-крааль заложен у него.

– Но…

Шон постепенно начинал осознавать смысл происходящего.

– Ты отнял у него ногу – теперь отнимаешь Тёнис-крааль, но платишь за это моей любовью. – Она посмотрела ему в глаза, но от боли видела не очень хорошо. – Прощай, Шон. Это был наш последний разговор.

И она медленно ушла. Наконец она стала походить на старуху – усталую, больную старуху.

Шон все понял и побежал к финишу.

Он прорезал толпу, как акула – косяк сардин. Поверх голов он видел всадников, несущихся по полю.

Дирк был впереди; стоя в стременах, он нещадно хлестал Солнечную Танцовщицу кнутом. Его черные волосы развевались по ветру, рубашка была грязной. Сквозь шум толпы слышался стук копыт. Бока лошади потемнели от пота и блестели, пена вылетала из ее открытого рта, оседая белым кружевом на груди и боках.

В безнадежных пятидесяти ярдах за ним скакал жеребец, Майкл яростно вонзал пятки в его бока. Лицо Майкла было перекошено от гнева и досады. У Серого Урагана ноги подгибались от усталости, дышал он хрипло и часто.

Шон проталкивался сквозь зрителей, стоявших у веревки. Добравшись до первого ряда, он плечами убрал с дороги двух женщин. Потом наклонился и нырнул под веревку.

Солнечная Танцовщица была почти рядом, она неслась на него в грохоте копыт, качая головой при каждом шаге.

– Дирк! Останови ее! – кричал Шон.

– Па! Па! С дороги! – кричал Дирк, но Шон встал на его пути.

– Па!

Шон стоял перед ним, расставив руки. Слишком близко, чтобы остановить Солнечную Танцовщицу или заставить ее повернуть.

– Прыгай, девочка, прыгай! – закричал Дирк и сжал бока лошади коленями, чувствуя, как она отвечает толчком задних ног, как она поджала передние ноги к груди и по высокой параболе взвилась в воздух. Но чувствуя и другое – лошадь устала и не сумеет прыгнуть достаточно высоко, чтобы не задеть голову Шона.

В одно мгновение – над толпой пронесся стон ужаса – Солнечная Танцовщица поднялась над землей, передними копытами ударила Шона в грудь и, извернувшись в воздухе, упала. Дирка выбросило, кожаные ремни его стремян лопнули с треском, похожими на щелчок хлыста. Все они покатились по траве. В толпе истошно закричали женщины.

Солнечная Танцовщица попыталась встать, но у нее была сломана нога, и лошадь ржала от боли.

Шон лежал навзничь, повернув голову набок, кровь из разорванной щеки текла в нос и рот. Он дышал с хрипом.

Дирк с сорванной на коленях и локтях кожей подполз к Шону, поднял сжатые кулаки и начал бить ими по груди и обмякшему лицу отца.

– Зачем ты это сделал? Боже, я тебя ненавижу! – В его голосе звучали потрясение, и ярость, и отчаяние. – Я старался для тебя! А ты меня остановил! Ты остановил меня!

Майкл резко осадил жеребца, так что тот присел на задние ноги, соскочил и побежал к ним. Он схватил Дирка за руки и потащил в сторону. Дирк сопротивлялся.

– Оставь его, дрянцо!

– Я не был ему нужен. Он остановил меня. Я его ненавижу. Убью!

Толпа бросилась вперед и сорвала веревки ограждения. Двое мужчин помогли Майклу удерживать Дирка, остальные окружили Шона.

Крики и вопросы:

– Где док Фрейзер?

– Боже, он тяжело ранен!

– Поймайте эту лошадь. Давайте ружье.

– А как же пари?

– Не трогайте его. Подождите.

– Надо распрямить ему руку.

– Дайте ружье. Ради Бога, дайте ружье!

Наступила тишина: толпа молча расступилась, по проходу бежала Руфь. Рядом с ней Мбежане.

