Герд Кёнен

МЕЖДУ СТРАХОМ И ВОСХИЩЕНИЕМ:

«Российский комплекс» в сознании немцев, 1900-1945

Памяти Льва Зиновьевича Копелева (1912—1997), страстного человека своего времени и мужественного человека не от времени сего

Рим или Москва

Введение

«Рим или Москва» — эту многозначную формулу в 1920 г. подбросил в костер политических и идейных дебатов в молодой Веймарской республике франкфуртский писатель Альфонс Паке, один из первых наблюдателей, следивших за событиями в большевистской России.

Формула эта затрагивала не только внешнеполитический выбор между ориентацией на Восток или привязанностью к Западу, но и вопрос о культурной и духовной ориентации Германии — на «старый» Запад или на «новый» Восток. Сам Паке, не колеблясь, отвечал на этот вопрос однозначно: «Рим», христианский Запад, «уже не должен нести духовное послание миру». Его техническая цивилизация, по мнению Паке, породила мировую войну. Российская[1] же революция — его историческая антитеза: «Выстраивая национальную жизнь на фундаменте Рима, европейские народы дошли до крайностей во вражде и раздоре, тогда как под духовным влиянием просыпающегося Востока… формируется новая нравственность»{1}.

Вот и Томас Манн цитирует в декабре 1921 г. «известную формулу Паке "Рим или Москва?"», а также его фразу: «Воздвигнутые на римском фундаменте столпы романо-германской цивилизации зашатались, а славяно-германская постройка продолжает расти». Далее эмоциональная приписка: «Нет ничего психологически более верного»{2}. Манн ссылается при этом на марбургского специалиста по романской словесности Эрнста Роберта Курциуса, упомянувшего незадолго до того формулу Паке в статье «Проблемы культуры в германо-французских отношениях». В ней Курциус констатировал распространение безразличного отношения немецкой молодежи к Западу, в частности к Франции, что гораздо серьезней всякой враждебности, и повальный поворот духовных устремлений немецкой молодежи к Востоку{3}.

«Российский комплекс» у немцев

Подобные высказывания современников все же не вписываются в картину, которая сложилась после эпохи смертоносной гитлеровской политики завоевания «жизненного пространства» и после десятилетий «холодной войны» в сфере германо-российских отношений. Согласно общему мнению, именно для периода после 1917 г. характерны ожесточенные аффекты и фобии, ставшие обычным явлением в среде немецкой буржуазной общественности, настроенной против насильственных переворотов в России и их распространения на Центральную Европу.

В результате история германо-российских отношений предстает в довольно мрачном освещении. Так, Дитрих Гайер, авторитетный специалист по истории Восточной Европы из ФРГ (еще не объединившейся с ГДР), в докладе «Восточная политика и историческое сознание в Германии» (1986) еще раз категорически подчеркнул наличие «сильнейшей вражды к России, стимулирующей солидарность» и заметно превосходящей противоположные тенденции. По его словам, уже в XIX в. в Германии, в отличие от Франции и Англии (хотя Германия и не настаивает тут на своем первенстве), русофобские тенденции превратились в конститутивный элемент формирования буржуазных классов и образования нации. Традиционные представления о культурной миссии на Востоке, считает он, разрослись во времена кайзеровского рейха уже до масштабов гипертрофированных имперских планов насчет восточного пространства, максималистские варианты которых учитывались в диктаторском Брест-Литовском мирном договоре 1918 года.

Веймарская республика прервала эту преемственность лишь на короткое время. Особая политика после заключения Рапалльского договора, направленная в первую очередь против поддерживаемых Антантой Польши и стран «промежуточной Европы», по мнению Дитриха Гайера, вскоре снова пропиталась старыми комплексами угрозы, в которых представления о «российской опасности» слились с представлениями о «красной опасности». «Нет надобности говорить, — продолжает он, — что взлет национал-социализма был бы немыслим без манипулирования этими страхами». Гитлеру в Генеральном плане «Ост» на 1941 — 1942 гг. нужно было лишь усилить в расово-идеологическом отношении планы, составлявшие основу политики восточного пространства, проводившейся Людендорфом. Вот почему этот «российский комплекс», полагает Гайер, даже если отвлечься от временных конъюнктурных «восторгов перед естественностью и душевностью русских», расточаемых многими, от Рильке до Шпенглера, все же всегда составлял «часть истории немецкого сознания»{4}.

Доклад Гайера примыкал к более ранней статье Фрица Эпштейна о «комплексе "русской опасности"», где автор выдвинул постулат о необходимости уделять более пристальное, чем раньше, внимание политической и дипломатической истории, психологическим факторам, в особенности «комплексам опасности и боязни». В основе аргументации Эпштейна лежит ключевая идея, что злобный «антибольшевизм» после 1917 г, во многом представляет собой лишь измененную форму европейского, но главным образом немецкого, «российского комплекса», возникшего в XIX в. Это понятие обозначает специфическое сочетание чувств культурного превосходства и политической неполноценности, причем эти чувства вновь и вновь концентрируются в комплекс агрессивных страхов и навязчивых идей, которые, претерпев парадоксальное извращение, провоцировали экспансионистские мечты и колонизаторские фантазии{5}.

Безусловно, в подобном описании основной политически-невротической напряженности, существовавшей между двумя странами, не было ошибки. Вопрос лишь в том, является ли этот «комплекс» исключительной или преимущественной принадлежностью «истории немецкой русофобии». Вернее было бы описывать этот «комплекс» как колебание между страхом и восхищением, фобийным защитным отталкиванием и страстным притяжением, причем встречными и зачастую взаимопереплетенными.

Подобно тому, как нет смысла тянуть линию «преемственности» от Карла Маркса (одного из фанатичных русофобов XIX в.) к Аденауэру с его антипатией к «Советам», бессмысленно вести прямую линию от демократического пафоса борьбы с царизмом у революционеров 1848 г. к мировой политике Вильгельма в эпоху Бюлова или Бетман-Гольвега. Слишком различны исторические ситуации и субъекты. Слишком много разломов и переломов произошло между ними. Слишком противоположными были и политические последствия.

Именно потому, что Маркс и Энгельс считали «полуазиатский деспотизм» царизма постоянной экзистенциальной угрозой Европе, они смогли в конце концов узреть гипотетическую возможность того, что русская буржуазная и крестьянская революция (русский «1789 год») послужит запалом и одновременно идеальным тылом для социалистического переворота в Германии, тем самым сделавшись ближайшей союзницей немецкого пролетариата. Бисмарк, напротив, полагает Эпштейн, оставался непоколебимым поборником дружбы с Российской империей — причем как раз благодаря своей русофобии. Однако последняя относилась уже к «панславистской, революционной, нигилистической, агрессивной» России, которая, по мнению Бисмарка, с момента освобождения крестьян управлялась «красной бюрократией». Именно поэтому он, вопреки конъюнктурным планам превентивной войны, привлекавшим его сотрудников и военных, придерживался убеждения, что надо заключить союз «с этой стихийной силой, которую мы не в состоянии уничтожить», чтобы ее сдержать{6}.

Уже по этим беглым намекам можно понять, каким противоречивым и парадоксальным явлением был, во всяком случае, этот немецкий «российский комплекс». Отношения между государствами, народами и культурами не являются чем-то неизменным и застывшим, они образуют сложную и подвижную взаимосвязь — так происходит и в случае Германии и России, невзирая на беспримерную цепь разломов и переломов, столкновений и обострений.

От постоянства к взаимосвязи

Схемы из области истории идеологии, рисующие железное постоянство немецкой враждебности к России, как правило, чересчур мало учитывают подобные противоречия. Так, Ганс-Эрих Фолькман во введении к изданному им в 1994 г. сборнику «Образ России в Третьем рейхе» прямо исходил из того, что «образы России, распространенные в нацистскую эпоху… состояли из традиционных передвижных декораций, которые, с учетом планировавшихся и конкретно реализуемых политических способов расширения жизненного пространства и геноцида по расовому признаку, всего лишь претерпели эффективное преувеличение». Более того, «изображение России или Советского Союза как страны, пропитанной азиатчиной и отмеченной ее печатью», не утратило живучести и «после 1945 года». Разве что в Западной Германии антисемитские компоненты «были повсеместно элиминированы из традиционного образа России и Советского Союза». В остальном, пишет Фолькман, подновленные антирусские и антикоммунистические предрассудки, тиражируемые с помощью учебников и средств массовой информации, относятся к ключевым элементам самопонимания немцев в Федеративной Республике Германии{7}.

Изданный Фолъкманом сборник — продукт одного из совместных проектов времен перестройки, согласованный с ведущими исследователями фашизма в ГДР. И действительно, между исследователями в Восточной и Западной Германиях наметилось существенное сближение в основной модели исторической интерпретации. С коммунистической точки зрения и так всегда было ясно, что фашисты и национал-социалисты представляли только авангард «буржуазного антикоммунизма», служившего щитом и мечом политической реакции. То, что этот антикоммунизм относился к роковым явлениям или — по выражению Томаса Манна — к «фундаментальным безумиям» эпохи, стало начиная с 1970-х гг. находить понимание и в Федеративной Республике как мнение, широко распространенное в научных и публицистических кругах.

Так называемый спор историков{8}, вспыхнувший в конце 1980-х гг., придал этой точке зрения неожиданную и яркую новую трактовку. Эрнст Нольте в своей книге «Европейская гражданская война, 1917—1956»{9} заострил тезисы о «фашизме и его эпохе»{10}, сформулированные еще в его ранних работах и в те годы с бурным одобрением принятые в левых кругах; у него получалось, что антибольшевизм немецкой буржуазии был той «изначальной» (и, как теперь выяснил Нольте, в своей основе легитимной) «основной эмоцией», которая и породила национал-социалистическое движение и потому составляла его подлинные историко-генетические корни. Согласно его точке зрения, возникновение и расцвет национал-социализма в Германии, и в особенности укоренение в стране гитлеровского «контруничтожительного» фанатизма, направленного против евреев, были бы невозможны без стихийного страха немецкой и европейской буржуазии перед кровавым хаосом и истреблением целых классов, которые несла с собой большевистская революция.

Десять лет назад в ходе публичных дебатов эта концепция «каузальной взаимосвязи» большевизма и национал-социализма вызвала скандал. Она и в самом деле в своих политических оценках и теоретических выводах значительно (хотя в исторических предпосылках и допущениях — минимально) отличалась от точки зрения, которую можно, пожалуй, в общих чертах признать господствующей в западногерманской историографии.

Противоречия в немецких образах России

Настоящая работа представляет собой попытку проверить и одновременно поставить под сомнение эту гипотезу, которая находилась в центре «спора историков» ФРГ (в свою очередь уже ушедшего в историю). Однако, подвергая методологической критике спекулятивное историческое мышление историка типа Эрнста Нольте или пригвождая к позорному столбу его апологетические тенденции, мы немногого добьемся. Ибо, обратившись к «взаимосвязи», существовавшей между завоеванием власти большевиками во взбаламученной Российской империи и захватом власти национал-социалистами в Германском рейхе, Нольте все же затронул реальную историческую связь. Однако он подал ее как чисто историко-идеологическую абстракцию, вместо того чтобы представить как живую противоречивую взаимозависимость. Надо отметить, что точно на такой же наклонной плоскости стояли и большинство его оппонентов.

Но реакция немцев на перевороты в рухнувшей царской империи обусловливалась не только некой абстракцией под названием «большевизм». Ведь им постоянно — и во время войны, и в мирных переговорах (в Брест-Литовске и Версале, в Генуе и Рапалло) — приходилось иметь дело с Россией, до основания потрясенной и изменившейся, но все еще существовавшей колоссальной страной, ее народом, империей и государственностью. Авторы многих немецких работ по большевизму упорно доказывали, что это плод специфически российского мировоззрения, политики или менталитета (вкупе со всеми полагающимися тут ингредиентами вроде «православия», «нигилизма», «карамазовщины» и т. п.) и что большевистский лозунг мировой революции является лишь трансформировавшейся формой «вечного» российского империализма или мессианизма.

Сколько авторов, столько и интерпретаций. Писать о большевизме просто как о «системе» или чистой «идеологии» стало специфическим занятием немецких катедер-марксистов и социальных теоретиков. Вплоть до конца 1920-х или начала 1930-х гг. все, как правило, продолжали говорить о «России» — «России Советов» или «Советской России». Лишь через десять лет после образования «СССР» или «Советского Союза» эти новые названия начали проникать в немецкий языковой обиход, но окончательно закрепились там, возможно, только в ходе антикоминтерновской пропаганды, развязанной нацистской верхушкой в 1935-1936 годах.

Однако нападение на Советский Союз в 1941 г., если отвлечься от официальных лозунгов крестового похода против большевизма (еврейского), в сознании немцев было опять-таки «походом на Россию», а в сознании русских, если так же отвлечься от сталинских лозунгов, — «Великой Отечественной войной». Короче говоря, подход к теме «Германия и большевизм» без учета многообразных наслоений традиционных и заново нарисованных образов России наверняка поведет в ложном направлении.

Кроме того, бессмысленно рассматривать отношения между Германским рейхом и новой Советской Россией как чисто двусторонние. Общим третьим участником в их взаимоотношениях всегда был «Запад». Завоевавший благодаря победе в Первой мировой войне глобальное господство и тогда же впервые получивший идеологическое определение «Запад» создал в пространстве Центральной и Восточной Европы cordon sanitaire[2] из новых государств против таких стран, как большевистская Россия и ревизионистская Германия. Все немецкие установки по отношению к Советской России всегда зависели также от позиции и политики в отношении западных сверхдержав и новых восточных соседей.

Те, кто в 1918 г. опасался возникновения «русской ситуации» в Германии, делали это не в последнюю очередь с оглядкой на «Версаль», доходя до навязчивой идеи, будто государства Антанты собираются заразить Германию «бациллой большевизма», чтобы уничтожить ее изнутри, — точно так же, как незадолго до этого Германский рейх при кайзере поступил с царской империей. Но именно новая Советская Россия, яростно самоутверждаясь и ополчась против всего мира, выступила против «Версальской системы». Такая политическая констелляция не могла не перемешать все опасения и ожидания, которые в Германии связывались с существованием абсолютно нового восточного державного комплекса, нацеленного на мировую революцию, дав в итоге сложную и противоречивую смесь.

Нельзя сбрасывать со счетов и зацикленность большевистских вождей на Германии, проявлявшуюся как в попытках насильственного революционизирования этой страны, так и в актах внешнеполитической солидарности с ней против держав Версальского договора. Но и это еще не все: называя Веймарскую республику «промышленной колонией» западных держав-победительниц, якобы жестоко подавляемой и безжалостно эксплуатируемой, аналитические выкладки и лозунги Коммунистического Интернационала почти дословно совпадали с аналитическими выкладками и лозунгами немецких националистов. Соответственно советским руководством проводилась широкомасштабная политика союзов и общих интересов в отношении различных слоев общества в Веймарской республике, вплоть до немецко-национальных и народнически-националистических (фёлькишских)[3] кругов, рейхсвера, добровольческих корпусов и т. д. Все это дополнялось декларациями о культурной близости, которые иногда во многом совпадали с представлениями о немецкой культурной миссии на Востоке, по крайней мере на вербальном уровне.

Тем безбрежней становились ответные ожидания, связывавшиеся с немецкими преимущественными правами при «восстановлении России». Если отвлечься от всех политических симпатий, то Советская Россия в любом случае воспринималась как державный комплекс, находящийся в стадии бурного развития и вышедший из-под влияния капиталистического Запада, комплекс, притягивавший к себе не только ипохондрические страхи, но и чрезмерные ожидания. Внутри- и внешнеполитические последствия опять-таки не учитывались.

Политика и культура

В остальном взгляды немцев на Россию никогда не определялись исключительно политическими, идеологическими или экономическими факторами. За три с лишним столетия между обеими странами сложились отношения совершенного особого, иногда почти симбиотического склада — художественные, философские, научные, экономические, династические, семейные. Мировая война, революция и Гражданская война повредили этим отношениям, но не уничтожили их совсем. Этим и можно объяснить особую ожесточенность, присущую многочисленным немецким свидетельствам о революционной смуте в России после 1917 г., — она во многом была обусловлена старинной, глубокой, пусть даже неоднозначной, взаимной близостью.

Противоречивые ощущения, вызванные самим событием русской революции и его связью со смутой в Германии, нередко усиливали стремление найти смысл в этом море бедствий и катастроф. Пищей для него служила трагически окрашенная жалость немцев к себе как к нации, раздавленной ненавистью и недоброжелательностью окружающего мира, вырванной из страстных грез о мировом величии. В подобных поисках смысла в страдании русская литература, как никакая иная, давала опору и утешение. Возник целый цех якобы профессиональных знатоков и посредников в области русской литературы, философии, духовности, мировоззрения, культуры и души, нашедших массу читателей. Такого никогда не было прежде и не будет потом. «Вдруг оказалось, что русские могут страшно многому научить нас», — писал в 1923 г. Артур Лютер в «специальном выпуске» журнала «Дас дойче бух» («Немецкая книга»), где констатировал: «Еще никогда немецкий книжный рынок не был так наводнен переводами с русского, как сегодня»{11}.

Почти все эти переводчики, издатели, критики и интерпретаторы были «русскими» немцами и до 1914 или 1917—1918 гг. жили и трудились в царской России, а после Первой мировой войны пришли на смену русофобам из прибалтийских немцев, с 1880-х гг. захватившим монополию на истолкование и посредничество во всем, что касалось России. Исключительный читательский интерес, который они удовлетворяли, относился прежде всего к той погибшей России, каковую с недавних пор начали признавать значительной «культурной нацией». И в этом проявилась не только ностальгическая, но и крайне актуальная потребность. Именно в русской литературе искали объяснения мировой катастрофы, нашедшей в России, по-видимому, свое первое и ярчайшее выражение.

Если в предлагаемом изложении делается акцент не на антибольшевистской реакции и русофобских аффектах, а в гораздо большей степени на амбивалентной очарованности и умозрительных надеждах, связывавшихся в те годы в среде немецкой общественности с молодой Советской Россией, то не для того, чтобы сформулировать максимально резкий антитезис. Разумеется, нет сомнений в том, что захват власти большевиками и их новейший «социальный террор» вызвали волну фобийных и негативных реакций. Однако в побежденной Германии параллельно со всем этим поднималась сильнейшая волна позитивных аффектов и смутных ожиданий, настолько захватывавшая людей, что для этого трудно подыскать соответствующие исторические аналогии. Так или иначе, «новая Россия», в которой видели ядро неопределенного пробуждающегося «Востока», в те годы всецело занимала умы и воспринималась прежде всего как противоположный полюс и антитеза странам Антанты и нового «Запада».

Таким образом, напрашивается соотнесение одного с другим. И тогда окажется, что в Веймарской республике все более тесной фактической и материальной «привязанности к Западу» соответствовала в высшей степени интенсивная, но и амбивалентная духовная и политическая «ориентация на Восток». В какой-то мере частью и отражением этого явления стала агрессивная политика «восточного (жизненного) пространства», проводившаяся Гитлером и национал-социалистами. В любом случае и речи быть не могло просто о продолжении традиционной враждебности к России, сочетавшейся, как само собой разумелось, со злостным буржуазным антибольшевизмом и общеизвестным немецким антисемитизмом, которые лишь усилились и радикализировались.

Самопризвания двух имперских народов

Можно было бы даже реконструировать нечто вроде «longue duree»[4] взаимных фиксаций и мировоззренческих «замещений», причем с обеих сторон. Проект серии «Западно-восточные отражения», задуманный и начатый Львом Копелевым в конце жизни, своего рода «Александрийская библиотека», предоставляет для этого богатейший материал в области отношений двух стран, едва ли доступный еще где-нибудь{12}.[5]

Борис Гройс в эссе «Изобретение России» описал механизм, благодаря которому Россия — в отличие от Китая или Индии — в действительности (как считает Гройс) обладала только западной культурной традицией и никакой другой, сама изобретала себя постоянно как «Иное» Запада: «…перенимая, усваивая, трансформируя… оппозиционные, альтернативные течения западной культуры — и затем противопоставляя это Западу как целому»{13}. Важнейшими примерами могут служить заимствование византийского варианта христианства в качестве истинно «римского», возникновение славянофильства из духа немецкого философского идеализма, а также перенесение на русскую почву «марксизма» — заимствованной в Германии материалистической теории истории и общества, из которой Плеханов и Ленин впоследствии сформировали «идеологию» или «учение» русского толка.

Гройс категорически не желает смешивать эту традицию российского самоизобретения с «самоизобретением наций» в исторической социологии. На его взгляд, русские являлись не нацией в современном смысле, а «государственным народом (Staatsvolk), определявшим себя как коллективный подданный универсальной идеи, репрезентацией которой было государство»{14}. С тем большей заинтересованностью «российские авторы занимались поиском в западном мышлении начатков радикальной самокритики… чтобы затем трансформировать эту самокритику в "русскую критику" Запада»{15}. Иными словами, речь с самого начала шла о «самоизобретении» имперского народа с притязаниями на всемирность, превосходящую любой западный универсализм.

Вот почему не следует считать культурно-исторической случайностью, что идеи и теории немецкого происхождения постоянно оказывались особенно подходящими для подобной операции, и наоборот: что эта «русская критика» Запада именно в Германии находила самый громкий отклик и порой становилась интегрирующей составной частью «германской идеи». Ведь немцы также видели в себе не просто «(государство-)нацию», но имперский народ, ощущавший свое всемирное призвание. Подспорьем в этом им с конца XIX в. — помимо продуктов собственного духовного творчества — во все большем объеме и с растущей интенсивностью служили еще и русские литература, философия и искусство, как главные свидетельства противостояния с набирающей силу западной цивилизацией.

Но это еще не все. Если Россия, гигантская «полуварварская» и относительно молодая великая империя, в отдельные эпохи вызывала страх у части немецкой общественности, то в глазах других она представала естественным объектом и дополнением их собственных великодержавных фантазий, Германия воспринималась как растущая мировая держава и мировая империя лишь тогда, когда вступала в своего рода «особые отношения» с «российским комплексом» (понимаемым здесь как объект). И перспективы тут открывались уже безграничные.

В таком ракурсе история духовных и культурных связей обеих стран предстает на большом временном отрезке как колоссальные колебания в отношениях — то друзья, то враги. При этом взаимные проекции и надежды не были просто идеальными облаками на голубом небе идеологии и искусства, но всегда соотносились с реальной формой существования обоих народов и с конкретными историческими ситуациями, в которых те находились. Период с 1900 по 1933 г., служащий в данном исследовании предметом основного внимания (а также — правда, в другом аспекте — по 1945 г.), оказывается фазой крайнего сгущения этих взаимосвязей, и потому — если воспользоваться понятием, часто применявшимся Львом Копелевым, — особым историческим «хронотопом».

«Образы чужого» и «образы врага»

Картину, вырисовывающуюся в подобной расширенной перспективе, не назовешь ни более приятной, ни более беспроблемной, чем общее представление, порожденное великими катаклизмами прошлого столетия. Для немецких образов России справедливо в особенности то, что вообще характерно для проективных образов чужого: едва ли можно однозначно утверждать, что именно следует обозначить как «позитивные», а что — как «негативные» стереотипы. Так, дружески-восторженные высказывания о старой России, о молодой Советской республике или позднее — о Советском Союзе могли сопутствовать крайне нелестным суждениям о русских и русской культуре. Восхищение автократическими цивилизаторами России — от Петра и Екатерины до Ленина и Сталина — почти всегда было вызвано весьма негативной оценкой возможностей для самостоятельного развития российского общества. Разумеется, существовали и противоположные взгляды: восхваление подлинной, старинной, неискаженной России и демонизация навязанной ей «псевдоморфозы» (по выражению Шпенглера) в ходе образования общества и государства.

При этом «позитивные» и «негативные» стереотипы во многом в точности совпадали друг с другом, а если отличались — то лишь в нюансах. Последние зависели исключительно от подхода наблюдателей и интерпретаторов. То у русских находили недостатки в их достоинствах, то достоинства в недостатках. Если их называли (приводим лишь некоторые якобы благожелательные клише того времени) «простодушными», «естественными», «неиспорченными (воспитанием)», «мечтательными», «способными к обучению» и «податливыми» — словом, людьми, которые все еще стоят ближе к почве и природе, а также к глубинам души или подсознания, а потому отличаются «душевностью» и «исконной религиозностью», то остается открытым вопрос, были ли эти характеристики позитивными и не порождались ли они скорее пренебрежительным взглядом с высот собственной культуры и желанием взять подобных людей под имперскую опеку. То же самое относится к таким якобы негативным эпитетам, как «варварский», «жестокий», «анархический», «фанатичный» или «азиатский»: они могли содержать положительную оценку как признание силы и потенциального могущества, вызывавших — в зависимости отточки зрения и интересов наблюдателя — больше страха или больше восхищения. Все это выяснялось в контексте политической или идеологической картины мира конкретного наблюдателя. А картины мира менялись, зачастую довольно быстро, в зависимости от развития исторической ситуации, особенно впечатляющее подтверждение тому дает пример НСДАП (Национал-социалистической немецкой рабочей партии) и ее ведущих идеологов.

Традиции искусственной «дружбы», широко практиковавшиеся внутри мирового коммунистического движения (например, в КПГ до 1933 г., в советской оккупационной зоне после 1945 г., а затем в ГДР), в действительности отчасти сводились к фиктивному, отчасти — к селективному восприятию русской истории, культуры и общества. Панорама исторических классовых схваток расписывалась ретроспективно и кодифицировалась в научно-деловом стиле, что в лучшем случае лишь внешне соотносилось с реальной историей страны; при этом многие важнейшие культурные достижения России, массивы ее прежних и современных литературы, искусства и философии, научно-технические достижения или цивилизационный жизненный уклад затемнялись и недооценивались, принижались и замалчивались. На пике такой «дружбы» вся новая история России исчезла в «Кратком курсе истории ВКП(б)», как в черной дыре.

Идеологии XX века

В рамках современных идеологий и тоталитарных массовых движений XX в. радикально обострились все традиционные образы друзей-врагов, предубеждения, стереотипы и т. п. Однако эти современные идеологические комплексы и массовые движения развивались не в безвоздушном пространстве историографии. При всех притязаниях на всемирное значение своих учений и доктрин «большевизм», «фашизм» или «национал-социализм» (как и «маоизм») в конечном счете оставались — в конкретных временных условиях — продуктами конкретных стран и обществ, чьи амбиции и ожидания они формулировали в радикализированном виде. И если им удавалось завербовать прозелитов вне своих границ, то очень скоро происходили трансформации и перерождения, что впервые имело место уже при появлении «марксистов»-доктринеров в России. Маркс и Энгельс в свое время с явным недоверием и некоторым смущением наблюдали за этим процессом.

Однако верно и то, что все эти движения, идеологические комплексы и «системы» развивались в тесной исторической связи друг с другом, но не в примитивном смысле — как «образцы» или «жупелы», а в сложном переплетении взаимных симпатий и фобий, притяжения и отталкивания, соперничества и сотрудничества.

Для Отто-Эрнста Шюддекопфа история тоталитарных движений в период модерна была в первую очередь историей четырех стран: Франции, Италии, России и Германии. При этом всякий раз, по его мнению, речь шла о попытках своеобразного синтезирования национализма и социализма, чтобы на базе пробивающего себе дорогу модерна и на фоне обострения чувства надвигавшегося кризиса разжечь «бунт против модерна» и наметить модель нового, цельного, «интегрального» общества{16}. В такой перспективе вырисовывается вполне убедительная историческая последовательность. Так, вначале была побежденная в 1871 г. Франция, которая, по словам Эрнста Трёльча, стала «экспериментальным полем европейской мысли» как в плане образования «интегрального национализма» (по Шарлю Моррасу) с компонентами антирационализма и витализма («elan vital» Бергсона), мифа насилия («violence» в понимании Сореля), «культа почвы и мертвых» (Баррес), харизматического вождизма (в духе цезаристски усиленного бонапартизма), так и в плане формирования идеологизированного и активистского антисемитизма, особенно в период процесса Дрейфуса.

В конце Первой мировой войны, который Франция встретила в стане победителей, именно Россия (и прежде всего рухнувшая Россия), «обманутая» Италия и побежденная Германия стали — каждая на свой лад — очагами массовых тоталитарных движений, более или менее быстро и насильственным путем подчинивших себе государство и общество собственных стран, используя их для осуществления своих дальнейших целей. При этом «большевизм» Ленина, «фашизм» Муссолини, «национал-социализм» Гитлера представляли собой лишь модернизированные и приспособленные к особенностям конкретной нации синтезы уже существовавших идеологем, черпавших свою пробивную силу не столько в формулах и лозунгах, сколько в радикально изменившихся психологических диспозициях их акторов.

В данной книге мы прежде всего постараемся лучше понять, почему именно в Германии и России возникли и пришли к власти движения и идеологии, в каждом конкретном случае высвободившие внутри и вовне «уникальный» потенциал деструкции и уничтожения. Обе страны, каждая по-своему, не просто вышли из истории эпохи мировых войн. В этом процессе они были также самым интенсивным и сложным образом сцеплены друг с другом благодаря «отношениям любви-ненависти», как считает Вальтер Лакёр, полагающий, что «в истории это, возможно, единственный случай такого рода»{17}, и благодаря целой системе взаимных заимствований и перехлестов, почти всегда — явно или скрыто — в соотнесении с чем-то третьим, т. е. с «Западом».

Первая мировая война — исходный и главный генератор всех этих процессов. Она тотализировала все представления об общественном принятии решений, в невиданных масштабах мобилизовала гражданские и вооруженные массы и поощряла всякие формы фундаменталистского самовозвеличивания и самозванства. Она радикализировала все виды вражды и дружбы, все фобии и притяжения и вынудила даже сторонников плюралистичного и демократического общества придать своим целям идеологически-пропагандистскую форму. Вот почему можно утверждать, что все проявившие себя в истории идеологические комплексы и массовые движения XX столетия — во всяком случае в пространстве Европы — возникли в контексте Первой мировой войны и последующих революционных потрясений и переворотов. Как понятие «Запад», так и понятие «Восток» в политически-мировоззренческом смысле, в котором они наложили отпечаток на большую часть XX в., видимо, сформировались только в этот период. Формула Джорджа Кеннана, описывающая Первую мировую войну как «great seminal catastrophe»{18} (слово «seminal» имеет здесь двоякий смысл — «первоначальный, зародышевый» и «плодотворный»), не в последнюю очередь передает этот факт, который лишь отчасти отражен в распространенном переводе данного выражения — «великая исходная катастрофа».

Россия и Германия, без сомнения, сыграли тут ключевую (фатальную) роль. Но наряду с этим они пережили, в гуще кризисов и катастроф, эпоху, отмеченную выдающимися культурными достижениями. Все это протекало в такой многообразной и интенсивной взаимосвязи, о которой сегодня уже не вспоминают и которая уже больше неосуществима. Но даже если так, следует все же попытаться реконструировать эту «взаимосвязь», или «комплекс».

I. В преддверии войны. Мировая война

1. Посланец Германской империи

«Стояла зима. Я сразу же… вернулся в Сибирь. Ночью Томск встретил меня глубоким снегом и лютым морозом. Я пробыл тут несколько месяцев, дождавшись, пока не зацвела степь. Тогда я направился вверх по реке, нанял работников и лошадей и поднялся на Алтайские горы. Я был Одиссеем в песчаных пустынях Монголии… чужеземцем среди монголов, этого самого рыцарственного и беднейшего из народов. С плеч моих спало тяжкое бремя. Оказавшись среди этих людей, я попал в одно из древних тысячелетий, и в этих диких краях понял, что такое свобода. Взгляните-ка на эту личность… первооткрывателя, путешествующего на свой страх и риск, с горсткой людей — сибирских возчиков и монгольских верховых… Их предводитель, оторвавшийся от духовной массы, породившей его, парит в воздухе. Этот бедный наблюдатель и пилигрим обозревает разворачивающиеся перед ним ландшафты… Но за ним, сквозь лабиринт неизведанного, тянется нить, которая раз и навсегда вплетает увиденное в сеть познанного»{19}.

Будучи предводителем, пилигримом и первооткрывателем, чужеземец обязан подтвердить свое превосходство в борьбе с человеком и природой. Об этом рассказ «Слуга», удостоенный позднее похвалы составителя одной антологии: «В рассказе "Слуга" великолепно выписана фигура ученого. Этот господин — повелитель, наделенный сильной волей, — не считаясь ни с чем, служит своему делу и своим духовным превосходством сламывает сопротивление русского работника»{20}.

Ненависть русского слуги вспыхнула из-за записной книжки его хозяина. «У этого немца есть Бог, который делает невозможной всякую общность с Ваней, — его записная книжка. Этой книжечке, которую он носит в кармане, служит он с утра до ночи. Бог знает, что он там понаписал»{21}. Эта записная книжка сохранилась — стопка пропитанных потом и грязью тетрадок производит сильное впечатление, давая представление о психологическом состоянии автора. «Страна простиралась предо мной как карта… Сила воли: она превозмогает смерти и болезни», — записывает он еще по пути в Томск{22}. На будущее, после возвращения, он набрасывает «план стихотворения или эпоса» об Азии: «Социологическое, моторное и духовное в первую очередь, воздействие европеизма, выраженное в эпическом стиле… Как у Гомера!»{23}

О грандиозных жизненных альтернативах, представших перед ним, можно судить по следующей записи: «Вопрос, подняться теперь на ступеньку к власти или окончательно отречься от всего: обрести величие вне времени… сделаться [ученым и] писателем, пользующимся колоссальным успехом, политическим мыслителем (не партизанским вождем)… а может быть, основателем религии»[6].{24}

В этих немногих поддающихся расшифровке обрывочных фразах уже содержатся все ингредиенты, которым предстоит — пусть лишь виртуально — определять дальнейшую судьбу нашего героя: писатель, ученый, политический мыслитель, партизанский вождь, основатель новой религии — на «ступеньке к власти»… Хорошо слышны интонации Заратустры. Можно отнестись к этому просто как к проявлению индивидуальной экзальтированности, так оно и есть. Но вместе с тем эти строки позволяют прикоснуться к галлюцинаторному мирочувствию и прометеевской дерзости целого поколения.

Западный человек на Востоке

О путешествующем писателе и журналисте Альфонсе Паке, авторе вышеприведенных ранних заметок, в работе Альберта Зёргеля «Поэзия и поэты нашего времени», очередной выпуск которой «Очарованные экспрессионизмом» вышел в 1925 г., говорится: «Задолго до того, как глаза всех обратились на Восток, Паке уже обжился на Востоке и, будучи человеком Запада, понял, что "любой вопрос, от ответа на который зависит наша европейская судьба, дремлет на Востоке"»{25}.[7]

Паке в самом деле не только снабдил главными ключевыми словами весьма заразительное течение того времени — духовно-литературную ориентацию на Восток, о которой Зёргель пишет как о неоспоримом факте («когда глаза всех обратились на Восток»), но и воплотил их во всей своей биографии. При этом ему как писателю еще предстояло пережить свой наибольший успех, ожидавший поставленные в 1924—1926 гг. «в русском стиле» Эрвином Пискатором революционные драмы «Знамена» и «Бурный поток».

Тогда еще не были известны московские дневники Паке, относившиеся к революционному 1918 году, которые десятилетия спустя будут причислены «к классическим источникам этого столь важного для мировой истории события».[8]

Тем более знаменитым сделали Паке его «Письма из Москвы», корреспонденции для газеты «Франкфуртер цайтунг» из осажденной Москвы (1918), и доклады о «духе русской революции», с которыми он выступил по возвращении в 1919 г. перед широкой публикой{26}, а также, наконец, серия многочисленных статей и эссе, принесших ему — именно благодаря своей интонации исторического пророчества — славу признанного знатока и интерпретатора всего, что скрывалось, пробуждая смутные надежды и тревоги, за железным занавесом с таинственной надписью «большевизм».

Эта тема уже больше не отпускала его. Он принял участие в кампаниях по поддержке голодающей, борющейся за выживание Советской России, в 1923 г. вошел в число членов-основателей «Общества друзей новой России». В серии статей и эссе («Рим или Москва»), в футуристическом романе о революции («Пророчества») и в драмах о революции («Знамена» и «Бурный поток») он постоянно возвращался к опыту и творческим импульсам, полученным в России.

Если добавить сюда еще ранние путевые заметки и корреспонденции Паке из Азии, прочие его беллетристические и эссеистические работы и, наконец, неопубликованный (и, что характерно, неудачный) роман-аллегорию «От ноября до ноября», написанный в начале 1930-х гг. на основе стокгольмских и московских заметок[9], — то высвечиваются непрерывные раздумья о России и «Востоке», которые по времени и по тематике вписывались в гораздо более широкое подспудное течение в немецком обществе эпохи мировых войн.

Дитя мира посредине

Можно, конечно, спросить, способен ли этот эмоциональный гражданин мира, религиозный диссидент, давнишний друг Советской России и стойкий противник нацизма дать правдивую картину настроений в отношении России, распространенных среди немецкой общественности в указанный период с 1900 по 1933 г. С другой стороны, стилизованный портрет Паке как гуманиста-отщепенца и белой вороны{27} едва ли согласуется с тем фактом, что его становление и взгляды в целом отвечали основным направлениям германской мировой политики, ключевые мотивы и важнейшие аспекты содержания которой он сформулировал и осмыслил с присущим ему своеобразием{28}.

Приземистый молодой человек с большими широко раскрытыми глазами и чертами немецкого простака — Simplicius Simplicissimus, сын «добропорядочных мелкобуржуазных деловых людей», проделавший путь от простого ученика до ученого специалиста по проблемам государства, путешествующего исследователя, писателя и поэта, газетного корреспондента и атташе посольства по особым поручениям, в жизни олицетворял еще и поиски немецкой перспективы, которая сулила бы Германии обретение мировой значимости и могущества как великой державы. Он постоянно очаровывался стратегически выбранными объектами своего внимания, прежде всего странами и культурами Ближнего и Дальнего «Востока», в чужом искал свое, а в своем чужое, и никогда не упускал случая извлечь отсюда универсальные идеи о человечестве и линии национальных судеб, так что его никак не назовешь нетипичным.

Наоборот, можно было бы даже сказать, что абсолютность немецкой воли стать великой мировой державой в романтически-универсалистской версии, которую представлял Паке, проступала тем явственнее, что этот подчеркнутый универсализм был как раз указанием на тотальность такого устремления. Жажда сопричастности, деятельного участия, доходящая до страсти к творению в самых грандиозных масштабах, являлась коренной и типичной для того времени чертой характера этого человека. Об этом свидетельствуют уже его ранние, дальние путешествия, в которых, забегая вперед, нащупывая предстоящий путь, исследуя, он двигался по силовым линиям немецкой мировой политики. «Я ощущал безмерную силу молодости, гордящейся высоким служением, воспринимал себя как растение, как ветвь растущей радостной Германии, находясь посредине — между духом и природой»{29}.

Паке — дитя мира посередине его — сочетал в своих текстах деловитость с поэтичностью, геополитику с религией, философию с экономикой. Он почти в чистом виде воплощал кичливую уверенность в том, что расцвет рейха, если тот станет великой мировой державой, пойдет на пользу всему миру и что Германия должна выполнить некую миссию среди других народов. Космополитическое начало было у него окрашено имперски, имперское — космополитически, причем и то, и другое органически коренилось и в национальном, и в региональном.

Если он называл себя «франком» и вместе с тем «рейнцем», то это было только более точное определение его «немецкоести» и «европейства». «От Кёльна на северо-запад я повсюду встречаю свой собственный, несколько грубоватый русоволосый тип, напоминающий о связях германцев и кельтов»{30}. Паке оценивал по «происхождению», «физиогномике» и «типажу» всех людей, которые попадались ему на пути, с любопытством разглядывал и расспрашивал их. Каждая такая характеристика имела для него важное значение. Физическое и ментальное, историческое, мифологическое и социальное сплетались в ней почти естественным образом. Он ощущал себя «человеком, которому до мельчайших подробностей открылись пространственные отношения народов и самых мелких групп людей», и все в нем восставало против того, чтобы «называть себя на американский манер selfmademan»: «Я просто прямое продолжение моих отцов и матерей и не более того, просто кусочек жизни немецких провинций, откуда я родом»{31}.

Во всем этом было не столько мещанское заигрывание с народничеством, сколько творческое задание и высшее предназначение. Так, Паке, именно как «франк», не признавал проведенную римлянами «проклятую границу» между Галлией и Германией, поскольку она «отделяет меня от той части моей более крупной, тысячелетней родины, которая пролегает от складок горного массива Таунуса… до солнечной Лотарингии»{32}. Его предки — ремесленники, пекари, учителя, адвокаты и солдаты — жили по обе стороны этой границы. «Рейнская» составляющая происхождения Паке уводила его далеко вперед, она уже в зародыше содержала будущую Европу, чьей сердцевинной провинцией в свое время могла бы стать Рейнская область. Это была наступательная трансформация немецко-национального представления о «Рейне как о немецкой судьбоносной реке», возвышенного до идеи европейского империализма, естественный центр которого представляла Германия. Поэтому в 1920-х гг. Паке причислил бы себя к «рейнским поэтам». Именно в этом качестве он и попал на Восток.

Ранние исследовательские поездки

Летом 1903 г. на первые самостоятельно заработанные деньги 22-летний Паке, только что опубликовавший свои ранние стихи и рассказы и к тому же поступивший в Гейдельбергский университет для изучения философии, географии и народного хозяйства, отправился в Сибирь и Маньчжурию, не зная ни слова по-русски. «Китайско-Восточная железная дорога была только что построена, и я поехал туда, чтобы одним из первых описать ее»{33}.

В таком решении выразилось эмоциональное мироощущение, опьянение новыми глобальными средствами коммуникации, и прежде всего железной дорогой, которая впервые сделала возможным беспересадочное сообщение на всем евразийском континенте{34}. В одном из своих первых фельетонов Паке любовно называет «это черное чудовище» «завоевателем мира»{35}. Кроме того, путешествие явилось актом обретения себя как личности и патриота, и в этом акте искал пищи и поддержки романтический империализм молодого человека. И действительно, куда бы он ни попадал, он легко сходился с людьми и общался с ними. Однако ту же способность он наблюдал у немцев, которых встречал в Сибири в каждом, даже весьма удаленном, гарнизоне или в поселениях первопроходцев. Всюду они производили впечатление зажиточных, энергичных людей, действовавших «среди вялой массы русского народа… как закваска в трех мерах муки»{36}.[11]

В дешевых курьерских и почтовых поездах (билет туда и обратно от Берлина до Владивостока обошелся ему в 200 марок) Паке писал для немецких газет корреспонденции, в которых забавные колониальные анекдоты сочетались с первыми глобально-стратегическими размышлениями. Именно в Сибирь и на Тихий океан гнала его навязчивая мысль, что здесь, в самом дальнем углу Востока, еще сохранилось свободное для развития пространство и что здесь же завязывается новый узел «мировой политики». Это был канун русско-японской войны, и Паке ощущал предгрозовое напряжение во всех наблюдаемых им проявлениях жизни и быта.

Все это не умаляло энтузиазма его «географических стихотворений», в которых он пытался осмыслить «мировую физиогномику мира», напротив: «Вдали от черноземных степей России, где пестрят ветряные мельницы / И желтеют соломенные крыши изб, чьи окна сверкают на солнце; (…) / На другом краю огромного континента, на день ближе к восходу солнца, / Вырастут наши города, / Крепкие поселения, защищенные уходящими вдаль холмами, / Где над врытыми в землю пушками будут развеваться знамена Европы / (…) Якорные стоянки и причалы для торговых судов многих стран». Так писал Паке в одном из своих «гомеровских» стихотворений «Город по имени Даль»[12].{37}

Возвратившись на родину, 22-летний студиозус сразу же сочинил докладную записку для ведомства рейхсканцлера[13]. Германия, согласно ходячей формуле того времени, должна проводить «мировую политику», и он хотел бы в ней участвовать. А два года спустя он изложил соображения, вполне аналогичные тем, что касались России, также применительно к Турции и Османской империи, совершив путешествие, приведшее его на сей раз по Дунаю в Константинополь и — по построенной Германией Анатолийской железной дороге — в Ангору (Анкару). Оттуда далее, вплоть до Сирии, путь его пролег по первому участку Багдадской железной дороги, с которой было связано столько кризисов[14].

Корреспонденции Паке полны рассуждений о новых всемирно-экономических транспортных линиях, ожесточенно конкурирующих друге другом. «Дорога будущего Гамбург-Басра», писал он, возможно, уже скоро оспорит славу Суэцкого канала и найдет себе лучших клиентов из Британской Индии. Он предвидел и строительство ответвления через Дамаск «в Мекку, которой грозили англичане», или в Иерусалим{38}. Решающую функцию новой железнодорожной магистрали он видел в стабилизации Османской империи. Если британцы и французы построили лишь несколько тупиковых железных дорог, чтобы «пробурить со стороны Средиземного моря» Турцию, то германская Анатолийская дорога представляет собой вилку, на которую султан сможет наколоть всю страну, создав тем самым хребет своей империи. «Вилка из немецкого железа!»{39}

В этом для Паке открывалось важное различие между германской «мировой политикой» и британским или французским «империализмом». Там, где западные соперники оперировали капиталом и оружием, чтобы завоевывать и эксплуатировать, немцы действуют с помощью людей и техники, чтобы развивать и строить. Предпосылкой превращения Германии в мировую державу является прежде всего изобилие деловых и энергичных людей: шестьдесят миллионов на родине, двадцать миллионов вне ее, во всем мире. «Куда девать такое богатство? Мы не знаем»{40}.

США, по его словам, давно обеспечили себе влияние в Южной Америке; Великобритания, Россия и Япония заново делят Азию; Франция строит свою североафриканскую империю. «А где же немцы?»{41} Им следует искать поле для собственной деятельности, и найти его можно, по мнению Паке, не на замкнутом Западе или тропическом Юге, а только на бескрайних просторах Востока.

Стратегии ассимиляции

Уже в корреспонденции из Турции просматриваются наметки стратегии, которую Паке подробно излагает в последующие годы, путешествуя по России, Китаю и Монголии. В обеих восточных империях он видел, что господствующие государственная власть и государственная нация явно не справляются с задачей развития материальных ресурсов и человеческого потенциала собственной страны. В Турции, как и в России, на всем протяжении железной дороги он встречал немцев за работой: так, например, сотрудники «Культурной службы» под руководством немецких аграриев обучали анатолийских крестьян интенсивному земледелию и животноводству, обеспечив на всем древнем плоскогорье «небывалый расцвет»{42}.

Его имперская стратегия этим не ограничивалась, она шла дальше, ее охват был шире, чем у простой политики экономического внедрения. Можно назвать это империализмом культурно-экономической ассимиляции или замещения. Вместо захвата «пустых» колониальных пространств, создания военных баз в Африке или на заморских территориях Германский рейх должен был сосредоточиться на завоевании древних, консервативных крупных государств типа Габсбургской и Османской, Российской и, желательно, Китайской империй, наполняя их тела новой жизнью и новой динамикой.

О том, на какие высоты романтических планов жизни и фантастических мировых проектов заводили молодого Паке такие идеи, свидетельствуют оба его следующих больших путешествия через Сибирь в Монголию и Китай. Полугодовую поездку, начатую в феврале 1908 г. сразу после завершения диссертации{43} и явно ставшую исполнением давно откладываемой мечты снова побывать в краях, знакомых по ранним исследовательским поездкам, Паке — Уже ставший к тому времени антиимпериалистом левого толка — описал через два десятилетия в том процитированном выше автобиографическом наброске в стиле ницшевского Заратустры, где он, юный «Одиссей в пустынях Монголии», разыгрывал свои будущие роли поэта и путешественника по миру, ученого, политического мыслителя, партизанского вождя и даже основателя религии — «на ступеньке к власти».

Азия после коренных перемен

Результатом поездки 1908 г. стали две книги — «Политико-географическое исследование»{44} Сибири и Монголии и сборник написанных легким пером корреспонденции под названием «Азиатские распри»{45}. В этих книгах старые и новые власти Азии представали уже не как объекты, но как растущие субъекты и участники мировой политической игры: «В Азии снова творится настоящая история… Европейские семена дают всходы… Восток отплачивает Западу за его алчность!.. Европа наслаждается своими воздушными полетами, блаженствует в блеске своих машин, но терпит неудачу перед проблемами… своих людских масс. А Восток действует свободно и по-человечески безыдейно, руководствуясь единственной, всеподчиняющей, самой плодотворной из всех идей: властной идеей отечества и расы… Вавилонский столп ученой литературы о тех странах продолжает расти, но он уже зашатался: пробуждающийся Китай рушит все башни!.. Америка, эта карикатура Европы… держится в стороне, поскольку в Азии становится жарко; мы чуем исходящий оттуда запах пота и крови и вспаханной земли…»{46}

Это заклинание насчет крови, пота и земли было почти неприкрытым требованием к Германскому рейху, чтобы и он, в свою очередь, творил «настоящую историю». Уже вскоре Маньчжурия станет театром второй войны между Россией и Японией, «окончательной борьбы за территорию между морем и озером Байкал», т. е. за всю русскую Сибирь{47}. Германия пока не собиралась становиться на чью-либо сторону в этих конфликтах: «Мы должны открыть Азию, как Америка начала открывать Европу»{48}.

Но Азия, по мысли Паке, начинается уже в Сибири. «Роком русских стало то, что они в своем фантастическом продвижении на восток, основывая города и прокладывая дороги в фактически безлюдных до сих пор местах… как магнитом притянули к себе китайский элемент», не будучи способными его ассимилировать{49}. Китайские рабочие или торговцы, пишет он, торгуют честно и недорого, они быстро усваивают русский язык, и для немецких коммерсантов и предпринимателей это идеальная рабочая сила{50}. А в немцах Паке увидел — острее, чем когда-либо, — прирожденных колонизаторов Сибири: «Среди немцев, как мне кажется, я встречаю больше хороших знатоков этой страны, чем среди русских»{51}.

В поисках «ли»

На Дальнем Востоке во время третьей поездки Паке в Россию и Азию снова сгустились тучи войны, а панорама систематической внутренней колонизации Сибири русскими засверкала перед ним еще более яркими красками. Как и в 1903 г., он проехал весь путь от Берлина до Владивостока и Харбина. Но на сей раз он впервые увидел подлинную Россию, прикоснувшуюся к нему своей чувственной данностью: «Снова пахнет юфтью и пыльными мешками, лошадьми, заношенной одеждой». Сразу после Вирбаллена[15], оживленной пограничной станции между Восточной Пруссией и Россией, пошла «жизнь на широкую ногу»{52}. Тяжеловесные поезда и широкие вагоны сибирского экспресса напоминали путешественнику по миру видавшие виды океанские пароходы, выплывающие «в географическую нирвану, Сибирь, этот Тихий океан царя»{53}.

Впечатление вялости и инертности, однако, оказалось обманчивым. Ибо везде на своем пути Паке видел города, растущие не по дням, а по часам, совсем как в Америке. Действительно, пишет он, из прироста мирового населения «за последние пятнадцать лет только на всю Россию» пришлось «не менее тридцати миллионов, а из них на Сибирь — возможно, миллионов пять»{54}. Перед Владивостоком он отмечает «с удивлением, как эта земля всего за несколько лет приобрела русский характер»{55}.

В конце концов поездка снова переросла в путешествие в Срединную империю, привлекавшую его еще больше. В Китае, как Паке объяснял одному петербургскому другу, он хотел «найти “ли”» — «благозвучное слово, означающее благородство, красоту, меру, врожденную учтивость и церемонность»{56}. В культе предков, конфуцианских законах, в учении Лао-Цзы о дао, но прежде всего в упорной силе самоутверждения китайских гильдий он нашел то, что искал: жизнеспособные остатки той духовной связи, которая, как он полагал, в «древнекитайском» обществе некогда охватывала носителей государственного авторитета и различные сословия и классы, поколения и национальности, даже живых и мертвых: возможно, что и в будущем она сможет все это снова охватить.

В благородном чиновнике и философе Ку Хунмине, авторе современного конфуцианского катехизиса, он быстро нашел главного свидетеля, подтвердившего его идеи: «И то, с какой озабоченностью он говорил об Англии, которая своими наглыми действиями толкает и Германию на тяжелый путь военных приготовлений, стало для меня достопамятным свидетельством того, что он именно от немецкого духа ожидает великого синтеза культур»{57}.

Охваченный «гордостью от высокого служения», Паке набрасывает кажущуюся довольно абсурдной программу преобразования немецкой колонии Циндао в «место самоосмысления, духовной работы, мышления»{58}, а также проект создания «масштабно задуманной… китайской службы в Министерстве иностранных дел». Во главе пекинского посольства, по его словам, следует «поставить человека, основательно знающего Китай, государственного мужа и ученого вместе»{59}.

Это идеализированное представление о мировой миссии нашло свое крайнее выражение в проекте специального инструмента германской политики: всемирного ордена «посланников» (Sendlingen) — прототипом которых явно был он сам: «Купе в поезде, каюта на пароходе… пусть станут монастырской кельей, а каждое путешествие за границы отечества — посланничеством, совершаемым в послушании внутреннему голосу. Наше бегство от мира будет направлено вперед, в одиночество, в сторону искушений и к величию космополитизма. Это время для нового ордена странствующих учеников… одухотворение земли германской сущностью»{60}.

Антизападные чувства западного человека

В «одухотворении земли германской сущностью» на долю Германии выпадала задача воспринять древние и новые идеи Востока и сплавить их с наследием Запада в «великом синтезе, культур». Политическая и идеологическая враждебность Паке к западным государствам и обществам коренилась как раз в прямом сродстве и соперничестве с ними. В этом он отличается, по крайней мере на первый взгляд, от представителей немецкого культурпессимизма и антимодернизма тех лет.

С другой стороны, Паке казался энтузиастом не только современной промышленности, перешагивающих границы коммуникаций и крупных достижений мировой экономики, но прежде всего городов. «Я постоянно ощущал притяжение городов… Все города как бы стремятся к невозможному. Они трагичны… Они неистощимые, труднодостижимые порождения поколений, как и я сам… Каждый город был некогда дерзанием… полным мужественной готовности даже ко злу, полным мужественной готовности возводить в самостоятельную категорию любую функцию человека… Для меня города важнее, чем государства, в них больше вечного. Сам я иногда кажусь себе неким городом»{61}.

Этот и подобные ему пассажи выдают автора и инициатора-практика, во многом опережавшего свой век. Но в таком всемирном охвате всегда присутствовала привязанность к почве. Все чересчур чужое, несоизмеримое немедленно «втягивалось и усваивалось» на романтически-буржуазный или романтически-имперский лад. Так, гигантские перспективы освоения новых пространств всегда содержали реминисценции просвещенного абсолютизма либо фаустовски-гётевского натур- или культур-идеализма. А в описаниях городов всегда чувствовалось нечто от посадского Средневековья с ренессансным налетом. Да и разработанная Паке после мировой войны вполне авангардистская идея «Европы городов» была скорее копией позднесредневековых городских союзов и тенденциозно игнорировала настоящие мировые метрополии. Города, по его мнению, должны быть уже сложившимися, не перешагнувшими за свои границы, они должны демонстрировать историческую «индивидуальность» в ее немецком понимании.

Лондон — первая мировая метрополия, куда попал 15-летний Паке, став учеником в мануфактурной лавке своего дяди на Оксфорд-стрит, — поначалу пробудил у него живой интерес. «Но я… уже вскоре затерялся в портовых территориях, парках, музеях колоссального города». Вместо того чтобы расширять радиус своих ознакомительных прогулок, он сидел «вечерами с шести до девяти… в библиотеке Гилдхолла и читал старые комплекты журнала “Дойче рундшау” с их замысловатыми, на редкость увлекательными спорами “за” и “против” Ницше»{62}.

В 1904 г. Паке — студент в Америке, менее чем через полгода после своего первого большого путешествия на Дальний Восток. Нью-Йорк поначалу привел его в восхищение, сменившееся впоследствии страхом. В одной из первых своих больших городских поэм («Атлантический город») он уитменовским стихом славит «поток жизни», вольно изливающийся здесь, — и все же видит (как позднее увидел Бертольт Брехт), что великий город овеян «дыханием погибели»{63}.

И наконец, он посетил всемирную выставку в Сент-Луисе, которая и была подлинной целью его поездки. Оттуда «проехал через несколько штатов до Денвера, писал для газет штата Миссисипи и набрал несколько ящиков книг для социального института Вильгельма Мертона во Франкфурте»{64}, В отличие от путешествий в страны Востока, никаких путевых очерков, посвященных этому раннему визиту в Америку, Паке не опубликовал. Но в его первом и единственном романе «Дружище Флеминг», в котором прослеживаются отчетливые автобиофафические детали, герой-немец решает возвратиться из Америки на родину. Предложение американского шефа героя финансировать его учебу в университете «ничего не давало ему», поскольку любое учение за океаном было бы «трудным и поверхностным». Ибо он ощущал «в себе силу и призвание стать не инструментом какого-нибудь крупного предприятия, нацеленного на извлечение прибыли, а исследователем земли»{65}.

В итоге Флеминг (как и сам Паке) изучает в немецких университетах «государственные», т. е. общественно-политические науки, следуя «изречению Наполеона, что политика — это судьба». В этом предмете он надеется «еще сделать открытия и наметить основы более высокого строя». А кроме того, он «одновременно приобретал тут прекрасное снаряжение для далекого похода, представлявшегося ему во снах наяву»{66}. При этом Флеминг (как и Паке) попадает в мир идей «социально-политических работ физика Эрнста Аббе, чье отношение к рабочим в его знаменитых оптических мастерских привело его прямиком к главным вопросам государственности»[16]. Вечерами же он просиживает в кружке, где «по-обывательски ограниченные кандидаты на сдачу государственного экзамена» спорят «с фанатичными евреями из России»{67}. И все же это нечто совершенно иное, непохожее на плоский, жесткий, громкий и бездуховный мир Америки.

Гибнущий Париж

Действие романа протекает, вообще говоря, в Париже, куда Флеминг приезжает вслед за скульпторшей Бертой, которая из-за него покончила с собой, потому что он не смог полюбить и возжелать ее. Там он попадает под влияние профессора Фраконнара, «смелого, страстного, человека с макиавеллистским характером», лидера антиклерикально-антимилитаристского массового движения с синдикалистскими чертами, выдвигавшего лозунг «социальной войны».

Такой поворот романа тоже был вполне автобиографичным. В октябре 1909 г. Паке (по следам умершей подруги, которая была старше него, писательницы Детты Цилькен) отправился в Париж и там угодил в гущу «беспорядков в связи с делом Феррера», потрясших всю Европу, но в Париже принявших особо бурные формы. Фигура профессора Фраконнара, очевидно, выписана с оглядкой на Гюстава Эрве, издателя газеты «Социальная война»[17].

Фраконнар «рассчитывал прежде всего на человеческий динамит большого города: на огромную армию безработных, десперадос, преступников». Он собирал «парижских апашей, беженцев из всех стран, русских революционеров, испанских и итальянских анархистов, армянских фанатиков», чтобы из этого материала «создать что-то вроде иностранного легиона, пусть и не признающего никаких уставов, но зато наводящего ужас»{68}. В конце романа Флеминга, которому поручили организовать немецкое подразделение, убивают его товарищи, как только он собирается сбежать в Германию. На него падает подозрение в том, что он провокатор и полицейский шпик.

Эти выстрелы становятся сигналом, порождающим фантасмагорический мировой конфликт. «Со всей Франции, со всего мира в Париж стекались бузотеры… Они приезжали, чтобы набрать искры из большого горящего костра и разжечь восстание угнетенных в других странах»{69}. Франции угрожает война с соседними державами, заметившими всю безысходность ее положения. Именно об этом и мечтал Фраконнар — о «мятеже во время мобилизации». Против него выступает клерикально-милитаристское контрдвижение, цель которого «образовать могущественный орден имени Девы Жанны д'Арк, орден во спасение Франции». Правые и левые сражаются за душу масс, «бледных, опустившихся и исполненных ненависти людей, наводнивших улицы»{70}.

Париж в этом написанном в 1910 г. романе предстает еще в классическом духе — как столица социальной революции XIX в., пришедшая между тем к полному вырождению. Под поверхностью «классичности», богемно-артистичного духа этой столицы Запада кипят мрачные страсти, прорвавшиеся наружу в только что отшумевшем деле Дрейфуса (которое также включено в фон романа). Если Америка показана жестокой и поверхностной, то Франция — яркой и обветшалой.

Дружище Флеминг — чистый немецкий простец (подобный Гансу Касторпу из романа Томаса Манна «Волшебная гора») — отправился в это болото только ради того, чтобы выстрадать там смерть «на русский манер» — намек на французско-русский альянс против Германии, который проявил себя как союз внутренне расколотых, пришедших в упадок империалистических стран. Так что нарастающая классовая и гражданская война также подгоняла к началу мировой войны, а она — и это было пророческой линией в романе — несла в своем лоне то ли социальную революцию, то ли еще никому не ведомую реакцию.

Европейское «срединное царство»

Позитивный образ, противостоящий разорванному, упадочному миру Запада и его российским террористическим отражениям (их реальным прообразом послужила, видимо, «партия социалистов-революционеров» Бориса Савинкова, проводившая политику террористических актов), Паке нарисовал в опубликованной в начале 1914 г. статье «Идея императора»{71}. В ней он провел смелую диагональ от дантовского «видения исполненного Богом мирового царства» к китайской идее императора, которая в своем глубоком конфуцианском воплощении является, по его словам, «образцом еще в большей мере, чем изысканный образ европейской [идеи императора]» и во всяком случае ближе к Германии, чем «колумбовская республиканская империя Америки»{72}. Поэтому Паке допускал, что республиканизм, только что пришедший к власти в Китае, представляет собой лишь короткую интермедию перед основанием новой, обладающей большей жизненной силой империи — по образцу Японии, которая, в свою очередь, восприняла китайскую идею императора и «укрепила ее, придав ей всепревышающее и воодушевляющее величие»{73}.

А почему не испробовать ее и в Европе? Возможно, для простых людей во всех обществах существует «глубинная потребность в доверии к миропорядку», универсальным выражением которого является «представление о материнской сущности страны и отцовской сущности императора»{74}. Лишь «упразднение титула римского императора» в 1806 г, развязало бешеную конкуренцию европейских империализмов, ввергнувшую Европу в анархическое, разорительное и «развращающее» состояние, и выбраться из него «можно будет… только с помощью будущих войн или масштабного территориального переустройства»{75}.

Образ обновленной европейской вселенской монархии, который Паке набросал, поглядывая на Китай и Японию, содержал все черты новоевропейской консервативной утопии и — добавим, забегая вперед, — через пять лет послужил для него одним из мостов к идеям и практикам большевистской революции. Обновленная европейская имперская власть, считал Паке, должна взять на себя «формирование наднационального права», а также задачу «прокладывания путей между нуждой бедных и полезными ископаемыми, которые сокрыты в недрах еще недоступных частей земли». В ее задачи входили бы также «урегулирование миграции и расселения, ликвидация вредной монополии частных лиц на землю и средства производства» и «повышение общего уровня масс посредством просвещения, не отстающего от стремительного роста населения»{76}. А поскольку китайская императорская власть «правила коммунистически упорядоченной империей», то и русские мыслители вроде Леонтьева уже давно считали, что «абсолютизм скорее сочетается с социализмом, чем с буржуазным либерализмом»{77}.

В таких рамках могла бы образоваться новая аристократия — из синтеза традиционной родовой знати и «аристократии подлинных народных вождей». Из их среды можно было бы, наконец, избрать платоновского монарха и философа — должность, для которой германский кайзер представлялся первым, но не единственным возможным кандидатом, тем более что Вильгельму II, осторожно высказывает свое недовольство Паке, «к сожалению, многого не хватает для воплощения идеи императора»{78}.

Но Германия казалась Паке европейским «срединным царством», предопределенным природой и историей. Если ее соседи считали объединенную Европу реализуемой только посредством уничтожения империи, то Германия, полагал Паке, ищет «осуществления европейской идеи на пути согласия с соседними славянскими народами и с Францией». Путь к осуществлению Европы ведет поэтому через лидирующую — или разрушенную — Германию. «Цена немецкой победы, однако, имела бы всемирное значение: союз с Англией и Францией на все времена и желанное расширение на восток. Группа славянских государств под властью габсбургского властителя, свободный доступ к Передней Азии: вот путь, предначертанный для величайшей империи»{79}.

2. Немцы как «всемирный народ»

Необычайная экзальтированность проектов переустройства жизни и мира, составленных молодым Паке, на свой лад отражала переход от «пресыщенной», сосредоточенной на Европе политики равновесия, проводившейся Бисмарком, к далеко идущей «мировой политике» вильгельмовской эры, зримым символом и мнимым средством власти которой служило строительство военно-морского флота.

Немецкая мечта о море была связана не только с далекими завоевательными целями, но и с неслыханной, еще неопределенной метаморфозой самой немецкой нации — с ее превращением во «всемирный народ» par excellence. Вильгельм II с лирическим энтузиазмом говорил об «ударе океанских волн», которые «мощно… бьют во врата нашего народа, вынуждая его занять свое место в мире, подобающее великому народу, одним словом, принуждая его к мировой политике»{80}. Шифром необходимости выхода из «тесноты», в которой Германии приходилось пребывать как центральноевропейской державе, стала мечта о «заокеанье» (Ubersee). Страсть Паке к трансконтинентальным железным дорогам непосредственно дополняла эти морские фантазии; так, в широких русских паровозах ему виделись сухопутные корабли, плывущие в Сибирь — «Тихий океан царя»{81}.

Немецкие мечты о мировой державе оказались не лишенными оснований. Пропорции, в которых сдвинулось соотношение сил между главными державами эпохи, были головокружительными — пусть и обманчивыми. Так, Германская империя между 1871 и 1914 гг. зарегистрировала взрывной рост своей «народной силы» с 41 до 68 млн. чел. (т. е. на 60%), тогда как население Англии, да и Франции, перед мировой войной едва ли преодолело отметку в 40 млн. чел. Одновременно за короткий период 1896—1912 гг. почти удвоился национальный доход Германии. В добыче угля, в металлообработке, но прежде всего в новейших, технически самых прогрессивных отраслях промышленности, таких, как химическая и электротехническая или автомобилестроительная, немцы, как и американцы, явно опережали британцев и французов. И хотя британский торговый флот все еще составлял треть мирового тоннажа, доля Британии в мировой торговле упала до 14%, почти сравнявшись с тоннажем торгового флота Германской империи и США{82}.

И тем не менее лондонский Сити создал и поддерживал — благодаря золотому стандарту и его привязке к британскому фунту стерлингов — действующую мировую валютную систему. Выдающееся властное положение страна занимала еще и как кредитор и экспортер капитала (подобно Франции, кстати). Вместе с тем для расширения конъюнктуры и развития структуры во всех промышленно развитых странах (за исключением США) жизненно важное значение имели глобальные поставки сырья. А в центре торговых потоков все еще находилась Великобритания.

Однако колоссальное ускорение процесса глобализации в этот период, которое можно сравнить разве что с концом XX столетия, было связано не только с ростом и интенсификацией производства, торговли и транспорта. Главным двигателем мировой гонки за «освоение» огромных мировых регионов стала конкуренция имперских государств сама по себе. Важнейшими техническими средствами этой конкуренции служили именно воспетые Паке железные дороги и пароходные линии, ставшие исходным пунктом основания новых горнодобывающих бассейнов, промышленных центров и торговых городов. К тому же новые глобальные расстояния физически и психологически сокращались благодаря средствам массовой коммуникации (телеграфу, телефону, кино и фотографии).

Вот почему необходимость поддержания промышленной и торговой экспансии военными интервенциями и политическими союзами нельзя считать просто навязчивой идеей «милитаристского» руководящего слоя Германской империи. Германия вступила в фазу действительной «мировой политики» и «мировой экономики», не имея для этого никаких инструментов кроме традиционного представления о балансе сил по образцу модели европейской пентархии[18] XVIII и XIX вв. Конечно, и тогда была «мыслима структура мировой торговли, в которой многие находились в лучшем положении и убытки несли лишь немногие… Но эта альтернатива лежала за пределами современного сознания»{83}.

Так, динамизация всемирно-экономического развития в десятилетия, предшествовавшие Первой мировой войне, всегда вызывала в качестве ответа проекты неомеркантилистской изоляции — т. е. создания защищенных военными средствами, максимально автаркических и территориально объединенных зон крупного хозяйства, доступ к которым конкуренты получали лишь ценой политических уступок. Даже страна, обладающая столь мощными внутренними ресурсами и рынками, как Соединенные Штаты, в войне с испанской колониальной державой считала необходимым закрепить и расширить военными средствами свои карибскую и тихоокеанскую сферы власти. Британский министр по делам колоний Джозеф Чемберлен выразил поэтому лишь общее мнение, заявив в 1897 г.: «Мне кажется, что время движется в сторону сосредоточения всей власти в руках крупных империй»{84}.

Англия как соперник и образец

В начале XX в. в центр мирового соперничества и межгосударственных сопоставлений выдвинулась, с немецкой точки зрения, прежде всего Англия. Эта страна, по территории, природным ресурсам и численности населения значительно уступавшая Германии, сумела сохранить империю, охватывавшую всю планету. Более того: маленькая Великобритания была первой и единственной «мировой державой» в истории, которая почти в точности соответствовала этому понятию. Если притязания вильгельмовского рейха впоследствии производили впечатление совершенно авантюристических, то Англия на основе куда более ограниченного исходного базиса сохранила позицию реальной (пусть и относительной) глобальной гегемонии, которая и явилась подлинным образцом.

Именно эта, ставшая анахронической, позиция мирового (рыночного) гегемона пробуждала ожесточенное недовольство — и не только в быстро развивавшейся кайзеровской империи. Ключевое словосочетание «война за английское наследство», предложенное Максом Ленцем в 1900 г. в его программном эссе «Великие державы», обошло весь мир{85}. Ганс Дельбрюк сравнил протестное движение против Британской империи с восстанием народов в 1813 г. против наполеоновской гегемонии. Эти соображения сочетались со стратегиями адмирала Тирпица, полагавшего, что в конфликте с Англией у Германского рейха не будет недостатка в союзниках, поскольку, бросая вызов английскому превосходству на море, рейх будет сражаться за дело всех народов и государств, стремящихся к самостоятельности{86}.

Вообще говоря, Германский рейх, выдвигая требование пересмотра прежнего мирового баланса сил, но забывая при этом о собственных колониальных амбициях в Африке и южных морях, любовался собой в роли защитника свободы народов. Во всяком случае, тост Вильгельма II в 1898 г. в Дамаске за «300 миллионов магометан», которых он уверял, «что германский кайзер во все времена будет их другом», содержал представление о том, что «молодая» империя в соперничестве со «старыми» великими державами — Великобританией, Францией и Россией — сможет рассчитывать на целый мир друзей и союзников.

Позорная неудача значительной для Британии армии, сражавшейся против кучки воинов-«африканеров» в джунглях в бурской войне (1899—1902), и скандальные поражения царской армии в войне против несравненно более мелких, но более подвижных воинских частей «молодой» японской империи (1904—1905) в самом деле как будто бы указывали на фундаментальные сдвиги в старом миропорядке. На фоне такого соотношения сил считалось, что в форме «сухой войны» (Дельбрюк) — т. е. гражданской и военной гонки вооружений, в которой Германия благодаря своей более высокоразвитой технике и организационной культуре будет постоянно наращивать силу, — можно будет постепенно вытеснить Англию, согнать ее с гегемонистскои позиции и установить по-новому сбалансированную систему мировых государств, которая предоставит «молодым» державам (и прежде всего, разумеется, рейху) большее пространство действий.

Смена ориентиров

Изменившаяся всемирно-политическая ситуация сопровождалась формированием новых внутриполитических группировок в империи и сменой их внешнеполитических ориентации. Отдельные буржуазные национал-либералы, свободомыслящие или «национал-социалисты» Наумана перед лицом обострившейся конкуренции империй и соперничества в строительстве военных флотов с Англией начали пересматривать свои традиционно англофильские и антироссийские позиции. Так, молодой наследник концерна «АЭГ» Вальтер Ратенау в еженедельнике «Цукунфт», издаваемом Максимилианом Харденом, в статье, опубликованной в июльском номере 1898 г. под заголовком «Трансатлантические предупредительные сигналы», обратил внимание на учащающиеся «англо-американские признания в дружбе»: «Готовится новый двусторонний союз, союз на море; и свободными за столом в этой игре двух пар (partie carrée[19]) остаются углы».

Оба эти свободных угла занимали, на взгляд Ратенау, Германия и Россия, «германцы» и «славяне», совместно наследовавшие «романским народам» (читай, Франции). Российской империи Ратенау приписал при этом чуть ли не больше атрибутов молодой развивающейся державы, чем прусско-немецкому рейху: «Между тем на востоке вырастает молодой колосс, чьи ноги попирают половину Азии и Европы, а грудь и голова защищены неодолимым палладием православной веры. Все мы знаем, что борьба России с Англией за гегемонию в мире станет грандиозным зрелищем нашей и грядущей эпох». Что касается Германии, то он торжественно заключает: «Но нам все знамения указывают на Восток и Восход»{87}.

Такую позицию занимали не все, но она намечала некоторую тенденцию и не была лишена известной убедительности. Она довольно точно обрисовывает рамки, в которых пребывал и молодой Альфонс Паке со своими путешествиями, исследованиями и текстами. Она была уже весьма далека от традиционной политики баланса сил в духе Бисмарка и, не противореча, смело дополняла вильгельмовскую политику опоры на военный флот с ее ориентацией на «заокеанье». Ибо только на континенте и на неопределенном близком или дальнем востоке рейх мог обрести базис, на основе которого он смог бы противостоять складывающейся коалиции западных колониальных и морских держав.

В противоположность этому традиционно дружелюбно настроенные к России прусские консерваторы стали под знаменем покровительственной пошлины на зерно во главе жесткой, не боящейся конфронтации политики по отношению к России — они в качестве ответного хода уже продемонстрировали умеренную готовность поддержать непопулярное строительство военного флота{88}. К их лидерам примкнул целый ряд идеологов из прибалтийских немцев, которые после начала кампании за русификацию 1880-1890-х гг. переселились в Германию. Место центральной фигуры этой новой русофобской тенденции закрепилось за историком Теодором Шиманом, в ретроспективе его личность иногда приобретает сверхъестественные масштабы инициатора немецких исследований Восточной Европы в духе вражды к России{89}.

Русофобия и русофилия

Шиману действительно в 1902 г. по прямой рекомендации кайзера было доверено создание в Берлине первой ординарной кафедры по восточноевропейской истории и страноведению. Но главными сферами его деятельности остались тем не менее чтение лекций в Прусской военной академии и сотрудничество с официозной газетой «Кройццайтунг», в которой он был постоянным колумнистом. Он поддерживал тесные связи с влиятельными чиновниками и генералами и был постоянным собеседником сменявшихся рейхсканцлеров, но прежде всего самого кайзера. Что же касается его научной продуктивности и репутации как преподавателя высшей школы, то здесь особо похвастаться ему нечем{90}.

Русофобия Шимана сочетала в себе элементы типичного немецко-балтийского, остзейского высокомерия и вопиющего преувеличения властных амбиций России при одновременной недооценке потенциалов ее развития. Экспансионизм царской империи представлялся ему прежде всего компенсацией ее социальной и национальной гетерогенности во внутренней сфере. Германский же рейх в интересах самосохранения противостоял этой экспансии, поддерживая Австрию и Турцию, и, помимо этого, своим экономическим и культурным влиянием разлагающе действовал на нерусские народы Российской империи. При этом деловые качества балтийских и российских немцев, подчеркивал Шиман, постоянно кололи глаза немногим деловитым русским, так что борьба против «пангерманизма» стала единодушным боевым кличем чиновничьего и офицерского корпусов, помещиков и буржуазии в царской России, которая к тому же снова выдвинула лозунг «панславизма».

Сила этой проективной аргументации Шимана заключалась в том, что она затрагивала реальную ситуацию. В самом деле, в глазах значительной части русского общества новая прусско-германская кайзеровская империя все больше приобретала характер главного потенциального противника, в то время как якобы непреодолимые противоречия между Россией и Великобританией (возникшие самое позднее после проигранной войны против Японии в 1905 г.) существенно сгладились после разграничения сфер интересов в Азии. Самым же эффективным публицистическим оружием Шиману служили цитаты из российской националистической и либеральной прессы, в которых снова зазвучал призыв к «решающей битве славянства и германства»{91}.

Слабость же его позиции состояла в том, что попытка направить немецкую политику в русло агрессивной конфронтации с Россией неминуемо приводила к реалистическому предложению компромисса и союза с Англией. Это означало, что Шиман плыл против мощного течения германской политики. Он был достаточно последователен и после начала войны подверг резкой критике политику имперского руководства, coram publico[20] потребовав от него достижения германско-британского примирения. Вызванный этим скандал повлек за собой смещение Шимана осенью 1914 г. с должности журналиста, пишущего передовицы в близкой к правительству «Кройц-цайтунг», и замену его на Отто Гётча, его бывшего ученика, превратившегося в заклятого противника своего наставника. Шиман состоял в этой должности с 1901 по 1914 г., Гётч сохранял ее с 1914 по 1924 г. Эта замена была по праву воспринята как зримая веха в эволюции германской политики{92}.

«Общество по изучению Восточной Европы»

Отто Гётч сумел уловить и использовать в своих целях вновь пробудившийся интерес немцев к России, вызванный революционными потрясениями 1905 г. и авторитарными реформами «железного канцлера» Столыпина. Издание «Журнала восточноевропейской истории» (с 1911 г.) и привлечение к постоянному сотрудничеству русских, украинских, польских и чешских исследователей в этой области — прежде всего результат его неутомимой деятельности{93}.

В 1912 г. в официальную исследовательскую поездку в Киев, Москву и Петербург отправились 108 высокопоставленных немецких чиновников. Возглавили группу экономист Макс Зеринг и ученый-агроном Отто Аухаген. По материалам, полученным в ходе поездки, был издан солидный сборник «Культура и народное хозяйство России». В том же году по инициативе Зеринга, Аухагена и Гётча было создано «Германское общество по изучению России», в задачу которого входило «поощрение накопления знаний о России в Германии при сохранении абсолютно неполитического характера»{94}.

А в довоенном 1913 г. вышла целая серия других объемистых работ о России. Сюда относятся, к примеру, двухтомный труд Томаша Масарика «Россия и Европа»{95}, посвященный истории духовного мира России, или эмоциональные путевые заметки Фритьофа Нансена «Сибирь — земля будущего»{96}— обе работы были впервые опубликованы на немецком языке. Еще большее впечатление на политическую общественность произвел богатый материалами очерк самого Отто Гётча «Россия. Введение, написанное на основе ее истории с 1905 по 1912 г.», встреченный многочисленными критическими откликами и столь же многочисленными одобрительными отзывами.

Гётч сознательно перевел свое изложение в сферу фундаментальной истории, завершив свою книгу вопросом: «Почему бы российской государственности… не воспользоваться энергией капитализма, конституционной идеи и западноевропейской духовной культуры и таким образом почерпнуть из них новые силы для успешного преодоления столь часто поминаемого здесь разрыва между притязаниями мировой державы и степенью зрелости ее народного хозяйства и культуры?»{97}

Будучи этатистом-консерватором, Гётч, возводя царистское государство в ранг центральной реформаторской инстанции, приблизил реформированную под эгидой Столыпина Россию к Европе и прежде всего к кайзеровской Германии. Но разве поражение в русско-японской войне и потрясения 1905 г. не разрушили ореола непобедимости царской империи? Согласно идее, проводимой в книге Гётча, Россия не была ни неодолимой, ни нереформируемой. Но из всех соперников Германской империи она являлась единственной страной, с которой скорее всего можно договориться, ставя перед собой цель сломить гегемонию Великобритании на мировых рынках и на море и отвоевать для Германской империи «место под солнцем».

Дебют России как молодой «культурной нации»

Все эти дискуссии и рассуждения развертывались на фоне запоздалого, но тем более впечатляющего выхода русской литературы, искусства и музыки на европейскую сцену. К тому же благодаря коренным изменениям и драматическим процессам, идущим в России, пробудившийся интерес к русской литературе возрос просто скачкообразно.

Теперь уже этот интерес относился не «только» и даже не в первую очередь к ее художественному содержанию или развлекательным достоинствам, но к сформулированной в ней жизненной философии и религиозному или социальному пророчеству. Из-за могучей персоны русского Гомера — эпического писателя и аристократа в крестьянской рубахе — Льва Толстого вынырнула более современная, более мрачная и неисчерпаемо многозначная фигура Достоевского, которого после его смерти многие в Германии поставили рядом с Ницше. В качестве третьего к этому союзу приобщили молодого пролетария-самоучку Горького, чьи натуралистические «босяцкие» новеллы и экзистенциалистские театральные пьесы (вроде «На дне») произвели фурор на рубеже веков{98}.

Россия, прославившаяся своей богатой литературой и великолепной музыкой, многообразной живописью, классическим и современным ballets russes[21] или авангардистскими театральными постановками, неожиданно показала себя «культурной нацией» первого ранга, чья духовная аристократия блистала тем ярче, чем жестче она контролировалась и подавлялась царской бюрократией и полицией. Как это вообще часто бывает, оборотной стороной столь ожесточенной критики «царского деспотизма» явилось представление мира «униженных и оскорбленных» (и уж подавно бунтовщиков и борцов против деспотии) в преувеличенно выгодном моральном свете.

На рубеже веков новый миф о России изображал русский народ необразованным, глубоко верующим, близким к природе, многообразно одаренным, но жестоко обиженным, колеблющимся между преступлением и покаянием, бунтом и прощением, а его великих писателей и художников представителями «истинной России», расцвет которой еще впереди. Социал-демократические критики уже за десять лет до мировой войны неодобрительно отзывались о настоящем «культе русских» в немецкой прессе, посвященной искусству и литературе{99}.

Райнер Мария Рильке, объездивший вместе с Лу Андреас-Саломе эту Россию мечты, восславивший страну, «которая граничит с Богом», и ее людей, «прирожденных художников», выделялся на этом фоне только пылкостью своих оценок{100}. Томас Манн в повести «Тонио Крёгер» (1905) впервые заговорил о «святой русской литературе». Эрнст Барлах в путевых заметках (1906) изобразил архаичного «русского человека», однако эта архаика облагорожена страданиями и лишениями и близка к глубинам бытия. Кристиан Моргенштерн воспел русских арестантов после разгрома революции[22] как передовых борцов и мучеников грядущего человечества. Такие художники, как Макс Бекман или Эрих Хеккель, перелагали карамазовские сюжеты Достоевского в духе немецкого экспрессионизма — тогда вообще поговаривали, что в немецком искусстве и литературе поворот от натурализма и импрессионизма к экспрессионизму начиная с 1910 г. был поворотом от Запада к Востоку. Но и большинство остальных немецких писателей и художников довоенной эпохи свидетельствовали, что чтение русской литературы, в частности знакомство с Достоевским, стало для них, по словам Дёблина, «эпохальным событием»{101}.

Культурпессимизм и истерия от взлета

Образ германской кайзеровской империи, внешне столь оптимистической и самоуверенной, в ее не желающей кончаться «грюндерской эпохе» действительно представлял обманчивый контраст с настроениями хотя и не уникального, но все же весьма специфического немецкого «культурпессимизма».

В романе «Человек без свойств» Роберт Музиль, оглядываясь в прошлое, попытался передать своеобразное мироощущение, которое определяло сущность этого «человека без свойств»: сознание экспоненциально растущей сложности, взаимозависимости и взаимообусловленности всех современных форм существования на фоне ускорения всех технических и социально-экономических процессов: «Штука эта держит нас в своих руках. Едешь в ней днем и ночью, да еще делаешь при этом всякую всячину — бреешься, ешь, любишь, читаешь книжки, (…) и страшновато тут только, что стены едут, а ты этого не замечаешь, и выбрасывают вперед свои рельсы, как длинные, изгибающиеся щупальца, а ты не знаешь — куда»{102}.

Ульрих, герой романа, раздираемый противоречием между неопределенной широтой своих желаний и чувством пассивного «проживания» в качестве «человека без свойств», как и многие его сверстники, поначалу искал выход в «страстной памяти о героике барства, насилия и гонора»: «Он предавался великолепному пессимизму; ему казалось, что раз ремесло солдата есть такое острое и раскаленное орудие, то этим орудием надо сечь и резать мир ему же на благо»{103}. Потом он (как и сам Музиль) обратился к инженерному делу и философии. Но все попытки догнать свое время и пойти с ним в ногу ничего не изменили в его неспособности любить это время; «давно уже на всем, что он делал и испытывал, лежала печать неприязни, тень бессилия и одиночества, универсальная неприязнь, к которой он не находил дополнения в какой-то приязни»{104}.

Разумеется, действие романа Музиля разыгрывается в fin de siècle европейской культуры вообще и гибнущей «Какании» в частности, в которой «тоже существовал темп, но темп не слишком большой», но где как раз и «не было честолюбия мировой экономики и мирового господства»{105}. Германский рейх представлял поэтому прямую противоположность этой «Какании», на которую, надо заметить, он влиял как ближайший сосед и союзник (в романе его олицетворяет Арнхайм, т. е. Ратенау). Если в королевско-кайзеровской империи Франца-Иосифа речь, таким образом, идет о противоречии между абстрактной потенциальностью современной жизни и тайно контролирующей и тормозящей все жизненные проявления бюрократией, то в кайзеровской империи Вильгельма — о лихорадочной динамике реального развития, которое пусть и искажалось в силу прусско-начальнических анахронизмов, но все же в большей мере ускорялось, чем тормозилось. Именно поэтому люди в Германии на рубеже веков еще сильнее, чем в Австрии и других странах Европы, реагировали на все эти разломы рефлексом глубочайшего пессимизма и того атавистического «недовольства культурой», о котором позднее будет говорить Фрейд{106}.

Пожалуй, можно сказать, что вся короткая история второй германской кайзеровской империи несла на себе печать своего рода истерии от взлета, — как будто это сомнительное политическое образование способно было самоутверждаться только на пути постоянно ускорявшегося промышленного, финансового, демографического и военного роста. И тогда феномен немецкого «культурпессимизма» можно было бы описывать как выражение сопутствовавших этому бешеному взлету коллективной ипохондрии и головокружения[23].

Однако нельзя недооценивать и роли неуверенности в общедоступности материальных основ жизни, роли социальной несправедливости и культурных перекосов, которые стали следствием излета Германии к статусу мировой державы. Демографический изрыв, связанный с начальным этапом экономической глобализации и сопутствующими ей кризисами и спадами производства, принес широким пролетарским и мелкобуржуазным слоям нужду и обнищание. Быстрая урбанизация — протекавшая в Германии быстрее, интенсивнее и шире, чем где-либо в мире, — означала полную утрату корней и разрыв с традиционными жизненными связями. Прусско-немецкая кайзеровская империя, насильственно сколоченная из разнородных частей, во многих отношениях опиралась на грубое попрание основ регионализма и федерализма, глубоко укорененных в сознании немцев, что порождало ожесточение, о котором задним числом едва ли можно составить какое-то представление. То же относится и к расколам и дискриминации в конфессиональной сфере.

С другой стороны, молодая кайзеровская империя именно благодаря унаследованным привилегиям земель и княжеских домов (гарантированным бундесратом — второй палатой парламента наряду с избираемым рейхстагом) и благодаря дуализму государственных структур империи и Пруссии была решительно ограничена в области общегосударственных компетенций и источников налоговых поступлений и постоянно жила не по средствам[24]. При этом внешним репрезентантом и опорой ее целостности служила военно-бюрократическая аристократическая каста, которая не только материально тормозила и дискриминировала политическую и общественную эмансипацию бюргерства как главного социально-экономического слоя, но и сумела привить выходцам из этого бюргерства глубоко засевший комплекс неполноценности — в результате чего бюргерские дети доходили до абсурда в усвоении аристократического кодекса чести и демонстрировали в своем поведении больше «милитаризма», чем сами военные.

Ожидания и видения мировой войны

В 1914 г., когда началась война, все это внутреннее и внешнее напряжение разрядилось, породив чувство облегчения и освобождения, которое впоследствии представлялось необъяснимым и парадоксальным даже тем, кто выразил его в самой красноречивой форме. Многое говорит даже в пользу того, что европейские правительства, и в особенности правительство Германской империи, после обмена первыми ультиматумами и проведения мобилизаций «перед лицом массовых ура-патриотических демонстраций… не могли не следовать курсом на конфронтацию»{107}.

Все вполне обоснованные сомнения в мифе о «всеобщем воодушевлении в связи с началом войны»{108} не могут затушевать подлинность сообщений таких внушающих доверие свидетелей, как Стефан Цвейг, который в 1940 г., уже находясь в эмифации и наблюдая разгоравшуюся Вторую мировую войну, признавался, что даже для него, пацифиста, «в этом первом движении масс было нечто величественное, нечто захватывающее и даже соблазнительное, чему лишь с трудом можно было не поддаться». Ибо «каждый в отдельности переживал возвеличивание собственного “я”, он уже больше не был изолированным человеком, как раньше, он был растворен в массе, он был народ, и его личность — личность, которую обычно не замечали, — обрела значимость»{109}. Это печальное воспоминание об уже скрыто революционных, нацеленных на перемены желаниях и энергиях, которые вливались в первую из мировых войн и питали ее.

Ведь еще за несколько лет до начала войны имелась масса свидетельств, в которых грядущая бойня народов описывалась как сочетание эсхатологического ужаса и трансцендентного спасения, самое известное из них содержится в стихотворении Георга Гейма «Война» (1911): «Пробудился тот, что непробудно спал. / Пробудясь, оставил сводчатый подвал. (…) Пепеля поляны на версту вокруг, / На Гоморру серу шлет из щедрых рук»[25].

Такое представление вовсе не было единичным. Густав Зак, который (как и Гейм) записался в первые дни добровольцем и чья короткая поэтическая судьба вскоре оборвалась под ураганным огнем в окопах, призывал великую войну чуть ли не в гимническом стиле. То, что у Гейма явилось библейским Страшным судом мира за отпадение от Бога («Гоморра»), у Зака превратилось в ожидание коллективного очищения и самовозвеличивания: « о, если бы была война! (…) Народ против народа, страна против страны — звезда, где только бушующее грозовое поле, сумерки человечества, ликующее истребление — но, не явится ли Высшее…»

Для Иоганнеса Бехера, не ставшего по слабости здоровья королевско-баварским юнкером, мировая война оказалась чуть ли не самоцелью, в ней он видел побег из тесноты перенаселенной современности и насильственный прорыв в нечто неизведанно новое: «О пусть пожар вспучит наши головы! / Шуршат зарницами желтоватые горизонты. (…) / Мы вслушиваемся в дикие трубные возгласы грома / и призываем великую войну. (…) / Хлещет по нервам! Мир узок стал невыносимо. / Вперед, пробьемся же сквозь чащу и невзгод толпу!»{110}

Крайне экспрессивным художническим свидетельством этих довоенных настроений являются «Апокалиптические ландшафты» Людвига Майднера, которые он писал во многих вариантах между 1911 и 1913 гг. Их «провидческую силу»{111} хвалили не зря. Полотна Майднера прежде всего показывают, как образ «большого города» — символ Вавилона современности — все более властно заявлял о себе и выдвигался в центр всех проективных страхов и ожиданий. На этих картинах город изображен как чудовище, монстр, несущий в своем теле войну, сулящую ему гибель. Электрическое освещение и безумная суета города действуют подобно гибельной космической энергии: «Он [город] уже потрескивает на моем теле. Кожу жжет его хихиканье. Слышу гром его вулканических извержений, эхом отдающийся в затылке. Дома надвигаются. Взрывами из окон наружу вырываются катастрофы. Беззвучно рушатся лестницы в подъездах. Под развалинами хохочут люди»{112}.

Такие рисунки, как «Бомбардировка города» или «Волнующаяся толпа» (оба созданы в 1913 г.), с потрясающей конкретностью предуказывают реальность грядущей войны и массовых мобилизаций. Вместе с тем образ войны сливается с образом революции. Полотно Майднера «Революция (битва на баррикадах)» (1912) внешне напоминает цитату из картины Делакруа «Свобода на баррикадах». На картине изображен революционер (сам художник), однако не в образе героя-освободителя, а в виде мученика, похожего на Христа, за его спиной бушует хаос битвы, которая кажется лишь фрагментом более крупной панорамы войны[26].

Однако мы были бы далеки от истины, предположив, что картины или стихотворения несут предостережения пацифистов или, наоборот, провидческие излияния патриотов в воинственном угаре. Напротив, они возвещают об уже невыносимом напряжении между тем этапом развития, который открыл людям совершенно новые горизонты и поставил их в радикально изменившиеся условия жизни, и чувством отдельного человека, что он отдан на произвол этих катастрофических перемен и не в состоянии справляться с ними, — а если и справляется, то лишь как член абсолютно нового вида национального и социального коллектива, сплоченного в горниле войны и революции.

3. Война против Запада

Если Первая мировая война началась с того, что Германская империя объявила войну царской России, то не из-за особой «враждебности к России» со стороны немцев и не из-за неразрешимых конфликтов между обеими империями, но на основании стратегических расчетов, касавшихся баланса сил великих держав в целом. Вместе с тем кайзеровское правительство могло нанести свой «освободительный удар», только утверждая, что оно таким образом предотвратило нападение России, поддерживаемое Францией и Англией или даже инспирируемое ими. Противодействие якобы необузданным экспансионистским планам царской России использовалось не только как средство, с помощью которого рассчитывали приковать к Германскому рейху Австро-Венгрию, где опасались распада дунайской монархии. Оно, как надеялись, служило еще и действенным аргументом для нейтрализации пропаганды союзников по Антанте в среде европейской общественности. Объединение демократических держав Франции и Великобритании с «варварской деспотией» царизма продемонстрировало бы лицемерие их выпадов против «милитаризма» и «автократии» вильгельмовского кайзеровского рейха.

Решающей в ожесточенной антирусской пропаганде начала войны была, однако, внутриполитическая функция. Для нового большинства в рейхстаге, сдвинувшегося после выборов 1912 г. далеко влево, и прежде всего для СДПГ (Социал-демократической партии Германии) как второй по количеству депутатов партии, «оборонительная война» против России представляла собой единственно возможный легитимный мостик, позволявший проголосовать за военные кредиты и принять активное участие в военных усилиях рейха. При этом энергичная многословная агитация социал-демократов против царизма как «кровавого гнезда европейской реакции, врага всяческого прогресса и культуры, смертельного врага демократии и свободы» прикрывалась не только почтенной традицией от Маркса и Энгельса до Бебеля. Она ссылалась и на резолюции международного социалистического конгресса 1912 г. в Базеле. На нем царизм — с учетом последней балканской войны — в который раз, вполне в духе риторики XIX столетия, клеймился как «враг демократии», «приближение гибели которого весь Интернационал должен рассматривать как одну из самых благородных своих задач»{113}.

Лишь ссылкой на эти якобы единодушные и однозначные высказывания общеевропейских и даже французских и российских социал-демократов руководство СДП Г в августе 1914 г. могло оправдать объявление войны рейхом «союзникам царизма» — Франции и Англии. При этом ее собственная агитация против «московитов» и «царистского деспотизма» была во многом устаревшей и двусмысленной, почти лицемерной. Ибо и социал-демократы уже давно встали на рельсы активной германской «мировой политики». Все более широкие партийные и профсоюзные круги усваивали аргумент, согласно которому «рабочие места и благосостояние могут быть обеспечены лишь благодаря защите от “экономического удушения” и “изоляции от мирового рынка”, осуществляемых Антантой: под этой защитой подразумевались возможность свободной торговли и “открытая дверь” — или владение колониями»{114}. Этот постепенный политический поворот нашел зримое выражение в осторожном одобрении колониальной политики и в поддержке сильно выросшего оборонного бюджета на 1913 год.

Соответственно социал-демократические формулировки целей войны носили двусмысленный характер. Так, официально заявлялось{115}, что лишь в том случае, если удастся помешать «Франции и Англии предотвращать свержение царизма», будет расчищен путь к желаемому взаимопониманию между «тремя культурными державами» — Англией, Францией и Германией. В переводе на общепонятный язык это означало, что социал-демократическое руководство на Западе выступало за «мир с сохранением статус-кво», однако, как позднее сетовал Шейдеман, «не нашло по ту сторону Ла-Манша или Вогезов руки, готовой ответить на рукопожатие»{116}. И наоборот, в отношении Востока провозглашалась цель «освобождения наций… от московитов»{117}, дабы сразу создать пространство для политических маневров и крупномасштабных военных действий.

Мировая война как пропагандистская война

Первая мировая война по праву считается первой «пропагандистской войной» современности. Однако эта формула оказывается слишком узкой там, где речь идет о мировоззренческих трансформациях внутри страны. Действительно, именно в Германии все пропагандистские акции официальных органов за короткое время были превзойдены потоком спонтанных выражений лояльности, разнообразных по характеру и уровню. Более продолжительное воздействие, чем все вспышки спонтанной или организованной пропаганды ненависти и лирических военных эмоций, оказывали при этом бесчисленные статьи и перепечатки речей поэтов и философов, в которых, по словам Томаса Манна, говорилось об «истолковании, прославлении, углублении» великой схватки народов{118}.

Этим высказываниям не откажешь в искренности. «Бурным приливным потокам»{119} немецкой литературы времен Первой мировой войны было присуще нечто даже чересчур искреннее. Речь шла об оригинальной духовной продукции и, во всяком случае, скорее о потоке призывов и постулатов, идущем снизу вверх, чем об управляемой пропаганде сверху вниз. По своей сути эта литература была также не столько популистской и агитационной, сколько серьезной и исповедальной, В ней, строго говоря, формулировалась идеология, или, если воспользоваться понятием, ставшим всеобщим достоянием с рубежа веков, — мировоззрение. Мировая война явилась мощным генератором «немецкого мировоззрения», т. е. утверждения «немецкой сущности», категорически несовместимой с мировоззрением и сущностью врагов и отличной от них{120}.

Но едва ли по-другому обстояли дела у военных противников Германии. Подробное исследование, вероятно, показало бы, что и представление «Запада» о себе самом как культурно-политическом единстве сформировалось лишь в британской, французской и американской литературе этих лет, посвященной мировой войне. До 1914 г. никому бы в голову не пришло утверждать, что Французская республика, королевство Великобритания и Соединенные Штаты Америки разделяют общие «западные» принципы и ценности, значимые для всего остального мира и подходящие для переноса их туда.

Официальная царская Россия, напротив, едва ли рассматривалась как серьезный идеологический противник Германии, поскольку не представляла никакой «идеи», которую можно было бы сделать универсальной. Тем удобней было апеллировать по этому поводу к страдавшему под деспотическим гнетом русскому народу как внутреннему антиподу царизма, народу, который в лице своих великих писателей и провидцев представлял «русскую идею» всечеловеческого значения, являвшуюся столь же радикальной антитезой к формализму и индивидуализму западных стран и в данном случае подходящую для позитивного использования в целях немецкой миссии. Нечто подобное высказывалось и о нерусских народностях, томившихся в «царской тюрьме народов», по отношению к которым Германский рейх старался выступить как освободитель.

В западных демократиях проводить такое категориальное разделение народа и правительства было невозможно. Так, один американский автор — уже из перспективы 1933 г. — расценивал Первую мировую войну как глубокий и абсолютно реальный «конфликт… двух духовных и культурных миров»: Германии и Запада{121}.

«Призвание немцев»

Начавшаяся мировая война оказывала свое собственное влияние. Пропаганда, проводившаяся германским правительством и представлявшая рейх жертвой коварного нападения со стороны завистливых соседей, сводилась лишь к радикализации распространенного взгляда, согласно которому Германия «окружена врагами» и вынуждена защищаться «против целого мира врагов». Во многих отношениях это соответствовало действительности. Германия после объявления ей войны Британией в самом деле была окружена, а в качестве военных целей ее главные противники уже вскоре начали выдвигать ни больше ни меньше, как радикальное урезание ее потенциала и ее связей, а то и повторный развал самой Германской империи{122}.

Тем самым поднимался вопрос о более глубоких причинах конфликта. «Почему народы ненавидят нас?» — вопрошал Магнус Хиршфельд в одном из своих «военно-психологических размышлений». Этот психолог и сексолог нашел на удивление простой ответ: «Зависть, и только, — вот корень этой войны»{123}. Да и Томасу Манну в его «Рассуждениях аполитичного» не давала покоя проблема «немецкого одиночества между Востоком и Западом, возмутительности поведения Германии в глазах всего мира, антипатии, ненависти, которую она была вынуждена переносить и против которой была вынуждена защищаться»{124}. Ответ он нашел в характеристике, данной Достоевским Германии как «протестующей империи», которая на протяжении 2 000 лет никогда не желала примириться и объединиться с миром Западной Европы, где господствовал «Рим». Но настанет час, писал Достоевский в 1877 г., когда Германия, как и Россия, скажет миру «свое собственное слово», предъявит «свой резко сформулированный собственный идеал к позитивной замене разрушенной ей древнеримской идеи», чтобы самой «повести человечество»{125}.[27]

Этот исторический час пробил, как полагал Томас Манн, с началом Первой мировой войны. Сам он ощущал, что призван на «службу мысли с оружием», чтобы защитить находящуюся в опасности «немецкую сущность» от всех нападок ее противников и еще четче сформулировать ее. Подобно ему, почти все известные и уважаемые деятели немецкой культуры и науки рвались на эту добровольную «службу мысли с оружием». Под мягким патронажем соответствующих инстанций эти деятели вступали в небольшие клубы и крупные объединения, вроде «Немецкого общества 1914 года» или «Союза немецких художников и ученых», единственная цель которых состояла в националистических заклинаниях.

Герман Люббе в своих ранних исследованиях по политической философии в Германии в целом снял налет смехотворности с этой «метафизики германства» и комплекса «идей 1914 года»{126}. Все-таки ими были увлечены многие лучшие умы. А главная беда состояла не в топорных шовинистических глупостях, но в софистическом самозванстве — притязании на роль спасителей человечества{127}.

Для Рудольфа Эйкена, лауреата Нобелевской премии за 1908 г., этого пророка философского неоидеализма, собравшего вокруг себя целую мировую общину единомышленников, война стала «испытанием германской сокровенной сущности перед лицом всего мира». Если призвание Германии заключалось в спасении духовной культуры в мире, где господствует техническая цивилизация, то немцы оказывались «душой человечества» и было очевидно, «что уничтожение немецкого характера приведет к тому, что всемирная история лишится своего глубочайшего смысла»{128}.

Философ Пауль Наторп провозгласил мировую войну обетованием близящегося «дня немцев», которому суждено стать днем «не только Германии, но и всего человечества»{129}. Он заклинал своих читателей и слушателей не отвечать на клеветническую вражескую пропаганду той же монетой и призвал возвышать самих себя, вместо того чтобы унижать противника{130}. Главным адресатом Наторпа было свободное немецкое молодежное движение, которое организовало в 1913 г. на горе Хоэн-Майсснер собрание своих членов, посвятив его столетию «битвы народов» под Лейпцигом. Там еще поминали мир в Европе, но войну, если уж она будет развязана, называли «прорывом молодости». Наторп (близкий друг и единомышленник Паке) мог поэтому с полной серьезностью возвестить и после войны: «Так, немцы хотели бы завоевать весь мир, но не для себя, а для человечества; не для того, чтобы получить что-нибудь для себя, но чтобы принести себя в дар человечеству»{131}.

Люббе указал на то, что враждебность достигает высшей точки именно тогда, «когда один из противников утверждает свою собственную позицию как всеобщую в противоположность частично справедливой у других». Война, по его мнению, расширяется тогда «до призвания осуществить свою национальную сущность в историческом или всемирно-историческом масштабе». Речь в действительности идет не о морализации политики, а о политизации морали, — в результате чего падают «те препоны, за пределами которых политика обретает тотальный характер»{132}.

Отход от Запада

Все задачи, которые немцы ставили перед собой в отношении человечества, формулировались почти исключительно в полемике с западными военными противниками и с цивилизацией и демократией, представителями которых те являлись. Прагматический универсализм демократических идей, и вправду действовавший разлагающе на традиционно-иерархические государственные и общественные формы различных стран, необходимо было превзойти неким германским контруниверсализмом, который воспринимал себя в идеалистической и эссенциалистской манере как противоположный полюс и масштаб и должен был в равной мере производить охранительное и освобождающее действие. Германия в очередной раз измыслила себя в гипертрофированно многозначном смысле как европейскую «срединную империю».

Но это нарциссическое самовозвеличивание стало также решающей причиной того, почему Германия оказалась плохо подготовленной к эффективной военной пропаганде внутри страны и значительно уступала в этом отношении своим противникам. Военные цели западных держав, по крайней мере их официальные идейно-политические цели, можно было легко и доступно сформулировать: демократия и конституционализм; равенство прав и возможностей для всех вне зависимости от класса, религии или национальной принадлежности; свобода печати и информации;свобода мировой торговли и свобода морей, а также прочих путей коммуникации. В противоположность им вильгельмовский рейх с его «личным руководством» кайзера и милитаризмом, похвалявшимся «победными днями под Седаном», предоставлял достаточно оснований для обвинения его в стремлении к мировому господству и в абсолютизме правления, даже если это вряд ли соответствовало политической и социальной действительности. Правда, действенность союзнической пропаганды в Германии была сильно ограничена — по крайней мере, в первые годы войны, — но среди других народов Габсбургской империи и в нейтральных государствах ситуация складывалась иначе.

«Германская идея» о развитии потенциалов той или иной нации как выражении ее индивидуального «народного духа» имела усиленный пропагандистский эффект не только среди нерусских народностей царской империи от Финляндии и Украины до Грузии, но и среди народов арабского мира и Передней Азии (Египет, Сирия, Иран, Афганистан, Индия), находившихся под пятой Великобритании или ощущавших угрозу захвата с ее стороны. Ирландцы и фламандцы, известные личности в нейтральных странах — например, шведский исследователь и первооткрыватель Свен Хедин (в котором Паке с восхищением видел свой идеал[28]) — весьма сочувственно относились к «немецкому делу» в мировой войне. Особая тема — заигрывание немецкой политики и пропаганды с «еврейством» и сионизмом в Польше и России, а также в США{133}.

Но как бы то ни было, надежды немцев на всеобщее восстание народов против британской всемирной гегемонии и царского деспотизма и на приток союзников из Европы и других стран не оправдались. В конце концов войну Германскому рейху объявили 27 стран, а союзники его отпадали один за другим. Макс Шелер в 1917 г., давая ситуации абсурдное нарциссически-диалектическое толкование, с горечью предположил, что в «ненависти к немцам» «человечество» впервые познало себя как политический субъект: «Первым всеобщим переживанием человечества как целого было переживание всеобщей ненависти» — к Германии{134}.

В самом деле, союзническую пропаганду против «прусского милитаризма» и «варварства» вильгельмовской империи трудно было превзойти в грубости. И здесь действовала диалектика универсальности и тотальности. Если во Франции провозглашенная «борьба цивилизации против варварства» (Анри Бергсон) еще несла в себе оборонительные черты зеркального отражения германского противопоставления «культура versus цивилизация», то именно британское правительство открыло ящик Пандоры современной наступательной пропагандистской войны, которая велась всеми средствами, чтобы заклеймить немцев как «гуннов» и лишить их права называться людьми{135}.

Как реакция на эти обвинения и притязания немецкое самовозвеличивание устремлялось ко все большим высотам. Пропаганда со стороны военных противников отныне объявлялась явным свидетельством их морального вырождения и полной неспособности хотя бы понять превосходство германской культуры. «Мы понимаем все народы; но никто не понимает нас — и никто понять нас не сможет»{136}, — провозгласил Вернер Зомбарт. И это была даже не жалоба, но лишь еще одно указание на то, что Германия в духовном и культурном отношении на голову выше своих противников и недосягаема для них.

«Идеи 1914 года»

Противопоставление «немецкой сущности» и «немецкого мировоззрения», с одной стороны, и принципов и идей западных противников, с другой, приобрело в конце концов в комплексе «идей 1914 года» крайне изощренные формы, которые распространились на все области общественной и государственной жизни.

Понятие «идеи 1914 года» (автором его был сочувственно относившийся к немцам шведский специалист по международному праву Рудольф Челлен{137}) поначалу выдвигалось как прямая антитеза «идеям 1789 года». Демократически-республиканским принципам «свободы, равенства, братства» противопоставлялись немецкие идеи «долга, порядка, справедливости». На этой основе можно было образовывать огромное и все более систематизированное множество парных понятий-антитез такого рода. Западное учение о социальном договоре оперировало антиномиями «государства» и «общества», немецкое мышление пользовалось понятием «сообщество» (Gemeinschaft), которое якобы снимало это противоречие, по мнению Пауля Наторпа. Либеральному концепту господства «закона» немцы (в лице Эйкена) противопоставляли свое глубоко прочувствованное понимание «долга», опиравшееся не на формальное «право», а на живую «нравственность». Если западное мышление упорно держалось за понятие «индивид», то с немецкой стороны ему противопоставлялась «личность» и тем самым — образ общества, где «все за одного и один за всех, притом каждый остается всецело самим собой». Англосаксонские общества провозглашали в качестве высшей и главной цели «счастье» индивида, а в действительности, как утверждал Вернер Зомбарт, примитивный «идеал комфорта» — для немецкой же сущности было характерно «делать дело ради него самого». Это изречение, приписываемое Рихарду Вагнеру, считалось глубочайшим выражением немецкого «идеализма» в противоположность «прагматизму» и «утилитаризму» англосаксов.

Выдвинув плакатную формулу «торговцы против героев», Зомбарт актуализировал эти антитезы, рассматривая их в квазиреволюционной перспективе освободительной войны против завоевывавшего весь мир британского империализма свободной торговли и его социальных идей. Он утверждал, что Германия — последняя дамба на пути «волны коммерциализма», идущей от Британии и угрожающей затопить мир, причем не столько капиталом и товарами, сколько всеразлагающим духом маммонизма. Немцы — единственный народ, сохранивший добродетели героизма и бескорыстия. «Могучий лемех» войны, снова выворачивающий «плодородную почву из глубин» души, показывает, что немцы — «молодой народ». Здесь Зомбарт в позитивном ключе использует западную инвективу — обвинение в «варварстве», поскольку в нем «инстинктивно правильно выражена глубочайшая противоположность». В самом деле, теперь следует повести решительную борьбу между упаднической «западноевропейской цивилизацией» и здоровым «немецким варварством»{138}.

Этому соответствовало и противопоставление западной «цивилизации» и немецкой «культуры», стоявшее у Томаса Манна (как и у многих других авторов) в центре его «Рассуждений аполитичного». И для Томаса Манна «воля к власти и земному величию», а также «солдатское» — являлись атрибутами, которые безусловно отвечали понятию немецкой «культуры», тогда как «врагом Германии в самом духовном, самом инстинктивном, самом ядовитом и убийственном смысле» был «''пацифистский”, “добродетельный”, “республиканский” фразёр-буржуа»{139}.

При противопоставлении «буржуа» и «бюргера» сразу же возникала возможность для целого ряда других антитез. Если западный буржуа был интернациональным, то бюргер, по Т. Манну, — «космополитичным, ибо он — немец, немец более, чем князья и “народ”: этот человек географической, социальной и душевной “середины” всегда был и остается носителем немецкой духовности, человечности и антиполитики»{140}, а немецкое бюргерство в целом представляет своего рода «среднее сословие мира». Если «буржуазный» капитализм и империализм Запада разрывает мир и отдельные народы на антагонистические классы, силы, группировки и осуществляет необузданную эксплуатацию внутри страны и за ее пределами, историческая задача «бюргерской» Германии состоит в том, чтобы с помощью ее высокой социальной ментальности и органичной экономической системы привести мир в порядок и создать для него справедливое управление.

Социализм как немецкая идея будущего

Идеализированный образ скрытого, органического порядка, в противоположность формальному, безликому «равенству» западного общества, иерархически членящегося в соответствии с рангом и ценностью личности и основанного не на анархии интересов и приватных целей, а на общности нравственного воления, все чаще обозначался в немецкой литературе о мировой войне словом «социализм». Наторп говорил о таком социализме, что он заложен «в крови немцев не меньше, чем милитаризм»{141}. Понятия нации и социализма при этом в значительной мере сливаются.

Дня специалиста по политэкономии Иоганна Пленге социализм означал систему организованного и политизированного общественного хозяйства. Капиталистические экономические силы, освобожденные от оков в результате революции 1789 г., сами стремились к организованному объединению. Именно это, согласно Пленге, происходило в ходе «немецкой революции 1914 г.», которая благодаря этому встала в один ряд с великими революциями человечества. Война даже отвечала сущности этой революции, опиравшейся на солдатскую дисциплину и организацию всего общества. И только война могла в конечном счете создать в мировом масштабе пространство, необходимое для развития новых форм производства. Она стала решающей битвой между немецким социализмом и западным капитализмом{142}.

В программном произведении Фридриха Наумана «Срединная Европа» все эти способы аргументации приобрели уже характер объективного, научно бесспорного описания. Согласно ему впервые «в Северной и Центральной Германии исторически утвердился нормальный тип среднего образованного человека», а вместе с ним -«основная форма второго периода капиталистического человечества: рабочий механизм на базе массы, воспитанной в школе». В отличие от этого, как показал Зомбарт, «капиталист-предприниматель» первого, раннекапиталистического периода появился в Италии, Франции, Голландии и Великобритании и создал «свою мировую столицу в Лондоне». Оттуда, рассуждает Науман, западный частный капитализм угрожает теперь «идущему ему на смену типу капитализма, новой, более обезличенной массовой форме… рабочего человечества», оплот которого он создал, помимо Нью-Йорка, прежде всего в Берлине. Если спросить, «почему мы, немцы, и особенно мы, имперские немцы, столь непопулярны в остальном мире», то ответ укажет на следующую глубинную причину: «поскольку мы нашли такой способ труда, которому ни один европейский народ не может подражать ни на короткий, ни на длительный период». Этот новый способ труда, созданный организованным капитализмом, Науман назвал «немецким социализмом»{143}.

С этим утверждением более или менее согласились почти все авторы программных немецких работ времен войны, будь то приверженцы социал-демократических, либеральных или консервативных воззрений. Во всяком случае такое единодушие является более примечательным, чем различия. Леволиберальный социолог и депутат рейхстага Шульце-Геверниц, например, считал доказанным, что война «дала мощный толчок к созданию общегерманской экономики». Эдгар Яффе, социал-реформатор и издатель авторитетного журнала «Архив социологии и социальной политики» (в сотрудничестве с Вернером Зомбартом и Максом Вебером), констатировал, что «милитаризация экономической жизни» в Германии, ведущей войну, носит «явственные черты государственного социализма» и означает возврат к немецкой традиции «твердого и планового порядка в хозяйственной жизни». Даже такие архиконсервативные ученые, как статистик Георг фон Майр, пришли к выводу, что при «жесткой консолидации» народного хозяйства во время войны «частный индивидуализм, свободный от государственного влияния», лишился своего оправдания{144}.

«Система Ратенау»

На деле в представления о «немецком социализме» вплеталось множество теоретических, политических и общественных традиций: понятие «замкнутого торгового государства» Фихте, идеи «национальной системы политической экономии» Фридриха Листа, концепция социального государства Бисмарка, корпоративизм «христианского социалиста» Штёккера и продолжение его разработки единомышленниками Фридриха Наумана из «Национально-социального союза», традиции «научного социализма» со времен Маркса и Энгельса, идеи государственной экономики «катедер-соииалистов» типа Люйо (Людвига Йозефа) Брентано и обновленные в ходе войны требования социализации, звучавшие со стороны немецкой социал-демократии. Сюда добавились идеи организованного капитализма, высказанные Вальтером Ратенау в его довоенных работах и теперь, в период его деятельности на руководящих постах, претворенные в систему военного хозяйства.

В остальном Германский рейх действительно выпал из мирового порядка и мировой экономики, определявшихся западными державами. «После поражения на Марне необходимо было задействовать промышленную мобилизацию на необозримый период ведения войны… То, что поначалу мыслилось как экстренная мера на переходный период, с начала 1915 г. приобрело всеобщий масштаб». И в ходе строительства организованной военной экономики промышленные рабочие могли «утверждать свое место в системе распределения… частично даже расширять его, поскольку обеспечение рабочей силой стало теперь главным узким местом в сфере производства вооружения»{145}.

Благодаря организованному Вальтером Ратенау «отделу военных сырьевых материалов» (KRA), который за один год превратился в самостоятельный департамент с широкими полномочиями и дозрел до уровня «военных обществ», ведущих дела с привлечением собственного капитала, Германскому рейху удалось существенно ослабить последствия союзнической блокады; однако это касалось лишь военной сферы и не затрагивало снабжение гражданского населения. Пресса союзников перед лицом военных успехов Германии даже создавала преувеличенные представления о масштабах действия «системы Ратенау». Так, в октябре 1915 г. одна американская газета назвала организацию военной экономики, осуществленную Ратенау, «одной из величайших идей современной эпохи» и высказала опасение, что благодаря этой организации Германский рейх после войны станет экономической сверхдержавой{146}. Часто говорилось о влиянии этой модели на Ленина и его концепцию форсированного прямого перехода от государственно организованного «военного капитализма» к «военному коммунизму». Доля истины в этом есть, несмотря на то что Ленин иронически отмежевывался от позднейших претензий Ратенау на авторство[29].

Оценку, которую сам Ратенау давал своей системе, не так легко превзойти. Так, в декабре 1915 г., выступая с докладом «Немецкое общество в 1914 году» перед аудиторией, состоявшей из промышленников, военных и государственных служащих, он заявил: «Я расскажу вам об одной сфере нашего руководства военной экономикой, которая не имеет прецедентов в истории, окажет огромное влияние на течение войны и ее успехи и, надо полагать, сохранит свое влияние в будущем. Это экономическое событие, приближающееся по методам к социализму и коммунизму, но не в том смысле, который придавали ему и подчеркивали радикальные теории»{147}. Напротив, продолжал Ратенау, речь идет об органическом сочетании «государственного социализма» и «экономического самоуправления». Созданный по его, Ратенау, инициативе сырьевой отдел составит поэтому и в мирные времена «ядро экономического генерального штаба»{148}.

Разумеется, и справа, и слева слышались протестующие голоса. Но когда катедер-социалист Люйо Брентано под конец войны утверждал, что «это вовсе не социализм, но карикатура на него, которая идет на пользу только дельцам, наживающимся на войне», или когда социолог Эмиль Ледерер ставил диагноз не «огосударствления экономики», а «капитализирования государства» — это была все-таки еще и реакция разочарованных сторонников военного социализма{149}. Если под «социализмом» понимать не политический постулат о социальной справедливости, а понятие, описывающее «организованное общее хозяйство», то едва ли можно отрицать, что немецкая модель военной экономики функционировала как единый хозяйственный механизм в значительно большей степени, чем экономики противников Германии{150}.[30]

4. На восток!

Альфонс Паке не принадлежал к тем людям, которые поддерживали мировую войну или горячо приветствовали ее начало. Еще в феврале 1914 г. он предлагал весьма амбициозный проект «Большой выставки мировой экономики и транспорта во Франкфурте-на-Майне», выражавшей «мироощущение современного человека» и призывавшей сосредоточиться на «земле как объекте исследования, которым управляет человек». Центр этого управления мог бы разместиться в каком-либо «Дворце мира» или «Дворце международного права»{151}.

Передовая статья Паке на первой полосе газеты «Франкфуртер цайтунг» от 9 августа 1914 г. была, однако, пропитана довольно мрачным фаталистическим настроением, не лишенным торжественности. В статье говорилось, что в Германии, как и в странах-противниках, люди стекаются в церкви, «делая первый шаг на пути в жестокую эпоху и открыто признаваясь в своей слепоте». И здесь, и там под громовые раскаты органной музыки они поют «Господи, помилуй!». «Бог ответит им. И в этом таится нечто ужасающее и величественное, внятное всем людям»{152}.

Это представление о грядущем Божьем суде вырастало из интерпретации войны, которую Паке развивал в дальнейшей серии статей. Согласно его трактовке, «вокруг нас, немцев, ядра Европы и ядра охваченных новой волей народов мира, сомкнулось прочное кольцо ненависти и нацеленного на нас оружия»{153}. Соседи Германии с самого начала ложно истолковывали рост ее могущества и теперь подло напали на нее. А потому, заключал Паке, война может закончиться только «разрушением Германии или ее верховенством». Компромисс представлялся ему едва ли возможным: «Кроваво-красным карандашом мы готовы начертить новую карту мира»{154}. При этом победа «вознесет наш Германский срединный рейх, эту ведущую и уравновешивающую державу, на вершину европейского союза, куда на равных правах войдут славянские и романские народы»{155}.

Европейская империя германской нации подаст пример «для решения величайшего вопроса, беспокоящего человечество в этом столетии, вопроса о возможном чудовищном злоупотреблении расовыми различиями и религиозными принципами»{156}. Германия вынашивает «в своем лоне нового человека». Отсюда диалектически выводилось некое утешение: «Возможно, именно идея управления землей и есть та идея, что придает космический смысл веку мировой экономики, в который мы вступили не за праздничным веселым застольем и не обнявшись по-братски друг с другом, а в огне кровавых сражений»{157}.

«На восток!»

Сразу после начала войны 33-летний Альфонс Паке, как и многие журналисты и писатели, предложил свои услуги для работы в сфере официальной печати и пропаганды. Он стал сотрудником заместителя командующего 18-м армейским корпусом во Франкфурте. Отдел IIIb, к которому его прикомандировали, был подразделением, информировавшим «сектор политики» разведотдела Генерального штаба и отвечавшим под руководством Дойтельмозера и Надольного за получение разведывательной информации и проведение диверсионных операций во вражеских странах. Задачи перед Паке поначалу ставились скромные: ему надлежало просматривать и анализировать вражескую прессу, а также вести пропагандистскую деятельность среди французских военнопленных и привлекать их к сотрудничеству[31].

Паке принял участие в дебатах о целях войны, опубликовав в 1915 г. статью «На восток!»{158}, написанную по возвращении из военных командировок в Польшу и в район «Обер Ост», корреспонденции о которых он печатал главным образом в газете «Франкфуртер цайтунг»{159}. Название статьи было программным. На востоке Европы вот-вот предстоит перекройка географической карты; Россия как государство будет расколота: «Россия — каменоломня, из камней которой со временем будет построен большой сухопутный мост, связывающий Центральную Европу с Востоком. И из камней этого карьера следует также выстроить стену, которая навсегда отделит нас от московитской пустыни»{160}.

Столпами этой предполагаемой конструкции были Центральная Европа, которая в этой войне явилась «подлинной Европой», и озаренный мистическим светом Восток, «страна утренней зари», под которой Паке понимал и Ближний и Дальний Восток, «широкую матушку Азию с ее религиозными ландшафтами», «колыбель человеческого духа»{161}. Такой взгляд еще раз напоминает о том, что предыдущие поездки Паке в Россию лишь en passant[32] касались этой страны и ее людей и что Петербург и Москва были для него всегда лишь промежуточными этапами на пути в Сибирь и в «матушку Азию». Разумеется, неповоротливая Россия благодаря своей надежной и разветвленной сети железных дорог сильно сокращала расстояния, отделяющие Европу от Азии, да и вообще до войны она продемонстрировала колоссальный рост своих природных жизненных сил.

Но этот образ России представлялся ему теперь более дифференцированным и с более четкими контурами. «Русский народ в своей совокупности», поучает он читателя, состоит из «более чем тридцати больших и малых национальностей». И среди этих народностей империи великороссы «с их консервативным сознанием, восточным раболепием и самоотверженной преданностью царю и церкви… являются главными носителями идеи абсолютистского государства и его военного могущества»{162}. Они «сделались укротителями всех нерусских народностей, входящих в Россию», превосходящих их живостью ума, большей хозяйственной активностью и более высокой культурой, и в конце концов стали знаменосцами духовно убогого панславизма, представляющего собой единственный военный вызов западному европейству, и прежде всего Германии и тем немцам, которые, «будучи самоотверженными служителями русской государственной идеи… продолжали старинную работу по немецкой колонизации»{163}.

Это довольно длинный перечень прегрешений. Надо сказать, Паке наверняка был уверен в том, что русский народ, убедившись в тщетности завоевательных планов царизма, в конечном счете призовет свое правительство к ответу, как уже случилось в 1905 г.; что «крайне взбудораженные национальные силы России» вскоре попытаются «стряхнуть с себя старые цепи и взять в свои руки устроение собственной судьбы»{164}. Все же такая перспектива революционизирования царской империи в первую очередь касалась опять-таки нерусских народностей.

Но на спекулятивных ожиданиях военный автор Паке не останавливался. Более того, поскольку царизм развязал теперь войну, Паке не исключал стратегического урезания Российской империи, что в значительной мере соответствовало требованиям Пауля Рорбаха, главного поборника национально-революционного расчленения России, или требованиям российско-еврейско-немецкого социалиста Парвуса-Гельфанда. Культурная граница, являвшаяся, по мнению Паке, также ахиллесовой пятой Российской империи, проходила от Петербурга через Смоленск до края Черноморского бассейна, а оттуда до подножия Кавказа. В этих областях жили те народы, которые сильнее всего противились русификации: финны, балтийские (остзейские) немцы, поляки, украинцы, евреи, грузины и др. Но как только «силой немецкого оружия русское иго будет сломлено», для этих гигантских регионов откроется возможность полноценного государственного строительства.

Для всех народностей, населяющих эти области, знают они о том или нет, «Германия с ее научно-техническими, социальными и чисто духовными достижениями» представляет собой «Землю обетованную прямо за порогом». Вот почему лучшим решением будет устройство промежуточной федеративной империи по образцу габсбургского государства и в непосредственном примыкании к нему. Такая империя найдет в Германии соседа и защитника, «который мог бы… благодаря расширившимся и оживленным связям с Востоком приобрести для себя бесценные духовные и экономические богатства»{165}.

Эта промежуточная империя могла бы стать царством толерантности, более того, «ойкуменой» и тем самым — местом рождения «нового европейства», а также бастионом против оставшегося, оттесненного жесткими таможенными ограничениями на евразийскую равнину «русского государства». Царизм, по мнению Паке, натравливал всех друг на друга: финнов на шведов, остзейских немцев на латышей, поляков на русинов и украинцев — и «не в последнюю очередь при помощи неслыханного угнетения евреев» боролся «со всеми проникавшими в эти приграничные районы западными влияниями» и отгораживался от них. А евреи, загнанные царизмом в гигантское гетто, «несмотря на их нищету, являются как бы добровольными представителями немецкой культуры». Более того: «В их страстном стремлении к образованию, в их восприимчивости ко всем проявлениям западного прогресса и не в последнюю очередь благодаря их языку еврейское население является естественным союзником немцев»{166}.

Сионизм — военная цель немцев

Представление о евреях как естественных союзниках Германии не было у Паке порождено соображениями, связанными с военной тактикой. Более того, он еще до войны выступил в роли горячего поборника сионистских целей и всех форм эмансипации евреев. В конце своей поездки по анатолийской и багдадской железной дороге в 1905 г. он совершил весьма рискованное путешествие на верблюдах через Таврский хребет в Сирию, «чтобы повидать Иерусалим… мистический город, антипод Лондона!»{167} Тогда в Дамаске его свалил приступ лихорадки. Но в 1913 г. он наконец-то смог собственными глазами увидеть священный город и живо изобразить в серии журнальных очерков еврейских иммигрантов в Палестину, а также многообразные формы иудаизма и мечтательный «христианский сионизм» — все, что предстало перед его взором на этом клочке земли.

Эти путевые заметки, написанные в возвышенном тоне живейшего сочувствия, он переиздал в 1915 г. в книге под названием «В Палестине», дополненной статьями, в которых Паке полемизировал с религиозно-философскими идеями Мартина Бубера об объединении христианства и иудаизма. Значение евреев для всех неевреев он видел в том, «что некий народ стал как бы функцией ожидания всем человечеством предстоящего духовного откровения»{168}.

В работах Паке, относящихся к военному периоду, отсюда выросла стратегическая максима, согласно которой Германский рейх должен сделаться глобальным покровителем и патроном сионизма.

Ибо после завоевания Польши и Курляндии «нечто вроде ответственности за судьбу большой части еврейства было возложено на немецкий народ»{169}. После того как восточноевропейские евреи будут освобождены из-под ига царизма, угнетавшего их и одновременно запрещавшего им спасаться бегством, значительная часть их настроится на эмиграцию. Многие обратят свой взгляд на англосаксонский мир, не вполне представляя себе «опасности английских и американских городов, их эксплуататорских систем, пропасти между поколениями, чужеродной, материализирующей, поверхностной системы школьного образования». Евреи как народ Книги потеряется там, поскольку «призрак антиеврейства» поднимался и на Западе{170}.

Поэтому, полагал Паке, лучшей альтернативой явилась бы организованная эмиграция евреев Восточной Европы в Палестину, которая «в широком смысле» охватывает «всю азиатскую часть Турции». Турецкий народ признает в евреях восточных людей, которые, будучи европейцами, одновременно являются носителями практических знаний. А потому немецкая администрация на Востоке также не будет препятствовать сионистской пропаганде агитировать за свое дело «на трех языках еврейского народа — иврите, идише и немецком»{171}. Но Германия должна сделать больше: когда благодаря устройству школ по немецкому образцу, а возможно и основанию высшей школы, способности евреев из Восточной Европы разовьются, «эти мальчики образуют группу людей — носителей новой восточной сущности» —инженеров, земледельцев или ученых. Они смогут, считал Паке, «стать новым народом на новой родине»{172}.

Все это относилось к той обширной мировой политике, важнейшие границы которой сам Паке обозначил в своих поездках и которую считал главной законной целью рейха в войне: «Гарантированная доля будущей организации всей земли есть предварительное условие счастливого будущего немцев. Наши великие трудовые задачи охватывают страны Восточной Европы также, как и Переднюю Азию, и самый Дальний Восток»{173}.

О чем писала пресса того времени

Направление жизни и мыслей Паке со всем присущим ему идеализмом не было чем-то исключительным для политического и интеллектуального ландшафта вильгельмовского рейха. Начиная с 1910 г. он более или менее регулярно сотрудничал с либеральной газетой «Франкфуртер цайтунг», а также с целым рядом других газет и журналов: «Пройсише ярбюхер» (главный редактор Дельбрюк), издаваемым Теодором Хойсом журналом «Мерц» или «Нойе рундшау» — журналом издательства «С. Фишер-Ферлаг». Центральными политико-мировоззренческими вопросами того времени были «национально-социальные» идеи, представленные, скажем, в журнале Фридриха Наумана «Хильфе». Это издание по своей направленности было близко и журналу «Дойче политик», издававшемуся Эрнстом Йекхом и Паулем Рорбахом, выходцами из круга Наумана.

Наумана, Йекха и Рорбаха — подобно Паке — всегда притягивал Ближний и Дальний Восток, воображаемая «страна утренней зари» или «матушка Азия» — колыбель человечества и древних мировых религий. Обзор немецкой литературы того времени о путешествиях показывает, что интеллектуальные и художественные интересы этого периода промышленного подъема до и после рубежа веков во многом были сосредоточены вообще на Востоке, Дальнем Востоке, в которых видели источники духовного обновления в обстановке «бездушной» технической цивилизации{174}. Во всем этом присутствовало нечто от ницшевского «Заратустры», да и от киплинговского «Кима» и героико-экзистенциальных «поисков пределов». Вместе с тем речь шла об особой немецко-протестантской всемирной миссии, где в качестве воображаемой духовной столицы фигурировал Иерусалим, который — наполовину в сотрудничестве, наполовину в соперничестве с еврейским сионизмом — развивался, становясь центром ближневосточной миссии{175}. В этом смысле можно даже говорить о собственном христианском сионизме протестантского толка, предвестниками которого были швабские пиетисты, эти «тамплиеры» XIX в., чью колонию в Палестине посетил Паке{176}.

Исходная идея Наумана о «национальном социализме на христианской основе» в конечном счете нашла конкретное воплощение в постулате «социальной империи». Но в этот комплекс входили и вопросы «земельной реформы» или вообще «реформы жизни». Здесь национально-социальные доктрины Наумана смыкались с учениями «катедер-социалистов» типа Люйо Брентано, мюнхенский семинар которого посещал Паке в 1904-1905 гг. после возвращения из Америки. К этому же мировоззренческому полю следует отнести и его активное сотрудничество с «Немецким рабочим союзом», чей образцовый поселок Хеллерау под Дрезденом мыслился как «зеленый холм модерна», соперничающий с вагнеровским Байрейтом. В Хеллерау и поселился Паке в 1910 г., после женитьбы на художнице Генриетте Штайнхаузен. С 1912 г. он участвовал и во встречах «рабочих дома Нюланд», целью которых был «синтез империализма и культуры, промышленности и искусства»{177}.

Здесь снова налицо перекличка с тем «свободно-немецким» молодежным движением, что собралось в 1913 г. на Хоэн-Майсснере для принесения клятвы, смысл которой можно толковать по-разному. Главным наставником и пропагандистом этого движения был йенский издатель Ойген Дидерикс, издававший журнал «Тат», а также произведения Толстого и «Русскую духовную историю» Т. Г. Масарика, написанную по предложению самого Дидерикса. В его издательстве в 1919 г. увидели свет и «Письма из Москвы» Паке. В этом кругу вечно «молодых движений» были распространены смутные представления о «новой реформации» и «органическом социализме, исповедующем аристократический принцип, т. е. господство лучших», как писал Дидерикс. Здесь говорили и о «всечеловечестве», которое может вырасти только на почве германо-славянского синтеза{178}.

Разумеется, всю эту разношерстную массу переходных групп и течений можно отнести к маргинальным явлениям в истории вильгельмовской Германии, а их тексты расценить просто как пасторальные, профессорские или литературные ухищрения для приукрашивания неприкрытой германской «воли к мировой власти». Но они были способны примыкать к позициям как консерваторов, так и неолибералов, как либералов, так и социал-демократов, и в этом-то и заключалось их значение. К примеру, «национал-социалы» и «молодежные движения» в вильгельмовскую эру сформировали блок публицистов, чье влияние не имело прямого отражения в политической расстановке партий рейха и тем не, менее было заметным. Они, вероятно, образовали даже идеальный центр или точку соприкосновения расходящихся политических и социальных сил и тенденций, которые Бетман-Гольвег с самого начала своего канцлерства пытался объединить, проводя свою всякий раз по-новому импровизированную «политику диагонали».

«Срединная Европа» как обращение к Востоку

Война расширялась и приобретала характер мировой, и в Германии, как и в других воюющих странах, происходила эскалация все более масштабных целей войны. Главные всемирно-политические цели Германской империи были твердо зафиксированы уже давно: это прямая или косвенная гегемония в «Срединной Европе» (а благодаря союзной Турции — и в ряде регионов «Среднего Востока») плюс колониальные приобретения в «Средней Африке», а также на «Дальнем Востоке». Но главное состояло в том, что проект «Срединной Европы» из расплывчатого и скорее оборонительного лозунга превратился теперь в обусловленную войной и решающую для войны материальную необходимость для осуществления наступательных планов. На еще более глубоком уровне значение этого проекта, однако, заключалось в континентальном развороте Германского рейха на восток, что соответствовало все более радикально обозначавшемуся противостоянию с Западом.

В дискуссиях на тему, каким образом можно сформировать германскую «Срединную Европу» между складывавшимся англо-американским блоком и оттесненной в свои «естественные границы» Российской империей, вскоре обнаружилось — несмотря на все различия — согласие по ряду фундаментальных пунктов. Так, считалось, что германский федералистский принцип допускает безграничное расширение, да и вообще все были убеждены, что возможности «германского культуртрегерства» практически беспредельны. «Срединная Европа в своем ядре будет немецкой, и, само собой, ей потребуется немецкий язык в качестве мирового языка и языка общения», — полагал, к примеру, Фридрих Науман. Вот почему он требовал от немцев, чтобы свой взгляд, направленный сугубо на запад, они обращали все больше на восток и лучше знакомились с «развивающимися малыми культурами Востока», «чтобы благодаря усвоению всех основ просвещения с помощью специалистов и персонала там вырабатывался тип среднеевропейского человека, носителя выросшей вокруг германства многообразной сильной и содержательной культуры»{179}.

Это означало возврат с моря на землю, на континент. Так, территориальные аннексии и перспективы образования континентальной державы тем больше выдвигались на передний план, чем дальше и полнее происходило отдаление от «заокеанья», т. е. от Америки — этого символа мирового рынка и мировой экономики, к которому начали привыкать лишь с началом вильгельмовской эры. Немецкая «мечта о море» подошла к концу, так и не начавшись. И если уж нельзя стать Левиафаном, то тем более надо стараться быть Бегемотом[33]. Флот крупных боевых кораблей, вокруг строительства которого так много было сломано копий в довоенной политике, не приносил никакой пользы в военном отношении, а после обмена ударами в проливе Скагеррак в мае 1916 г. и вовсе оказался не способным ни к каким решающим сражениям. Лишь подводные лодки, число которых стремительно возрастало, вели в одиночку ожесточенную войну на просторах Атлантики. Слова кайзера о том, что будущее Германии, дескать, лежит на воде, уже давно звучали как насмешка — даже если этого не хотели замечать.

Поворот Германии в этой войне на восток континента означал также сдвиг в политических, экономических и культурных акцентах. Вопреки некоторым надеждам, мировая война не понизила, скажем, удельного веса Пруссии в имперском союзе, а даже повысила его. Военные и экономические связи с Австро-Венгрией довершили остальное. С «Востока» — включая Турцию — следовало получать отсутствующее сырье, необходимое для военных целей. Через Швецию и Финляндию налаживалась разносторонняя контрабандная торговля с военным противником Россией, в отношении которой вскоре возникло множество далекоидущих планов.

«Принципиально новая ориентация»

В августе 1915 г. Вальтер Ратенау в меморандуме, представленном Главнокомандующему Восточным фронтом Людендорфу[34] (с которым он состоял в регулярной переписке), предложил «принципиально новую ориентацию германской политики», ведущую в итоге к полной перегруппировке европейских держав. В такой перегруппировке он видел «конечное политическое значение» войны. При этом Ратенау твердо исходил из того, что в отношениях с Австрией назревают серьезные конфликты, а следовательно, на длительный период номинальный паритет обеих империй поддерживать не удастся. Однако еще опасней, на его взгляд, было то, что Англия стремится «завоевать нас желательно подешевле, но при необходимости и подороже», например, предлагая заключить соглашение по флоту, приобрести Бельгию или даже заполучить Кале, т. е. часть французского побережья Ла-Манша. Этому искушению Германии при любых обстоятельствах не следует поддаваться. Англия остается постоянной угрозой, и ее интересы, полагал Ратенау, будут и впредь противоположны интересам Германии.

Совершенно иная ситуация складывалась на востоке. «Россия нуждается в опоре на финансово могущественную державу, а Франция ею уже не является, что же касается Англии, то нельзя допускать, чтобы она ею стала; России нужна защита от Англии. Мы можем финансировать Россию… Россия — наш будущий рынок сбыта; Ближний Восток не в состоянии заменить ее, как бы нас ни убеждали в противном. У нас нет антироссийских интересов; защита нашего Восточного фронта дает нам военное превосходство на континенте и независимость от Австрии»{180}. Однако царь не согласится (не сможет согласиться) на сепаратный мир. Решающим здесь должен стать прорыв на западе и принуждение Франции к сепаратному миру.

В этом случае германские армии будут в состоянии вступить в Петербург или даже Москву и «занять большую часть собственно России», причем не для длительной оккупации, а для того, чтобы вынудить Россию вступить с Германией в долговременный союз. Период немецкой оккупации создаст для этого предпосылки как в силовом, так и в моральном отношении, ибо «у России имеются национальные пристрастия, но нет чувства национальной чести… Россия любит всех своих завоевателей, подобно тому, как русская крестьянка жаждет, чтобы ее били». Доведенная до точки кипения официальная ненависть к Германии быстро уляжется: «Дисциплина и сдержанность немецкого солдата, справедливость и неподкупность немецкой администрации очень быстро войдут в поговорки; Россия подготавливается к этому. Если будет заключен более или менее сносный мир, то выиграет и политика…»{181} Опираясь на этот базис, Германия в конце концов сможет довести войну с Англией до завершения, пусть и не победоносного, но, во всяком случае, приемлемого. «Мир окажется перед лицом свершившихся фактов»: Германия займет место финансового источника, главного поставщика товаров и защитника восстановленной Российской империи{182}.

Эти ультраимпериалистические, но в отношении России вовсе не враждебные рассуждения были бы непонятными, если не учитывать планов создания атлантического контрлагеря, в которых хиреющая Британская мировая империя и восходящая Америка мыслили о слиянии (как о «двойном союзе морских держав») аналогично тому, что виделось Ратенау в отношении Германии с ее поворотом в сторону Российской империи. Именно потому, что Ратенау не верил ни в полезность, ни в реальность территориальных аннексий, он все дальше прочерчивал направления германской гегемонистской политики, определяемой экономическими и культурными целями.

Если же Германская империя выйдет из войны ослабленной или побежденной, а Россия попадет в лагерь победителей, то перспективы откроются в полном смысле слова угнетающие. Либо Россия будет охвачена англо-американским блоком и окажется у него под пятой, подобно тому как это с немецкой стороны предусматривал Ратенау, либо сама превратится, как ожидал он двадцать лет назад, в «новую Америку» Востока. Тогда реальностью станет определяемый Россией и Америкой дуалистический мировой порядок, который так часто расписывали в XIX столетии, а Германия, как и вся Европа, разоренная войной и зажатая с флангов, будет отброшена в группу второразрядных стран. Ничего кроме ужаса оба варианта не навевали.

В «стране Обер Ост»

Меморандумы Ратенау не случайно были адресованы Людендорфу, который в это время был близок к тому, чтобы на завоеванных территориях Польши, Литвы и Белоруссии создать свое собственное «королевство» или «Индию» — образцовое военное государство для демонстрации «цивилизационной работы немцев на Востоке». В большей степени, чем в центральных областях Польши, которые — как «генерал-губернаторство Варшавское» — были поставлены под начало собственного военного губернатора, этот план приобрел реальные очертания в созданном в конце 1915 г. административном регионе верховного главнокомандования Восточного фронта («Обер Ост»), охватывавшем лесные, малозаселенные и этнически пестрые области Восточной Польши, Курляндии и Литвы.

В этом честолюбиво задуманном предприятии имелся собственный отдел прессы и пропаганды, неустанно расписывавший картину «страны Обер Ост>{183}как панораму народов в духе Гердера: «Впервые за долгие, долгие годы Вышнее Провидение вложило судьбу этих стран в руки их народов. Германская администрация считает это началом новой эры в истории региона “Обер Ост”… Если на этой земле из ужасов войны вырастет лучшее, более счастливое будущее, в котором народы будут избавлены от тупого бремени чужеземного господства, то они при всей любви к собственному племени не могут не научиться любить и понимать друг друга. Они узнают, кто является их наибольшим общим врагом, и это поможет им преодолеть взаимные противоречия… на благо их самих и на благо израненной и кровоточащей Европы»{184}.

Не случайно в штабе отдела печати «Обер Ост», теперь уже под эгидой Гинденбурга и Людендорфа, а затем генерала Гофмана, собралась блестящая когорта немецких и еврейских литераторов и художников, в основном либерального и левого толка. Среди них были, к примеру, Арнольд Цвейг, Рихард Демель и Герберт Ойленбург, тогда еще никому не известный молодой филолог Виктор Клемперер, художник-график Герман Штрук и живописец Карл Шмит-Ротлуф. Если верить забавным воспоминаниям Сэмми Гронемана («Хавдала[35], или вечерняя зоря»), отдел печати «Обер Ост» был, «возможно, самым невоенным подразделением всей армии»{185}.

Гронеман ярко, с большой долей иронии изображает довольно конъюнктурную симпатию кайзеровской Германии к угнетенным евреям Восточной Европы: «В первые же военные годы царили настоящий восторг и воодушевление по поводу открытия восточноевропейских евреев как хранителей немецких традиций и языка. Раздавались восторженные гимны в честь их верности, а целый ряд немецких литераторов, причем не только евреев, в глубокомысленных трактатах доказывали, что восточноевропейские евреи, вообще говоря, это подлинные, настоящие немцы, носители немецкой культуры, якобы сохранявшие с неслыханным упорством и привязанностью свои германские народные корни на протяжении столетий славянского ига. В кайзеровской ставке был благосклонно принят роскошно переплетенный и великолепно оформленный меморандум на эту тему. Кайзер Вильгельм, повинуясь первоначальному порыву, хотел немедленно освободить всех военнопленных — восточноевропейских евреев, но, по счастью, этому опрометчивому решению можно было еще воспрепятствовать — иначе оно стоило бы жизни тысячам солдат из российских евреев… Короче — создавалось впечатление, что кайзер Вильгельм собрал свое войско с единственной целью — спасти своих горячо любимых восточноевропейских евреев»{186}.

Несмотря на саркастический тон, Гронеман этой главой поставил ностальгический памятник немецкой и еврейской «культурной миссии» на Востоке. Возьмем, к примеру, раздел «Мой главный труд». В заголовке имеется в виду «тот удивительный лексикон, который приобрел определенную известность в некоторых научных кругах как филологический курьез под названием “Семиязычный словарь”». Гронеман редактировал его, «однако на титульном листе в качестве издателя значится Верховный главнокомандующий “Ост”»{187}.

Столь же явственно проявляется эта ностальгия в романах Арнольда Цвейга «Спор об унтере Грише»[36] и «Возведение на королевский престол», написанных в конце 1920-х — середине 1930-х гг. и восходящих к опыту, приобретенному в «Обер Ост» во время русской революции и Брестского мира. Кроме генерала Шлиффенцана (прототипом которого послужил Людендорф), а также целой клики германских чиновников и военных, в них выведены почти исключительно добрые люди всех национальностей, которые составляют заговор праведников для спасения подозреваемого в шпионаже унтера Гриши, дезертира из русской армии, скрывающегося в лесах. Старинный прусский дух права и порядка, еврейский интеллектуализм гуманистической направленности и российский братский социализм образуют в повествовании Цвейга своеобразный идеальный симбиоз.

Многие старые, да и некоторые новые исследования (например, недавно вышедшая работа Веяса Габриеля Люлевичуса «Военная страна на Востоке») описывали военную утопию Людендорфа «Обер Ост» как прямую предшественницу и прообраз гитлеровской колониальной политики в отношении восточных регионов во время Второй мировой войны{188}. Выросшая на весьма «пестрой» основе убежденность в том, что только «немецкая культурная деятельность» может превратить якобы неосвоенные или заброшенные земли и «мешанину народов», проживающих на них, в нечто полезное и образцовое, как это происходило в прошлые столетия (в эпоху средневековой германской колонизации восточных земель и господства Немецкого ордена), явно обозначает линию мировоззренческой и практической связи. Тем не менее надо считать, что химера географического, лингвистического и этнологического освоения военно-административной единицы «Обер Ост» носила совершенно иные черты в сравнении с национал-социалистической политикой порабощения и истребления, которая поэтому едва ли нуждалась в столь фальшивой и тем не менее принимавшейся всерьез лирике, воспевавшей цивилизационную миссию и сочинявшейся работниками отдела печати для читателей внутри Германии и в самом регионе «Обер Ост».

Кроме того, тот факт, что еврейские журналисты, ученые, писатели и художники сыграли известную роль (из-за которой они стали объектами нападок, но которую нельзя отрицать) в «стране Обер Ост», не был случайностью административного или биографического характера. Концепции Гитлера или Гиммлера относительно предназначенного для германизации «восточного пространства» и тем более евреев изначально не нуждались в возложении на еврейских деятелей культуры функции «посредников». Здесь, как и во всем прочем, истребительный антисемитизм нацистского режима служил лишь радикальным проявлением всеобъемлющей и тоталитарной концепции истории, культуры и общества. Немецкая политика в Первую мировую войну была от этого еще крайне далека — даже в солнечной стране Эриха Людендорфа, в «стране Обер Ост».

5. Тайные соглашения и заговоры

Германская политика революционизирования России, политика, династическая бесцеремонность и радикализм которой выдавали «секулярную взрывчатую силу немецких притязаний на власть»{189}, выходила далеко за пределы всех территориальных аннексионистских планов. Уже в первых указаниях имперского руководства по поводу стратегии войны, обобщенных в «Сентябрьской программе» Бетман-Гольвега, центральное значение придавалось — помимо чисто военных операций — «разложению вражеской страны изнутри»{190}.

Роль Паке в этой игре не была чем-то из ряда вон выходящим. Почти все работавшие за границей корреспонденты немецких газет — причем именно либеральных и демократических изданий вроде «Франкфуртер цайтунг» или «Берлинер тагеблатт», еще пользовавшихся доверием в нейтральных странах, — в той или иной форме привлекались в качестве посредников и информаторов посольств или других учреждений и служб{191}. При этом речь шла не столько о должностных обязанностях, сколько о естественном переплетении задач и интересов.

Вместе с тем полуреальную, полувоображаемую немецкую политику по организации мировой революции в период мировой войны не следует переоценивать. В значительной степени она была порождена нуждами Германии, находившейся в изоляции, и носила скорее черты торопливой импровизации, чем продуманного плана по «захвату мирового господства». Рудольф Надольный, руководивший с начала войны «сектором политики» в отделе IIIb Генерального штаба, упомянул впоследствии в своих мемуарах среди «операций за границей» 1914—1915 гг. «освободительные движения в Финляндии, в Ирландии, в Грузии и Марокко, движение Сенуссии [в Ливии. — Г. К.], освободительные движения в Аравии и угрозу Индии»{192}. О ранних попытках разложения России рассеянный мемуарист просто забыл.

Действительно, львиную долю немецких денег и энергии, предназначенных для проведения подрывных акций, поначалу поглощали различные операции по дестабилизации Британской империи и французских колоний, тогда как на революционизирование российской империи отводились гораздо более ограниченные средства[37].{193} Однако затеянные востоковедом Максом фон Оппенхаймом и его разведывательным отделом «Восток» акции по дестабилизации ближневосточного пространства от Марокко через Египет, Судан и Эфиопию вплоть до Ирака, Афганистана и Индии были не более, чем частными эффектными операциями. Надольный с непревзойденным лаконизмом констатирует, что «объявлением священной войны мы мало чего добились», ибо «мусульманские народы едва ли обратили на это внимание, хотя она и пропагандировалась Турцией, т. е. султаном»{194}.

Некоторые из этих акций, например афганская миссия полковника фон Нидермайера и его близкого друга-соперника фон Хентига, цель которой состояла в революционизировании индийского субконтинента, могли бы послужить материалом для литературных эпопей. В своем же практическом значении они далеко отстали от контрмер британцев, например арабской миссии полковника Т. Э. Лоуренса{195}. То же относилось к операциям по спасению или возможному расширению колоний в «германской Восточной Африке» и на «немецком Юго-Западе», проводимым под руководством майора фон Леттов-Форбека, столь же героическим, сколь и безрезультатным{196}.

Едва ли более успешными, однако, были до весны 1917 г. и попытки организации подрывной деятельности в отношении царской империи, к тому же они постоянно перечеркивались усилиями по заключению сепаратного мира с Петербургом. Но в конце концов победила позиция младшего статс-секретаря,и в дальнейшем статс-секретаря Министерства иностранных дел Циммермана, который уже осенью 1914 г. в одном меморандуме указал, что сепаратный мир с Россией вряд ли будет чем-то большим, чем простое перемирие, а куплен он должен быть за счет ближайших союзников. Но, полагал Циммерман, для «войны до победного конца» против Англии, чего однозначно требовало «национальное чувство», без поддержки Австрии и Турции не обойтись. Поскольку мировую войну явно не удастся закончить одним махом, необходимо, по его мнению, на Западе (после контрудара на Марне) перейти к удержанию фронта. Тем энергичнее нужно форсировать решение в отношении Востока. Ибо там, как считал Циммерман, комбинированная политика войны и революционизирования могла бы привести к значительным успехам{197}.

В том, что немецкое кайзеровское правительство ради стратегии «разложения» царской империи было готово поддерживать даже таких радикальных противников монархической системы и любого гражданского строя, как большевики и прочие революционные социалисты, безусловно проявился макиавеллизм величайшего размаха. Но расчет на новую российскую революцию сам по себе не содержал ничего «неслыханного», скорее напротив. Ведь события 1905—1906 гг. были еще свежи в памяти, причем именно в их связи с внешним поражением и внутренними беспорядками{198}. С тех пор призрак второй, еще более радикальной революции уже не покидал территории России. Он играл определенную роль в озабоченных разъяснениях царя и его кабинета министров по поводу войны и мира и молчаливо учитывался в соображениях германского имперского руководства до войны, но уже в противоположном смысле. Так, Бетман-Гольвег в 1913 г. писал, что для того, чтобы спокойно спать, зная о соотношении сил у враждующих сторон, необходимо «уж очень сильно уповать на Господа Бога и рассчитывать на российскую революцию в качестве союзника»{199}.

Бетман и Рицлер

На примере личности Бетман-Гольвега и его ближайшего сотрудника и «референта по ведению политической войны» Курта Рицлера[38] можно продемонстрировать, насколько мало проект революционизирования России определялся образами «друг» или «враг» и культурным притяжением или отталкиванием.

Царская империя представлялась Бетману тяжеловесным полуцивилизованным колоссом, по отношению к которому он, несмотря на свои усилия по модифицированной реанимации бисмарков-ской политики равновесия, чувствовал уже не старопрусское сродство, но скорее нефанатичную антипатию. В апреле 1913 г., выступая в рейхстаге по поводу законопроекта по военному бюджету, он констатировал, что «с нашим российским соседом мы вообще не в состоянии соперничать в области гонки вооружений», и уж подавно с тех пор, когда «поразительное развитие экономики этой гигантской империи, обладающей неисчерпаемыми природными богатствами», еще раз скачкообразно повысило ее военные мобилизационные возможности. Это прозвучало столь же двусмысленно, как его якобы успокоительное заявление: «О каких-то непосредственных противоречиях в интересах между нами и Россией мне неизвестно. Германия и Россия могут работать над своим укреплением в экономическом и культурном отношениях, не вмешиваясь вдела друг друга. Славяно-германские противоречия не приведут к войне»{200}.

По-другому и все же очень похоже обстояло дело у его молодого помощника Рицдера, объехавшего Россию в первый раз в 1906 г. (возможно, под влиянием Паке, с которым он перед этим зимой посещал семинар Люйо Брентано в Мюнхене{201}). Рицлера сразу же покорили бесконечные просторы этой страны с ее нераскрытыми человеческими и материальными возможностями. Вполне в духе времени он вдохновлялся Достоевским, когда работал над своими политико-философскими исследованиями под характерным названием «Необходимость невозможного», где сформулировал принципиальный отказ от западноевропейской идеи государства. Интегристскую народническую идеологию Достоевского он транспонировал в псевдорелигиозную легитимацию современного империализма. Так, он писал: «Согласно этой идее… каждый народ стремится бесконечно расти, расширяться, господствовать и подчинять, стремится ко все большей консолидации и освоению все больших пространств, становясь целостной системой все более высокого ранга, пока вся Вселенная под его господством не станет чем-то органическим»{202}.

На этом пути Россия представляла в глазах Рицлера и образец для Германии, и ее противоположность. У империи на востоке имелось «больше оснований, чем у всех остальных народов современности, верить в свою вечность», писал он в своем главном труде (опубликованном под псевдонимом) «Основы мировой политики в настоящее время», увидевшем свет накануне войны{203}. Даже в 1917 г. Рицлер все еще приписывал содрогавшемуся от революционных конвульсий колоссу «величие» и «глубину», в противоположность «англо-американскому миру фразерства»[39]. Зимой 1914— 1915 гг. он ради сепаратного мира и союза с Россией был даже готов бросить Австрию и Турцию в котел переговоров в качестве «ликвидационной массы». «Рицлер — как и Гётч и в отличие от Шимана — видел российское единство (за исключением некоторых окраинных областей) глубоко и прочно укорененным в истории»{204}. Более того, в случае поражения Германии Рицлер считал присоединение к России неизбежным; его даже не пугало временное подчинение Германии в качестве вассала России, если только это поможет избежать угрозы «американизации Европы»[40].

Но именно из-за глубокого восхищения он (подобно Бетману) видел в Российской империи гнетущий кошмар для Германии и в декабре 1914 г. задумался о том, каким образом можно внутренне ослабить этот колосс (поскольку военными средствами победить его невозможно) и привести в состояние морального коллапса[41]. «Наша неудача в подготовке российской революции», — записал он в дневнике 11 января 1915 г., непосредственно перед первыми переговорами с Парвусом-Гельфандом в Берлине{205}. 20 января он изложил рейхсканцлеру собственные, цинично звучащие «предложения по организации в России мятежей при участии польских евреев в соответствии с их процентной долей»{206}.[42]

Тема революционизирования России его уже не оставляла, хотя не вполне ясно, что же Рицлер «в дальнейшем конкретно сделал в рамках порученной ему задачи и каковы были границы его ответственности»{207}. В записи от 4 июня в его дневнике снова значится: «Работа над российской революцией… Единственная возможность благополучно выйти из этой ситуации — развал России»{208}. Но все еще присутствует противоположная перспектива: «Ликвидация Австрии, провести совместно с Россией». За этим стояло сильное опасение, что германские «жесты по освобождению» Польши вызовут «народную войну», которая станет «величайшим событием для России» и «запечатлеет нас в русском сознании как заклятого врага»[43].

Эти метания, как и все усилия по революционизированию России, диктовались глубоким страхом перед тем, что царская империя именно в ходе мировой войны сможет всецело раскрыть свой людской и ресурсный потенциал, при том что положение на Западном фронте Германии все более ухудшалось. Тогда будут не только упущены все шансы на победу, но и отрезаны пути к такой констелляции, которая (при любом исходе войны) рассматривалась Рицлером как единственно допустимая, чтобы воспрепятствовать «американизации Европы»: к тесной связи с Россией, по возможности, разумеется, на немецких условиях.

Стратегии «разложения»

Германская политика «революционизирования» или «разложения» России имела двойную цель: развал многонациональной империи с помощью движений за независимость — от Финляндии до Украины и Кавказа, а также расшатывание центрального аппарата царской власти с помощью радикальных социалистов-пацифистов в армии, в промышленных районах и столицах. Среди применяемых мероприятий — покушения и акты саботажа, партизанские действия и сепаратистские акции, забастовки и демонстрации, главными же средствами этих мероприятий являлись пропагандистские брошюры и листовки, динамитные шашки и револьверы, деньги и товары.

Граф фон Брокдорф-Ранцау, чье копенгагенское посольство — так же как стокгольмское (посол Люциус фон Штёдтен), бернское (посол фон Ромберг) и стамбульское (посол Вангенхайм) — отвечало в первую очередь за контакты с русскими оппозиционерами и революционерами, наметил политику, которую следовало проводить в отношении царского дома, в своей докладной записке, поданной 6 декабря 1915 г. рейхсканцлеру (а значит, и кайзеру), — в поистине революционном тоне, беспощадном к российской династии: «Этот слабый и неискренний правитель, чей трон шатается… взвалил на свои плечи ужасную вину перед историей и лишился права на пощаду с нашей стороны», — писал Брокдорф. А поскольку в борьбе, которую ведет Англия во главе враждебного лагеря, на карту поставлено существование Германии вообще, оправданы любые самые радикальные меры. «Победа и как приз — первое место в мире — будут нашими, если удастся своевременно революционизировать Россию и тем самым взорвать коалицию»{209}.

Вместе с тем такая «крупномасштабная» германская восточная политика была также вполне закономерным следствием реальной ситуации, в которой находилась сотрясаемая центробежными силами и внутренними переворотами Российская империя, обусловленной тесной переплетенностью ее политики с политикой обеих других, столь же одряхлевших, многонациональных империй — Османской и Габсбургской. В самом деле, три восточные империи оказались втянутыми в неразрешимый, почти интимный конфликт друг с другом, и каждая из них была обречена (хотя бы из инстинкта самосохранения) воздействовать разлагающим образом на противоборствующий имперский союз. Таков был один из взрывоопасных источников, питавших мировую войну, все более выходившую из берегов{210}.

Положение усугублялось еще и тем, что наступление немецких войск летом 1915 г. и реорганизация оккупированных областей на Восточном фронте сделали невозможным возвращение их царской империи. Так, движения за независимость наций и народностей Центральной и Восточной Европы порождали все больше новых ферментов разложения российского имперского союза — разложения, переходящего границы фронтов, причем здесь даже не было нужды в поддержке со стороны немецких оккупационных властей, которые взирали на эти акции скорее с недоверием или даже пытались подавлять их, особенно в районах, предназначенных для «германизации», — в Восточной Польше и Прибалтике{211}.

Едва ли более умеренной и чуть ли не более макиавеллистской, чем политика революционизирования России, стала бы, кстати, и противоположная схема, которую время от времени взвешивал уже Бисмарк с намерением разрубить узел «стесненного положения» Германской империи и которую и теперь готовы были предпочесть многие немецкие политики, государственные служащие, военные, промышленники и публицисты (от Отто Гётча, Вальтера Ратенау и Гуго Стиннеса до адмирала Тирпица или того же Рицлера): речь шла о большой компромиссной сделке с Россией за счет Габсбургской империи и Турции. В случае такого renversement des alliances[44] победа Германии в мировой войне или, по крайней мере, разгром Франции и аншлюс Австрии почти гарантировались. При этом Российская империя также смогла бы основательно оздоровиться и все более укреплять свое положение как имперской державы. Тогда сложилась бы ситуация, которая будет иметь место в 1939 г. при заключении пакта Молотова—Риббентропа: германо-российский кондоминиум над всей Восточной Европой и Ближним Востоком, а также открытое или тайное объединение сил обеих держав против западных союзников. Какой бы логичной ни казалась всякий раз эта схема, она всегда оставалась в той же мере гипотетичной.

Разыгрывание еврейской карты

Наряду с поляками (с известными ограничениями), а также финнами, грузинами и украинцами, чье освобождение из-под царского ига находилось в центре всех немецких восточных стратегий еще до появления работ Пауля Рорбаха, евреи также рассматривались в качестве фактора активного «разложения» Российской империи. В первых выкладках военных и работников Министерства иностранных дел в августе 1914 г. они еще не играли никакой роли. Но Макс Боденхаймер, один из учредителей и многолетний председатель Сионистской организации в Германии, сразу после начала войны основал «Германский комитет для освобождения российских евреев». И уже в своих первых заявлениях он подчеркивал «совпадение немецких и еврейских интересов в мировой войне»{212}.

В Министерстве иностранных дел факт основания этого комитета после первых обсуждений был воспринят с осторожным энтузиазмом, причем создается впечатление, что существенную роль здесь сыграли представления, заимствованные из антисемитской демонологии. Так, советник миссии Притвиц докладывал: «Четкую организацию сионистов можно сравнить с орденом иезуитов… Поэтому вместе с сионистской организацией нам в руки попадает для разведывательной службы и нашей агитационной деятельности за рубежом инструмент, ценность которого невозможно переоценить. Особенно это относится к территории Российской империи»{213}.

Разумеется, о «совпадении» интересов можно было вести речь лишь с оговорками. Немецкие военные и дипломаты надеялись, что смогут вовлечь евреев Польши, Литвы и Украины в разведывательную деятельность и подрывные действия в тылу российских войск или даже подвигнуть их к восстанию: «Евреи России! Поднимайтесь! Беритесь за оружие!.. Присылайте ваших доверенных людей к германским и австро-венгерским командующим!» Это слова из первого чернового наброска листовки Генерального штаба. Против них убедительно возразил берлинский Комитет освобождения: об агитации за вооруженное восстание и речи быть не может, поскольку непременным следствием станут кровавые погромы и репрессии. Поэтому во встречном проекте комитета лишь в самой общей форме содержался призыв к борьбе против «правительства России и его преступного, трусливого и жестокого чиновничества», но при этом приводился целый перечень конкретных прав и возможностей, которые должны были быть обеспечены евреям в случае победы немцев, — местное самоуправление, начальные школы с преподаванием на идише, а также доступ к высшему образованию{214}.

В конце августа 1914 г. в качестве компромисса было распространено подписанное Верховным главнокомандованием германских и австрийских армий воззвание, написанное на идише, в котором говорилось: «Наши знамена принесут вам право и свободу, равные гражданские права, свободу вероисповедания, свободу трудиться без помех во всех отраслях хозяйственной и культурной жизни, не изменяя вашему духу!.. Мы придем к вам как друзья, прочь варварское чужое правительство!.. Ваш святой долг теперь — объединить все силы и совместно действовать ради освобождения»{215}.

Текст, распространявшийся на идише с ивритской графикой, произвел на адресатов ожидаемое впечатление. Репрессии со стороны российской военной администрации в прифронтовых районах уже стали невыносимыми. В начале войны, надо сказать, среди российских евреев существовала (хоть и с долей скепсиса) надежда на то, что благодаря демонстративной лояльности можно будет наконец обрести полное гражданское равноправие. Но уже в ноябре 1914 г. Симон Дубнов писал: «Патриотический подъем первых дней войны улетучился и уступил место отчаянию, которое граничит чуть ли не с дружелюбным отношением к немцам»{216}.

Берлинскому комитету, в котором доминировали немецкие сионисты и российские сионисты-эмигранты, важно было в качестве примера впервые реализовать на завоеванных территориях некоторые свои представления о «национальной автономии» и подвигнуть еврейское население в целом на роль «посредников» между германскими оккупационными властями и остальными народностями. Такие представления о наступательной немецко-еврейской культурной миссии достигли кульминации в концепциях, сформулированных Боденхаймером.

На случай широкомасштабного оттеснения России он предусматривал создание между Балтийским и Черным морями «государства народностей», которое должно было объединить 8 млн. поляков, 6 млн. евреев, 6 млн. украинцев, 4 млн. белорусов, 3 млн. литовцев и латышей, а также 1,8 млн. немцев. Это государственное образование монархически управлялось бы немецким князем, а его целостность поддерживалась бы единой администрацией и армией, официальным языком которых стал бы немецкий. Каждой национальной группе под этой крышей гарантировалось бы «самое свободное развитие ее национального своеобразия и самостоятельности в рамках своего народного духа», например путем «образования национальных курий» в рамках коммунальных и административных органов самоуправления, а также создания органа высшей законодательной власти, составленного из представителей всех народностей.

Такое «многонациональное государство» в Центральной и Восточной Европе (своего рода «Габсбургская империя II») из-за вековой вражды с Россией вынуждено будет заключить тесный союз с Германской империей, став, помимо Дунайской монархии, третьим элементом в далеко выступающем на восток блоке центрально-европейских государств, где динамичным центром силы, разумеется, станет Германия. Евреи этих восточных областей сделаются, считал Боденхаймер, естественными агентами и опорой долговременного политического, хозяйственного и культурного проникновения, причем не только благодаря своей численности и расселению по всей территории, но и потому, что они «по своему языку и культуре ближе всего стоят к немецкому духу»{217}.

Это предложение, острие которого было направлено против стремления к восстановлению независимого польского государства, предполагало взамен в качестве географического и культурного исходного базиса еврейскую «черту оседлости» в Российской империи. Хотя данная концепция, как вскоре выяснилось, ничем не подкреплялась, она прекрасно встраивалась в различные крупные империалистические концепции того времени — подобно уже обрисованным представлениям Альфонса Паке, во многом соответствовавшим взглядам Боденхаймера.

Попытки враждебного поглощения

В качестве третьего направления действий, помимо зондирования возможностей сепаратного мира и проектов революционизирования Российской империи, обсуждались разнообразные планы и предложения, как с помощью влиятельных личностей и оплачиваемых агентов проникнуть посредством подкупа в прессу российских столиц и таким образом завоевать круги придворной и высшей знати, а также части консервативной и буржуазной оппозиции и настроить их в пользу смены союзников — с участием правящего царя или без него.

Подобные контакты осуществлялись преимущественно через Скандинавские страны, игравшие центральную роль в нарушении союзнической экономической и информационной блокады. Поскольку с началом войны все германские посольства во вражеских столицах были закрыты, а их персонал выдворен, в нейтральных европейских странах под различным прикрытием появились агентства печати и телеграфные агентства, частично для снабжения международной прессы сообщениями из Германии и распространения германской точки зрения, частично для добывания во всем мире информации для германского правительства и прессы.

Так, Фриц Макс Кахен, коллега Альфонса Паке в Копенгагене, работал не только на «Франкфуртер цайтунг», но и на информационное агентство под названием «Ойропапресс», действовавшее из Швейцарии и Голландии. Одновременно он находился «в контакте с агентством “Трансоцеан”, которое обеспечивало для правительства трансокеанскую радиосвязь с заграницей», прежде всего с Америкой. Важную роль играли также контакты с социал-демократической прессой нейтральных стран, которая сохраняла свои связи с партиями во всех воюющих странах, а в Дании при содействии немецких социал-демократов время от времени помогала в достижении далекоидущих целей{218}.

Попытки через подставных лиц внедриться в столичную прессу с помощью денег имели место и во Франции. Но особенно в США немецкие корпункты (небезуспешно) пускали вход финансовые и родственные связи, чтобы переманить на свою сторону либеральную прессу Восточного побережья, в первую очередь «Нью-Йорк тайме». Однако хранящиеся в архиве Министерства иностранных дел секретные документы под рубрикой «Российская пресса» указывают на такую интенсивность соответствующих контактов, которой, пожалуй, еще никогда не наблюдалось в западных странах. Позднейшие авантюры Паке в Москве и Стокгольме разыгрывались в основном в этой серой зоне.

Фамилии, всплывающие в соответствующих текстах, принадлежат либо русско-остзейско-немецкому дворянству, образовавшему сеть династических и аристократических связей между обеими странами, либо немецко-российским промышленникам и банкирам, все еще действовавшим в России или сохранявшим там личные или коммерческие контакты. Наконец, еще одна линия связи отмечена фамилиями еврейских коммерсантов, политиков или журналистов, которые из-за своей ориентации также считались пронемецкими элементами.

Так, например, 31 июля 1915 г. в служебной записке Министерства иностранных дел было отмечено, что некий господин фон Бюрен от имени своих петербургских друзей распространил предложение приобрести в ходе преобразования крупнейшей газеты страны «Русское слово» в акционерное общество половину акций за полтора миллиона рублей и передоверить их какому-нибудь человеку с прогерманскими тенденциями{219}. В заметке от 16 января 1916 г. обращается внимание на то, что «акции крупной российской газеты “Новое время” перешли в руки еврейского консорциума», во главе которого стоит банкир Дмитрий Рубинштейн. «Рубинштейн, весьма умный человек, хотя довольно беспардонный», говорится в заметке, является доверенным лицом целого ряда представителей высшей аристократии и поддерживает тесные отношения с генерал-адьютантом царя. «Рубинштейн через доверенных лиц зондировал почву в Стокгольме, не интересуется ли Германия получением возможности влиять на российскую прессу» и опередить в этом прессу Антанты{220}.