– Шон. – Неловко из-за беременности она наклонилась к нему.

– Шон, – начала она снова. Окружающие не могли смотреть ей в лицо.

– Мбежане, отнеси его в машину, – прошептала она.

Мбежане сбросил с плеч плащ из обезьяньей шкуры, склонился к Шону и поднял его. Огромные черные мышцы его груди и рук напряглись; он стоял, широко расставив ноги под тяжестью тела Шона.

– Его рука, нкозикази.

Руфь постаралась удобнее прижать свисавшую руку Шона к его груди.

– Неси, – сказала она, и они вдвоем пошли сквозь толпу. Голова Шона покачивалась на плече Мбежане, как у спящего ребенка. Мбежане осторожно положил Шона на заднее сиденье, Руфь держала на коленях его голову.

– Папа, папочка, – повторяла Буря, с перекошенным от ужаса личиком, дрожа всем тельцем, как испуганный кролик.

– Поведешь, Майкл? – спросила Руфь у стоявшего рядом с «роллсом» Майкла. – Отвези нас на Протеа-стрит.

Большая машина двинулась по полю сквозь толпу возбужденных зрителей, Мбежане шел с ней рядом. Выбравшись из толпы, машина свернула на главную дорогу и взяла курс на Ледибург.

Глава 85

Толпа начала рассеиваться, люди расходились к своим экипажам, а Дирк Кортни стоял один и смотрел, как «роллс» исчезает в облаке пыли.

Ноги его дрожали от наступившей реакции, его тошнило. Порезы на лице горели, словно кожу его облили кислотой.

– Подойди к доку Фрейзеру, пусть осмотрит твое лицо.

Выйдя из коляски с тяжелым револьвером в руке, около него остановился Деннис Петерсен.

– Хорошо, – тупо ответил Дирк, и Деннис пошел туда, где два туземных конюха держали Солнечную Танцовщицу. Лошадь неуверенно держалась на трех ногах, но была спокойна и покорно повесила голову.

Деннис прижал ствол пистолета к ее лбу, и от выстрела она дернулась и упала, содрогаясь.

Ноги ее замерли в последней конвульсии, и она неподвижно застыла.

Дирк сочувственно вздрогнул и согнулся: его вытошнило на траву. Рвота была кислой и обжигающе горячей. Он ладонью вытер рот и пошел. В никуда, слепо пошел с поля к откосу.

А в голове, как припев марша, в такт шагам звучало: «Я ему не нужен, я ему не нужен». И потом свирепое: «Пусть он умрет. Пусть он умрет».

– Пусть он умрет, – сказала Энн Кортни так тихо, что Гарри, стоявший возле коляски, не услышал. Он стоял, ссутулившись, задумчиво набычившись; руки, свисавшие вдоль тела, медленно сжимались и разжимались. Но вот он поднял руку и прижал пальцы к глазам.

– Я иду к нему, – сказал он. – Боже, помоги мне, но я иду к нему.

– Нет! Я запрещаю! Оставь его. Пусть страдает, как страдала я!

Гарри медленно, озадаченно покачал головой.

– Я должен. Слишком много времени прошло, слишком много. Я должен. Молю Бога, чтобы не было слишком поздно.

– Пусть умрет.

Неожиданно в ее голове что-то щелкнуло, сломалось под огромной тяжестью накопленной ненависти.

Энн встала и закричала:

– Умри! Будь ты проклят! Умри!

Гарри открыл глаза и с тревогой посмотрел на нее.

– Возьми себя в руки, дорогая!

– Умри! Умри!

Лицо ее покрылось красными пятнами, она хрипела так, словно ее душили.

Гарри сел в коляску рядом с ней и обнял за плечи, защищая.

– Убирайся! Не трогай меня! – закричала Энн и забилась в его объятиях. – Из-за тебя я его потеряла! Он был такой большой, такой сильный. Он был мой, и из-за тебя…

– Энн, Энн, перестань. – Он старался успокоить ее. – Перестань, дорогая.