24 января 1916 г. посол Люциус в донесении рейхсканцлеру Бетман-Гольвегу предлагает сделать наконец решительный шаг «для взятия под контроль российской прессы». Через живущего в Стокгольме, а ранее действовавшего в Петербурге банкира Бокельмана, пишет Люциус, следует постараться «подобраться к быстро разбогатевшему Рубинштейну, который… приобрел солидную долю акций “Нового времени”». Другой частью, по его словам, владеет Русско-Азиатский банк[45]. Обе группы «сходятся пока только в том, что нападки на евреев следует прекратить». Таким образом, можно «создать газетный трест, в который в качестве основных газет вошли бы “Новое время” и “Русское слово”». Следует ожидать, указывает Люциус, «что тенденция этого треста будет ориентированной на заключение мира»{221}.

Параллельно усилиям Министерства иностранных дел группа немецких представителей тяжелой индустрии из окружения Гуго Стиннеса, действовавшая под прикрытием командования военно-морского флота во главе с Тирпицем, предпринимала попытки при помощи жившего в Стокгольме секретаря бывшего российского премьер-министра Витте, Иосифа Колышко, прощупать возможности заключения сепаратного мира и, в свою очередь, внедриться в российскую прессу. Целью зондирования, проводимого «мальчиком Стиннесом»[46], если верна предостерегающая заметка статс-секретаря фон Ягова, было «a tout prix»[47] добиться «союза с Россией», чтобы, используя корыстные экспансионистские интересы промышленников, вовлечь рейх «в непреодолимые противоречия в отношениях с Англией (Бельгия)» и таким образом «добиться finis Britanniae[48]»{222}.

В декабре 1916 г. Колышко доложил, что его близкий друг стал министром в новом правительстве Штюрмера. «Обработку» основателя «Русского слова», короля прессы Ивана Сытина, он хочет лично взять на себя. Половина необходимых средств (из полумиллиона), по словам Колышко, была уже переведена в Россию. Характерно в этом сообщении, насколько антисемитская неприязнь у обеих сторон совпала с ненавистью к либеральным, ориентированным на Запад думским кругам, — например, докладывал Стиннес, все его русские связники едины во мнении, «что царь воспользуется первым удобным случаем, чтобы отомстить за оскорбление, нанесенное ему евреем Милюковым»[49]. Колышко, в свою очередь, допускал, что дружба «военной партии, ставшей более воинственной, с одержимыми войной евреями кадетами», вскоре «закончится колоссальным еврейским погромом»{223}. Фантазии такого рода, то в форме озабоченности, то в форме пожеланий, пронизывают многие тексты военного периода, и не только (как это было позднее с Паке) в год революции — 1917-й.

Проект Гельфанда

Заговорщицкая таинственность и спекулятивный характер проектов, гулявших в высших светских кругах, вероятно, выставляли те проекты, которые связывались с именем Парвуса-Гельфанда и ведущими соратниками Ленина, в несколько менее экзотическом и авантюристическом свете, в особенности потому, что они в социальном и культурном отношениях нередко пребывали на совершенно аналогичном уровне и частично даже пересекались. Эта линия действий оказалась в конечном счете решающей в двойной революции 1917 года.

Вплоть до сегодняшнего дня фигура революционера и миллионера Александра Гельфанда с его организацией по поддержке и финансированию революции в России окутана аурой чего-то экстравагантного и экзотического — и совершенно напрасно. Парвус никогда не был «агентом» германского правительства, как не был и простым дельцом. Он с одинаковым блеском играл роль члена и теоретика немецкой и российской социал-демократии и одного из вождей Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов в 1905—1906 гг. Уже тогда он приобрел «Русскую газету» и за короткое время превратил ее в массовое революционное социалистическое издание{224}.

Свои взгляды во время мировой войны Парвус открыто изложил в 1914 г. в серии публичных выступлений и статей. С помощью финансировавшегося им в 1915 г. из собственных средств и государственных дотаций журнала «Глоке»[50] и опираясь на основанное им издательство «Ферлаг фюр зоциальвиссеншафтен» («Издательство литературы по социальным наукам»), он стремился пропагандировать, распространять и теоретически углублять свою стратагему. В результате он стал инициатором создания собственного крыла германской социал-демократии, куда вошли известные политики и публицисты — Конрад Хэниш, Пауль Ленш, Эдуард Давид, Эрнст Хайльман и Генрих Кунов; в основном это были бывшие левые, которые теперь, как и Парвус, пропагандировали цели германского империализма как средства и инструмента антикапиталистической «мировой революции»{225}.

То же самое Парвус планировал и в рамках российской социал-демократии. В созданный и финансируемый им «Институт по исследованию социальных последствий войны» он стремился привлечь сотрудников из известных российских и скандинавских социалистов. Его упорные усилия завязать политическое сотрудничество с представителями различных промежуточных фракций российской социал-демократии — петроградскими «межрайонцами», парижской группой Троцкого, объединившейся вокруг журнала «Наше слово», недовольными меньшевиками (Урицким и Зурабовым) или «младотурками» ленинской фракции (Бухариным, Пятницким, Раковским) — можно рассматривать как попытку создать вокруг себя российскую партийную группировку или занять позицию посредника между главными фракциями{226}.

Меморандум Гельфанда, адресованный правительству рейха 9 марта 1915 г., был выдержан в уверенном стиле предложения о сотрудничестве. Себя он представил в нем как одного из исторических вождей российской революции 1905—1906 гг. и как посредника для связи с социал-демократическими партиями Центральной и Восточной Европы, действующего вовсе не в интересах германского военного руководства, а в общих идейных интересах социал-демократии. Его сценарий содержал план акций по развязыванию мировой революции, главная задача которых состояла в разрушении «цитадели политической реакции в Европе» — царизма — с помощью «двойственного союза прусских штыков и кулаков российского пролетариата»{227}.

Там же Парвус интерпретировал загадочную личность лидера большевиков Владимира Ленина как ключевую фигуру революционного антивоенного движения в России, чью непримиримую политику он надеялся удержать «на средней линии в смысле… энергичных действий против абсолютизма». По его замыслу, «съезд российских социал-демократических вождей в Швейцарии или в любой другой нейтральной стране» мог бы, наконец, окончательно скрепить единство всероссийской социал-демократии и уже хотя бы этим «оказать огромное влияние на общественное мнение во Франции и Англии».

Ничто в этом проекте Гельфанда — с учетом опыта революционных потрясений последних лет в царской империи — нельзя назвать фантазиями: ни ожидание массовой политической забастовки под лозунгом «Свобода и мир» весной 1916 г.; ни основание фабричных и стачечных комитетов и местных советов в центрах военной промышленности в Петрограде, Одессе и Николаеве, на рудниках и в шахтах Донбасса или на бакинских нефтяных промыслах; ни подготовку актов саботажа (подрыв железнодорожных мостов или поджоги нефтедобывающих промыслов по образцу 1905 г.). Он предвидел процессы, которые будут иметь решающее значение: если царская армия не сможет побеждать, то через год она начнет разлагаться; воинственное шовинистическое настроение превратится в ожесточение против правительства; беспорядки в столицах и промышленных центрах будут сковывать значительные воинские контингенты, и появится возможность заразить их революционными настроениями; возникнет новое крестьянское движение, которое, как и в 1905 г., силой будет захватывать помещичьи земли; все эти движения, особенно на Украине, могут сочетаться с вопросом о независимости, да и вообще нерусские народности будут усиленно стремиться уйти от Москвы; причем Парвус настаивал на том, что в Финляндии и Грузии руководство должны возглавить не буржуазные партии, сторонники независимости, а местные социал-демократы.

Особого поощрения заслуживало, по его мнению, движение в Финляндии, которому по плечу задача обеспечения «связи российского движения с Петербургом», организации «разведывательной и транспортной службы» и создания складов оружия и взрывчатки. Аналогичную роль сыграют социалисты Болгарии и Румынии (с которыми у него были налажены хорошие связи) для революционизирования Украины и юга России. Еврейские революционеры (причем именно социалисты «Бунда», а не сионисты, от которых «ничего ожидать не приходится») могли бы оказаться полезными для агитации в Северной Америке, в братской связи с тамошними славянскими и немецкими эмигрантами. И вообще в нейтральных странах следует развернуть широкомасштабную кампанию в прессе, причем субсидии должны получать прежде всего социалистические газеты и издательства, а также российские эмигранты{228}.

События 1917 г., прелюдией к которым послужили вспыхивавшие в 1916 г. то тут то там забастовки и беспорядки, подтвердили прогнозы Гельфанда, отличавшиеся смелым реализмом. Нереалистичным оказалось только ожидание, что этими процессами он каким-то образом сможет управлять как демиург, объединяющий все нити и фигуры.

Контакты немцев и большевиков

Парвус-Гельфанд не был первым, кто привлек внимание германских властей к большевикам. Осенью 1914 г. эстонский социалист Александр Кескюла установил контакте германским посланником в Берне фон Ромбергом и особо подчеркивал центральное значение Ленина и его фракции.

Кескюлу, как и Гельфанда, мало назвать «сомнительной» личностью. Британский историк Майкл Фатрелл в начале 1960-х гг. еще сумел отыскать его и побеседовать с ним (видимо, в США){229}. Как и Парвус, Кескюла принимал активное участие в революции 1905—1906 гг. и под кличкой «Киви» работал в Эстонии на большевистское подполье. В 1908 г. эмигрировал, учился в университетах Берлина и Лейпцига, а потом перебрался в Швейцарию.

В сентябре 1914 г. он представился посланнику фон Ромбергу (граф был остзейским немцем и говорил по-русски) как эстонский социалист-эмигрант, обладающий «связями с российскими революционерами», и задал вопрос, готова ли Германия подумать о «перспективах революции» в России. Ромберг не забыл об этом человеке и весной 1915 г. снабдил его немецким паспортом на имя Александра Штейна и первой денежной суммой для создания сети контактов с Россией через Скандинавию. В то время Кескюла уже не был большевиком, а действовал в соответствии с собственным скрытым тактическим замыслом. «Цель [его] была независимость Эстонии и изгнание России из Европы… Российская революция могла бы начаться лишь после военного поражения и оккупации приграничных областей, а Ленин — тот человек, который смог бы осуществить ее»{230}.

В марте 1915 г. Кескюла подал в берлинский МИД меморандум, который был передан далее рейхсканцлеру. В нем информатор Ромберга сообщал о конференции российских революционеров «под руководством известного Ленина, причем все до одного выступали за поражение России»[51].

Это известие «произвело сильное впечатление» на революционеров в России и в эмиграции, особенно во Франции. Кроме того, Кескюла рекомендовал «усилить попытки мобилизовать евреев против России… Это вызовет ужесточение мер российского правительства против евреев, а тем самым — протесты евреев во Франции, Англии и Америке»{231}.

Эти изрядно циничные предложения свидетельствуют о том, что Кескюла был независимым политиком, ведущим собственную игру с широким, пусть и воображаемым, радиусом действия. В начале мая 1915 г. его вызвали в Берн, и Надольный составил вместе с ним новый меморандум, посвященный исключительно Ленину.

Помимо прочего Кескюла утверждал: «Сильная сторона Ленина — его организаторские способности. Жесткая централизация. Относительно лучшая среди русских организаций. Как ни странно, у него всегда есть деньги». Личность вождя большевиков он оценивал в иронически-высокомерном и одновременно восторженном тоне просвещенного европейца: «Ленин обладает жесточайшей и беспощаднейшей энергией. Его беспардонная и беспощадная отчаянная смелость дополняет восточную дипломатию, характерную для России. Ленин настоящий московит…» Его партийная фракция превратилась в «самую радикальную оппозицию из всех национально-русских революционных организаций» и теперь «достигла того пункта, когда поражение России было бы наименьшим, а победа России над Германией — наибольшим злом»{232}.

Кескюла в разговоре с Фатреллом называл Ленина (со смешанным чувством гордости) «моим протеже», которого «только я и выдвинул»{233}. Это, конечно, чушь. Но и позднейшие историки приписывали Кескюле ключевую роль в ориентации германской политики революционизирования на фракцию Ленина, сводя это прежде всего к тому, что Кескюла настоятельно предостерегал немецкую сторону от контактов с меньшевиками, поскольку те «видели свою главную задачу в том, чтобы расколоть немецких социал-демократов и склонить их к позиции в пользу мира, косвенно содействуя российскому правительству»{234}.

Таким образом, просматривается основной костяк немецко-большевистских отношений. Для германской военной политики, нацеленной на «разложение» царской империи, большевики были в конечном счете менее рискованным партнером, поскольку позиция Ленина — несмотря на ее бескомпромиссный радикализм — в германской внутренней политике усиливала позицию скорее «кайзеровских» социал-демократов большинства, чем левых независимых социал-демократов, которые начиная с 1915 г., подобно российским меньшевикам, начали выступать за всеобщий демократический мир без аннексий и контрибуций. Ничто не вызывало у Ленина в полемике большего ожесточения, чем этот «поповский лозунг», который стал опознавательным знаком «самых подлых оппортунистов» «с Каутским во главе»{235}.

Разумеется, ленинские лозунги превращения мировой войны в «европейскую гражданскую войну» и «всех отдельных государств Европы в республиканские Соединенные Штаты Европы» звучали куда опаснее, но вместе с тем и более абстрактно. Конкретным же и практическим было недвусмысленное утверждение Ленина, «что с точки зрения рабочего класса и трудящихся масс всех народов России наименьшим злом было бы поражение царской монархии, самого реакционного и варварского правительства»{236}. Здесь можно поймать его на слове.

Как бы сурово ни осуждал он германский империализм, лицемерно ссылавшийся «на защиту родины, борьбу с царизмом, на отстаивание свободы культурного и национального развития», куда более жестко звучали у него проклятия в адрес французских буржуа и их оправдания войны: «…ибо наделе они защищают более отсталые в отношении капиталистической техники и более медленно развивающиеся страны, нанимая на свои миллиарды черносотенные банды русского царизма для наступательной войны, т. е. грабежа австрийских и немецких земель»{237}. И когда Ленин обвиняет немецкую буржуазию (и прусских юнкеров) в том, что она «всегда была вернейшим союзником царизма» и в дальнейшем «направит все свои усилия, при всяком исходе войны, на поддержку царской монархии против революции в России»{238}, то это только дополнительная ширма для возможного сотрудничества с германскими властями.

Беседы и договоренности

В сентябре 1915 г. Кескюла, наконец, напрямую встретился и побеседовал с Лениным. Цель этих переговоров состояла в получении «сведений об условиях, на которых российские революционеры в случае победы революции были бы готовы заключить с нами мир». Ленин от имени своего воображаемого революционного правительства обещал реализовать «предложение о мире без оглядки на Францию», если Германия откажется от аннексий и контрибуций в отношении России — что, добавил Кескюла как эстонец (с учетом защищаемого Лениным права нерусских народов на самоопределение), никоим образом не должно было бы исключить «отделения от России национальных государств, которые могли бы сыграть роль буферных». Ленин также заявил об отказе от всех российских претензий к Турции и о намерении вторгнуться в Индию (это искаженная передача ленинских слов о том, что российская революция неизбежно вызовет восстания в Британской империи, и прежде всего в Индии, которые революция будет активно поддерживать){239}.

Программа Ленина казалась, по крайней мере во внешнеполитическом отношении, вполне совместимой с германским военным планированием. Мы так и не узнаем, было ли Ленину известно о том, что к бывшему члену его партии Кескюле обращались с вопросами от имени германского правительства, или о том, что он информировал немцев. У него имелись серьезные основания так думать. Да и вокруг Кескюлы, его многочисленных поездок и его жизни на широкую ногу возникало множество недвусмысленных слухов{240}. Но Ленин как будто ничего не хотел знать об этом — и, вероятно, такова была его основная позиция во всех этих вопросах.

Роль связного, кстати, играл молодой эстонский большевик Артур Зифельдт, он был частым гостем в доме Ленина и организовывал контакты с Кескюлой — или vice versa. Отсюда возникла договоренность, выгодная обеим сторонам. Кескюла поставлял деньги, получаемые им от немецких инстанций (вплоть до 1917 г. это составило около четверти миллиона золотых марок{241})[52], либо Зифельдту для партийных групп в Швейцарии, либо секретарю стокгольмской большевистской организации Богровскому (который, надо заметить, часть денег присваивал). Возможно, какие-то средства получали и другие российские социалисты — противники войны. Этими вливаниями финансировалась — помимо партийных типографий и изданий — прежде всего дорогостоящая система курьерской связи с Россией, которая проходила через Финляндию{242}.

Контакты с финскими подпольными группами, которым и так уже основательно помогали германские службы, поддерживали и Кескюла как эстонский социалист, и действовавшие в Скандинавии большевики. В то время финское освободительное движение еще не раскололось на «красных» и «белых». Стокгольмский клуб «Пеликан», где бывал и Альфонс Паке, «основанное в начале войны товарищество финнов, шведов и немцев», действовал как своего рода расчетная (клиринговая) палата*. Благодаря этому Кескюла мог знакомиться с поступавшими из России сообщениями о внутреннем положении и о планировавшихся акциях подпольных революционных групп и передавать их германским инстанциям{243}.

Более важные маршруты связи между германскими властями и группой Ленина пролегали, однако, через Парвуса-Гельфанда,

Во фрагменте из неопубликованного романа Паке «От ноября до ноября» говорится, что стокгольмский клуб «Пеликан» объединял финских борцов за независимость, которые в гражданской войне 1918 г. влились в ядро «белых», с финскими социалистами, позднее принадлежавшими к ядру «красных», а также шведскими «активистами», которые в войне с Россией хотели выступать на стороне Германии, чтобы создать романтическую Северную империю — с включением Финляндии и Прибалтийских стран. Кроме того, в этой среде вращались прибалтийские борцы за независимость, буржуазные или социалистические (как Кескюла), стремившиеся оторвать свои страны от царской империи. Ну и, конечно, немецкие дипломаты, корреспонденты и агенты, работавшие на «разложение» Российской империи. Российская революция, и прежде всего большевистский переворот, привела затем к внезапному распаду этого разнородного объединения (см.: Paquet A. Von November bis November: Ms. Bl. 75 ff.). а также ряд других личностей, которые ничего не знали друг о друге (это тщательно обеспечивалось). Тем не менее бросаются в глаза некоторые совпадения по времени встреч и по их участникам. Так, личная встреча Парвуса с Лениным в сентябре 1915 г. состоялась незадолго до разговора с Кескюлой. Да и Парвус встречал Ленина в обществе Зифельдта, который, весьма вероятно, организовывал встречи и, по крайней мере, прикрывал их. Ленин, увидев своего старого соратника, заметно удивился, но не проявил недовольства и вошел с ним в квартиру. О том, что он после короткого спора отослал «Парвуса с поджатым хвостом», мы узнаем только из относившегося к советским временам отчета Зифельдта, который цитирует Ленина; сам он не присутствовал при этом{244}.

О горячих спорах во время встреч можно узнать из рассказа самого Парвуса — с той оговоркой, что у него в 1918 г., в свою очередь, были серьезные основания для камуфляжа{245}. А с кем Ленин не спорил? Да и без того обоим было ясно, что всякое прямое финансирование и любой открытый контакт принесли бы результат, обратный желаемому. Слишком сильно Парвус был ославлен в западной и российской прессе как «германский агент». И через два месяца после их встречи Ленин уже атаковал «г-на Парвуса» и его «Колокол», этот «орган ренегатства и грязного лакейства»{246}.

Но в октябре 1915 г., сразу после разговора с Лениным в Цюрихе, Парвус совместно с агентом берлинского Генерального штаба, коммерсантом Георгом Скларцем, основал свою копенгагенскую торговую импортно-экспортную контору для торговли с Россией в обход союзнической блокады — при непосредственном сотрудничестве с близким доверенным лицом Ленина и его представителем Яковом Фюрстенбергом-Ганецким, который переехал для этого из Швейцарии в Копенгаген и в качестве управляющего занялся оперативными делами{247}. В октябре 1915 г. солидный копенгагенский нотариус составил учредительный акт об основании «Торгово-экспортной компании A/S». Присутствовали д-р философии Александр Гельфанд, проживающий в Копенгагене, директор Георг Скларц, проживающий в Берлине, а также коммерсант Яков Фюрстенберг, проживающий в Копенгагене. На учредительский капитал подписались Гельфанд и Скларц — каждый по 40 000 крон; оба господина обязались продать каждый акций на сумму 10 000 крон из своей доли «в случае, если господин Фюрстенберг пожелает приобрести эти акции». Наблюдательный совет фирмы состоял из Гельфанда, Скларца и Фюрстенберга. Первый выступал в качестве председателя, последний — как управляющий.

Через широкомасштабные и крайне прибыльные трансакции этой торговой конторы, — а не посредством прямого перевода денег из секретного фонда германского имперского правительства, — видимо, и осуществлялась основная часть конспиративных связей и финансирования ленинцев вплоть до захвата ими власти в октябре-ноябре 1917 года.

6. Стокгольмские закулисные игры

Осенью 1916 г. Альфонс Паке, уже 35-летний, прибыл в Стокгольм в качестве корреспондента «Франкфуртер цайтунг». В те годы это был «важнейший пост для подслушивания и наблюдения за всем, что касается положения в России»{248}. В фельетоне, написанном в конце 1917 г., он назвал свою тамошнюю работу — на фоне революционных потрясений в Российской империи — деятельностью, имеющей мировое значение. 150 млн. читателей во всей Центральной Европе каждый день ждали его сообщений и корреспонденции. Паке писал про себя, что он, без сомнения, «поставщик новостей из России самый надежный… Как правило, и самый оперативный, хотя я и работаю как филолог». Ежедневно он прочитывал десять российских газет, и у него не хватало духа выбрасывать их, ибо «в этих мрачных кипах бумаги, в этих пергаментах» сохранялась «судьба колоссальной страны», перед которой он — «со всеми своими знаниями, интуицией и горестями» — стоял как перед матовым стеклом.

Время от времени его приглашал на завтрак посол, чтобы прощупать, не появились ли новые контакты. Но тщетно: «У меня ничего нет». Он сознательно держится подальше от болтунов, похвалявшихся своими выдуманными заданиями, и от авторов слухов, изобретавших «маленькие сенсации вроде мятежей и восстаний». А тот, кому всего этого мало, пусть потерпит «до того момента, пока мне не вздумается пригласить в свою провонявшую гуталином каморку посланцев, уполномоченных на тайные контакты»{249}.

В этих словах слышалось тихое торжество, они намекали на те тайные встречи, которые состоялись незадолго до того, в декабре 1917 г., в его стокгольмской квартире. Там представители пришедшего к власти большевистского режима — Вацлав Воровский и Карл Радек — впервые вели переговоры с уполномоченным германского правительства Куртом Рицлером о процедуре заключения перемирия.

Контакты с Раде ком и Воровским завязались у Паке много раньше. В день Вознесения (17 мая) он — явно под впечатлением от стремительного развития событий в России — начал вести «Политический дневник». Этот дневник начинался с воспоминаний о беседах, которые Паке в начале мая имел в Копенгагене и Стокгольме с «молодым социалистом Карлом Собельсоном-Радеком», оставленным там после секретной переброски ленинской группы из Швейцарии через Германию и Скандинавию в Петроград в качестве временного представителя{250}.

Радека, по-видимому, он знал, например, как редактора газеты «Бремер бюргерцайтунг» и как одного из самых неоднозначных представителей левого крыла СДПГ. К тому же в 1909 г. Радек в журнале СДПГ «Нойе цайт» опубликовал рецензию на путевые заметки Паке о путешествии по Сибири и Китаю{251}. Во время своей второй встречи в день Вознесения 1917 г. в Стокгольме они сразу заспорили и о «ли», которое Паке искал — и решил, что нашел, — в Китае, и о вероятности или невероятности революции в Германии.

Эти споры велись в стиле дружеского пикирования, о котором можно составить представление по записи в заново начатом дневнике Паке о том, как он заявил Собельсону-Радеку, что «является — благодаря своему аристократическому духовному труду — убежденным буржуа, с примесью европейского империализма»{252}. Так было положено начало долгой и довольно странной дружбе.

«Евреи! Всюду евреи!»

В начале лета 1917 г. в Стокгольме собрались делегаты международной социалистической конференции, цель которой состояла в зондировании возможностей заключения мира «снизу», но она так и не состоялась. В это же время в Петрограде обострились противоречия между Временным правительством и Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов. Во всех этих событиях для Паке — о чем свидетельствует его дневник — на первый план выдвинулось явление, которое постоянно занимало его на протяжении всей войны. Это «еврейский вопрос».

19 июня после чтения реакционной российской прессы (которая мгновенно облеклась в тогу либерализма) он констатировал, что та все острее разжигает ненависть к «немцам, евреям, другим инородцам». Но прежде всего она «ополчилась против большевиков, что сводится к походу против евреев, игравших поразительную роль в российском социализме, и предвещает — ни больше, ни меньше — всемирный погром»{253}. Псевдонимы ведущих фигур в Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов и в социалистических партиях Паке записывал и отдельно, указывая в длинном списке их настоящие, еврейские фамилии.

Перспективы конференции, с делегатами которой Паке беседовал каждый день, рисовались ему в мрачных красках (несмотря на сдержанную симпатию), хотя бы потому, что она стала бы «почти чисто еврейским собранием». Не только среди самих делегатов, но и среди попутчиков, сочувствующих и журналистов, составивших «обоз» конференции, были «в основном евреи». В разговорах с делегатами Независимой социал-демократической партии Германии Гаазе, Бернштейном и Каутским или с коллегами Паке Самуэлем Зенгером («Нойе рундшау») и Артуром Голичером («Берлинер тагеблатт») речь сразу заходила о «компрометирующе большой доле евреев, участвовавших в обсуждении вопросов европейского мира»{254}.

На довод Голичера, что перед лицом стравливания народов Европы ничего не остается, как добиваться «сознательной интернационализации евреев», Паке возразил, что проблема интернационализации уже, пожалуй, закрыта — благодаря сионизму и созданию «еврейского Ватикана» в Иерусалиме. Политически усиленный еврейский интернационализм, напротив, создаст угрозу для ассимилированных евреев, которые, вероятно, снова будут поставлены в рамки правового режима для иностранцев. «Такие страны, как, в частности, Англия, отвергнут претензии разветвленной международной группы, обладающей колоссальными связями и средствами принуждения»{255}.

Создается впечатление, что Паке какое-то время был буквально одержим этим вопросом. Просматривая свежие немецкие журналы по искусству и культуре, он также констатировал: «Евреи, всюду евреи!» Со всех концов Европы поступали тревожные сообщения: эксцессы в Лидсе, антиеврейские настроения во Франции, а в Германии травля военного ведомства (якобы находящегося под контролем еврейских поставщиков), которое распределяло скудные рационы, и «подсчет евреев» в армии — все эти признаки свидетельствовали, как он опасался, о том, что ярость народов Европы из-за войны когда-нибудь обратится на евреев. Сам он, кажется, тоже не остался безучастным и фиксировал свои противоречивые ощущения: евреи представляли тип людей, который он больше всего презирал, но с которым, как правило, мог найти общий язык{256}.

Паке, однако, по-прежнему придерживался мнения, что еврейство будет «для немцев естественным союзником»{257}. Вплоть до весны 1918 г. он вел в Стокгольме и Копенгагене с представителями еврейских организаций откровенные беседы о Палестине, которая в 1917 г. была завоевана британцами, и о независимой Украине как будущей «родине для евреев». Постоянным его собеседником был главный стокгольмский раввин д-р Маркус Эренпрайс, с которым он подружился и который, как предполагал Паке, являлся «скорее как бы тайным министром еврейской нации в ее широко разветвленных политических делах, чем раввином»[53].{258}

Обострение войны против Запада

В то время как перспектива «второй революции» в России благодаря радикализации советов рабочих и солдатских депутатов и движения за землю и мир приобрела отчетливые очертания, в очередной раз чрезвычайно обострился антагонизм в отношении западных военных противников.

Паке видел, что вступление Америки в войну и ее энергичное обхаживание Временного правительства в Петербурге диктуются уже страхом перед будущей «комбинацией Германия — Россия — Япония»{259}. Вести о последствиях союзнической блокады для жизни в Германии вызывали у него вспышки ожесточения: «непостижимая, бессмысленная, свинская ненависть к нам», по его мнению, диктовала поведение противников Германии. А потому: «Лучше смерть, чем отдать французам хотя бы пядь Эльзаса. Лучше убийство Франции»{260}.

И без того уже, казалось ему, мнимая «война демократии против автократии» кайзеровской империи, которую вели ее противники, есть чистой воды лицемерие. У президента Вильсона или премьер-министра Ллойд-Джорджа «больше личной аристократической власти, чем даже у российского императора»{261}. Вот почему Паке ожидал, «что война продлится еще несколько лет». В пользу этого, писал он, говорят «одерживаемые до сих пор победы центральных держав», даже если те еще не в состоянии быстро добиться окончательной победы в мировой войне. Растет рознь между народами, повсюду уже почти привыкли к тому, что идет война, а связанные с ней учреждения неудержимо разрастаются{262}.

При всей патриотической воинственности он также критиковал развитие событий в Германии, где после свержения Бетман-Гольвега власть в значительной мере перехватили военные из окружения Людендорфа. Шло четвертое военное лето 1917 г. В это время Паке был охвачен длившимся неделями «телесным и душевным недомоганием». Он мечтал о той минуте, когда «всякую мысль о политике, — она ведь есть только предпринимаемая слишком многими и слишком слабыми силами попытка играть роль самого Бога, своего и своих соотечественников», — он, наконец, скинет, «как изношенную одежду»{263}.

Большевистский переворот в России вселил в него новые силы. В дневниковой записи от 31 октября, в день Реформации, он отметил торжественный гул колоколов над городом, который «наполняет сердце движением и покоем»; сообщения о поражении Италии и доходящие из Англии мнения о том, что война продлится еще год, прокомментировал сухо: «Видимо, так и будет»{264}. Ибо на Востоке намечался решающий поворот. И Паке мог сказать словами Гёте: «И я присутствовал при этом»[54].

Тайные переговоры на квартире

Той же датой в стокгольмском дневнике Паке помечена явно добавленная позднее обобщающая заметка: «Время большевистского восстания в Петербурге. Частые обсуждения с Радеком, Гутманом, Ольбергом[55] и другими большевиками-меньшевиками. Донесения Рицлеру и подробные устные отчеты ему, на основе чего он составляет свои доклады в Берлин. — Договорился: встреча Р с Р [Радека с Рицлером] в четверг 8 ноября у меня на квартире. Но не состоится»{265}.

Таким образом, упоминаемые в дневнике обсуждения состоялись еще до большевистского восстания 7 ноября (по европейскому календарю). Если даты не перепутаны впоследствии, Альфонс Паке (по крайней мере, неофициально) был информирован о подготовке большевиками захвата власти; а через него об этом наверняка узнал и Курт Рицлер, которого в начале октября 1917 г. послали в Стокгольм для руководства и оживления деятельности германского посольства, касающейся России{266}.

Вопросы русской революции и возможности заключения сепаратного мира заслонили теперь все остальное. «Частые переговоры с большевиками и о большевиках», — записал Паке 27 ноября. Рицлер жаждал как можно скорее завязать с Воровским — временным посланником нового советского правительства — также и личное знакомство. Через 14 дней отношения были установлены. Паке торжественно протоколирует это событие как летописец, сознающий собственную всемирно-историческую роль посредника:

«8 декабря 1917 г. Субботний вечер. — Сегодня в моей квартире состоялась первая встреча для обмена мнениями о форме переговоров о мире и т. д. между представителями германского и российского правительств — по одному участнику: это действительный советник посольства д-р Курт Рицлер и (со вчерашнего дня) полномочный комиссар Совета российских народных депутатов по Скандинавским странам, большевик и инженер В. Боровский. Беседа… длилась с семи часов до без четверти восемь, В[оровский] после ухода Р[ицлера] остался еще на полчаса. Произвели друг на друга весьма хорошее впечатление. Хоть бы и дальше все пошло быстро и хорошо. Аминь, аминь»{267}.

То, что Боровский остался после ухода Рицлера, подтверждает доверительный характер отношений, выстроенных Паке. Форма, в которой он зафиксировал в дневнике это событие, также говорит о личной вовлеченности, явно выходящей за пределы чистой политики и дипломатии. По-другому обстояло дело с Рицлером, к которому Паке — более или менее официально — все же был прикомандирован и которому подчинялся уже целый год. Надо сказать, что и Рицлер — как отмечено в его дневнике (где записи делались куда более спорадически) — также воспринял приход Ленина к власти как «еще одно чудо для нашего спасения»{268}. Своего партнера по переговорам он однажды назвал даже «чудесным парнем», а Радек показался ему «трогательнейшим и одареннейшим», «абсолютно беззастенчивым, но весьма ловким и наделенным изрядным литературным дарованием», тогда как Боровский, который до недавнего времени работал инженером в немецкой электротехнической компании, произвел на него «впечатление честного и разумного человека»[56].{269}

Вместе с тем Рицлер предостерегал Берлин от «любых открытых проявлений дружественного взаимопонимания с Россией»{270}. И, будучи умнейшим последователем Макиавелли, как он сам чаще всего аттестовал себя в своих официальных высказываниях (чтобы замаскировать депрессивные и пораженческие нотки, пронизывавшие его дневники), он в докладной записке от 26 ноября не советовал связывать участь германо-российских отношений с сомнительной судьбой новых властителей. Он предполагал, что последние, видимо, в ближайшем будущем будут свергнуты, поскольку их хрупкий режим зависит от быстроты заключения мирного договора, который отвечает и германским интересам. Но дальнейшие отношения лучше выстраивать с новым правительством{271}.

Последующие контакты также были отмечены этой двойной игрой. Новая встреча состоялась уже 10 декабря на квартире Паке; третья — 14 декабря, и на ней в основном обсуждалось «место переговоров — Стокгольм или Брест?»{272} В действительности правительство рейха уже давно остановилось на прифронтовом городе Брест-Литовске. Петля постепенно затягивалась на шее большевиков, которых немцы считали обычными авантюристами, объектами германской подрывной политики.

Надо сказать, что субсидии большевистской партии в очередной раз резко возросли{273}. А предложения по кредитам и помощи, которые германское правительство поручило передать в Петроград через Рицлера, шли еще дальше. Фактически они уже свидетельствовали о далекоидущих планах экономического захвата и эксплуатации, реализация которых должна была начаться после утверждения мирного диктата в Брест-Литовске{274}.

Эти предложения о помощи, сделанные в ноябре—декабре 1917 г., не в последнюю очередь были обусловлены стремлением подвигнуть петроградское советское правительство на официальные переговоры с правительством рейха и блокировать все прямые контакты между представителями большевиков и немецкими социал-демократами, т. е. большинством рейхстага. Именно Рищтер, уже полный мрачных предчувствий возможного распространения революции на Центральную Европу, энергично саботировал все попытки подобных контактов.

Самая острая угроза в этом направлении исходила как раз от Александра Гельфанда. Во всяком случае он в эти недели пытался на свой страх и риск, выступая в двойной роли влиятельного представителя германской социал-демократии и посредника по связям с российскими революционерами, установить личные контакты между обеими партиями. Так, ему удалось убедить вождей социал-демократического большинства в рейхстаге обменяться официальными телеграммами с выражением солидарности с петроградским советским правительством и в декабре уговорить Филиппа Шейдемана отправиться в Стокгольм для переговоров с представителями большевиков. Главной их целью, вероятно, были новые шаги к созыву социалистической конференции по вопросу о заключении мира.

Парвус в первые недели эйфории от сознания власти всецело предоставил себя в распоряжение большевистского зарубежного представительства в Стокгольме и действовал — наряду с Радеком, Воровским и Ганецким — почти как четвертый член коллегии. Никто не знал, что через Радека, который в конце ноября уехал в Петроград, он направил Ленину личное прошение о возможности своего возвращения в Россию. Однако, когда Паке 15 декабря пришел на завтрак к Рищтеру с Парвусом, Шейдеманом и германо-шведским профсоюзным деятелем Вильгельмом Янсоном (втянутым в сеть секретных контактов), Рицлер уже незаметно перечеркнул завязавшиеся было отношения между большевиками и социал-демократами. Шейдемана нельзя было уговорить ни на поддержку проекта новой социалистической мирной конференции, ни на перенос переговоров из Бреста в Стокгольм.

Параллельная революционная акция

Широкомасштабные политико-стратегические планы Парвуса-Гельфанда — конечные цели которых, весьма вероятно, ему самому не были ясны — превзошли тем временем все расчеты как большевиков, так и германских социал-демократов или германского правительства. С характерной для него дерзостью он собирался создать собственную наднациональную организацию, которая носила бы как политический, так и публицистический, как разведывательный, так и коммерческий характер. Она должна была служить инструментом германско-русской мировой революции, движимой, как полагал Парвус, закономерностями социально-экономического развития и геополитических условий.

В данном контексте следует рассматривать тот факт, что Парвус во время встречи 15 декабря спросил Паке о его планах на будущее и, когда тот высказал пожелание как можно скорее оказаться в захваченном большевиками Петрограде, тут же задал ему вопрос, не собирается ли Паке написать об этом книгу[57]. Все знали, что в издательствах Парвуса высокие гонорары. Паке проявил заинтересованность{275}. На следующей встрече 12 января Парвус в общих чертах раскрыл ему свой план: «основание кр[упного] западно-восточного] телеграфного агентства». Паке предстояло отправиться не в Петроград, а сначала в Киев и Одессу, и оттуда слать свои корреспонденции{276}.

В записке Брокдорфа-Ранцау, написанной в конце декабря 1917 г., этот проект Гельфанда назван «информационной организацией с большим размахом», которая должна была работать как внутри России, так и вне ее: «Он [Парвус] задумал создать центр в Берлине для этого “Всеобщего пресс-бюро”, а затем организовать его филиалы в Стокгольме и Копенгагене. Он потребовал для этого четыре миллиона марок, заявив, что за эти деньги он сможет получать со всей России вплоть до Тихого океана надежные сведения, которые он, чтобы противостоять тенденциозным сообщениям Антанты, будет распространять по всему миру»{277}.

Однако, согласно планам Парвуса, этой организации надлежало действовать прежде всего в самой России. Начало было положено в декабре выпуском неожиданно возникшего журнала «Извне», первые номера которого содержали исключительно материалы, написанные самим Парвусом: их цель, как он объяснил Рицлеру, заключалась в том, чтобы «создать себе — минуя Ленина и Троцкого, а иногда и выступая против них — с помощью “унтер-офицеров” сильную позицию в России». Рицлер решительно поддержал этот проект, поскольку он был на руку его собственным замыслам. В конце концов, полагал он, может получиться так, «что нам вскоре будет выгодно найти для нашей организации в России более широкую базу поддержки, чем ленинская». И в этих целях Парвус (к которому Рицлер в остальном относился довольно скептически и не сближался с ним) «безусловно» необходим{278}. Требование четырех миллионов марок было в течение нескольких дней одобрено германским правительством.

Щедрость и быстрота предоставления дотации наверняка во многом связаны с тем обстоятельством, что отношение Парвуса к большевистскому правительству, как он заявил Министерству иностранных дел и Брокдорфу-Ранцау, претерпело изменение в отрицательную сторону. Он, однако, ничего не сказал о личной подоплеке этой метаморфозы: дело было в том, что Радек сообщил ему о решительном отказе в разрешении вернуться в Россию. Партия большевиков не может допустить, велел передать Ленин, чтобы за «дело революции» брались «грязными руками»[58].{279}

Оскорбительная формулировка едва ли была случайной: Ленин внутри партии все еще отбивался от критики в адрес своего доверенного лица Фюрстенберга-Ганецкого, замешанного в связях с Парвусом^ да и вообще — не только в стане противников, но и в рядах союзников, левых эсеров, все громче звучал предъявлявшийся большевикам упрек в том, что они состоят «на службе германского империализма». Кроме того, Ленину наверняка было известно, что Парвус собирался вернуться не как частное лицо и лояльный член партии, но как соратник и солидный соперник, который благодаря своим средствам, связям и талантам мог бы собрать вокруг себя новую демократическую социалистическую оппозицию.

Разочарования и размолвки

Скоропалительный поворот в сторону отторжения претерпела и позиция Паке в отношении большевистского режима и его представителей. В ходе долгой дискуссии с Рицлером, Воровским и Ра-деком (после возвращения последнего из Петрограда) он констатировал: «Эти люди буквально опьянены властью». Радек совершенно откровенно провозгласил «террор с гильотиной» и похвалялся не только полумиллионом вооруженных рабочих, на которые может опереться советское правительство, но и полумиллионом революционных немецких, австрийских, венгерских и других военнопленных, готовых образовать по всей России свои комитеты и перейти на сторону большевиков. Он утверждал, что и промышленное производство снова начинает регулироваться простым способом: фабричные комитеты вступают в прямые отношения друг с другом и используют государственные советы народного хозяйства «как своего рода производственную биржу». Между прочим, оказалось, что в Финляндии и на Украине социально-революционные импульсы значительно преобладают над национальными устремлениями. Самое главное сейчас состоит в быстром заключении «сепаратного мира» (так, по крайней мере, передает Паке, цитируя Радека, хотя понятие «сепаратного мира» было под запретом в речевой практике большевиков). Советское правительство будет вести переговоры в Бресте «ясно, четко, по-деловому»{280}. Паке записал все это с нескрываемым скепсисом.

В январе он разговаривал с первыми беженцами из Советской России, которые рассказывали «странные вещи… о нищенском положении образованных людей и офицеров»{281}. И провокационное поведение большевистских представителей в Брест-Литовске в очередной раз пробудило в нем инстинкт национального самолюбия. Теперь он увидел опасность, грозящую не только отечеству, но и всему Западу. В ходе знаменитого спора Троцкого с генералом Гофманом его симпатии, во всяком случае, снова четко разделились: «Брест показывает, что мы должны защищаться против сильного натиска с востока, против анархистских идей освобождения мира. Этот социализм бесплоден и чреват лишь нигилизмом. Сегодняшняя Россия — это азиатский слон, на котором скачут два цюрихских приват-доцента — Ленин и Троцкий. Натиск этих идей в Бресте можно уподобить… вторжению гуннов в Европу — на них следует ответить какому-нибудь генералу. Лишь новый Оттон Великий может защитить Европу — все наше драгоценное древнее очарование, наши соборы, сложенные из камней, взятых из почвы, наши музеи, наши книги, наши искусно выстроенные города…» Большевизм, считает Паке, есть не что иное, как полевевший «русский православный фанатический империализм», воскресший «в ленинских притязаниях на завоеванные немцами области»{282}.

Паке развивал этот тезис и позднее, в дискуссии с Воровским, который, в свою очередь, указал на все более откровенные планы германской стороны поставить под свой контроль все западные области прежней Российской империи. Это обвинение, однако, неожиданно трансформировалось в предложение, удивительно созвучное пропагандируемой Паке идее культурной миссии Германии, — данный мотив постоянно всплывал не только у Воровского. Вместо аннексий и наживания врагов Германской империи следовало бы продемонстрировать на Востоке свое превосходящее экономическое и цивилизаторское влияние, подобно тому как англичане продемонстрировали его бурам в Южной Африке{283}.

На встрече Паке с Гельфандом 18 января речь едва ли шла о заказанной книге, там обсуждались далекоидущие планы Парвуса, которые теперь всецело соответствовали взглядам Паке. Парвус пояснил Паке, что его журнал является инструментом, «с помощью которого он стремится обращаться к людям за спиной большевиков, поощрять индустриализацию, спасать банки от поспешных наскоков комиссаров». Конечная цель его труда состоит в «сотрудничестве России, Германии и Турции на основе социализации»{284}.

Тем не менее Паке и Рицлера на завтраке в конце января обуревали довольно тяжелые предчувствия. Возможно, современные события представляют собой лишь начало общеевропейской катастрофы после трех с половиной лет войны, и теперь Германии из-за революции придется пройти через Кавдинское ущелье[59]. Огромные массы политизированных граждан найдут бессмысленную гибель, ибо и революция не принесет долговременного мира. На противоположном полюсе стоит громадное влияние промышленников и военных. Людендорф мог бы, «пожалуй, выиграть войну для Германии», но вот-вот «проиграет ее политически». Партия патриотов переживает колоссальный приток, как, впрочем, и партии переворота. И эти интеллектуалы видят себя раздавленными между ними: «Когда же мы снова будем писать наши книги?»{285} Мрачное развлечение доставляли им, по крайней мере, фотографии из Бреста. С одной стороны — подтянутые кайзеровские офицеры и дипломаты, с другой — «группа чернобородых хитрых еврейских господ в толстых меховых шубах как представители России, некогда великой и святой»{286}.

С особым удовлетворением они отметили самые последние разоблачения в «Пти паризьен»: речь шла о деньгах, которые Германия платила большевикам. Если Рицлер (через которого, видимо, и проходила львиная доля этих денег) полагал, что достаточно будет, пожалуй, «холодного опровержения», то Паке превзошел его предложением объявить эти сообщения «ничего не стоящими “из-за их неполноты”»{287}.

II. Мировая война и революция

1. От мировой войны к гражданской

В феврале — марте 1917 г. русская революция, которую так часто призывали, действительно разразилась, и в немецком стане вскоре поняли, что это не та революция, которую готовили, а чуть ли не ее противоположность. В принципе можно было бы изобразить восстание в российских городах как триумф германского оружия. Ведь в «войне на истощение» с обеих сторон давно рассчитывали на подобные внутренние катастрофы в противоборствующих державах, причем даже в большей степени, чем на развал их фронтов. В эту картину, разумеется, вполне вписывалась надежда, что царская империя начнет слабеть первой.

Однако образование Временного правительства из представителей тех буржуазно-либеральных сил и партий, которые уже давно стали организационным центром военных усилий России, не давало повода для чрезмерного оптимизма, к тому же на фоне намечавшегося вступления в войну Соединенных Штатов. Россия стала теперь республикой и тем самым присоединилась к фронту демократий, противостоявших «самодержавию» вильгельмовского рейха. «Престиж Германии подорван в России», «Россия будет ковать новое оружие» — статьи с подобными оптимистическими заголовками выходили в Лондоне, Париже и Нью-Йорке. 16 апреля газета «Форвертс» с разочарованием констатировала, что власть в России захватили «ультрапатриоты» буржуазной оппозиции, использующие голодные бунты, чтобы с новой силой продолжить войну. А консервативная газета «Кройц-цайтунг» заявила, что в сущности следует «говорить об английской революции на российской земле»{288}.

С тем большими надеждами читались сообщения о продолжающейся радикализации массового движения в России, которое вскоре породило собственные политические органы — возникшие в 1905 г. «советы» рабочих и солдатских депутатов. «Берлинер тагеблатт» с явным удовлетворением цитировала сообщения английских корреспондентов о том, что на петроградских улицах развеваются красные флаги и повсеместно раздаются призывы казнить царское правительство, передать землю крестьянам и немедленно начать мирные переговоры{289}.

Внимательно следили и за возвращением из эмиграции различных групп российских социалистов. Немецкая общественность не была ознакомлена с обстоятельствами поездки Ленина в «пломбированном вагоне», но тревожные газетные шапки — например, в парижской «Матэн» — уже кричали об «эмиссарах кайзера», привлекая внимание публики к лагерю большевиков, до той поры считавшемуся маргинальным. Одобрение вызывала прежде всего большевистская агитация в российской армии, причем архибуржуазная газета «Мюнхенер нойесте нахрихтен» с нескрываемой симпатией констатировала, что «люди из окружения Ленина [способны] оценить реальную ситуацию и понимают, что свобода и социалистический прогресс не могут водвориться в России без немедленного заключения мира»{290}.

Этот благожелательный тон задавался ведомством военной прессы как свидетельство официального оптимизма. Внутри, в центре власти, атмосфера была несколько иной. Дневники Курта Рицлера производят сильное впечатление, передавая то колоссальное напряжение, с которым ведомство рейхсканцлера следило, переходя от страха к надежде, за развитием кризисной ситуации, а она, как казалось весной 1917 г., вот-вот могла перекинуться из России через Францию (где пало правительство Бриана и в войсках вспыхивали мятежи) на саму Германию:

«Положение внутри страны крайне опасное. Голод, беспорядки, отсюда требования соц[иал]-дем[ократов] во внутренних делах — к сожалению, не без примеси шантажа и кивков на Россию… К тому же с другой стороны слышны яростные вопли всех консервативно настроенных военных… Если начнется голод, причем одновременно с заключением мира, мы получим ситуацию, которая — затянись она подольше — неминуемо приведет к революции» (28 марта). — «Свободная Россия станет огромной опасностью в будущем — через пару десятков лет она обретет ужасающую силу» (1 апреля). — «Несчастный немецкий народ… Если война продлится до осени, то неслыханное в мировой истории напряжение всех сил завершится катастрофой, которая по трагизму, незаслуженности и ужасу превзойдет все, от чего когда-либо приходилось страдать народам… Если же до осени удастся добиться сносного мира, это будет величайшая победа одного народа над другим, да и над самим собой!» (10 апреля). — «Если бы у нас теперь хватило духу Разгромить Россию! Тогда мы смогли бы обеспечить себе существование на целое столетие!» (16 апреля). — «Сообщения о/российской армии звучат так, что с трудом можно представить, как такая армия способна устоять перед предложением перемирия. Надеюсь, оно будет предложено» (25 апреля)[60].

Действительно, правительственный и конституционный кризис, завершившийся в июле 1917 г. смещением Бетман-Гольвега, стал результатом объективных противоречий в германской военной политике и постоянно меняющегося влияния политических сил и институтов, но вместе с тем и выражением подспудного нарастания пораженческих настроений, социального недовольства и демократических устремлений в широких слоях населения. «Брюквенная зима» 1916–1917 гг. на долгое время подорвала доверие к руководству страны, а неограниченная подводная война и вступление в войну США способствовали новой эскалации мировой войны, сопряженной с ростом человеческих жертв, конца же ей не предвиделось.

Однако поначалу кризис вылился в новое неустойчивое равновесие между слабеющим правительством и большинством в рейхстаге, последнее же, вместо того чтобы решиться на реальную демонстрацию своей силы и настоять на введении в стране парламентской системы, создало собственный орган — «межфракционный комитет». Но ироническое название комитета — «интерсовет»[61] — показывало, насколько сильно фактическая ситуация в Германии отличалась от российской. Отколовшиеся от социал-демократического большинства и объединившиеся в НСДПГ (Независимую социал-демократическую партию Германии) силы абсолютно не были способны на инициативу революционного характера — что и отразилось в их почти наивных ссылках на события в России{291}.

Спонтанное и организованное пораженчество

Надо сказать, что в листовках, призывавших весной 1917 г. к забастовке, подобные отсылки к российскому примеру встречались весьма часто. Так, в одной лейпцигской прокламации говорилось: «Яркий пример подают российские рабочие, опередившие вас. Ступайте им вослед и делайте то же самое. Из прусско-германского мрака — вперед к сияющей свободе народа». Листовка, выпущенная во время апрельской стачки в Берлине, требовала от германского правительства, со ссылкой на прокламации Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, соответствующего заявления о «готовности к немедленному заключению мира при отказе от любой явной и скрытой аннексии». В перечне политических требований содержался также призыв к предприятиям и профессиональным группам «направлять представителей для формирования совета рабочих». Берлинская газета «Бёрзен-курир» от 20 апреля 1917 г. возмущенно прокомментировала: «Хотят, значит, действовать по-русски!»{292}

Еще сильнее событиями в России были потрясены войска на Восточном фронте. В сводке Военного министерства от 13 апреля сообщалось: «Из одной восточной дивизии докладывают: по мнению агента, осуществляется пропаганда немедленного Заключения мира и присоединения к российской революции. В дивизии уже циркулируют листовки, доходящие до таких крайностей, как предложения больше не стрелять в русских и не подписываться на военные займы»{293}.

Из воспоминаний, собранных главным образом историками ГДР, выросла целая эпопея о массовых германо-российских братаниях. Они действительно имели место весной 1917 г. на многих участках Восточного фронта, и самое позднее осенью, до и после захвата власти большевиками, это привело к широкомасштабному Разрушению линии фронта. Однако канонизированные фотографии солдат, танцующих на льду, несколько вводят в заблуждение. Ибо какими бы спонтанными и искренними ни были солдатские контакты через линию фронта, они так и не выходили из-под власти закона войны — или уже закона гражданской войны.

В самом деле, германские военные власти, в свою очередь, энергично старались с помощью активной пропаганды играть на усталости от войны в среде российских солдат и заключать неофициальные перемирия. В этом им содействовала окопная пропаганда большевиков — даже если они то тут, тот там обращались с соответствующими призывами к немецким и австрийским солдатам. Вообще говоря, «сотрудничество» германской и российской революционной пропаганды имело место уже в лагерях военнопленных в Германии, где в 1915 г. начали делить военнопленных по национальностям и обрабатывать их с помощью эмигрантских групп — среди которых были и большевики{294}.[62]

От революции к инволюции

Претензий фронтовиков, возвращавшихся побежденными с войны, опасались правительства всех участвовавших в войне держав. И опасения эти были справедливыми: ленинский лозунг о превращении мировой войны в гражданскую, который пока еще считался сектантским, стал в России в 1917 г. — без содействия большевиков или с их помощью — социальной и политической реальностью. Однако обращенный внутрь реваншизм мог явить всю свою мощь лишь в том вакууме, который образовался после свержения царизма в таком зависимом от государства обществе, какое существовало в Российской империи. В этом смысле я в другом месте назвал катастрофические события лета и осени 1917 г. в России процессом «инволюции»{295}.

Только большевики были готовы оседлать тигра «социальных стихийных сил» (о которых часто говорил Ленин), иными словами, одновременно и разжигать этот процесс, и контролировать его. Взяв курс на бескомпромиссную оппозицию и отказ в лояльности новым органам демократической республики, о чем говорилось уже в «Письмах из далека» и затем в «Апрельских тезисах», Ленин в день своего прибытия на Финляндский вокзал перешел Рубикон, двигаясь к совершенно иной революции — о которой до сих пор даже не заговаривали среди радикальных социалистов.

Теоретическую базу этой смены перспективы Ленин заложил в своей работе «Империализм как высшая стадия капитализма», которая, надо сказать, к моменту его прибытия в Петроград еще никому не была известна. В серии дальнейших брошюр и статей он с весны до осени 1917 г. углубил предложенный им радикальный поворот. По его мысли, империалистический «военный капитализм» создал материальные предпосылки для «военного социализма», который позволяет перескочить историческую фазу развитого буржуазного общества и перейти одним скачком (разумеется, рискованным) прямо к диктатуре пролетариата. России как «слабейшему звену» мировой империалистической системы суждено возглавить все угнетавшиеся империализмом нации, если ей удастся сопрячь средства и методы государственно организованного военного хозяйства с революционным демократизмом пролетарских масс[63].

Дальнейшая метаморфоза марксистской гносеологии, реконструируемая ex post[64] из его философских тетрадей, вылилась в своего рода гегельянское обострение и достигла высшей точки во фразе: «Следовательно, никто из марксистов не понял Маркса 1/2 века спустя!!» Только теперь Ленин всецело проникся идеей, «что “практика” — единственный истинный критерий того, является ли политика правильной или ложной». Так полагает Роберт Сервис, утверждающий, что Ленин тем самым «нашел обоснование того рискованного, первопроходческого подхода к политике», который его отличал{296}.

От мировой войны к гражданской

В своей основе стратегия Ленина, которую он мог применять лишь постепенно, состояла в продолжении политики «революционного пораженчества» и гражданской войны — в том числе и главным образом против молодой демократической республики. Требование немедленного «мира» было поэтому не менее демагогическим и тактическим, чем требование «хлеба» и «земли» (которая, согласно его собственным программным установкам, должна была принадлежать вовсе не крестьянам, а государству).

В несравнимо более кровавой форме, чем при свержении царизма в феврале — марте 1917 г., большевистский лозунг «повернуть штыки» воплотился в убийствах офицеров в апреле — мае 1917 г.; «борьба за собственное поражение» завершилась катастрофическими отступлениями и провалом наступления Керенского в июне-июле. Сотни офицеров, расстрелянных, утопленных и растерзанных красными матросами и солдатами, давно уже не имели дворянского происхождения, это было молодое пополнение в офицерском корпусе — выходцы из буржуазных семей или свежеиспеченные армейские комиссары, которые нацепили республиканский триколор и хотели повести свои части (нередко под красными знаменами) в «последний бой» за справедливый мир.

Концепция революционной оборонительной войны, которую отстаивали А. Ф. Керенский и комиссары советов рабочих и солдатских депутатов, была вполне логичной, после того как на российское предложение о мире в апреле 1917 г. адекватного ответа с германской стороны не поступило. «Революционную оборонительную войну», разумеется, предусматривал и Ленин на случай победы собственной партии, а Гражданская война 1918–1920 гг. велась им даже под лозунгом «отечественной войны» против интервенции союзников. Политика Временного правительства (во всяком случае после смещения либерального министра иностранных дел Милюкова из-за его склонности постоянно выдвигать притязания на Константинополь) также была весьма далека от шовинистических завоевательных целей и следовала скорее иллюзорной интернационалистической стратегии. По образцу французских якобинцев революция должна была защищать себя штыками против интервентов, а все оккупированные земли и народы следовало освободить, чтобы в конце концов благодаря умеренному поражению усилить революционное брожение в Германии, что всегда связывалось с предложением мира без аннексий и контрибуций. Естественно, речь шла также и о восстановлении «революционной дисциплины» в армии и авторитета демократического государства в России.

Ленинская пропаганда (рука об руку с германской фронтовой пропагандой) развенчала эту политику революционного наступления как продолжение завоевательной войны на службе у капитала Антанты и тем самым как измену родине, что вместе с тем явилось также прямым ответом на обвинения правительства Керенского, которое, в свою очередь, клеймило Ленина со товарищи как «германских агентов».

Если миллионная армия, загнанная в окопы и гарнизоны после первых неудач наступления, разложилась естественным образом или перешла в состояние открытого или скрытого мятежа, то у этого были иные, более веские причины, широко использовавшиеся большевистской пропагандой, но никак не порожденные ею. Стихийные захваты земли крестьянами в деревнях и поместьях, начавшийся развал внутреннего товарообмена, блокада транспортных и коммуникационных средств страны и, наконец, волна сепаратистских акций на национальных окраинах летом 1917 г. — все эти факторы, вместе взятые, подорвали государственный авторитет и порядок и привели к неудержимой «инволюции» Российской империи.

Средства революционного производства

То, что пропагандистская атака большевиков летом 1917 г. финансировалась значительными суммами германских денег, не было, надо сказать, просто одним из слухов. Уже 1 апреля 1917 г. Министерство иностранных дел Германии ходатайствовало о выделении «на политическую пропаганду в России» очередных 5 млн. марок, которые немедленно были отпущены и, по-видимому, утекли в основном к большевикам{297}.

Во всяком случае, налицо тот факт, что партия большевиков, еще в марте 1917 г. едва насчитывавшая 20 тыс. активных членов, через несколько недель и месяцев после этого создала организационный и издательский аппарат, который успешно справлялся с притоком новых активистов из гарнизонов и фабрик и едва ли мог содержаться на партийные взносы. Уже в феврале партия за четверть миллиона рублей приобрела новую типографию{298}. В середине мая в Петрограде к ней была прикуплена типография «Труд», имевшая современное оборудование{299}. «Правда», центральный орган партии, наращивала свои тиражи, доходившие до сотни тысяч экземпляров ежедневно. Еще более важную роль играли «Солдатская правда» для гарнизонных войск, «Голос правды» для матросов и «Окопная правда» для фронтовиков — эти газеты печатались и рассылались тиражами в несколько тысяч экземпляров, так что теоретически каждая рота получала по экземпляру. В целом партия в июле 1917 г. располагала уже 41 газетой, которые выходили на нескольких языках ежедневным общим тиражом в 320 тыс. экземпляров, не считая массы брошюр, листовок и плакатов по любому актуальному поводу{300}. Никакая другая российская партия не располагала таким боеспособным пропагандистским аппаратом. И если приписывать большевистской агитации действие, усиливавшее и оправдывавшее стихийные массовые настроения, то публицистически сдержанные выступления партии за свою победу в октябре-ноябре 1917 г. имели не менее решающее значение.

Большевики упорно отрицали свою готовность к «сепаратному миру» со странами Центральной Европы, но их лозунг перерастания мировой войны в мировую социалистическую революцию был поначалу чисто демагогическим — и скорее всего нашел действенный отклик в жестоко подавленных французских мятежах летом 1917 г. Реальность же представлял захват колоссальных территорий на востоке германской армией, которая еще была/далека от разложения, а после провалившегося наступления Керенского в июле 1917 г. укрепилась еще больше и готовилась к новому, решающему наступлению на фронтах на юге и западе Европы. Поэтому было ясно, что в случае продолжения мировой войны большевикам придется выбирать себе другое гражданство, как только они захватят власть, которая в октябре после неудавшегося путча генерала Корнилова действительно «валялась на земле»{301}.

Опровержения и публичные извинения

В дискуссиях 1917 г. Ленин и его соратники с примечательным возмущением отвергали обвинение Временного правительства в том, что они получают «германские деньги» и являются «агентами германского правительства» (хотя это разные вещи). Сравнивая ведущееся против них тщательное расследование с «процессом Бейлиса» в 1913 г. или клеймя его как «дрейфусиаду», они чернили своих обвинителей из рядов социалистов и еврейского Бунда, называя их орудиями антисемитского «черносотенного» заговора, о чем вообще не могло быть речи. По сути самого дела они ограничивались простыми контрвыпадами и сдержанными половинчатыми опровержениями.

Когда в июле Временное правительство выдвинуло официальное обвинение против партии большевиков и Ленин скрылся в Финляндии, в короткий период паники был собран материал для защиты на процессе о государственной измене. Частично сохранившиеся телеграммы, которыми обменивались Стокгольм, Копенгаген и Берлин, показывают, с какой личной доверительностью поддерживали друг друга все участники (включая компаньона Парвуса и агента Верховного главнокомандования Георга Скларца). В одной приписываемой Радеку, но скорее всего совместно сочиненной заметке в издаваемом ими на немецком языке стокгольмском корреспондентском бюллетене «Корреспонденц-Правда» уже в конце июля в крайне двусмысленной форме приводились возражения на обвинения.

Согласно этой заметке, у партии сложилось «единое мнение» о ренегатстве и социал-шовинизме Парвуса-Гельфанда. А потому все большевики отказались от работы в его копенгагенском исследовательском институте. Ганецкий, прибыв в Копенгаген, лишь потому принял предложение Парвуса сотрудничать в его торговом предприятии, что он «1. считал Парвуса лично честным человеком (и считает до сих пор), 2. благодаря этому получил возможность не только содержать свою семью, но и основательно поддерживать польскую партийную организацию в российской Польше». Фактически он действовал «против политики Парвуса». Что же касается большевиков как партии, то никто «не получил ни единого гроша на какие бы то ни было политические цели». А Парвус «и не делал им никаких подобных предложений».

Мало того — заметка подтверждала, что Гельфанд никогда не был агентом ни германского, ни австрийского империализма. Ленин видел основание шовинистической военной политики бывшего товарища в его деловой хватке. Ганецкий же считал, что истоки политики Парвуса коренятся в ложной теории социализма. Только история покажет, «кто был прав в своем суждении о человеке Парвусе: Ленин или Ганецкий»{302}. Это не только полуоправдание Парвуса. Текст в поразительно хладнокровной манере намекал на то, что «личная» позиция Парвуса во всяком случае более совместима с позицией большевиков, чем позиция правящих «социалшовинистов», т. е. эсеров Керенского и меньшевиков.

Парвус немедленно отблагодарил апологетической брошюрой «Мой ответ Керенскому и Ко.», вышедшей большим тиражом на нескольких языках, в которой демонстративно поддержал политику большевиков. Последние, по его словам, чувствовали себя поставленными вне закона с помощью сомнительных обвинений, тогда как «английские, французские, американские деньги развращают государство, экономически закабаляют империю, порабощают ее политически». Ленин постоянно отказывался принять что-либо из «находящихся в моем распоряжении средств… и в качестве подарка, и в качестве займа», а «денежный оборот с Фюрстенбергом носил чисто коммерческий характер и происходил в Копенгагене открыто, на глазах у всех»{303}.

Параллельные связи

В действительности структура связей, возникших во время войны между германскими инстанциями и представителями большевиков, была, видимо, куда сложнее и разветвленнее, чем это описывалось до сих пор.

Так, например, важную самостоятельную роль, вероятно, играл Густав Майер, который в качестве «независимого наблюдателя» по поручению Министерства иностранных дел (по его же заданию он до этого действовал в оккупированной Бельгии) в июне 1917 г. был послан в Стокгольм. Майер, еврейски-патриотически настроенный социалист-либерал и бывший редактор газеты «Франкфуртер цайтунг», контактировал в довоенные годы, особенноблагодаря своей работе над биографией Фридриха Энгельса, с ведущими деятелями германской и международной социал-демократии. Его завербовал один знакомый по имени Нассе, сотрудник Ромберга в швейцарском посольстве. Майер регулярно слал из Стокгольма отчеты, разрешал пользоваться своим «абсолютно не подозрительным адресом»: «Письма, рукописи, временами и денежные переводы должны были время от времени поступать ко мне по почте или через курьера, как правило женского пола, и храниться нераспечатанными, пока либо сам он [Нассе], либо уполномоченный им курьер не заберут их»{304}.

Вскоре Майер стал вести с Радеком, с которым был знаком и раньше, оживленные беседы. Во время неудавшейся стокгольмской мирной конференции один немецкий профсоюзный деятель предостерег Радека от контактов с Майером, поскольку тот связан с берлинским Министерством иностранных дел, но Радек холодно ответил: «Майер наверняка пишет в Министерство иностранных дел только о том, о чем бы он хотел, чтобы там знали»{305}. Затем он сам передал этот разговор Майеру. Такова была его типичная манера, столь же беспечная, сколь и умелая: намекать о своей осведомленности о секретных миссиях и связях собеседника и благодаря этой откровенности создавать атмосферу интимной доверительности.

В самом деле, Радеку удалось завлечь Майера в свои сети таким же способом, как в то же самое время и Паке. В письмах жене Майер восхвалял Радека, называя его «самой сильной духовной личностью, которую я здесь до сих пор встречал». Да и его мечтательная интонация напоминала интонацию Паке: «Как эти люди, включая мою собственную особу, благодаря ему [Радеку] всецело отдаются великим течениям эпохи… — это касается сегодня только еще восточноевропейских евреев и русских. Только у них еще сохранились в душе огромные просторы невозделанной целины, там, где у нас уже на протяжении многих поколений обработан каждый клочок земли, возделан каждый садик… а они, эти новые, молодые люди, для них сегодняшний мир, в котором у них нет места, обречен на гибель. Они видят очертания нового мира, который вырастает из войны и революций»{306}.

В июле Министерство иностранных дел поручило Майеру расширенную, «по-настоящему самостоятельную и масштабную миссию», предметом которой были «всемирно-исторические события, назревавшие на Востоке». Сразу после возвращения его с женой пригласили «в гости на чай семейства Радека и Ганецкого-Фюрстенберга в Неглингене». В этом фешенебельном предместье Стокгольма Фюрстенберг снял весной виллу (с помощью жившего там Улофа Ашберга, шведского главы кооперативного банка[65]). «После этого Радек и его жена проводили нас до ближайших ворот парка виллы, снятой на лето доктором Фрицем Варбургом, у которого мы должны были ужинать этим вечером. Теплым августовским днем супруги Варбург со своими детьми стояли… у входной калитки. Вот так, еще немного — и “коммунистический” интернационал прямо передал нас “капиталистическому”. По крайней мере, так оценили курьезную ситуацию… господин и госпожа Радек»{307}.

Вполне возможно, что в этом забавном анекдоте, записанном спустя тридцать лет и после двух мировых войн, содержался скрытый намек. Во всяком случае, Фриц Варбург — не только член известной гамбургской банкирской семьи, но и сотрудник германского посольства — был, по-видимому, тем человеком, который отвечал во время войны за «деловые» операции, осуществлявшиеся в Скандинавских странах и через них. С другой стороны, вилла в Неглингене, где жили семьи Ганецкого и Радека как иностранных представителей большевиков, все еще оставалась летом 1917 г. и стокгольмским адресом экспортно-импортной конторы, по заданию которой высланные из Копенгагена Ганецкий или его жена Гиза (работавшая главным бухгалтером) посылали в Петроград десятки телеграмм и переводов (перехватывавшихся Временным правительством). Они же в основном занимались нелегальной торговлей немецкими товарами, преодолевавшими продолжавшуюся блокаду и разные ограничения{308}.

Мавр и его дело

В мае сразу по прибытии Майер был представлен его знакомым Нассе также Карлу Мору[66] — и из тона, в каком оба разговаривали друг с другом, заключил, «что они наверняка раньше вместе работали»{309}. Между тем известно, что состоятельный швейцарский социал-демократ Карл Моор, который лично знал Ленина с 1913 г. и не раз содействовал ему при его переезде в Швейцарию в 1914 г. (поручился за Ленина перед властями, помог ему в предоставлении залога, а также нашел квартиру для его близкой знакомой Инессы Арманд), сыграл под кличкой «Байер» собственную и весьма многостороннюю роль в структуре германо-большевистских отношений в 1917–1918 гг. и после окончания войны.

Моор родился в 1852 г., он был внебрачным сыном офицера-дворянина немецко-австрийского происхождения и швейцарки. Его социалистические убеждения носили своеобразный характер и отличались страстным неприятием буржуазно-капиталистических западных держав. Отчет Моора о стокгольмской конференции весной 1917 г., адресованный венской придворной бюрократии, связь с которой он поддерживал так же, как и с берлинским Министерством иностранных дел, можно назвать почти трагикомическим в тех местах, где он эмоционально ратует за братание рабочих, которое «стремятся сорвать империалистические правительства и общественные круги Англии и Франции». За всем этим, писал он, стоит «смертельный ужас империалистических поджигателей войны во Франции и Англии, что международный пролетариат, сегодня разделенный и расколотый, все еще приносимый в жертву идолу капитализма ради его интересов, сможет снова найти общий язык в своих рядах»{310}.

В августе 1917 г. Моор — через Н. А. Семашко (будущего наркома здравоохранения) — предложил 230 тыс. марок (деньги, полученные якобы частным образом по наследству) стокгольмскому «заграничному представительству» большевиков для поддержки их международной пропаганды. Ленин из своей конспиративной квартиры в Финляндии, где он скрывался от Временного правительства, ответил подчеркнуто сурово: «Но что за человек Моор? Вполне ли и абсолютно ли доказано, что он честный человек? что у него никогда и не было и нет ни прямого ни косвенного снюхивания с немецкими социал-империалистами? Если правда, что Моор в Стокгольме, и если Вы знакомы с ним, то я очень и очень просил бы, убедительно просил бы, настойчиво просил бы принять все меры для строжайшей и документальнейшей проверки этого»{311}.

В действительности это следовало понимать только как настоятельное требование обеспечить отсутствие всяких компрометирующих «документов» при переводе денег. Во всяком случае, согласно опубликованным с тех пор документам Центрального комитета КПСС, эти почти четверть миллиона в конце лета 1917 г. попали к большевикам и, видимо, послужили для финансирования выпускавшихся в Стокгольме изданий, таких, как «Корреспонденц-Правда» и еженедельник «Боте дер руссишен революцион»{312}. Так или иначе, по-видимому, в эту солидную субсидию действительно влился личный капитал Моора. И позднее московский пенсионер Моор точно датировал свою личную финансовую ссуду большевикам, указал точную сумму и потребовал ее возврата[67].

Установлено, что Моор (он же «Байер») был тем человеком, который 15 ноября, всего за несколько дней до захвата власти большевиками, переслал в Берн, Ромбергу, призыв о помощи, полученный от Воровского: «Выполните, пожалуйста, немедленно ваше обещание. Основываясь на нем, мы связали себя обязательствами, потому что к нам предъявляются большие требования»{313}. На следующий день Ромберг телеграфировал: «Запрошенная финансовая помощь отправляется по надежным каналам наверх». А 28 ноября получил из Берлина еще одно указание: «…правительство в Петрограде терпит огромные финансовые затруднения. Поэтому чрезвычайно желательно, чтобы им выслали деньги»{314}. Затем в начале декабря были предложены (через Рицлера) и, очевидно, приняты 15 млн. из последней субсидии. С их помощью была проложена дорога к Брестскому перемирию.

Германская подрывная пропаганда

Параллельное действие большевистской и германской пропаганды среди солдат в окопах можно весьма наглядно реконструировать по ежедневным отчетам политического отдела IIIb Верховного командования «Ост» о ситуации на различных участках фронта на исходе лета и осенью 1917 года.

Возникает картина многостороннего, почти интимного общения между остатками обеих армий через линию фронта. Бывало, «солдаты и граждане свободной русской революционной армии» обращались под Барановичами с письмом к «товарищам монархического войска» и указывали им «в обходительной форме на ужасы войны и на вину монархов» с просьбой «позаботиться о скорейшем окончании войны»{315}. Но чаще германские офицеры-пропагандисты занимались обработкой солдат противника и констатировали: «Наши газеты принимаются с огромной благодарностью»{316}, — хотя бы из-за хронического недостатка информации и развлечений в русских окопах. Нарушая запреты, группы солдат и унтер-офицеров приходили в немецкие окопы и охотно рассказывали о невыполнении приказов открывать огонь, несмотря на частые угрозы физической расправы или расстрела со стороны собственных офицеров и боеспособных частей. Материальную связь между фронтами обеспечивала торговля бритвенными приборами, мылом, презервативами, часами или едой, сознательно поощрявшаяся германским начальством и — особенно в период перемирия — достигавшая значительных масштабов.

В отчетах от 9 ноября 1917 г., через день после большевистского переворота в Петрограде, говорится: «Насколько до сих пор можно понять, российские войска на фронте… еще не знают о событиях в стране. Наша пропаганда действует согласно приказу». 11 ноября с удовлетворением констатируется: «Борьба Керенского — Ленина в разгаре. Армейские комитеты и высокие чины в большинстве своем за Временное правительство. Войскам в отдельных частях строго запрещают проводить митинги; в большинстве случаев они узнавали о перевороте благодаря нашей пропаганде и с восторгом приветствовали его, с уверенностью ожидая заключения мира»{317}.

Переговоры о перемирии, которые начались в конце ноября на отдельных участках фронта, немедленно давали результаты. На больших пространствах они носили характер односторонней капитуляции. В «Иллюстрирте кригскроникдес Дахайм» («Иллюстрированной военной хронике журнала “Родина”») можно было прочитать: «Это случилось около 11 часов утра. Телефонист выскочил из своей будки и крикнул нам: “Мир! Боевое донесение: на российском плацдарме появились три белых флага. Русский оркестр играет, поднявшись на бруствер, русские офицеры подошли к нашему плацдарму, намереваясь вести переговоры о перемирии!” (…) И действительно: на всех опорных пунктах вывешены белые флаги; на взорванном мосту германские и российские офицеры ведут переговоры… “Мир! Мир!” Из блиндажей слышны веселые песни. Но среди них все громче и громче доносится отчаянно-упрямая песня, будто вернулись августовские дни 1914 г.: “Франция, ах, Франция, что же станет с тобою…”»{318}

Такой поворот в отчете (который, разумеется, обязан был морально поддерживать солдатскую стойкость) все же позволяет почувствовать неоднозначность ситуации.

Ленин как воплощение надежды

Однозначно положительную оценку захвата власти большевиками, почти без признаков озабоченности, содержали не только немецкие фронтовые донесения. Практически так же смотрела надело и рядовая общественность. Официозная газета «Норддойче альгемайне цайтунг», казалось, стремилась поупражняться в языке новой эпохи, сообщая под заголовком «Хаос в Петербурге»: «Достижение цели, ради которой боролся народ, а именно предложение немедленно заключить мир, лишить помещиков прав на землю, учредить надзор рабочих над производством и сформировать правительство советов рабочих и солдатских депутатов, обеспечено»{319}.

Газета «Форвертс» сравнивала создание Совета народных комиссаров в России с шагами, направленными на создание поддерживаемого парламентом правительства в Германии, и писала: «8 ноября принесло Германии первое парламентское, а России — первое пролетарское правительство. Новое германское правительство немыслимо без германской социал-демократической тактики, как и новое российское правительство обязано своим возникновением большевистским методам. Здесь — постепенное продвижение вперед, там — дерзкий скачок в кресла власти». Тактические различия между российской и германской социал-демократией следует, очевидно, «относить к неизбежным последствиям развития событий»{320}. Иными словами: вероятно, для России вполне правильным решением в данной ситуации являлось установление диктатуры «максималистов». «Максималистское правительство наводит порядок», — сообщила «Форвертс» 5 декабря. А через несколько дней Ленин был подробнее представлен читателям в биографическом очерке, заканчивавшемся словами: «В подобном характере нуждается теперь рабочий класс, если он желает, чтобы его исторические требования были выполнены»{321}.

Другое, часто встречавшееся оправдание захвата власти большевиками в систематически разработанном виде приводится в листовке «Россия — больной человек» политэконома и «катедер-социалиста» Люйо Брентано{322}. В ней Октябрьская революция предстает прежде всего как народное восстание, направленное против распродажи России англо-американскому капиталу, который в период Временного правительства для компенсации российских долгов получал в концессию целые области, равные по размеру «примерно величине Европейской России»{323}. Декреты большевиков «одним Ударом обесценили все залоги, вырванные друзьями-вымогателями у русского народа, когда он оказался в нужде»{324}. Это равносильно «социальному перевороту, по глубине далеко превзошедшему все перевороты, о которых повествует история»{325}. Хотя, по словам Брентано, все это принесет с собой разрушение собственного российского народного хозяйства, тем не менее и после свержения «максималистов» (Брентано, как и многие другие, считал это вопросом дней или недель) ни одно правительство в будущем «не отважится снова заковать российский народ в цепи, которые наложил на него иностранный капитал, овладев его природными богатствами»{326}.

Перемирие как упущенный момент

Начало переговоров о перемирии после того, как прозвучал неслыханный призыв петроградского советского правительства ко всеобщему миру, дало Германской империи, балансировавшей на острие ножа, колоссальное преимущество в мировом конфликте, и лидеры большевиков, конечно, это понимали. Они не только смирились с этим, но и обострили ситуацию односторонним отказом от всех союзнических обязательств, отказом от военных и довоенных долгов России, а также публикацией «секретного соглашения» о целях союзников в войне, что весьма усилило убедительность германской версии причин мировой войны.

Тут открывались весьма широкие перспективы. Большевики явно не побоялись бы, а, напротив, даже предпочли бы закрепить свою сомнительную власть внутри страны в рамках обширной, но в силу обстоятельств временной договоренности с Германским рейхом. Во всяком случае Зиновьев в середине февраля 1918 г. заявил в ходе полемики в ЦК: «Если говорить ретроспективно, то ясно, что надо было заключать мир в ноябре. (…) Стачки в Вене и Берлине нас слишком очаровали, и мы упустили момент»{327}.

Парвус-Гельфанд, который еще летом 1917 г. не исключал в отношении республиканской России Керенского чисто военного решения и обширной германской оккупации, в новом меморандуме от 18 ноября (в период его тесных связей со стокгольмским заграничным представительством большевиков) решительно выступил за принятие предложения большевистских народных комиссаров о мире. Это, по его мнению, повлекло бы за собой непременный «взрыв Антанты» в результате падения боеспособности французов и итальянцев и после сепаратного мира привело бы к тесной экономической кооперации с Советской Россией. Эта кооперация, в свою очередь, сделала бы центральноевропейские страны достаточно сильными, «чтобы противостоять Англии и Америке, в том числе и в возможной экономической войне»{328}.

Германское правительство и все еще действовавшее самовластно военное командование, однако, не были готовы воспользоваться благоприятным моментом. Людендорф твердил на всех углах: «Российская революция для нас не случайная удача, она явилась естественным и неизбежным следствием наших военных действий». Не меньше ограниченности и самодовольства демонстрировал новый статс-секретарь Министерства иностранных дел Кюльман в своем письменно зафиксированном докладе у кайзера 3 декабря, который читается как краткое обобщение германской политики революционизирования Востока:

«Разрушение Антанты и, как следствие, образование новых, благоприятных для нас политических комбинаций является важнейшей целью дипломатической войны. Российское звено стало слабейшим во вражеской цепи, а посему следует постепенно разомкнуть его и по возможности отцепить. На эту цель была направлена деструктивная работа, которую мы предприняли за линией фронта в России, в первую очередь в форме поощрения сепаратистских тенденций и поддержки большевиков. Лишь средства, которые постоянно текли с нашей стороны к большевикам по различным каналам и под меняющимися этикетками, позволили им создать их главный печатный орган газету “Правда” и существенно расширить первоначально узкую базу их партии. Большевики пришли теперь к власти; пока еще трудно сказать, сколь долго они у власти удержатся. Для укрепления их собственного положения им необходим мир; с другой стороны, и нам крайне выгодно использовать их, вероятно, недолгое правление, чтобы сначала добиться перемирия, а затем по возможности и мира. Заключение сепаратного мира означало бы осуществление желанной цели войны, разрыв отношений России со своими союзниками. От напряженности, которая не может не возникнуть в результате этого разрыва, будут зависеть потребность России в тесной связи с Германией и ее будущее отношение к нам».

Итак, уверял Кюльман, именно временный режим большевиков будет искать помощи у Германии. Следует и дальше идти навстречу российскому советскому правительству, «предоставляя крупный заем в обмен на соответствующие задатки в виде зерна, сырья и т. д.», и особенно помогать в «установлении порядка и восстановлении железнодорожного транспорта», правда, при участии смешанной «управляемой нами комиссии[68], которая должна будет контролировать весь товарообмен. При всем том, полагал Кюльман, необходимо по возможности оставить в стороне правительство в Вене{329}.

Доклад по сути был лишь ведомственной реакцией на директиву кайзера от 29 ноября, которая со всей серьезностью требовала «в случае, если в обозримый период времени дело дойдет до мирных переговоров с Россией, все же попытаться выяснить, не сможем ли мы вступить с Россией в своего рода союзнические или дружественные отношения»{330}. Союз с Советской Россией по предложению кайзера! Вот это да!

«Ясность» на Востоке, война на Западе

Проблема состояла в том, что все эти планы и проекты не содержали никакого представления о конечной цели, а возникали лишь как реакция на ход войны на Западе. Людендорф сразу после Октябрьской революции принял стратегическое решение добиться перелома весной 1918 г. с помощью большого наступления во Франции до прибытия американского подкрепления. Для этого ему нужны были на Востоке «ясные отношения… и быстрые действия»{331}. Продолжительные переговоры о мире с советским правительством не годились. Он желал немедленной оккупации прибалтийских областей и аннексии «польской пограничной полосы», сепаратных переговоров с украинцами и четкого диктата по отношению к большевикам, которых он считал марионетками, купленными на короткий переходный период.

Из позднейших размышлений Людендорфа о «ведении войны и политике» становится ясно, что это решение диктовалось давлением внутренних и внешних обстоятельств. Руководству Германского рейха приходилось ставить на карту всё, поскольку только перспектива быстрой победы смогла бы еще поддержать неустойчивый союз, поднять «подавленный дух народа» на родине и воспрепятствовать «упадку военной доблести» в германских войсках. Да и драматическое положение экономики уже не допускало, по его мнению, «выжидательных методов в ведении войны». В данной ситуации «недостающее продовольствие» для армии можно было бы получить «лишь на Украине». А для желательного полного «захвата России» не хватало, к сожалению, «сильной администрации из бывших царских элементов». Таково лаконичное описание ситуации при принятии решения зимой 1917–1918 гг. сточки зрения неудавшегося диктатора{332}.

Видно, как старания объединить все противоречащие друг другу цели уподобляются попыткам найти квадратуру круга. С одной стороны, войска на Востоке следует высвободить и перебросить на Западный фронт для участия в решающей битве. С другой, нужно изыскать необходимые для этого резервы продовольствия и сырья, которые можно получить только на Востоке, но для этого потребна широкомасштабная военная оккупация. С одной стороны, захват власти большевиками не мешало бы «использовать» для заключения сепаратного мира и расчленения России, а с другой — их надо заменить на надежные «бывшие царские элементы», которых уже почти и не осталось.

Бесконечной игре с противоречивыми возможностями еще больше способствовал тот факт, что с военно-исторической точки зрения положение центральноевропейских держав зимой 1917–1918 гг. было исключительно благоприятным. Германские войска глубоко вклинились во французскую (после осенних сражений) и итальянскую территории, продолжали продвигаться в глубь Балкан, Галиции, Прибалтики, а британский и американский флоты в ходе неограниченной подводной войны понесли тяжелые потери. Нилл фергюсон, который выставляет отличные оценки германским войскам по критериям чисто «военной эффективности» (типа «процент умерщвления» и т. п.), обобщает ситуацию парадоксальным образом: «Немцы проиграли войну потому, что почти уже выиграли ее»{333}. Только напряженным поиском баланса между возможностью и реальностью можно также, видимо, объяснить, почему на самом верху рейха дело доходило до таких горячих споров и истерических сцен именно перед началом переговоров в Бресте и одновременно с ними*. Винфрид Баумгарт даже считал, что «разнобой и половинчатость в германской восточной политике в 1918 г. (…) стали следствием январского кризиса в руководстве»{334}. Однако причиной кризиса в руководстве явилось абсолютное перенапряжение в ситуации, которая в военном отношении казалась все еще достаточно благоприятной настолько, что позволяла мечтать об «окончательной победе» (в случае скорейшего развала французского фронта), но в политическом отношении в результате завоевания власти большевиками не стала легче, а, скорее, еще больше запуталась. Перспективы и горизонты германской «мировой политики» в течение 1918 г. расширялись, тогда как реальные возможности действий неуклонно сужались. Гипертрофированные «планы относительно восточных пространств» явились прежде всего прямым результатом блокады и самоблокады на Западе.

Истерия у немцев и у Антанты

Колеблющимся и завышенным самооценкам германских политиков и военных в точности соответствовали панические оценки ситуации и перспективы в лагере союзников по Антанте, абсолютно уверенных в том, что захват власти большевиками был «германской революцией на российской почве». Начальник британского Генерального штаба Робертсон, например, был убежден, что сепаратный мир между немцами и большевиками перечеркнет все надежды на победу Антанты в 1918 г. — несмотря даже на прибытие свежих американских войск{335}. Меморандум маршала Фоша от декабря 1917 г. с гротескными преувеличениями рисовал опасность германского проникновения в Сибирь и на Дальний Восток{336}. Высланный из Петрограда в январе 1918 г. британский посланник Джордж Бьюкенен считал вопросом жизни и смерти противодействие угрозе заключения Брестского сепаратного мира, поскольку «русско-германский альянс после войны означал бы постоянную угрозу Европе и в особенности Англии»{337}. Меморандум французского министра иностранных дел в феврале 1918 г. также констатировал, что организационная перестройка России Германией представляет собой для будущего еще более ужасную угрозу, чем для текущего момента. Японское правительство даже не сомневалось, что после России Германия как колониальная держава проникнет в Китай, Монголию и Маньчжурию, а министр иностранных дел Гото предвидел образование биполярного мира, в котором Соединенные Штаты как атлантически-тихоокеанская морская держава будут противостоять Германии как евразийской континентальной державе{338}.

В январе, когда переговоры в Бресте переживали свой первый кризис, а большевики разогнали настроенное против них демократическое большинство избранного в декабре Учредительного собрания, представители Антанты в Петрограде — к примеру, американский посол Фрэнсис или офицеры британской разведки Сидней Рейли и Брюс Локхарт — все же попытались вступить в переговоры с советским правительством и своими контрпредложениями воспрепятствовать угрожающему заключению сепаратного мира. Обнародование «четырнадцати пунктов» Вудро Вильсона 8 января 1918 г. было в сущности продиктовано стремлением торпедировать заключение мира между Германией и Россией обещанием содействия в демократическом самоопределении и американской помощи в восстановлении страны.

Нарком иностранных дел Троцкий шел на уступки (по крайней мере, на словах). Время от времени он даже зондировал возможности возобновления военного сотрудничества Советской России с западными союзниками в случае поддержки Германией контрреволюции, правда, с явной целью использовать такую возможность в качестве жупела, чтобы улучшить свою позицию на переговорах в Бресте. В конечном счете стало ясно, что западные правительства отнюдь не готовы пойти на официальное признание узурпированной большевиками власти. Напротив, британской и французской сторонами еще в декабре 1917 г. были разработаны абсолютно анахронические, зафиксированные в секретных договорах проекты использования смутного времени и мировой войны для расчленения всей России на сферы полуколониальных интересов — и именно потому, что подобные планы, как им казалось, строили центральноевропейские державы.

На германскую сторону эти дипломатические интермедии не произвели впечатления, они скорее окрылили ее, побуждая развивать «планы относительно восточных пространств». И если тяжесть собственного положения она еще плохо представляла, то насчет затруднений партнеров по переговорам, большевиков, у нее сомнений не имелось.

2. Россия. Зимняя сказка[69]

В условиях продолжавшейся мировой войны более глубокое понимание побудительных сил и мотивов переворота в России едва ли было возможно. Вместо этого под знаменем дискуссий о целях войны в который раз на обсуждение выносились старые спорные научные вопросы, касающиеся России и российской истории. Разгоревшаяся в довоенный период борьба «школ» возобновилась уже в первых статьях военного периода, отличавшихся все более острыми полемическими преувеличениями, и достигла кульминации в интерпретации русских революций 1917 г., а также в выводах относительно немецкой восточной политики.

Во главе противников мирного соглашения с единой Россией стояли Пауль Рорбах и Теодор Шиман, к ним примкнул специалист по истории Средневековья из Тюбингенского университета Иоганнес Галлер, также остзейского происхождения. Исходным пунктом их рассуждений служил выдвинутый Шиманом и развитый Галлером тезис о том, что Российская империя в целом представляет собой искусственное образование и потому обречена распасться на свои «естественные исторические и этнические составные части» (как выразился Рорбах) — или даже подвергнуться принудительному расчленению{339}. Характеристика царской империи как тюрьмы народов сочеталась здесь с резко негативной оценкой великороссов и «московитов» как носителей российской государственности. Все прогрессивное и созидательное в истории России, по их мнению, было результатом германско-немецких влияний вплоть до самых последних времен.

Этих трех авторов ни в коем случае не следует причислять к представителям крайних реакционных кругов вильгельмовского рейха. С приверженцами «всегерманской» державной мировой политики они кое в чем сильно враждовали. И напротив, их взгляды соприкасались с национально-либеральными или социально-либеральными концепциями Срединной Европы, выдвигавшимися, например, Вальтером Ратенау или Фридрихом Науманом, а также противоречили пропаганде войны со стороны германской социал-демократии, пока речь шла о борьбе против «царского деспотизма».

Цели войны и мнения теоретиков

События весны 1917 г., казалось, блестяще подтверждали тезисы этих авторов о внутренне прогнившей царской империи. В самом деле, как с удовольствием констатировал Пауль Рорбах, «все те у нас, кого в России в насмешку называли немецкими неорусофилами, новыми друзьями России… в начале революции и при ее теперешнем развороте с тимпанами и фанфарами провалились на своем российском экзамене»{340}.

Имелись в виду не столько левые критики империалистических планов относительно «восточного пространства», сколько консервативный представитель противоположного академического и публицистического лагеря Отто Гётч. Действительно, его прогнозы о продолжении эволюционного развития и модернизации царской империи как будто были явно опровергнуты катастрофическими событиями. Однако Гётч в своей книге о России (1913) однозначно связывал подобные перспективы с условием, что «России будет обеспечен для этого… долгий период внешнего мира»{341}. Поэтому в начале 1917 г. он выпустил новое, переработанное и дополненное, издание книги. Гётч еще раз подтвердил свою основополагающую концепцию Российской империи как «компромиссного государства», которое в его сущностной культурной субстанции следует причислять к европейскому культурному кругу и которое само выполняет по отношению к своим русским и нерусским подданным европеизирующую функцию. С помощью осторожной коррекции своего чересчур этатистски-централистского взгляда на эволюцию России после 1905 г. Гётч попытался опровергнуть возражения критиков и подвести надежный фундамент под свои оптимистические ожидания на будущее — эпоху после мировой войны.

Политико-публицистическая позиция Гётча во время войны была, как уже отмечалось, нисколько не слабее, чем позиция его противников. Помимо того, что он занимал пост главного внешнеполитического комментатора в газете «Кройц-цайтунг», он работал в военном пресс-бюро, что давало ему, как и его балтийским оппонентам, доступ к самым высоким инстанциям в политике, экономике и армии{342}. Несмотря на то что Временное правительство демонстрировало союзническую верность Антанте, Гётч и после Февральской революции продолжал придерживаться своей российско-централистской ориентации. Поддержку украинского, прибалтийского и кавказского освободительных движений, стоявшую для Галлера и Рорбаха во главе угла, он считал недальновидной и вредной политикой. С тем большим вниманием он присматривался к дуализму, развивавшемуся между Временным правительством и Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов, и предсказывал, что крестьянская масса в России пойдет не за буржуазными либералами и социал-патриотами, а за радикальными социалистами, готовыми к заключению мира.

Вот почему захват власти большевиками в октябре — ноябре, этот «новый государственный переворот, который означал начало второй, главной фазы российской революции», оказался для Гётча не столь неожиданным, как для его конкурентов. И это при том, что большевистская программа «радикального социализма, уже переходящего в анархизм», едва ли представлялась ему многообещающей и уж точно не вызывала симпатий, да и для такой страны, как Россия с ее аграрным и патриархальным укладом, явно не подходила. Тем не менее Гётч рекомендовал германскому имперскому руководству вести предлагаемые советским правительством переговоры о заключении сепаратного мира с как можно более дальним прицелом. Даже если режим Ленина останется переходным явлением, а Россия через какое-то время превратится в «крестьянскую республику или крестьянскую монархию», мирный договор следует составлять с учетом долговременной перспективы, «будто мы… заключаем его уже с теми, кто придет на смену большевикам». Налицо исторический шанс добиться «взаимопонимания с Россией в отношении всей Восточной Европы и значительной части Азии», которое могло бы послужить «мостом к японской державе»{343}. Подобные идеи, не слишком отличавшиеся от кошмаров, которые снились западным политикам и генералам генеральных штабов Антанты, в очередной раз продемонстрировали имперский горизонт на первый взгляд более умеренной позиции Гётча и других поборников грандиозной германо-российской договоренности.

Политика Германского рейха с ее конкретными острыми противоречиями в конечном счете не следовала ни рекомендациям Гётча, ни советам Рорбаха, а пыталась комбинировать одну возможность с другой. Диктат Брестского мирного договора в отношении Советской России и параллельный договор с полуфиктивным правительством независимой Украины внешне соответствовали представлениям Рорбаха, который, однако, придавал большое значение фактической национальной независимости и развитию нерусских меньшинств. Киев в период немецкой оккупации и белого гетмана Скоропадского показался ему во время визита летом 1918 г. карикатурой на все, что он предлагал; им овладели горькие пораженческие настроения{344}. Упорное же следование германского правительства договорным обязательствам в отношениях с большевистским правительством больше отвечало линии, на которой настаивал Отто Гётч. Именно эта комбинация двух (или нескольких) разнонаправленных политик и привела к роковому «перенапряжению» германской восточной политики в заключительной фазе войны.

Россия. Зимняя сказка

Если оставить в стороне все споры о целях войны, всю пропаганду ненависти и культурную спесь, то именно годы мировой войны принесли с собой также новое, интенсивное обращение к той «духовной России», которую после рубежа веков только и начали по-настоящему открывать.

Так, Герман Кранольд в мае 1917 г. начал обзор русской литературы с жалобы на то, что события войны и революции «показали даже скептикам, что наше немецкое невежество в отношении российских дел еще более катастрофично, чем полагали до сих пор», и завершил рассмотрение солидного списка книг следующим замечанием: «Если он (неспециалист) хочет глубже проникнуть в своеобразную красоту русской жизни, русского боренья и насытиться ими, то ему следует отложить все ученые книги, запереть весь книжный хлам в несгораемый шкаф и взяться за великих русских писателей от Пушкина и Гоголя через Достоевского и Толстого до гиганта Тургенева»{345}.

В этой формуле содержится множество устоявшихся ассоциаций: что рассудком Россию не понять, тут надо искать душой; что любое знание о политике, экономике или обществе затрагивает лишь поверхность, под которой жила и бытовала подлинная, религиозная, исконная, описанная лишь ее писателями Россия; что лишь благодаря посредничеству ее великих умов можно вступить с этой страной и с этим народом в живые, обогащающие отношения.

Томас Манн в своих «Рассуждениях аполитичного» набросал широкую панораму немецко-русского «избирательного сродства», которое именно в войне раскрыло свое подлинное значение, указывающее на будущее: «Какое родство в отношении обеих национальных душ к “Европе”, к “Западу”, к “цивилизации”, к политике, к демократии!»{346} Отсюда он делает вывод о необходимости политического сотрудничества: «Нет! Если душевное, духовное должно и может вообще служить основанием и оправданием державно-политических союзов, то Россия и Германия подходят друг другу: их договоренность теперь, их связь в будущем являются с начала войны моим сердечным желанием и мечтой, и даже более чем мечтой: эти договоренность и связь станут всемирно-политической необходимостью, если… объединению англосаксов суждено стать долговременным»{347}.

В целом в «Рассуждениях» речь идет о том, что эта мировая война была самым экзистенциальным из всех испытаний, в которых «аполитичная» сущность Германии защищалась, противостоя окончательному уничтожению силами торжествующей демократии, литературы, цивилизации и политики Запада. Томас Манн закончил книгу вдень заключения перемирия с большевистским советским правительством. Он завершает ее боевым кличем: «Мир с Россией! Мир сначала с ней! А война, если она продолжится, будет продолжаться против одного Запада, против “trois pays libres”[70], против “цивилизации”, “литературы”, политики, пустословов-буржуа»{348}.

Репрезентативность этих представлений заключалась не столько в призывах к конкретному союзу, сколько в общей тональности всего текста. Ни об одном военном противнике, кроме России и русских, говорить так было вообще немыслимо и непозволительно — не только из-за военной цензуры (которая, разумеется, существовала), но в силу некой общественной конвенции. При этом речь шла не просто о симпатиях, но об узнавании себя в другом, о взаимопонимании, и вряд ли в литературе других стран и эпох можно найти что-либо аналогичное.

«Разве русский — не самый человечный человек? Разве его литература не самая человечная из всех — святая благодаря своей человечности?»{349} В таком тоне, как в 1917 г. писал о русских Томас Манн, его семейный друг-враг, его alter ego, «литератор цивилизации» и «демократически-республиканский фразер-поджигатель» Генрих Манн не мог и не захотел бы говорить о французах, да ему бы и не позволили. Его эссе «Золя», опубликованное в 1915 г., выдержано скорее в стиле метафорических общих мест, вполне понятных для посвященных, и в нем полностью отсутствуют открытые духовно-политические признания и заявления. Выпады Томаса Манна против брата Генриха касались не столько текста, сколько подтекста, разоблачавшего последнего как «вражеского агента». После того как «военное вторжение цивилизаторских войск потерпело неудачу», Германия, по словам Томаса Манна, является объектом духовной интервенции и подрывной деятельности, и это, «возможно, гораздо более мощная и всеподавляющая политическая интервенция Запада, которая когда-либо насылалась судьбой на Германию»{350}. Россия, в частности именно большевистская Россия, являлась в противоположность этому не только потенциальным политическим союзником Германии, но и предоставляла широкое духовное пространство, в котором германская сущность могла зарядиться и обогатиться нерастраченной духовной силой и консервативно-революционным порывом.

Большевизм и дух России

Солидная часть ранних интерпретаций большевизма также отмечена стремлением (связанным с германской идеологией мировой войны) видеть в «духовной России» подлинную Россию и искать ключ к событиям современности в сочинениях Толстого и Достоевского.

Одним из первых и самых активных в цехе немецких «знатоков России» был Карл Нётцель, переселившийся в Германию из Российской империи, где, если верить одному рецензенту, он «чувствовал себя как дома не только в светских салонах, но и в избах беднейших крестьян». Поэтому, продолжает рецензент, Нётцель «имеет право претендовать на то, что его описания более ценны и основательны, чем описания любого другого западного европейца»{351}. А в одной рецензии на вышедшую в 1916 г. книгу Нётцеля «О простом русском народе»{352} можно было прочитать: «[Она] показывает нам жизнь народа на своей земле и свидетельствует о его глубоком отличии от нас, которое нас скорее пугает, чем увлекает, даже если мы восхищаемся этим отличием и не можем не почитать его»{353}.

В том-то и крылась тайна успеха Нётцеля и многих других «знатоков России» его склада: она заключалась в крайне искусственном затемнении проблем в духе своего времени. Нётцель издал целую серию толстенных книг, выходивших одна задругой и посвященных «духовным основам России» (так назывался самый известный из его трудов){354}. Опубликованную в 1918 г. работу «Годы зрелого мастерства Толстого. Введение в современную Россию» он закончил, если верить предисловию, еще до начала войны и отдал в типографию якобы без всяких изменений в ее содержании. «Ничто из того, что произошло в этот период, включая российскую революцию», по его словам, не противоречит уже предпринятым в этой книге «попыткам истолкования русской сущности и российской ситуации в области культуры». В судьбе и характере Толстого «как предтечи и завершителя русской сущности» идеально предначертана «судьба культуры» в России{355}.

В дальнейшем Нётцель в своих книгах применял этот посыл, каждый раз варьируя его, и к феномену большевизма. Основная мысль его столь же проста, сколь и запутанна. Она заключается в следующем: «Социальное движение в России в течение двух столетий производилось духовно единой, межсословной прослойкой, так называемой интеллигенцией». Последняя за долгое время отсутствия у нее политического влияния создала «русское социальное учение», для которого характерны мифологическое мышление и эсхатологическое ожидание спасения. Но это органически связывает его с «образом мыслей и душевной ориентацией» всего русского народа. Большевизм, по мнению Нётцеля, в сущности есть не что иное, как «итог и необходимый результат совокупного русского учения об обществе», принявшего форму откровенного «идеологического деспотизма», что отвечает «русскому душевному складу». Своего трагического кульминационного пункта, своей Голгофы, «призвание русской интеллигенции» достигает в эксперименте большевизма. А ее миссия, по мнению Нётцеля (вольно трактовавшего Достоевского), заключается в «просвещении культурного человечества относительно этого ложного пути — причем сама она проходит этот путь до конца»{356}.

Аналогичные, но более прямолинейные аргументы приводил Элиас Гурвич, также выходец из России. В своем введении к вышедшему в 1918 г. под заголовком «Политическая душа России» переводному сборнику статей, который был опубликован в России еще в 1909 г. под названием «Вехи», он объяснял необходимость этого запоздалого издания следующим образом: «Политическая интеллигенция… это политическая душа России. Как справедливо отмечает Булгаков, “весь идейный багаж, все духовное оборудование вместе с передовыми бойцами, застрельщиками, агитаторами, пропагандистами, был дан революции интеллигенцией”»[71].

Поэтому, как полагает Гурвич, чтение этой самокритики российской интеллигенции дает ключ к пониманию революционного развития в России. Авторы, пишет он, не только поставили диагноз болезненно гипертрофированному радикализму интеллигенции, но и указали на средство для лечения: «…необходимость профессионального восприятия жизни, самодисциплина, терпение и умеренность… свойства, которые, как справедливо подчеркивают наши авторы, присущи на бытовом уровне западноевропейскому человеку. И прежде всего это качества немецкого человека…» Германия должна выполнить свою культурную миссию по передаче этих ценностей России. Но и сама Германия могла бы поучиться русскому активизму и мужеству перед лицом смерти, как противоядию против «дефицита гражданского мужества и оппозиционной действенной силы», чем, к сожалению, издавна отличаются немцы и что мешает им преодолевать «устаревшие формы политической жизни»{357}.

Третья интерпретация российской «культурной судьбы» содержится в работе Артура Лютера, также выходца из России, которому суждено было стать в 1920-е гг. одним из важнейших посредников и переводчиков русской литературы в Германии. Свой доклад «Мир духовных и политических представлений большевиков» Лютер прочитал в июне 1918 г. на пленарном заседании «Германского общества по изучению Восточной Европы», основанного Гётчем и др. и возобновившего свою работу после заключения Брестского мирного договора. Лютер поставил под сомнение расхожую концепцию, что господство большевиков станет краткосрочной аферой, поскольку большевистские вожди в своем большинстве «не русские по национальности». В таком, зачастую антисемитски окрашенном, взгляде на события крылось, по Лютеру, глубокое заблуждение: «Троцкий, Каменев и др., несмотря на их нерусское происхождение, являются, тем не менее, настоящими русскими по своему мировоззрению и устремлениям, они русские и в своем интернационализме». В Германии недопонимают «суггестивную мощь русского духа… который, однако, зачастую действует неотразимо на тонко чувствующих иностранцев». И наконец, «вся наша западноевропейская жизнь» представляется «узкой и мелкой по сравнению с безбрежным российским идеализмом»{358}.

Еще Томаш Масарик установил, что марксизм для русских — не доктрина или учение, но «настоящая религия, предмет веры»{359}. Подобно Чернышевскому или Бакунину, «Толстой также всегда обращался ко всем людям всех народов», а газета Горького уже в 1905 г. возвестила начало мировой революции. Большевики, считает Лютер, лишь продолжили эту традицию русского мессианства — вместе с его деспотической подоплекой, «согласно которой всякое уклонение от такого воззрения воспринимается русскими как злонамеренность, лицемерие и лишь в самом благоприятном случае как недостаток понимания»{360}.

Тем не менее Советская Россия находится в тупике — в экономическом и социальном отношении. Там думают, «что живут уже в 2000 г., хотя в действительности не добрались еще до 1789 г.», «застряв в самой гуще эпохи Томаса Мюнцера и Яна Лейденского» — т. е. средневековой крестьянской войны и расцвета ересей{361}.

За матовым стеклом

Паке, приступив весной 1918 г. к работе над заказанной Гельфандом «Книгой о России», как исследователь и критик тоже углубился в историю и культуру этой страны. Набросок первых идей в дневнике носил рабочее название «За матовым стеклом». В семи главах раскрывался ряд масштабных исторических и философских гипотез касательно России и российской революции. В них говорилось о том, что абсолютизм и нигилизм в российской истории были характерной чертой с давних пор. О нынешней революции сказано так: «Самое крупное, самое дикое восстание рабов в мировой истории». Тип русских революционеров — от Бакунина, Керенского до Ленина — сформирован гонениями и произволом: «Утопизм. Рожден в тюрьмах». Тюремная камера служила им своего рода монастырской кельей. На это наслоились влияние еврейского геттоизированного мышления и трудные судьбы интеллигенции: «Крестьяне, рабочие, евреи: самый необычный из всех союзов». В результате возникли революционные «мужские союзы», однако с примесью до сих пор небывалого «муже-женского типа».

Нужно учесть и «пристрастие русских ко всему эсхатологическому». Понятно, что последняя глава запланированной книги должна была носить название «Апокалипсис». В религиозно-философских трудах Соловьева, Толстого и Мережковского, считал Паке, уже было предчувствие всего. «Зверь» будет властвовать 42 месяца (ровно столько, между прочим, длилась Первая мировая война!). Под властью «Зверя», Антихриста, сын восстанет на отца. Но только: «Кто Антихрист? Вильгельм? Распутин? Ленин?» Однако в конце всех мрачных явлений и испытаний будут все же явлены «Новое небо, Новая земля». Это и есть, как полагал Паке, большевистское «Небо на земле»{362}.

Вряд ли имеет смысл по отдельности восстанавливать спонтанно-ассоциативные связи этих рукописных заметок. Эти мотивы всплывут в более поздних работах Паке о России. Во всяком случае явно прослеживается смесь очарованности и ужаса, а также центральная мысль, что российская революция является пароксизмом мировой войны, в котором манифестирует себя некий всемирноисторический выбор. «Свет с востока» в данном наброске предстает уже не как мягкое освещение или исполненное меры «ли», но как эсхатологический сполох.

Паке не получил от Министерства иностранных дел разрешения на задуманную вместе с Радеком разведывательную поездку в Петроград. Конфликты в ходе переговоров в Бресте обострялись; германские войска самовольно продвигались в глубь Украины и Прибалтики. В Финляндии разгорелась гражданская война между красными и белыми, которая полностью парализовала все еще существовавшие связи. И тогда Рицлер предложил ему в качестве замены военную командировку в Финляндию, возможно «б[ольшой] важности» — т. е. не только с журналистской, но и с политической миссией. От нового, «белого», финского правительства Паке получил визу № 0001 — вообще первую выданную визу, как он с гордостью отметил.

Поездка на войну в Финляндию

Рицлер обратился к Паке не случайно. В Стокгольме тот через клуб «Пеликан» поддерживал тесные контакты с деятелями финской эмиграции и активно выступал за независимость Финляндии{363}. Это отвечало политике Германии, которая в секретных военных лагерях заблаговременно начала подготовку финских легионеров и поддерживала формирование национальной подпольной организации. Через Финляндию пролегали также все конспиративные маршруты в Россию, разорванные Гражданской войной.

Сам дневник десятидневной «Поездки на войну в Финляндию»{364}в феврале — марте 1918 г. и корреспонденции Паке во «Франкфуртер цайтунг»{365}, однако, сильно уступают предельно драматическому описанию, которое Паке позднее добавил к своим впечатлениям в незавершенном фрагменте романа «От ноября до ноября». Белые — в основном студенты, молодые горожане и крестьяне — кажутся хорошо организованными, а благодаря своему разнокалиберному обмундированию выглядят скорее как «спортсмены». Поначалу Паке сочувствует им, ибо они ведут «в самом деле освободительную борьбу». Он наблюдает, как повсюду уничтожаются символы российской власти — как имперские, так и большевистские, — ведь «красное знамя социалистов — это последний лоскут, в котором затаилось российское владычество». Везде разгуливают спортивного вида белофинны с захваченными русскими шашками и фуражками, а тот самый Николай II, чье имя еще написано на них, уже томится под арестом в Сибири. «Подобная гибель великой державы — событие доселе невиданное»{366}.

Но одна сцена не выходит у него из головы: восемьдесят пленных красногвардейцев в ожидании расстрела и еще — большая группа российских солдат, судьба которых также висела на волоске. Среди них пролетарии, крестьяне, безземельные батраки, старые и молодые, бородачи и мальчики, буквально «все расы России». От зрелища надвигающейся беды у Паке сжимается сердце. В его романе герой ведет победоносную битву ради сохранения жизней этих несчастных{367}. В дневнике ничего подобного нет, однако встречается проникнутая состраданием фраза: «Этим беднягам я с большим удовольствием, чем храбрым и самодовольным победителям… рассказал бы о будущих временах, когда по воздуху будут летать самолеты, украшенные перьями, как фазаны»{368}. Здесь появляется лейтмотив наивного «пролетарского» утопизма, который и позднее то и дело будет звучать во время его путешествия по революционной России, и это свидетельствует, кстати, о раздвоенности его симпатий.

Большая политика была, разумеется, совсем другим делом. Разговаривая с белым командиром полковником Игнатиусом, Паке услышал вопрос, почему, дескать, германские войска, если уж они маршируют по Киеву, не прорвались сразу к Петербургу. Они смогли бы «дешево приобрести» российский флот и включить всю Финляндию в сферу своей власти. Паке обещал передать в Берлин эти «инициативы»{369}.

Тени Брестского мира

Наконец-то подписанный под немецкую диктовку Брест-Литовский «насильственный мирный договор» (Machtfriede) вызвал у Паке лишь «сдержанную радость». Согласно пространной дневниковой записи от 9 марта, у него закружилась голова от открывшихся перспектив: «Мы полные победители, диктуем тяжелые условия как победители и последовательно осуществляем теперь дальнейшие шаги для расчленения России, отдавая оставшееся без конечностей туловище на произвол новых крупных государств… и на милость их протектора, Германского рейха, на западе и Японии на востоке».

Последствия колоссальны: Финляндия тесно сблизится с Германией. В результате англо-американская торговля с Россией через Ледовитый океан будет подорвана. На юге Россия будет отделена от Черного моря новой Украиной и Румынией. Германия, а не Россия, получит свободный проход через Дарданеллы. В Закавказье возникнет наполовину турецкий, наполовину германский протекторат, открывая и гарантируя пути в Персию и Афганистан и дальше на Индию. Всюду — в Литве, Финляндии и еще Бог знает где — будут основаны троны Гогенцоллернов. И так далее, и так далее…

Не об этом ли всегда мечтал он как империалист-романтик? Теперь все это едва ли воодушевляет, скорее наоборот. Прежде всего его тревожит вопрос: «А мы? Мы, “интеллектуалы”…» Все они испытали «опьянение властью». И еще: «Разок хлебнув из реки власти, несчастный всегда будет испытывать жажду». Да и вообще ясно, по мнению Паке, что времена спокойного труда и прекрасных вещей безвозвратно прошли, что в искусстве им на смену придут времена опьянения, бутафорского грома, жестокостей, что люди безнадежно запутались, сражаясь за власть в политической экономии. «Старая Германия приблизилась к своему концу, как некогда Merry old England[72]». Неудивительно, что все меньше становится людей, у которых еще есть время и силы писать романы, стихи или драмы. Этим будут заниматься разве что «женщины и евреи и некоторые промышленники»[73].

Война будет расширяться и приобретет характер битвы континентов. И если Германия станет «в такой ярко выраженной, до сих пор невиданной мере лидирующей державой в Европе, — то в этом случае война Америки против нас ужесточится, а цели ее — расширятся». И нельзя отказываться от «плодов ожидаемой победы на западе»: от переустроенной Бельгии, от лотарингских железорудных месторождений, от опорных пунктов во Французской Западной Африке. После таких достижений уже никто больше не сможет «уклониться от гигантской задачи, которую поставит тогда новый всемирный мир перед этой могущественной Германией». Для защиты завоеванных провинций, протекторатов и союзных государств потребуются колоссальные силы. Предвидится ли конец в обозримом будущем? «Где границы наших планов, согласно которым будут совершенно поглощены целые народы, солидные куски царской империи и Северной Германии[74], став частями нового германского тела?»

«Или мы будем истощены и погибнем в огне грядущих ужасных революций?» Возможно, надеялся Паке, Германия проявит себя как страна, которая своей социальной политикой, пусть и лишенной фантазии, уже породила противоядие против всех революций. И, возможно, последствия продолжающейся англо-американской блокады удастся преодолеть благодаря освоению Украины и Румынии. Да, кажется, будто «мы можем еще долго вести войну… вплоть до великих, самых ужасающих для Англии решений». Но ничего многообещающего в этом он не видел: «Сегодня перед нами только одно: дела идут своим путем, не спрашивая людей, слепые как Немезида»{370}.

Это отчаяние было порождено не пораженчеством, а совсем наоборот, внезапным страхом перед последствиями победы, хотя Паке весной 1918 г. явно допускал, что она уже недостижима для Германского рейха. Он полагал, что эта война будет всегда вынашивать и порождать только новые войны, лавину претензий и дальнейших тягот, непомерных для страны и людей, что неизбежно радикально изменит их жизнь, причем не к лучшему.

Вообще говоря, Паке был согласен с Рицлером, что Германия должна сначала обустроить свои победные позиции на Востоке, а не искать быстрого решения на Западе. Возможно, лучше было бы приставить винтовку к ноге, уволить из армии старшие возраста, снова оживить экономическую жизнь в Германии, усилить «войну за хлеб» на Украине и «отсортировать достаточное количество людей для выполнения задач в России». И к тому же заявить Антанте: у нас есть время{371}.

Вместо этого приходили сообщения о новых наступательных операциях во Франции, сопровождавшихся все более ужасающими потерями. И Паке, и Рицлер видели последствия действий Людендорфа и «самого дикого военного духа». Любая критика в адрес блока промышленности, армии и идеологов сверхвласти стала уже невозможной. Ни в прессе, ни в среде социал-демократии не нашлось оппозиции, которая рискнула бы спросить: «Кто должен управлять всем этим?» Ведь после победы всей Германии придется играть роль жандарма{372}.

Но и военные противники в очередной раз вызвали ярость Паке. Существует угроза новой Семилетней войны — лишь потому, что вражеская сторона не желает признать свое поражение! Эта война все больше приобретает черты религиозной{373}. Или же это есть «война масонства» — под которым Паке (вполне в духе немецких консерваторов) понимал «союз капитализма и демократии», направленный против Германии как культурного государства{374}.

В Россию с тройным заданием

С некоторым разочарованием Паке вынужден был констатировать, что Парвус-Гельфанд, с которым он снова встретился в конце марта, уже утратил интерес к обговоренной книге и вместо этого желал получить от него «Отчет о поездке по Сибири или Кавказу», который явно должен был носить разведывательный характер. Большевистские вожди интереса уже не представляют. В недрах их режима, верхушка которого переместилась обратно в Москву, возникает новая, будущая Россия. Короче, Паке должен объездить не захваченные (или пока не захваченные) большевиками области на юге и востоке и сообщить Парвусу только о том, «сколько капитала» ему требуется на выполнение этой миссии{375}.

Но когда Паке в середине мая, после отпуска на родине, снова объявился у Парвуса, в высших инстанциях было решено, что он должен отправиться в Москву в качестве корреспондента «Франкфуртер цайтунг» и одновременно как пресс-атташе заново организованного германского посольства. Парвуса это устраивало, а может быть, и было частью его плана. Паке получил от него «чек на 3 000 кр[он] в качестве задатка»{376}. На самом деле речь уже давно шла не просто об отчете, а о чем-то совсем ином. Проект «Прессбюро» Парвуса превратился в проект политико-информационного захвата Советской России изнутри.

Приготовления Паке к поездке в Россию и так значительно выходили за рамки всех чисто журналистских целей. Заметки, которые он делал для себя перед отъездом во время продолжительного отпуска дома во Франкфурте{377}, содержали ряд спекулятивных рассуждений о русском характере и его главной черте — «инфантильности». В качестве ее основной социологической причины он называл практику «ранних браков», поощрявшихся как первобытно-коммунистической ментальностью села («мира»), так и феодальным крепостничеством. В брак и в жизнь вступали незрелые люди; в результате русские как народ оставались «пусть свежими и высокоодаренными, но все же мечтателями». Вот почему они издавна видели в немцах своих «учителей» — и Паке, по-видимому, был с этим согласен.

Представления об «инфантильности» русских странным образом сочетались с женоненавистническими утверждениями, будто в Советской России «власть получил тип политизированной женщины». Она перекрывает свои женские слабости маскулинным «избытком ума и воли». В качестве примера ему приходят в голову женские батальоны Керенского, а также женщины-комиссары. «Горе народу, которым правят такие типы». И, не переводя дыхания, Паке начинает рассуждать об «обобществлении женщин»[75], якобы практикуемом местными советами в России. «Есть ли большая опасность, более тяжелая беда для народа, для государства, чем свалиться обратно в полигамию?»{378}

Все эти соображения вошли в конце концов в черновой проект Паке «О реформе России», полностью созвучный проектам империалистического освоения, встречавшимся в его путевых отчетах о поездке по Сибири и Азии. Зловеще всплывает в этих заметках имя «Остерман» — явно ссылка (нерасшифрованная) на историческую роль сына бохумского пастора Генриха Остермана, который, будучи офицером и дипломатом, достиг в свое время при Петре Великом поста вице-канцлера, а после смерти царя несколько лет был фактически регентом империи, совместно с фельдмаршалом Бурхартом Минихом (Мюннихом), возвышавшимся параллельно с ним. Оба они были не только военными и политиками, но и занимались строительством каналов, основанием школ и академий, реформами государственного управления и пр.[76]

Плану Паке «О реформе России», также носившему именно эти «остермановские» черты просвещенного абсолютизма, однако, был присущ некий футуристический налет. Главные пункты плана таковы:

A. Осушение болот Локитус в Белоруссии. Там можно было бы расселить 2 млн. чел. — прежде всего немцев, которые послужили бы «клином для раскола славянского мира»[77].{379}

B. Строительство канала между Балтийским и Черным морями, который позволил бы осуществлять сплошное освоение России по древним варяжским путям.

C. Отвод Гольфстрима в Балтийское, а по возможности — в Белое море. Аналогичный проект для Тихого океана. Создание теплых областей для колонизации и незамерзающих морских портов.

D. Реформы общества и церкви. В качестве важнейшего элемента — крупная школьная реформа по немецкому образцу.

E. Повышение брачного возраста.

F. Закон против насекомых и меры по их полному истреблению.

G. Закрепление понятия собственности в России с помощью аграрной политики, упраздняющей коллективистскую сельскую общину{380}.

Параллельно к этим наброскам Паке делал заметки о «распределении российских полезных ископаемых»{381}, явно в связи с переговорами о дополнительных и исполнительных договорах к Брестскому договору, которые велись в те дни между представителями российского советского правительства и германским имперским правительством.

Мировую войну рано или поздно следовало привести к завершению, и решающее значение для этого имели российские материальные ресурсы. И независимо от того, затянулась бы война еще надолго или вскоре была бы выиграна, — на долю Германии выпадала задача «реформы России». Большевики явно застряли на анархической стадии, хотя они, как обнаружил Паке, находились на верном пути — благодаря своей политике широкомасштабного огосударствления. Для построения развитого государственного социализма им недоставало лишь человеческого и организаторского субстрата. В Германии его было предостаточно.

3. Письма из Москвы

Альфонс Паке получил возможность в начале лета 1918 г. «первым из корреспондентов немецких газет» поехать в Москву явно в качестве поощрения за ценные услуги, которые он оказал в Стокгольме — и, очевидно, должен был оказывать и дальше в столице Советской России. Его конкурент Ганс Форст, писавший корреспонденции для «Берлинер тагеблатт» и объявившийся в Москве немного позднее, став там вторым немецким корреспондентом, вспоминал, что после Брест-Литовска на российские события опустился густой туман: «В отношениях между Германией и Россией царило “состояние мира”, при котором лишь отдельные лица, занимавшие официальные посты, могли пересекать границу, причем отсутствовала… всякая почтовая связь. (…) Опасались “заразы” и были довольны, если о России писали как можно меньше»{382}.

Тем чаще представители всех политических лагерей перепечатывали и цитировали корреспонденции, которые Паке в качестве корреспондента «Франкфуртер цайтунг» присылал из осажденной Советской России. Через несколько месяцев после своего возвращения он опубликовал их в виде книги под названием «В коммунистической России. Письма из Москвы» — с прологом и эпилогом, весьма интересными{383}.

Это свершилось 24 июня. Поезд из Берлина отправился в долгий, но прошедший с пунктуальной точностью рейс через оккупированные области «страны Обер Ост» до демаркационной линии у Орши (за Минском), единственного законного места въезда в большевистскую Россию. По прибытии на эту историческую ничейную землю Паке овладело благоговейное любопытство. Позднее он напишет в предисловии к своей книге, что почувствовал себя «своего рода избранником на внутреннем поле битвы России»{384}.

Соответственно с первой же главы «Приближение», где использовались его записки о поездке в Россию, был взят тон исторического романа с элементами трагической фантасмагории, сюжет которого разворачивался перед глазами Паке. Вот, например, на пограничной станции в бурлящей толпе демобилизованных солдат и возвращающихся домой военнопленных он впервые видит представителей новой красной власти: «Мужчины, похожие на мотоциклистов, с головы до ног затянутые в черную кожу, в кожаных шапках, кожаных куртках, кожаных штанах и гамашах. Да это просто персонажи Томаса Мора во плоти… Солдаты Троцкого, на груди или на шапке у них пятиконечная звезда из красной эмали, а на звезде коряво изображенная эмблема — плуг и топор»{385}.

Послевоенный пейзаж с заброшенными полями, бесконечными толпами куда-то бредущих людей и остановленными фабриками, на фоне которого медленно двигался поезд, приобретал в глазах изумленного Паке характер чего-то почти трансцендентного, «в духе Эйхендорфа[78]». «Мы когда-то думали, что Европа лишь через пятьсот лет, когда люди будут питаться таблетками и летать в пернатых одеяниях по воздуху, будет производить впечатление такого запустения»{386}.

Обертоны смутного «футуристического» очарования контрапунктом проступают во многих из его опубликованных текстов и личных заметок. Прежде всего внутренний раскол Паке поразительно проясняют дневниковые записи, которые он делал в Москве почти ежедневно, они не только служили основой для его газетных корреспонденции, но и составляли материал для будущих романов или рассказов. Высокий литературный настрой — необъяснимый для него самого — оказывался в конфликте не только с его политической оценкой, но и с тем смертельным ужасом, который он ощущал в своем ближайшем окружении, у квартирных хозяев и знакомых, представлявших городскую буржуазию.

Террор, потрясения и покушения

Первое впечатление от Москвы после идиллических впечатлений в дороге было просто удручающим. Город жил на осадном положении. И в ранние утренние часы, и средь бела дня слышались одиночные выстрелы, винтовочные залпы и пулеметные очереди, — а люди даже не поворачивали голов. В древней столице, которая, как элегически вспоминал Паке, была «некогда городом самых аппетитных кондитерских, магазинов деликатесов, чайных и кофейных лавок, великолепных шоколадных торговых заведений», закрылись практически все рестораны и магазины. «Буржуазия в жалком состоянии», — констатировал он. Повсюду реквизировали и увозили мебель, зеркала, кровати. «А на быстрых автомобилях мчались распираемые энергией и жизнелюбием молодые красноармейцы в спортивных шапках и матросских блузах с глубоким вырезом»{387}.

Сотрудники только что открытого посольства не сомневались, что после удара извне непопулярный режим немедленно рухнет. Кто бы ни был победитель, его встретят с одобрением. Однако Паке такую уверенность не разделял. В записной книжке мы читаем об опасениях, о которых порой умалчивали его статьи: «Может быть, когда-нибудь все это сгинет как красный кошмар, но лев уже вкусил крови. И все опять возвратится. Но как быть, если огонь не смогут потушить и он перекинется на Западную Европу?»{388} Больше, чем действия властителей, его беспокоила «беспримерная пропитка массы дрожжами националистической и социалистической агитации». Ощущал он и силу массированных контрреволюционных импульсов: либо под грузом растущих тягот самый простой человек поймет, «что это учение его погубит, либо этот ужасный хаос уже нельзя будет своевременно ликвидировать»{389}.

Два дня спустя, 6 июля, левые эсеры совершили покушение на германского посла графа Мирбаха, с которым Паке познакомился всего за несколько часов до этого. Курт Рицлер, приехавший с Мирбахом и исполнявший роль второго человека и серого кардинала в посольстве, лишь чудом избежал нападения покушавшихся. Естественно, примчалось все большевистское руководство, лично явился Ленин, прибыли Троцкий, Чичерин, а также старые знакомые по Стокгольму — Боровский и Радек, последний — «с ящиком гранат в автомобиле». Они обещали скорейшую поимку и немедленный расстрел преступников, а также предоставление сатисфакции любого рода. Но Паке в патриотическом раже предположил, что они ведут двойную игру.

Они с Рицлером составили текст телеграммы в Берлин, где высказывалось требование решительно использовать покушение для того, чтобы в ультимативном порядке вынудить советское правительство вступить в открытый военный союз против Антанты. В противном случае необходимо каким-то образом, пусть даже с помощью вооруженных военнопленных или регулярных войск, положить конец красному кошмару{390}. Паке набросал несколько кратких сценариев путча: «Сначала нужно обеспечить надежную охрану посольства, она должна быть расквартирована поблизости от дипмиссии… Возможные мятежи (под русской вывеской), захват телеграфа — а позднее и банков»{391}.

О многочисленных конспиративных беседах, которые Рицлер и военные из посольства вели с представителями буржуазных и монархических групп и партий, Паке едва ли мог знать в подробностях. И все же перед ним все отчетливее раскрывался сумбур германской политики: с одной стороны, режим большевиков поддерживался значительными финансовыми вливаниями и велись далеко идущие переговоры об экономических и политических «дополнительных договорах», а также военные совещания, а с другой — оккупированные области в Прибалтике, на Украине и в Южной России превращались в опорные пункты «белой» контрреволюции, и к тому же устанавливались контакты с весьма разнородными антибольшевистскими силами.

Размежевание в вопросе о проводимой политике в отношении России и большевиков охватило все инстанции германской империи. Наиболее колеблющимися оказались носители верховной власти, кайзер и (вопреки многим легендам) Людендорф. В дневнике Рицлера, который только через несколько недель после убийства Мирбаха возобновил записи, зафиксированы ожесточенные споры между сотрудниками посольства в Москве и чиновниками МИДа в Берлине, приведшие к патовому результату: «Когда Мирбах добивался разрешения на конкретные переговоры с буржуазными [силами], уже тогда надо было бросить большевиков, чтобы получить возможность наладить отношения с грядущей Россией. На это получали ответ: продолжать поддержку большевиков, а в отношении других — лишь “прощупывание”»{392}.

Нервозность усиливалась из-за ощущения физической угрозы (допускали, что это покушение не последнее). Рицлер записал: «В посольстве у всех майоров и т. п. (…) вырвался вздох облегчения, когда я сообщил, что буду ходатайствовать о разрешении на отъезд»{393}. Сразу после прибытия нового посла Гельфериха 6 августа дело действительно дошло до отъезда большой части персонала посольства, сначала в Петербург, а затем в Псков, поближе к границе оккупированной немцами территории. Рицлер в конце августа тоже уехал и временно прекратил свою игру.

Паке же, напротив, остался. И выбор этот был не просто прагматическим. С большевиками или без них — для него судьба Германии решалась в России.

Последний «большой план» Парвуса

В конце июля и в самом начале августа 1918 г. Паке провел решающие переговоры о проекте создания трансконтинентальной информационной организации Парвуса, суть которого заключалась в иллюзорной попытке политико-информационного захвата России изнутри.

За фантастическую сумму в 200 млн. марок, которую Гельфанд запросил в Берлине в начале июня 1918 г., он собирался «взять под наш контроль все русское газетное дело». Для этого, полагал он, необходимо основать заново или возобновить не менее 200 ежедневных газет по всей России, связанных между собой информационной и телеграфной службой, «1 000 агентств» которой действовали бы в Центральной Европе и бывшей Российской империи вплоть до Китая, Японии, Афганистана и Персии. Предполагалось, что эта континентальная империя прессы, которая «далеко превзойдет достижения лорда Нортклиффа и других», будет управляться из некоего «координационного центра в Берлине»{394}.

По своему направлению планы, намеченные в области прессы в 1918 г., продолжили в персональном и материальном отношениях линию более ранних планов захвата, выдвинутых в 1916–1917 гг. Правда, проект Парвуса был задуман иначе. В качестве первого шага предполагалось создание торгово-распространительной сети для сбыта миллиона русских домашних календарей «по 3 рубля штука, для просвещения рабочих и крестьян», как Парвус объяснял еще в Стокгольме. Снабжение учебниками и тетрадками также следовало наладить в широких масштабах{395}. Этот проект можно рассматривать как копирование издательской карьеры Ивана Сытина, который на рубеже XIX–XX вв. из торговца лубками и домашними календарями превратился в одного из самых крупных российских издателей. Помимо издательств, выпускавших книги и календари, он основал крупнейшую газету страны «Русское слово» — ту самую, которую немецкие перекупщики собирались захватить еще в 1916 году{396}.[79]

Во всяком случае фамилия Сытина (в искаженном виде — «Сыткин») появляется в московской записной книжке Паке как фамилия владельца газеты с пометкой: «Месяц назад еще кредитоспособен в пределах 3 млн. рублей…» (следующее слово неразборчиво){397}. В своем меморандуме Министерству иностранных дел Парвус исходил из потребности в несколько миллионов экземпляров: «Мы должны заполнить эту нишу и поставлять календари… Ведь в жизни русских крестьян домашний календарь почти столь же важен, как Библия». С помощью этих домашних календарей с текстами и картинками можно «осуществлять самую широкую пропаганду», в особенности против Англии и в пользу германо-российского сотрудничества. На основе торговли календарями — тут-то и заключалась изюминка — можно спокойно выстроить в масштабах всей страны издательскую и сбытовую организацию, «имеющую беспартийный характер». Кроме того, из полчища оставшихся безработными журналистов без проблем удастся набрать «кадры для планируемого восстановления прессы». Парвус с размахом рассчитывал на тысячу штатных редакторов, переводчиков и т. п., а также на общий персонал в десять тысяч книгонош, комиссионеров, агентов и т. п. Если бы немецкая сторона финансировала авансом издание миллиона календарей по 4 марки за штуку, то дальнейшие издержки «полностью или большей частью» покрывались бы за счет продаж[80]. Гельфанд собирался расширить свое берлинское «Издательство литературы по социальным наукам», руководство которым взял на себя его копенгагенский компаньон Георг Скларц, и превратить это издательство в крупный «издательский дом для России и Востока». Свою проектируемую фирму он уже окрестил «Руссаген».

Гигантский проект лопнул как мыльный пузырь, а потому его упоминают в исторических исследованиях лишь в примечаниях{398}. Но он позволяет многое понять в представлениях о России, сложившихся не только у Парвуса-Гельфанда, но и у немецких политиков летом 1918 г. Проект вводит нас в область той подковерной борьбы со взаимными кознями наряду с сотрудничеством, которая в целом характерна для отношений между германским кайзеровским правительством и большевистским советским руководством. Если большевики (верно) исходили из того, что германское имперское правительство будет не сегодня — завтра свергнуто, после чего откроется путь к революционному преобразованию Германии и Центральной Европы, то германская сторона летом 1918 г. (неверно) исходила из того, что большевики будут вскоре свергнуты, а Германский рейх сможет снова взять под свой контроль быстро разрушающуюся Российскую империю. И что уж совсем поразительно, обе стороны считали допустимым для себя действовать полулегально, полунелегально на территории противника. Бойкие махинации советско-российского посольства под руководством Адольфа Иоффе в Берлине и кайзеровского германского посольства в Москве мало чем уступали друг другу. Ведь и те и другие, как в одном, так и в другом случае были только верхушкой айсберга.

Проект «Руссаген»

На основе того, что Альфонс Паке написал в своем незавершенном романе «От ноября до ноября» о создании агентства «Руссаген» (или «Воссап») в июле 1918 г., можно оценить размах деятельности, в которой Паке был замешан в Москве. В романе говорится (стилизуется подлинный документ): «Перед подписанием сегодня прибыл директор общества “Воссап”, господин К. Е. Пименов, чтобы обсудить договор с Германским телеграфным агентством…

Согласно действующему уставу общества “Воссап”, капитал общества составляет 20 миллионов рублей, из которых уже внесено 5 миллионов. Цель общества — передача информации, строительство и эксплуатация собственных телеграфных и телефонных линий, издание и распространение газет, агентство объявлений, а также эксплуатация всевозможных связанных с этими целями промышленных предприятий. Юридическим основанием предприятия служит концессия, предоставленная российским правительством князя Львова 6 июня 1917 г. на строительство и эксплуатацию собственных телеграфных и телефонных линий.

Представляется, что все предприятие задумано в крупном масштабе, но находится еще в стадии организации. Техническими сотрудниками являются лучшие российские специалисты по слаботочным технологиям. “Воссап” располагает всем персоналом старого Петербургского ТА [телеграфного агентства]. С прессой “Воссап” поддерживает самые тесные отношения. Сам Пименов, бывший главный редактор одной газеты, стал теперь директором пресс-службы… Общество располагает большим штатом корреспондентов в провинции. Как утверждают, группа располагает 50% капитала газеты “Русское слово”, а кроме того, 55% капитала “Новых биржевых ведомостей”.

В настоящее время еще выходят четыре газеты в Петербурге и семь в провинции, которые из-за своих договоров с “Воссапом” обязаны публиковать телеграммы его агентства, так что в этих газетах новости Германского ТА [телеграфного агентства] печатались бы по мере поступления.

Для начала работы “Воссапа” необходимо, по мнению Пименова, заключить международные договоренности, на чем настаивает это общество. Договор с Германским ТА является, по его словам, необходимой основой всех дальнейших договоров. Возможность распространять через Петербург сообщения германской прессы имеет огромное значение для воздействия на общественное мнение в оккупированных областях. Несколько дней назад, как он утверждает, была предоставлена концессия… дочернему обществу “Воссапа” на Украине, “Укапу”. В Донской области также существует дочернее общество под названием “Донап”»{399}.

В московском дневнике Паке имеются соответствующие записи следующего содержания: «Воскресенье, 28 июля (…) 8 часов вечера, в избранном обществе грандиозный разговор о планах, правах и т. п. общества “Руссаген” с директором Фридлибом (неким длинноногим евреем). [У него] есть важные сведения об организации международного информационного предприятия в рамках этого привилегированного и весьма влиятельного общества, располагающего редакторами, штатом старого ПТА [Петербургского телеграфного агентства], газетами, бумажными фабриками, инженерами и 20 миллионами капитала. (…) Соглашение (с WTB и “Трансоцеан”)[81] важно, особенно для оккупированных областей и распространения информации в России с наших позиций»{400}.

Революция / контрреволюция

В дневниках Паке переплетаются, переходя друг в друга, революционные и контрреволюционные видения будущего, причем не просто вследствие свойственной писателям отстраненности: «Ситуация — просто футуристическая… Перспектива, которую видит Фридлиб, описывающий сеть телеграфных и телефонных проводов, корреспондентов-информаторов… — и перспектива, которую видит Радек, рисующий Западную Европу, где уже не будет той трагической внутренней границы, что вот уже тысячу лет разделяет Галлию и Германию. Способствующий фактор: возможность для нижнерейнского 8-миллионного города стать мировым европейским городом»{401}.

В действительности это были собственные «видения будущего» Паке, которые он за три дня до этого описывал в разговоре с Радеком. В этой беседе речь шла (если судить по записной книжке) о значении Фридриха Листа для развития социализма и прежде всего о «борьбе между континентом и Англией». Кучку мелких европейских государств можно слить в объединенную Центральную Европу, сделав Нижний Рейн сердцем Европы: «Восьмимиллионный город, не обращающий внимания на голландскую и бельгийскую границы, они отпадут. Как и граница между [Германией] и германо-французской Лотарингией! Это будет означать конец Англии»{402}. Радек как будто соглашался с ним настолько, что Паке три дня спустя вложил ему самому в уста эти планы. Но и сам Паке приблизился к взглядам своего партнера. Так, он записывает: «Европа [нуждается] либо в покое и полном истощении, либо в общности социализма… Колоссальные перспективы для освобожденной Европы, возможно, стоит приобрести ценой социализма»{403}.

Паке теперь все чаще, чуть ли не ежедневно, ходил к Радеку, который в стиле революционной богемы расположился в бывшем отеле-люкс «Метрополь» между Кремлем и Лубянкой. За чаем, а то и за ужином он постоянно участвовал в разных дискуссиях. Паке прямо ставил себя в один ряд с Радеком: «Удивительно: Р[ицлер], П[аке], Радек, Боровский — все четверо — политические писатели»{404}. Однако роль Радека здесь в Москве, по-видимому, значительно выросла по сравнению с прежними временами. Теперь Паке видел в нем уже фигуру совсем иного калибра — «пролетарского еврейского Наполеона»{405}, который вполне мог бы стать вождем революции в Центральной Европе, в Европе, «освобожденной» от Англо-Америки. Это обещало континентальную перспективу, открывающуюся в сторону Азии. «Радек полагает, что мы [немцы] хотим через Кавказ попасть в Индию… Нам следовало бы открыто заявить об этом, высказаться по этому поводу»{406}. Всего, казалось, можно было достичь путем переговоров, все дороги были широко открыты. «Радек обещает германскому капиталу огромную долю участия в Туркестане при осуществлении там проектов мелиорации». Это было время берлинских переговоров в июле — августе 1918 г., касавшихся обширного экономического сотрудничества, — и даже военная кооперация не представлялась невозможной: «Радек полагает, что империалистическая Германия и социалистическая Россия могут весьма хорошо уживаться рядом друг с другом»{407}.

Эпитет «еврейский» также имел здесь существенное значение. В московских заметках Паке, как и в стокгольмских, встречаются пассажи об исторической роли и функции евреев, не попавшие в печатную редакцию дневников, — например, философско-религиозное рассуждение о «мистике мировой войны», которое завершалось следующим замечанием: «Подлинная роль (триумф, неудача, гибель) еврейства: его грех, его наказание; в России его господство». И сразу после этого: «Справлюсь у А. А. [хозяин московской квартиры, где жил Паке. — Г. К.] об одной книге. Она, кажется, вышла несколько лет назад и называется “У дверей”, автор Нилус».

В ней речь вдет о «базельской сионистской] программе», согласно которой евреи с помощью масонов стремятся «целенаправленно разжигать войну и революцию во всех странах, чтобы затем создать сильную мировую монархию»[82].{408}

Мысль о еврейском мировом господстве как будто не отпугнула Паке, напротив, она составляла часть очарования, исходившего от большевистской верхушки, притяжение которой он все сильнее ощущал. Радек все чаще возил его в своем автомобиле на съезды советов или публичные мероприятия, где выступали Ленин, Троцкий или сам Радек. И когда Паке в свою очередь рассказывал что-нибудь интересное, Радек хватался за телефон, чтобы немедленно сообщить новость Ленину в Кремль. 22 августа Паке написал жене, что сейчас в Москве он благодаря своим «связям и т. п.» входит в круг «могущественных людей»; его статьи читаются и цитируются, и почти ежедневно к нему обращаются с просьбами и ходатайствами{409}.

Московские метаморфозы

Идейные и психологические метаморфозы, которые претерпел «романтический европейский империалист» Альфонс Паке летом 1918 г., были парадоксальными, но вполне объяснимыми. 8 августа германские войска пережили на Западе «черный день». Прорыв английских танковых соединений в их боевые порядки, приведший к отступлению, похожему на бегство, одним ударом похоронил надежды на победу в мировой войне. С тем большей энергией Радек завлекал его картинами германо-российского альянса, которые отнюдь не сводились к вопросам сотрудничества, обсуждавшимся на текущих переговорах в Берлине.

Отдавая визит Паке 18 августа, Радек — они осушили тогда «последнюю бутылку старого “Шато Бадетт”» — даже возвестил: «[Если бы] послали его [Радека] в Берлин… он бы проводил иную политику, чем этот “помешанный жид” Иоффе; он бы работал с германской воюющей стороной (он питает колоссальное почтение к германским военным) — как сейчас с Обостом[83] в миниатюре, — поставлял бы им материалы для военных нужд, говорил бы с ними начистоту. Он верит в поражение Англии (духовное и политическое), в две восходящие державы: Германию (ее партия войны, ее милитаризм [есть] лишь выражение ее научности, поставленной на службу политическому взлету) и Америку. Если бы он не был на стороне интернационального пролетариата, то боролся бы за дело Германии»{410}.

Нельзя утверждать с уверенностью, что Радек действительно сделал это поразительное признание, которое практически созвучно «идеям 1914 года», но и исключать этого нельзя. Во всяком случае Паке услышал его в таком виде и записал. Его московские корреспонденции все еще передавали, правда лишь в крошечных дозах, обмен мнениями между ними. Они рисовали, порой с весьма грубоватым красноречием, социальный и экономический распад и все более обострявшиеся гражданскую войну и террор. А поскольку «Франкфуртер цайтунг», будучи «газетой биржевиков» (Ленин[84]), особенно внимательно прочитывалась московским руководством, у Радека с Паке возникали постоянные журналистские стычки.

Паке отметил 27 августа в дневнике, что Радек написал против него статью в «Известиях» под названием «Нос по ветру», «где он назвал меня близким другом Рицлера, буржуазным официозом и талантливым писателем, который, однако, ничего в России не понимает». Тем не менее, добавил он, «мы ходим вместе в кафе; я вполне доволен этим». Нельзя не отметить польщенной интонации. Ведь в конечном счете «Радек не может ожидать от меня, что я стану апологетом Советской республики в еще большей мере, чем я им уже являюсь, публично заявляя, что буду изображать… дела без прикрас, не в официальном правительственном духе»{411}.

В написанной несколько позднее статье «Вопрос совести» Паке сам в значительной мере заимствовал — пусть и в осторожной форме реферата — аргументы Радека в своей критике противоречивости германской политики. С одной стороны, Берлин ведет переговоры с представителями советского посольства о дополнительном соглашении к Брестскому договору — которое, «в том числе и в интерпретации советского правительства, содержит в себе основу для будущего деятельного сотрудничества германского духа предпринимательства в экономическом строительстве России». Но наряду с этим ведутся переговоры также с представителями «белых» казацких республик на Дону и Кубани и в целом фактически развивается политика гиперимпериализма против России. В результате Германский рейх, вместо того чтобы развязать этот узел, все глубже втягивается в войну. Скорее всего, дело может дойти до того, что «стихийные исторические процессы, которые разыгрываются в настоящее время в России», перекинутся на Германию и превратятся, в соответствии с пророчеством Ленина, в европейскую гражданскую войну. Неудивительно, что это единственная статья Паке, которую сократила цензура — именно в этом пассаже{412}.

Противоречивое отождествление себя с большевистскими вождями усилилось после покушения на Ленина и одновременного убийства главы петроградской ЧК Урицкого в конце августа в Петрограде. Паке поспешил к Радеку, который уже переговорил с раненым Лениным. Ленин, сказал Радек, находится «в сознании, спокоен» и «скорее склонен к шуткам». Так, Радек спросил его, была ли стрелявшая хотя бы хорошенькой. Ленин ответил: в такие моменты на это, к сожалению, не обращаешь внимания. Затем разговор Паке с Радеком перешел на проблемы перевода на русский язык «Ахиллеиды»[85] Гёте и его гекзаметров. И до поздней ночи оба единодушно рассуждали о том, что стало бы с российской революцией без Ленина. Урицкий, по словам Радека, был тонким, образованным молодым человеком. Паке в возбужденном состоянии вернулся домой и записал в дневнике: «Российскую революцию можно называть по-всякому, но только не монотонной. Русских можно называть по-всякому, но только не филистерами. Фантастический народ!»{413}

Террор как катарсис

«Красный террор», развязанный после покушения, на какое-то время в очередной раз бросил Паке в другую крайность. Понятно, что репрессии были направлены против «буржуазии как класса».

Именно Радек, и никто иной, заявил в передовой статье, что у буржуа будут конфискованы не только деньги и драгоценности, но и меховые вещи, одежда и дрова на предстоявшую зиму. Поговаривали о казнях с садистскими пытками. Среди московских знакомых Паке многие были арестованы без суда. Его самого умоляли спасти жизнь заложников. «Нынешняя ситуация вызывает у меня просто отвращение, и я пишу об этом во “Франкфуртер цайтунг”»{414}.

Статья «Террор», напечатанная три недели спустя, начиналась точными, обдуманными фразами: «Если бы мир не был так расколот, что слова любой его части больше не имеют никакого веса, то теперь было бы самое время торжественно выразить свой протест… Это был бы самый подходящий момент призвать человечество выступить против отвратительных дел, что творятся сейчас во всех российских городах: идет планомерное уничтожение целого общественного класса, уничтожение бесчисленных человеческих жизней…»{415}

Сослагательное наклонение, надо сказать, использовано не случайно. Ибо «человечество», которое следовало призвать, именно теперь было расколото и уже не существовало. Поэтому протестующая статья Паке «Террор» заканчивается довольно неопределенным требованием: «Для того чтобы перед лицом всего мира сохранить в чистоте имя Германии, необходимо не только выступить с протестом против легкомысленного употребления слов “мир и дружба” в отношении к теперешней России, но и заявить раз и навсегда от имени человечества коротко и ясно: “Довольно!”»{416}

В тот же вечер 10 сентября, когда Паке подписал и отослал эту статью, он снова зашел к Радеку. О торжественном протесте речи не шло. Вместо этого Радек, пользуясь присутствием адмирала Альтфатера[86], рассказывал анекдоты о евреях, которые теперь якобы должны оживить еще и флот. Паке записал: «Радек хочет истребить евреев, для него, как и для Гейне, еврейство это болезнь. Но все его окружение — еврейское, да и сам он еврей». На прощание Радек сказал ему, как будто уже знал содержание только что отосланной статьи: «Благодарите Бога, что вы не русский. В противном случае я приказал бы вас расстрелять из-за ваших статей. Можете быть уверены»{417}. Осталось неизвестным, нужно ли было воспринимать это как дружескую шутку или как серьезное предостережение, ведь стилю и поступкам Радека вообще был присущ черный юмор.

Противоречивые чувства и впечатления Паке подвели его в этом сентябре к очистительной кульминации, к катарсису. В письме жене от 15 сентября он высказал серьезную надежду на скорый большой мир: «Весь мир уже достаточно выглядит по-большевистски, нельзя допустить, чтобы стало еще хуже. Человеческая история еще не видела таких примеров, чтобы люди, семьи нашего класса жили, подвергаясь травле, как это происходит сейчас в России, боясь за свою жизнь, частично уже лишенные своего имущества и готовые к тому, что банды вооруженных рабочих выбросят их на улицу»{418}.

Но во всех этих сообщениях на родину, письмах жене, а также статьях есть доля камуфляжа. В середине августа Паке после разговора с Рицлером о трудностях в оценке ситуации пишет зашифрованными фразами: «…невольно на первый план выступают впечатления, корреспонденции внутренне противятся такому состоянию. Рассудок просто медленнее распознает историческое значение происходящих здесь процессов…»{419}

Сильнейшие впечатления он получил, отправившись 20 сентября в Петроград, чтобы в качестве сотрудника посольства позаботиться об арестованных «немецких подзащитных товарищах». Благодаря своим связям он получил право навестить их, «одним из первых, кто вступил в Петропавловскую крепость не в качестве узника». Картина, представшая перед ним внутри этой легендарной, безнадежно переполненной тюрьмы, была достойна пера Данте: «Из каждого отверстия высовывалась в неестественной позе голова несчастного, тянулись изможденные руки с записками… Зашел в камеру, где лежали, сидели на корточках или просто на полу 10–20 человек… повсюду зловоние от уборной… Правые С. Р., англичане, французы, евреи-спекулянты; невиновные; прибалты, немецкие подзащитные товарищи, украинцы, поляки, которые совали мне записки. Я много записываю… Эта жалкая картина произвела тяжелое впечатление даже на красногвардейцев, которые не совсем понимали, что им с нами делать»{420}.

Паке вернулся из Петербурга простуженным и несколько дней провел в постели. Упадок сил принес ему досуг, и он заполнял его не осмыслением только что увиденного, а чтением сочинений Маркса, а также корреспонденции своих московских fellows[87] Моргана Прайса и Артура Рэнсома, которые из журналистов крупных британских газет превратились в приверженцев и пропагандистов большевиков и в ряде брошюр выступали в качестве очевидцев революционного пробуждения России и главных свидетелей империализма Антанты. Едва поправившись, Паке поспешил на «чашку чая к Радеку», тот «обрадовался моему появлению», вел себя «почти дружески» и угостил последними новостями о вступлении социал-демократов в германское имперское правительство.

Далее в дневнике, без перехода, следует такой пассаж: «Я думаю медленно, сберегаю чувственные впечатления, лишь задним числом заполняя их просачивающейся кровью мыслей, которые в конце концов оживляют изложение. Мне кажется, что за эти дни болезни и покоя я ближе подошел к основам и вот-вот стану социал-демократом. Тогда многое прояснилось бы для меня, как бы это ни далось — тяжело или легко. Вспоминаю золотую верхушку здания рейхстага»{421}.

Слишком просто было бы увидеть в этом классический пример «пути в Дамаск»[88]. Процесс, в котором «чувственные впечатления» лишь задним числом наполнялись «просачивающейся кровью» мысли, продолжался еще некоторое время. Кроме того, речь шла о «социал-демократе», а не о «большевике». Паке определяет себя в немецких категориях, и когда он вспоминает «золотую верхушку здания рейхстага», то это связано с тем, что там бросался жребий — какими быть новому правительству и новой политике внутри страны и вне ее.

Фронт против Англо-Америки

Через несколько дней, когда Радек дал Паке прочитать самые последние телеграммы из Берлина, тот записал в дневнике: «Сильное искушение выступить…. Чувствую боль за судьбу страны, но одновременно что-то вроде освобождения — наконец-то камень сдвинулся с места и покатился». Но куда покатился камень? «Радек сказал сегодня, что уже видит, как через некоторое время немецкие и российские рабочие сообща создадут фронт против англо-американского империализма. Он рассчитывает на совместные действия с нами»{422}.

На следующий день (благодаря Радеку, которому он послал записку) Паке получил пропуск на заседание официального высшего государственного органа советской республики — Центрального исполнительного комитета. То и дело, все чаще и чаще, он втягивается в самый центр формирующейся неприятельской власти. Он сидел рядом с Прайсом, с которым подружился, и слушал оптимистический доклад Троцкого о военном положении. Первый «орден Красного Знамени» (снова были введены ордена и погоны) был вручен товарищу Блюхеру, позднее ставшему маршалом Советского Союза. А Паке в очередной раз пережил внезапное озарение с широким ассоциативным горизонтом: «Странно: опять нерусское имя: Блюхер, См ил га, Вацетис, Троцкий и т. д….новые варяги в России»{423}.

Несмотря на ужасные вести со всех фронтов войны, он переживает непонятный душевный подъем. Ситуация видится ему в конечном счете развивающейся такими мощными рывками и в таких направлениях, которые он предвидел в своих военных и довоенных эссе (хотя и несколько по-другому). «И в этот момент, когда в России открыт путь на все стороны не только к политике — вплоть до Японии, — но и к серьезному разговору с большевиками, — здесь не хватает ответственного посла, да просто политика»{424}. Сам он, казалось, действительно готов был облачиться в консульскую тогу: «Странно, я и захвачен и безразличен; полон священного волнения и глубокой веры в то, что вот-вот произойдет поворот… Как хорошо, чтобы заранее было решено, что я теперь, именно теперь возвращаюсь домой. Когда-нибудь я вернусь. А тогда, возможно, меня опять вышлют… И наконец, снова покой, труд, родина»[89].{425}

Как раз в этот критический момент перед ним предстали еще более грандиозные видения будущего, чем когда-либо: «Германия лишь сейчас, посреди колоссальной катастрофы, начинает одерживать моральную победу — возвращать себе то, что утратила из-за вражеской пропаганды в глазах мира». По поводу этой идеи Паке 1 октября вел долгие разговоры с Радеком и Чичериным, в записках которого совершенно неясно, кто из них что говорил или думал. Чичерин во всяком случае сказал: если «Германия продержится несколько месяцев и начнет у себя» (революцию), то Франция присоединится, что приведет к «крупному объединению против Америки». Но Германия «уже давно в области техники и организации» является «революционным народом». А потому «Германия когда-нибудь будет призвана быть ведущим, самым революционным, творящим порядок народом». Раскрываются колоссальные перспективы, и руководство поначалу будет принадлежать варягам революции: «Возможно, Радек в ближайшие дни поедет в Берлин, — не для того, чтобы агитировать, но чтобы вести переговоры от правительства к правительству»{426}.

Теперь перед Паке ясно вырисовывалась четкая линия будущих союзов: «Советская республика — наша стража на Востоке, мы — ее стража на Западе[90]… Взаимная поддержка с перспективой присоединения романских государств». Для этого нужна только твердая революционная воля: «Мы обязаны сейчас решительно встать во главе свободных народов, и тогда завоюем массы Франции, Румынии, Австрии, славянских народов. Величайшие завоевания — и без аннексий!»{427}

Это, надо сказать, поразительно напоминает планы, которые он разрабатывал в своих статьях во время войны (1914–1915 гг.). Сам он ничуть не стыдится возврата к ним, напротив, старается еще и перещеголять все немецкие «идеи 1914 года»: «Возникнет не “Срединная Европа”, но тем не менее Европа, опирающаяся на Германию, — от Ла-Манша до Урала, от Нордкапа до Сицилии…»{428}

Революционная мобилизация

Теперь Паке был окрылен планами и лозунгами революционной мобилизации, которые выдвинули большевистские руководители перед лицом намечавшейся победы Антанты на Западе. Так, 3 октября в кабинете Радека он услышал об «историческом» ночном заседании ВЦИК и Московского совета. На нем было зачитано письмо Ленина, в котором тот — еще с больничной койки — призвал коммунистов России до весны поставить под ружье в Красную армию 3 млн. чел., а также подготовить продовольственные резервы: «1) чтобы отразить усиленное нападение Антанты на Россию, 2) чтобы быть готовыми поспешить на помощь германской рабочей революции, если ей будет угрожать англо-американский империализм…» В своем распоряжении о мобилизации Ленин в заключение сказал: «Богатые ресурсы и людские массы России и организационный талант германского рабочего класса снова вправят соскочивший с петель мир»{429}.

Опять возникает сомнение, говорил ли это Ленин в действительности. В позднейшей, отредактированной печатной версии его письма ничего похожего нет; здесь речь идет только о братской «помощи немецким рабочим, если обстоятельства поставят их в трудное положение в их борьбе за освобождение от чудовищ и зверей империализма»{430}.[91] Но Радек, видимо, передал Паке слова Ленина в таком виде. А тот, забыв дипломатическую осторожность, принял их за чистую монету и не мешкая отправил в Берлин телеграмму с изложением мнимого заявления Ленина: «Если требования немецкого пролетариата будут удовлетворены, Россия будет готова вместе с Германией выступить против Америки, Англии и Франции»{431}.

В таком взбудораженном состоянии Паке в начале октября отправился в Германию. Тем сильнее ошеломило его то, что он там увидел. В Берлине царило «ощущение надвигавшейся катастрофы». В одном разговоре в Военном министерстве фон Герварт, выглядевший совершенно растерянным, охваченный пессимистическими настроениями, объяснил ему: «Lever en masse[92]? Уже поднимали с 1914 года…»{432} Предложения о последней всеобщей мобилизации для принуждения к умеренному миру, публично высказанные в эти дни недолго пробывшим на посту рейхсканцлера принцем Максом Баденским, а также Вальтером Ратенау и другими, которые Паке с его московским опытом собирался поддержать, так и не были услышаны.

Дома во Франкфурте Паке 12 октября перед редакционным совещанием во «Франкфуртер цайтунг» еще раз проработал свои предложения по совместной с Россией революционной политике: «Зачитаю письмо Ленина. Обрисую позицию советского правительства, изложу свою альтернативу. Настроение весьма бодрое»{433}. Эта политическая «альтернатива» была теперь окрашена чуть ли не в национал-большевистские тона: «Если мы — совместно с Россией — не сделаемся самым революционным народом на земле и не социализируем всю Европу вплоть до южной оконечности Апулии и до лапландцев на Нордкапе, — то из нас ничего не получится. Для этого немецкому народу необходим процесс колоссального переучивания»{434}. На этот процесс, однако, он смотрел с мрачным сомнением: «Уточняю. Мы уже находимся в революции; но немец не революционер, как и немецкий рабочий… (Да и с чего бы нам им стать: у нас, правда, были Маркс и Лассаль, но только один Гервег; У русских же целая революционная литература с Достоевским, Толстым и Мережковским… Русские всегда жертвовали своей жизнью, их не напугаешь пулями и виселицами. Откуда взяться У нас такому мужеству?)»{435}.

В личных заметках Паке со все большей яростью обрушивается на прежде обожествлявшийся им немецкий народ, «который не заслужил ничего лучшего, чем сейчас в конце войны, сопровождавшейся безумными жертвами, оказаться в позе нищего; потому что это было глупо, тупо, хуже чем при безначалии… Лицемерный, завистливый сброд! Скопище рабов! Идиоты!.. А наши “герои” хотели выиграть войну против всего мира не гениальностью, а одной только грубой силой. Чтоб их черт побрал. Мне уже тошно смотреть на эту унылую серую военную форму, на лица измученных мужчин»{436}.

Когда он возвратился в Берлин, «настроение банкротства», охватившее всех, усилило его ярость и ледяное презрение, которое обратилось теперь и на символы прусско-германского имперского величия{437}. Все пошло шиворот-навыворот. Так, он слышал, «что против большевизма формируется “фронт от Вестарпа до Шейдемана”». Для него это было непостижимо: «Только этого еще не хватало! кое-кто поговаривает о том, что Иоффе будет снят… Тупость, растерянность, беспомощность! Ясного взгляда и твердой воли не найти»{438}. Все ужасным образом опровергало его прежние представления о мировом порядке: «Древнее германское кайзерство теперь действительно гибнет: как прусское, так и австрийское. Лишь теперь осуществляется 1806 год[93]… Вечерний сумрак над Западной Европой. Новые народы на Востоке, и на Дальнем Востоке, и на Дальнем Западе. Pax Americana»[94].{439}

4. Два цыпленка под одной скорлупой

Заигрывания Радека с Паке и намеки на возможный «союз» не были каким-то частным эпизодом, они вписывались в контекст смелой политики агрессивных «объятий» и экономического сращивания, которую после заключения Брестского мира проводило в отношениях с Германией советское правительство под непосредственным руководством Ленина.

Поскольку министр иностранных дел Чичерин и посол Иоффе недостаточно «деловито» вели переговоры о согласованных дополнительных договорах, Ленин в июне 1918 г. отправил в Берлин свое доверенное лицо — Ганецкого, занимавшего теперь пост главы государственного банка, и Леонида Красина — человека, известного в хозяйственных кругах. Бывший инженер, имевший опыт работы в немецких электротехнических фирмах, Красин был «принят самим старым Сименсом и целым полком директоров его фирмы». В сопровождении директора «АЭГ» Феликса Дейча он поехал на Западный фронт к Людендорфу, который обещал вывести германские войска из Южной России при условии щедрых поставок сырья военного назначения{440}.

Красин повел переговоры «с большим размахом». Если спешно сформированный «Российский синдикат» германской индустрии ставил себе целью добиться «участия в горнодобывающих, промышленных и текстильных предприятиях» в большевистской России и с помощью восстановленных на германские средства транспортных путей способствовать «экономическому проникновению в сырьевые районы», то именно эти планы создавали фон, на котором Ленин, в свою очередь, хотел форсировать тесное, централизованно контролируемое сращивание обеих стран и их народных хозяйств. Шесть миллиардов золотом и рублями, которые большевистское правительство обещало в качестве компенсации за национализированные немецкие фирмы, могли бы послужить мощным рычагом для внедрения немцев в российскую промышленность, и прежде всего в разрушенную транспортную отрасль. Красин, во всяком случае, подтверждал подобные концепции, когда в продолжительных беседах со Штреземаном, возглавившим руководство с германской стороны, заявлял, «что государственный социализм в России… и в практическом отношении отличается от государственного социализма в Германии разве что более сильным акцентом на интересы рабочих». В конечном счете Штреземан вынес из этих бесед впечатление, что, по-видимому, «идея германо-российского соглашения носится в воздухе»{441}.

Два цыпленка под одной скорлупой

Высказывания Красина, разумеется, предназначались для ушей его немецких партнеров по переговорам, но они полностью вписывались и в то, что Ленин постоянно вдалбливал большевистским кадрам управленцев. Уже в марте, сразу после заключения Брестского мира, он противопоставил буржуазно-патриотическому военному лозунгу «ненависти к немцу» большевистско-пролетарский лозунг: «Учись у немца!» Ибо «именно немец воплощает теперь, наряду с зверским империализмом, начало дисциплины, организации, стройного сотрудничества на основе новейшей машинной индустрии, строжайшего учета и контроля»{442}. Именно это и необходимо, утверждал он, молодой Советской республике. Задача большевиков — «учиться государственному капитализму немцев, всеми силами перенимать его, не жалеть диктаторских приемов для того, чтобы ускорить это перенимание западничества варварской Русью, не останавливаясь перед варварскими средствами борьбы против варварства»{443}.

Эту генеральную линию Ленин в конечном счете обрисовал с помощью запоминающегося образа, в котором кое-что подмечено верно: Германия и Россия представляли собой в 1918 г. «две разрозненные половинки социализма, друг подле друга точно два будущих цыпленка, под одной скорлупой международного империализма». И, как явственно следовало из зоологической метафоры, обоим «цыплятам» суждено было разбить скорлупу империализма совместно{444}.

Прорыв германских фронтов в августе вовсе не привел к прекращению этой политики, напротив, Ленин еще более усилил давление. Уже 27 августа он распорядился подписать берлинские «дополнительные договоры», — преодолевая серьезные сомнения и сопротивление своих руководителей переговоров, как это уже было при заключении Брестского мира. Хозяйственные соглашения он подкрепил еще предложением прямого военного сотрудничества с Германским рейхом в борьбе против войск союзников в Мурманске и Архангельске на севере и на нефтяных промыслах в Баку на юге, но до этого дело не дошло{445}.

И это было не просто требование момента. Действительно, Ленин еще в конце июля констатировал, что «теперь англо-французский империализм, который еще четыре года назад ради мирового господства затопил всю землю потоками крови… подступил непосредственно к России». Россия снова «в войне», на сей раз против держав Антанты, и «исход революции всецело зависит сейчас от того, кто победит в этой войне»{446}. В конце августа он еще раз расширил это противостояние в записке-призыве «Товарищи рабочие, идем в последний, решительный бой», утверждая, что Советская республика стала объектом нападения англо-французского и японско-американского империализма. «Этот враг обрушился на мирную Россию с той же жестокостью и алчностью, что и немцы в феврале», — только, в отличие от немцев, союзники хотели «свергнуть и советскую власть». По подготовленному плану «волна кулацких восстаний перекатывается по России». А кулаки — это «последний и самый многочисленный эксплуататорский класс нашей страны». Вот почему борьба против кулаков есть последний и решительный бой: «Беспощадная война против этих кулаков! Смерть им! Ненависть и презрение к защищающим их партиям: правым эсерам, меньшевикам и теперешним левым эсерам!»{447}

В этих и в других параллельно провозглашавшихся призывах, подчеркнуто кровожадных приказах Ленина войскам — о взятии заложников в сельских областях, оказывающих сопротивление («Повесить (непременно повесить, чтобы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц»), Тер-Габриеляну, председателю ЦК Бакинского Совнаркома, — чтобы он «все подготовил для сожжения Баку полностью»{448} до того, как им овладеют британские и турецкие войска, — перспективы превращения гражданской войны в тотальную непосредственно пересеклись с перспективами расширения мировой войны. Отсюда следовало, как вдалбливал Ленин Воровскому (который заклинал его не упускать из виду «систематическую двойную игру» германской стороны{449}), прямое «совпадение интересов» с Германским рейхом. «Это совпадение интересов. Не используя этого, мы были бы идиотами»{450}.

Битва на Рейне

Посулы общего фронта против Pax Americana, которыми Радек и Чичерин кормили Паке в начале октября, напутствуя его перед поездкой в Берлин, соответствовали этим внутренним директивам и к тому же примыкали к германским дискуссиям о «levee en masse», исходившим из того, что рейх, собрав последние силы, отобьет натиск врагов, чтобы избежать односторонне навязанного мирного договора и одновременно реваншизма собственных демобилизованных солдат.

Германия, постоянно подчеркивали большевистские вожди, противостоит союзническому диктату, который станет куда более тяжким и жестоким, чем «Брестский мир» для России. Радек заявил оставшемуся в Москве генеральному консулу Хаушильду, что, «поскольку Германия проиграла войну, она сейчас должна бороться за восстановление status quo ante, причем, тем не менее, он и сейчас не преуменьшает военной мощи Германии». Единственным решением является теперь введение «диктатуры и осадного положения», в том виде, в каком их уже практиковали большевики. Разумеется, европейская революция может принимать другие формы, отличные от российской, «в зависимости от национального характера». «Он (Радек) вчера опять провел двухчасовое совещание с Лениным… Последний также видит… подготовку большевистского блока, который будет единодушно направлен против американского капитализма». После встречи у Хаушильда осталось впечатление, что «идея общности германо-российских интересов находит сильную поддержку»{451}.

При всех этих дипломатических ходах и обменах предложениями, конечно, предполагался масштабный переворот в Германии и Австро-Венгрии. Но какую форму он мог бы принять «в зависимости от национального характера», оставалось неясным. Однако не вызывало сомнений, что эта политика резко отличалась от ленинской линии «революционного пораженчества» в мировой войне. Напротив, она была нацелена на социально- и национально-революционную мобилизацию в Германии, которая вместе с Советской Россией должна была сообща противостоять западным союзникам и на Рейне, и на Урале. Импульсы национального самоутверждения дали бы толчок социальному перевороту в Германии и уж подавно — в распадавшейся Габсбургской империи, и наоборот, только социальный переворот создал бы необходимый базис национального самоутверждения против Pax Americana.

Это были именно те перспективы, которые так наэлектризовали Альфонса Паке осенью 1918 г., отголоски его споров с Радеком и Чичериным: «Если Германия продержится еще несколько месяцев и сделает почин у себя — (не английская революция!! слава Богу, а европейская, которая принесет великое объединение против Америки), то во Франции рванет тоже… Советская республика — наша стража на востоке, мы — ее стража на западе»{452}. Во всяком случае не может быть речи, что он что-то не так понял. В статье Радека в номере «Известий» от 5 октября говорилось: «Рабочие Германии должны быть уверены в том, что у них на востоке появится надежный страж… Своим телом мы закроем империализму Антанты дорогу на красный Берлин, и не только на Волге, не только на Днепре, нет, но и на Рейне юные полки нашей Красной армии… будут биться за германскую революцию и против капитала»{453}.

Против «Pax Americana»

В конце октября Паке стал рваться обратно в Москву с заявленной целью — «оживить идею союза»{454}. Из посольства Советской России на Унтер-ден-Линден он вел по телеграфу разговор с Радеком, который открыто расспрашивал его о военной ситуации на внутреннем фронте: «Соответствует ли истине известие о германском наступлении?.. Кто контролирует Дарданеллы — немцы или турки?» Затем, вполне в стиле идеального братства по оружию: «Когда Вас опять ждать в Москве? — 30-го. — Возвращайтесь скорее: 5.XI начинается большой всероссийский съезд советов. Привезите с собой не очень глупого представителя [немецкой стороны]. — Работаю в этом направлении: привезу кого-нибудь. До свидания[95]»{455}.

Вернувшись в Москву, Паке отправился к Радеку: «…прибыв сюда, я поехал на автомобиле к Радеку, он обрадовался». Там Паке встретил еще и «д-ра Мархлевского, который назначен советским посланником в Варшаву». Наступила пора шокирующих признаний. Мархлевский, который, подобно Радеку или Люксембург, был членом польской и германской социал-демократических партий, сказал ему, что «если бы он не был большевиком, то мечтал бы быть прусским офицером. Он не может себе представить, что прусское офицерское сословие примет мир, который теперь вырисовывается. Война будет продолжаться»{456}.