– Ты! Трусливая искалеченная тварь! Из-за тебя! – И внезапно из нее хлынуло, как гной из нарыва: – Но я тебе отплатила. Я отняла его у тебя – и теперь он мертв. Ты никогда его не получишь.

Она рассмеялась – издевательски, безумно.

– Энн. Прекрати.

– Тот вечер – ты помнишь тот вечер? Ты сможешь когда-нибудь забыть его? Я хотела его, я хотела, чтобы этот большой бык взгромоздился на меня. Хотела, чтобы он пронзил меня, как бывало раньше… Я умоляла его. Упрашивала. Но из-за тебя… Из-за своего слабого брата-калеки… Господи, да я его возненавидела!

Она снова рассмеялась, это был крик боли и ненависти.

– Я порвала на себе одежду и прокусила губу, как хотела, чтобы сделал он… Когда ты пришел, я и тебя хотела… только забыла, что ты не мужчина! Я хотела, чтобы ты убил его… убил!..

Такой бледный, что пот на его лице казался каплями воды на мраморе, Гарри с отвращением отшатнулся от жены.

– Все это время я считал, что он… Я верил тебе.

Он выпрыгнул с коляски, на мгновение схватившись за нее, чтобы не упасть.

– Столько времени потеряно!

И побежал, хромая, подволакивая искусственную ногу.

– Подвезти, Гарри? – спросил из коляски поравнявшийся с ним Деннис Петерсен.

– Да. О да! – Гарри ухватился за ручку и влез в коляску. – Отвези меня к нему. Быстрей!

Глава 86

Большой дом, молчаливый, покинутый, обступил ее. Темный из-за закрытых от солнца ставней, огромный и угрюмый, пропахший плесенью. Дом, за стенами которого умерла старая страсть.

Энн стояла посреди большого центрального зала и выкрикивала его имя:

– Тёнис-крааль!

Толстые каменные стены поглощали звуки ее безумия.

– Он умер! Слышите? Я отобрала его у вас у всех! – Она торжествующе смеялась, слезы блестели на ее щеках. – Я победила! Слышите? Я победила!

Горе искажало ее смех. Она схватила тяжелую стеклянную лампу и швырнула в стену; лампа разбилась, парафин широко разлился, блестя на стене и пропитывая ковер.

– Тёнис-крааль! Слушай меня! Я и тебя ненавижу. И его ненавижу. Я всех вас ненавижу, всех!

Она металась по комнате, срывая картины в позолоченных рамах, и бьющееся стекло сверкало в темноте, как мелкие бриллианты; она стулом разбила буфет и принялась колотить старинный фарфор и стекло; она сбрасывала книги с полок, вырывала страницы и бросала их в воздух.

– Ненавижу! – кричала она. – Ненавижу!

Большой дом молча ждал. Утомленный старыми чувствами, печальный и мудрый.

– Ненавижу вас, всех вас ненавижу!

Она кинулась по коридору через кухню в кладовые. На нижней полке стоял четырехгаллонный бочонок с метиловым спиртом; Энн, тяжело дыша, сражалась с пробкой. Пробка выскочила, прозрачная жидкость полилась по металлическим стенкам сосуда. Энн прижала бочонок к груди и вернулась на кухню. Спирт залил ее юбки, впитался в тяжелую ткань, образовал все увеличивающуюся лужу на каменном полу.

– Ненавижу! – хохотала Энн. Она споткнулась, потеряла равновесие и, не выпуская бочонок, упала на плиту. Горячий металл сжег ее одежду и прожег плоть на бедрах, но она этого не почувствовала. Мокрая юбка задела топку и вспыхнула; крошечный поначалу огонек разгорался. Энн бежала по дому, а за ней тянулся огненный след.

Снова в центральный зал. Здесь она начала поливать спиртом книги и ковер; смеясь, брызгала на бархатные занавеси.