Абсолютно противоположные ожидания, однако, Паке встретил среди своих московских знакомых из буржуазных кругов. Здесь надеялись на скорейшее заключение мира на западе «ради совместных действий (немцев) с Антантой против большевиков». Эти идеи, которые он лелеял еще менее трех месяцев тому назад, представлялись ему теперь бесконечно далекими и нереалистичными: «Здесь все еще ожидают немцев!»{457}

Все сливалось в калейдоскопе впечатлений и ощущений. Весь город готовился к празднованию первой годовщины революции, а из Берлина, Вены и Будапешта поступали все более драматичные сообщения. В это время Паке узнал от Вознесенского, члена Совета народных комиссаров, что его статья «Террор» была перепечатана в прессе Антанты «с добавлением, что это пишет знаменитый корреспондент “Франкфуртер цайтунг” Паке, друг большевиков». Паке довольно вяло оправдывался: «…я считал своим человеческим долгом протестовать, тем более что при этом пострадало много невинных людей»{458}.

Как раз в тот день Паке начал работу над статьей о Ч К, давно заказанной газетой «Франкфуртер цайтунг», — поначалу «без настоящего подъема», как он замечает. На него обрушился вал событий и впечатлений. «Встречаю Радека в костюме, более элегантном, чем когда-либо, а я не стригся уже три месяца; слыхали ли Вы последние новости: в Будапеште социалистическая республика, в Вене — советы депутатов… кайзер… бежал из Вены… В Берлине лихорадочно забирают вклады в банках, паника … Радек звонит Владимиру Ильичу Ленину в Кремль… Мир гудит… Мощное героическое настроение в этом крушении старого мира»{459}.

Поздно ночью, теперь все-таки с настоящим подъемом, Паке заканчивает свою статью о ЧК — «Чрезвычайка». Аура ужаса, окружавшая эту организацию и ее штаб-квартиру на Лубянке, уже достигла уровня мифологии. В центре статьи — Дзержинский, как его описал Радекдва месяца назад{460}. Выходец из мелкой дворянской семьи в Литве, революционер «по призванию и по опыту… фанатик наподобие Сен-Жюста… человек, который, и это говорит о многом, подписал в России, вероятно, больше смертных приговоров, чем любой смертный до него, и остался неумолимым несмотря на проклятия и слезы… бывший политический узник, увлеченный… за годы одиночества в камере идеями осчастливить мир, типичными для славянского мистицизма; и прирожденный начальник полиции, хладнокровный, бдительный и хитрый, специалист в искусстве постоянно держать в страхе такой большой город, как Москва, и с помощью своей стратегии [контроля] над домами и городскими районами… умелого использования шпиков и осведомителей, распространения пугающих слухов фактически властвовать в этом городе».

Разумеется, «советское правительство весьма ценит этот острый и быстрый инструмент в своих руках», поскольку «любое правительство в России… еще долгое время будет деспотическим»: «Характер российских масс вынуждает его к этому». Однако за последнее время бесконтрольную свирепость организации Дзержинского обуздали путем «более жесткой организации этого своеобразного, затянутого в черные кожанки инквизиционного войска»{461}.

Образ черных кожаных курток кочует по московским текстам и зарисовкам Паке как лейтмотив — с тех пор, как он на границе впервые увидел «персонажей Томаса Мора» в этих одеяниях. Теперь он вдыхал исходивший от них специфический «запах дегтя» революции. Он отметил, что все больше его московских знакомых разгуливают в кожанках, восприняв их как символ революционной мобилизации.

В кругу молодых людей, которые толклись в Наркоминделе и рассылались во все концы света, «чтобы заниматься подстрекательством», ему несколько дней спустя явилось романтически-эротическое видение во плоти: «Молодая дама-немка, в дорожном платье, с новой желто-коричневой кожаной сумкой через плечо… Называет свое имя для паспорта: Ирментраут Петров… Розовая, как борсдорфское яблочко[96], настоящая немка. Едет в Германию…

Под дорожным плащом у нее, на манер Гудрун, черный кожаный костюм Чрезвычайной комиссии, мрачно украшенный красной розеткой». Вполне возможно, что Ирментраут Гельрих-Петров[97] (помимо «нордической ясновидящей» Лидии Петровны) послужила прототипом Руны Левенклау, революционерки в стиле фэнтэзи в утопическом романе Паке о революции «Пророчества» (1922) и в драме о революции «Бурный поток» (1926) — шведки из аристократической семьи, которая, как амазонка, в солдатской форме едет в Россию и на Дальнем Востоке создает революционную варяжскую республику, чтобы наконец слиться с протосоциалистической «северной коммуной» матроса Гранки Умнича в союзе свободной любви.

В могущественном ордене революционеров

Привязанность Паке к России была не в последнюю очередь привязанностью к заговорщикам («варягам») — могущественному ордену большевиков, среди членов которого он преимущественно и вращался. «Мне страшно за революцию здесь… Откуда этот интерес? Разве я не буржуа, разве я не был им всегда? Но я ведь в действительности родом из ремесленников, маленьких людей, из рабочего народа и лишь воображаю, что все обстоит иначе!.. Разве я сам не отношусь к отверженным и оскорбленным?.. Для чего мне становиться соучастником? Уж лучше пострадать, чем не признать истину»{462}.

«Признать истину» означало в данном контексте свидетельствовать о «духе российской революции» и из-за этого при необходимости порвать с собственной средой. «Украшение города успешно продвигается. Трудно было сегодня за столом не разругаться с простыми здешними людьми из сельской местности по вопросу, красиво все это или уродливо… Они… все время цеплялись ко мне, потому что я посмел назвать это не бессмысленным, не уродливым, а в высшей степени красивым, остроумным, талантливым, забавным»{463}.

В гуще ежедневных шествий и торжеств, среди восторгов, подогревавшихся вестями о революции в Вене и Будапеште, о стачках, демонстрациях и солдатских бунтах в Берлине и во всей Германии, подобно разорвавшейся бомбе, прозвучало известие о разрыве дипломатических отношений и высылке Иоффе и всего его персонала из Берлина. Радек заявил после этого, что германский персонал посольства покинет страну, притом «покинет живым», не раньше, чем Иоффе окажется в безопасности. Здание было оцеплено; Радек угрожал генеральному консулу Хаушильду арестом и препровождением в ЧК. Паке, старавшийся взять на себя роль посредника, был освобожден от ограничений благодаря пропуску, выданному Радеком, и мог свободно передвигаться по городу.

Он вовсю использовал эту привилегию. Во время революционных шествий и военных парадов, продолжавшихся целый день, он сидел на трибуне почетных гостей. Его затаскивали на заседания съезда советов, постоянные открытия памятников, банкеты, театральные представления, где он заражался триумфальным настроением этих мероприятий и их участников. Дважды он присутствовал на выступлениях Ленина, занимаясь при этом физиогномическими исследованиями человека, который, возвещая начало мировой революции, говорил «так спокойно, уверенно, взвешенно», будто только что вернулся из Мариенбада. Стоя рядом с Фюрстенбергом-Ганецким, вместе с которым и был «кинематографирован», он побывал на параде, когда Троцкий принимал присягу у выпускников командирских курсов: седовласые полковники — шашка наголо, георгиевский крест на груди — вышагивали церемониальным маршем перед евреем — военным комиссаром. Троцкий в длинной солдатской шинели землисто-бурого цвета, в черной кожаной фуражке и высоких сапогах, стоял на фоне красных знамен прямо, в позе повелителя, как генерал{464}.

В своей статье «Красная армия» в газете «Франкфуртер цайтунг» Паке сообщал, как Троцкий при всеобщем ликовании заявил: «Если германская армия день ото дня становится все хуже, то Красная армия становится… с каждым днем все лучше». Эта Красная армия, «надежда угнетаемых Антантой», не колеблясь придет на помощь революционным силам за пределами России, чтобы в конце концов «на Рейне или у Ла-Манша, в Альпах или на Средиземном море, имея за собой охваченные казацкой диктатурой пролетариата страны, показать зубы воинству мирового капитализма»{465}. И снова возникает вопрос, в самом ли деле это подлинные слова Троцкого. Во всяком случае так Паке уловил главную мысль речи.

10 ноября, когда казалось, будто и в Германии совершилась революция и к власти пришли советы, он попросил Радека (после отъезда консула Хаушильда) «передать [в Берлин], что я предоставляю себя в распоряжение германского совета рабочих и солдат». После этого состоялся обмен «поздравлениями со всех сторон» (сцена разыгрывалась в кабинете Радека). А затем обитатели «Метрополя» все вместе отправились на очередное открытие памятника с военным парадом и праздничным банкетом{466}.

Захват московского посольства бывшими немецкими военнопленными и «интернационалистами», однако, серьезно повлиял на симпатии Паке к большевикам, в особенности подействовал на него вандализм при обыске и досмотре документов посольства сотрудниками тайной полиции. «Увиденная с близкого расстояния и пережитая на собственной шкуре революция выглядит все же уродливо… В мгновение ока весь дом, не знаю как, был пролетаризирован… — Сильно разволновался из-за вмешательства иностранцев во внутренние германские дела»{467}.

Паке не раз резко выступал против лиц, захвативших посольство, в особенности после того, как ситуация в Берлине быстро прояснилась. Новое правительство там было «не большевистским», а значит, «дворцовый переворот» в московском посольстве — «просто грубая бессмыслица». Дело дошло до нескольких ожесточенных перепалок с молодым Эрнстом Ройтером[98],{468} , «который назвал меня как интеллектуала потенциальным контрреволюционером». Для Паке все это не послужило поводом изменить партийной солидарности, совсем наоборот.” «Несмотря на горячие споры и взаимные нападки, я после сегодняшнего вечера ощущал большую радость. Это пробуждение, это возвращение к себе!.. Когда у меня — пусть редко — возникают такие споры с представителями буржуа, они всегда чуют во мне революционера, — а эти вот наоборот»{469}.

В Москве царило чемоданное настроение: «Радек настаивает, чтобы я завтра утром поехал с ним в Берлин. Я отказываюсь, потому что не желаю ехать “как участник борьбы”»{470}. Все же они очень сблизились. Паке уже давно размышлял о будущей роли Радека: «Радек хотел бы отправиться в Берлин. Кто знает, не сыграет ли он у нас еще раз какую-нибудь роль»{471}.

Однако и на сей раз Радек не уехал, поскольку в Германии все пошло не так, как ожидалось. После беседы с независимым социал-демократом Гаазе, членом нового «Совета народных представителей», поначалу не желавшим отменить высылку Иоффе, он разразился неясными угрозами и намеками. Красная армия на свой страх и риск войдет в оккупированные согласно Брестскому миру районы. Пусть немцы поостерегутся: в любой момент может разразиться Варфоломеевская ночь с резней офицеров. Уже разосланы тысячи агитаторов. «Мысли о демоническом значении несчастья» — вот что занимало сейчас Паке.

Получаемые им свидетельства очевидцев о гражданской войне в России добавляли красок в эту мрачную картину. Ходили слухи о жестокостях, творимых в сельских районах «революционными трибуналами», напоминавшими «суды средневековой Фемы[99] с сожжением ведьм». От его внимания не ускользнуло также и то, что помпезное празднование революции лишь затушевало антибольшевистские настроения большинства москвичей: «Приподнятое настроение в городе в связи с приближением французов и англичан… Их ожидают через 3–4 недели»{472}. Но все эти противоречивые впечатления он всегда переводил в литературную сферу: «Жизнь здесь в Москве это пухлый бальзаковский роман… где каждая глава стремится перещеголять другую… Восток в его дикости, красота, схваченная за горло, одежды ее сорваны»{473}.

Здесь гаснет очарование, исходившее от «наполеоновского» активизма деятелей мировой революции, в среде которых он вращался неделями и месяцами. В последний раз он стоял с Радеком перед картой, обсуждая «паршивое положение немецких войск на Украине» или опасность высадки британских войск на балтийском побережье. Радек напутствовал Паке рядом конкретных требований, исполнения которых советское правительство ожидало от нового германского правительства. Он передал ему также «карту для Либкнехта» и 3 000 царских рублей для своего сына Витольда, жившего в Цюрихе. В последний раз они выкурили вместе по доброй сигаре и предались мечтам о будущем: «Имейте в виду, в Берлине когда-нибудь появится (европейский) Центральный совет. — Касаюсь моей идеи “европейского ведомства”, синтеза всех остальных “заграничных ведомств”». Радек самодовольно шутил (а может, говорил всерьез?) — пусть, мол, Паке, оказавшись после 8-дневной поездки на поезде в Берлине, посмотрит по сторонам: «Возможно, он будет нас там встречать: через Петербург он смог бы добраться туда на подводной лодке за 2–3 дня»{474}.

Затем Радек отвез его в машине на вокзал, откуда отправлялся состав из 40 вагонов с сотрудниками посольства. Записи в дневнике напоминают заметки, сделанные по пути сюда, только в них уже нет того возбуждения от «чего-то в духе Эйхендорфа»: «Станции с новобранцами. Плачущие крестьянские жены. Арестованные крестьяне. Оцепленные вокзалы». По другую сторону демаркационной линии, где германские войска пребывали в состоянии полной дезорганизации, та же картина: «Беженцы в палатках. Толпами… слоняются военнопленные, как косяки сельди».

Наконец, через пять дней пути — Берлин. И отрезвляющее пробуждение: «Вторник, 26 ноября. Вот какова революция: у города обыденный привычный вид, красных флагов немного… Если смотреть изнутри, то Берлин все же выглядит блестяще. Но ж опасаюсь, что через полгода здесь будет твориться то же самое, что и в Петербурге, да и вид станет такой же»{475}.

Апофеоз одичавшего города

В Берлине или еще на обратном пути Паке сочинил эпилог для своих «Писем из Москвы» под своеобразным названием: «Скованный город» — апофеоз Москвы, одичавшей в ходе революции. Этот эпилог можно, пожалуй, назвать ключевым текстом среди всех многозначных свидетельств очарования, излучаемого большевистской революцией:

«Возможно, потребовались бы десятки тысяч мойщиков окон и стекольщиков, плотников и садовников, чтобы восстановить старую Москву, город с извилистыми улицами, взбирающимися на холмы, с изобилием товаров за зеркальными витринами, с площадями, украшенными внушительными памятниками, с парками за чугунными оградами. Десять тысяч портных, сапожников и парикмахеров трудились бы с утра до ночи, чтобы возвратить людям этого города тот благополучный вид, который роднил их некогда с жителями всех городов доброй старой Европы. (…)

Теперь эти улицы имеют довольно безотрадный вид, несмотря на обилие пешеходов на тротуарах. Ворота во дворы распахнуты, за ними виднеются запущенные сады. (…) Стены дворцов, изукрашенных орнаментами, и угловатых новых каменных зданий в шесть этажей стали рябыми — видны следы уличных боев. (…) На лавках еще сохранились вывески с названиями; на них нарисованы сахарные головы, сыр и домашняя птица, но склады заколочены досками. Унылые женщины продают газеты, задрипанные мужички торгуют на углу огурцами и яблоками. (…) Дома едят нищенский хлеб пополам с песком и соломой, жидкий картофельный суп и сырую репу. (…)

Но часто по улице мчатся всадники с шашкой на боку и винтовкой за плечами, подковы цокают по булыжной мостовой; беспечно несутся мотоциклисты, на бешеной скорости проносятся автомобили революции: военные грузовики или экспроприированные машины сбежавших миллионеров, а также грузовые автомобили с мешками конфискованной муки, капусты или кожаных сапог, на мешках восседают солдаты с винтовками, все это напоминает подушечки с торчащими булавками. (…)

Но была ли Москва когда-либо так же красива, как в эти времена одичания? Кажется, будто все вернулось к естественному состоянию, будто гигантский отлив дерзновенного человеческого рассудка разом смыл все то, что некогда расставляло вещи по своим местам. (…)

Теперь же под празднично сияющими люстрами в бывших дворянских домах, перед ценнейшими картинами (…), в центре угнетающей своим великолепием биллиардной расположились пролетарские продовольственные комитеты, выписывающие свои корявые приказы. Во взломанных подвалах с кирпичными стенами вероломные домоуправы, одичавшие, расставшиеся со своим мусульманством кавказцы, полусумасшедшие красногвардейцы с гранатами за поясом наслаждаются густым старинным бенедиктином, “Мутон Ротшильдом”, золотистым бургундским, темнокрасным игристым вином, некогда украшавшим столы царских министров. В современных доходных домах еще работают механические лифты, но на верхних этажах (…) разместились солдаты. Миномет соседствует на балконе с изящным самоваром (…) Товарищ в коричневой спортивной кепке, с винтовкой за плечами расхаживает внизу среди заросших зеленью руин древней цивилизации, как охотник в поисках пропитания. (…)

Этот скованный город, в котором замерла всякая торговля, который прозябает в бездеятельности и пустеет, может служить разве что солнечными часами, показывающими смену времен года. Город прекрасен летом с его ранним жарким утренним солнцем, с его темно-золотыми вечерами, с джунглями листвы и нескошенной травы перед стенами Кремля. (…) Перед тобой, недалеко, на холме с пологими склонами, сияют пестрые игрушечные теремки с белым, широким, увенчанным куполом дворцом посередине. (…)

В этом гордом дворце на больничной койке лежит Ленин, которого принесли сюда из сумятицы фабричного двора. Ты часто видел его на забитой людьми трибуне, — невысокого красноречивого мужчину с улыбкой трезвомыслящего человека, с руками, засунутыми в карманы брюк, с хитрыми глазками, устремленными вдаль, этого Тамерлана нового суда над миром. Его соратники живут по соседству в квартирах бывших кавалеров и придворных; они, возможно, сидят в этот момент, грязные, невыспавшиеся, в своих черных кожаных одеждах, с пистолетами на поясе, что-то оживленно обсуждают за серебряными столами, перед хрустальными зеркалами. Спускается ночь, за окнами вокруг дворца начинают потрескивать и вспыхивать дуговые лампы. Готовятся декреты, которые появятся в завтрашних утренних газетах и разом сделают этот летний город еще более тихим. (…)

И тогда люди в толстых пальто и стоптанных галошах пойдут еще более неуклюже сквозь хмурый утренний туман. Но сейчас город празднует годовщину революции, иронически поглядывая на серое небо. На больших панно — фигуры людей, полнота которых достойна кисти Рубенса, разлегшихся в тени плодовых деревьев с колосом, серпом и молотом в мускулистых руках. (…) В колоннадах развешаны аллегорические изображения в футуристическом стиле цвета зеленоватой гнили. (…) Стены домов увешаны в масонском духе древнейшими символами в черных, темно-синих тонах — созвездие Плеяд, восходящее солнце (…). Со всех подоконников свисает, бесконечно повторяясь, негеральдический герб самой безумной республики: обрамленный колосьями серп на круглых суриковых, малиновых и белых скифских щитах. (…)

А 7 ноября, в день бракосочетания идеи и хаоса, массы маршируют на исторической Красной площади перед Кремлем. Они идут со всех концов города в некоем подобии порядка (…) с вышитыми знаменами из темно-красного бархата, с деревянными панно, с бумажными эмблемами. (…) Проходят женские союзы и фабричные рабочие, за ними маршируют, сверкая штыками, солдаты в землисто-бурых шинелях и мохнатых шапках-ушанках. Массы с пением стекаются вместе; неумолкающие духовые оркестры со всех сторон беспрерывно забивают в уши мелодию “Интернационала”, торжественной песни о любви (…). Подобный шуму океана гул десятков тысяч, сливающихся в сотни тысяч. (…) Над толпами внезапно проносятся, гудя моторами, белые аэропланы, глубоко ныряя вниз и стремительно взмывая в бирюзовое небо. (…) Узкой колонной приближаются матросы в черной форме, на бескозырках золотыми буквами выведены названия погибших кораблей, шагают мужские и женские отрады наводящей ужас Чрезвычайной комиссии в новых парадных костюмах из лоснящейся черной кожи, в сопровождении автомобилей, переделанных в “лодки”, где сидят пестро одетые музыканты. (…) У подножия стены узкая полоска земли, обнесенная колючей проволокой, — братская могила жертв революции, павших год назад. (…)

С каменных тронов перед Кремлем (…) сняли бронзовые статуи сидящих царей. Но шайка гениев и преступников захватила этот город; их нежданное присутствие наполняет атмосферу трепетом. Худая старческая фигура Толстого возвышается над осенними садами, морщинистое лицо Достоевского (…), белый как мел памятник “близнецам” Марксу и Энгельсу. Робеспьер (…) в позе наставника между деревьями перед древними крепостными стенами Кремля. (…) Горожане с ненавистью обходят улицы, где ликуют плебеи. (…)

Сейчас вечерами театры дают бесплатные представления. Они играют для народа фантастические сцены мятежей из стихотворений Верхарна, инсценируют, неожиданно заливая ярким светом погруженную во мрак сцену с оглашающими ее истерическими криками и бешено машущими платочками призрачными красотками, (…) моменты Французской революции. Босоногие танцовщицы летают между пальмами в кадках, демонстрируя под музыку Шопена и мелодии венских вальсов убогую славянскую грацию перед партером, набитым мужчинами в ватниках и кожанках.

Тихая прогулка на обратном пути по улицам глубокой ночью, через парк, где стаи галок с громким карканьем в панике перелетают перед тобой с верхушки на верхушку. (…) Возможно, начинается великий первый карнавал мировой истории, возможно, и последний. (…) Из проносящихся автомобилей высовываются руки, приветствуя небеса: старый Господь-Бог там наверху тоже стал большевиком. (…)

Прощаешься вечером, когда первый густой снегопад закутывает город в белые меха. Не забыть дорогу на вокзал, рукопожатие с одним из тех людей, которые там на Востоке со слабой улыбкой лунатиков развязали битву Европы за саму себя, это мужское рукопожатие, грубое и теплое, как и с его товарищем шофером. Поезд стоит на вокзале, сырой ночной ветер пронизывает перрон, паровоза еще не подали; лишь на следующее утро он понесется через серые ландшафты, где эхом отдаются выстрелы. Он минует полузабытые станции, не смея остановиться из страха, что его возьмут штурмом люди, греющиеся у костров в зимний мороз. Это бывшие солдаты, привыкшие жить в земляных норах, мужчины, которые (…) стройными колоннами некогда выступили в поход под началом сильных генералов, а теперь днем и ночью толпами движутся в город бесконечной унылой процессией»{476}.

Метаморфозы империалиста-романтика

Из истории пребывания Паке в Москве можно вычленить некоторые центральные мотивы, имеющие общее значение.

Наиболее очевидна связь с ходом мировой войны. Привязанность Паке к большевистской России росла по мере того, как закатывалась звезда германских войск на западе. Если отвлечься от всех военно-политических расчетов, речь шла о новом переделе мира, причем «старые» буржуазно-капиталистические западные державы противостояли бы при этом блоку «молодых» держав. Разумеется, в новой перспективе всплывали многие мотивы его ранних военных статей, — но все же несколько по-иному, со своей спецификой. Ибо было ясно, что войну, если уж на то пошло, следует продолжать новыми, революционными методами и что именно после военного поражения потребуется поиск новых путей «идеологической» и политической подрывной деятельности. В этом заключалась и подлинная суть действий затянутых в кожу «агитаторов», которые кишат во всем Божьем мире, чтобы «разжигать», и которыми Радек не раз похвалялся, утверждая, что дюжина их стоит целой армии.

Вместе с тем Паке, опираясь на многочисленные конфиденциальные, да и публичные высказывания большевистских вождей, был уверен в том, что их сосредоточенность на германской революции представляла собой нечто большее, чем просто сиюминутный расчет; что в ней как раз проявлялась глубинная историко-культурная ориентация на Германию. Все его прежние культур-империалистические концепции оплодотворения обширного Востока германским организационным, инженерным и первопроходческим духом как будто бы находили свое подтверждение. Это указывало на более далекие перспективы, за пределами современности. Здесь — в поте, крови и слезах — срасталось то, что не может существовать по отдельности.

Сюда вписывалось представление Паке о большевиках как «новых варягах», военном и политическом ордене заговорщиков, носящих черты новой аристократии. Этот орден основывал государство нового типа на колоссальной территории с разнородным населением, но был способен действовать и во всем мире. Если в своих довоенных статьях Паке мечтал о «грандиозном посланничестве» как средстве германской мировой политики, о «германском мировом ордене», который должен был жить «по древним правилам послушания, бедности и целомудренной чистоты»{477}, то этот мировой орден, казалось, становился реальностью в лице большевиков и их нового Интернационала.

Паке с восхищением, без всякой зависти (хотя и не без некоторого ревнивого чувства) наблюдал за действиями еврейских революционеров, этих «пролетарских Наполеонов». Вот почему его привязанность к большевикам совпала с его прежним сочувствием сионизму и поддержкой германских планов в отношении еврейского элемента. Паке, однако, был чрезвычайно чувствителен к сильным антисемитским настроениям, которые возникали в последней фазе войны и революции в связи с пресловутой ролью еврейских революционеров и политиков, а также интеллигенции и промышленников — и не были ему полностью чужды.

Так, поддатой германской революции, 8 ноября 1918 г., в дневнике содержатся наброски «Мыслей о еврейском вопросе». Там говорится: «Евреи выиграли в войне 1) в материальном смысле… 2) в идеальном смысле (Радек)». В глобальном масштабе он отмечает следующее: «Господствующее положение в российском] коммунизме. Новый важный этап в Румынии, Турции, Австрии, Венгрии, Польше, разделение на новые группы, ставшие капиталистически могущественными, и националистические группы в Германии». Но и сионисты, по его мнению, предстают в «двойственном освещении», поскольку они поддерживают лишь «частично национальное определение еврейства», лелея между тем (как можно экстраполировать) также глобальные амбиции. Примеры «господства еврейских элементов» можно найти, полагал Паке, также во Франции, Англии, Голландии и Скандинавских странах. И, разумеется, в «Америке — ясно, но что это означает: к чему это ведет? К погрому? Книга Нилуса в России». Пылкость этих антисемитских чувств и аргументов напомнили ему, однако, и «свинскую ненависть», которую немцы навлекли на себя во время мировой войны. В результате все у него снова укладывается в картину германо-еврейского избирательного сродства: «Обе национальности суть индивидуальности{478}.

В противоположность этому представления Паке о русских как многосоставной сверхнации явственно изменились под впечатлением революционных переворотов. Если в его работах времен войны «великороссы» — консервативные, вялые и пассивные носители традиционной деспотии, то в свете революции они производят совершенно иное впечатление: «О России и русских можно рассказать много хорошего и много плохого, но чего у них нет, так это филистерства. Немец же даже сегодня в первую очередь филистер»{479}. Короче говоря, по сравнению с нерусскими и даже с немцами русские предстали перед ним несравненно более страстным, более активным народом, который мог подниматься выше всех мещанских своекорыстных интересов, когда речь заходила о проблемах всего человечества.

Сцена прощания с красной Москвой, привлекавшей своей «красотой запустения», затрагивала еще один мотив: мотив tabula rasa, возвращения к «природному состоянию», радикального нового начала: «Восторг погибели (…), анархическое рождение нового существа. (…) Но жизнь, сомнительная на каждом шагу, снова стала подлинным бытием! С ненавистным веком гешефтов в самом деле покончено, со всем этим старым трусливым филистерством (…). В грубых и призрачных очертаниях воздвигаются величайшие проекты, незримые башни раскрепощенной идеальной воли, уходящие в бескрайнее ничто»{480}. Все это было написано на пути домой, в побежденную страну. Поражение казалось концом света, рождавшим гипертрофированные мечты о будущем.

Оставался террор, который постоянно вынуждал Паке во время его пребывания в Москве выступать с «торжественным протестом», террор, который он в своих последующих текстах всегда с достоинством отвергал. Ведь Паке времен Веймарской республики считался, вообще говоря, «пацифистом», участником митингов в защиту мира, а в религиозном отношении называл себя приверженцем квакеров. Но протест против террора это одно, а вот притягательная сила, исходившая от тех, кто его осуществлял, — нечто совсем иное. Разве абсолютная убежденность, с которой эти культурные, образованные люди преследовали свои планы, и готовность в случае необходимости замарать свои руки в крови не говорили о величии их целей, о силе их мотивации? И разве не был даже террор свидетельством морального превосходства и величия? А может быть, как раз средства освящали и цель?

В текстах Паке не найти в явном виде высказываний подобного рода, это отличает его от некоторых визитеров, побывавших в «новой России» несколько позднее, вроде Артура Голичера и Альфонса Гольдшмидта, или от таких авторов, как Максим Горький, Ромен Роллан и Томас Манн, готовых оправдать большевиков, и прежде всего Ленина и Дзержинского, как своего рода мучеников собственной жестокости. Однако нотки восхищения всегда слышны, когда Паке твердит о «трагизме» российской революции. Долг немцев — такова была суть послания Паке — воспринять это еще совсем грубое, неистовое, но основательное историческое движение, одухотворить его и тем самым смягчить. А это опять-таки составляло часть новой германской мировой миссии — почти в смысле ранней «идеи кайзера».

5. Спартаковцы и «б-ки»

Резко контрастная контрперспектива к большевистской политике, проводившейся в отношении Германского рейха в последний военный год (1918), обнаруживается, если сравнить ее с позициями немецких эмигрантов в Швейцарии, группировавшихся вокруг бернской газеты «Фрайе трибюне». Здесь в чистейшей форме была представлена та политика «революционного пораженчества» и поражения империализма собственной страны, которая в точности соответствовала первоначальной политике Ленина. Убежденные в ответственности Германии за развязывание войны и в необходимости «уничтожить прусский милитаризм» с помощью оружия ее противников, эти левые немецкие социалисты и пацифисты из эмигрантов все более расходились во взглядах с «циммервальдской левой», находившейся под влиянием Ленина, и особенно сильно это проявилось в 1917–1918 гг. перед лицом прямого или косвенного сотрудничества большевистских вождей и прусско-германского империализма.

Германское пораженчество: молодой Блох

Самым острым литературным клинком во «Фрайе трибюне» был выступавший под различными псевдонимами молодой Эрнст Блох. В статье «Чем вредна и чем полезна для Германии победа врагов?», опубликованной в номере от 31 октября 1917 г., он категорически протестовал против отождествления демократических стран Запада с германским кайзеровским рейхом: «Пруссия есть просто гибель, подавление всякой демократии… тогда как Антанта представляет собой, по крайней мере, меньшее зло… как и вообще все Марксово понимание общества является более англо-либеральным, чем кажется, благодаря маскировке с помощью так называемого государственного социализма, надо сказать, вполне мыслимого в прусском духе». В этих обстоятельствах, считает Блох, «было бы глупо пренебрегать помощью оттуда». «Нет никакого предательства социализма и еще меньше — немецкой нации в простом желании победы Антанты, этой обратной стороны поражения Пруссии, победы, которая в любом случае ближе к победе любимой Германии, царства глубины, чем к триумфу Пруссии, и которая, как показывает ситуация, составляет необходимое условие для Reformatio Germaniae in capite et membris»[100].{481}

Поскольку Брест-Литовский мир реализовал «ядовитейшие цветущие мечтания пангерманистов», приговор Блоха режиму большевиков становился все более суровым. «Дополнительные договоры» об экономическом и военном сотрудничестве между германским и советским правительствами, провозглашенная Лениным «отечественная война» против интервенции союзников и нарастающий политический и социальный террор Чрезвычайной комиссии вызывали ужас (и не только у него). В августе 1918 г. он констатирует, что «ленинская передышка», которая и так уже была «прусской милостью», подходит к концу. Приближаясь к катастрофе, этот режим все яростней крушит все вокруг: «Ленин арестовывает и шлет ноты с угрозами в адрес Англии и Америки, поскольку в Архангельске и Владивостоке высадились кое-какие контингенты для противодействия тамошним германским козням». Советский вождь видит «повсюду в социалистах, приверженцах Антанты, лишь социал-патриотов: как будто весь мир не стал уже постепенно чем-то иным, чем “отечество”… Но немцев он не трогает. С душителями России обмениваются визитами; и чем яростней их душат… тем покорней и дружелюбней становятся большевики. Различие слишком бросается в глаза, чтобы незадолго до краха максималистов… не лишить всю большевистскую, авантюру последней видимости принципиального нейтралитета»{482}.

В начале ноября Блох (впервые под собственным именем) углубил свою критику теоретическим соображением, прозвучавшим как прямой ответ на похвалу Ленина в адрес германского государственного капитализма. Блох констатирует, что «юнкерско-военная система командного принуждения продолжает сохраняться и в марксистской, тотальной фабричной системе», и заканчивает остро полемически: «Социализм без повсеместного ослабления пут, без самой широкой демократии — в том числе и индивидуальной жизни — есть та же самая Пруссия, только на иной манер… Свобода, которую надо заново завоевать [после краха кайзеровского прусского государства], свобода от экономического с восторгом сохранит великие идеалы буржуазной демократии, не разрушит их, не будет их оплевывать и не даст погибнуть в большевистской социальной диктатуре»{483}.

Блох, надо сказать, до того как занялся публицистикой, искал «дух утопии» (в своем первом главном труде, вышедшем под таким названием в 1918 г.) не на Западе, а на обширном, неопределенном Востоке, ближнем и дальнем, и прежде всего опять-таки в «русской теплоте и надеждах». Сотериологическая «Индия в тумане», носящаяся перед его мысленным взором, обнимала «всю безмерную Россию». Отсюда, где «дух Севера… вполне слился с читающей заклинания Азией» и говорит «ради Сиона», обращаясь ко всему миру, отсюда «опустошенный западный человек снова» может отправиться в путь, «в еще более бездонные глубины, таящиеся там», домой к «материнскому Востоку», в поисках «нового Иерусалима вместо старого Рима»{484}.

Если Блох через несколько дней после германской Ноябрьской революции в статье «Больной социализм» с исключительной четкостью (так, по крайней мере, казалось) провел границу между ней и большевистским режимом, то делал он это как раз с позиций эсхатологического ожесточения. Ибо: «Россия в особенности обладает голосом столь безмерно добрым, теплым, глубоким, христоподобным, что невозможно понять, как большевизму… удалось с такой жестокостью, бесчеловечностью и безбожностью всего за один год осквернить признание в любви, формулу познания Райнера Марии Рильке: “Все государства граничат с горами, морями, реками, Россия же — с Богом”». Продолжает Блох еще резче: «Никогда в жизни, никто, будучи социалистом, не счел бы возможным, при всем почтении к Вильсону, что солнце Вашингтона, таким образом, засияет ярче давно ожидавшегося солнца Москвы; что из капиталистической Америки явятся… свобода и чистота, а из России социалистической революции ничего кроме вони, разложения, нового Чингис-хана, строящего из себя освободителя народов»{485}.

Позднее, когда Блох снова разочарованно отвернулся от идеалов буржуазной демократии и «солнца Вашингтона» и после более чем десятилетнего перерыва именно в социальной диктатуре Сталина и под «солнцем Москвы» искал и находил свой Иерусалим, он больше всего хотел бы вычеркнуть из собственных произведений и из своей жизни демократическое и революционное пораженчество своей швейцарской публицистики времен войны[101].

Роза Люксембург и «б-ки»

Весной 1917 г. Роза Люксембург, узнав в тюрьме о начале Февральской революции, стала мечтать о том, как бы попасть в Россию. В свержении царизма и в повторении сцен боев и братания, разыгрывавшихся в 1905 г., она увидела подлинную «весть о спасении» и внушала своим товарищам, «что наше собственное дело побеждает там». Она была убеждена: «Это освобождающе подействует на весь мир, это должно осветить своими лучами всю Европу»{486}. Летом 1917 г., когда совершался обмен военнопленными, действительно казалось, что появилась возможность возвращения. Так, например, Юлиан Мархлевский, еще сохранявший российское гражданство, предложил ей репатриироваться, — однако для нее это оказалось безнадежным делом, в отличие от Мархлевского, который смог выехать в Советскую Россию в июле 1918 года.

Конспиративная деятельность «Союза Спартака», состав которого в результате призыва в армию и арестов сузился до нескольких десятков активистов, протекала с середины 1916 г. (после ареста Либкнехта, а затем и Эрнста Мейера) под руководством Лео Иогихеса, старого друга и соратника Люксембург, безропотно взвалившего на себя это бремя, хотя раньше он никогда не участвовал ни в дебатах, ни в акциях германского рабочего движения. Даже о его нелегальном существовании как российско-польского эмигранта, жившего в Берлине под чужим именем, «не знал никто из немецких социал-демократов» (по словам Матильды Якоб, которая теперь стала его помощницей, как прежде Роза Люксембург){487}.

Невозможность найти на роль организатора подпольной агитации «Спартака» ни одного местного партийца уже говорила о многом. Соответственно «уничтожающую» оценку Иогихес дал «немецким партийцам, которые должны были ему помогать». Все же с помощью Матильды Якоб ему удалось наладить контакт с арестованной Розой Люксембург. Он резко осудил ее ходатайство о возвращении в Россию, поскольку «надо быть либо немкой, либо русской, а не той или другой, в зависимости от обстоятельств». Ситуацию в России и путчистскую политику большевиков в отношении правительства Керенского Иогихес, как и Люксембург, уже летом 1917 г. находил «вызывающей озабоченность, особенно идиотские высказывания Ленина, весьма популярные и, на мой взгляд, способные скомпрометировать движение… и дать Германии возможность выпутаться»{488}.

Их постоянная обеспокоенность тем, что большевики посредством сепаратного мира смогут «вытащить из лужи» рейх или даже обеспечить ему победу в мировой войне, приняла перед лицом перемирия и заключения Брестского мира довольно резкую форму и сочеталась с непроизвольным отвращением к террору, в осуществлении которого ключевую роль играл теперь их бывший общий друг «Юзеф»[102] Дзержинский. Роза Люксембург писала из тюрьмы о большевиках только в литературно отстраненном тоне, как о «б-ках» (Beki), что явно отражало скорее чувство отчужденности, чем какие-то (легко расшифровываемые) правила конспирации.

«Кое-кому хотелось бы сильно ругать б-ков, — писала она в августе 1918 г. Мархлевскому в Москву, — но, естественно, некоторые соображения не позволяют этого сделать». (Среди прочего, возможно, и потому, что ее письма шли в Россию через берлинское посольство РСФСР.) Все же свои главные опасения она высказала достаточно ясно: «Призрак “альянса” со “срединной империей”, кажется, становится все более угрожающим, и это было бы последним свинством, [тогда уже] действительно лучше голову в петлю»{489}. (Эта фраза была, возможно, предназначена как раз для постороннего читателя и посредника.)

В письме еще одному польскому другу, жившему в Москве, она пишет, что большевистское правительство «[плывет] в общем потоке, который управляется другими, но подлинный управитель — фатум, рок, ведущий в направлении, взятом уже в Бресте». К сожалению, нужно «все время учитывать фатальное положение всей истории у них, и это весьма затрудняет критику. Но, как Вы вскоре сами убедитесь, совсем замолчать это невозможно»{490}. Здесь уже содержался намек на ее работу «Российская революция», которую она писала в тюрьме в начале осени 1918 года.

В последнем письме Мархлевскому в конце сентября Люксембург выражается еще более недвусмысленно. Ей представляется «ясным делом» то, что социализм и диктатура пролетариата в Советской России, находящейся в империалистическом окружении, может быть только «карикатурой и на то и на другое». Угрозы «истребить буржуазию», которые изрыгал Радек после покушения на Ленина, она назвала «идиотизмом summo grado»[103]. Но заявления по поводу берлинского «дополнительного договора» она восприняла как «настоящий скандал», поскольку они показали, «в какое ложное положение было загнано правительство б-ков после Бреста». Эта «безграничная уступчивость по отношению к мерзостям одной стороны и вопли из-за кривлянья другой стороны — подрывают всякий моральный авторитет политики и делают из нее volens nolens[104] инструмент одного из двух лагерей», а именно — прусско-германского. Нельзя сказать, что она не сознавала «полной военной беспомощности» правительства «б-ков». Но «если уж надо безусловно решиться встать на чью-либо сторону, то по крайней мере не на ложную!»{491} Здесь во всяком случае она была ближе к Блоху, чем к Ленину.

Ужас и очарование большевизма

Критическая работа Розы Люксембург о русской революции или, лучше сказать, о ленинском большевизме, опубликованная отступником, бывшим вождем КПГ Паулем Леви спустя много лет после ее смерти, в соответствии с условиями ее создания представляла собой в основном доктринерский заочный анализ, полный исторического пафоса, заклинаний по поводу мифических масс и постоянного страха перед откатом в варварство. Роза Люксембург полагала, что ленинские большевики из-за своих старых ошибок — прежде всего из-за недооценки «революционной спонтанности» пролетариата — играли на руку реакции и способствовали установлению «диктатуры Германии» над Восточной Европой, а потому должны были послужить «интернациональному пролетариату предостерегающим примером»{492}.

Люксембург сделала первую попытку принципиальной критики позиций Ленина и Троцкого, говоря об «удушении политической жизни» в Советской России, о «диктатуре горстки политиков», о «хозяйничанье клики» и погромном «одичании общественной жизни»{493}. В заключение она возвращается все к той же теме: «Все, что происходит в России, [образует] неизбежную цепь причин и следствий, звенья которой, исходное и конечное, таковы: несостоятельность германского пролетариата и оккупация России германским империализмом»{494}. Хоть германские социалисты, входящие в правительство, и кричат, что российский большевизм представляет собой искаженную картину социализма, но большевистская партийная диктатура — «результат поведения германского пролетариата».

В этих условиях Ленин и его соратники могли, по крайней мере, считать своей исторической заслугой то, что они поставили на повестку дня вопросы практической реализации социализма. Но: «В России эта проблема могла быть только поставлена. Решить же ее в России было невозможно». Главная опасность такой ситуации заключалась поэтому в том, что большевики «свою тактику, которая навязывалась фатальными условиями, теперь теоретически фиксируют во всех деталях и рекомендуют для подражания… международному пролетариату»{495}.

В такой оценке крылось принципиальное признание первенства германской революции по отношению к российской, первенства, принявшего, однако, парадоксальную форму исторического поражения германского пролетариата, которое и сделало возможным большевизм, этот «искаженный образ социализма». Тем отчаяннее Люксембург в своей программной речи на учредительном съезде КПГ («Спартака») настаивала, что будущий социализм — единственная спасительная перспектива человечества. Она требовала перенести борьбу туда, где пролетарии «прикованы к цепи капитала»: на заводы и фабрики, а затем в сферу демократической общественности, обучающей массы и будоражащей их. Необходимо «бороться плечом к плечу, шаг за шагом, в каждом государстве, в каждом городе, в каждом селе, в каждом поселке за средства государственной власти, которые постепенно должны быть отобраны у буржуазии и переданы советам рабочих и солдат»{496}.

Как бы идеалистически напыщенно это ни звучало, но это все же была попытка нацелить еще практически несуществующую партию, которая на первом Всегерманском съезде советов фактически не была представлена и в которой «пугающим образом объявилось… путчистское течение» (по свидетельству Матильды Якоб{497}), на дальний путь, явно отличавшийся от большевистского. В первые недели революции нельзя было и подумать об открытом отмежевании — еще и потому, что и московские меньшевики-интернационалисты во главе с Мартовым (взглядам которых Люксембург во многом сочувствовала), несмотря на все репрессии, все еще ожидали от начала германской революции демократической эволюции большевизма и перемещения центра тяжести из Москвы в Берлин{498}.

Те, у кого имелись глаза и уши, едва ли могли не заметить скрытой полемики в составленной Розой Люксембург программе «Союза Спартака», где говорилось: «Пролетарская революция для достижения своих целей не нуждается в терроре, она с ненавистью и отвращением относится к убийству людей… Она не является отчаянной попыткой меньшинства с помощью силы перестроить мир в соответствии со своим идеалом, революция — это действие огромной многомиллионной народной массы, призванной выполнить историческую миссию и претворить в реальность историческую необходимость».

Однако детерминизму мышления в категориях исторической миссии и необходимости соответствовало также изображение окончательной борьбы вокруг альтернативы «социализм или варварство» как «ожесточенной гражданской войны», развязанной, естественно, буржуазией, из чего с необходимостью следовал императив, что пролетариат должен «подготовить себе для этой гражданской войны необходимое вооружение» и научиться «пользоваться им»{499}. Даже от такой гуманистки, как Роза Люксембург, не мог укрыться тот факт, что в действительности революция является продуктом вовсе не социального переворота, а мировой войны. «В этом смысле», — т. е. учитывая, что в «решающих последних битвах» после краха империализма потребуется «воля к власти социализма», — «будущее всюду принадлежит “большевизму”»{500}.

Впрочем, концовка статьи Люксембург о российской революции может быть прочитана и как несколько разочарованное признание того факта, что германская и российская революции находятся в неразрывной принудительной связи: связи поражения и катастрофы.

Большевизм как глобальное лекарство

Отношение московского руководства к германской революции было неоднозначным и колеблющимся — от ликования до апокалиптических ожиданий. Если первые сообщения о свержении монархии и образовании советов рабочих в Вене, Будапеште и Берлине сразу же приветствовались как начало революции по большевистскому образцу, то за немедленно начавшимися переговорами о перемирии с западными союзниками следили с неприкрытым разочарованием и сильнейшим недоверием.

Высылка 6 ноября советского посланника Иоффе (с одобрения социал-демократов, входивших в правительство) имела в интерпретации Ленина ясный смысл: «Германия капитулирует перед Антантой и предлагает ей свои услуги в борьбе против русской революции. Вот разгадка загадки». Тем самым ситуация для Советской России еще раз совершенно изменилась. Теперь осталась только «одна группа победителей» — западные державы, которые «главной задачей считают душить мировой большевизм». На германские войска, стоящие в Прибалтике и на Украине, по его мнению, возложена задача защитить мир и «карантином избавиться от большевизма». Напрасно, насмехался Ленин: «…бацилла большевизма пройдет через стены и заразит рабочих всех стран»{501}.

Это было чистой воды измышление. На самом деле немецкое руководство, в том числе и вожди социал-демократического большинства, хотело — разжигая страх перед распространением большевизма в Центральной Европе и предлагая активную защиту — достичь смягчения условий перемирия на переговорах с Антантой. Те, кто надеялся на большевистскую революцию в Германии после эйфории 9 ноября, вынуждены были в первый раз умерить свой пыл, когда независимые социал-демократы в берлинском «Совете народных представителей» никоим образом не поддержали предложение о немедленном восстановлении дипломатических отношений и о заключении союза с Советской Россией, а заняли выжидательную позицию.

Долгий разговор по телеграфу 14 ноября между Коном и Гаазе на одном конце провода и Радеком и Чичериным на другом «вполне прояснил» последним ситуацию. Как ни странно, Радек убедился, что в Берлине дела пошли не по желаемому пути, услыхав, что Гаазе отклонил предложение большевиков «прислать хлеб».

Это предложение, как справедливо расценил Гаазе, диктовалось совсем не филантропическими, а исключительно «реально-политическими» соображениями. Оно непосредственно примыкало (в этом и странность) к переговорам с кайзеровским правительством и Верховным командованием сухопутных войск о «дополнительных договорах» и секретном военном соглашении, заключенных в августе, когда большевистское руководство то и дело предлагало в ходе согласованной акции Красной армии и австро-германских оккупационных войск реквизировать новый урожай зерновых на Украине и в Донецкой губернии[105] и поделить добычу. Немецкую сторону не убедили заверения, что там «хлеба хватит на всех», и она отклонила эти предложения{502}.

Теперь делу придавалась революционная окраска: германские, австрийские и венгерские части на востоке, в которых уже возникли гарнизонные советы, совместно с красноармейскими частями, подавляя бунтующих «кулаков» и казаков, конфисковывали бы урожай для голодающей революции в России и в Центральной Европе. В процессе они превращались бы в части объединенной германо-австро-венгерской и российской революционной армии, которую при необходимости можно было бы использовать и против войск Антанты «на Рейне или на Урале» — подобно тому, как отряды «интернационалистов», сформированные из рекрутированных военнопленных из стран Центральной Европы, использовались против белых и интервентов в самой России. Так Радек объяснял этот план Альфонсу Паке и другим{503}.

Предложение Гаазе «хлеб, который вы хотите пожертвовать германской революции», все же «отдать голодающим в России» продемонстрировало, естественно, подлинную классовую натуру берлинских «народных представителей». «Иуда Искариот совершил второе после 4 августа предательство», — восклицает Радек в своих воспоминаниях много лет спустя{504}. Характерны не только эпитет «Иуда», но и параллель с августом 1914 г. С ленинской точки зрения, мир снова начал раскалываться на два больших лагеря, которые оставляли возможными лишь два пути: «…или Советская власть побеждает во всех передовых странах мира, или самый реакционный, самый бешеный, душащий все мелкие и слабые народы, восстановляющий реакцию во всем мире англо-американский империализм, великолепно научившийся использовать форму демократической республики»{505}. Таким образом, российский большевизм превратился в «мировой большевизм»{506}.

Различия «б-ков» и спартаковцев

Благодаря ленинскому тезису о большевизме как универсальной модели развитие событий в Германии и Центральной Европе оценивалось в Москве всецело по российским меркам, — хотя это само по себе противоречило программе, поскольку было твердо установлено как аксиома, что с распространением социалистической революции центр «всемирного большевизма» должен переместиться в первую очередь (согласно общепринятым взглядам) в Берлин. Но, когда глобальная ситуация обострилась до альтернативы «советская власть» или «реакция», в качестве универсальной модели стал рассматриваться захват власти большевиками в России с различными его этапами. Сохранявшееся различие Ленин выразил в постоянно повторявшейся теперь формуле, что если социалистической революции в России было легче захватить политическую власть, но труднее утвердиться в социально-экономическом отношении, то в Германии и в демократических странах Запада ей будет труднее захватить власть, но легче всецело утвердиться. Так, после германской Ноябрьской революции и «предательства» социал-демократии часы были просто снова переведены с «октября» на «февраль». В цепи нехитрых аналогий речь велась о «двоевластии в Германии», Эберт стал «немецким Керенским», Либкнехт — «немецким Лениным», а Носке мутировал в «немецкого Колчака»{507}.

Когда Карл Радек — с фальшивыми документами и в форме австрийского солдата — появился 19 декабря в Берлине, Роза Люксембург и Лео Иогихес встретили его «с некоторой напряженностью», как говорится в литературно приглаженных воспоминаниях Радека. «Со времени раскола в польской социал-демократии в 1912 г. мы не беседовали друг с другом». Это очень мягко сказано: в действительности Люксембург и Иогихес вычистили своего ученика из польской партии в ходе дисциплинарного процесса, где звучало много оскорбительных для чести Радека обвинений, а в германской партии его сунули в маргинальный угол «бременских левых радикалов». После этого с ним, казалось, было «покончено» в обеих странах.

И вот теперь на сцене появляется тот самый Радек в качестве большевистского комиссара с явными притязаниями на неформальное руководство германской революцией. Реакция Розы Люксембург была резко отрицательной, почти аллергической. По свидетельству Пауля Леви, ему пришлось вмешаться, чтобы «по крайней мере обеспечить “корректный” прием». При этом Роза Люксембург заявила: «Нам не нужен комиссар по большевизму, пусть большевики со своей тактикой сидят у себя дома»{508}. Действительно, речь шла не просто о борьбе за статус, но о политике, которую надо будет проводить в дальнейшем. Различия выявились со всей очевидностью.

Еще до своего появления в Берлине Радек в серии статей, опубликованных в бременской газете «Коммунист» и распространявшихся также в виде брошюр, описал «развитие социализма от науки к действию» и «уроки российской революции». Его рассуждения во многих отношениях представляли собой антитезу тому, что Роза Люксембург только что возвестила в своем программном тексте «Чего хочет Союз Спартака?». Если там говорилось: «Союз Спартака никогда не возьмет на себя правительственной власти иначе, как в результате ясно выраженной, недвусмысленной воли огромного большинства пролетарской массы всей Германии», — то Радек, наоборот, заявлял, что революция никогда не начнется «как действие большинства населения». И кроме того, он постулировал, что диктатура пролетариата по сути означает диктатуру меньшинства; в ином случае она, согласно учению Каутского, была бы вредна в России и бесполезна в Германии{509}.

Ссылка на Каутского — которого Ленин в своей брошюре только что обозвал ренегатом — была адресована большинству независимых социал-демократов, от которых «Союз Спартака» организационно так и не отмежевался. Отношение к российскому большевизму Радек превратил в коренной вопрос социалистической революции вообще: «Социалистическая революция рабочих России показывает европейскому пролетариату путь, ведущий к власти», подобно тому, «как она вообще показывает типичные черты революции рабочих». Он добавляет: «Кого отпугивает это лицо, кто отворачивается от него, как от головы Медузы, тот отвернется вообще от пролетарской революции, отвернется от социализма»{510}.

В смягченных позднейших воспоминаниях Радека эти разногласия описаны так: «Спор шел в первую очередь о терроре. Роза болезненно воспринимала то, что Дзержинский был главой Чека. Ведь нас же не одолели террором. Как можно делать ставку на террор?» Радек объяснил ей, что террор исключительно полезен, если речь идет о том, чтобы выиграть «несколько лет» для мировой революции. Да и вообще говоря, буржуазия ведь уже «осуждена историей на смерть», и ее сопротивление можно сломить силой гораздо эффективнее, чем сопротивление поднимающегося пролетариата. «Либкнехт горячо поддержал меня. Роза сказала: “Возможно, вы правы. Но как Юзеф [Дзержинский] может быть таким жестоким?” Тышка[106] [Иогихес] засмеялся и сказал: “Если нужно, ты тоже сможешь такой стать”»{511}.

Рассказ Радека во всяком случае соответствует месту, посмертно отведенному трем мученикам германской революции в революционных святцах. Роза Люксембург обрела лик далекой от жизни святой столпницы. Иогихес-Тышка, «как всегда строгий конспиратор», считался практиком, с которым вообще-то можно было работать, если бы он не погиб. А Карл Либкнехт оказался способным к обучению вождем германской революции, каковым его объявила московская газета «Правда» уже в середине ноября.

Либкнехт — «немецкий Ленин»

Временами казалось, что Либкнехт вполне готов взять на себя приписываемую ему историческую роль «немецкого Ленина». Вместе с тем подобная характеристика совершенно абсурдна как в идеологическом, так и в характерологическом смыслах. Либкнехт был убежденным антиматериалистом, в тюрьме «изучал законы человеческого развития» и пришел — ни больше, ни меньше — к опровержению фундаментальных историософских и политэкономических аксиом марксизма. Если говорить на языке марксистских категорий, Либкнехт, для которого высшее развитие человеческого рода заключалось в «схватывании невозможного», был «утопическим социалистом» par excellence и скорее пролетарским проповедником пробуждения, чем революционным властным политиком диктата{512}. Но именно это, вероятно, и лежало в основе его харизматического воздействия на уставшие от войны и ожесточенные «массы», хотя — или как раз потому что — до войны он никогда не играл заметной роли в теоретических и политических дебатах германской социал-демократии и, даже будучи сыном Вильгельма Либкнехта, исторической фигуры, одного из основателей СДПГ, всегда оставался в партии аутсайдером и одиночкой.

Подобно Розе Люксембург, которая во время пребывания в заключении перечитывала русских классиков и (в предисловии к «Истории моего современника» Короленко) восхищалась «самой щедрой любовью к людям и глубочайшим чувством ответственности за социальную несправедливость», что составляет «своеобразие и художественное величие русской литературы» и являет прообраз «надвигающейся революционной бури»{513}, Либкнехт был мечтательным русофилом — а также яростным пруссофобом. До войны он, будучи защитником российских эмигрантов в немецком суде и ментором пацифистски настроенной немецкой молодежи, неустанно и яростно клеймил позором мнимое сообщничество российского царизма и прусской кайзеровской империи. Францию он все еще считал матерью революции, но его привлекала и Америка. Именно эта всемирная открытость и радикальная приверженность республиканским идеям позволили ему в 1914 г. первым освободиться из-под влияния социал-демократических легитимационных идеологий, призывавших к «борьбе с царским самодержавием».

О создании российской республики советов — рассказывал он делегатам учредительного съезда КПГ — он узнал в тюрьме, и «будто сноп света проник в мою камеру». Для него было «подобно избавлению услышать, что этот самый отсталый народ смог совершить этот колоссальный подвиг»{514}. Подобное вполне соответствовало его полурелигиозному представлению о пролетариате: последние будут первыми. Теперь свет пришел с Востока. И задача германского пролетариата — пронести этот прометеевский огонь дальше на Запад. В июле 1918 г. Либкнехт писал жене Софии: «Всемирно-историческое значение начавшихся во всех сферах работ по расчистке и созиданию [которые проводит советское правительство. — Г. К.] никто не поймет и не оценит больше меня, хотя мне пока были явлены лишь их смутные очертания»{515}.

И все же по отношению к большевистской политике Брестского мира он был настроен едва ли менее критически, чем Люксембург или Иогихес, поскольку этот мир, казалось, стал «спасительным деянием для германского империализма», пусть (как он думал) и «совершенно против воли российских друзей»{516}. Но, в отличие от Люксембург, Либкнехт воздерживался от любого намека на открытую критику большевиков, о фактических действиях которых в самом деле имел — и, пожалуй, хотел иметь — лишь «смутные» представления. Брест-Литовский мир занимал для него место в одном ряду с бесчисленными «грехами, которые Германия… которые германский пролетариат взяли на себя» и загладить которые можно было только освобождающим «подвигом»: свержением прусско-германского милитаризма и созданием «социальной республики»{517}.

«Реальная политика» большевиков неизменно натыкалась на эту яростную, порой маниакальную оппозицию против «прусского милитаризма», которая накладывала отпечаток и на отношение к национальной и международной ситуации. Хотя Либкнехт в ноябре в своих шести условиях вхождения в правительство назвал установление всеохватывающей «законодательной, исполнительной и юрисдикционной» власти советов, которая была неприемлема для Социал-демократической партии большинства, но все же он вел переговоры. И потребовался еще ряд драматических разочарований и обострений ситуации — прежде всего во время «кровавого Рождества» 1918 г. (бои правительственных войск за дворец и конюшни с взбунтовавшимися матросами народной военно-морской дивизии и захваченные газетные типографии в Берлине), — чтобы вожди «Союза Спартака» и представители приглашенных на «имперскую конференцию» диссидентов из НСДПГ за одну ночь решились в конце 1918 г. основать «Коммунистическую партию Германии». А это изначально и было явной целью берлинской миссии Карла Радека{518}.

Сценарии войны за мировую революцию

Радек выбрал в качестве основы для учреждения коммунистической партии в Германии «Союз Спартака», его небольшевистские теории и его вождей, а не своих испытанных бременских левых радикалов, которые уже объявили себя «Международными коммунистами Германии», истинными приверженцами российских большевиков. Такой выбор был продиктован оппортунизмом в духе «реальной политики». Радеку пришлось действовать в Берлине на свой страх и риск, но он обладал необходимой гибкостью и сразу же понял, что острый, готовый к насилию уличный радикализм служил просто общим выражением глубокого ожесточения из-за исхода неудачной и бессмысленной мировой войны. То, что было возможно в России в 1917 г. в ситуации бурной инволюции, т. е. обратного развития, и вакуума, который оставил после себя царизм, в Германии — с ее значительно глубже структурированным и более консолидированным обществом, все еще здоровыми в основе своей государственными институтами и промышленным потенциалом — не получилось бы подобным образом, в виде путча.

Еще в октябре 1918 г. Радек полагал возможным «предсказать с математической точностью», что и в Германии состоится социалистическая революция, в которой «многие миллионы последуют за Либкнехтом». Сотни тысяч солдат настаивают на возвращении домой, к семьям, но в этом случае массовая безработица вырастет до неимоверных размеров. Вот почему у Германии остается только один выбор — между солдатским мятежом и восстанием безработных. «Третьего выхода не существует». Вероятно, к ней присоединятся Франция и Италия. Тогда англосаксонские державы-победительницы попытаются задушить германскую революцию и восстановить в Европе старый порядок. В подобной ситуации долг российских рабочих — «взять на себя любой риск, даже риск временного подавления российской революции, чтобы поспешить на помощь своим братьям на Рейне и Сене». Ибо Россия в одиночку не сможет строить социализм и преодолевать последствия войны. «Германские рабочие, рабочие Европы помогут нам завершить нашу работу. Без них мы не сможем восторжествовать, с ними мы сможем торжествовать. И наш долг — помочь им победить»{519}.

Это звучало почти уже как программа перемещения главных большевистских сил и театра революционной борьбы в Центральную Европу. Перед датским послом Радек расхвастался: «У меня в Берлине 400 агитаторов, и через два месяца город будет наш»{520}. Данная цитата, как и рассуждения в присутствии Паке перед большой картой мира в октябре — ноябре, явно указывают на то, что Радек в самом деле видел в себе будущего вождя германской и центральноевропейской революции и одного из «Наполеонов социализма».

Уже в середине декабря по дороге в Берлин, при первых контактах в Дюнабурге с солдатским советом, который преградил путь советской делегации (в нее помимо Радека входили еще Бухарин, Иоффе, Раковский и Игнатов), едущей на съезд рабочих и солдатских советов Германии, ему стало ясно, что с германской революцией все будет не так гладко. До отъезда Ленин инструктировал его (во всяком случае, так пишет Радек много лет спустя), предупреждая, что наступает «ответственный момент»: «Германия разбита. Путь Антанты в Россию свободен… Подумайте о том, что вы работаете в тылу врага. Интервенция не заставит себя ждать, и многое будет зависеть от положения в Германии». Поэтому Радеку в Берлине не следует «форсировать события», а нужно дать им «развиваться по внутренним законам германской революции»{521}.

Знаменитая речь Радека на учредительном съезде КПГ вместе с тем представляла собой балансирование на лезвии ножа, которое ему блестяще удалось. С одной стороны, он должен был учитывать догматический «антимилитаризм» своих германских коллег. Но с помощью ряда хитросплетений, умело апеллируя к чувству солидарности немецких товарищей с «российскими рабочими», он попытался ориентировать их на задачи, вытекавшие из международной ситуации и прежде всего из ожидаемого мирного диктата союзников.

Так, Радек выразил глубокое убеждение (и надежду) большевиков, «что путь, по которому вы идете… означает не разоружение немецкого народа, а вооружение немецкого народа». Предлагаемый Москвой «военный союз» обеих стран, однако, предназначался уже не для Эберта и Шейдемана, поскольку они «для нас не способны на союз». «Нам нет нужды предлагать вам союз. Мы находимся в союзе с первых дней войны, с того дня, когда Либкнехт с трибуны германского рейхстага бросил миру: “Я обвиняю!”»

Битва на Рейне

Все это было лишь преамбулой к самой сути речи, знаменитая формулировка которой выглядела так: «Но в тот момент, когда вы придете к власти, кольцо замкнется, и тогда немецкие и российские рабочие будут сражаться плечом к плечу. Ничто не вызовет большего энтузиазма у российских рабочих, чем если мы им скажем, что может настать время, когда немецкие рабочие Цозовут вас на помощь, и вы должны будете вместе сражаться на Рейне, а они будут сражаться за наше дело на Урале[107]».

Хотя никто не мог рассчитать скорость развития событий, большевики упорно исходили из того, «что мировая революция пойдет быстрым шагом… что международная гражданская война избавит нас от борьбы народов». Перед лицом крепкого совместного фронта борьбы непременно потерпят крах «планы капитализма Антанты задушить немецкую и российскую революцию». «Но пока этого не произошло, будьте уверены, что мы стоим с винтовками в руках и не дадим лишить нас той почвы, которую мы завоевали. И мы убеждены, что вы тем временем станете стражей немецкой революции. И что мы вместе встретим день, когда здесь в Берлине будет заседать интернациональный совет рабочих…» Это уже намек на то, что Берлину предназначалось стать местом основания нового коммунистического «Третьего Интернационала»{522}.

Столь же напыщенная и бессвязная реплика Либкнехта, с сожалением выразившего уверенность, «что немецкий пролетариат вплоть до сегодняшнего дня еще не годится в союзники для российского пролетариата» и что новая партия тоже «еще не способна на союз», вот почему «способность к союзу» и Германия приобретет{523} лишь в ходе социалистического переустройства, вполне могла убедить Радека, что он имеет дело с руководством, которое еще очень мало поняло подлинные политические задачи и опасности. «Я не почувствовал, что здесь перед мной сформированная партия»{524}.

Он был прав. Всего несколько дней спустя, после вооруженных демонстраций против снятия левого[108] полицей-президента Эйхгорна, Либкнехт своей самовольной и дилетантской попыткой поставить себя во главе «революционного комитета», состоявшего из трех членов, безмерно обострил ситуацию и нарушил соотношение сил. Этот фиктивный «революционный комитет» с помощью листовок объявил 6 января о «низложении»правительства Эберта — Шейдемана и «временно взял на себя властные полномочия». Радек обратился с письмом к вождям этого безнадежного предприятия, советуя им дать задний ход, поскольку выиграть в сложившейся ситуации они ничего не смогут, а непременно проиграют всё, но его попытка оказалась тщетной. Роза Люксембург, также резко осудившая опрометчивые действия Либкнехта, передала Радеку через Леви, что не может взять на себя ответственность и призвать вступивших в борьбу людей к отступлению. Так спартаковские вожди оказались пленниками своих идей стихийности и вскоре после этого — жертвами контрреволюции, готовой к убийствам в силу самых разных мотивов.

Радек после своего выступления на учредительном съезде скрывался (в частности, чтобы избежать высылки). С помощью местных большевистских кадров и бывших военнопленных он попытался организовать собственную «разведывательную службу», чтобы следить за развертыванием армии. Тем временем в Берлин прибыли опытный связной Ленина Закс-Гладнев и Мархлевский, который, как предполагалось, должен был действовать в Рурской области. Руководство КПГ-«Спартака» после гибели Либкнехта и Люксембург опять было возложено на Лео Иогихеса, но в марте его тоже арестовали и убили. Так было покончено с ведущими активистами старой польско-литовской социал-демократии и неофициальными ленинскими кадрами времен мировой войны, которые в эти, как будто решающие, недели стояли во главе обреченной на поражение германской революции. Как ни смехотворны любые спекуляции по этому поводу, данный культурно-социологический факт интересен сам по себе.

6. О духе российской революции

27 ноября, сразу по прибытии в Берлин, Паке был принят в имперской канцелярии и имел беседу с народным уполномоченным Филиппом Шейдеманом. Разговор вертелся вокруг «единственного серьезного вопроса настоящего момента: у кого есть оружие»{525}. Неясно, относилось ли это к восстанию спартаковцев, к монархическому контрпутчу или к обоим событиям. Теперь под влиянием внутренних импульсов Паке все больше левел. В дневнике под датой 26 декабря он записывает: «То, что происходит в Германии, еще не революция, это просто паника. Люди, толстые и нахальные, все еще ходят по улицам в цилиндрах и тщательно вычищенных черных летних пальто с бархатными воротниками… Пожилые добряки все еще стонут: “О, какой позор — поражение! О, наши древние гордые прусские знамена! О, наш кайзер!”»

Собственные чувства Паке были совершенно противоположного рода: «Проклятие этим государственным изменникам, изменникам родины, этим дьяволам, которые по частям распродают Германию», — крикнул он вослед кайзеру и его окружению. Отвращение у него вызывали и католический капеллан в соборе, и евангелический пастор в церкви Св. Луки, клевещущие на революцию: «Бесподобные лжецы, мошенники! Ваша религия, надо сказать, во многом связана с контрреволюцией! А теперь вы хотите ввести народ в заблуждение и бросить его на произвол судьбы!»{526}

«Диктатура разумных»

30 декабря в ходе одной дискуссии в только что организованном (параллельно с учредительным съездом КПГ-«Спартака») «Обществе 1918 года» речь зашла о понятии демократического большинства как носителя верховной власти. Паке вел себя как аристократ-провокатор и больше в и к-интеллектуал: «Я отвергаю все дискуссии о большинстве и о виде выборов и считаю все характеристики большинства невольными аргументами в пользу диктатуры. Диктатура разумных только через диктатуру пролетариата»{527}.

23 января 1919 г. он, наконец, получил телеграмму от Гельфанда из его швейцарского изгнания, в которой речь шла о включении Паке в будущее Министерство иностранных дел{528}. Роль Парвуса в этих переговорах остается неясной, как и вообще его позиция в неразберихе гражданской войны зимой 1918–1919 гг.[109] Известно, что он, как и раньше, поддерживал тесные контакты с вождями социал-демократического большинства, и прежде всего с Филиппом Шейдеманом. И вполне очевидно, что он продолжал поддерживать связь с Брокдорфом-Ранцау. Однако 29 января Паке пишет в своем дневнике о письме Кахена, «который потребовал, чтобы я сходил к Ранцау, желающему обсудить со мной вопросы реорганизации». Очевидно, речь шла о реорганизации Министерства иностранных дел, главой которого только что был назначен Брокдорф-Ранцау, а Кахен был его ассистентом. Тем не менее Паке констатировал, что ему — для предсказанной московской гадалкой «роли» или «позиции» — не хватает настоящего честолюбия, в особенности потому, что «ситуация не претерпела столь радикальных изменений, чтобы я должен был быть призванным»{529}.

В связи с заседавшим в Веймаре Национальным собранием состоялась, наконец, встреча с Брокдорфом-Ранцау, и тот предложил ему «поступить на службу в Министерство иностранных дел в ранге референта-советника». Возможно, это предложение разочаровало Паке. Во всяком случае он не выказал ни малейшего желания переехать в Берлин и заняться работой с прессой для министра. Ему больше хотелось стать посланником: «[Я] говорю о Праге, Иерусалиме». Разговор завершился без конкретных договоренностей. Все же Ранцау, записал Паке, «рассчитывает на меня»{530}.

С тем большей резкостью он дает волю своему разочарованию деятельностью веймарских отцов новой конституции: «В Национальном собрании одних партийных секретарей 87 человек. Оно полностью представляет Германию, размахивающую бюллетенем для голосования. Представляет различные интересы. Съезд тупиц и лоббистов. Речи вялые, без нового размаха. Мне был бы милее съезд специалистов по газо- и водоснабжению». Чуть ли не с удовольствием он фиксирует мероприятия по охране собрания: «Чтобы убить Национальное собрание, не нужны ручные гранаты и штурмовые отряды “Спартака”, достаточно было бы послать в Веймар какого-нибудь сатирика, чтобы он с убийственной насмешкой описал все в нескольких строчках»{531}.

Паке после возвращения из Москвы был желанным собеседником для Шейдемана и Эберта, Рицлера и Раушера, Зимонса и Шлезингера. И в разгар суматохи его ждет «нечаянная радость»: он встретил Прайса из Москвы{532}. Однако новая германская республика оказалась чуть ли не противоположностью того, что носилось перед его мысленным взором: «Странно, что сейчас Германским рейхом правит группа выпускников народных школ. Так, я опять вижу теперь Эберта, Шейдемана, Бааке, Давида, людей, с которыми встречался в Стокгольме весной 1917 г.»{533} Когда Кахен прочитал ему вслух «черновик большой речи Ранцау» перед Национальным собранием, Паке указал «на значение нынешней международной конференции социалистов в Берне, которая мне представляется более важной, чем Национальное собрание»{534}. Такую оценку, столь же иллюзорную, сколь и дерзкую, дал он, распрощавшись с веймарской сценой.

Почти на три недели Паке отправился в лекционное турне, чтобы проповедовать о «духе российской революции». Газета «Штутгартер тагеблатт» назвала его выступление в Штутгарте «событием», тогда как «всегерманская “Зюддойче цайтунг”… сочла меня зараженным болезнью большевизма»{535}. Сам он воспринимал «весь комплекс моих переживаний в великий военный и революционный период пребывания за границей… как своего рода божественный промысел» в действии. «На самом деле я весьма изменил свои взгляды, а пожалуй, скорее — углубил, многому научился. Это была несравненная эпоха»{536}.

И дальше под обаянием Радека

Среди этих дневниковых заметок повсюду рассеяны почти что интимные размышления и отстраненные — в романном стиле — наброски, героем которых является Карл Радек, его московский соратник и противник, о ком он постоянно думал и в ком неизменно видел грядущего деятеля германской и международной революции.

Сразу по прибытии во Франкфурт он вместе с женой, которая проанализировала почерк Радека с точки зрения графологии, написал «Психологические заметки о Радеке»: «Один из лучших знатоков германской партийной жизни. Сентиментальный и жестокий одновременно. Полон противоречий. Одержим властью. Склонен к неожиданным спонтанным поступкам. Дав обещание, не сдерживает его, но не злонамеренно, а потому, что нечто более важное вытесняет для него услужливость. Абсолютное отсутствие эстетического вкуса, никакого чувства формы, понимания ваз, картин. Однако любит стихи Гомера и Гёте. Отсутствие твердых знаний в области политэкономии, что компенсируется сильными, четкими политическими инстинктами: политически дальнозоркое зрение…» Радек воспринимает «крупные вещи мелкими, а мелкие — крупными». Но он всегда плывет «по течению событий». Сегодня он обосновывает одну политику, а если завтра будет проводиться другая, то будет защищать и ее{537}.

В первый день нового 1919 года Паке отметил ключевые слова для цикла рассказов, которые он собирался написать; среди них «Стокгольмская новелла», а также «Петербургский политический роман (Люди в черных кожанках)»{538}. Несколько недель спустя после похода в театр он ощутил сильное желание сочинить короткую пьесу на «рубленом языке» и тут же набросал план: «Три акта: Стокгольм, Москва, Берлин. Радек и я. Как журналисты, литераторы, политики, то же самое возвысить до самой значительной актуальности; в конце как враги — с пулеметами, — а в глубине души: друзья. Р. терпит поражение. В. подхватывает знамя». Запись сделана в конце января 1919 г. под впечатлением от убийства Либкнехта и Люксембург, в то время как повсюду шел розыск скрывавшегося Радека. Кто такой «В.» в наброске, из контекста неясно. Едва ли имеется в виду Боровский, скорее это литературное alter ego автора, что следует из самого наброска, как и из завершающего его резюме содержания: «Развитие человека, которого вначале было трудно постичь, но который является настоящим»{539}.

19 февраля, после повторного доклада в Штутгарте, к Паке обратились двое бывших руководителей германского солдатского совета в Минске. Речь зашла о «Радеке, который с 15 февраля сидит в Моабите». Оба «боялись, что его расстреляют, — в это мне трудно поверить». Сошлись во мнении об особенностях его характера — «солидный, дельный, хотя и с отклонениями, неуравновешенный и агрессивный» — и договорились «что-нибудь сделать для него»{540}. Сделал ли что-либо Паке для арестованного Радека (и что конкретно), не вполне ясно. В воспоминаниях Кахена имеется пассаж, намекающий на участие персон более высокого уровня. Там говорится, что Ранцау вызвал его (Кахена) к себе в конце февраля, поскольку арестованный Радек обратился в Министерство иностранных дел. «Разумеется, мое посещение его в тюрьме исключалось… С другой стороны, мне было рекомендовано попросить кого-нибудь, к кому он питал бы хоть какое-то доверие, поговорить с ним. Тогда я предложил пригласить в Берлин Паке, который… поскольку он поездил по России, кажется, был приемлем для тамошнего режима»{541}. Параллельно Радек написал 11 марта из тюрьмы длинное письмо Паке, которое тот 24 марта передал вместе с сопроводительным письмом министру иностранных дел Брокдорфу-Ранцау. Опираясь на свои московские впечатления, Паке считал Радека «человеком хотя и сангвинического темперамента, порывистым и бесцеремонным, но также личностью, наделенной необычайной политической силой и преследующей определенную европейскую цель». По словам Паке, он — один из тех людей, «которые встали поперек пути Англии» и в состоянии пробить широкую брешь в Россию для немецких рабочих и эмигрантов. Если же в будущем из-за «голодной блокады» и условий, налагаемых Версальским договором, начнется вынужденная массовая эмиграция немцев-пролетариев в Америку, то Радек — наилучший кандидат, чтобы «усилить то движение на Западе, которое направлено против олигархии, принявшей форму, опасную для свободы Старого Света»{542}. Это была скрытая попытка привлечь на свою сторону министра иностранных дел, колеблющегося между страхом перед революцией и желанием сопротивляться, вообще-то хорошо знавшего Радека по Копенгагену, — попытка настроить его положительно в отношении того вида германо-российского союза, в пользу которого Радек, в свою очередь, из тюремной камеры хотел настроить немецкую общественность.

«Дух российской революции»

Выпустив сборник своих докладов «Дух российской революции», опубликованный в виде книги в 1919 г., Паке предложил немецкой общественности образец интерпретации, которая самим характером содержавшегося в ней исторического пророчества прямо противоречила проекту Радека{543}.

Уже в самом начале Паке представлял себя как человека, познавшего истину, умудренного: «До начала мировой войны мне не приходило в голову поставить свои идеи о будущем в зависимость от идей, которые сегодня начертаны на знаменах международного пролетариата». Но в России ему стало ясно, «что таким образом революция, а не мир придет на смену войне»{544}. Факт, что идеи человечества вырастают в недрах народов: «Идея союза народов, идея советов, смысл социализма влекут к себе сердца, а поскольку западные формулировки столь слабы, то начинаешь серьезно искать восточные»{545}. К сожалению, это историческое движение еще составляет удел меньшинства. Пока еще «все зависит от немногих, которые должны нести бремя своей эпохи», — подобно тому человеку, что лишь недавно на вокзале в Москве, крепко пожав руку, отпустил его в Германию, а теперь сидит в Моабитской тюрьме, где на него, по ложному обвинению, возлагают ответственность за январский путч спартаковцев. Здесь Паке торжественно цитирует письмо, полученное из Моабита от Радека, которое он предпосылает своей книге как верительную грамоту.

Радек напоминал Паке: «…как я был прав, когда в Москве то и дело повторял Вам: гражданская война в Германии будет куда более ожесточенной и разрушительной, чем в России». Но никакая власть на земле не сможет воспрепятствовать победе революции. И тогда, наконец, германский и российский рабочий класс смогут объединиться. «Не для совместной войны против Антанты, как я еще допускал в октябре, ибо Антанта уже не в состоянии вести войну, а революции она не нужна». Объединение Советской России и Советской Германии, напротив, будет носить главным образом экономический характер. Тогда «после всех кровавых ужасов, пережитых нами», сможет начаться «эпоха творческих свершений»{546}.

Паке в принципе согласился с Радеком, однако полагал, что российская революция является резким предостережением от «неспособности обоих революционных лагерей, пролетариата и интеллектуалов, держать открытыми пути друг к другу». Ибо всякая революция должна быть «по существу духовной», чтобы кровь не лилась попусту. В сближении Германии и Советской России Паке видел веление времени. «Чтобы найти общее новое основание для совместной работы двух столь представительных государств, как германское и российское, я считаю, что ради сближения в разработанных коммунистических формах не нужно жалеть сил. Ибо только такие формы основаны на чувстве всеобщности, они представляются единственным, что исключает подозрение в социальном предательстве и возврате к старым капиталистически-империалистическим формам»{547}.

Однако подобное сближение должно, по мнению Паке, происходить на вечных религиозных основаниях германской и славянской культур. Материализм и макиавеллизм большевистских вождей не препятствуют этому. Их дело приобрело уже более общий смысл: «Ибо российская революция представляется мне, несмотря налицо Медузы, которое она нам открывает, прообразом любой революции. Она затрагивает сущность вещей. Она представляется мне, несмотря на море слез, крови и руины, оскверняющие ее путь, одним из мощнейших событий в истории человечества, таким же мощным, как крах старой европейской цивилизации в мировых войнах, ответной реакцией на который она и является»{548}.

Конституция Тысячелетнего рейха

Такими могучими тезисами Паке начал свой первый доклад «Дух российской революции», который он сделал во франкфуртском Доме народного образования 13 января 1919 г., когда в Берлине еще бушевали бои между спартаковцами и правительственными войсками. Правда, пока что речь идет о «большевизме плюс Россия», читай, о «духе государственного, социального утопизма, сочетающемся с духом восточной бешеной мстительности». России, на его взгляд, все еще приходится сражаться с «социальными последствиями мировой войны, которые сделали бы необходимым большевизм сверху, не приди он снизу».

Но российский большевизм является, по его словам, объявлением всеобщей войны власти мамоны и империализма, и в первую очередь английскому гиперимпериализму, против которого тщетно пытался выступить «подражательный» германский империализм в 1914 г.: «Как борьба против чрезвычайно мощного и самоуверенного империализма и капитализма стран Антанты она [мировая война] была, таким образом, борьбой с негодными средствами. В качестве более мощного оружия, которое некогда повалит это дерево, оставался дух Коммунистического манифеста…»{549}

Таким образом, и в апреле 1919 г. большевистская мировая революция все еще казалась Паке продолжением мировой войны при помощи новых и более подходящих средств, одновременно, однако, имеющих древнее, общечеловеческое значение. Ведь советы, по его мнению, — вовсе не изобретение большевиков, они вырастали постоянно и сами собой в прежних исторических движениях, когда нужно было коллективно взять в свои руки общественные дела. Разве при буржуазных революциях не было коллегий, городских советов, наблюдательных советов? Петроградский совет рабочих депутатов есть «все это одновременно и еще много более».

Разумеется, сначала речь шла о жесткой непримиримой диктатуре. «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа», которую провозгласили большевики, по мнению Паке, «еще полна трубных звуков классовой войны» и «своим грозно занесенным кулаком нацелена в лицо всей нынешней западной цивилизации»{550}. Но совершенно по-иному звучит уже текст конституции Российской Советской Федеративной Социалистической Республики, «возникшей в ходе совещаний экспертов по марксизму: Ленина, обладающего широким кругозором и хитроумного как Одиссей, практика Рыкова, культурно эрудированного Бонч-Бруевича, юриста Рейснера, историка Покровского». Этот текст представляет собой набросок гибкой и поддающейся приспособлению системы, «которая в том виде, как она обрисована, задумана для всего мира, вплоть до жителей Америки и Индии». Да, эта конституция, считает Паке, в ее основных чертах уже является «конституцией Тысячелетнего рейха»: «Она как будто создана для того, чтобы однажды от тупых форм диктатуры масс и рабов перейти к формам диктатуры разумных, работающей с минимальным аппаратом»{551}.

В этой «диктатуре разумных» проекты будущего, намечавшиеся Паке, сочетались с его московским опытом, полученным в кругу тех притягательных представителей власти всемирно-революционного покроя, которые, будучи интеллектуалами (часто еврейского происхождения), становились основателями великого государства особого типа, подобно «пролетарским Наполеонам» или «новым варягам». В них был заложен дух российской революции: «Типичными являются не дурные попутчики, а вожди, люди идеи»{552}. Их поражение было бы равносильно продолжению мирового господства западного капитализма и империализма. Мир, каким его обрисовали в Версале, считал Паке, приведет к обобществлению революции, как насильственный Брест-Литовский мирный договор в конечном счете привел к распространению революции в Центральной Европе. Его это не пугало, пусть даже на улицах немецких городов шли бои: «Будь что будет!.. Тем раньше — возможно, уже через несколько месяцев — мы увидим, как рабочие по эту и по ту сторону Рейна снова объединятся, как будут восстановлены наши границы на востоке и на юге»{553}.

Тогда Германия, выступив на стороне России, образует острие мировой революции, направленное против Версаля. А это приведет к возрождению духа 1914 г. в революционно преображенном облике: «Дух августовских дней 1914 г. был не только безумным опьянением власти у народа, рвущегося к мировому господству. В нем нас еще больше охватило предчувствие духовной германской судьбы, предопределения. Нам, немцам, выпала колоссальная задача — я буду пользоваться более сухими выражениями — сделать то, чего хочет и хотел человек российской революции и что этот человек из-за недостаточности средств или их топорности, возможно, еще не сумеет завершить могучими первыми шагами его нынешней революции. Мы также возлагаем нашу надежду, нашу единственную, великую надежду на революцию всего человечества, ту революцию, которая о народах и континентах мыслит в духе конституции Советской республики…»{554}

Но обновленная «германская мировая буржуазия» может возникнуть только после гибели старой буржуазии, продемонстрировавшей свою историческую несостоятельность, и как результат духовно-морального оплодотворения «духом российской революции». Ибо: «Поставить проблему борьбы против капитализма в его формах частного и государственного эгоизма безусловно с железной твердостью — в этом состоит непреходящее значение и первенство российской революции, в этом заслуга хулимого большевизма, в этом его утопизм действия»{555}.

Мировая война иными средствами

Паке считал вполне возможным, что подобный революционный поворот, если такого же не произойдет в странах Антанты, перейдет в новую глобальную конфронтацию, в которой «союз могущественных, вооруженных, сытых и высокомерных наций» будет противостоять «группе обедневших государств», включающей и Германию: «Тогда действительно проблему мировой войны, которую русские на свой грубый лад намеревались превратить в мировую революцию, надо будет поставить заново… Но тогда мы с полным спокойствием могли бы подождать и сказать: мы еще не знаем, кто является победителем в мировой войне»{556}.

Судьба Германии в любом случае зависит от ее связи с Россией. Ибо даже если большевики будут свергнуты, «в будущем перед нами предстанет совсем другая Россия, отнюдь не наивная, весьма предприимчивая, занятая идеями, пробудившаяся в национальном и человеческом отношениях Россия». Перед этой страной у Германии есть долг, который и для нее является величайшим шансом: «Английский империализм пришел в Россию только со своим золотом, с теннисными ракетками и политической деятельностью своих лож; а германский — с людьми, со своими заводскими мастерами, своими держателями акций, своей средней, коммерчески деловитой интеллигенцией и с Флотским союзом». Эту добрую традицию тем более необходимо продолжить сейчас, после мировой войны и революции: «Нынешняя прогоревшая Россия нуждается в умной рабочей силе. Ей в большом количестве нужны помощники, заводские мастера, инженеры, чтобы посредством восстановления хозяйства спасти то, что было приобретено в ходе революции и одновременно поставлено на кон…»{557}

От самой Германии зависит, решит ли она задачу своего реформирования. При этом она могла бы, по мнению Паке, обратиться к богатому наследию «кайзеровской идеи» — которая явно очаровывала Паке, как и прежде. Древняя Римская империя германской нации являла собой «поразительную конструкцию, состоявшую из малых кругов», а те «были представлены самозваными вождями, которые, в свою очередь, служили вождям более высокого ранга, возглавлял же эту конструкцию император (кайзер), чья сила коренилась в свободном народе». Перенести эти древние организационные принципы в современную форму федерации советов и коммун — вот новая историческая задача для побежденной нации: «Только та Германия, которая создаст подобные социальные формы, более высокие по сравнению с теми, какие способна образовать Россия, сможет дать отпор любым вмешательствам извне. Такая Германия обретет новое значение в глазах всего мира»{558}.

Кстати, в предисловии ко второму изданию своей книги, написанном в январе 1920 г., Паке продемонстрировал более твердую, чем прежде, убежденность в том, что российский большевизм не останется преходящим явлением: «Революция в России отстояла свою конструкцию, ее облик стал яснее. Это все еще не облик свободы и радости; да и как бы он мог быть таким? Это облик пуританской суровости и трезвости… очищенный в беспримерную эпоху страданий, но и оживлявшийся идеями, организаторскими и военными триумфами, которые в конечном счете являются триумфами душевных сил…»{559} В действительности «российский кризис… есть только часть европейского, все виды российского фанатизма суть те же, что пробуждаются в остальной Европе». Между тем во всем мире имеется «множество форм и оттенков большевизма… от белого большевизма квакеров, вегетарианцев и пацифистов вплоть до черного и мстительного большевизма тех, кто привык носить военный мундир»{560}.

На этом месте многие его читатели должны были споткнуться. Ибо под «черным большевизмом» демобилизованных людей в военной форме Паке в начале 1920 г. мог иметь в виду добровольческие корпуса и вооруженные отряды граждан, которые вскоре примут участие в путче Каппа, или фашистских чернорубашечников в Италии, которые, в свою очередь, вызывали в памяти прежних, постоянно поминавшихся российских «черносотенцев». Даже этот «черный большевизм» Паке относил теперь к тем видам фанатизма, которые, согласно Якобу Буркхардту, следует рассматривать «как подлинные знаки жизни» — как протест против «старого мира» с его «безграничным, развороченным хаотическим ажиотажем, лишенным уже какой бы то ни было корпоративной солидарности, отданным на произвол хищной заокеанской алчности хозяйством», а также разорванным, «вегетирующим в безответственной субъективности обществом»{561}.

Московские корреспонденции Ганса Форста

Контрапункт к этим пророчествам о «духе российской революции» составляли сообщения и размышления корреспондента газеты «Берлинер тагеблатт» Ганса Форста, которые он в начале 1919 г. издал в виде книги под названием «Большевистская Россия»{562}. Форст (настоящее имя Карл Иоганн фон Фосс), как и Паке, следил из Стокгольма за развитием событий в России и в середине июля 1918 г. (к большому неудовольствию последнего) появился в Москве, однако не примкнул так же тесно к пресс-бюро посольства. Для прибалтийского немца Форста русский язык был вторым родным языком, что предоставляло ему большую свободу передвижения.

В корреспонденциях Форста с самого начала чувствовалось стремление дать максимально трезвую концепцию происходящего. При этом он также не остался невосприимчив к гипнотической силе народа, разбуженного революцией. А русские представлялись ему просто созданными для нее. Правда, их «восточное терпение», их «любезность и доверчивость в общении», их «природная вежливость и безграничная готовность помочь любому попутчику, любому человеку, оказавшемуся рядом», казались ему на первый взгляд совершенно нереволюционными. «Но если прислушаться повнимательнее, то можно ощутить исходящую откуда-то снизу глубокую убежденность в равенстве прав человека, которая заложена в русском народе»{563}.

Ежедневно встречаясь с торговцами, рабочими, интеллигентами и даже советскими функционерами, Форст, однако, довольно быстро понял, «что социальный базис советского правительства уже сузился, причем в угрожающих размерах». Сам он был готов отнестись к большевикам со всей справедливостью: «При объективной оценке нельзя не отметить, что правительство в отдельных областях проделывает огромную организаторскую работу»{564}. Но отрицательные впечатления значительно перевешивали положительные. Форст констатирует, что все сколько-нибудь энергичные организационные усилия непрестанно перечеркиваются постоянной деструктивной борьбой против «буржуев», тогда как уже разверзлась новая пропасть между теми, кто принадлежал к вооруженной советской аристократии, и всеми остальными, не относившимися к ней. Он отметил также чувство национального унижения, которое принес, по мнению широких российских кругов, Брестский мир, разочарование и ожесточение из-за того, что мир был восстановлен лишь ценой гражданской войны внутри страны. Убийство царя и его семьи (которое Форст простодушно объяснял лихорадочной поспешностью местных властей) свидетельствовало для него, во всяком случае, о растущей нервозности советских кругов. И хотя царь для масс русского народа уже давно был мертв, весть о его убийстве все же тронула людей. «Ибо у русского народа отзывчивое сердце и весьма сильное чувство справедливости»{565}.

Форст подвел итог своим оценкам в парадоксальном заключении, что объективное положение большевиков — в результате экономического коллапса, упадка промышленного производства, разрушения торговли и возникновения непроходимой пропасти между городом и селом — безвыходное, но не заметно никакой силы, которая могла бы свергнуть или заменить их. Массовый террор является, по его словам, скорее всего инсценировкой, чтобы постоянно поддерживать боевой дух в собственном активном ядре, а среди люмпенизированных масс разжигать погромные настроения по отношению к бывшим собственникам. Конец большевизма, полагал Форст, будет столь же неожиданным и наступит столь же внезапно, как и конец царизма. Такую перспективу нельзя назвать утешительной. «Если не будет никакого вмешательства извне, а российская буржуазия не соберется с силами», тогда «неизбежны полное анархическое разложение, печальное безнадежное поражение России»{566}.

В заключительных размышлениях Форст еще раз останавливается на возражениях, вызванных его корреспонденциями. Тем, кто указывал на продуктивность большевистского режима в культурном отношении, он отвечал вопросом: «Можно ли восхищаться действиями в области культуры той системы, которая сделала массовые убийства такого масштаба рутинным средством внутренней политики?.. Сила большевизма заложена в негативизме… И именно на этом основывается мощь влияния, которое он временами… способен оказывать на массы»{567}.

В конце он призывает в свидетели (это уже становится общим местом) великого «знатока людей и сердцеведа» Достоевского, который раз и навсегда постановил: «Русская душа — загадка». В том же смысле высказался в беседе с Форстом православный патриарх Тихон: «Большевизм сможет победить в России, потому что он в некоторой степени заложен в русском национальном характере». Русская душа, по его словам, «не знает чувства меры». А также «в теоретических спекуляциях русский человек склонен к тому, чтобы, не считаясь ни с чем, доходить до крайностей». Именно в этом смысле Ленин является настоящим русским, сказал он{568}. Но Достоевский наметил также и выход из смуты, говоря, что «с той же силой, с тем же неистовством», с которыми русский человек доводит себя до края погибели, он все же в конце концов спасет себя, «когда он дойдет до крайности, то есть когда уже некуда будет дальше идти». Эта «крайность», полагал Форст, будет скоро достигнута. Новое строительство России после свержения большевиков не будет поэтому простой реставрацией. «Возможно, тогда… из семян, которые посеял большевизм, вечно творческая жизнь даст еще добрые ростки. Большевизм есть разрушительный протест против социальной несправедливости старого мира и против кровавого безумия мировой войны. Этот протест… не затихнет без последствий»{569}.

7. Свидетели, эмигранты, интерпретаторы

Кроме корреспонденции Паке и Форста, едва ли существовали сообщения о российской революции и Гражданской войне, в которых подлинность свидетельств сочеталась бы с позицией объективного и сочувствующего наблюдателя. Вместо этого имелось множество эмоциональных воспоминаний о пережитом вынужденных свидетелей, прежде всего бывших военнопленных и гражданских интернированных лиц или коренных российских и прибалтийских немцев, которым удалось спастись в вихрях Гражданской войны. В общем и целом это сотни тысяч людей, которые в те годы, несмотря на нарушенные транспортные связи, покинули гигантское российское пространство и вернулись «домой в рейх». Одни — после короткой бурной одиссеи, приведший их в глубь Сибири и на берег Тихого океана. Другие были выброшены из буржуазных кварталов или крестьянских поселений, в которых они и их семьи жили десятки или сотни лет и которые им теперь пришлось с тяжелым или легким сердцем оставить. Сколько судеб, столько и историй. Понятно, что этим возвращенцам было что рассказать. Их повествования — разумеется, субъективные и «односторонние» — в значительной степени заполняли трех-, четырехлетний пробел, возникший из-за отсутствия регулярных известий и сообщений прессы.

В растущем количестве появлялись свидетельства очевидцев и воспоминания непосредственных противников или жертв большевиков, которым удалось бежать в Германию из областей, где свирепствовали террор и гражданская война. Некоторые эмигранты стремились не только обвинять, но и — подобно любой прежней оппозиции — продолжать борьбу в эмиграции. Другие хотели прежде всего сохранять и развивать русскую культуру в изгнании. Они основывали издательства, газеты и учреждения культуры различного рода, которые за небольшой срок образовали в совокупности «русский Берлин», этот город в городе{570}. На протяжении всех 1920-х гг. сочинялись и читались отчеты и воспоминания о российской революции. Однако подлинные переживания и опыт все в большей мере интерпретировались с историко-политических точек зрения — или преобразовывались в романную форму. Лишь после этого они попадали к массовой публике[110].

Реэмигранты из России

В водовороте событий лишь немногим удавалось сохранить сколько-нибудь ясный и заинтересованный взгляд. Множество газетных статей, книг и брошюр, вышедших по горячим следам, возникли все еще как последний резерв боевой полемической и пропагандистской литературы, начиная с 1914 г. питавшейся более или менее подлинными сообщениями о пережитом, рассказывавшими об ужасах и первобытной жестокости противников на этой войне. Но и после окончания Первой мировой и Гражданской войн существовала обширная литература, состоявшая из собраний слухов и дешевых романов, которые специализировались на «ужасах, творимых русскими», и теперь продолжали эту линию, описывая «ужасы, творимые большевиками».

Однако неправильно было бы огульно отметать эту обвинительную и разоблачительную литературу. В ней имелись также описания, отличавшиеся полной серьезностью и бесспорной правдивостью, порой демонстрировавшие интуитивную проницательность в отношении событий и действующих персонажей. Они гораздо больше были пронизаны печалью, чем ненавистью. Так или иначе, приходится рассматривать их как один из подлинных исторических источников. Личные переживания, составлявшие их основу, и зачастую трагические судьбы, стоявшие за ними, бурные эмоции, выплескивавшиеся в них, были в любом случае неотъемлемой и легитимной частью этой истории. А выводы из них делались совершенно различные.

Так, например, корреспонденции, собранные в брошюре «Немецкие возвращенцы о России и большевизме», написаны в период переговоров в Бресте весной 1918 г. по единому образцу{571}. На титульном листе красуется примитивный рисунок, изображающий казака во фригийском колпаке и с потрепанным флагом на фоне горящей церкви. Введение выдержано в тоне показного сострадания к России, его тенденция колеблется между предостережением и триумфом. По словам автора, возвращенцы, подданные Российской империи, которые во время войны были интернированы и высланы, несмотря на различие их профессий, «единодушно выносили один и тот же приговор большевизму». Большевизм, по их мнению, обрушился на империю московитов, как «внезапно вспыхнувшая эпидемия», и теперь империя представляет собой просто «колоссальное поле руин». На нем никогда не сможет вырасти то, что до войны люди понимали под Россией: «…величайшее и, возможно, самое могущественное крупное государство Европы, государство, чьи миллионы граждан жили в мире, наслаждаясь — несмотря на преувеличенные жалобы на угнетение и господство царского кнута — примитивным уютом; чья скрытая сила при спокойном и постоянном развитии предвещала мощную экономическую конкуренцию более старым культурным народам Европы; чьи гигантские войска в период войн всегда представляли угрозу для соседей России!»{572}

В заметках бывшего редактора петербургской газеты Оскара Гросберга, которые он написал осенью 1917 г. в Риге после занятия ее германскими войсками и в 1918 г. опубликовал под названием «Русские силуэты времен войны и революции»{573}, революция также изображается как оргия плебейской разнузданности, «насильственное господство черни», в особенности если та наряжена в солдатские мундиры. Однако первопричину этого высвобождения низменных инстинктов толпы Гросберг видел в старом режиме и развязанной им войне против Германии. Вожди рабочих и солдатских советов в Риге, молодые люди «преимущественно еврейской национальности, которые в мирное время были юристами»{574}, появляются в его рассказе скорее в роли гонимых, чем жестоких гонителей, и в сомнительных случаях стараются удержать неистовствующую толпу в узде. В этом крылся зародыш надежды.

Свидетели красного террора

События в Прибалтике, где после ухода германских войск между ноябрем 1918-го и февралем 1919 г. на короткое время был восстановлен большевистский режим, прежде всего значительно подхлестнули беспокойство буржуазной общественности в Германии. «Корреспонденции, личные впечатления о пережитом, картины времен советского правления в Прибалтике», которые весной 1919 г. опубликовал Эрих Кёрер в виде двух брошюр под названиями «Под властью большевизма»{575} и «Подлинный лик большевизма»{576}, могли претендовать на известную объективность.

Автор, сотрудник рейхскомиссара по восточным вопросам, социал-демократа Августа Виннига, после ухода красных войск в феврале 1919 г. работал во временном германском посольстве в Латвии и Эстонии. В это время, сообщает Кёрер, он получал бесчисленные сообщения и фотографии, бросавшие, по его словам, яркий свет на установившийся в ноябре 1918 г. режим большевиков. «Из массы материалов я сделал очень скромную выборку и к рассказам заслуживающих доверия личностей, которые прожили недели и месяцы под властью большевиков, приложил краткий отчет о своих собственных впечатлениях, полученных в Риге»{577}. О себе Кёрер пишет, что «он никогда не питал иллюзий в отношении идеальных основ большевистских идей, как не питает их сегодня». Тем более после всего пережитого и случившегося его долг — «прокричать об этих впечатлениях на весь мир, чтобы помочь уберечь еще живое отечество от подобной участи»{578}.

Обе брошюры вышли в издательствах правых социал-демократов, одна — в принадлежавшем Парвусу «Ферлаг фюр зоциальвиссеншафтен», другая — в «Фирн-Ферлаг». Авторитет в качестве документального источника они приобрели благодаря фотографиям, сделанным после изгнания красных войск: частично у разрытых братских могил в Вайзенберге, в которых лежали трупы 300 заложников, частично в напоминавших бойни местах, где чекисты проводили расстрелы, — в Митаве, Дерпте[111] и Риге. Публика в Германии, как признавал Кёрер, с недоверием отнеслась к его утверждениям, приведенным без доказательств. «Но если немецкий социал-демократ и журналист… ручается своей личностью и своим именем за почерпнутый из официальных источников отчет», он вправе ожидать, «что и здесь также ни на секунду не может закрасться мысль о том, что факты были “причесаны”, сфальсифицированы или искажены»{579}.

Кёреру было важно прежде всего разъяснить, что красный террор направлен отнюдь не против «остзейских баронов»; более того, «его жертвами стали представители всех небольшевистских кругов вплоть до социал-демократии»{580}. Поскольку большевизм только разрушает, а не строит, поскольку он остается делом меньшинства, он способствует тому, что преступные подонки всплывают наверх. Но истоки этой политической заразы, видимо, находятся все-таки за пределами России: «Как некогда холера пришла из Азии, так большевистская чума, угрожающая теперь Западу, несет вполне азиатские черты, и не случайно, что среди войск, которые советское правительство натравливает на Европу, находятся тысячи татар и китайцев»{581}. Смысл этого сообщения о татарах достаточно ясен: автор стремился спасти затемненный большевизмом образ России.

Заложники для Радека

Широчайшее распространение среди текстов этого жанра получил очерк некоего Франца Кляйнова «Пережитое в умирающей России»{582}. Издательство «Айнхайтсфронт», в котором в 1920 г. вышла эта небольшая книжка, объясняло, что выступает за «примирение всех слоев народа, ратующих за сохранение государства», и борется против «политического радикализма», «подстрекательства в любой форме», а также против «террора в любом обличье». Подобное республиканство центристов соответствовало и позиции автора.

Кляйнов, молодым офицером попавший в 1915 г. в русский плен, в 1918 г. вышел на свободу и в период германо-австрийской оккупации Украины служил экономическим экспертом при главном командовании. Когда германские войска в январе 1919 г. покинули Киев, он вместе с рядом других германских официальных лиц остался, «чтобы осуществить ликвидацию различных государственных и частных институтов»{583}. В начале февраля город был вторично занят Красной армией. В июле в Берлине должен был начаться процесс по делу Радека, и всех еще остававшихся в Киеве немцев, которые не отдали себя в распоряжение германского солдатского совета, арестовали в качестве заложников, в том числе и Кляйнова.

На подходе была Белая армия Деникина, в городе свирепствовал красный террор. Сотни бывших дворян, представителей буржуазии, интеллигенции и разных противников режима также попали под арест как заложники. Каждую ночь из камер выкликали очередных жертв и волокли на «допрос» без возвращения, а в действительности (как понимали все) — на расстрел. Хотя Кляйнов избегал любых преувеличений, основывавшихся на слухах, из его описания становится ясно, что террор далеко не ограничивался целью «подавления контрреволюции» и носил характер истребительной акции.

Когда красные оставляли город, все 250 оставшихся в живых обитателей тюрьмы прошли через специальную комиссию. «Комиссия вызывала арестантов по алфавиту, и на весь процесс потребовалось примерно 10 часов, мучительных часов»{584}. Примерно сто арестантов получили литеру «С» (свобода) и были отпущены. Тридцать человек (среди них немецкие заложники) получили литеру «М» (Москва), их определили в заложники. Остальные 120 арестантов получили литеру «Р» (расстрел) и в ту же ночь были казнены. Все в тюрьме знали, как это происходит: «Выкликали по 7 человек, заставляли раздеться, лечь ничком, и каждый получал револьверную пулю в затылок»{585}. Поскольку никто не знал, какой приговор вынесла ему комиссия, вся тюрьма пребывала в эту ночь в неописуемом ужасе.

В Москве условия содержания арестантов постепенно улучшались. Радек в берлинской тюрьме Моабит уже давно организовал свой знаменитый «салон», его пока содержали только в предварительном заключении с довольно свободным режимом. Однако обмен заключенными состоялся лишь в январе 1920 г. Под конец Кляйнов мог относительно свободно передвигаться, используя это время для своих наблюдений, позволивших ему уяснить феномен большевизма. Конечно, писал он, среди большевиков есть «люди высокого идеалистического полета, способные на самопожертвование». Но более многочисленны просто недовольные и оппортунисты, и они «всегда готовы переметнуться на сторону той партии, которая на данный момент захватила власть». С другой стороны, нужно пояснить, «почему сегодня все высокие революционные посты занимают представители инородцев и лишь небольшое число русских». Главную роль играют евреи, латыши, поляки и другие. Кляйнов предположил, что это связано с привилегированным положением великороссов при старом режиме. Они жили «среди прочих народов России в каком-то смысле как класс господ» и стали «в подобных условиях менее приспособленными для настоящего труда»{586}.

Большевики вообще смогли удержаться у власти, объяснял Кляйнов, потому что «большая масса небольшевистски настроенного населения России» была разочарована Антантой или даже верила в то, «что она преднамеренно оставляет Россию в этом состоянии маразма, чтобы заполучить ее позднее окончательно уничтоженной»{587}. Теперь, как это ни парадоксально, Германия является «звездой надежды для большой части русского народа». Вторжение германской армии, если на ее знаменах будут написаны лозунги созыва всероссийского Учредительного собрания, всеобщего избирательного права, восстановления частной собственности (исключая помещиков), свободной торговли и социальных реформ, «в два счета вымело бы сегодня большевизм»{588}. В 1920 г. подобный вывод был достаточно анахроническим.

Кляйнов все же считал, что понял скрытый диалектический смысл неудачного эксперимента большевиков. В их действиях он увидел ту мефистофельскую силу, «которой судьбой, как кажется, отведена роль разрушать все, что противостоит “хозяйственно объединенной Европе”»{589}.

Различные попытки толкования революции

Первые попытки по горячим следам обрисовать «историю великой русской революции» были сделаны уже жарким революционным летом 1917 г.{590} Убийство царской семьи в следующем году дало очередной повод написать о «свержении. Российской империи»{591}. Однако речь шла о поспешно набросанных, компилятивных исторических картинках, не имевших ни особой информационной ценности, ни познавательного содержания. Тем не менее интересно, что революция в России — вне зависимости от позиции авторов — рассматривалась как меч Немезиды, обрушившийся на старый режим. В сравнении с Керенским, «предателем» мирных целей революции, фигуры Ленина и Троцкого представлялись куда более важными, даже если они тонули в сгущавшемся полумраке.

Но удивительней всего то, что убийство царской семьи (совершенное в июле 1918 г.), при всем подобающем возмущении, воспринималось с явной ноткой удовлетворения. Да, «жестокость» и «гнусность» большевистских палачей представлялись как порождение самого царизма: «Горячая жажда мести за унизительные несправедливости, с которыми российские власти обращались с “политическими”, за жестокость правосудия, которое не останавливалось ни перед какими средствами, за презрение к человеческой жизни и подавление духовной активности, наконец-то, после десятилетий самоотверженной борьбы, была удовлетворена… Николай II, последний царь, который повелевал жизнью и смертью в своей империи, который содержал огромную армию чиновников для защиты своей собственной жизни, пал — лишенный всякой защиты, преданный всеми платными наймитами — жертвой народной ярости»{592}. Библейская легенда о Валтасаре и «начертанных на стене письменах» служила готовым фоном, да еще и усиливалась с помощью популярных стихов Гейне.

Первую серьезную попытку общего описания российской революции предпринял в 1919 г. Аксель фон Фрейтаг-Лорингхофен{593}. Историк из Бреслау после Ноябрьской революции в Германии в ряде антибольшевистских докладов выступал за новую Немецкую национальную народную партию (НННП), предостерегая против «немецкого большевизма»{594}. И наконец, подробно занялся недавней историей России. Его «История российской революции. Первая часть» заканчивалась победой большевиков. Вторая часть так и не была написана, — да она и не могла появиться, поскольку режим большевиков продолжал свое существование, его нельзя было заключить в какие-либо рамки итогового исторического рассмотрения.

Фрейтаг-Лорингхофен сам загнал себя в этот тупик. Ибо, несмотря на подробное изложение хода революции 1917 г. и ее побудительных мотивов, книга заканчивалась логическим противоречием, утрирующим аспект массовой психологии: «Массы, видимо, все отчетливее ощущали, что право и закон уже не действуют, что никакая твердая рука уже больше не правит страной. Тут-то она [революция] и разразилась. Но Ленин и Троцкий не были ее вождями, как не были они ее властителями. Они были лишь ее глашатаями и исполнителями ее воли. Не Ленин и Троцкий пришли к власти, а сами массы, чья душа всегда была полна анархическими инстинктами… И не люди, не герои и не вожди несли знамя революции, а кумиры, сотворенные толпой по своему подобию»{595}.

Представляя едва ли менее консервативную точку зрения, чем Фрейтаг-Лорингхофен, Харальд фон Хёршельман в своем исследовании «Личность и общность — основные проблемы большевизма»{596} пришел к совершенно иной, более позитивной оценке. Очевидно, полагал он, речь идет не о чисто политическом движении, а «о перевороте в интимнейших желаниях и вере людей, о перепахивании невыразимой в четких словах эмоциональной почвы человеческой души» и тем самым не о чем ином, как о завершении провозглашенной Ницше «переоценки всех ценностей». Хотя эта переоценка и протекает поначалу в чисто негативной и разрушительной форме, все же в мировой истории не найти примеров, «когда движение, не вдохновлявшееся в конечном счете какой-либо этической идеей, развивало такую ударную силу и смогло разрастись до столь колоссальных размеров»{597}.

«Этическую идею», собственно лежащую в основе большевизма, Хёршельман нашел в русском стремлении к «всеобщности, цельности (Allheit)», которое является, по его мнению, сильнейшим выражением общечеловеческого «прафеномена» — «коллективной воли» (Gemeinschaftswille). Здесь обнаруживаются параллели между большевистской структурой советов и христианско-корпоративным устройством общества. Ибо идея советов по своей сути сводится к построению новой «иерархии снизу». «Однако по отношению к “демократии” все это находится в непримиримом противоречии, хотя со старым консервативным идеалом, напротив, как мы видели, имеются странные точки соприкосновения». Многое соответствует «древнему германскому восприятию». Не случайно ведь рожденное консервативным духом социальное законодательство в Германии, где «класс» все еще остался «сословием», навлекло на себя особую ненависть западного капиталистического мира.

Теперь же, поскольку державам-победительницам удалось разбить Германию как оплот древнего чувства солидарности и капитализм будто бы празднует «последний свой триумф», — именно тут между побежденной Германией и разбитой Россией возникает идея нового товарищества, которая противостоит господству разнузданного либерализма. «И, возможно, не совсем случайно и обусловлено не только партийной тактикой то, что сегодня самые радикальные радикалы и консерваторы столь часто собираются вместе на скамье оппозиции, что во время выборов сторонники “Союза Спартака” в некоторых городах солидарно голосовали за Немецкую национальную партию… Подобное родство жизнеощущения… налицо, несмотря на кажущуюся столь непреодолимой пропасть». Применительно к политике Хёршельман добавляет: «Было бы только желательно, чтобы это было признано с обеих сторон, особенно с правой»{598}.

Автор, который в последующие годы приобретет известность как переводчик и издатель произведений русских славянофилов (от Киреевского и Достоевского до Мережковского), примыкал тем самым к широкому историко-духовному течению, представители которого, все равно какого оттенка, видели в «русской идее» противоядие против заражения Германии западно-либеральной идеологией. С этим течением мы будем постоянно встречаться в данной книге по ходу дальнейшего изложения.

Торгаши и герои

Больший скептицизм проявил на первых порах социальный историк Вернер Зомбарт, который в начале 1919 г. вставил в «седьмое, просмотренное и дополненное издание» своего основополагающего труда «Социализм и социальное движение» главу о большевизме{599}. Согласно Зомбарту, большевики были «подлинными детьми капиталистической эпохи», ведь она «возвела в ранг ценности стремление ради стремления, борьбу ради борьбы, новое ради нового». Но это есть чистый дух отрицания, и большевики — его самые последовательные представители: «Большевик говорит “нет” всему, что до сих пор рождал человеческий дух: он вообще противник, античеловек». Большевики не просто антикапиталистичны, но еще и антирелигиозны, антиаристократичны, антилиберальны, антипарламентарны, антинациональны, антипацифистичны, антиморальны и т. п. «То, что они утверждают… есть абсолютное отрицание; то, что они любят, есть идея разрушения; то, чему они приносят себя в жертву, есть “революция”, именно “бытие-не-так”, вечный “прогресс”, продвижение к новым формам…»{600}

Но большевистская революция также подпадает под основной закон любого радикального переворота: «Революционное движение большевиков с поразительной отчетливостью в очередной раз показало то, на что способна революция, но и то, где пролегают пределы ее власти. Никогда, — и это даже слепцу демонстрируют процессы, происходящие в России, — ни одна революция, будь она какой угодно великой, а масштаб и внутренняя энергия российской революции наверняка перекрывают в этом отношении Великую французскую революцию… не будет в состоянии создать новую хозяйственную систему или хотя бы значительно способствовать ее расширению. Подобно тому, как ремесло или капитализм — вне зависимости от любых политических революций — меняли пути своего развития, так поведет себя и социализм как экономическая система: он, как и первые, будет органически расти, подобно растению, и никакая внешняя сила не сможет сократить время его роста и созревания хотя бы на несколько месяцев»{601}.

В оценке субъективных факторов революции Зомбарт, надо сказать, был значительно благосклоннее. Он считал, что во всяком случае большевизм «весьма существенно поддержал дело социализма… что соответствует страстности, отсутствию чувства меры и избыточной широте (Uberschwang) русской души». Лишь своей «пропагандой действия» большевики превратили социализм «в ключевую проблему европейского культурного человечества». По мнению Зомбарта, благодаря им после их неудавшихся экономических экспериментов «мы во многих вопросах техники социализации можем лучше разобраться, чем на основании чисто теоретических оценок». Да, большевики «очистили» идейный мир социализма, перекроив его в «законченный антикапитализм», и «поставили советскую конституцию… как плотину на пути набухающего потока механистического демократизма и парламентаризма, этих форм выражения американской буржуазии»{602}.

Более того, благодаря большевизму, считал Зомбарт, «удалось избежать угрожающего разделения социализма и героизма» и социализм был застрахован оттого, чтобы выродиться «в нищенский идеализм бесплатных обедов для бедняков в народных приютах». «Возможно, здесь сказывается, как некоторым этого хочется, своеобразие русской души, стремящейся к жертве ради жертвы». Зомбарт, кажется, вполне готов одобрить это. Пусть в большевистской страсти к абсолюту проступает и «несовершенство сегодняшнего социалистического идейного мира»{603}, большевики (если выразиться на жаргоне Зомбарта времен войны) во всяком случае не торгаши, а герои — пусть поначалу только герои социального строя, который еще не созрел.

Интеллектуалы и большевизм

В какой степени интеллектуальная жизнь в побежденной Германии была оккупирована большевизмом в положительном или отрицательном смысле, выясняется в конечном счете из документа, который может считаться весьма характерным. На бланках захиревшего «Союза германских ученых и художников» Генрих фон Гляйхен провел в январе 1919 г. опрос среди представительных кругов немецких интеллектуалов об их отношении к большевизму. Под заголовком «Большевизм и немецкие интеллектуале» в начале 1920 г. вышел комментированный сборник ответов, дополненный другими цитатами из книг и статей участников опроса{604}.

Вопросы в опросном листе Гляйхена выдержаны в подчеркнуто нейтральном духе, что в январе 1919 г. на фоне «восстания спартаковцев» и его кровавого подавления нельзя считать само собой разумеющимся{605}. Еще более необычны подбор ответов и комментарии к ним самого издателя. Книге предпослано — как лейтмотив — высказывание Паке, согласно которому «наш способ понимания российской революции является оселком для нас самих». Ибо «мы сейчас переживаем… рождение идеи новой эпохи человечества»{606}.

Разумеется, цитированные высказывания в своей совокупности дали какофонию голосов. При этом разброс мнений — от отвержения до одобрения — проявился во всех политических лагерях. Социал-демократы выступили с торжественным протестом против большевиков «как мародеров революции» (Юлиус Калиский){607}, трактующих «идею диктатуры пролетариата варварски и в русском духе» (Густав Майер){608} и пришедших к «sozialismus asiaticus»[112] (Ойген Гроссман){609}. Подобные формулировки можно сопоставить с голосами из почвеннически-народнического (фёлькишского) или вел и ко германского лагерей, диагностировавшими эпохальный прорыв беззакония и господства плебса (как Пауль Рорбах){610} или клеймившими большевизм как власть криминала и как «заклятого врага арийской культуры», против которого могут помочь «только пулеметы, картечь и подобные разумные средства» (это мнение Ганса Бухерера){611}.

В целом эти последние голоса, однако, составляли явное меньшинство среди цитированных авторов, как и упоминание «врагов арийской культуры» осталось единственным намеком на антисемитскую интерпретацию большевизма, во всяком случае в подборке цитат. Опрошенные в основной своей массе отвергали методы большевизма и скептически относились к его перспективам на будущее. Прежде всего оспаривалась возможность применения его идей в Германии. Но сама по себе попытка в конце мировой войны, в противовес господствующему капитализму Запада, установить пролетарско-социалистический строй была одобрена с удивительным единодушием. Вот только одно мнение — критика Альфреда Керра, который констатировал: «Большевизм есть заблуждение. Но это заблуждение было единственной гениальной идеей века, погрузившегося в болото»{612}.

В остальном «холерики насилия», т. е. военной контрреволюции, иронически поставлены издателем на одну доску с «реальными политиками» и «либерал-оптимистами»: все они рассматривали большевизм «как продукт чрезвычайного положения», которое одни хотели ввести в русло порядка «кнутом и насильственными методами», другие — «мягкими уговорами и воркотней о добродетели». Но и те, и другие не замечали, «что эти требования нацелены в самую сердцевину души человечества»{613}.

«Большевизм верит, что осуществит освобождение от всего механического, неживого; интеллектуал стремится к тому же»{614}. Это высказывание принадлежит Альфонсу Гольдшмидту, издателю близкой к НСДПГ «Рэтецайтунг»{615}. Инициаторы опроса причисляли Гольдшмидта к той «четвертой и последней группе», которой они сами благоволили. Однако имена людей, которых можно было бы отнести к этой категории, представляют собой в высшей степени удивительную смесь. Гольдшмидт продолжает: «Что его [интеллектуала] также притягивает к большевизму, это, как уже было отмечено в другом месте, аристократическое, вождистское в большевизме»{616}. При этом левый социалист советов одобрительно цитирует младоконсерватора Адольфа Грабовского, который видел «колоссальную агитационную силу» большевизма прежде всего в разоблачении «мелкобуржуазно-капиталистической» сущности старой социал-демократии. Но, как полагает Грабовский, большевизм, «внося этот активистский и аристократический, этот антидемократический элемент, является не оптимистическим, но, я бы сказал, консервативно-пессимистическим. Консерватор… стремится повести массы за собой, поскольку не верит, что массы сами производят все доброе и прекрасное. Точно так же думает и большевизм». Короче, большевизм оказывается «вполне вождистским, активистским, аристократичным»{617}.

В качестве важнейших главных свидетелей, чьи высказывания красной нитью проходят через всю книгу, назывались, однако, Альфонс Паке как глашатай «духа российской революции» и Эдуард Штадтлер, который, будучи лидером недолговечной «Антибольшевистской лиги», по-видимому, находился на радикально противоположном полюсе. Паке апеллировал к «духовным» личностям в Германии, призывая их не бросать революцию в беде, как это сделало большинство российских интеллигентов, но придать ей позитивный облик: «Только та Германия, которая создаст подобные социальные формы, более высокие по сравнению с теми, которые была способна образовать Россия, сможет дать отпор любым вмешательствам извне. Такая Германия обретет новое значение в глазах всего мира»{618}.

Штадтлер торжественно отмел трактовку большевизма как выражения «анархии XIX века»{619}. Вместе с тем он подчеркивал, что в этом историческом движении кроется более глубинное стремление, вот почему ему сможет противостоять только «позитивно ориентированная сила», «которая была бы способна побороть большевизм с помощью каких-либо идеалов». Но подобные идеалы нельзя вывести ни из выхолощенной национальной идеи, ни из социализма как чисто партийного движения, и уж подавно не из формальной демократии, в том виде, «в каком она теперь… берет верх в форме империализма Антанты»{620}. «А мы, — следует озадачивающий вывод вождя немецких антибольшевиков, — просто пройдем мимо большевизма, [вдохновляемые] немецким большевизмом, или, если угодно, немецким социализмом»{621}.

III. Революция и послевоенный период

1. Неудавшийся Муссолини

Идейный и жизненный путь почти забытого сегодня католического публициста Эдуарда Штадтлера можно считать характерным для тех групп и личностей, которые в революционные 1918–1919 гг. выступили как поборники активистского германского «антибольшевизма». Их идеи и лозунги не слишком согласовывались с политикой как левых, так и центристских партий молодой республики, да они и не могли рассчитывать на поддержку какого-нибудь широкого течения в германской политике. С вождями большевиков их связывал страх, смешанный с восхищением. Так что они воплощали собой, возможно в чистом виде, сочетание притяжения и отталкивания, исходивших тогда от большевистской России и влиявших на политические и интеллектуальные круги Германии, — что можно наглядно продемонстрировать на примере Эдуарда Штадтлера, этого немецкого Муссолини manque[113].{622}

Начало войны 1914 г. поставило крест на удачной карьере молодого доктора философии в качестве секретаря «Виндхорст-Бунда», молодежной организации католической партии «Центр». Унизительный опыт, который пришлось пережить Штадтлеру как эльзасцу после призыва в армию (его сняли с Западного фронта из-за сомнений в его благонадежности, и он не смог стать офицером), он сумел преодолеть благодаря экзальтированному прусско-германскому государственническому умонастроению. Уже в своей первой, быстро написанной для армии брошюре под заголовком «Немецкое национальное сознание и мировая война» он высказал идею, что военная мобилизация приведет к обострению у немцев чувства солидарности и тем самым к рождению объединенного «в своих племенах» рейха. В этой всемирно-исторической борьбе «из сознания немецкого народа исчезнет французская догма о единоспасающей силе демократии… как чужое государственное лжеучение»{623}.

О царской Российской империи Штадтлеру было мало что известно, и она его мало занимала, разве что в качестве соперника Германского рейха в борьбе за «место под солнцем» на Ближнем Востоке. Туда, на турецкий фронт, он поначалу и хотел попасть — уже с пафосом «политического солдата», следившего как «ревностный читатель периодических изданий Рорбаха и Йекха» за мировой политикой{624}. Вместо этого он в составе эльзасского ландштурма после долгой отупляющей гарнизонной службы оказался на Восточном фронте в Галиции. Уже летом 1916 г. при первом боевом крещении его рота была окружена и попала в плен.

Политический солдат

Рассказ Штадтлера о пережитом в России, вошедший в его воспоминания «Политический солдат, 1914–1918»{625}, опубликованные в 1935 г., был явно приноровлен к духу нового времени. Тем достовернее могут быть его воспоминания в тех местах, где они очевидно расходятся с национал-социалистической расовой доктриной. Разумеется, ему было присуще немецкое культурное высокомерие. Так, он сообщает, что русские — несмотря на успехи их наступления в 1916 г. и «тогда еще вполне благополучную» для них ситуацию — продемонстрировали недостаток уверенности в победе. «Над их внутренним отношением к нам, немцам рейха, явственно тяготел комплекс неполноценности»{626}. В молодим охраннике, сопровождавшем его на пути в плен, он немедленно «узнал типичного русского», как он решил, представителя «той издревле здоровой, неиспорченной породы, которая часто встречается у первобытных народов и для которой свойственны: примитивная любовь, примитивная ненависть и благоговение перед всяким “высшим” существом»{627}.

Все же у Штадтлера пробудилось некоторое заинтересованное любопытство. В лагере военнопленных он начал учить русский язык и читал Толстого в подлиннике. А с началом Февральской революции 1917 г., которая показалась ему «подлинной весенней грозой воодушевления», он ринулся в поток событий. Правда, вскоре его антифранцузский настрой снова породил в нем скептическую отстраненность: «“Свобода! Равенство! Братство!” сияют как солнечные божества в душах первобытных русских людей… Шествия, концерты, разнообразные празднества. Я улыбался… А в великом болтуне Керенском с первого же дня демонстрации его государственного искусства я прозревал женское отраженное проявление российской революционной динамики»{628}. Но сама эта «российская революционная динамика» все больше и больше затягивала его.

В военном дневнике Штадтлер в августе 1917 г. впервые употребляет понятие «революция мировой войны», которое будет играть центральную роль в его позднейшей антибольшевистской агитации. Это понятие в отрицательном смысле обозначало высвобождение сведенных воедино войной социальных и национальных энергий, претворившихся в военные мятежи и стачки, которые могли привести к разложению всяческого государственного и общественного порядка. Одновременно его заинтересовали и возможности радикальной перестройки, которую он назвал «целесообразной организацией созидательных сил общества и государства под властью единственного целевого закона органического роста». Но это не демократия, полагал он, а социализм, причем «военный социализм, социализм германского будущего»{629}.

В особенности он был очарован «советами» рабочих и солдатских депутатов, а также попыткой созвать «генеральные штаты» империи вне политических партий: «Московское Государственное совещание 12–15 августа[114] 1917 г. настолько взволновало меня, что я посвятил ему 30 страниц дневника. Самым захватывающим для меня было то, что российское революционное правительство сделало тогда попытку… привлечь к сотрудничеству в совершенно новой форме органические силы сословной России. Идея хороша. Исполнение вышло посредственным и губительным»{630}. В который раз все испортил Керенский: «Керенский — женщина, революция — мужчина. Керенский крайне пассивен, сдержан, пуглив, влюблен. Революция же — сама активность, напористая, беспощадная, повелевающая»{631}.

Большевики, которые как настоящие мужчины — «напористые, беспощадные, повелевающие» — выступили на сцену и шаг за шагом перетянули на себя власть, это люди уже другого калибра. Штадтлер отнесся к ним без всякой враждебности, хотя бы потому, что захват ими власти означал в перспективе заключение мира на востоке. Однако его беспокоило то, что они проводили среди его сотоварищей активную агитацию за вступление в Красную армию с откровенно высказываемой целью «образования интернациональной Красной армии» — и не без успеха: «Большевистский оратор прекрасно говорил по-немецки и доводил толпу до фанатического исступления своими марксистски-революционными истолкованиями мировой войны… Аплодисментов хватало. Я был в ужасе»{632}.

Сотрудник посольства в Москве в 1918 г.

Услышав после заключения Брестского мира, что в Москве снова открыто германское посольство, Штадтлер в конце мая 1918 г. на свой страх и риск пробился туда и предложил свои услуги в качестве знатока ситуации в России. Под началом Курта Рицлера и Альфонса Паке он чуть больше нескольких недель проработал в «пресс-бюро» посольства, одновременно выполнявшем функции информационно-разведывательного органа. Покушение на графа Мирбаха привело его, как и всех сотрудников посольства, к мрачной и решительной убежденности в необходимости интервенции. В письме от 8 июля 1918 г. он писал жене: «Во мне… покушение вызвало такое же настроение, как в свое время покушение в Сареево (sic!): ощущение выхода из ситуации, с каждым днем все более угнетающей. Я ведь с начала моей здешней деятельности стоял на той точке зрения, что “Брест-Литовский мир” — никакой не “мир”… Нам следует не выстраивать лимитрофы против московитской России, а реорганизовать всю Россию и помочь восстановить ее вплоть до Урала»{633}.

Он предался широкомасштабному прожектерству, которое, как и у Паке, было связано с московским genius loci[115] этих революционных лет: «Но одно для меня ясно — я так или иначе срастусь с Россией. Как политик. У Германии для этого слишком мало людей, которые ориентируются в этом хаосе, знают русский язык, понимают российскую политику… Да и в остальном меня прельщает задача помочь Германии в осуществлении всемирной задачи реорганизации России. Ибо кому, как не Германии, стране организации, по плечу эта задача! Любой русский говорит об этом… Русский — не герой, жаждущий реванша! Ни Боже мой!.. Он бросится нам на шею, если только мы придем ему на помощь»{634}.

По договоренности с Паке, с которым у него, по собственному признанию, «возникли дружеские отношения», в середине августа он возвратился в Берлин, чтобы принять участие в последней мобилизации всех сил для войны и выступить против «пораженчества». Однако его пылкие идеи вызвали у компетентных референтов Министерства иностранных дел лишь вялое недоумение. Тайный советник (видимо, Надольный) без околичностей заявил, что «из-за моих российских впечатлений я, очевидно, помешался на большевизме»{635}. Этот диагноз был недалек от истины, как откровенно признал сам Штадтлер в своих воспоминаниях: «Я был одержим большевистским призраком»{636}.

Активизм против пораженчества

В конце сентября Штадтлер впервые встретился у Генриха фон Гляйхена с кругом лиц различной политической ориентации, которые хотели «бороться с пораженчеством». «Мы также носимся с мыслью о том, как разжечь новое активистское народное движение, движение национальной и социальной окраски, чтобы предотвратить распад нации на буржуазию и пролетариат»{637}.

17 октября, казалось, план начал претворяться в жизнь. Во время поездки с докладами по Южной Германии Штадтлер получил от Гляйхена телеграмму с настоятельной просьбой приехать в Берлин. Жене он написал: «Я еду на несколько дней в Берлин. Чтобы заняться революцией!.. Я ощущаю в себе призвание и силу, чтобы в этот час повелительным жестом указать путь всему немецкому народу… Революционное брожение, в котором мы живем, я воспринимаю как побудительную силу»{638}. В «письме, нацарапанном карандашом во время ночной поездки в вагоне 3-го класса от Франкфурта-на-Майне до Берлина», снова жене (видимо, единственному человеку, которому он поверял свои личные фантазии о власти), Штадтлер уже видел себя в роли (контр)революционного диктатора, о чем он давно мечтал: «Для меня самое главное — превратить это заседание в подобное пожару политически-революционное движение против правительства и рейхстага. Может быть, “теневой парламент”. Назови его хоть “конвент”! Дело не в слове. Это движение должно отличаться от французского революционного и российского революционного тем, что консерваторы и социалисты, либералы и люди партии “Центр” будут участвовать в нем как национально ориентированные немцы. А лозунг такой: национальная оборона! Борьба против большевизма! Создание немецкого народного совета! Радикальные реформы в армии, в снабжении продовольствием, в социальной политике! Немецкий социализм!»{639}

На упомянутом заседании, однако, собрался «лишь малый круг из 12–13 господ, которые загорелись моей идеей». Хотя Гельферих, формально еще остававшийся немецким посланником в Москве, и лидер христианских профсоюзов Адам Штегервальд выразили сочувствие, а майор Вюрц из военной пресс-службы также высказался в пользу «национального подъема, levee en masse», но штаб-квартира, которая должна была бы призвать к этому подъему нацию, молчала, с тех пор как потух «Людендорф, человек подлинной огненной воли»{640}. Так что не оставалось ничего другого, как попытаться действовать с этой кучкой «парней», с той самой дюжиной господ, которые теперь каждый день собирались у Гляйхена и конституировали себя как «Объединение за национальную и социальную солидарность», короче — «Солидарии».

Насколько перепутывались при этом революционные и антиреволюционные импульсы, можно понять из одной записи в дневнике Паке, который до своего возвращения в Москву встретился со Штадтлером 23 октября в Берлине. Ведь и Паке пытался форсировать идею последнего политического и военного levee en masse, но под знаком «антиимпериалистической» боевой общности с большевистской Россией и чуть ли не по ее образцу. Впрочем, оба, кажется, не видели в этом никакого решающего противоречия. Паке записал в дневнике: «По утрам ко мне приходит Штадтлер, который рассказывает о своей деятельности в качестве агитатора, о планах основания советов: в лагерях социалистов и “Центра”… Говорю ему, что я все это нахожу прекрасным, но уж очень сомневаюсь, что “Центр” примет эту идею»{641}. Еще характернее запись от 19 октября о заседании в «Германском обществе 1914 года», на котором пестрая публика обсуждала тезисы социолога Франца Оппенгеймера, причем некоторые «agents provocateurs[116]… вроде Штадтлера требовали создания советов рабочих и солдат»{642}. Раздраженная характеристика явно относилась не к самому требованию Штадтлера, а к его непоследовательности, ведь он одновременно требовал и революции и контрреволюции.

Первое выступление в качестве антибольшевика

«Объединение за национальную и социальную солидарность» впервые выступило перед общественностью в Берлине 1 ноября, в тот момент, когда ширилась волна забастовок и бунтов, а первые советы рабочих и солдат росли как грибы после дождя. В филармонии прошла акция под названием «Большевизм и его преодоление»[117]. Среди зарегистрированных ораторов значился «доктор Эдуард Штадтлер, пробывший два года в российском плену». Это было начало его непродолжительной карьеры как профессионального антибольшевика.

Однако тон его речи выдавал сочувствие, порожденное воздействием российской революции и конкретно личности Ленина на их противника: «7 ноября (1917 г.) — великое событие не только для России, но и для всего мира. Впервые… социал-демократическая партия как таковая в одиночку взяла власть в свои руки… Главной задачей момента был мир. Но конечной целью был не мир, а мировая революция. Связать — в методике и тактике — обе эти цели казалось делом безнадежным, по крайней мере делом, требующим высшей политической гениальности. И Ленину удалось справиться с этой нечеловеческой задачей».

Разумеется, полное зависти восхваление ленинского гения — проходящее красной нитью и через все позднейшие тексты и речи Штадтлера — следовало понимать как предостережение: «Ленин навязал нам Брест-Литовский мир, не мы ему. Это был политический шедевр: в марте 1917 г.[118], когда большевизм как правительственный фактор еще висел на волоске, Ленин “не глядя” подписал его с единственной целью — защитить от уничтожения социалистический центр пожара, очаг революции для будущего»{643}. Теперь в самой России поздно проводить операции по тушению пожара. Ленин победил. А искра мировой революции готова поджечь Германию и Центральную Европу, да к тому же при завершении мировой войны большевизм уже «сделался решающим фактором»{644}. И тут Германии отводится ключевая роль, поскольку «в конечном счете Ленин мечтает о союзе будущего германского большевизма с большевизмом российским, чтобы затем из этого союза… выросла пролетарская война революции и мести против победоносных империалистических государств»{645}.

Но это было бы роковым путем для Германии, объяснял Штадтлер, отметая все национал-большевистские искушения. Вместо этого нужно дать ситуации смелый конструктивный поворот: «Уже не может быть и речи о том, чтобы в безвоздушном пространстве играть роль воинственной оппозиции или еще раз повернуть колесо всемирной истории, которое само гонит к упразднению войны. Перед лицом случившегося, а именно перед лицом поражения и его естественного следствия — политически-социальной революции, психологической катастрофы и экономического краха… надо, в германских национальных интересах, подхватить всемирно-исторические идеи, которые действуют в большевистском эксперименте, отбросив крайне относительные российские методы, чтобы спасти то, что можно спасти»{646}.

Тем самым была сформулирована основная идея его политики немецкого антибольшевизма. Корпоративно преобразованный институт советов должен стать несущей опорой будущего политического и социального устройства Германского рейха. На этой основе можно также «упорядоченно и органически предпринять преодоление капитала»{647}. Но это уже не чисто национальный вопрос: «Пусть поначалу победит капитализм Антанты. Но это будет пиррова победа. Ибо капитализм Антанты также будет сокрушен и исторически преодолен мировой социальной революцией, в качестве которой проявляет себя мировая война»{648}.

И вот ключевая идея: если Германия здесь воспрепятствует распространению большевистской мировой революции и превзойдет анархический коммунизм российского пошиба, она сможет подняться из пепла войны на новую историческую ступень. «Мы народ, наиболее предрасположенный к обобществлению и к органической солидарности… Германия еще не погибла. Она возьмет социальную мировую революцию в национальные руки и создаст германское народное государство, общественное государство, о котором большевики мечтали, но осуществить эту мечту так и не смогли»{649}. И тогда не Ленин и не Вильсон станут «мессиями нового мирового порядка», а немецкий народ.

Первые шаги «Генерального секретариата»

Революция через несколько дней после этого выступления «разразилась как природное явление. Как летний ливень»{650}. Штадтлера неожиданная весть об этом застигла в Эльзасе, где он попытался в последний момент еще вызвать к жизни «народную акцию в направлении нейтралитета». Обнаруженное им «французское настроение» показалось ему, «в точности как “большевизм” в Германском рейхе, лишь формой проявления пацифистски-пораженческих массовых инстинктов»{651}, которые еще можно было бы перенаправить с помощью лозунга «автономии». Но, увы…

Тогда он поспешил обратно в Берлин с четким планом, который изложил Гельфериху: «…я сам, причем сразу же, хочу развязать антибольшевистское движение»{652}. Гельферих приветствовал этот план, однако заявил, что не может «засвечиваться», и указал ему в качестве замены на лидера демократов Фридриха Наумана. В его квартире состоялось тогда решающее обсуждение. Штадтлер предложил основать «сначала под замаскированным названием “Генеральный секретариат по изучению большевизма и борьбе с ним” антибольшевистский центр» и выразил «готовность самому практически создать этот орган и руководить им»{653}.

«Генеральный секретариат» был организован в начале декабря 1918 г. с помощью финансовых средств, предоставленных Науманом и Гельферихом из их партийных фондов и от «Дойче банк». Дальнейшая поддержка осуществлялась председателем берлинского гражданского совета банкиром Симоном Марксом, некоторыми промышленниками и лидером христианского профсоюза Адамом Штегервальдом. «Генеральный секретариат» должен был действовать в следующих трех направлениях: «отдел пропаганды» под руководством Зигфрида Дёршлага, прибалтийского немца-журналиста, с которым Штадтлер познакомился в плену, начал с издания брошюр, а также с производства прокламаций и плакатов;

— «отдел печати» под руководством Гейнца Феннера, бывшего редактора газеты «Петерсбургер цайтунг», собирал новости из международной прессы о большевиках и германских спартаковцах и начал с издания «Антибольшевистской корреспонденции» (Antibolschewistische Correspondenz — ABC), которая должна была безвозмездно снабжать новостями германскую прессу;

— «научный отдел» под руководством Цезаря фон Шиллинга, также журналиста немецко-прибалтийского происхождения, должен был собирать для создаваемого архива любой доступный основной материал по русскому большевизму и начать с издания серии брошюр «Спорные вопросы революции», посвященной наступательной полемике с теорией и практикой большевизма.

Наделе публикуемая в спешном порядке литература «Генерального секретариата» могла черпать материал из солидного фонда знания и опыта и в основном воздерживалась от шовинистической пропаганды любого рода. Так, в качестве второго выпуска «Спорных вопросов революции» вышла брошюра «Массовая нищета. Российские впечатления и немецкие опасения». Ее автор — Пауль Шиман, юрист из Риги, бывший офицер русской армии, продолжил службу в большевистской армии, а потом эмигрировал. Заметки Шимана выдержаны в духе демократического социализма русского чекана и полны свидетельств глубинной связи со страной, которой он служил в мирные и военные годы{654}.

Штадтлер как вождь контрреволюции

Сам Штадтлер видел в себе непосредственного соперника лидеров спартакизма и большевизма в Германии, которых он считал «подлинными прирожденными вождями», — Карла Либкнехта, действовавшего «как знаменитый сын великого отца», но еще больше — деятельной и энергичной Розы Люксембург: «Она круглые сутки все куда-то неслась, часто на самолете, это был настоящий демон, и ее популярность росла день ото дня»{655}.

Когда на Рождество 1918 г. в Берлине взбунтовалась военноморская дивизия и участились вооруженные столкновения, Штадтлер, наконец, увидел за работой человека, с которым был знаком или думал, что знаком. «Радек прибыл в Берлин вместе с российской делегацией, чтобы перевести германскую революцию из так называемой стадии Керенского, социализма большинства, в так называемую стадию Ленина, стадию коммунизма. Я знал Радека с московских времен. Гениальный парень. Наверняка один из величайших революционеров всех времен… Владеет дюжиной живых языков. Необычайно талантливый журналист. Большой оратор-демагог. Но вместе с тем и активист-сорвиголова. Бес в овечьей шкуре литературной образованности»{656}.

Но и сам Штадтлер хотел быть талантливым журналистом, большим оратором-демагогом, активистом-сорвиголовой и революционером. «Всеми фибрами моего существа я ощущал, что должен быть контрагентом революционного российского шахматиста Радека… [который] в столице Германии дерзнул взять на себя руководство германской революцией… Я решил немедленно организовать в Берлине большое публичное народное собрание. В качестве ответа на провокацию Радека — доклад Штадтлера!»{657}

В разгар восстания спартаковцев на всех афишных тумбах в Большом Берлине висели объявления об акции 7 января в Райнгольде, на которой он хотел выступить на тему «Грядущая война! Планы большевистской мировой революции!» Штадтлер утверждает, что он заказным письмом вызвал Либкнехта на дискуссию. Поблизости раздавалась стрельба. А публика в переполненном зале сама представляла собой фрагмент тлеющей гражданской войны: «Местное гражданское ополчение, красногвардейцы, охрана зала — почти все в военной форме, большинство к тому же вооружены»{658}.

В своей речи Штадлер неоднократно полемизировал с «гениальной внешней политикой» Ленина, чьи планы «относительно войны и мира значительно прозорливее, заносчивее и дерзновеннее… чем предполагает немецкий народ в целом, но прежде всего Антанта на Западе». В качестве примера недавнего гениальнейшего маневра Штадтлер цитирует фразу Радека, которую последний произнес за несколько дней до этого на учредительной конференции КП Г (Союза Спартака) и которая с тех пор была у всех на устах: «Если Радек провозглашает здесь целью… вести германские войска вперед вместе с большевистскими российскими, чтобы начать новую войну на Рейне, чтобы в Берлине можно было заключить большевистский мир во всем мире, то это хотя и является с российской точки зрения гениальной политикой, но для нас, немцев, настоящее безумие»{659}.

Штадтлер утверждал, что Германия при таком развитии событий распадется на несколько частей, которые сойдутся между собой в братоубийственной гражданской войне. «Но мы, немцы, не желаем подобного развития событий. Мы… хотим оздоровления внутренней жизни, мы хотим еще и нового усиления немецкого народа. Но мы не желаем быть рабскими носителями российской мировой политики и жертвами мирового большевизма»{660}. «Продолжительные громкие крики “браво” и аплодисменты» (как отмечалось в изданной в виде брошюры стенограмме речи) разразились в очередной раз, когда Штадтлер, резко свернув в противоположном направлении, продолжал: «Мы также не хотим быть рабами Антанты». Державы Антанты хотели бы в преступных целях воспользоваться немцами «как платной преторианской гвардией для своей великоимпериалистической политики», на сей раз против России. На это никто никогда не пойдет{661}.

Согласно Штадтлеру, выход можно найти только в «смелой внешней политике» Германии. «Сильное руководство» должно объяснить Ленину: «Мы не твои подручные, и наша германская революция — это нечто совсем иное, чем то, что ты хочешь из нее сделать». Антанте же, которая хочет навязать Германии «истребительный мир», это руководство должно заявить: «Ты можешь похваляться сколько угодно, но путь, на который ты вступаешь, есть путь большевизации Германии, а большевизация Германии означает для тебя поражение, ибо против блока германского и российского большевизма… ты безусловно потерпишь поражение, поскольку не сможешь заставить свои народы еще раз выслать против этого трехсотмиллионного блока свои уставшие от войны войска»{662}.

Так на горизонте снова замаячил изгнанный — пока еще только риторически — призрак германо-российского революционного союза, невзначай, как угроза Антанте. Но решающим моментом было здесь то, что Германия, как полагал Штадтлер, придаст своей революции положительный поворот: «Все, что Германия в прошлом сделала великого — и многое из этого еще сохранилось в старых консервативных пруссаках, — мы должны соединить с тем, что есть живого в российской и в германской революциях: это социалистическая идея, чтобы… германская революция представляла собой нечто своеобразное и самостоятельное и с точки зрения Востока, и с точки зрения Запада»{663}.

Возвышение. Вождь лиги

Главным на повестке дня было все-таки военное подавление восстания спартаковцев: «9 января, в 10 часов утра, в аудитории Максимум Берлинского университета состоялся студенческий антибольшевистский митинг. Зал переполнен. Студентов больше тысячи. Многие… в солдатской форме. Я произнес зажигательную речь против “Спартака” и призвал студентов к оружию. Все записались в добровольческие корпуса»{664}.

Сразу же после этого Штадтлер поспешил к только что назначенному верховному главнокомандующему, социал-демократу Густаву Носке, чтобы умолить его задушить восстание в зародыше с помощью воинских частей извне. Но на этом нельзя останавливаться: «“Зачистка” Берлина от “Спартака” должна выдвинуться как первый решительный поступок в центр широкомасштабной германо-социалистической реформистской политики… Он [Носке] должен… сразу же после завоевания Берлина торжественно отречься от своей партии и воплотить национальную и социальную солидарность немецкого народа в независимом диктаторском государственном руководстве. Против своей собственной партии и против всей партийной системы!»{665} Носке, как пишет Штадтлер в своих воспоминаниях, спокойно выслушал его соображения и сказал: «Вы возлагаете на меня огромную задачу. Я подумаю». В действительности в эти дни с различных сторон раздавались — тщетные — призывы к Носке, чтобы тот объявил себя диктатором. «На следующий день, 10 января, войска в Далеме[119] получили от Носке приказ войти в Берлин»{666}.

Штадтлер чувствовал, что его занесло высоко. Ибо как раз 10 января он был приглашен в качестве докладчика на срочно созванное Гельферихом и директором Манкевичем из «Дойче банк» совещание крупных промышленников, банкиров и торговых магнатов, на котором в очередной раз говорил о «большевизме как мировой опасности». Присутствовало около пятидесяти человек, в том числе практически все имевшие в германской экономике статус и имя: Гуго Стиннес, Эрнст Борзиг, Альберт Фёгелер, Феликс Дейч, Карл Фридрих фон Сименс и др. Штадтлер яркими красками обрисовал перед публикой призрак большевизма, вкладывая свои идеи корпоративного социализма в принятую со времен войны и адекватную форму «трудового сообщества» промышленности и рабочих.

Его требование «немедленного и всеохватного действия» было понято. В углу за спиной Штадтлера поднялся невысокий мужчина: «На коренастом, крепко сбитом туловище сидела энергичная, мощная голова, поблескивали чудесные, я бы сказал, странно темные глаза… Это был Гуго Стиннес. Обращаясь в таинственную тишину зала, он, используя минимум ораторских средств, но очень ясно и отчетливо заявил: “Я считаю, что после этого доклада всякая дискуссия излишня… Если германский мир промышленности, торговли и банков не желает и не способен выложить для предотвращения продемонстрированной здесь опасности страховую премию в 500 миллионов марок, то он не достоин называться германской экономикой. Я предлагаю закрыть совещание и прошу господ Манкевича, Борзига, Сименса, Дейча и т. д. (он назвал примерно восемь фамилий) перейти со мной в соседнюю комнату, чтобы мы немедленно могли составить себе ясное представление о характере ситуации”»{667}.

Штадтлер воспринял это, вполне справедливо, как поднятие на щит. Правда, деньги не были предоставлены в его единоличное распоряжение, а потекли другим организациям — например, конкурирующему «Объединению по борьбе с большевизмом», «гражданским советам» с их «местным гражданским ополчением», а также вербовочным конторам добровольческих корпусов. Но как руководитель «Генерального секретариата», название которого уточнялось теперь добавлением — «Бюро доктора Штадтлера», он занимал бесспорно ключевую позицию. Сразу после совещания, на фоне нарастающих боев в Берлине и других городах, он опубликовал тогда призыв к образованию «Антибольшевистской лиги»: «Мы призываем поэтому к созданию лиги, которая, гарантируя полную самостоятельность всем существующим партийным организациям, сословным группам и всем уже имеющимся антибольшевистским союзам, объединит их для достижения успешного сотрудничества»{668}.

Жене он признался в письме, написанном в тот же вечер, со всей скромностью простого героя: «Я хотел бы сам взять на себя руководство, чтобы спасти то, что еще можно спасти»{669}. Ибо, разумеется, он предвидел, что «Носке в том смысле, на котором я настаивал, провалится как творческий государственный деятель». Это казалось ему тем опаснее, что «на стороне противников — спартаковцев — действовали личности крупного политического формата, сильные и творческие натуры, прежде всего Роза Люксембург и Карл Радек». И Штадтлер в своих мемуарах 1935 г. не забыл похвастаться разговором (выдуманным или действительным) с майором Пабстом в отеле «Эдем», в ходе которого он будто бы сказал командиру добровольческих корпусов: «Если на нашей стороне пока не видно ни одного вождя, то, по крайней мере, и на противной стороне никакого вождя не должно быть». Радек, как известно, представляет собой большую опасность, Либкнехт меньшую, «но Роза Люксембург опасна исключительно, она действует просто как настоящий мужчина». Глаза Пабста засияли, и он рукопожатием подтвердил, что на него можно положиться. Через несколько дней «Роза Люксембург и Карл Либкнехт были устранены как центры политической опасности»{670}.

Большевизм как грозный фон

«Вопрос о вожде», однако, вовсе не был этим самым решен — ни на одной, ни на другой стороне. Поэтому он оказался в центре следующего выступления Штадтлера 23 января 1919 г. под названием «Побежден ли “Спартак”?». Пролив крокодиловы слезы по поводу того, что подавление восстания «запятнано убийством Либкнехта и Люксембург», ставших жертвами «самосуда… в духе простонародного зверства», Штадтлер энергично предостерег против слишком «оптимистического настроения», овладевшего буржуазной общественностью. В то время как Национальное собрание в результате своего трусливого бегства в Веймар «отдало Берлин во власть диктатуры советов» и у правительства народных уполномоченных не хватает духа «диктаторскими методами положить конец хаотическому движению и революционной анархии», глава спартаковских бунтовщиков проявляет активность больше, чем когда-либо: «Кажется, будто Радек в настоящий момент развивает особенно энергичную деятельность вне Берлина, и если он приезжает в Берлин, то лишь на один-два дня. Он носится по стране, разжигает политические движения и путчи то в Брауншвейге, то в Галле, то на западе, то на востоке, сегодня в Дюссельдорфе, завтра в Верхней Силезии, где готовится почва для нового общегерманского спартаковско-большевистского восстания»{671}.

Любопытно, однако, что Штадтлер в этом фантастическом, исполненном зависти портрете своего воображаемого противника, как и во всех остальных высказываниях, отказывался от антисемитских аргументов. Даже в его воспоминаниях 1935 г. нет достойных упоминания намеков подобного рода. Это не диктовалось ни личной склонностью, ни простым тактическим расчетом (ведь некоторые еврейские финансисты поддерживали лигу), а было связано с тем, что, с его точки зрения, антисемитский аргумент против большевизма действительно вносил путаницу. Как бы высоко ни ставил Штадтлер вопросы «вождизма», он все же понимал, что явление, с которым надо бороться, «значительно шире». Психология самих масс «неустойчива, лишена опоры», и в них накипела безудержная жажда мести «виновникам войны, подлинным и мнимым». А тут еще и угрожающий диктат Антанты, который отталкивает людей от Запада и гонит их на Восток: «У германского пролетариата… инстинктивная склонность и тяга к примирению, к сотрудничеству, к братству с пролетарским государством Востока… Но и германские интеллектуалы в известном смысле обнаруживают стремление поддаться большевистской революционной идеологии»{672}.

Именно поэтому он с видом опытного политика обратился к лидерам Антанты, чтобы показать, что их политика «столь же эгоистична и близорука, сколь наша политика во время заключения Брест-Литовского мира»{673}. Они, очевидно, верят, будто Германию можно раз и навсегда ослабить, заразив ее бациллой большевизма, подобно тому как в свое время имперское руководство ошибочно полагало, что сможет с помощью большевизма вывести Российскую империю из войны. Но эта политика приведет к результату, о каком лидеры Антанты и не догадываются, — к германскому национал-большевизму, в сравнении с которым любая прежняя furor teutonicus[120] покажется детской забавой: «Не только немецкая буржуазия, но и весь мир будет поражен, с какой энергией германский пролетариат, когда он захватит власть, возьмется за эту большевистско-революционную внешнюю политику»{674}.

Еще резче, чем в речах Штадтлера, такие предостережения прозвучали в передовых комментариях «Антибольшевистской корреспонденции» («ABC»){675}, приобретая черты откровенной угрозы. Франция, говорилось там, к примеру, справедливо опасается, «что из руин 9 ноября восстанет Германский рейх и… что германский большевизм может стать тем клеем», который скрепит его. Далее звучала почти констатация: «Все это подготавливается во второй раз, и можно понять честолюбивого Ленина, желающего стать свидетелем национального триумфа большевизма в Германии, отступления Антанты… Ибо большевизм по сути есть не что иное, как идея национального реванша в ее самой насильственной и одновременно самой ужасной форме»{676}.

Имперское правительство, надо признать, призвало к «самой беспощадной борьбе» против спартаковцев, и, когда в середине февраля Радек был арестован, «ABC» потребовала от властей «приложить все силы»{677}. Но всего несколько дней спустя в редакционной статье «Где спартаковец — там антибольшевик!» снова последовали более или менее прямые авансы заклятому врагу: «В сущности, мы хотим ведь того же самого, что и спартаковцы: прорвать голодную блокаду, — но только мы как немцы хотим сделать это сами, без большевиков из России… Я убежден, что спартаковцы и антибольшевики… вскоре станут вполне хорошими друзьями»{678}. Газета «ABC» от 24 февраля осудила поэтому убийство премьер-министра Баварской советской республики Курта Эйснера как «братоубийство», закончив статью призывом: «Рабовладельцы мира, англо-американские биржевые капитаны радуются, когда социал-демократы всех направлений обнажают убийственную сталь друг против друга… Давайте будем друзьями! Немцы среди немцев!»{679}

От «борьбы» к «исследованию»

Не случайно поэтому «Антибольшевистская лига» уже в феврале 1919 г. переименовала себя в «Лигу по защите немецкой культуры», что было, однако, замечено обществом лишь чуть позже. Под новым призывом подписались такие известные социал-либералы, как Эрнст Трёльч и Фридрих Науман. Смысл в изменении названия, по мнению Штадтлера, заключался в том, чтобы пояснить, «что наш “антибольшевизм” ни при каких обстоятельствах не является лишь негативистским или даже направленным против рабочих»[121].{680} В письме генеральному секретарю партии «Центр» Максимилиану Пфайферуот 11 марта 1919 г. Штадтлер подчеркивал, что изменение названия преследует также цель дистанцирования от конкурирующего «Объединения по борьбе с большевизмом», «которое размещает на улицах провокационные плакаты» с указанием размера награды за головы Радека и других лидеров «Спартака». С этим объединением «наша лига никак не связана и не в состоянии воспрепятствовать этой пропаганде, хотя мы ее и осуждаем»{681}.

Еще характерней переименование самого «Генерального секретариата». Уже в середине марта 1919 г. о «борьбе с большевизмом» больше не было речи. Газета «Антибольшевистская корреспонденция» выходила теперь только под загадочной аббревиатурой «ABC» без ее расшифровки. Эти переименования и реорганизации, видимо, были связаны также с растущими расхождениями между Штадтлером и спонсорами из «Антибольшевистского фонда». В письме жене от 11 марта Штадтлер писал: «Недоволен финансистами движения. А они мной. Мой социализм, пусть консервативный и национально окрашенный, кажется им опасным». А через два дня в другом письме он замечает: «Мое движение они поддерживают только потому, что одно дело у них на мази. Другое дело, которым бы они с большим удовольствием манипулировали, это политика силы… Этим господам не по душе моя стратегия взаимопонимания»{682}.

Действительно, расхождения возникали из-за того, что Штадтлер в своих речах все ожесточеннее громил капиталистов, «для которых их денежный мешок, распухший из-за обесценивания денег, жульничества и биржевых махинаций, важнее, чем германская экономика»{683}, заявив перед рабочими завода «Борзиг-верке», «что “идея рабочих советов” содержит в себе здоровое начало» и «либералистская позиция “хозяина в доме”, характерная для XIX в., окончательно устарела»{684}. Он дошел до того, что защищал большевизм в сравнении с буржуазной демократией как более высокую и имеющую больше шансов в будущем форму государственного и общественного мышления. Вот что он писал в своей брошюре «Революция и старая партийная система», вышедшей в марте 1919 г.: «Верным, без сомнения, является выраженное в большевизме осознание того, что в этой мировой войне и в мировой революции демократия XIX в. в ее старой форме потерпела крах. Верной является также тенденция выдвигать на место формальной демократии XIX в. нечто новое, а именно политическую власть сложносоставного общества»{685}.

На одном совещании с ведущими промышленниками тайный советник Дейч встретил его словами: «Мы слышали, что вы как вождь Антибольшевистской лиги пропагандируете идею советов, вместо того чтобы бороться с ней». В своих воспоминаниях Штадтлер хвастается тем, что в ответ на это принял «угрожающую позу» и объяснил господам, кто, собственно, перед ними стоит. Стиннес вмешался как миротворец и попросил его еще раз разъяснить свои представления о «встраивании рабочих советов в здоровый экономический порядок», а в конце заявил, что Штадтлер его убедил{686}. Но большинство спонсоров, кажется, были другого мнения. Штадтлеру сказали, что необходимо блюсти «надпартийный характер организации» и что лига не может «выступать как носительница особой политики». Штадтлер заявил, что он, в свою очередь, не желает «оставаться во главе лиги, если она в соответствии с указаниями спонсоров должна ограничиваться “антипропагандой”», и поэтому подает в отставку{687}.

Антибольшевизм на обочине

В целом точки зрения на внутреннюю и внешнюю политику в литературе «Генерального секретариата» и «Лиги по защите немецкой культуры» все более расходились вплоть до несовместимости. В остальном их расширившаяся публицистическая деятельность была обратно пропорциональна политической эффективности. Съезд лиги, состоявшийся в середине мая 1919 г. в Берлине и призванный свести «руководителей рассеянных по рейху местных групп» и других деятелей, продемонстрировал все что угодно, но только не картину динамичного массового движения. Штадтлер в который раз потребовал «объединения всех сил, от правых до левых, для жизни в единстве»{688}.

Сам он уже сменил поле своей основной деятельности. В апреле и мае 1919 г. он, вразрез с Веймарской конституцией, лихорадочно пытался как можно быстрее сколотить «Объединение беспартийной политики». Программным базисом должна была служить разработанная им «Программа действий по преодолению анархии в Германии», которую он снабдил удивительным заголовком «Диктатура социальной революции». Текст, написанный под свежим впечатлением от берлинской всеобщей забастовки и радикализации и подавления Баварской советской республики, не в последнюю очередь представлял собой документ прогрессирующей мании величия, который как нельзя лучше характеризовал Штадтлера, вставшего в позу немецкого анти-Ленина: «В дальнейшем я попытаюсь в последний час показать германскому народу путь к спасению… Германия еще не погибла… Миллионы немецких мужчин и женщин — от Коммунистической партии до Немецкой национальной народной партии — с нетерпением ожидают спасительной программы, освобождающих слов и великих дел».

В этой программе действий, разосланной только кругу «влиятельных личностей», Штадтлер настаивал на необходимости «диктатуры беспартийного сильного человека, который с помощью министерства, состоящего из сильных беспартийных политиков, добьется объединения партий в Национальном собрании и на основе политической воли к власти народного сообщества, составленного из сословий, хозяйствующих групп и культурных организаций, во имя идей мировой социальной революции… беспощадно подавит анархию… с помощью широкомасштабной беспартийной социалистической программы реформ»{689}. В качестве первого акта необходимо даровать «социал-организационную конституцию», на основе которой будет учрежден «сословный парламент советов» наряду со «старым сословным парламентом». Одновременно следует укоренить идею советов в экономике. Землю и полезные ископаемые надо перевести во всеобщую, т. е. государственную, собственность. В случае необходимости следовало бы конфисковать доходы, получаемые в виде процентов, а также дворцы, виллы и пустующие квартиры{690}.

В области внешней политики Германия должна преследовать цель «перекинуть живой мост от союза народов Антанты к революции Востока» и бороться за учреждение подлинного союза народов. Это включает в себя «освобождение России от большевистско-террористической анархии», «спасение Германии» от этой опасности, а также «защиту и спасение Антанты и нейтральных государств от революционно-анархических… разлагающих последствий мировой войны». Необходимо побудить Антанту и прежде всего Америку взять на себя обширную программу поставки продовольствия и сырья. Это могло бы послужить началом «реально-социальной» всемирно-экономической политики, справедливо распределяющей и организующей глобальные ресурсы, транспортные средства и т. д. Однако, чтобы добиться подобного поворота, германское правительство должно в случае необходимости «с помощью тактического, но одновременно и тактичного прекращения переговоров… образумить народы Антанты»{691}.

Фронт против Версаля

Эти последние соображения во многом соответствовали тому, что в апреле 1919 г. высказал новый министр иностранных дел и руководитель делегации на переговорах граф Брокдорф-Ранцау. На совещаниях Штадтлерас доверенным лицом Брокдорфа, бывшим посланником в Швейцарии фон Ромбергом, план принял зримые очертания: путем демонстративного неподписания угрожающего мирного диктата рискнуть, допуская частичную оккупацию Германии, чтобы добиться лучших условий, — причем хорошую службу тут должен был сослужить призрак мировой большевистской опасности{692}. Брокдорф предложил включить Штадтлера в германскую делегацию на переговорах в Париже, однако не сумел добиться этого. Вскоре он сам подал в отставку. Придерживаться концепции наступательной политики уклонения стало уже невозможно. Герман Мюллер, действующий министр иностранных дел, социал-демократ, и Иоганнес Бель, министр по делам колоний (член партии «Центр»), по поручению большинства Национального собрания подписали в Версале мирный договор.

Лихорадочные усилия Штадтлера создать в последний момент еще внепарламентский фронт против подписания договора, как и прежние его попытки, не увенчались успехом. Со своим «Объединением беспартийной политики» он уже получил несколько обидных отказов, прежде всего от Фридриха Наумана, чьего согласия особенно добивался. Правда, некоторые видные деятели — среди них Отто Гётч (член новой Немецкой национальной народной партии, НННП), Адольф Грабовский (член Немецкой демократической партии, НДП Наумана) и Макс Коген-Ройс (лидер партии большинства — СДПГ) — все же вступили в объединение. Но провозглашенный на одном заседании «беспартийных деятелей» «Союз политического обновления» во главе с президентом — Штадтлером остался мертворожденным. Конспиративные переговоры с представителями берлинских гражданских советов, крупными промышленниками (такими, как Стиннес), лидерами профсоюзов (такими, как Штегервальд) и военными (такими, как майор Пабст) о том, чтобы в момент передачи условий Версальского договора призвать к «национальному сопротивлению», ни к чему не привели. Митинг 16 мая перед рейхстагом разочаровал, как и все остальное.

У Штадтлера оставались только его «Солидарии», которые теперь снова собирались у барона фон Гляйхена и обсуждали вопрос: «возможно ли еще выступление и где». Сам Штадтлер пришел к горькому выводу, «что борьбу нужно начинать с самого начала. С самого начала»{693}. Это был момент рождения «Июньского клуба» (Juni-Klub) и начала «консервативной революции» (названной так позднее), участники которой, однако, не приняли иллюзорного активизма неудавшегося дуче Штадтлера, преклоняясь перед эзотерическим элитизмом псевдоаристократа Артура Мёллера ван ден Брука.

2. Тайны сионских мудрецов»

Перед лицом развала фронтов и вырисовывающегося краха монархического строя Руководящий комитет Всегерманского союза в сентябре 1918 г. постановил создать «Еврейский комитет» с поразительно откровенно заявленной целью «использовать евреев в качестве громоотводов, отводящих гнев за всякую несправедливость». Председатель союза Класс призвал «не останавливаться ни перед чем» и хорошо помнить изречение Клейста по поводу французских интервентов: «Убейте их, мировой суд не будет спрашивать вас о причинах»{694}.

Словесные баталии подобного рода делают понятным, почему журнал Центрального еврейского союза в декабре констатировал, что «в Германии также» запахло погромами. «Также» означало здесь: как и в обширных частях Восточной и Юго-восточной Европы, прежде всего в Восточной Польше и областях Украины, охваченных гражданской войной, откуда приходили сообщения о погромах и резне все более устрашающего размаха и прибывали в Германию тысячи беженцев. Однако в Германии или Австрии о погромах речи не шло. Ни революционный переворот в ноябре, ни подавление «Спартаковского восстания» и последующие беспорядки весной 1919 г. не сопровождались заметными антисемитскими эксцессами.

Это относилось даже к Баварской советской республике, в которой тесно переплелись контрреволюционный и антисемитский моменты. В дневниковой записи Томаса Манна от 16 ноября 1918 г. говорится: «Угроза настоящего терроризма пролетариев… С другой стороны — погромные настроения в Мюнхене, сопротивление еврейскому правительству»{695}. Действительно, в нем боролись два чувства. Его отталкивал «еврейско-швабингско-радикалистский»[122] элемент, в котором он видел виновника хаоса революционной эпохи, и страшил «тип российского еврея, вождя мирового движения, эта взрывоопасная смесь еврейского радикального интеллектуализма и славянского христианского фанатизма», которому «Германия буржуазной культуры» (сам он относил себя к ней) должна противостоять «с напряжением всех сил и безоговорочным применением законов военного времени»{696}.

Эти «личные пожелания» Томаса Манна, явно направленные на восстановление буржуазного строя, не перечеркивали ту привлекательность, какую имели для него «русско-хилиастически-коммунистические» вопросы, которые он как раз в дни Баварской советской республики решил включить в «Волшебную гору», где они воплотились в многозначной фигуре еврейско-коммунистического иезуита Нафты. Его позиция в отношении внешней политики и политики союзов, близко подходившая к германскому варианту национал-большевизма, также осталась неизменной. После обнародования союзнических условий мирного договора в марте он уже стал подумывать о «новом национальном восстании», «пусть и в форме коммунизма, я не против»{697}. И до конца жизни он искренне желал для Германии взаимопонимания и прочной связи с Россией{698}.

В самосуде, учиненном солдатней над Розой Люксембург, Лео Иогихесом и Густавом Ландауэром, и в торопливо проведенных судах над вождями Баварской советской республики (такими, как Ойген Левине) свою роль, безусловно, сыграли антисемитские настроения. Но не менее ужасной была в конечном счете ненависть, обрушившаяся на Карла Либкнехта или красного матроса Карла Эгльхофера.

Чем большее значение придается антисемитским настроениям, тем труднее, впрочем, объяснить, каким образом в такой переломной фазе политикам, интеллектуалам, функционерам и активистам еврейского происхождения все-таки удавалось сыграть столь существенную роль. В период основания Веймарской республики в первый и единственный раз в германской истории ряд евреев находились на самой передней линии фронта политических событий как в либеральном и реформистском правительственном лагере, так и в лагере их конкурентов из радикальных левых кругов — и даже в лагере германско-национальной контрреволюции.

В совет из шести «народных представителей» входили Гуго Гаазе и Оскар Ландсберг. Отцом Веймарской конституции считался специалист по государственному праву Гуго Пройс, который стал министром внутренних дел в первом правительстве Шейдемана. Либерал Ойген Шиффер взял на себя руководство имперским казначейством, а в апреле 1919 г. его сменил Бернхард Дернбург. Оскар Кон стал младшим статс-секретарем юстиции. Эмануэль Вурм руководил важным ведомством по продовольственному снабжению армии. Во главе трех из четырех крупных федеральных земель стояли политики-евреи: Пауль Хирш в Пруссии, Георг Граднауэр в Саксонии, Курт Эйснер в Баварии. Людвиг Хаас был министром внутренних дел временного правительства Бадена. В руководстве Центрального совета, рабочих и солдатских советов одним из самых авторитетных членов считался Макс Коген-Ройс. И особенно заметно присутствие социалистов-евреев среди левых революционеров: Роза Люксембург, Лео Иогихес, Ойген Левине, КуртЭйснер, Густав Ландауэр, Эрнст Толлер, Эрих Мюзам, не говоря уже о Карле Радеке. Короче говоря, совершенно очевидно, что в ходе политического переворота евреи «вознеслись необычайно высоко, завоевав политическое лидерство и авторитет»{699}.

В одном из писем «Наблюдателя» в октябре 1919 г. Эрнст Трёльч под заголовком «Засилье евреев?» исследовал возникающую в результате этого напряженность. Трёльч констатировал, что «евреи, до сих пор жестоко угнетавшиеся в чиновничьей и официальной Германии, после революции (неизвестно каким образом) мгновенно очутились наверху» — как в парламентских представительных органах, так и в общественных учреждениях, и ниже, вплоть до окружных советов (ландратов). Да и «в кругах адептов чистого пацифизма, поборников нового интернационала и сторонников признания вины Германии евреи играли весьма значительную, хотя и не исключительную роль». Еще характерней была ситуация в литературе и прессе. «В значительной мере еврейство правит бал, оно формирует общественное мнение и всецело определяет то, что можно назвать эстетической культурой Германии. При этом еще совсем ничего не сказано о роли евреев в коммерции…»

В противодействии такой ситуации формировался национально-консервативный лагерь, который использовал «антисемитизм всех оттенков», чтобы «привнести распространенные инстинкты и страсти» в свою борьбу против республики и взвалить «на евреев и социал-демократов вину за революцию и поражение». Трёльч указывал своим читателям на то, что именно «германское… благодаря притоку с Востока все более смешанное еврейство» никак нельзя считать единым. «Вся идея сознательно установленного господства “еврейства” — просто досужий вымысел, в который могут поверить только такие дети в политике, как немцы». Напротив, речь здесь идет о «социологической проблеме меньшинства», сравнимого с кальвинистской или католической диаспорой в различных странах, проблеме, которая «ныне в ходе революции проникла также в политическую и конституционную жизнь, в партийное строительство и в крупные реформы».

Трёльч предсказал, что «действительное господство евреев» (отправная точка его рассуждений) будет «предположительно лишь временным явлением», которое не в последнюю очередь основано на том, «что так наз[ываемая] национальная интеллигенция, заняв чисто негативную позицию, стоит в стороне и устраняется сама». При этом еврейские интеллектуалы, как о них пишет уже Ницше, являются «живительной добавкой к немецкой тяжеловесности и филистерству». Не следует опасаться временного доминирования этой добавки при строительстве новой национальной культуры. Но о связанных с ним проблемах и трениях следует говорить «с полным спокойствием и уважением», не опасаясь, что «уже хотя бы одна характеристика какого-либо дела как “еврейского” будет сочтена антисемитской»{700}.

Если же серьезно отнестись к названному «делу», а именно к выдающейся роли еврейских интеллектуалов, политиков и активистов, в переломный период в конце Первой мировой войны обладавших сильнейшим влиянием на людей в социально- и культурно-историческом плане, то для объяснения ее предлагаются три версии.