И не обращала внимания на огонь, пока не загорелись ее нижние юбки и пламя не коснулось ног. Тут она снова закричала – от боли в обожженной плоти и в голове. Уронила металлический бочонок, и тот взорвался, разбрасывая жидкое голубое пламя, превратив волосы, лицо, все тело Энн в живой факел. Факел этот упал, задергался и умер еще до того, как огонь добрался до тростниковой крыши Тёнис-крааля.

Глава 87

Они смотрели друг на друга через всю ширину корабельного носа, и яркое солнце отбрасывало их длинные тени на грязные доски палубы. Два высоких молодых человека, оба темноволосые, сильно загоревшие на солнце, оба с большими носами Кортни – и оба сердитые. С полуюта за ними с любопытством наблюдали три араба из экипажа.

– Значит, домой не вернешься? – спросил Майкл. – Не хочешь покончить с детскими капризами?

– А тебе это зачем?

– Мне? Боже! Да я рад больше никогда тебя не видеть! В Ледибурге без тебя станет чище.

– Тогда зачем ты пришел?

– Меня попросил твой отец.

– Почему он не пришел сам?

В голосе Дирка звучала горечь.

– Он еще болен. Тяжело ранен в голову.

– Если бы я был ему нужен, он пришел бы.

– Но ведь он посылал за тобой, верно?

– Но почему он хотел, чтобы ты победил, почему остановил меня?

– Послушай, Дирк. Ты еще молод. Многого не понимаешь.

– Неужели? – Дирк запрокинул голову и презрительно рассмеялся. – О, я все отлично понимаю. Тебе лучше убраться с корабля, мы сейчас отплываем.

– Послушай, Дирк…

– Убирайся! Беги к нему – можешь получить мою долю.

– Дирк, послушай. Он сказал, что если ты откажешься вернуться, я должен отдать тебе это.

Майкл достал из кармана конверт и протянул Дирку.

– Что это?

– Не знаю. Но думаю, здесь деньги.

Дирк медленно прошел по палубе и взял конверт.

– Ничего не хочешь ему передать? – спросил Майкл и, когда Дирк отрицательно покачал головой, повернулся и спрыгнул на деревянный причал. Почти сразу на судне началась беготня – арабский экипаж поднимал якорь.

Стоя на краю причала, Майкл наблюдал, как небольшое кургузое судно плывет по водам Дурбанского залива. Майкл чувствовал зловоние трюмных вод, борта корабля были покрыты нечистотами; прикрепленный к длинному гику, единственный парус грязный и залатанный.

Парус поймал ветер и наполнился, как живот беременной женщины. Корабль наклонился и по грязно-зеленой воде двинулся к перекату, где низкий прибой плескал ленивыми белыми волнами.

Сводные братья смотрели друг на друга через расширяющуюся полоску воды. Ни один из них не поднял руку и не улыбнулся. Дау уходила.

Лицо Дирка превратилось в крошечную коричневую точку над белым тропическим костюмом. Неожиданно послышался его голос.

– Скажи ему… – Голос гас в удалении. – Скажи ему… – Но остальное заглушили ветер и плеск волн о причал.

Глава 88

Они сидели на краю откоса, а под ними возвышались обгорелые стены Тёнис-крааля, как закопченный надгробный камень на могиле ненависти.

– Тебе пора начинать строить, – сказал Шон. – Ты не можешь вечно жить на Протеа-стрит.

– Конечно нет. – Гарри помолчал, прежде чем продолжить. – Я выбрал новое место для дома, за чаном номер два.

Оба посмотрели в сторону от развалины без крыши и помолчали, потом Гарри застенчиво сказал:

– Я бы хотел, чтобы ты взглянул на планы. Дом будет не таким большим, как старый, только Майкл и я. Ты не мог бы…

– Хорошо, – быстро перебил Шон. – Почему бы тебе не принести их в Лайон-Коп завтра вечером? Руфь хочет, чтобы ты остался на ужин.