Первая. Вероятно, еврейская часть населения в особой мере обладала такой социологической структурой, которая при переходе от старого «хорошего общества» с его системой избранных лиц и кастовостью, с его институтами, носившими печать сословности, — к республиканским партиям, союзам и институтам была особенно востребована, прежде всего в лице представителей «свободных профессий».

Вторая. Для немецких евреев в большинстве своем был характерен союз либерализма и социализма, благодаря которому они выступали за внедрение современных социальных тенденций и после политического переворота раньше других оказались готовыми к действиям. Без еврейского элемента (в социологическом и ментальном смысле) этот союз действительно был бы просто немыслим.

Третья. Еврейские интеллектуалы и революционеры благодаря их особому жизненному опыту и перспективам, а возможно, также благодаря определенным обычаям и свойствам их среды (любовь к письменной культуре, вкус к красноречию, отсутствие формализма, мобильность и т. д.), видимо, обладают специфическим дарованием, позволяющим им успешно действовать в роли ораторов и организаторов крупных масс, «оторвавшихся от своих корней» и находящихся в состоянии брожения и движения. То, что речь могла идти об исторически преходящей роли, было замечено лишь такими проницательными наблюдателями, как Трёльч.

Первая антисемитская волна

Массовая враждебность и бредовые представления, вызванные этим феноменом, проявились в создании множества фёлькиш-антисемитских групп и организаций. В период с 1919 по 1922 г. на первом месте стоял инициированный всегерманским «Еврейским комитетом» и образовавшийся в результате объединения главных антисемитских сект и союзов «Германо-фёлькишский союз защиты и сопротивления». К 1921 г. число его зарегистрированных членов выросло круглым счетом до 180 тыс. чел., состоявших примерно в 600 местных группах. Однако «движению не хватало политического вождя»{701}.

Попытки Класса получить для финансирования антисемитских акций деньги от крупных промышленников, которые щедро поддерживали антибольшевистские группы, не увенчались успехом. Столь же безуспешными были поначалу усилия повлиять на новую, недавно учрежденную Немецкую национальную народную партию: сориентировать ее на проведение активной политики, внесение в программу антисемитских пунктов и исключение евреев из членов этой партии. «Союз защиты и сопротивления» остался внепарламентской организацией и движением. Социологический анализ показал массовое преобладание в нем образованного и мелкобуржуазного среднего сословия, что, как и в случае антисемитских партий 1880-х гг., указывало на страх перед еврейской конкуренцией. Однако в возрастной структуре теперь доминировало военное поколение, которое ощущало свою оторванность от основной массы населения и свою деклассированность{702}.

Революционный и послевоенный периоды создавали у некоторых наблюдателей впечатление «антисемитского наводнения», но в Германии оно поначалу проявлялось в накате бумажных волн: брошюр, плакатов, расклеиваемых листовок и прокламаций. В то время как тиражи этой недолговечной продукции доходили до многих миллионов, тираж органа союза, газеты «Дойчфёлькише блеттер», не превышал 7 тыс. экземпляров. Немногим лучше обстояли дела у других специализировавшихся на антисемитизме газетенок и журналов. Тираж купленной Классом «Германской газеты» («Дойче цайтунг»), самого распространенного издания фёлькиш-антисемитских правых, колебался между 25 и 40 тыс. экземпляров — в сравнении с тиражами крупных (на взгляд антисемитов — «еврейских») ежедневных газет довольно низкий показатель{703}.

Отдельные листовки и брошюры, нехудожественная литература или романы издавались, тем не менее, большими тиражами. Так, тираж брошюры Ганса фон Либига (писавшего под псевдонимом «Вальтер Лик») «Роль евреев в катастрофе Германии» достиг к 1920 г. величины 130 тыс. экземпляров{704}. Непристойный роман Артура Динтера «Грех против крови», первый том трилогии, достиг в 1921 г. гордой цифры тиража в 200 тыс. экземпляров{705}. Памфлеты Фридриха Вихтля против мирового масонства издавались в соответствующих количествах. До таких же высот взлетали тиражи немецких изданий «Протоколов сионских мудрецов» или книги Генри Форда «Интернациональный еврей». Ряд издательств, таких, как, например, «Дойчфёлькише Ферлагсанштальт» в Гамбурге, «Хаммер Ферлаг» в Лейпциге или издательство Й. Ф. Лемана и Эрнста Бёпле в Мюнхене, процветали благодаря изданию антисемитской литературы и в 1921 г. создали особое «Объединение фёлькишских издательств».

В целом вырисовывается круг весьма взбудораженных, но не особо многочисленных читателей, регулярно и в сильных дозах употреблявших антисемитскую продукцию. То же можно сказать о выступлениях ведущих антисемитских демагогов, также привлекавших своего рода постоянную публику. Лишь массовые митинги Гитлера и Геббельса во второй половине 1920-х гг. прорвали рамки этой узкой фёлькиш-антисемитской среды.

Версаль как еврейский всемирный заговор

На первом плане ранней антисемитской агитации стояли социальные требования типа «покончить с процентным рабством[123]» или лозунги, направленные против ростовщиков, спекуляции и торговли на черном рынке (широкое понятие). Когда же нужно было сформулировать эти требования в позитивном плане, всплывали существенные различия. Источником постоянного раздражения стала усилившаяся иммиграция евреев из Восточной Европы (как следствие гражданских войн и погромов в областях, откуда уходили германские войска). Но не меньшее возмущение вызывало современное искусство, будь то живопись и литература, театр или концертный зал, не говоря уже о безнравственных фильмах, ревю и «негритянских плясках» в американском стиле.

Политически в агитационной деятельности фёлькишских союзов на первый план выдвигалось негодование против берлинской «еврейской революции» и «еврейской республики». С уничтожением монархической Германии рухнул «последний бастион» против осуществления «тысячелетних планов еврейского мирового господства», говорилось в статьях «Союза защиты и сопротивления». Антисемитский тезис о мировом заговоре нашел первичную опору в диктате Версальского мирного договора. Об этом писалось почти во всех листовках и брошюрах союза, тогда как корреспонденции из большевистской России среди текстов антисемитской направленности того периода занимали непропорционально малую часть[124].

Мировая война 1914 г., по мнению их авторов, была развязана согласно еврейскому плану окружения Германии, а потому считалась ключевым событием «великого всееврейского мирового заговора». В пасквиле Пауля Банга «Книга долгов Иуды» приводился полный список прегрешений немецких евреев, начиная с «еврейских выборов» (1912) и «еврейской войны» до «еврейской революции», «еврейской победы» и «еврейского мира», который и закрепил «еврейское господство»{706}. В этот контекст вписывалась также травля лидеров революций в России, Венгрии, Баварии или Берлине. Всюду, по мнению германо-фёлькишских радикалов, евреи были «переносчиками и кукловодами революции». В демократах и социал-демократах, независимых социал-демократах или большевиках эти радикалы видели «адских псов еврейской мировой революции». В листовках «Союза защиты и сопротивления» говорилось, к примеру: «Изгнаны 22 князя, взамен мы получили 1 000 еврейских тиранов, которые привели за собой бесчисленные стаи своих соплеменников из России, орды новых ростовщиков, кровопийц и кровососов». Единственная цель всей этой подрывной деятельности — «подготовить и сохранить в Германии господство международного еврейского крупного капитала»{707}.

Эмблема революции претерпела в фёлькиш-антисемитской агитации своеобразное переосмысление. Так, «Форпостен», орган «Союза против еврейской гордыни», возвестил после ноябрьского переворота: «Бело-голубое знамя еврейского народа и кроваво-красное знамя шотландских масонских лож до поры до времени одержали победу!» Красное знамя, вывешенное «евреем Иоффе» 1 мая 1918 г. на здании посольства Советской России на Унтер-ден-Линден и видное отовсюду, есть стяг цвета крови и мести, цвета, который «веками использовался ложами масонов». Масоны, чья цель — «всеобщая мировая республика», «союз человечества, как это зовется на языке масонских лож, или Лига наций, как ныне вещает президент Вильсон», «позаботились о том, чтобы все силы бунтовщиков, ничего не подозревая, использовали красное знамя»{708}. И когда советы рабочих и солдат поместили на своих печатях эмблему сплетенных рук, они не знали, что эти сплетенные руки в действительности являются «символом Alliance Israelite Universelle»[125].

В подобных рассуждениях, при всей их сумбурности, прослеживалась отчетливая основная идея, что красные партии переворота, как и социал- и либерал-демократические партии республики, управляются масонами, тогда как последние, и прежде всего «шотландские ложи» в Лондоне и «Великий Восток» в Париже, в свою очередь, управляются «Всемирным еврейским альянсом». Во всяком случае лишь благодаря антимасонским памфлетам идея мирового еврейского заговора обрела структуру и законченную, опирающуюся сама на себя систему аргументации.

Наряду с памфлетом Карла Хайзе «Масонство Антанты и мировая война» значительное распространение получила книга Фридриха Вихтля «Мировое масонство — мировая революция — мировая республика» (1918–1919). В ней масоны характеризовались как абсолютная персонификация демократического модерна: «Монархии должны исчезнуть, народы — получить духовное освобождение, “эмансипироваться” и взять власть в свои руки»{709}. Мировая война представляла собой тем самым лишь «долго подготавливавшуюся пробу сил масонства, чей политический генеральный штаб находится в Лондоне, а духовное руководство — в Париже»{710}. Соответственно, по Вихтлю, большевизм едва ли играл какую-нибудь роль в мировой революции. Лишь в последней фразе Вихтль объясняет, что хотя для него «хорошая, управляемая немцами республика» лучше, чем плохая монархия, но еще хуже «республика произвола и адвокатов под властью “масонских князей” типа Эйснера, Ленина, Радека или Кона»{711}. Этот выпад, вероятно, был направлен против искушений национал-большевизма в собственном германо-фёлькишском лагере{712}.

В новой книге Вихтля «Масонство — сионизм — коммунизм — спартакизм — большевизм», написанной два года спустя, схема доказательств несколько модифицирована. Согласно ей, международное еврейство за это время породило новый вид «иллюминатов» — спартаковцев и большевиков. Разумеется, «Протоколы сионских мудрецов» — лишь насмешка над целями коммунизма. Единственной целью социалистических переворотов было, по мнению Вихтля, создание хаоса и правового беспорядка, которые возвестят о начале еврейского мирового господства, явленного в женевской Лиге наций, которая в конце концов «вывесит бело-голубой флаг еврейского государства»{713}.

Путь «Протоколов»

Насаждению определенной версии насчет роли, вероятно, самого знаменитого антисемитского текста, одиозных «Протоколов сионских мудрецов»[126], помогло утвердившееся задним числом представление о том, что их распространение в среде мировой общественности в первую очередь было связано с заговором «белогвардейцев» и немецких контрреволюционеров и что речь здесь шла о ключевом тексте, способствующем возникновению национал-социализма и его кровожадной ненависти к евреям. Однако имеются некоторые данные, позволяющие поставить под сомнение эту точку зрения.

Действительно, публикация «Протоколов» в Германии, Англии и США на рубеже 1919–1920 гг. шла параллельно. Через несколько месяцев они были изданы во Франции, Швеции и других странах. Всякий раз считалось, что их распространяют российские эмигранты, беженцы из Прибалтики, немецкие офицеры и представители союзников Антанты. Версия «Протоколов» на русском языке ходила в годы революции и Гражданской войны (главным образом в последнем издании Нилуса 1917 г.) по обе стороны фронта, и для передачи их не было нужды в конспиративных путях. Альфонс Паке, например, видел книгу летом 1918 г. на столе у своего московского квартирного хозяина (промышленника){714}.

Немецкое издание «Протоколов», вышедшее из печати — вопреки выходным данным — только в январе 1920 г., на первых порах не привлекло ничьего внимания. Оно, как и другие антисемитские издания, раскупалось довольно быстро, но — во всяком случае в восприятии господ из «Союза против еврейской гордыни», в издательстве которых напечатан этот памфлет, — «замалчивалось» большой прессой[127]. Немалую роль, по-видимому, сыграли при этом пространнейшие комментарии издателя, скрывшего свое имя под псевдонимом «Готфрид цур Беек», т. е. председателя союза Людвига Мюллера (он же «Мюллер фон Хаузен»): они составили более двух третей книги «Тайны мудрецов Сиона» и носили абсолютно произвольный и анахронический характер{715}.

Тем не менее, если на мгновение погрузиться в безумный мир комментатора «Протоколов», возникает вполне отчетливая картина. «После всего, что произошло в России вслед за свержением царя и в Центральной Европе после 9 ноября 1918 г.», уже не может быть никаких сомнений относительно «еврейского мирового плана»{716}. В соответствии с ним «тесная связь евреев и англосаксов»{717}, а также международного масонства ответственна за то, что российский царизм в 1914 г. был вслепую втянут в войну с Австрийской и Германской империями. Россия служила лишь слепым орудием британцев, масонов и евреев, использованным для свержения «дома Гогенцоллернов и старой Пруссии», которые издавна «рассматривались как главное препятствие на пути осуществления союза человечества под еврейско-масонским руководством»{718}.

Но если Россия натравливалась на «пангерманизм», то немцев также втянули в войну против законной российской монархии. Не кто иной, как Генрих Скларц, брат компаньона Парвуса, Георга Скларца, уже в 1914 г. в брошюре «Российская династия Романовых на скамье подсудимых мировой истории» провозгласил: «Главный враг, без сомнения, находится на Востоке… Прежде всего необходимо полностью истребить династию Романовых»{719}. Таким образом, все германо-большевистские тайные сговоры времен мировой войны представали в ином свете. Именно Парвус-Гельфанд постоянно упоминался в журнале «Форпостен» как истинный и главный кукловод мирового переворота, который «получает свои приказы через Москву или Копенгаген из Нью-Йорк'а». Так, в 1914 г. «длинный Теобальд» (Бетман-Гольвег) «нашел» в Парвусе человека, которого он искал, чтобы договориться, «как лучше всего можно было бы осуществить переворот в России». Посланник Брокдорф-Ранцау также преследовал «вовсе не цель сохранения монархий, а совсем иные цели». Ему помогал «еврей из Эльзаса Фриц Кахен». А после того, как Россия была побеждена и превращена в пустыню, «Парвус приложил все силы для истощения Германии». Среди гостей на его вилле в Шваненвердере бывали вожди социал-демократии, такие, как Эберт, Шейдеман и Вельс, или влиятельные публицисты, такие, как Харден, а также представители большевиков Иоффе, Копп и Радек{720}.

В большевизме, с точки зрения антисемитов, нет ничего нового — «мы знакомы с ним уже 3 000 лет»{721} как с еврейской партией переворота и разложения во всех «культурных народах и титульных нациях». Современный «коммунизм», т. е. «идея всеобщей уравниловки», разъясняют «мудрецы» в своих «Протоколах», есть не что иное, как средство для ослепления глупых гоев, которые под этим лозунгом дают себя использовать, подобно стаду баранов, для осуществления целей еврейского мирового господства и эксплуатации мира{722}. Вот почему большевистский режим управляется непосредственно из-за Атлантики. Согласно «сообщению одного русского государственного деятеля», из 457 большевиков, занимающих руководящие посты, 422 — евреи, из которых 264 прибыли из Америки, в том числе и подлинный властитель России «Лейба» Троцкий{723}.

Однако кивки на большевизм занимали второстепенное положение в целостной апокалиптической картине мирового переворота, которую рисовал Людвиг Мюллер «фон Хаузен», он же «Готфрид цур Беек», во вступлении и в дополнении к «Протоколам». Немецких читателей куда больше, чем все рассказы о черных мессах в Кремле и т. п., пугали сообщения о том, что рейхсканцлер Бетман-Гольвег на протяжении всей мировой войны получал «жалованье из Англии» (от английских масонских лож){724} или что знаменитый медик Пауль Эрлих[128] («сальварсан-Эрлих») «прививал людям сифилис, чтобы тщательно изучить это заболевание»{725}. Вот такого рода жуткие вести несли им немецкие издатели «Протоколов».

Лишь после того, как лондонская газета «Тайме» в большой статье в номере от 8 мая 1920 г. под шапкой «Еврейская угроза» опубликовала рецензию «of this singular little book»[129], а граф Эрнст цу Ревентлов в газете «Дойче тагесцайтунг» перепечатал статью из «Тайме», крупные немецкие газеты и журналы были вынуждены как-то отреагировать на феномен «Протоколов» и их международный резонанс. Тон они взяли в основном иронический. Еврейские организации, разумеется, выразили тревогу в связи с публикацией этого текста. В разных изданиях появлялись отклики и «опровержения», которые, в свою очередь, становились лакомым куском для антисемитских изданий. Но большего распространения в мейнстриме общественного мнения в Германии «Протоколы» в том году не получили. Даже в случаях, когда фантасмагория «мирового еврейского заговора» принимала серьезный оборот, например в кампании тайного террористического союза против Вальтера Ратенау как представителя «политики исполнения», потребности в «Протоколах» не возникало. Соответствующие сведения — о «300 деятелях», о которых сам Ратенау однажды обмолвился, что они знакомы друг с другом и правят судьбами мирового хозяйства, — уже существовали и тиражировались в десятках антисемитских памфлетов[130].

Кстати, для специально антибольшевистской агитации «Протоколы» совершенно не годились. Их главный полемический удар был направлен против либерализма и демократии как основных средств еврейской власти и разложения, а социализм и коммунизм выступали тут лишь в качестве дополнений. Вообще говоря, «Протоколы» совершенно не имели связи с современной эпохой, так что Мюллер в своих вольно нафантазированных «комментариях» с трудом мог найти какой-либо пассаж оригинального текста, чтобы зацепиться за него. Там, где это было особенно трудно, — например, при отсутствии ссылок на мировую войну — он к переведенному с русского языка «оригинальному документу» добавлял собственные формулировки{726}.

Деятельность Мюллера фон Хаузена (в настоящее время доказанная) как «рыцаря Фемы» в тайном террористическом союзе «Орден германцев» также впечатляет. В этом качестве Мюллер с известной долей вероятности участвовал в 1921 г. в убийстве депутата от партии «Центр» Матиаса Эрцбергера, «выкормыша иезуитов», подписавшего перемирие, и сторонника Версальского договора, вызывавшего особую ненависть. Следующей жертвой покушения по приказу Мюллера должен был стать Александр Парвус-Гельфанд как предполагаемый организатор всех еврейских планов мирового переворота, но приказ этот остался неисполненным{727}.

Общность судьбы Германии и России

С точки зрения немецких антисемитов, именно революции в конце войны подтверждали экзистенциально углубленную общность германской судьбы с Россией. В архиве Людвига Мюллера фон Хаузена в бывшем московском партийном архиве хранятся сразу несколько наметок плана освободительной борьбы против господства «всемирного Иуды» и масонской «власти мирового капитала» — борьбы, которую нужно вести совместно; эти наметки исходили частично из кругов немецких антисемитов, частично из кругов российской эмиграции. Мюллер, родом прибалтийский немец, охотно вращался в Берлине в среде русских эмигрантов, посещая доклады «Германо-российского общества» или благотворительные мероприятия «Русского союза взаимопомощи»{728} — в точности как Альфред Розенберг или Эрвин Шойбнер-Рихтер в те же годы в Мюнхене.

В том же русле находились и немногие антисемитские полемические тексты, которые были направлены в первую очередь против «еврейского большевизма». К ним относился, например, памфлет немецко-российского инженера Иоганна Кольсхорна, опубликованный в 1922 г. в «Хаммер Ферлаг» — издательстве Теодора Фрича, этого Нестора немецкого антисемитизма. Цель памфлета заявлена уже в заглавии: «Россия и Германия — сквозь нужду к единению». Автор, бежавший в 1920 г. из России, недоумевал, почему культурные народы, в особенности немецкий, допустили, «чтобы гигантский арийский народ на востоке медленно удушался рукой еврейского палача», — вместо того чтобы по-мужски потребовать, «чтобы русскому народу, этому естественному другу немцев, всеми силами… была оказана помощь». Разве русские не чистые арийцы и «благородные долихоцефалы», как установил Хьюстон Стюарт Чемберлен? Хотя десятипроцентная примесь татарской крови, возможно, и породила «уклонение от арийского глубокомыслия к монгольской поверхностности», но «арийское стремление к высоким формам развития душевных и духовных задатков» еще в достаточной мере присутствует в русском народе, который в результате «сознательного естественного отбора лучших уже через несколько поколений» мог бы завершить «необходимую расовую очистку»{729}.

Большой памфлет Теодора фон Винберга «Крестный путь России», вышедший в свет в 1920 г. на русском, а в 1922 г. на немецком языке, напротив, рисовал в тяжеловесном монархическом стиле картину позорного предательства, совершенного самим русским народом по отношению к царской чете, которая, на беду, побуждаемая буржуазно-воинственной партией, позволила втянуть себя в срежиссированную Англией войну против соседнего прусско-немецкого кайзеровского рейха. Как бывает при всех переворотах со времен Французской революции, вскоре после этого «вожди так называемых “освободительных движений”, еврейские масоны или жидомасоны, как самые лучшие знатоки народной психологии»{730} вышли из-за кулис и начали подстрекать народ к грабежам и убийствам, только для того, чтобы затем получше его закабалить. И этого у них не отнимешь: «…из всех властителей, которые когда-либо правили Россией, никто так хорошо не знал и не понимал русский народ, как Иван Грозный, Петр Великий и… Лейба Троцкий-Бронштейн»{731}.

Винберг, бывший ротмистр в царской армии, мечтал о восстановлении «Священного союза» (возобновленного «Священного союза» XIX в.) трех монархий, которые рухнули в 1917–1918 гг. В этой катастрофе крылась для него, как и для всех традиционных антисемитов, подлинная тайна и войны, и революции. Однако, замечал он, в Германии в 1914 г. буржуазная «партия войны» также вооружалась и распевала «свою многозначительную “Песнь о Германии”», не подозревая, что «нужны два хора, два объединенных народа-побратима», чтобы вместе пропеть: «Германия, Россия — превыше всего, превыше всего в мире!»{732}

Прибалтийские идеологи раннего национал-социализма

Истоки национал-социалистического движения лежали в той же затхлой атмосфере немецко-националистических сект и антисемитских союзов, союзов защиты и преодоления и союзов «личностей», которые, несмотря на все писания, содержащие «сенсационные» разоблачения, и переполненные залы собраний, не выходили за пределы преимущественно маргинального существования в политической жизни ранней Веймарской республики. Без труда можно представить физиономию «этих фёлькишских Иоганнесов[131] XX столетия», которых Гитлер в «Моей борьбе» позднее подверг критике с язвительной иронией: они «размахивают в воздухе жестяными мечами» и напоминают чучело медведя с бычьими рогами над бородатой головой. Потому он и назвал свое движение «Национал-социалистическая немецкая рабочая партия» (НСДАП), пишет Гитлер, что надеялся хотя бы «таким путем… отпугнуть от нас целый рой этих фёлькишских лунатиков»{733}.

В действительности, надо сказать, различия были куда менее значительные, по крайней мере на первых порах. В ранней НСДАП также — как и во всем германо-фёлькишском спектре — подчеркнуто важную роль играли идеологи и писатели, эмигрировавшие из Прибалтики, в особенности мюнхенские эмигранты, группировавшиеся вокруг Эрвина Шойбнер-Рихтера, Отто фон Курзеля и Альфреда Розенберга. Тем не менее воинствующий антибольшевизм и русофобские настроения, связанные, казалось, с происхождением этих деятелей, были у них скорее надуманными, чем искренними.

Макс-Эрвин Рихтер, он же «фон Шойбнер-Рихтер» — псевдоаристократическое имя взял, как и «Мюллер фон Хаузен», благодаря женитьбе, — был центральной фигурой германо-фёлькишской сцены в Мюнхене. В 1923 г. он погиб во время марша к Фельдхернхалле[132], и Гитлер задним числом отвел ему роль своего личного образца для подражания, не уточнив, однако, в чем в действительности состояло влияние на него Шойбнер-Рихтера. Тот родился в Риге в буржуазной семье и еще до войны эмигрировал в Германию, в 1917–1918 гг. служил офицером разведки при Оберкоммандо-Ост, а после окончания войны был назначен пропагандистом среди бойцов германо-фёлькишских и антибольшевистских добровольческих корпусов («фрайкоров») в Прибалтике. После провала капповского путча в апреле 1920 г. он возвратился в Мюнхен, где осенью того же года вступил в партию Гитлера.

Основная деятельность Шойбнер-Рихтера состояла в организации общества «Ауфбау» и издании газеты «Виртшафтлихе Ауфбаукорреспонденц», которая выступала за тесное германо-российское сотрудничество во время и после освобождения от «еврейско-интернациональных сил» и от «международного марксизма». Весьма важным моментом в программе издания была борьба против Версальского договора, Лиги наций и Франции. Все это сочеталось с христиански окрашенной присягой на верность Европе. Действительно, для Шойбнер-Рихтера борьба против господствовавшего в России безбожного большевизма стояла на первом месте — вот почему он также работал непосредственно в рамках «белогвардейской» эмиграции, прежде всего в ходе организации в Бад-Райхенхалле летом 1921 г. съезда российских монархистов, на котором был создан «Верховный совет» как местоблюститель будущей обновленной монархии. В этом смысле Шойбнер-Рихтер в самом деле олицетворял «реваншистский и антиреволюционный элементы внутри НСДАП»{734}.

Несколько иначе обстояло дело с Альфредом Розенбергом, несмотря на биографическую и личную близость обоих деятелей. Сам Розенберг, будучи студентом в Москве, стал свидетелем революции 1917 г. и вовсе не осуждал ее, скорее наоборот. Еще в 1920 г. он писал в своей первой большой работе «Еврейский след в смене эпох»: нет сомнения, что, «когда весть о свержении царя пронеслась от Балтийского моря до Тихого океана, вся Россия [ощутила себя] словно вырванной из кошмарного сна»{735}. Но и здесь, и в его последующих книгах — «Аморализм в Талмуде» (1920), «Преступления масонов» (1921), «Сионизм — враг государства» (1922) и «Протоколы сионских мудрецов и еврейская мировая политика» (1923) — события в России играли роль не более чем камешка в мозаичном панно, рисующем беспрерывную, длящуюся столетия и тысячелетия, разрушительную деятельность евреев.

Можно только удивляться, что российской революции в ранних сочинениях Розенберга отводилась второстепенная роль, хотя она явно относилась к его переживаниям, связанным с политической инициацией. В апокалиптическом историческом полотне о «еврейском следе в смене эпох» «российско-еврейская революция» попала в заголовок лишь одной короткой четырнадцатой главы из двадцати. В конце книги довольно эзотерично говорится о том, что на «место древнееврейских историй… надо наконец-то поднять сокровища индогерманского мышления», а древнеиндийские мифы о сотворении мира, зороастрийские учения о «борьбе света и тьмы» и древнегреческие и германские правовые сборники поместить на место «Библии евреев»{736}. Короче, ни христианство, ни монархия не обеспечивают, согласно Розенбергу (в отличие от Шойбнер-Рихтера), никакой защиты от еврейского и масонского разложения, а скорее являются полем его внедрения. Вот почему речь может идти не о реставрации монархии, но об установлении фёлькишсоциалистической вождистской диктатуры, вдохновляющейся арийской мифологией.

Тем более необходимо, однако, сорвать маску с ложного, а точнее «еврейского», социализма (читай: марксизма) и противопоставить ему подлинный, «национальный» социализм. В написанном Розенбергом введении к программе НСДАП (1922) уже с самого начала утверждалось, что марксизм есть просто «колоссальное мировое надувательство». Потому что, когда он «в конце концов восторжествовал в Москве в ноябре 1917 г., а в Берлине в ноябре 1918 г.», то в действительности это совершалась «антикапиталистическая мировая революции, возглавляемая мировым капиталом»{737}.

Большевики и «евреи-биржевики»

На этом аргументе был также основан краткий очерк Розенберга «Еврейский большевизм», предпосланный в ноябре 1921 г. широко распространенному подстрекательскому изданию «Могильщики России» — эффектному коллажу из антисемитских карикатур и издевательских стишков. Умело и с искренней ненавистью нарисованные портреты большевистских лидеров и вождей Коминтерна сделал Отто фон Курзель, который был членом-основателем мюнхенского «Русского монархического объединения» и (подобно Розенбергу) вплоть до 1923 г. сохранял российское гражданство. Стишки к ним поставлял фёлькишский немец из Богемии, неудавшийся поэт Дитрих Эккарт, в 1919–1920 гг. издававший в Мюнхене собственный журнал «Ауф гут дойч», первый ментор и покровитель начинающего литератора Розенберга, а также пропагандиста Гитлера{738}.

Здесь, как и в сочиненном Розенбергом позднее памфлете «Чума в России» (май 1922), большевизм как таковой впервые оказался в центре его публицистики. Современным фоном служили международные кампании помощи голодающим в России и заключение договора в Рапалло на периферии генуэзской конференции по мировой экономике. Теперь Розенберг определял большевизм как «еврейский эксперимент по разложению народа, уничтожению нравственности, истреблению народа, с целью поставить их [арийские народы. — Г. К.], физически обессилив, в полную зависимость от еврейского биржевого капитала, загнать их в трест»{739}.

Большевики, таким образом, в действительности только «посланники евреев-биржевиков из всех стран», точно так же как «еврейскими деньгами оплачивалась машина разложения». Парвус-Гельфанд, подлинный «отец большевизма», сумел в подвергнутом демократическому разложению Министерстве иностранных дел в Берлине добиться того, что «Ленина с несколькими сотнями евреев пропустили из Швейцарии в Петроград через Германию», тогда как «Якоб Шифф, мировой банкир», с помощью известных еврейских сотрудников президента Вильсона (Брандейс, Барух и др.) позаботился о том, чтобы среди «двух сотен других братьев из нью-йоркского гетто… в Россию отправились Троцкий и Зиновьев»{740}. Целью этой согласованной акции было установление «финансовой диктатуры над обессиленным, разграбленным, полуголодным народом: план, который разрабатывался в тайных еврейских ложах Лондона, Нью-Йорка, Берлина, приводился в действие и осуществлялся советскими евреями с помощью китайцев и подонков всех народов!»{741}

С логикой такого изложения сочеталось изображение русского народа как жертвы (пусть и не совсем невинной) некой чуждой силы: «Кто знает Россию и имел возможность наблюдать все фазы революции, тот хотя и согласится, что анархические побудительньк мотивы русского народа, возможно, и привели к выходу процесса ih берегов, но признает, что нигде сегодня не было бы создано такой системы методического уничтожения всех укорененных в стране сильных людей, такого сатанинского инструмента истребления, если бы анархию не оседлал тот элемент, который, оставаясь все тем же на протяжении тысячелетий, всегда был воплощением неукротимой, ненасытной алчности, жестокости и бессовестности: еврей»{742}.

В книге Розенберга «Чума в России» целые абзацы напоминают чуть ли не реквием по «национальной русской интеллигенции», которая позволила «медленно удушать себя, истреблять», по «русской культуре», которая полностью уничтожена, по рабочим, которые «в “своем” государстве больше порабощены, чем в какой-либо другой стране», и по русским крестьянам, которые в величайшей сельскохозяйственной державе мира оказались в положении «отчаявшегося, гибнущего от голода народа». Но «более всего потрясает судьба совершенно заброшенных и беспомощных детей», которые вынуждены бродяжничать, голодая, заниматься проституцией и стали «мучениками, жертвами всевозможных преступлений». Но, как надеется Розенберг, «несмотря ни на что — и в русском народе не умерло чувство справедливости». «Погром русского народа… будет отмщен»{743}. Даже «русские, эти самые слабовольные и самые терпеливые из всех народов», исполнились между тем ненавистью к евреям. «Если нынешнее правительство падет, то в России не останется ни одного живого еврея… кого не убьют, того изгонят»{744}.

Международная «помощь голодающим» в России, считал Розенберг, есть всего лишь последняя попытка западных еврейских кругов для спасения своих большевистских соплеменников использовать доброжелательных граждан и рабочих-социалистов, их готовность прийти на помощь. При этом конференция по экономическим вопросам в Генуе уже осуществила окончательную сдачу трестированной российской промышленности «международным финансовым воротилам», которые, как известно, на 90% состоят из евреев, тогда как еврейский министр иностранных дел Ратенау в Рапалло протянул руку помощи палачам русского народа, которым угрожало свержение, так что впредь на Германии будет «лежать позорное пятно за ограбление России». Подобно Версальскому договору, договор в Рапалло «есть не что иное, как навязывание немецкому народу бесконечной барщины на финансовых воротил Запада и на поддержку прогнившей и ветхой еврейской республики на Востоке»{745}.

Гитлер и «национальная Россия»

Взгляды Гитлера на большевизм и Россию развивались вначале в том же направлении, что и воззрения Розенберга и его мюнхенских друзей. Для него было аксиомой, что сама мировая война, а не только революция, была решающим средством для евреев в попытке захватить мировое господство — как раз посредством стравливания наиболее ненавистных (потому что самых враждебных им) народов — немцев и русских. В соответствии с этим внешнеполитические концепции НСДАП вплоть до 1923 г.{746} все еще не выходили за пределы «весьма примитивно понимавшейся традиции, которая восходила к Бисмарку»{747}. Например, Розенберг считал систему взаимоотношений великих держав застывшей геополитической преемственностью, в 1921 г. он писал в газете «Фёлькишер беобахтер», трактуя наследие Бисмарка: «С Францией мы никогда не заключим мир, с Россией у нас никогда не будет необходимости вести войну»{748}.

Однако все планы или теоретические выкладки, предполагавшие в крайнем случае вступить в более тесное сотрудничество с Советской Россией для создания противовеса версальским державам, планы, которые вынашивались в кругах рейхсвера и промышленников, но также и на левом крыле самой нацистской партии (в группировке вокруг братьев Штрассеров), резко отвергались Гитлером и Розенбергом — хотя бы потому, что это было бы предательством по отношению к общей борьбе двух народов против еврейской политики разложения и господства и тем самым отказом от единственной перспективной возможности союза для Германии: а именно союза с возрожденной «национальной Россией».

Большевистские преступления в России, помимо прочего, грубо и наглядно демонстрировали то, что угрожало и Германии. Советская Россия показывала Германии ее будущее: «Тот же еврей, который с помощью банков и биржи обескровливал народ, он же и натравливал рабочих на собственников, если они не евреи». Если же теперь собираются «поддержать московское еврейское правительство в его нынешнем бедственном положении» в борьбе «против голодающего русского народа», на чем многие настаивают, то «мы громко протестуем… стремясь помочь, наконец, русскому народу обрести свободу». Тут, согласно опубликованному в «Фёлькишер беобахтер» отчету об этой речи Гитлера в августе 1921 г., разразились бурные аплодисменты{749}.

Исходя из такой позиции, Гитлер отвергал также все коммунистические заигрывания с немецкими националистами ради совместной борьбы против Версальского договора — как это имело место в речи в апреле 1922 г. по поводу договора в Рапалло: «Газеты изобразили, будто Германия благодаря союзу с Россией достигла большого успеха. Где теперь этот успех? Не народы примирились, а руководящие евреи (аплодисменты)». Одному из «товарищей из КПГ», который взял слово, Гитлер, согласно полицейскому отчету, заявил: «Сотрудничество было бы весьма возможно, но, пока наши собрания взрывают и до крови избивают наших людей, это невозможно». Кроме того, если бы с переворотом 9 ноября 1918 г. были связаны серьезные намерения, то «у него должно было быть одно последствие: борьба против капиталистического Запада». Вместо этого Ноябрь привел к полному разоружению Германии. Если бы действительно существовал интернационал рабочих, «то он заявил бы о себе в странах Антанты». А вместо этого Германия подорвана и сделано все, чтобы и здесь возникло «еврейское государство». Следовало бы не вести переговоры с «губителями России», а «призвать русский народ сбросить своих мучителей, чтобы можно было сблизиться с ним»{750}.

«Еврейский большевизм» как мировой призрак

Если в германо-фёлькишском и национал-социалистическом дискурсе искали виновников и кукловодов мирового еврейского заговора на Западе и аттестовали большевизм только как другое, подлое орудие этого «золотого интернационала», то у многих западных наблюдателей лишь после захвата власти большевиками в России, поддержанного Германией, открылись глаза на призрак еврейского стремления захватить власть в мире. Да и вообще топос «еврейского большевизма» во всем его значении, превышающем человеческие масштабы, по весьма понятным причинам оформился гораздо раньше и более явным образом в западных странах-победителях и обсуждался на куда более авторитетном уровне, чем в Германии.

С западной точки зрения, в большевистской революции в России речь шла в сущности о немецко-еврейском заговоре. Это представление, которое в британской и французской политике и публицистике спорадически возникало как навязчивая идея с 1915 г. (параллельно немецким попыткам разыграть «еврейскую карту»), казалось бы, действительно реализовалось в революционных переворотах 1917–1918 гг. в России и некоторое время назойливо обсуждалось западной общественностью. Не только корреспонденты крупных британских и французских ежедневных газет в России, но и ведущие западные политики, такие, как Клемансо или Черчилль, серьезно занимались вопросом, участвует ли германский империализм в попытках с помощью еврейских революционеров поставить под свой контроль Российскую империю.

Для спекуляций открывалось широчайшее поле. А они вовсе не были полностью высосаны из пальца. Не служит ли большевистский «военный коммунизм», который столь явно ориентируется на образец германской военной экономики, лишь маскировкой, чтобы сдать германскому империализму Российскую империю с ее колоссальными ресурсами? Разве ведущие большевистские революционеры, как этот Собельсон-Радек, вплоть до недавнего времени не состояли в немецкой социал-демократической партии? Разве советские народные комиссары, несмотря на все протесты против «изнасилования» России, не вели летом 1918 г. экономические переговоры, далеко выходившие за рамки тогдашнего бедственного положения, и даже военные переговоры о совместных действиях против союзных войск в России?

А может быть, сам большевизм представляет новую мировую опасность, а Ленин хладнокровно преследует цель использовать германский империализм как ледокол для революционизирования России, Центральной Европы и всего мира? Хотя интервенция союзников в Россию летом 1918 г. не мотивировалась в первую очередь антибольшевистскими соображениями, а диктовалась страхом и была направлена на то, чтобы помешать доступу Германии к российским ресурсам, но в сопутствующих дискуссиях во Франции и Англии или в США уже раздавались голоса, которые большевистский проект мировой революции считали при данных обстоятельствах еще более опасным, чем завоевания кайзеровского Германского рейха.

Но кто скрывается в конечном счете за всем этим? Поданная в сенсационном тоне рецензия на «Протоколы сионских мудрецов» в лондонской газете «Тайме» от 8 мая 1920 г. перевела подобные дискуссии на абсолютно серьезный, как могло показаться, уровень. Анонимным рецензентом был, с известной долей вероятности, Роберт Уилтон, бывший корреспондент «Тайме» в Петрограде, который уже в 1917 г. всецело подгонял свои корреспонденции под тезис о том, что «российская социал-демократия является ответвлением марксизма» и «полностью состоит из представителей чужой расы»{751}.

Теперь, заявлял он, настоятельно необходима «беспартийная и исчерпывающая критика» текста «Протоколов». Ибо: «Никогда прежде какая-нибудь раса или какое-нибудь вероисповедание не обвинялись в подобном жутком заговоре». Протоколы раскрывают, что «существует тайная международная политическая организация евреев, причем существует уже несколько столетий». Она «исполнена неистребимой, передаваемой из поколения в поколение ненавистью к христианскому миру», а также «титаническим тщеславным желанием мирового господства», ради чего готова пустить в ход самые чудовищные средства для политического и морального разложения, распространения голода, эпидемий, разорения войной, революций и т. п. И программа большевиков, чьи вожди в своем большинстве евреи, как будто взята буквально из «Протоколов». Рецензия завершается драматически: «Неужели мы все на протяжении этих трагических лет боролись, стараясь взорвать и истребить тайную организацию по захвату Германией мирового господства, только для того, чтобы тут же обнаружить по соседству другую, еще более опасную, потому что более тайную? Неужели мы… избежали “Pax Germanica” только для того, чтобы угодить в “Pax Judaica”?»{752}

Тексты с обвинениями не меньшей тяжести можно найти в тот же период и во Франции, где перед лицом большевистской революции и германо-советской агитации против Версальского договора возродились старые темы «дела Дрейфуса» о «немецких евреях», теперь, правда, под знаком большевистской мировой революции, финансировавшейся на немецкие деньги{753}.

Но на еще более высоком уровне дискуссии подобного рода велись, видимо, и в Соединенных Штатах, сотрясаемых лихорадочными волнами «Red Scare»[133], где министерства и комитеты Конгресса тщательно исследовали вопросы «German-Bolshevik Conspiracy»[134][135] и в этих рамках — роль евреев в мировой войне, от еврейских банкиров из России в нью-йоркском Истсайде до еврейских банкиров немецкого происхождения (вроде Якоба Шиффа или Варбургов[136]){754}. В такой атмосфере в 1920–1921 гг. был сфабрикован и распространялся от имени Генри Форда и с опорой на его авторитет большой антисемитский памфлет «The International Jew»[137], который может быть причислен к самым богатым материалами, самым толковым и самым значительным попыткам объяснить непосредственно угрожающее или уже существующее в зачаточном состоянии еврейское мировое господство исходя из обстоятельств того времени{755}.

По сравнению с этим немецкая антисемитская литература первых послевоенных лет отличалась явно большей истеричностью и агрессивностью, но и большей провинциальностью. Антибольшевистские нотки играли в ней, как уже отмечалось, существенно меньшую роль, чем в западном антисемитизме, — и наоборот, у немецких противников большевизма антисемитские настроения выражались значительно слабее, чем можно было ожидать. Еще менее немецкие антисемиты (как, вообще говоря, и антибольшевики) были русофобами; напротив, почти все — вплоть до раннего Гитлера — поначалу делали ставку на совместную немецко-российскую освободительную акцию и на создание континентальной оси как единственно возможного и логичного пути к освобождению от «цепей Версаля». Лишь когда на «национальную Россию» уже нельзя стало рассчитывать, Гитлер в «Моей борьбе» радикально вывернул эту центральную перспективу, с которой связывали свои надежды антисемиты, и заменил ее бредовыми грезами о «новом германском походе» и «жизненном пространстве на востоке».

3. Двоякий ревизионизм

Реальные особые отношения, завязавшиеся с самого начала между Германским рейхом и Российской советской республикой по ту сторону всех идеологических симпатий или антипатий, сохранились и после окончания войны, теперь уже в форме двух видов ревизионизма, питавших друг друга.

Подчеркнутый официальный «антибольшевизм» правительства в последние недели войны и в первые послевоенные недели был связан, помимо имеющих под собой почву реальных страхов перед переворотом, хаосом и эпидемиями, с крайне беспочвенным ожиданием, что союзники хотя бы частично сохранят германскую мощь на востоке. Лелеялась надежда, что совместная оборона против большевизма может под руководством Вильсона перерасти в «новый порядок» в Европе, при котором часть захваченных немцами территорий или, во всяком случае, зоны влияния на востоке будут рассматриваться как компенсация за ожидаемые уступки и жертвы на западе. Германия, заявил вице-канцлер Пайер уже в октябре 1918 г., после осуществления желанного «мира по Вильсону» останется естественным гарантом новых стран-лимитрофов, отколовшихся от России и подвергающихся угрозе с ее стороны. Поэтому он ободрял своих соотечественников: «В восточном направлении мир снова открыт для нас». Ситуация там «для нас мирная, мирной она и останется, нравится это нашим западным врагам или нет»{756}. В переводе на общепонятный язык: пусть на западе война проиграна, но на востоке она выиграна!

Неслыханное ожесточение, овладевшее немецкой общественностью весной 1919 г., когда стали просачиваться первые сообщения об условиях мирного договора, не в последнюю очередь питалось этой иллюзией, лелеемой еще до наступления военной катастрофы. Моментом, который резко изменил настроение немцев, стало третье продление перемирия в феврале, когда германскую армию в ультимативном порядке принудили очистить всю Польшу, включая территорию провинции Позен (Познань). Вскоре после этого стало известно, что Данциг и Верхняя Силезия также отойдут Польше. Затем в июне поступило распоряжение, что остающиеся в Прибалтике германские войска тоже подлежат выводу, и стало ясно, что за потери на западе никакой компенсации на востоке не будет, совсем даже наоборот. Новые центральноевропейские государственные образования задумывались в том числе и с целью отделить посредством cordon sanitaire Германский рейх от Востока и особенно от большевистской России.

Ответное возмущение было направлено прежде всего против новой республики Польши, которая благодаря французской поддержке и за счет бывших германских и российских территорий выросла до размеров региональной великой державы. Польша, однако, еще отнюдь не удовлетворила свои амбиции, что доказали проводимая ею политика организации путчей в спорных пограничных с Германией районах и ее военное вмешательство в российскую Гражданскую войну. Это оставшееся практически неизменным антагонистическое отношение рейха к Польше представляло собой одно из роковых обстоятельств, сохранявшихся на протяжении всего Веймарского периода до 1933 года.

Большевизм как фоновая угроза

В этой конфликтной ситуации громогласные заклинания по поводу большевистской опасности становились все более двусмысленными, даже в тех случаях, когда формулировались как недвусмысленное предложение западным державам. Так, в декабре 1918 г. генерал Грёнер, временный главнокомандующий, в одном меморандуме предложил американскому верховному командованию организовать «совместное подавление» большевизма, «чтобы противостоять этой опасности, обрушившейся как чума на Европу; если она угнездится в Германии, то не остановится и на Рейне перед победоносными войсками маршала Фоша». Фактически дело сводилось к предложению (или даже требованию) прервать демобилизацию и выставить новую германскую армию в качестве защитницы новых государств Центральной и Восточной Европы. Когда адресаты данного меморандума расценили (справедливо) это наглое требование как «bluff»[138] и отвергли его, Грёнер ответил угрозой немедленного поворота кругом: «Пусть лучше Германия станет большевистской, чем позволит себя поработить; даже в национальных кругах раздаются громкие голоса, призывающие объединиться с революцией на Востоке, чтобы не позволить европейскому Западу выйти из этой войны без ущерба для себя»{757}.

Подобные попытки шантажа не только сопровождались, но и провоцировались постоянными спекуляциями в союзнической прессе на тему «альянса между большевизмом и национализмом в старонемецком духе» (как писала парижская газета «Тан») или даже серьезными опасениями, что «Германия, лишенная всяких надежд, станет добычей большевистской заразы» (по словам лондонской газеты «Обсервер»){758}. Лихорадочные усилия западных союзников добиться выдачи арестованного в Берлине Карла Радека или, по крайней мере, получить сведения о его показаниях и судебные решения германских властей также, по-видимому, диктовались сильным страхом. Однако особая союзническая комиссия, которая прибыла в Берлин, чтобы вскрыть планы и связи Радека, оказалась менее восприимчивой, чем ожидалось, к намекам германских властей о конспиративных связях Радека с французскими или британскими солдатскими комитетами{759}.

Наряду с переговорами победителей в Версале имелись уже серьезные предложения, вышедшие, например, из-под пера знаменитого социолога Макса Вебера и опубликованные в газете «Франкфуртер цайтунг» в марте 1919 г. Идея Вебера состояла в образовании с большевистской Россией «объединения, преследующего общие интересы (Interessengemeinschaft)». Передовые статьи с аналогичной тенденцией появлялись также в газетах «Фоссише цайтунг» и «Дойче альгемайне цайтунг». Главный редактор газеты «Форвертс» Фридрих Штампфер разразился даже прорицаниями в духе Кассандры: «Если верно то, что Антанта сообщила о принятых там решениях, в которых торжествует самая бесстыжая алчность, то никакое германское правительство не должно подписывать… этот документ. Но отсутствие договоров с Западом подтолкнуло бы нас с точки зрения мировой и экономической политики к России, и тогда проповедовавшаяся в ходе всей войны определенными кругами “восточная ориентация” пережила бы в измененной форме свое воскресение… В таком случае Германия, как и Россия, была бы вынуждена со всей своей революционной энергией вырваться за пределы государственных границ»{760}.

Неделю спустя в «Форвертс» можно было прочитать призыв будапештского советского правительства к рабочим Австрии и Германии «последовать примеру венгерского пролетариата, окончательно разорвать отношения с Парижем и заключить союз с Москвой», дабы «с оружием в руках противостоять империалистам-завоевателям». Через несколько дней даже Филипп Шейдеман заявил в парламенте, что «обескровленная Германия, у которой отберут город Данциг и Саарскую область, созреет для большевизма». И следствием этого станет большевизация всей Европы. А Бернхард Дернбург, бывший статс-секретарь по вопросам колоний и депутат от демократов Наумана, писал в газете «Берлинер тагеблатт»: «Мы можем сохранить плотину, но можем и открыть шлюзы… Если с запада не придет в Германию надежда на будущее и уверенность в дальнейшем существовании Германии… то надо будет решительно обратить свой взор на восток». В этом смысле, считал Дернбург, Венгерская советская республика дает «поучительный пример»{761}.

Цитаты подобного рода из разных изданий — и всех политических лагерей весны 1919 г. — можно по желанию умножить. Разумеется, эти заявления и угрозы «в действительности не имели под собой реальной почвы» (по словам Луи Дюпё){762}. Когда в апреле 1919 г. Баварская советская республика в самом деле последовала венгерскому примеру, заседавшие в Веймаре партии большинства быстро пришли к единодушному решению, что этому эксперименту следует немедленно положить конец с помощью вооруженной имперской исполнительной власти. Тем не менее вышеприведенные цитаты позволяют судить о настроениях и о политических ценностях того времени, когда феномен большевизма — позитивно или негативно — неизменно рассматривался в свете ожидавшегося утверждения парижского мирного диктата.

Ревизионизм как генеральная линия

В категорическом неприятии «Версаля» и в желании скорейшей его ревизии объединились как противники, так и сторонники согласия с условиями мирного договора. Так, Грёнер в Генеральном штабе вербовал сторонников для принятия условий с формулировками, которые звучали уже открыто по-реваншистски: «Если хотят бороться за мировое господство, нужно к этому подходить предусмотрительно, на основе тщательной предварительной подготовки, с решительной настойчивостью… Но для этого необходимо, чтобы почва, на которой стоят, оставалась непоколебимой как внутри, так и вовне»{763}. Поскольку и в демобилизованной армии, и среди населения не наблюдалось «и следов вооруженного протеста», нужно, считал Грёнер, выиграть время{764}. Этот расчет на «передышку» в точности соответствовал расчету Ленина в отношении Брестского диктата, в осуществлении которого на Украине в 1918 г. генерал Грёнер принимал участие в качестве командующего.

Однако Грёнеру с трудом удавалось предотвращать мятеж размещенных на востоке войск и добровольческих корпусов. Группа офицеров, во главе с полковником Райнхардтом, участвовавшим в январе в кровавом подавлении восстания «Спартака», теперь планировала отвергнуть мирный договор, сохранить как можно больше оружия на востоке и в случае угрозы вторжения союзнических войск развязать со стороны Восточной Пруссии освободительную войну, которая при необходимости могла бы привести к созданию сепаратного «восточного государства» как бастиона национально-революционного обновления и объединения рейха.

Этот проект возник как отклик на первые пограничные бои с польскими войсками и партизанами, а также на кровопролитные столкновения между немецкими добровольческими корпусами, Красной гвардией и национально-освободительными силами в Прибалтике, а это означало борьбу на нескольких фронтах. На короткое время еще раз вынырнул призрак крупной антибольшевистской акции спасения, которая была привязана к операции русско-германского полковника Бермондта и планам генерала фон дер Гольца, командующего немецкими экспедиционными войсками в Финляндии, по взятию Петрограда с целью обеспечить базу в восстановленной «белой» России. Но после того, как и эта отчаянная акция бескровно и беззвучно провалилась, в твердом ядре «балтийцев», бойцов антибольшевистских добровольческих корпусов и националистически настроенных военных возникла следующая идея: новопрусское «восточное государство» в крайнем случае должно обеспечить прикрытие с тыла со стороны Советской России. Однако предварительно следовало захватить власть в Берлине.

В середине декабря 1919 г. барон фон Райбниц с разрешения властей перевез Карла Радека из его переделанной в «салон» моабитской тюремной камеры в собственную квартиру. (Барон, согласно более позднему замечанию Радека, был одним из «первых людей», получивших название «национал-большевиков».) Вскоре Райбниц за завтраком представил Радеку нового гостя — полковника Макса Бауэра, близкого сотрудника Людендорфа в прежнем Генеральном штабе, где он, помимо прочего, отличился как организатор гнусной «переписи евреев» в 1916 г. и автор «легенды об ударе в спину» в 1918 г.{765} Теперь он прибыл как один из вожаков «Национального объединения» — конспиративной организации, в которую входили представители военных и союзов обороны и члены которой не были готовы смириться с существованием Веймарской республики и мирным диктатом Версальского договора. Радек будто бы прямо заявил ему, что «они подготавливают государственный переворот». Бауэр спокойно возразил, пояснив: «Надо дождаться, пока рабочие разочаруются в буржуазной демократии и придут к убеждению, что “диктатура труда” в Германии возможна только при договоренности рабочих с офицерами. Он дал мне понять, что на этой основе возможно сотрудничество офицеров с Коммунистической партией и Советской Россией»{766}.

В действительности визиты Бауэра за завтраком относились уже к кануну «путча Каппа» (правильнее будет говорить: путча Людендорфа — Лютвица{767}), который начался через несколько недель с территории Восточной Пруссии. Если Радек был в курсе этих приготовлений, то именно благодаря хозяину дома, «национал-большевику» фон Райбницу, или своему старому конфиденту Карлу Моору, который задействовал родственные связи в высших армейских кругах. Согласно «Докладу геноссе Томаса» (т. е. Я куба Райха), Ленин послал Карла Моора в августе 1919 г. как раз с этой миссией, а именно для завязывания контактов с армейскими фрондерами против мирного диктата Версальского договора{768}. Во всяком случае, Радек в своих воспоминаниях, вышедших в 1926 г., приписал полковнику Бауэру чрезмерную дальновидность: «Они [офицеры-путчисты. — Г. К.] понимали, что мы непобедимы и являемся союзниками Германии в борьбе против Антанты»{769}.

Советский ревизионизм

Это утверждение, поставленное в настоящем времени, проливает свет на размах большевистской политики в Германии и по отношению к Германии. Соответственно складывалась следующая мизансцена: здесь — Карл Радек в качестве арестованного государственного преступника, который едва избежал физической ликвидации или по меньшей мере обвинения в «пособничестве мятежу», а там — ведущие лица государства, экономики, армии и журналистики, которые вскоре после этого зачастили в его моабитский «салон», — Вальтер Ратенау и Феликс Дейч из «АЭГ»; Максимилиан Харден в качестве издателя еженедельника «Цукунфт» и Фридрих Штампфер как главный редактор газеты «Форвертс»; бывший министр иностранных дел адмирал фон Хинце, а также разыскиваемые Антантой лидеры правительства младотурков (Энвер-паша и Таалат-паша), планировавшие восстание магометанского Востока в союзе с Россией. А наряду с этим «целые группы немецких товарищей», представителей различных партийных крыльев (КПГ, НСДПГ, СДПГ), упомянутый выше Якуб (Джеймс) Райх, он же «геноссе Томас», снабженный фальшивыми документами и вот-вот собиравшийся организовать в Берлине конспиративное «Западноевропейское бюро» недавно основанного Коминтерна{770}. Да и Альфонс Паке, интенсивно включившийся в деятельность по освобождению Радека и, как и прежде, ожидавший, когда его вызовут в Министерство иностранных дел, в октябре 1919 г. навестил своего бывшего стокгольмского и московского агента{771}.

Подобный опыт позволил большевикам продолжать свою наступательную и многоколейную антигерманскую политику последних недель мировой войны и сделать ставку на будущий германский ревизионизм или реваншизм (разумеется, в контексте своих собственных планов удержания власти). Однако при этом они исходили из весьма сомнительной картины мира. Гражданская война в России неизменно интерпретировалась ими как антибольшевистский «крестовый поход Антанты». А Польша Пилсудского, с которой летом 1919 г. начались первые бои, а в 1920 г. дело дошло до большой войны, считалась просто инструментом империализма, точно так же, как основанные незадолго до этого «буржуазные» национальные государства в Прибалтике, Финляндии или на Кавказе.

Естественно, при описываемой таким образом ситуации в мире было крайне важно, чтобы разбитый рейх не сделался еще одним, возможно, решающим инструментом в руках Антанты. С точки зрения Москвы, главными агентами западных держав-победительниц считались прежде всего социал-демократы большинства в рейхстаге и католическая партия «Центр». Принятое осенью 1919 г. правительством рейха прагматическое решение не участвовать в блокаде Советской России и одновременно не возобновлять с ней отношения явилось типичным свидетельством оппортунизма коалиционного правительства Веймарской республики.

Зато Московское государство, восстановленное большевиками, выступило теперь на мировую арену как ведущая ревизионистская держава, протестующая против мирового порядка, навязанного Версальским договором. На II Всемирном конгрессе Коминтерна летом 1920 г. Ленин развернул панораму глобального «решительного сражения» между ничтожным меньшинством мировых эксплуататоров, капиталистов западных стран-победительниц и блоком угнетенных, включающим не только международный пролетариат и эксплуатируемые народы колоний, но и массу граждан в странах, «которые побеждены и брошены в положение колоний». Сюда явно относились в первую очередь побежденная Германия и ее союзники{772}. Таким образом, Коминтерн становился уже не только боевой организацией рабочих всех стран, но и боевой организацией всех ограбленных и угнетаемых «Версальской системой» народов. И если языками общения женевского «союза народов» на первых порах были английский и французский, то языками общения «Третьего Интернационала» — русский и немецкий, а Берлин наряду с Москвой выдвигался в качестве второй столицы Коминтерна[139].

Глобальное противостояние сочеталось с собственными ревизионистскими целями Советской России. Так, новые республики, вышедшие из состава бывшей Российской империи, несмотря на признание на словах их права на самоопределение и установленные в 1920–1921 гг. после безуспешных попыток восстаний и интервенций дипломатические отношения, и далее находились под вопросом. Уже в этом прослеживалась параллель интересов с разбитым и урезанным, но в своей сердцевине невредимым Германским рейхом, который также лишь частично признал новый государственный и территориальный порядок Центральной Европы.

«Для России союз с Германией открывает гигантские экономические перспективы, независимо от того, скоро ли там победит германская революция», — заявил Ленин на IX конференции РКП(б) в сентябре 1920 г., на которой он просил делегатов «записывать меньше», поскольку хотел без околичностей рассказать о провалившемся походе на Варшаву. Соответственно Красная армия, перейдя к наступлению и попытке «советизации» и уничтожения Польши (служившей опорой всего Версальского договора[140]), должна была одновременно разрушить «весь Версальский мир». По его словам, приближение Красной армии привело к тому, что в Германии, и прежде всего в Восточной Пруссии, возник блок крайних националистов с коммунистами, черносотенцев с большевиками; и этот «противоестественный блок» был «за нас». Изданных наблюдений Ленин делал куда более далеко идущий вывод, что германская буржуазия в сущности «за нас»{773}.

Таким образом, все обсуждавшиеся в рамках брестских «дополнительных договоров» 1918 г. темы и возможности (несмотря на их денонсацию) с позиций большевиков были как никогда актуальными. Несмотря на поражение, Германский рейх — «вторая в мире страна по степени экономического развития», заявил Ленин в декабре 1920 г. в речи о «концессиях» (т. е. об ограниченном привлечении иностранного капитала){774}. А специалисты указывали, что «электроиндустрия Германии находится на более высоком уровне, чем американская», вот почему ей (делали они вывод) в проекте электрификации России (волшебном гигантском плане ГОЭЛРО) следует отвести ключевую роль. Короче говоря, Германия и Россия, с точки зрения Ленина, — это все еще «два будущих цыпленка, под одной скорлупой международного империализма», которую они совместно должны разбить.

«Побеждена, но не уничтожена»

Точка зрения Ленина действительно совпадала с позицией многих немецких военных, политиков и промышленников. Германский рейх, чей экономический и управленческий аппарат, несмотря на поражение в войне и революцию, сохранился, очень скоро вернулся в экономическую имперскую колею довоенных лет. Граф Брокдорф-Ранцау, новый министр иностранных дел, сделал в начале 1919 г. такую запись: «Мы побеждены, но не уничтожены. На несколько лет мы ослаблены, но в состоянии снова стать на ноги»{775}. Граф Бернсторф, руководивший комиссией по выработке немецких условий мирного договора, заявил, что подписание или неподписание его будет зависеть в конечном счете от того, «убьет ли экономически Германию мир, навязанный нам, или нет». Именно поэтому проблема репараций стала господствующей темой, в большей мере, чем территориальные вопросы или проблемы разоружения{776}. Штреземан через несколько лет назвал относительно неповрежденный экономический аппарат рейха «единственным, что все еще делает нас великой державой»{777}.

Именно так, однако, видели ситуацию и союзники, прежде всего Франция, которая, несмотря на победу, находилась в еще более безнадежном, чем Германия, социально-экономическом положении и не смогла добиться своих далеко идущих целей на Версальских переговорах, предполагавших радикальное урезание германского державного потенциала или фактический распад рейха. В этом смысле Франция, как и Италия, Польша или Румыния, была реваншистской и никоим образом не удовлетворенной державой, но притом державой, которая могла активно использовать инструменты принуждения, созданные Версальским договором.

Во внутренней властной структуре рейха в результате краха государства и армии и частичной смены элит еще больше возросло значение объединенной в синдикаты германской экономики, которая, казалось, на определенный исторический момент почти приблизилась к ленинским представлениям о классе капиталистов-монополистов. После идеалистически приукрашенных прорывов к созданию единой справедливой мировой экономической системы под эгидой Лиги наций, о которых германская сторона высказалась в апреле 1919 г., и после прагматических предложений (вроде замены репараций участием союзников в германской промышленности), не встретивших в Версале никакого отклика, снова ожили представления об «экономических областях», гегемонистски огражденных или закрепленных на договорной основе.

Перед лицом закрытых западных рынков капитала и товаров и неясной ситуации в Центральной Европе в Германии возобладала точка зрения, что «на ближайшее будущее в качестве главной экономической области будет приниматься в расчет гигантская Российская империя с ее исключительно обширными и нетронутыми природными богатствами и ее практически неограниченными экономическими возможностями», как писал в апреле 1919 г. директор Национального банка Яльмар Шахт{778}. Сомнение вызывал только вопрос, должна ли «активная германская восточная политика» еще раз попытаться (чего требовал Брокдорф-Ранцау) помочь поставить на ноги «демократическую Россию, которая будет близка нам в политическом и экономическом отношениях», или необходимо опереться непосредственно на прошлогодние переговоры о Брестских дополнительных договорах и воспользоваться явным интересом московского советского правительства, озабоченного проблемой выживания, к социально-экономической связи с Германией, на чем настаивали руководящие деятели прежнего «Консорциума “Россия”».

В июне 1919 г. «АЭГ» и еще несколько фирм отправили в Москву молодого сотрудника для зондирования ситуации. В своем отчете он написал, что советское правительство считает «желательным тесное объединение с Германией» и «готово всемерно идти навстречу», якобы даже отказаться от всякой «пропагандистской деятельности» (революционной) и начать переговоры «по вопросу репараций». Обсуждались также предложения «принимать немецкую интеллигенцию и немецких квалифицированных рабочих, желающих приехать в Россию… под эгидой какой-либо германской комиссии». Однако эмиссар весьма скептически высказался о практических возможностях какого-либо экономического обмена{779}.

Тем не менее дело дошло до первых переговоров и до соглашений о поставках, которые, однако, были пока аннулированы ввиду сохраняющейся напряженности в отношениях с державами-победительницами и ввиду расширявшейся Гражданской войны в России. Во всяком случае интересы экономики — и именно крупных промышленников — явно стояли на первом месте для социал-демократически ориентированной политики германского правительства, которое стремилось избегать любых открытых конфликтов и относилось к большевизму — в том числе из солидарности с демократами и социалистами, преследовавшимися в России, — с растущим политико-моральным отчуждением.

Контакты завязываются из Моабитской тюрьмы

Карл Радек, в свою очередь, использовал любую возможность, чтобы призывать немцев к более тесному сотрудничеству. В письме из Моабитской тюрьмы, направленном в июле на имя министра иностранных дел Германа Мюллера, он бичевал покорность германской «политики, результатом которой является то, что отрезанная от российских источников сырья… Германия отдана на милость Антанте и вынуждена пассивно наблюдать, как созданные ею для блокирования России лимитрофные государства блокируют по приказу Антанты саму Германию»{780}.

В позднейших «салонных» беседах с Вальтером Ратенау и «умным Феликсом Дейчем… который поддерживал с Россией старые связи и очень хорошо знал российский технический мир», собеседники сошлись в том, что не может быть никакого «возврата к старому капиталистическому порядку», как выразился Ратенау. Споры возникали только вокруг вопроса о том, «является ли передовая часть пролетариата организатором промышленности и смогла бы она вобрать в себя лучшие кадры технической интеллигенции», как полагал Радек, или же все будет наоборот, как считали господа из «АЭГ». Но «каким бы ни был порядок, главное — чтобы у нас была налажена торговля с “АЭГ”»{781}.

В начале 1920 г. перед отъездом в Россию Радек наконец поместил в газете Хардена «Цукунфт» статью «для «правильных» буржуа», еще раз пришпоривавшую их: «Как только будет отменен запрет, наложенный Антантой (а он будет отменен), начнется гонка за освоение громадного российского рынка», и тогда немецкие предприятия увидят, на каком месте они находятся. Но теперь именно страдающая от безработицы «техническая интеллигенция Германии» может сыграть для России важную роль. На примере командиров Красной армии весь мир может понять, «что мы умеем ценить честный труд даже бывших противников». Так, по его словам, немецкие специалисты тоже могут найти «посреди российской нищеты возможность человеческого существования», не как. «господина… но как одного из пионеров сотрудничества». А германское классовое государство, возможно, поймет, «что оно не должно строить из себя Святого Георгия, поборающего антибольшевизм, но может и должно жить с Россией в добрососедских отношениях». Кстати, для этого не нужно демонстрировать какое-либо особое мужество перед тронами победителей, ведь «Советская Россия не стремится к союзу с Германией ради борьбы против Антанты» — хотя бы потому, что это германское правительство вообще не способно на заключение союзов!{782} Так у Радека в каждом опровержении содержится в качестве диалектического жала также потенциальная противоположная возможность.

В середине февраля 1920 г. Ратенау от имени группы промышленников подал рейхспрезиденту Эберту меморандум, который содержал совершенно аналогичную аргументацию и носил явно программный характер: «Доверие к естественной общности интересов, которая намечается вследствие мировой войны и новых отношений мирового господства… между Россией и Германией, будет лучшей руководящей идеей и образует более надежный мост также и для будущих констелляций в России, чем политика выжидания». Далее говорилось, не без намеков на собственные представления военных лет, а также на актуальные предложения Радека: «Если немецкие специалисты по сельскому хозяйству восстановят российское сельское хозяйство и помогут развивать более интенсивный способ хозяйствования, если немецкие инженеры приведут в порядок российские железные дороги, а немецкие техники приложат свою энергию к строительству российской промышленности и горного дела, то это будет лучшим способом для завязывания будущего товарообмена». И наконец, весьма решительно: «Германия либо станет колонией, объектом эксплуатации со стороны европейских держав Антанты… либо ей удастся реализовать имеющиеся на востоке Европы экономические возможности… К соседским отношениям и экономическим дополнениям, связывающим друг с другом Центральную и Восточную Европу, прибавляются общие беды и общая для России и Германии судьба побежденных»{783}.

Бои, вспыхивавшие в Верхней Силезии, и предварительные переговоры по поводу конференции о репарациях в Спа в июле 1920 г., часто воспринимавшейся как «второй Версаль», довершили остальное. К этому добавились сдвиги в партийном спектре как вправо, так и влево, но во всяком случае не в сторону социал-демократического большинства. В начале марта журнал «Зоциалистише монатсхефте» со смесью сарказма и недоумения уже констатировал: «В Германии мы неожиданно получили чуть ли не сплоченный единый фронт восточной ориентации… от армии (которая с помощью союза с большевиками, согласно обещаниям Чичерина, хочет вести на Рейне войну с целью реванша) и немецкой буржуазии (которая видит в России широкое поле для деловой активности) вплоть до коммунистов (которые… в большевиках видят авангард спасителя человечества — авангард коммунизма)»{784}.

Военный реваншизм

Действительно, именно этой весной 1920 г. резко изменились взгляды нового шефа Военного ведомства[141], генерала фон Зекта, — от прежних представлений, согласно которым Германия (как «вал против большевизма») может добиться некоторого ослабления требований Версальского договора{785}, к радикально противоположной позиции, сформулированной им в записке под названием «Германия и Россия»: «Только в тесном союзе с Великой Россией у Германии есть надежда на обретение прежнего статуса великой державы». Такое единение «в свое время осуществится естественным путем», как бы ни противились этому державы Антанты. Кроме того, «нравится нам сегодняшняя Россия и ее внутренний строй или нет, не играет теперь никакой роли». Как и царизм, Советская Россия стремится к единству империи, к Великой России. «Но это как раз то, что нам нужно, — единая сильная империя с протяженной границей и на нашей стороне». В данной ситуации Польша оказывается смертельным врагом, присвоившим старые прусские территории и города. Но «подобно божественному чуду является теперь на горизонте помощь в нашей глубокой нужде»{786}.

В конце марта Зект после назначения его командующим сухопутными войсками получил докладную записку майора Бёттихера из Министерства рейхсвера под названием «Ближайшие задачи Германии», которую он в июле, когда Красная армия приготовилась к наступлению на Польшу, передал рейхспрезиденту и кабинету министров в качестве изложения собственной позиции с актуальными примечаниями. Она содержала масштабную и поразительную основную идею, что именно опора на Россию (Советскую) даст «объединяющий лозунг», позволяющий снова спаять немецкий народ, страдающий от глубокого раскола, — рабочих и буржуа, а также военных. «На наш народ идеи российской революции действуют как мощная притягательная сила», — писал Бёттихер при поддержке Зекта, и подобные идеи невозможно «на длительное время подавить» вооруженным путем, если только «не подхватить их самим, реализовать и поставить на службу будущему немецкого народа», например с помощью заводских советов, профессиональных организаций, а также посредством «обобществления крупной промышленности». Германии, если она встанет на сторону Антанты, «не суждено иного будущего», чем роль индустриальной трудовой колонии. Напротив, Россия хотя бы благодаря своей «гигантской территории и массе населения непобедима»; ей принадлежит далекое будущее. Если Германия встанет на сторону России, «то и она будет непобедима». Если же она выступит против России, «она утратит единственную надежду на будущее, оставшуюся после двух войн»{787}.

Когда Красная армия нанесет свой контрудар против Польши и дойдет до старых границ империи, это будет подходящий момент, говорилось в докладной записке, чтобы вступить в серьезные переговоры по поводу длительного союза и возвратиться к общей границе 1914 г., в случае необходимости даже посредством вторжения Германии в данцигский коридор, в Позен (Познань) и Верхнюю Силезию. Ведь «Россия нуждается в жизнеспособной Германии, а Германия является заклятым врагом Польши и англосаксонской системы: значит, она — противник мирного договора»{788}. Не изменение, а разрыв Версальского договора должен стать, таким образом, главной целью германской политики.

Это далеко выходило за рамки политики мирной ревизии, которую официально проводило Веймарское правительство, в том числе средствами частично затягиваемой, а частично наступательно перевернутой «политики исполнения»{789}. Вместо этого руководство рейхсвера пропагандировало стратегию военного реванша и отвоевания потерянного, которая постоянно использовалась в качестве второго, конспиративного побочного направления германской политики, но вынуждено было то и дело, пусть и неохотно, подчиняться внешнему, экономическому и внутриполитическому давлению. Вот почему можно говорить о более или менее сознательной двойственности (или, точнее, двусмысленности) германской политики, оказывавшей на нее в конечном счете парализующее воздействие.

Никакого Тауроггена[142]. 1920 год

Может создаться впечатление, будто некая сила исторической фантазии стояла за тем фактом, что первые непосредственные контакты офицеров обеих армий состоялись во время наступления Красной армии на Варшаву 12 августа на границе с Восточной Пруссией, где командиры частей, подчинявшихся командующему Западным фронтом Тухачевскому, представили направленному Министерством иностранных дел и рейхсвером майору Шуберту[143] «обширный список требуемых товаров для снабжения армии — от паровозов и автомобилей до лекарств и продовольствия»{790}. При этом представители обеих армий вполне естественно выступали как дружески настроенные партнеры. Однако при ближайшем рассмотрении ситуация оказывается не столь однозначной.

Так, Красная армия, продвигавшаяся по Восточной Пруссии, будила, разумеется, не только надежды, но и опасения. Воспоминания о «зверствах русских» в 1914 г. оставались еще столь же свежи, как и память о «красном терроре» в Прибалтике в 1919 г. Не было уверенности и в том, что Красная армия действительно будет, как обещано, уважать германские границы. Однако на эти страхи накладывались непосредственное ощущение отрезанности и надежда, что с помощью Красной армии можно будет отвоевать у Польши отнятые области и западнопрусский «коридор». Этим ожиданиям способствовало то, что уже первые советские командиры и комиссары, появлявшиеся с начала августа на границе, делали заявления, решительные чуть ли не до наивности. Цель их похода, говорили они, снова вступить в обладание Польшей, поскольку та принадлежала России, и возвратить бывшие германские области рейху. «Тогда русские и немцы сообща посчитаются с Францией»{791}.

В Зольдау, оторванном от Восточной Пруссии городе, населенном преимущественно немцами, Красную армию действительно приветствовали как освободительницу от польского господства, вывесив на домах черно-бело-красные флаги кайзеровской Германии. Усиливая сумятицу, красные командиры в ультимативной форме потребовали, чтобы рейхсвер немедленно вступал в освобожденные их войсками населенные пункты, на которые претендовала Германия, и там восстанавливал германскую администрацию, в противном случае предлагалось создавать местные советские органы{792}.

В связи с этим майор Шуберт на переговорах оказался в странном положении: он был вынужден все время уклончиво реагировать на настоятельное желание сотрудничать и предложения о союзе со стороны российских комиссаров и командиров, поскольку представители Антанты в Восточной Пруссии внимательно следили за ситуацией, а новое берлинское правительство, несмотря на его более национальную ориентацию, не собиралось всерьез в такой неясной и неопределенной ситуации идти на риск репрессалий со стороны западных держав, например в форме оккупации Рурской области. Красная армия производила (несмотря на всевозможные опасения) впечатление весьма дисциплинированных, хотя и не очень профессиональных и довольно потрепанных частей. Вместе с тем настойчивость, с какой красные командиры высказывали свои пожелания о снабжении, уже сигнализировала о том, что армия оторвалась от всех тыловых частей. Майор Шуберт вынужден был даже обеспечить их картами района их боевых действий{793}. Поход «на запад» оказался безрассудным.

Поэтому именно военные не удивились, когда Красная армия столь же внезапно отступила, как и появилась. Вскоре после этого более 50 тыс. красноармейцев вынуждены были бежать через границу в Восточную Пруссию, опасаясь окружения реорганизованными польскими частями. Там их разоружили и интернировали. Таким образом, весь польский поход российской революционной армии завершился катастрофой, заодно похоронившей все немецкие надежды на реванш.

Совместные планы вооружения

История секретного сотрудничества рейхсвера и Красной армии с начала 1920-х гг. и до осени 1933 г. все же не является эпизодом эпохи мировой войны. В общих чертах и суть ее, и военно-политическое значение могут считаться вполне проясненными. Но объяснена ли она полностью, это уже другой вопрос. Она началась зимой 1920–1921 гг., когда Зект создал секретную «спецгруппу Р[усланд]» из офицеров, которые практически все были членами бывшей военной команды в Турции и принимали участие в антибританских провокациях на Ближнем Востоке{794}.

Первоначальная инициатива по военному сотрудничеству исходила, однако, от советской стороны. Еще в середине апреля 1920 г. в своей первой беседе с Аго фон Мальцаном, новым референтом Министерства иностранных дел по России, советский представитель Виктор Копп (выступавший со времени своей аккредитации в феврале в качестве неофициального советского посланника) поставил вопрос, «существует ли возможность сконструировать комбинацию между здешними[144] и Красной армией с целью совместной борьбы с Польшей». Озадаченный Мальцан заявил «с предельной вежливостью», что недавние призывы «Коммунистического интернационала» к немецким рабочим вооружиться и свергнуть «правительство социал-предателей, агентов буржуазии» сделали подобное далеко идущее взаимопонимание на данный момент, пожалуй, скорее всего несколько иллюзорным{795}.

В августе, когда Красная армия наступала на Варшаву, тот же Копп пообещал, что в случае образования польского советского правительства будет восстановлена германская граница 1914 г.{796} В это же время Энвер-паша, разыскивавшийся союзниками из-за резни армян и переданный Зектом Красной армии на восточно-прусской границе, направил из Москвы письмо, в котором, со ссылкой на разговор с заместителем наркома по военным делам Склянским, сообщал следующее (особенности стиля сохранены): «Здесь есть партия, обладающая настоящей властью, и Троцкий также входит в эта партия, он за взаимопонимание с Германией. Склянский сказал, что их партия была бы готова признать старая германская граница 1914 года. И они видят только один выход из этот каос [хаос], это идти вместе с Германией и Турцией». Впрочем, его московские доверенные лица запрашивали, «нет ли возможности получить какую-то неофициальную помощь. Например, предоставить сведения о польской армии и, если возможно, осуществить продажу и нелегальный провоз оружия»{797}. Ясно, что Энвер-паша написал тогда по их инициативе.

После некоторой паузы отрезвления и выжидания Копп передал в декабре 1920 г. в Москву неофициальное предложение Зекта восстановить советскую военную промышленность с помощью немецких специалистов и использовать ее «как источник вооружения для разоруженной Германии в случае столкновения с Антантой»{798}. Тогда в переговорах Коппа со «спецгруппой Р» (при непосредственном вмешательстве Троцкого) постепенно выкристаллизовался широкомасштабный проект «сотрудничества при восстановлении нашей военной промышленности», прежде всего в области военной авиации, строительства подводных лодок и других современных систем вооружения{799}.

В мае — июне 1921 г. полковник Нидермайер, командир «спецгруппы Р», посетил вместе с Коппом германские предприятия, на которые рассчитывали при таком сотрудничестве в области вооружений. Однако промышленники (например, директор Видфельдт из концерна «Крупп АГ»), к которым они обращались, были настроены скептически, сомневаясь в том, удастся ли привлечь необходимые финансовые средства из частного экономического сектора. В качестве ответного хода в июле — августе Нидермайер и Хильгер, германский представитель в Москве, в сопровождении Коппа и заместителя наркома по иностранным делам Карахана посетили российские военные заводы и верфи. Впечатления (по воспоминаниям Хильгера) оказались отрезвляющими: промышленные сооружения по большей части пребывали в запустении или были разрушены{800}.

Лишь в июне 1921 г. генерал Зект посвятил в эти переговоры рейхсканцлера Вирта, рейхсминистра обороны Гесслера и статс-секретаря Министерства иностранных дел фон Мальцана. Они и санкционировали продолжение секретных контактов, однако настаивали на регулярном информировании их и согласовании, что постоянно приводило к раздорам. Еще летом 1922 г. (т. е. после Рапалло) Брокдорф-Ранцау в беседах о своей предстоящей деятельности как посла в Москве удивленно констатировал, что ни рейхе президент Эберт, ни большинство министров и лидеров партий ровным счетом ничего не знают о далеко продвинувшихся военных переговорах (которые, в принципе, вращались вокруг проблем войны и мира).

Сценарии войны и родство душ

Секретные переговоры, которые проходили главным образом на частных берлинских квартирах (например, на квартире генерала фон Шлейхера), велись с советской стороны под руководством Коппа, Красина, Крестинского и Радека, что подчеркивало их политическое значение. При этом речь шла уже не только о вопросах вооружения, но и о широком военном сотрудничестве. Так, по инициативе Радека на одной встрече с Зектом в феврале 1922 г. начались «совещания генеральных штабов о возможных военных сценариях, а также о предоставлении[145] германских воинских уставов и военной литературы»{801}.

Последний пункт, вероятно, касался прежде всего передачи разработанного фон Зектом и введенного в рейхсвере осенью 1921 г. армейского полевого наставления «Управление и взаимодействие родов войск в бою», которое было нацелено на создание стотысячной армии как ядра военной великой державы, армии, располагающей современной техникой и способной осуществлять крупномасштабные операции; правда, поначалу речь могла идти только о военной подготовке и образовании, т. е. о своего рода постоянной имитационной деятельности. Это представляло величайший интерес и для Красной армии, которая после войны с Польшей вынуждена была провести массовую демобилизацию (от более чем 5 млн. до 800 тыс. чел.) и вместе с тем стремилась к профессионализации и модернизации.

М. В. Фрунзе, будущий военный комиссар, уже в 1921 г. хвалил германскую армию с ее «ясно выраженным наступательным духом» как образец для создания профессиональной Красной армии. Воспитанная в этом наступательном духе германская армия в полном объеме «проявила на гигантских полях сражения империалистической войны свои выдающиеся военные качества». Германская наступательная доктрина, подчеркивавшая роль человеческого фактора, соответствовала, по его мнению, также опыту российской Гражданской войны и превосходила французскую оборонительную доктрину с ее верой в технику, потому что «только в этом раскрывается уже более сильная воля»{802}. Как писал Манфред Цейдлер, «наставления, составленные для задуманной Зектом “командирской армии” (Fuhrerheer), в которой каждый военнослужащий был бы готов занять вышестоящую командную ступень, и делающие упор на волевые качества, были встречены с одобрением в Красной армии, продемонстрировавшей поразительное родство душ»{803}.

При этом речь шла вовсе не только об играх на ящике с песком, но о реальных сценариях войны. Именно советская Сторона постоянно выступала с позитивными предложениями и стремилась объединить возможные соглашения по вооружению с дальнейшими переговорами о союзе. Прорыв Радека в январе 1922 г. также вписывался в контекст германо-советских собеседований о совместном выступлении на Генуэзской конференции по мировой экономике. Согласно позднейшим запискам генерал-лейтенанта Л ибера на основе дневников генерала Зекта (не сохранившихся в архиве) и запискам начальника Военного ведомства (Truppenamt) генерал-майора Хассе, в этих прощупывающих разговорах с советской стороны открыто делались предложения о создании наступательного союза против Польши, которые генерал фон Зект поначалу отклонил{804}.

Тем не менее сразу после заключения договора в Рапалло в мае 1922 г. в ходе переговоров между рейхсканцлером Виртом и наркомом иностранных дел Чичериным снова зашел разговор о восстановлении общей границы 1914 г. Зект однозначно приветствовал то, что «наконец делается попытка перехода к активной политике». В ходе обмена докладными записками с выдвинутым на пост посла Брокдорфом-Ранцау, который высказывал сомнения относительно чересчур поспешного и рискованного (как ему казалось) германо-российского военного альянса, Зект в сентябре 1922 г. с беспрецедентной откровенностью объявил реваншистские цели своей секретной побочной политики: «Мы стремимся к двум вещам: во-первых, к усилению России в экономической и политической, т. е. военной, области и тем самым косвенно к нашему усилению… мы стремимся далее, поначалу осторожно и путем проб, к нашему непосредственному усилению, помогая создавать в России военную промышленность, которая подчинялась бы нам в случае необходимости». В процессе этого Польша должна быть уничтожена. «Существование Польши невыносимо, оно несовместимо с условиями, необходимыми для жизни Германии. Она должна исчезнуть и исчезнет из-за своей слабости и благодаря России, с немецкой помощью». По его словам, в ходе переговоров с Красной армией германское правительство будет, разумеется, официально держаться в стороне, чтобы избежать международных конфликтов. Но не любой ценой: «Если возникнут военные осложнения (а сегодня они представляются весьма возможными), тогда руководящим государственным деятелям у нас надо будет не выводить Германию из конфликта (это было бы напрасным делом или самоубийством), но как можно крепче встать на правильной стороне»{805}. «Правильная сторона» — это Советская Россия.

В самом деле, после краха Генуэзской конференции (не в последнюю очередь в результате германо-российского особого договора в Рапалло) в воздухе, казалось, витала новая российско-польская война, как и серьезный германо-французский конфликт. Рассматривавшийся зимой 1922–1923 гг. сценарий рейхсвера исходил из объявления Россией войны Польше. Франция требует в ответ на это право свободного прохода через Германию, что отклоняется, в результате чего Франция объявляет войну Германскому рейху. Великобритания сохраняет в данном конфликте нейтралитет{806}.

Подобные сценарии были также отражением сигналов из Москвы, где перед лицом опустошительного голода и разрухи в стране снова распространялись параноидальные ожидания «империалистического крестового похода». В ноябре 1922 г. Бухарин на IV Всемирном конгрессе Коминтерна поставил «теоретический вопрос», «имеют ли право пролетарские государства, исходя из целесообразности стратегии всего пролетариата, создавать военные блоки с буржуазными государствами». Ответ, вполне в духе ранних брестских выступлений больного Ленина, гласил «да» — если это служит революции. Разумеется, в таком случае коммунистическая партия конкретной страны должна всецело подчиниться этой высокой общей цели{807}. Речь вполне откровенно шла о возможном «военном блоке» с Германией.

Виртуальный союз

Военный нарком Троцкий заверил нового посла Брокдорфа-Ранцау во время их первой встречи в декабре 1922 г.: если Польша параллельно с грозящим французским вторжением в Рурскую область «нападет на Силезию, то мы ни при каких обстоятельствах не останемся в роли сторонних наблюдателей»{808}. Тогда же Радек в секретных переговорах на квартире Шлейхера в который раз развивал «далеко идущие планы международного союза»{809}. А когда французское вторжение в Рурскую область в январе 1923 г. стало реальностью, Ю. М. Стеклов в правительственном печатном органе, газете «Известия», официально заявил, что Советская Россия не сможет «в своих собственных жизненных интересах допустить окончательного подавления и уничтожения Германии»{810}.