– С удовольствием.

– Приходи пораньше, – сказал Шон и начал вставать с камня, на котором сидел. Двигался он тяжело, неловко, и Гарри вскочил, чтобы помочь. Ненавидя слабость своего медленно выздоравливающего тела, Шон хотел было отбросить протянутую руку Гарри, но увидел лицо брата и покорно принял его помощь.

– Помогай мне на неровных местах, – попросил он.

Бок о бок – рука Шона лежала на плече Гарри – они пошли к поджидавшей коляске.

Шон с трудом залез в нее и устроился на обитом кожей сиденье.

– Спасибо.

Он взял в руки вожжи и улыбнулся Гарри, и Гарри вспыхнул от удовольствия и посмотрел на бесконечные ряды молодых акаций, покрывающие холмы Тёнис-крааля.

– Поглядишь, и душа радуется, правда? – спросил он.

– Вы с Майклом сотворили тут чудо, – по-прежнему улыбаясь, согласился Шон.

– «Братья Кортни и сын», – негромко произнес Гарри название новой компании, объединившей земли Тёнис-крааля и Лайон-Копа в одно огромное имение. – Наконец все стало как должно.

– До завтра, Гарри.

Шон щелкнул вожжами, и коляска покатилась, покачиваясь на неровностях новой дороги.

– До завтра, Шон, – крикнул ему вслед Гарри и смотрел, пока коляска не затерялась в кварталах темных зрелых акаций. Потом пошел к своей лошади, сел в седло и посидел, глядя на ряды поющих работников-зулусов. Он видел, как между ними на лошади ездит Майкл, иногда останавливаясь и наклоняясь с седла, потом едет дальше.

И Гарри заулыбался. Улыбка сгладила морщины вокруг его глаз. Он тронул лошадь шпорами и поскакал навстречу Майклу.

1

Удачи! (африкаанс). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Возвращайтесь скорей! (африкаанс)

3

Дядя, дядюшка (африкаанс).

4

Англичанин.

5

Дом (фр.).

6

Стивенсон Р. Л. Завещание.

7

Малыш (африкаанс).

8

Кто там? (африкаанс)

9

Добрый день, дядюшка Пол! – Давай вместе постреляем в англичан! (африкаанс)

10

Стреляйте, парни, стреляйте (африкаанс).

11

Свободное государство! (африкаанс)

12

Речь идет об особой разновидности акации – acacia decurrens. Ее кора содержит до сорока процентов танина и используется в медицине и пищевой промышленности.

13

Книга известного английского экономиста Адама Смита «Исследования о природе и причинах богатства народов».

14

Эй! Смотрите, там… (африкаанс)

15

Эй, вы там, наверху. Стреляй, парень, стреляй! (африкаанс)

16

Подожди немного, сейчас начну стрелять по белым внизу! (африкаанс)

17

Иди сюда (африкаанс).

18

Пехотная бригада, куда набирались солдаты из графств Средней Англии.

19

Добрый день (африкаанс).

20

Шекспир, У. Макбет.

21

Библия, Книга псалмов, 91:7.

22

Внимание! (африкаанс)

23

До свидания (африкаанс).

24

Кто там? (африкаанс)

25

Ну ладно (африкаанс).

26

Старый господин, хозяин (африкаанс).

27

Вместо burger написано bugger. По-английски это значит «содомит» и используется как бранное слово.

1

Военная организация обоих бурских государств – республики Трансвааль и Оранжевой республики – была основана на территориальном принципе. Военнообязанными были все мужчины от 16 до 60 лет, все они должны были иметь оружие и лошадей и в случае призыва собираться в отряды. Во главе отряда стоял фельдкорнет. Несколькими отрядами буров, действовавшими сообща, руководил вехт-генерал.

Content

Уилбур Смит
Раскаты грома

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Глава 88

1