Тем более отрезвляющим оказался материальный баланс совместного военного проекта. Вплоть до заключения в октябре 1922 г. договора о передаче концерну «Юнкере» завода «Руссо-Балт» в Филях все остальные проекты — от строительства подводных лодок до производства боевых отравляющих веществ — находились лишь в стадии предварительного обсуждения. Действующая кооперация в области вооружения существовала пока только на бумаге. Запасов оружия и боеприпасов рейхсвера не хватило бы для обеспечения войск даже в коротком и ограниченном конфликте. Красная армия находилась в процессе реформирования — перехода от революционной массовой армии к профессиональной кадровой — и едва ли располагала современным вооружением.

По оценкам обеих сторон, ни одна из них (даже совместно) еще не была способна на большую войну. Сценарии «народной войны» против французских войск, к которой подталкивал подпольный «черный рейхсвер», в сочетании с одновременными действиями регулярного рейхсвера и Красной армии по возврату промышленных районов в Верхней Силезии и Северной Чехии, на что в январе публично намекал Зект в статье в газете «Милитер-цайтунг» и что он открыто изложил на совещании в ведомстве рейхсканцлера в феврале 1923 г., наталкивались на единодушное неприятие со стороны кабинета министров, решившего вместо этого проводить стратегию «пассивного сопротивления»{811}. Когда в конце лета перед лицом галопирующей инфляции и роста внутреннего недовольства пришлось отказаться и от этой стратегии, «пассивное сопротивление» было расценено в руководстве рейхсвера как «еще одна проигранная война»{812}.

Тем не менее оккупация Рура дала сильный толчок развитию германо-советских военных контактов. Они, надо сказать, все еще не выходили за пределы взаимного вымогательства. Участники переговоров с советской стороны стремились использовать стесненное положение рейха, чтобы получить согласие на финансовую и материальную помощь, на что немецкая сторона никак не могла пойти. Начальник советского Генерального штаба Лебедев во время переговоров с делегацией рейхсвера в Москве в феврале сделал вид, будто «потрясен» тем, как плохо немецкая сторона подготовилась к якобы «великой освободительной войне» (ожидавшейся во временной перспективе от трех до пяти лет), о которой начальник Военного ведомства Хассе только что сообщил. Ведь для этого необходимо приложить гораздо больше усилий!{813}

Немецкая сторона, в свою очередь, требовала в таком случае для концессионных предприятий, которые Германия должна будет финансировать и оснащать, таких исключительных прав и широкой экстерриториальности, что это привело бы чуть ли не к немецкой монополии на производство вооружения в России. В сентябре Радек дал отпор подобным требованиям (согласно запискам Брокдорфа-Ранцау) следующими словами: «Вы не можете возлагать на нас обязанность, чтобы мы за жалкие миллионы, которые вы нам предлагаете, в одностороннем порядке политически связали себя, а что касается монополии, то мы вовсе не собираемся пойти на это, напротив, все, что нам необходимо в военной области, мы возьмем там, где найдем». Даже Франция или Англия, утверждал он, могут рассматриваться как вероятные поставщики для Красной армии. Но, тут же заверил Радек, дело будет выглядеть совершенно иначе, если Германия поймет, что надо «проводить щедрую политику в отношении России с расчетом на далекое будущее». В таком случае Москва готова «на длительный срок, минимум на пять лет, заключить с Германией договор и защищать ее от французских и польских атак, но за это от Германии требуется ее поддержка против Англии и Франции»{814}. Это уже сильно напоминало союз для возможной новой мировой войны.

4. Индия в тумане

В 1918–1919 гг., во время Гражданской войны, большевистская Россия была «красной Московией», окруженной белыми армиями и отброшенной чуть ли не в каменный век в области современных средств коммуникации. В упадок повсеместно пришел не только экономический товарообмен; почта и транспорт также действовали лишь спорадически и нерегулярно. Почти все корреспонденты иностранных газет покинули одичавшую Москву и почти вымерший Петроград, исключение составляла горстка интеллектуалов-одиночек, которые более или менее открыто стояли на стороне большевиков. Это относится к британским корреспондентам Моргану Филипсу Прайсу и Артуру Рэнсому, американцам Альберту Рису Уильямсу и Джону Риду, французскому офицеру и журналисту Жаку Садулю или «интернационалистам» всех стран, таким, как Анжелика Балабанова (русско-итальянских кровей), швейцарцы Карл Моор и Фриц Платтен, французские социалисты Анри Гиль-бо и Виктор Серж или высланные из США в Россию анархисты Эмма Гольдман и Александр Беркман.

Весной 1920 г. впервые за последние годы иностранные гости снова получили возможность въезжать в Советскую Россию на более или менее постоянных условиях. Советское правительство, в свою очередь, было заинтересовано в том, чтобы доказать всему миру, что оно укрепило свою власть и действительно занимается созиданием нового строя. Однако разрешение посетить страну получали лишь немногие избранные наблюдатели. Первыми стали представители симпатизирующих партий или групп, которые прибывали в Москву в составе делегаций, или отдельные «прогрессивные интеллектуалы», которым не терпелось собственными глазами повидать Мекку нового социализма. После смены курса от «военного коммунизма» к «новой экономической политике» в 1921–1922 г. спектр их существенно расширился.

Большевики на руководящих постах также использовали этих гостей из другого мира как источники важной информации, чтобы составить себе представление о ситуации за пределами страны. Беседы с вождями Советской России, в том числе лично с Лениным, можно было относительно легко организовать, они почти что входили в программу визитов. При этом весьма быстро возникала своеобразная атмосфера доверительности и восхищения, приправленная щепоткой страха. Лидеры большевиков все еще были окутаны аурой таинственности и легендарности. Оказавшись в Москве, гости на удивление легко и непринужденно сновали между «Метрополем» и Кремлем во внутреннем кругу этой молодой власти, которая вела себя еще совсем импровизационно и нецеремонно и во многом носила черты богемы. Даже царившие вокруг общая социальная разруха и экономическое разложение, атмосфера голода, нужды и террора, которую не могли не ощутить гости, порождали у них скорее чувство товарищества в общении с советскими собеседниками. Героическая стойкость последних, их абсолютная готовность создать — невзирая на любые жертвы — новый государственный и общественный строй, новую цивилизацию и нового человека вызывала восхищение. И это восхищение в известной степени не зависело ни от скепсиса или критики, ни от сострадания или ужаса, которые еще можно было ощутить перед лицом реалий советской жизни.

Все путевые заметки тех лет, кстати, явно или скрыто противоречили «односторонним» рассказам и воспоминаниям, часто о мучительных переживаниях, написанным эмигрантами — противниками большевиков или беженцами времен российской Гражданской войны. Тот, кто в 1920–1921 гг. отправлялся в путь, дабы узнать, какова «на самом деле» ситуация в большевистской России, писал зачастую в противоположном духе.

Но ужасы Гражданской войны на фоне намечающейся победы большевиков производили также воздействие особого рода. Если большевики представляют собой всего лишь террористическое меньшинство идеологов-фанатиков, проводящих абсурдные экономические эксперименты, разрушающих страну и удушающих духовную жизнь, — каким образом они, вопреки всем пророчествам, смогли утвердиться? Наверное, в них все-таки «что-то» есть. В задачу приехавших и входило выяснить это «что-то». Так, путешественница, представлявшая высший класс британского общества, леди Этель Сноудон, обнаружила, что лидеры большевиков оказались не ангелами и не дьяволами, а вполне цивилизованными людьми{815}. Герберт Уэллс увидел в Ленине «кремлевского мечтателя», который посреди всеобщей разрухи и нищеты фантазировал перед огромными диаграммами с сияющими лампочками о скорой электрификации всей России{816}. И даже такой скептический наблюдатель, как Бертран Рассел, начал свои путевые заметки 1920 г. с безапелляционного утверждения, что российская революция представляет собой «одно из величайших всемирно-исторических событий» — еще более великих, чем Французская революция{817}.

Около сорока немецкоязычных путешественников по революционной России в начале 1920-х гг. оставили подробные отчеты о своих впечатлениях{818}. Обоснованное мнение о влиянии их книг, брошюр или статей на общественность составить трудно. Однако они передают разброс немецких представлений о России тех лет. Они показывают, в какой степени «новая Россия» стала для немецкой общественности «Индией в тумане» (по образному выражению Эрнста Блоха): новым, неизведанным континентом истории, полным небывалых ужасов и соблазнов.

«Москва в 1920 году»

Одним из первых визитеров из Германии был Альфонс Гольдшмидт, известный журналист-экономист, а с 1919 г. — издатель берлинской газеты «Рэтецайтунг», которая подавала себя как орган «Объединения организаций по эмиграции в Советскую Россию». В апреле 1920 г. Гольдшмидт отправился по приглашению Радека в Москву в качестве представителя этой ассоциации, коротко именовавшейся «Анзидлунг Ост» («Колонизация на Востоке»), в списке которой значилось несколько тысяч заинтересованных лиц.

Помимо этого Гольдшмидт должен был подготовить для издательства «Ровольт» систематизированное описание «Хозяйственная организация Советской России». Этот проект также пришелся весьма кстати и получил одобрение. Таким образом, Гольдшмидт — своего рода прототип всех будущих «путешественников-симпатизантов» и fellow travellers[146] — обладал статусом гостя советского правительства, доказательством приближения той более высокой общественной формы, которая его интересовала. Политическую ситуацию Гольдшмидт оценил сразу, и эту оценку уже не могли изменить никакие последующие события: «Существует ли все еще в Москве диктатура террора? Нет, диктатуры террора в Москве нет. Свирепствуй в Москве диктатура террора — немыслим был бы такой весенний бульвар, полный веселого оживления, как в мае 1920 года»{819}.

Эти слова стояли в самом начале его путевых заметок «Москва в 1920 году», имевших успех у читателей. Для Гольдшмидта, под влюбленным взглядом которого оголодавший, полуразрушенный город приобретал черты чуть ли не весенней идиллии, основным доказательством ликвидации той «социальной гнили», которую он вообще считал сущностью капитализма, было в особенности мнимое преодоление проституции. В его представлении об обществе революционный процесс вообще понимался как некий квазиорганический процесс очищения, начатый со сферы производства: «Коммунистические группы, зачастую лишь небольшие фракции, овладевают фабриками. Не путем террора, но благодаря чистой цели, трудовой сознательности… Это не группы насилия, а фракции дисциплины… Это фракции-фагоциты. Они призваны отсасывать вредные соки, поглощать, уничтожать их. Российская революция была революцией фагоцитов»{820}.

В основу второй книги Гольдшмидта «Хозяйственная организация Советской России» была положена навязчивая идея изобразить большевистскую революцию как объективно необходимую, хоть и запоздавшую акцию спасения, чуть ли не как «административно-техническую необходимость» в смысле распределения и развития человеческих и материальных ресурсов{821}. В ней разворачивалась панорама мощного движения внутренней колонизации, диктатуры развития в широком и позитивном значении, в рамках которой, разумеется, ведущая роль отводилась бы «немецкой экономике», «немецкой технике», «немецкой высококачественной работе»: «Не случайно, что у германского пролетариата особенно сильно влечение к России. Значительно больше, чем частнокапиталистические силы, пролетарские силы ощущают экономико-географическую необходимость… Они чувствуют, что немецкая экономика должна двинуться на восток… Вот почему немецкий высококачественный труд стремится в Россию и, наоборот, российская экономика нуждается в немецком высококачественном труде… Это естественный процесс, начавшийся до войны, обостренный войной и ставший необходимым благодаря советской экономической организации и в результате бедственного положения германской экономики, которой присуща густая, слишком густая сеть коммуникаций»{822}.

Однако русские люди по большей части не вполне подходили для работы с германской техникой, для организации и «высококачественного труда». Гольдшмидт прямо писал: «Труд русских людей необходимо, так сказать, германизировать. Он настоятельно нуждается в этом. Руководители экономики в России хорошо осведомлены об этом. Они хвалят немецкую работу, они стремятся к немецкой работе. Немецкий труд… это золото для России»{823}. И наоборот. Такая комбинация кадров была призвана изменить положение в мире: «Экономическая организация России со все большей, все более мощной помощью европейского пролетариата будет бить по Версальскому мирному договору вплоть до его аннулирования»{824}.

Источник революционной мощи

Почти одновременно с Гольдшмидтом выступил писатель Франц Юнг — надо сказать, при значительно более рискованных обстоятельствах, подходивших к его исключительно активной, склонной к авантюризму натуре: став нелегальным пассажиром, он спасался бегством от германской уголовной полиции, преследовавшей его за участие в мартовских беспорядках 1920 г. Юнг, в сущности, представлял собой фигуру крайнего индивидуалиста, которого с трудом можно было бы вписать в какую-либо классификационную рубрику. В красной России, по его свидетельству, изложенному еще в статье «Азия как носитель мировой революции»{825} (1919), он видел космический «источник революционной мощи», призванной потрясти мир: «Система советов, рожденная… вышедшей из берегов, фантастической по широте революционной всеобщей волей русского народа, которая все же выкристаллизовалась в чистую до наивности веру, эта система представляет собой объединяющий элемент, спасение и движущую силу для высвобождения революционной мощи остального мира»{826}.

Когда буржуазные и социал-демократические противники большевизма характеризуют его как «азиатский» и сравнивают с татарским нашествием, Франц Юнг с восторгом признает это. «Свет и революционная волна из Азии, как это бывало уже столетия назад, снова колоссальным потоком обрушивается на мир… Азиатская воля к равенству и общей радости, сжатая в Москве в кулак неслыханной мощи, непобедима»{827}.

В поздних, полных бездонного пессимизма автобиографических воспоминаниях Юнга «Путь вниз»{828} первомайский праздник в Мурманске, на котором он присутствовал в клубе моряков и портовых рабочих, изображен как магический момент, который дал или должен был дать его жизни цель и направление: «Воздух в сарае был спертым. Серое облако пара от дыхания людской массы висело над ней… Они пели “Интернационал”, песнь о красном знамени и много других песен. В промежутках комиссары произносили короткие речи, предварявшие следующую песню. Часы пролетали незаметно. И это стало огромным событием в моей жизни. Это было то, чего я искал и на поиски чего отправился еще в детстве: родина, родина людей»{829}.

Слова Юнга раскрывают один из мотивов, который еще до всякого конкретного опыта воодушевлял многих путешественников по тогдашней России. Люди приходили из мира буржуазного индивидуализма в поисках «родины людей» — и находили ее. Воздействие революционных митингов (которое сразу же ощутил Паке в 1919 г.) было связано с их характером светско-религиозных ритуалов, сравнимых с культом «Высшего существа» Французской революции. Во всяком случае на европейских гостей это безусловно производило впечатление, пусть вся торжественность достаточно часто граничила с банальностью{830}.

Франц Юнг, однако, выступал как активист некой одиозной (в том числе и в Москве) левацкой партии, КАПД (Коммунистической рабочей партии Германии), которая в его присутствии и в его лице подвергалась остракизму. Оглядываясь в прошлое, он писал, будто ожидал, что «нас лично, возможно, могут арестовать, сослать в Сибирь или ликвидировать»{831}. Но было решено еще раз дать возможность левым уклонистам вступить в Интернационал, если они примут условия Москвы.

Итак, Юнг получил разрешение остаться в Москве, выступать на фабричных митингах и обмениваться опытом с ведущими экономистами, такими, как комиссар по электрификации Кржижановский. В книге о московских впечатлениях Юнга, которую он сочинил на обратном пути (снова нелегальном) и вскоре издал под названием «Поездка в Россию»{832}, все сомнения перекрывались какой-то чуть ли не мистической тягой к прогрессу. Юнга восхищал именно тоталитаризм большевистской диктатуры: «Широкие массы обрабатываются сейчас пропагандой, политикой, трудовой повинностью, голодом. За всем этим стоит ничтожное число пропагандистов, представителей государственной власти, в основной своей массе — инородцев»{833}. Ленин и народные комиссары — это «вожди в самом подлинном смысле слова и исторически дошедшего до нас понятия»{834}. Гигантская машина, которую они запустили, уже начала работать сама собой: «Как бы гигантскими щупальцами она постепенно захватывает людей и сырье, заставляет людей трудиться… А тех, кто противится ей, она автоматически перемалывает»{835}.

Социализация в конечном счете является результатом не чисто технической организации, а планомерного отбора. «Сложный социалистический государственный механизм с фантастической деловитостью отсеивает трудолюбивых от лодырей, тружеников от трутней, новых людей от прежних. Процесс деления имеет колоссальные масштабы, можно видеть, как люди прямо-таки падают, раздавленные, и сгнивают»{836}. Юнг в своем непонятном восторге наслаждается неудержимостью социалистического отбора: «Среди московского купечества, по некоторым сведениям, резко возрос процент мозговых заболеваний. В областях советской страны, захваченных белыми, свирепствует сыпной тиф. Характерно, что в Красной армии совершенно нет тифа… Сопротивляемость буржуа полностью сломлена. Они, разлагаясь, ожидают своего конца»{837}.

В этих процессах социально-психологического очищения и сортировки рождается «новый человек» как новый род или раса. Если Гольдшмидт мечтал о «германизации» труда в России, то Юнг, наоборот, — о «русификации» германского и европейского рабочего класса. Якобы отрицательные свойства русских, например их безразличное отношение к труду, воплощали для него добродетель революционной самоотверженности: «Русский человек… думает только о других и почти никогда о себе. Рабочие Прохоровской мануфактуры, пригласившие нас на фабричный митинг… не думали о том, что фабрика вот уже несколько месяцев бездействует из-за нехватки топлива… Но они сказали, что нужно перенести войну через Польшу в Германию»{838}.

К сожалению, ни у кого (в том числе и у Юнга) не хватило мужества им «сказать, что германские рабочие вовсе не думают брать на себя обязательства по организации мировой революции»{839}. Но процесс дарвинистского отбора вскоре пойдет и в международном масштабе. За русскими Юнг видел марширующие массы Востока, «а они ближе к коммунизму, потому что он для них более естественен»{840}. «Красная армия марширует на Востоке под лозунгом “за бедных и угнетенных, за нищих, за слепых и прокаженных”… Влияние коммунизма в магометанстве приобрело колоссальный размах… Время созрело. Чтобы остановить великое вымирание народов, надо будет пожертвовать буржуазными классами, таков закон природы»{841}.

Если немецким красноармейцам не удастся с помощью революционной пропаганды превратить наемников Антанты «в товарищей», то это будет означать новую мировую войну: «Пусть при этом погибнет немецкий человек, да и немецкий народ. Тогда мы будем довольны, ведь мировая революция будет шириться»{842}.

В стране религии нового человечества

Первым путешественником в Советскую Россию мог стать писатель и экспрессионист Артур Голичер, который в 1917 г. познакомился с Карлом Радеком в Стокгольме при подготовке несостоявшегося съезда по вопросу о мирном договоре, а в 1919 г. навещал его в Моабитской тюрьме. Радек спросил Голичера, «не желает ли он войти в комиссию, которая вместе с ним отправится в Россию», чтобы прозондировать возможность скорого возобновления экономических связей{843}.

До войны Артур Голичер входил в группу, объединившуюся вокруг журнала «Акцион», который издавал Франц Пфемферт. В 1915–1916 г. он был корреспондентом на разных фронтах Первой мировой войны, а затем начал склоняться к пацифизму и социализму. После Ноябрьской революции стал одним из инициаторов «Совета духовных рабочих» в Берлине. Но из «комиссии» Радека ничего не вышло, и Голичер, наконец, отправился в Россию только через год, на сей раз по заданию американского телеграфного агентства «Юнайтед телеграф», намереваясь также написать книгу о своих впечатлениях о поездке. Книга «Три месяца в Советской России» вышла в начале 1921 г. первоначальным тиражом 15 тыс. экземпляров в издательстве «С. Фишер» как ответ на успешное издание книги Гольдшмидта «Москва в 1920 году», выпущенной издательством «Ровольт».

В самом начале книги Голичер задается вопросом, как въехать «в осажденную, многократно оклеветанную и многократно прославлявшуюся страну» и там по-настоящему «узнать самое существенное». Ортодоксальный коммунист-партиец вряд ли что-нибудь узнает; «он въедет в Россию и покинет ее по четко установленному маршруту». Но якобы независимому путешественнику будет еще хуже: «Всякие тщеславные попутчики, подпольные дельцы, коварные предатели так и кишат на этой горячей и пестрой почве»{844}. Остается ничтожное меньшинство «жадных до правды, жаждущих — в хорошем смысле — знания, имеющих на это право и призванных, серьезных и верных», к каковым он причислял в Германии разве что Альфонса Паке и себя самого.

Но даже такому искреннему гостю приходилось в большевистской России нелегко. Голичер был огорчен тем, что сразу после въезда в страну ощутил, «как на его душу опустилась гнетущая атмосферическая тяжесть несвободы и недоверия». Иностранные публицисты живут «в домах под военной охраной», а «вокруг замочной скважины постепенно ширится жирный отпечаток немытых ушей». Короче: «Попадаешь в лапы мелких инквизиторов». В конце концов, «бунт чистой совести», возможно, искажает «образ, раскрыть который ты и приехал к этому великому, загадочному народу Востока»{845}.

Он, тем не менее, был полон решимости не идти на поводу упрямых рефлексов. Вообще он не собирался отдаваться непосредственным впечатлениям или фактам, а хотел искать истину, которая стояла бы выше всех впечатлений и фактов. И на этом пути добился успеха: «Я искал в России религию, а нашел партию. Но партию, которая стремится всеми средствами политической власти и даже дипломатической хитрости осуществить великую идею, возможно, величайшую из всех замысленных людьми»{846}. Таким образом, эта партия хотя еще и не является новой церковью человечества, но все же представляет собой утес, на котором ее можно было бы воздвигнуть: «К четырем чашам, из которых человечество до сих пор черпало воодушевление и небесную усладу: фиговый сок Будды, вино Рима, мед Христа, Сына Давидова, молоко Магомета, присоединяется пятая — полная до краев целительной влагой коммунизма… Эта вера, которая захватывает метафизической мощью все более широкие слои человечества, есть вера в мировую революцию»{847}.

Во «многих душах новой России» жива «вера в предстоящее явление Спасителя», мало того, массы русского народа убеждены, «что Спаситель человечества уже находится среди людей, это Ленин, которого в народе любовно зовут по отчеству — Ильичем». И только из-за малодушного страха перед религией «вожди большевизма» отрицают «свою религиозную миссию… в которую они страстно веруют»{848}. Правдоискателя из Германии, однако, их передовой атеизм не смог переубедить. Голичер ясно видел предначертанный путь: «[Из] политики большевизма должна возникнуть религия коммунизма».

Иногда, увы, людей приходится «побуждать к необходимому продвижению вперед на пути большевизма только посредством системы железного принуждения… Эта система, конечная цель которой — триумф освобожденного индивида, работает, полностью лишая этого индивида всех прав и бесконечно подавляя его свободу»{849}. Голичер сожалеет об этом, но не осуждает. Его книга в своих ключевых пассажах представляет собой не просто оправдание, то была похвала «железному принуждению», «крайнему лишению прав».

Рядом со светлыми образами Спасителя Ленина и народного просветителя Луначарского маячит окутанная мраком фигура верховного обвинителя и истребителя людей Феликса Дзержинского — это «человек в возрасте около сорока лет с мягкой, даже робкой манерой общения с людьми», образованный, пуритански настроенный. «Его сравнивали с Франциском Ассизским. Известно, что в варшавской тюрьме он ежедневно сам выносил из камер параши своих собратьев по заключению, “потому что кто-то должен исполнять для других самую низкую работу, чтобы освободить этих других от низкой работы”… Будучи верховным комиссаром внушающего страх и дикую ненависть органа власти, Дзержинский, на мой взгляд, делает нечто подобное: он исполняет ужасную, но неизбежно необходимую работу в коммунистическом сообществе правителей»{850}.

Эта метафора в чем-то верна. Отправляя «дерьмо» старого общества, его «бывших людей», в выгребную яму истории, Дзержинский, подобно чекистскому св. Франциску, совершал альтруистическую работу. Даже политика постоянного террора показалась пацифисту Голичеру частично актом человечности в сравнении с буржуазной юстицией: «Со своей стороны признаюсь, что дело, которое совершает быстрая пуля, я рассматриваю как более человеколюбивое, чем труд, совершаемый индивидом, осужденным на пожизненное одиночное заключение, даже если через десять лет он получит амнистию»{851}. А разве всякое великое человеческое движение не прошло крещение в потоках крови? Главное, что в России — причем именно в России — человечество вступило на новый путь, даже если поначалу это путь страданий. «В России Советов совершается тяжелая работа… Но тогда перед почти уже отчаявшимися людьми восстает мистический святой человек России, Лев Толстой, который до своей смерти, собственно, уже после своей земной смерти, озаренный просветлением и бессмертием, пробирается на ощупь зимней дорогой в неизвестность… Это путь человечества, которым идет русский человек, по которому он ведет вперед человечество, путь через руины, нужду и кошмары к возрождению, к обществу, объединенному вдохновенным разумом»{852}.

Голодающая Россия

Почти во всех сообщениях из России начиная с 1918 г. главной темой — помимо террора — был голод. Поначалу казалось, что достаточным объяснением его являются Первая мировая и Гражданская войны, разруха на транспорте и в промышленном производстве. Но и осенью 1920 г., после окончания Гражданской войны между «красными» и «белыми», облегчение не наступило, наоборот, стало еще хуже. Милитаризация страны, реквизиция последних припасов государством и армией в ходе войны с Польшей, наконец, скандальный провал плана Троцкого по созданию «трудовых армий» из спешно демобилизованных воинских частей — все это привело экономику к полному краху.

Зимой 1920–1921 гг. стала отчетливо вырисовываться перспектива катастрофического голода, причем именно в областях, являвшихся главными поставщиками зерна в России, и на Украине. Крестьяне начали есть семенное зерно. Во многих районах доведенное до отчаяния население поднимало восстания, которые жестоко подавлялись знаменитыми командирами Красной армии, от Тухачевского до Буденного. Так же власти поступали с забастовками и попытками восстаний в городах, в последний раз подобное произошло в Кронштадте, где подавление восстания закончилось массовым уничтожением восставших. Когда Ленин в апреле 1921 г., после того как в стране воцарилась мертвая тишина, наконец повернул руль и провозгласил «новую экономическую политику», было ясно, что эти облегчения слишком запоздали для массы крестьян, именно в областях, производящих хлеб. Катастрофический голод, который почти за два года уничтожил население целых местностей и унес жизни миллионов людей, не имеет себе равных в истории всех прежних голодных годов в России.

Злоключения международной «помощи голодающим», начавшиеся после этого, поучительны сами по себе. Советское правительство с величайшим недоверием следило за развертыванием этой кампании, во многом ускользавшей из-под его контроля. Но масштабы катастрофы, которые уже невозможно было скрывать, вынудили его обратиться к прямолинейной стратегии и организовать свою собственную «Международную рабочую помощь» («Межрабпом»), вступившую в интенсивную конкуренцию с филантропическими акциями, которые координировались Лигой наций.

Такое изменение политики произвело известное впечатление. Правительство Советской России открыто продемонстрировало «шрамы» страны. Оно уже не скрывало нищеты, совсем наоборот. Страждущая Россия обратилась к миру и выдвигала все более жесткие обвинения. Все признаки жестокости и бесчеловечности ее внутренней жизни, от голода до террора, подавались как неизбежный результат блокад, интервенций и подрывной деятельности, осуществлявшихся враждебным окружением, которое постоянно поощряло внутренних врагов. Не в последнюю очередь с помощью такого оружия, как голод, советское правительство сумело прорвать дипломатическую изоляцию. Результатом этой катастрофы и этой кампании было также приглашение на всемирную экономическую конференцию в Генуе весной 1922 г., на периферии которой был заключен договор в Рапалло между Германским рейхом и Советской Россией, обеспечивший окончательный провал конференции.

Франц Юнг и Артур Голичер снова приехали в Россию в 1922–1923 гг., находясь на службе Межрабпома. Голичер написал об этом брошюру «Вниз по голодающей Волге», вышедшую в издательстве Межрабпома{853}. Более чем когда-либо медиумом ему служил просветленный русский народ: «О Волга, русская река, широко и шумно мчишь ты свои волны между долинами и возвышенностями навстречу далекому морю, глубока и бурлива ты, как бездонная душа великого мистического народа на земле!» Пусть вымирают «старые люди» справа и слева по берегам реки — остались молодые, дети. Как на многих других путешественников, на Голичера произвели сильное впечатление дома для сирот. В кругу «невинных сердец сотен милых юных существ» он проводил насыщенные часы «отрадной солидарности», забывая об эпических масштабах общей беды вокруг. «Поразительно одарен этот народ русских! Переживаешь восторг среди его детей, этих красивых, живых и чистых существ, полных фантазии, непосредственности в формах выражения, в грациозности манер, движений»{854}.

Нужда и смерть освятили народ богоносцев: «Эта раздольная Россия, таинственная и святая в своих взлетах и падениях… — на них (sic!) взирают сегодня с любовью миллионы трудящихся, страдающих и борющихся масс на земном шаре, как на мать грядущего человечества… В миллионах голов и сердец живет русская идея. Она преображает сам этот мир в новое творение»{855}. А ведь никто бы не посмел использовать понятие «русская идея» в другом значении, не в том, какое придал ему Достоевский. Прославлять большевизм как высшую, последнюю форму «русской идеи» — это, надо сказать, чисто немецкая идея.

Осенью 1921 г. Франц Юнг также был послан Вилли Мюнценбергом, координатором «Помощи голодающим», в инспекционную поездку на Волгу, чтобы написать исследование «о социальных и социологических причинах катастрофы»{856}. В своих воспоминаниях Юнг скупо описывает, с каким трудом ему приходилось добывать какую-нибудь достоверную информацию «в царящем повсюду хаосе, при отсутствии работоспособной администрации, полном провале в деятельности импровизированных организаций помощи и всеобщей апатии населения». «Мы плыли на баркасе ГПУ, и каждый пароход, даже если он был переполнен беженцами, немедленно освобождал место для нашего общества в выделенной для таких случаев государственной каюте»{857}.

Вообще говоря, воспоминания Юнга дают жесткую характеристику «туризму помощи» тех лет, включая «Помощь голодающим», как президент которой он аттестовал себя сам в рекламных текстах Мюнценберга вплоть до 1922 г.{858} В статье «Голод на Волге», написанной им в том же году, встречаются описания этого отрицательного опыта, однако лишь в агрессивном извращении. Агрессия была направлена в первую очередь против немецких колонистов Поволжья, которые представлялись ему воплощением обреченной на вымирание человеческой расы тупоголовых стяжателей. Голод, по его словам, был в сущности актом самоуничтожения: «Вот уже три года как коммунисты на Волге проповедуют, что надо строить дамбы, надо выращивать овощи, нужно вводить плодосменную систему земледелия. Но вот уже три года как подонки человечества… нашептывают крестьянам: вы только будете работать на коммунистов, а потом они все отнимут… То, что эти люди не могут помочь сами себе, кажется просто каким-то безумием… Осуществлять практическую работу в области, которая вместе с ее народом была разрушена капиталистическим образом мышления, все равно что начинать по-новому создавать мир»{859}.

Социал-дарвинистская идея квазиестественного отмирания старых, пришедших в упадок собственнических классов и живого возвышения молодых, необразованных пролетарских масс проходит красной нитью через все сочинения Юнга о поездке по России (а частично присутствует и в его литературных произведениях). То, что он в конце двухлетнего пребывания в России направил этот взгляд на себя самого; то, что он свой собственный арест и даже ликвидацию руками ЧК (которую он практически спровоцировал, рассказывая повсюду о подготовке побега) рассматривал как вполне справедливое решение всех его личных конфликтов и в конце концов с опасностью для жизни бежал из Советской России безбилетным пассажиром, подобно тому как в 1920 г. впервые туда прибыл{860}, — все это говорит об экспериментальном, в полном смысле слова, и подлинном характере его опыта в России.

Голод и становление нового

То, что подобные идеи могут осмысливаться и в совершенно иных мировоззренческих контекстах, показывает тоненькая книжка молодого автора Августа Генриха Кобера «Во власти голода. Становление новой России», которая вышла в 1922 г. как первый том серии «Сила земли. Впечатления с Востока»{861} в йенском издательстве «Ойген Дидерикс Ферлаг».

О деталях своей поездки в России Кобер дает лишь сведения, напоминающие изречения оракула: «Острые впечатления от авантюрной поездки без паспортов и без рекомендаций, описания опустошенных местностей и опустившихся людей… — все это способствовало бы затемнению моей темы»{862}. Все, что видит Кобер, служит ему только как материал и иллюстрация для елейных рассуждений о метафизическом значении голода в России. «Дело в том, что здесь налицо нечто совершенно новое, что не может быть вычислено, выдумано или вымышлено ни с помощью суммирования отдельных впечатлений, ни посредством дополняющей фантазии… Истинно, таким образом, то, что человек, рыча, бросается на дорогу… что возвращается каннибализм, что горожане, подобно стаям саранчи, нападают на села, что женщины, дети, старики умирают под открытым небом… Истинно, что в этих чертах голодающих соседствуют — как сестры — отвержение всего человеческого и экстатическое обращение к Богу. И это главное: в России отмирает старый мир, а тысячи людей нашего поколения падают в землю как удобрение для выращивания нового типа европейского человека. Большевистская Россия даже своим голодом борется за все человечество. Крест нового спасения воздвигается над Востоком»{863}.

Грубый витализм и материализм Юнга сменяется у Кобера эзотерическим спиритуализмом. И в том и в другом случаях русские люди предстают как избранный народ нового человечества. Если у Юнга они — сильная раса людей, воодушевленных естественным духом коллективизма, то у Кобера — «носители благой вести, исходящей из чистого сердца», которые «нам, считающим себя знатоками Толстого, Достоевского и Тургенева», должны давно быть известны: «Блаженные в полной нищете внутренне богаче, вероятно, чем какой-либо из потрепанных народов Запада»{864}.

Кобер утверждает, что русские голодали всегда. Но пост во всех религиях всегда был и средством для духовного совершенствования. «Европеец, который сегодня думает только о том, как бы поглубже погрузиться в смехотворное фразерство так называемой современнейшей культурной и художественной жизни, поразится, повстречав нового русского человека. Этот русский… принципиально отличается от сытого жителя Центральной Европы особенным сознанием времени. Он — единственный, кто живет будущим». И далее Кобер говорит, почти буквально предвосхищая пресловутый отчет Фейхтвангера о поездке в Россию («Москва, 1937 год»): «Облегченно вздыхаешь, попадая с Запада в этот чистый воздух простоты»[147].{865}

Кроме того, большевики «пробудили национальное сознание России». Они создали Красную армию — народное войско, которое воевало «как сражающаяся масса то здесь, то там», отбило «надвигавшуюся извне опасность» и тем самым стало «символом национального единства»{866}. Теперь Троцкий привел ее в новые казармы, обучил и дисциплинировал. Самое важное «уже сидит здесь глубоко и прочно: любовь к отечеству, верность, чувство ответственности»{867}. Предостерегающе, но почти с торжеством Кобер пророчит явление нового скифства русских, а заслугу в этом явлении державы — победительницы в прошлой мировой войне должны приписать себе: «Вся Россия, сдавленная со всех сторон, превратилась под этим прессом в страну воинов… Французы, которые истерически старались дорасти до уровня постоянной военной угрозы для Европы, к своему удивлению, найдут на противоположном конце Европы народ, который благодаря их “усилиям по обеспечению спокойствия на континенте” действительно принесет беспокойство: это русские — вооруженные кочевники»{868}.

Именно голод оказывается источником национального здоровья: «Вся спасительная акция России в отношении голодающих направлена на детей. Это жестоко, но естественно для государства, которое полностью порвало со своим прошлым и может жить только верой в будущее, в грядущие поколения. Природа на редкость покровительствовала ему, поддерживая новый жизненный уклад посредством простого удушения огромных масс упирающегося предшествующего поколения, что делает здесь в настоящее время в России голод, этот ангел-хранитель большевизма»{869}.

Новое российское поколение «станет бунтующим элементом в старой Европе» — но в конструктивном смысле: «Эта новая Россия будет “более американской”, чем Америка, ибо туда сверхцивилизованные, “прожженные” европейцы пересадили “последние достижения” унаследованного за столетия опыта, а здесь новое поколение, закаленное в борьбе между жизнью и смертью, принужденное к поискам существенного, начинает новое царство… Что это будет для нас?.. Известно только: нечто колоссальное. Нечто ужасающее». Возможно, возврат к природе, к матерям[148], к почве, новая духовность и простота, освобождение из-под власти машин, конец обрубанию корней и беспочвенности{870}.

Какое бы причудливое впечатление ни производила на читателя книга Кобера, в мировоззренческом плане ей можно подыскать соответствующее место. Цель — обрести источники «почвенной силы» и вынести свет с Востока, вернув его «гибнущему Западу», — относилась к сфере попыток духовного переориентирования немецкого молодежного движения, во главе которого стремился встать Ойген Дидерикс со своим издательством{871}. И нашептывающий тон морфологического исторического прорицания вполне подобал очередному Освальду Шпенглеру.

В поисках сверхчеловека

Совсем иной была книга Лео Матиаса с необычным названием «Гениальность и безумие в России. Духовные элементы созидания и опасные элементы катастрофы», которая вышла в 1921 г. в издательстве «Ровольт» и представляла собой описание путешествия в духе Ницше. Текст почти не проливает свет на обстоятельства его создания, кроме того, что автор книги провел два месяца в Москве с целью «определения местонахождения российско-большевистского духа»{872}.

В центре внимания для него стоял вопрос, не является ли захват власти Лениным, Троцким и Радеком давно ожидаемым историческим актом, с которым «выступает на ярко освещенную арену политической истории антиморальный человек»{873} — тот пролетарский «сверхчеловек», что, может быть, сумеет сформировать новый слой господ, молодую аристократию. И если Матиас в конце концов, несмотря на ряд разочарований и отрезвлений, положительно отвечает на этот вопрос, то прежде всего благодаря ведущим личностям новой государственности — Ленину, Троцкому и Радеку.

Троцкого он увидел на Красной площади во время принятия присяги командиров, отправляемых на фронт. «Я никогда еще не слышал, чтобы человек мог говорить, будто ударяя молотом. Со своей башни он метал на молчаливую площадь слова, как камни… Когда с речами выступают наши генералы, то постоянно возникает ошущение, что тем же самым тоном они приказывают денщикам сбегать за колбасой… У одних есть вино, у других — рюмка. У Троцкого есть и то, и другое»{874}.

Ленина он не видел и не разговаривал с ним. Хотя главным для него была не столько личность, сколько «тип», он, тем не менее, «получил вполне конкретное представление о его личности»{875}. Запад воспринимает Ленина то как «фанатического теоретика», то как «российского аристократа», который железной рукой подчинил рабский народ. «Оба представления ложны. Ленин — не аристократ и не теоретик, он — мужик, крестьянин — крестьянин в колоссальном масштабе. Он обладает всеми свойствами, присущими этому типу. Чисто внешне: приземистая фигура… и череп, который французы назвали бы “tete carree”[149] … глаза: ясные и добрые… Его одухотворенное лицо соответствует этим телесным чертам. Он умен, хитроумен, как Одиссей, обладает колоссальной работоспособностью и прежде всего непоколебимым упорством крестьянина… Духовное здоровье у него, как у варвара»{876}.

Свидетельством этого варварского здоровья Ленина является тот факт, что, как с сожалением констатирует писатель, «вся современная литература его не интересует; не исключая пролетарскую литературу и искусство». Именно это и восхитило Матиаса: «То, что через 500 лет некий Ленин так же презирает это искусство, как и простой Иван, прямо-таки здорово»{877}. Ленин как личность «в принципе нетрагичен». Матиас полагал, «что в этом отсутствии всякого трагизма и состоит духовное величие Ленина и его глубочайшая противоположность тому времени, которое его ненавидит как своего судью или превозносит как свой идеал»{878}.

Но прообраз европейского сверхчеловека Матиас увидел прежде всего в фигуре Радека. Вместе с Радеком «антиморальный человек выступает на ярко освещенную арену политической истории». Да, его личность — это «визитная карточка государственного деятеля XX столетия… На ней, как бы это ни поражало, над строчкой с именем напечатана корона. Ибо мораль Радека — аристократическая. Она не снисходит, а тянет вверх…» Поэтому есть логика в том, «что Радек высказывался против отказа от принципа вождизма»{879}.

Для книги Лео Матиаса трудно найти место в политическом спектре. Скорее всего можно подумать о «леваках справа», о которых говорил Отто-Эрнст Шюддекопф, имея в виду «национал-большевиков» и «консервативных революционеров». В одном месте Матиас (ссылаясь на Штефана Георге) утверждает вполне открыто: «От крайне правого фланга до крайне левого не так далеко, как от обоих полюсов до центра. История всегда распределяет свои задачи среди крайних»{880}.[150]

В стране красных царей

Вослед делегациям симпатизирующих партий и избранных представителей «прогрессивной интеллигенции» и вместе с ними в Страну Советов осенью 1921 г. снова стали прибывать профессиональные журналисты — одни как сопровождающие деловых людей и политиков из западных стран, которые собирали материал о восстановлении экономических и политических отношений, другие — для продолжительной стажировки, третьи — чтобы закрепить за собой место постоянных корреспондентов. Последние, надо сказать, составляли все еще ничтожное меньшинство. Во время IV Конгресса Коминтерна осенью 1922 г. корпус аккредитованных иностранных корреспондентов состоял всего из 8 человек: четырех американцев, одного британца и трех немцев — Пауля Шеффера («Берлинер тагеблатт»), Рихарда Ульриха («Кёльнише цайтунг») и Георга Попова («Франкфуртер цайтунг»).

Восстановление дипломатических отношений подписанием договора в Рапалло весной 1922 г. принесло гостям России, прибывающим из Германии, существенное облегчение и преимущество. Помимо журналистов, писателей, ученых и врачей (в том числе группы медицинских светил, приглашенной для лечения больного Ленина) приезжали также коммерсанты, лоббисты и военные, последние, надо сказать, обычно не афишировали свою профессию.

Характерное исключение представлял участник капповского путча полковник Бауэр, в котором видели чуть ли не прототип «немецкого черносотенца» или даже «правого большевика» и который то и дело приходил Ленину на память как возможный союзник, однако в 1923 г. в «Речи о Шлагетере» и в словоупотреблении Коминтерна он получил новое родовое обозначение — «фашист». После провала капповского путча Бауэр сначала бежал в «белую» Венгрию, где правил адмирал Хорти, а затем обосновался под защитой полицей-президента Пёнера в Мюнхене, где в 1921 г. опубликовал свои военные мемуары «Великая война на поле боя и на родине». После короткого пребывания в Вене, где он участвовал в создании хаймвера[151], начал действовать в серой зоне германо-российских контактов между представителями армии и военной промышленности. Уже в 1922 г. Бауэр выступил со статьями в советских журналах как специалист по военным наукам. А в ноябре 1923 г. он вынырнул в Москве по приглашению Военного наркомата, официально в качестве лоббиста немецкой группы предпринимателей, которая «взялась не только организовать производство боевых отравляющих веществ, но и побудить крупные германские химические концерны осуществлять инвестиции на российском рынке»{881}.

Но советской стороне было ясно, что Бауэр, как и прежде, действует еще и в качестве доверенного лица Людендорфа и правых фелькишских кругов — тех самых, которые готовы были снова двинуться из Мюнхена с «маршем на Берлин». Можно даже допустить, что Бауэр имел такую же миссию, как и «салон» Радека в декабре 1919 г.: зондировать — какова будет советская позиция относительно победоносного правительства национальной диктатуры в Германии. И лишь когда Зект и Брокдорф-Ранцау выступили с протестом против втягивания Бауэра в секретные контакты военных (как раз из-за близости к Людендорфу, который в Мюнхене снова выступил на стороне Гитлера как путчист), Троцкий заявил, что он, «само собой, ни при каких обстоятельствах не желает ставить под сомнение работу с Министерством рейхсвера»{882}.

Несмотря на провал своей миссии, Бауэр был под таким впечатлением от поездки в Советскую Россию, что написал заметки об этом путешествии под заглавием «Страна красных царей». Они начинаются с торжественного признания в том, что его взгляды претерпели изменения: подобно всему буржуазному миру, он видел раньше в большевизме только «преступную деятельность кровожадных насильников». «Но это мнение ложно!»{883} На Бауэра сильно подействовали похороны Ленина в январе 1924 г., которые, на его взгляд, были проявлением подлинного доверия народа и внушили ему столь необходимое чувство того, что «он присутствовал при всемирно-историческом моменте»{884}. В обстановке крайней разрухи в стране в 1917 г. Ленин выступил с группой людей, «сохранивших беспощадную волю, сознание цели и деятельную силу», и навел порядок{885}. Конечно, ЧК пролила «массу невинной крови, уничтожая не только виноватых», но жизнь, как ни крути, есть борьба, «и в пылу борьбы совершается физическое уничтожение противника»{886}.

Вообще говоря, на Бауэра произвели впечатление люди, стоявшие у власти, все они представляли собой «спаянный единством консорциум, каким не обладает ни одно государство». После Ленина ему больше всего импонировал Троцкий, которого он охарактеризовал как «прирожденного военного организатора и вождя» — «абсолютно в наполеоновском стиле»! Дзержинский, по его мнению, «возможно, столь же сильная натура и еще более беспощадная», а к тому же крупный организатор экономики и железнодорожного транспорта, за что Россия «должна быть ему благодарна несмотря ни на что». Кроме того, он патронирует социальное обеспечение детей в стране. «Но ведь тот, кто любит детей, не может быть кровожадным преступником»{887}.

Москву Бауэр нашел чистым городом, там поддерживается порядок, снабжение сносное. Проституция и употребление водки «окончательно ушли в прошлое». Да и профсоюзы с их «чисто эгоистическими тенденциями» в советском государстве свою роль отыграли: «Работа на фабриках и в шахтах организована совершенно в военном духе. Приказы должны выполняться! Забастовки и прекращение работы запрещены, за них полагается наказание. Но рабочий, несмотря на низкую заработную плату, и не думает бастовать, он уже ощущает себя не рабом какого-нибудь капиталиста, а является служащим государства, которому он обязан быть преданным телом и душой»{888}.

С поразительной благожелательностью Бауэр подходит, наконец, к вопросу, который прежде представлялся ему самым надежным индикатором социального разложения и морального упадка, к проблеме того, «что большая часть вождей — евреи». Во-первых, пишет он, это неправда; вожди советского государства — «в подавляющем большинстве — христиане». А кроме того, явное наличие евреев в общем аппарате связано с тем, что их «используют из-за их ума». Надо, однако, признать, что антисемитизм в широких народных слоях распространен. Но «без евреев совершенно нельзя обойтись», ни на селе, ни в государственных трестах, «где еврейская деловитость смягчает сухую теорию и подталкивает к практической деятельности». Да и вообще евреи в Советской России «выступают в совершенно другой роли, чем в остальном мире», где они считаются «главной опорой материализма»{889}. Но здесь «явно не видно эгоистов-материалистов», здесь господствует поразительный «идеализм исполнения долга»{890}.

Подлинную причину все более широкого распространения материализма Бауэр теперь видел в «пангинизме»: равноправии полов, которое, по правде сказать, сводится к «полному, добровольному подчинению мужчины женщине» или, более того, к ярму «сексуальной закабаленности». А это верный признак разложения: «Мода с ее страстью к обнажению и подчеркиванию сексуальности, литераторы, театр, танец, общество — все это есть абсолютная проституция». Здесь заложена «первопричина господства материализма, борьбы за обладание деньгами (капитализм)»{891}.

В противоположность этому российский народ в своем ядре еще «естественный и здоровый». И вообще все очернители должны помалкивать: «Сексуальная распущенность в Вене, Берлине, Париже, Лондоне и Америке сегодня значительно больше, чем в Москве»{892}. К сожалению, большевистская идеология и практика с ее равноправием полов также распахивают двери перед «пангинизмом». А это значит, что надо будет посмотреть, вернется ли большевизм к естественным основам или, влекомый «ложным сексуальным идеализмом… движется к гибели»{893}.

Какими бы чудаковатыми ни казались эти рассуждения, они ясно свидетельствуют, что натиск западного гедонистического стиля жизни вызывает именно у такого убежденного реакционера, как Бауэр, куда больше опасений, чем политический вызов большевизма, у которого он как последователь военизированного социального строя мог бы многое позаимствовать. В остальном ему понятно, что только на востоке, в Азии, восстанавливающаяся Германия может найти союзников — на стороне России, чья внешняя политика будет наполовину большевистской, наполовину панславистской, но в любом случае «абсолютно экспансионистской», а потому, как всегда, вступит в «непреодолимое противоречие с Англией»{894}.[152]

5. Консервативные революционеры

Революционный национализм в Веймарской Германии, на сторонников которого постоянно рассчитывало советское руководство как на потенциальных союзников, приобрел организационные контуры в начале 1920-х гг. в форме разветвленной сети политических кружков, союзов или партий, военизированных формирований и хаотичной массы периодических изданий, фактическое влияние которых, однако, едва ли было существенным. Безусловно, справедливо мнение, что подверстывание этого пестрого явления post factum под широкое понятие «консервативная революция» весьма проблематично. Но вместе с тем справедливо и то, что в политическом и интеллектуальном спектре Веймарского периода существовало вирулентное национал-революционное побочное или подспудное течение, которое серьезно влияло на политический климат в республике, четко не оформляясь в официальной политике и распределении по партиям. Его характерной чертой, во всяком случае, являлось стремление соединить несоединимое, будь то консервативного, фёлькишского или социалистического происхождения. Общим для этого течения, если уж подводить его под общий знаменатель, было воинствующее неприятие буржуазного либерализма и западного[153] общественного строя — а также скрытая тенденция к «ориентации на восток»{895}.

История этого побочного или подспудного течения начинается, как уже было сказано, с основания берлинского «Июньского клуба» 13 июня 1919 г., что вполне вписывалось в атмосферу протеста против Версальского мирного диктата. В качестве «серого кардинала» выступал уже упоминавшийся секретарь «Союза немецких ученых и художников» Генрих фон Гляйхен. Подлинным же вдохновителем стал Артур Мёллер ван ден Брук, который практически не выступал на публике. Как публицистический орган удалось задействовать выходивший с апреля 1919 г. еженедельник «Гевиссен» («Совесть»). 1 января 1920 г. издателем его стал Эдуард Штадтлер. Теперь в качестве финансирующей организации газеты указывался «Ринг» («Кольцо») — рыхлая ассоциация кружков и клубов, которая вплоть до смерти Мёллера (1925) служила свободной организационной формой этого первого, внутреннего ядра движения.

«Июньский клуб», собиравшийся каждую неделю в помещении «Германского общества 1914 года» на Моцштрассе в Берлине, объединял поначалу людей самых различных политических оттенков: немецких националов (члены Немецкой национальной народной партии: граф Вестарп, Отто Гётч и фон Фрейтаг-Лорингхофен), политиков из партии «Центр» (Мартин Шпан и Генрих Брюнинг), членов Немецкой демократической партии Наумана (Георг Бернхард — главный редактор газеты «Фоссише цайтунг»), социал-демократов (статс-секретарь экономического ведомства рейха Август Мюллер), независимых деятелей (социальный философ Франц Оппенгеймер), а также людей из национал-большевистского крыла КПГ. В целом, как позднее вспоминал Штадтлер, это была «пестрая мешанина из профессоров, молодых ученых, дилетантов, молодых политиков, ученых, солдат “правой”, “левой” и “центристской” партийной ориентации»{896}.

Провозглашенная в декабре 1919 г. «Программа “Ринга”» настаивала в соответствии с этим на «солидарности и создании нового центра». А в пояснительной статье говорилось в программном духе: «Новый центр есть силовой центр. К нему устремляются лучшие люди из всех лагерей и “классов”… Вокруг нового центра смыкается кольцо немецкого народа»{897}.

Идеи 1919 года

Поначалу вся эта затея мыслилась как попытка актуализировать и концептуализировать в условиях строительства новой государственности «идеи 1914 года». Эта германская военная идеология, как уже отмечалось, вращалась вокруг определения «германского центра» (почти на манер духовной геополитики). И усилия, которые нашли конкретное воплощение в проекте «Срединной Европы», группирующейся вокруг «Германского рейха», действительно исходили в политическом, мировоззренческом и социологическом отношениях из широко очерченной середины немецкого общества. На основе своего положения европейской «срединной империи» Германия, как своего рода «консервативный революционер» в концерте великих держав, предприняла попытку, если угодно, взорвать старый мировой порядок. Во всяком случае Томас Манн (и не он один) в своих статьях военных лет вслед за Достоевским и Ницше прославлял как «нечто подлинно революционное» «духовный консерватизм» немцев — и в этом видел их ближайшее родство с русскими{898}.

Потерпев неслыханное поражение, «непобедимые на поле сражений» немцы выдумали себя еще раз как обманутый «миром врагов» и лишенный победы имперский народе невыполненной «всемирно-исторической миссией», который (если воспользоваться цитатой из труда историка Германа Онкена) благодаря своему дарованному Богом и историей срединному положению имеет только одну альтернативу — либо вознестись к «естественному верховенству в данной части мира», то есть в Европе, либо быть перемолотым между Западом и Востоком{899}. Германии не будет, если она не сможет быть мировой державой; таково было недвусмысленное послание.

В этих, так сказать, «идеях 1919 года» еще радикальнее, чем в «идеях 1914 года», была сформулирована антитеза идеям победоносного Запада, якобы раскрывшим в Версале свою подлинную суть. К ключевым работам этого развивавшегося немецко-национального фундаментализма, наряду с вышедшей незадолго до окончания войны книгой Томаса Манна «Рассуждения аполитичного», можно отнести, к примеру, книги Мёллера ван ден Брука «Право молодых народов» и Освальда Шпенглера «Пруссачество и социализм».

Здесь постоянно набирало силу желание стать, наконец, просто «всемирным народом», как бы «сверхнацией», не столько в развитие прочной традиции, сколько, напротив (согласно формуле Ницше), в направлении чего-то такого, «чего от нас еще бы не хотели». Уже сформулированное Томасом Манном в разгар войны стремление немцев к «Третьему рейху» как к последней неслыханной трансформации их тысячелетнего рейха в насквозь пронизанную духовностью, связанную нравственными нормами великую державу с новым, более высоким строем стало фокусом, в котором сходились все политические и неполитические стремления этой после-и довоенной эпохи, задолго до того, как Гитлер овладел в своих целях этим понятием.

Это означало прежде всего категорический отказ встроиться в новую мировую ситуацию, трезво оценить собственное положение и состояние, снова прийти в себя. Воплощением этого абстрактного идейного фанатизма представляется неяркая, почти невидимая фигура Мёллера ван ден Брука, который всецело, с увлечением как фундаменталист-интеллектуал занялся проектом нового изобретения немцев из духа идеального пруссачества. Притом его представление о «Третьем рейхе» существенно отличалось от гитлеровского не только как политическая концепция, но даже по своей эмоциональной окраске. Подобно всем настоящим национал-революционерам, Мёллер воспринял поражение 1918 г. как перст судьбы, поскольку половинчатая победа или сомнительный компромиссный мир, возможно, погрузил бы рейх еще глубже в пучину культурного краха Запада. На его взгляд, это было бы еще хуже, чем потерянная победа, потому что немецкий народ также «проиграл революцию» — упустил возможность в момент прекращения борьбы слить воедино и неразделимо социализм и нацию и уж на сей раз наверстать то, что было упущено в 1914 г.: встать во главе «молодых! народов» и выступить против буржуазного Запада{900}.

Как для Мёллера, так и для Освальда Шпенглера в его полемической и исповедальной работе «Пруссачество и социализм» (1919) Германия была страной «авторитарного социализма», «чуждого либерализму to антидемократичного», а потому призвана преодолеть во всемирно-историческом масштабе «английский либерализм и французскую демократию»{901}. Этот «истинный социализм, проявившийся в августе 1914 года» и оправдавший себя «в последней схватке на фронте», был предан в ноябре 1918 г. марксистским «негодным сбродом во главе с отбросами интеллигенции»{902}. Беду этого переворота Шпенглер также видел не в свержении выродившейся вильгельмовской элиты, а в бессилии и отсутствии стиля у самой этой революции: «Ни одного величественного момента, ничего воодушевляющего; ни одного крупного человека, ни одного исторически значительного слова, ни одного дерзновенного преступления»{903}. Тем яснее предуказана, казалось ему, дорога к исцелению и новому подъему, силы же для этого имеются: «…лучшая часть немецкого рабочего класса объединяется с лучшими носителями старопрусского государственного инстинкта в обоюдной решимости основать строго социалистическое государство»{904}.

Для Мёллера (который отвергал тезис Шпенглера о «закате Европы», выдвинутый в его морфологии культуры) прусская Германия все еще относилась к совсем «молодым народам». Эти народы «молоды», потому что они еще сильны и плодотворны, несут в себе нерастраченную, варварскую силу мифотворчества, ближе к почве и творческому хаосу, из которого только и мог бы возникнуть новый порядок, и потому что только они еще в состоянии противостоять хищной власти западного рационализма и утилитаризма. Кроме Японии, Италии и отдельных малых народов на великую, мощную регенерацию способны, согласно Мёллеру, такие молодые народы, как Америка, Россия и Пруссия-Германия{905}.

Однако Америка, по его мнению, рано или поздно подчинится «закону вращения Земли», по формуле: молодость — крестьянство — духовность (Innerlichkeit) — Восток{906}. В данной ситуации Мёллер одобрял союз рейха с Америкой и Россией одновременно, союз, в котором рейх смог бы снова развиваться и проявить себя как центральная держава Европы. Но более глубоким предназначением будущего «Третьего рейха» немцев было бы развитие — в русле прусской истории — «германо-российской стороны мира»{907}. Для этого Мёллер даже выдвинул собственную расовую теорию, согласно которой германцы на пути переселения своих народов через Россию смешались с более молодым восточнославянским народом, вот почему русские не только являются молодым народом, но и представляют собой молодую расу{908}. Разумеется, подобные представления о германо-славянском синтезе можно было истолковывать и в грубо колонизаторском ключе, что Мёллер в избытке и делал в своих работах времен войны, ведь царская империя выступила против Германии. Но тем не менее Россия оставалась для него молодым источником, как в расовом, так и в политическом и духовном отношениях. Да, Германия нуждалась в «русской духовности» как необходимом противоядии против ядовитого западничества, уже глубоко проникшего в кровь{909}.

Роль оракула, автора работ по политике сочеталась у Мёллера с ролью, благодаря которой он приобрел большую известность и влияние: с 1905 г. он (вместе с Дмитрием Мережковским) издавал на немецком языке собрание сочинений Достоевского и был его авторитетным экзегетом{910}. Данный феномен «немецкой достоевщины», к которому мы еще вернемся, также принадлежит к ментальным подтекстам эпохи, до сих пор практически еще не исследованным.

Неудача в создании немецкого фашизма

Интригану Штадтлеру было недостаточно чисто публицистической работы в «Июньском клубе» и «Кольце». «В этом кругу я был самым деятельным политическим активистом, — впоследствии определил он свою роль, — и, поскольку я благодаря моей деятельности в качестве лидера антибольшевистских кругов пользовался репутацией “восходящей звезды”, я стал — среди равных — творческим центром круга и оставался им до 1923–1924 годов»{911}.

Доля правды в этих словах была, но главное — терялось. Действительно, Штадтлер и после окончания своей карьеры как вождя лиги продолжал разъезжать с докладами и «при этом (главным образом на многочисленных проводимых им одним массовых митингах в цирке “Кроне”)… добивался бесспорных успехов»{912}.[154] Но славы вождя «молодой Германии», которой он надеялся себя увенчать, он не достиг, а другого лидера, в чье распоряжение он мог бы себя предложить, не находилось. Ни Густав Носке, сыгравший в 1919 г. роль «свирепого пса»[155], ни вмешивавшийся в большую политику промышленный магнат Гуго Стиннес, ни Густав Штреземан, лидер Немецкой народной партии (ННП), на которую Штадтлер какое-то время возлагал надежды, не подходили на роль диктатора. Капповский путч, после того как Людендорф не решился открыто возглавить его, он с самого начала раскритиковал как «наполеоновский эксперимент без Наполеона». Постоянно выдвигавшиеся Штадтлером требования создать «директорию», в которой он, разумеется, собирался играть первую скрипку, были вряд ли чем-то большим, чем пустое фразерство.

Вот почему биография Эдуарда Штадтлера — «доктора Анти», как его в насмешку называли, — представляет собой тщетную попытку основать в Германии «фашистское» (в тогдашнем смысле слова) движение, а конкретно: настоящий (анти)революционный проект, позволяющий в прямой и позитивной дискуссии с большевизмом как соперником использовать «революцию мировой войны» для создания элитарно-эгалитарной и милитаризованной социальной формации, которая могла бы послужить в качестве основы новым имперским амбициям в отношении внешнего мира.

Причину этого характерного краха следует, однако, искать не только в личности, но и в самой ситуации. Тема «антибольшевизма» в маниакальной форме, в какой его представлял Штадтлер, быстро исчерпала себя и в короткий срок уступила место более глубокому комплексу «Версаля». Между обоими мощными магнитными полями Штадтлер метался туда-сюда, как бешено вращающаяся стрелка компаса. В его редакционных статьях в еженедельнике «Гевиссен», но также в его публицистике, рассеянной по всему ландшафту печати (от «Дойчес тагеблатт» и «Германиа» до «Фоссише цайтунг»), эти колебания можно легко проследить, особенно отчетливо они проявляются в его позиции по отношению к Советской России.

Вплоть до середины 1920 г. казалось, что Штадтлер совершенно исключает возможность учитывать Советскую Россию в германской внешней политике, в его высказываниях все еще доминировали предостережения против «гениальных» амбиций по совершению мировой революции у Ленина и Троцкого. Прежде всего утверждалось то, что в качестве программы выдвинул в конце 1919 г. Мёллер ван ден Брук: «Пока еще далек день, когда Россия будет возвращена России. В этот день Россия и Германия увидят себя не разделенными лимитрофными странами, но связанными союзом против них»{913}. Когда Красная армия летом 1920 г. наступала на Варшаву, Штадтлер еще раз расписал опасность вторжения в Германию раскрепощенной Красной армии и тем упорнее напирал на необходимость восстановления Германии как конструктивного «силового центра Европы»{914}.

Похвала «советскому фашизму»

Но уже в сентябре 1920 г. Штадтлер изменил свою линию обвиняющего призыва к державам Антанты и впервые взял курс (следуя Мёллеру) на формирование тактического альянса с Советской Россией и «угнетенными колониальными народами» против «дряхлых народов-господ» Запада и прогрессирующей «американизации» Германии и Европы{915}. В новогоднем (1921 г.) номере своей газеты он писал, наполовину предостерегая, наполовину уже с восхищением: «Сила Востока велика. Во внешнеполитическом отношении Советская Россия стоит во всеоружии. Она насмехается над всем миром и вызывает у него страх… Кроме того, там правит властелин. Единственный в Европе… Его гениальность превыше наполеоновской, имя ее — “терпение”… Подлинная Западная Европа, романо-французский и германо-прусский шедевры, усиливают его активность по разжиганию мировой революции. Но воля, тем не менее, направлена целиком против Франции». С помощью «разума» Германия явно ничего не добьется на переговорах с версальскими державами. «Поэтому мы вполне сознательно применяем силу против силы… Напор общности против алчности Я. Самодисциплину против себялюбия… Германскую свободу против западнической… Во внешнеполитической сфере: молодые народы против старых… Мы противопоставляем хаос хаосу. Хаос творения (Schopfung) против хаоса растворения, истощения (Erschopfung)»{916}.

Во всем этом уже довольно внятно слышались национал-большевистские нотки. В конце марта 1921 г. в редакционной статье еженедельника «Гевиссен», откликавшейся на пограничные бои в Верхней Силезии, говорилось: «Народы Востока, к которым отныне принадлежат и немцы, должны будут справиться со своими проблемами без Запада и наперекор ему… Мы ожидаем событий, которые висят в воздухе, и приветствуем все катастрофы, которые могут принести решения этих проблем». Тут же рядом была помещена статья Штадтлера под заголовком «Победа Ленина». Имелся в виду разгром кронштадтского восстания, которое он теперь соотносил с польскими восстаниями и пограничными боями в Верхней Силезии как частью континентальной французской контрреволюции. Ленин, полагал Штадтлер, достаточно умен, чтобы с помощью своей «новой экономической политики» сделать уступки «здоровому ядру» повстанческого движения в смысле «крестьянского русского народного сообщества», безжалостно подавляя развязанное «на деньги французов» восстание матросов. «Будучи немцами, мы вынуждены радоваться французскому поражению на востоке. Наш враг — на западе… Именно как немецкие антибольшевики… радуемся мы неудаче лицемерного и спекулянтского антибольшевизма Франции». И напротив, новая Россия — это «сила, воля и таинственное становление [нового]»{917}.

В то время как выпады Штадтлера в адрес мнимой «политики исполнения» правительства Вирта — Ратенау становились все более резкими, вызвав конфликт с органами охраны государства и судебными органами республики[156], в 1922 г. выкристаллизовался новый всемирно-политический блок, на который Штадтлер с этого момента, после восторженно прославленного «марша на Рим» чернорубашечников Муссолини, делал ставку: союз Германии с фашистской Италией, с «младотурками» Ататюрка и — с «советским фашизмом»!{918} Штадтлер неоднократно использовал это понятие с явными нотками одобрения. В итальянском фашизме «влечение к власти фронтового поколения сливается с волей к власти пролетарских масс, стремящихся под водительством личности, подвергаемой жестоким атакам со всех сторон, пробиться к власти в государстве». В России, напротив, восторжествовал «красный советский фашизм», поставивший «на службу себе русский национализм», чтобы пробиться «к высшей политической значимости в мире». Даже в Англии после свержения Ллойд-Джорджа парламентаризм поставлен под сомнение. Только Германия еще крепко держится за эту политически бессильную систему{919}.

Так, Штадтлер следил за переговорами в Генуе со скепсисом и презрением, которые после поразительного германо-советского договора в Рапалло приобрели форму издевательского триумфа: «Не правда ли, господин Ратенау, вы тем временем это уяснили… Троцкий говорит в Москве о “совместном сопротивлении Версалю”… Таким образом, вам известны следствия, к которым обязывает Рапалло! Это следствия реальной политики! Скажем прямо: следствия политики ориентации на Восток»{920}.

Контакты националистов и коммунистов

Этот национал-революционный радикализм достиг в конечном счете кульминации во время оккупации Рура французами в 1923 г., когда Штадтлер стал осуществлять свою собственную политику «ориентации на Восток» в тесном полемическом контакте со своим воображаемым противником Карлом Радеком и его «еврейско-интернационалистическим стремлением к господству». Хотя Штадтлер покровительственно похвалил своего соперника справа, Адольфа Гитлера, утверждая, что тот «разжег в социалистических массах подлинный националистический огонь»{921}, все же он решительно отвергал национал-социалистические расовые теории в пользу идей Ницше, [Хьюстона] Чемберлена, Шпенглера и Мёллера, согласно которым именно Пруссия может служить примером «живительного действия смешения народов для возникновения избыточной расовой силы»{922}.

В свете этого становится вполне понятным смысл датированной 17 сентября 1923 г. (неподписанной)записки, которая находится в бывшем московском Особом архиве (фонд рейхскомиссара по охране общественного порядка). Анонимный информатор пишет в ней: «Известно, что состоялись переговоры между Штадлером (sic!) и Радеком[157]. Напротив, ложно утверждение, что с Радеком будто бы вел переговоры Ревентлов. Внутри руководства Немецко-фёлькишской партии свободы Ревентлов подвергался сильной критике из-за переговоров с Радеком и коммунистами, особенно со стороны Альбрехта фон Грефе. Однако он отказался дать ответ, заявив, что имеются в виду чисто теоретические вопросы»{923}.

Очевидно, речь шла уже не о той более ранней встрече, которую Радек, по слухам, провел еще весной 1922 г. с «лучшими контрреволюционными писателями Германии», чтобы обсудить возможности «объединения в Германии коммунистов и правых большевиков для решительной борьбы против западноевропейского капитализма»{924}. В такой встрече могли участвовать только Мёллер ван ден Брук или граф Ревентлов, но оба отрицали факт своего участия. В сентябре 1923 г., напротив, речь шла уже о тех контактах и дискуссиях, которых вожди КПГ и Коминтерна, согласно провозглашенной Радеком «линии Шлагетера» в борьбе против французской оккупации Рура, агрессивно добивались среди различных групп немецких национал-революционеров и представителей гер-мано-фёлькишских кругов, будь то в форме совместных митингов, обмена статьями в своих печатных органах или в форме непосредственных секретных переговоров. Не составляло тайны, что «Ринг» относился к первым адресатам подобных предложений. Радек, со своей стороны, в газете КПГ «Роте фане» открыто и торжественно констатировал, что «Гевиссен» является «без сомнения единственным органом мысли немецких националистических кругов»{925}.

И действительно, в июне еженедельник Штадтлера, в свою очередь, с одобрением отметил, что КПГ — «боевая партия, которая день ото дня становится все более национал-большевистской». В ответ на это Зиновьев, выступая на заседании Исполкома Коминтерна, публично заявил, что подобное утверждение немецких националистов представляет собой «величайший комплимент» для КПГ, поскольку доказывает, «что партия истолковывает классовую точку зрения не в цеховом смысле». На том же заседании Радек еще раз (ссылаясь на отсутствовавшего Ленина) отметил, что «сильный упор на нацию в Германии… [есть] революционный акт, подобно акценту на нации в колониях». И сразу же после этого он делает следующий шаг, констатируя, что «национал-большевизм» в Германии теперь (не так, как еще в 1920 г.) руководствуется ясным чувством того, «что спасение возможно только у коммунистов»{926}.

Разумеется, все дискуссии и завязывание контактов между коммунистами и националистами летом 1923 г. в конечном итоге не привели ни к каким результатам, поскольку обе стороны настаивали на том, что «честные патриоты» должны присоединиться к их лагерю — а не следовать за «Радеком-Собельсоном», «этим русским предводителем евреев», как писал, например, Штадтлер в «Дойче цайтунг»{927}. Подобная ожесточенная полемика, участники которой не щадили друг друга, вовсе не исключала контактов и договоренностей между ними. Во всяком случае Штадтлер и Радек в обострившейся ситуации августа — сентября 1923 г. вполне логично могли бы быть парой в тех «переговорах», которые с подозрением зафиксировал «рейхскомиссар».

Местом, где тесно переплетались революционные и контрреволюционные устремления, а также германские и советские военные контакты с 1919–1920 гг., была Восточная Пруссия, ставшая военным лагерем «черного рейхсвера», образованного из военных, бывших членов добровольческих корпусов. В ноябре, после неудавшегося «германского Октября» коммунистов, Штадтлер отправился в Восточную Пруссию, откуда посылал требования низложить правительство Штреземана, которое прекратило «пассивное сопротивление» оккупации Рурской области. В прямой конкуренции с путчем Гитлера — Людендорфа в Мюнхене и в демонстративной аналогии с «маршем на Рим» Муссолини он, в свою очередь, призывал к «маршу на Берлин», уснащая свои призывы патетическими ссылками на прусское национальное движение 1813 г., которое нашло поддержку со стороны России.

Этот акт подлинной мании величия привел его к разрыву с «Рингом». Генрих фон Гляйхен в письме от 6 декабря потребовал от Штадтлера, чтобы тот наконец расстался со своими амбициями стать «ведущим государственным деятелем а ля Муссолини»{928}. Эти слова обнажили претензии Штадтлера. Даже его соратники по заговору через барона фон Гайля потребовали от него «дать задний ход, но в почетной форме»{929}. В марте 1924 г. фон Гляйхен, решивший ограничиться своим «Клубом господ», отстранил его, сняв с поста издателя «Гевиссен». После самоубийства Мёллера ван ден Брука в 1925 г. «Ринг» прекратил существование. Тем самым проект германского фашизма, в той форме, которую предлагал Штадтлер как эпигон Муссолини, потерпел крах.

Теоретическое осмысление «фашизма»

Не в результате трансформаций немецких «антибольшевиков» и национал-революционеров типа Штадтлера или Мёллера, но прежде всего благодаря победе Муссолини в Италии (1922) феномен, для описания которого использовали сменявшие друг друга понятия вроде «крайний национализм», «национал-большевизм» или «черносотенство», обрел — в том числе и для вождей большевиков и Коминтерна — новый облик и новое наименование: «фашизм». Безусловно, известную роль сыграло также то обстоятельство, что Муссолини был некогда революционным социалистом и все еще подавал себя и как аналог Ленина и Троцкого, и как их противника.

Не случайно Кларе Цеткин, великой старой даме немецкого и международного социализма, на расширенном пленуме Исполкома Коммунистического интернационала в июне 1923 г. было поручено выступить с главным докладом о «борьбе против фашизма»[158]. Летом 1923 г., как и летом 1920 г., на повестке дня стоял новый «решительный бой», однако в центре этого доклада была не Польша, но — после французской оккупации Рурской области — сама Германия, которая как в экономическом, так и в политическом отношении катилась к банкротству и освобождение которой из рабских цепей Версаля выдвигалось как ключевой вопрос мировой ситуации.

Немецкая буржуазия, заявил Август Тальхаймер в статье, опубликованной в февральском номере журнала «Интернационале» за 1923 г., является, «на взгляд со стороны, революционной поневоле (по крайней мере, временно)»; однако, будучи объективно реакционным классом, она уже не сможет добиться «освобождения Германии» необходимыми для этого радикальными средствами. Это задача пролетариата{930}. Действительно, националистическое волнение, охватившее немецкую общественность, не только не было пронизано риторикой переворота и освобождения, с которой выступали коммунисты, но частично обратилось против них самих с новой, небывалой еще остротой. Эгоистические попытки КПГ создать «пролетарские сотни», чтобы — как гласил лозунг — разбить «Пуанкаре в Руре, а Куно в Берлине», натолкнулись, как на «удар в спину», на открытое возмущение большинства немецких партий и земельных правительств и дали фёлькиш-националисти-ческим боевым союзам повод потребовать, в свою очередь, введения «национальной диктатуры».

Стратеги Коминтерна, наоборот, считали, что необходимо отбить эти «фашистские» атаки и использовать националистическое волнение в собственных целях. В мае прозвучал призыв к открытой борьбе против «правительства национального позора и предательства народа», а «государственный изменник Стиннес» в качестве мнимого виновника массового обнищания, вызванного инфляцией, был превращен в одиозную фигуру крупного капиталиста в цилиндре, с сигарой и мрачной (напоминающей антисемитские клише) физиономией{931}. Одновременно с этим приступили к целенаправленной перевербовке не только взбудораженных масс, но и «фашистских» активистов из военизированных союзов.

Основополагающий доклад Клары Цеткин также явно отмежевывался от прежних концепций, согласно которым «фашизм есть не что иное, как буржуазный террор в форме насилия», практиковавшийся, к примеру, во время «белого террора в хортист-ской Венгрии» в 1919–1920 гг. Напротив, новый фашизм в духе Муссолини выражает интересы не только «малочисленной касты», он мобилизует «широкие социальные слои, крупные массы, которые включают даже пролетариат»{932}. Но поскольку главная причина «пролетаризации широчайших масс мелкой и средней буржуазии» состояла в эксплуатации, угнетении и пролетаризации со стороны империализма западных держав-победительниц, отсюда вытекала необходимость безусловного и четкого понимания справедливого национального возмущения этих пролетаризированных мелкобуржуазных масс, в том числе их разочарования национальным и социальным предательством социал-демократов, которое (по утверждению Радека) в принципе и прокладывало путь фашистам{933}.

Таким образом, фашизм оказывался движением с легитимными по сути целями, привлекавшим не только грубые натуры типа ландскнехтов и продажных люмпенов, «но и самые энергичные, способные к развитию элементы данных слоев», «жгучей тоске» которых по социальной общности и национальному достоинству коммунисты искренне должны сочувствовать{934}. Как сказал Радек, фашизм есть в сущности не что иное, как «социализм мелкобуржуазных масс»{935}.

Тем самым он непосредственно подключился к формуле, которую два-три десятилетия назад уже часто использовали в кругах социал-демократии для характеристики политического антисемитизма[159].{936} Но в формуле Радека содержалась также старая ленинская мысль о неосознанно революционной роли «черносотенцев», которая в очередной раз проявилась в 1920 г. в Восточной Пруссии в виде симпатий «немецких черносотенцев» к большевикам.

«Путник в никуда»

Знаменитая и в то же время пользовавшаяся дурной славой «речь о Шлагетере» Радека, которую он под «аплодисменты собравшихся» произнес вслед за докладом Цеткин и которая по всему своему характеру была обращена не столько к сидящим перед ним кадрам Коминтерна, сколько непосредственно к националистической общественности в Германии, ввела в игру эмоциональный компонент, все же необычный в такой форме.

Радек произнес подчеркнуто торжественную речь в память «мученика германского национализма», только что казненного французами за акты саботажа. «Шлагетер, мужественный солдат контрреволюции, заслуживает того, чтобы мы, солдаты революции, честно, по-мужски воздали ему почести». И если трагическая судьба Шлагетера лицемерно оплакивается теперь прессой Стиннеса, «компаньона Шнайдер-Крезо[160], производителя оружия для убийц Шлагетера», то только для того, чтобы направить праведный гнев его товарищей против тех, кто в действительности находится на их стороне: против коммунистов, за которыми стоит Советская Россия.

Вопрос во всемирно-политическом масштабе ставится так: «Против кого хотят бороться германо-фёлькишские круги: против капитала Антанты или русского народа?» Советская Россия в данной всемирно-политической ситуации — единственный надежный союзник Германии, и успешное сопротивление чужеземным угнетателям возможно только при опоре на «трудящееся большинство». Прусские реформаторы в эпоху освободительных войн знали это. «Если патриотические круги Германии не решатся взять на себя дело этого большинства нации и создать единый фронт против антантовского и немецкого капитала, тогда путь Шлагетера был путем в никуда». Хуже того: тогда Германия будет разбита. «Именно это Коммунистическая партия Германии, именно это Коммунистический интернационал должны сказать у могилы Шлагетера… Шлагетер не может больше услышать правду. Но мы уверены, что сотни Шлагетеров услышат и поймут ее»{937}.

Эта «линия Шлагетера» — не предложение гражданского мира в духе 1914 г., подчеркивал Радек. Напротив, национальное волнение, вместо того чтобы действовать как орудие власти капитала, должно подействовать теперь как запал пожара германской революции. Социальное возмущение, вылившееся в волну «диких», вырвавшихся из-под влияния социал-демократических профсоюзов забастовок и демонстраций, необходимо замкнуть на национальный протест против оккупации Рура. При этом важно вести агитацию среди «фашистов», но в то же время с помощью демонстрации собственной ударной силы (в буквальном смысле) оспаривать их господство на улицах и в залах собраний. Именно комбинация из воинственного «антифашизма» и вооруженной пролетарской «самообороны» должна принудить массы социал-демократических рабочих к вступлению в единый фронт с коммунистами и сбить спесь с фашистов — «преторианской гвардии капитала». Этот, на первый взгляд, противоречивый расчет вовсе не был ошибочным, он в точности соответствовал практике, которую позднее применили и нацисты в «красном Берлине»: агитации посредством более жестокого террора.

Мир тайных союзов

Альберт Шлагетер, которому Радек столь «честно, по-мужски воздал почести», действительно был характерным представителем и прототипом того изменчивого конгломерата из фрайкоров (добровольческих корпусов), местной самообороны и тайных союзов, который составлял ядро активистов национал-революционных и «фашистских» течений в Веймарской Германии. В первую очередь из отрядов, участвовавших в провалившемся капповском путче, сформировалось вооруженное подполье, вдохновителем которого был Герман Эрхардт, командир бригады, маршем вошедшей в Берлин с собственным гимном и «свастикой на шлеме», уволенный в запас капитан военно-морских сил. На протяжении нескольких лет это подполье действовало как невидимая и, по слухам, вездесущая «Организация Консул», или «O.K.», причиняя массу хлопот правительству и беспокоя общественность.

Новые исследования выявили цепь косвенных доказательств, которые подтверждают, что «O.K.» действительно выстроила целую командную структуру, охватившую весь рейх и применявшую изощренную двойную стратегию. Сливаясь с отрядами местной самообороны и фрайкоров, она составила основу «черного рейхсвера», который с ведома кадровых командных штабов, в обход наложенных Версальским договором ограничений, добывал легкое и тяжелое вооружение, поддерживал в состоянии боевой готовности и тренировал военные кадры, призванные оказать содействие официальной стотысячной армии рейхсвера в случае обострения внутренней или внешней обстановки. Но вместе с тем «O.K.» превратилась в террористическую организацию и пыталась серией сенсационных убийств в 1921–1922 гг. самостоятельно вынудить правительство ввести в стране чрезвычайное положение, против которого она якобы собиралась бороться, чтобы расчистить путь к национальной диктатуре порядка{938}.

Если в случае убийства в июне 1921 г. Матиаса Эрцбергера, политика из партии «Центр», членом антисемитского «Ордена германцев» участие «O.K.» предполагалось, но не было доказано, то последующие покушения на жизнь ведущих социал-демократов Карла Гарейса и Филиппа Шейдемана однозначно записаны на счет людей Эрхардта. Решающей акцией предстояло стать убийству командой «O.K.» беспартийного министра иностранных дел Вальтера Ратенау — это преступление в самом деле потрясло республику в июне 1922 г., но, против ожиданий убийц, сплотило ее, пусть и на короткий срок.

О расколе в среде бойцов фрайкоров по вопросу об их отношении к большевизму и Советской России во время боев за Прибалтику, капповского путча, польского похода Красной армии и пограничных боев в Верхней Силезии в 1919–1921 гг. мы уже говорили. Одним из этих бойцов был Эрнст фон Заломон, участник покушения на Ратенау. Его роман «Отверженные», в котором под вымышленными именами выведены реальные лица, открыл для него в 1930 г., после освобождения из тюрьмы, новую карьеру писателя и политического перебежчика. Этот роман, погруженный в туман самолюбования, проникнутый явной снисходительностью к сообщникам и заказчикам, прежде всего к Эрхардту, сомнителен как исторический источник, но крайне содержателен как идеологическое и биографическое свидетельство о самом авторе.

Вспоминая неудавшуюся авантюру в Прибалтике, для участия в которой весной 1919 г. завербовался семнадцатилетний кадет фон Заломон, он писал: «Где бы ни находились после катастрофы бойцы, не желавшие смириться, пробуждалась туманная надежда на Восток. Первые, кто отваживался задуматься о будущем рейхе, инстинктивно чуяли, что исход войны не может не привести к разрыву всех связей с Западом». Но вместо этого они, как «наемники Англии», воздвигли защитный вал «против таинственного выступления народа, который, как и мы, боролся за свою свободу», — против русского народа. Если это первый «грех против духа», то второй заключался в спасении «отечества от хаоса», — ведь надо было, наоборот, дать свободно шириться хаосу, который для «становящегося [рейха] благоприятнее, чем порядок»{939}.

Фон Заломон выразил в этих пассажах засвидетельствованное и в других местах ощущение многих членов фрайкоров, что борьба, возможно, ведется не на том фронте и не с тем противником. Это ощущение усилилось еще больше, когда фон Заломон во время капповского путча примкнул к бригаде Эрхардта, чтобы установить в Берлине «национальное правительство», которое должно было бы опереться на союз «солдат и рабочих». Вместо этого путчисты, несмотря на контакты с левыми радикалами, оказались пригвожденными к позорному столбу как реакционеры-монархисты, а против себя увидели единый фронт бастующих и вооруженных рабочих. Сразу же после поражения путча фон Заломон незаметно покинул ряды его участников.

Но когда он, приехав во Франкфурт, который вскоре после этого был оккупирован французами, увидел офицеров оккупационной армии, преисполненных «гордостью воинов», в лакированных сапогах и на ухоженных лошадях, в нем снова вспыхнула «глухая пролетарская ярость» и «красная ненависть». Весной 1921 г. он прибыл в Верхнюю Силезию, чтобы начать там борьбу против польских инсургентов. Вернувшись во Франкфурт, он участвовал в нескольких подпольных акциях — в освобождении из тюрьмы двоих офицеров, осужденных под давлением союзников как военные преступники, и в ликвидации французского доносчика в рядах своей организации.

Заговор против республики

Затем удар за ударом последовала серия тех политических убийств и казней по приговору тайных судилищ, в которых воплотился в реальную форму призрак тайной военизированной организации, чьим сильнейшим оружием было то, «что она никогда не существовала», как утверждал фон Заломон в своем романе. Он сознательно вводил читателей в заблуждение. В действительности именно франкфуртская группа, в которую входил он сам, через своего руководителя, бывшего морского офицера Эрвина Керна, была прочно связана с командной структурой «O.K.» и образовывала основную группу, участвовавшую в покушении на Ратенау.

Почему в качестве жертвы избрали именно Ратенау? Многое говорило и говорит в пользу того, что его еврейское происхождение сделало его особым объектом для ненависти. Как современный промышленный магнат и капиталист, одновременно ратовавший за «организованную экономику» с социалистическими чертами; как бывший «кайзеровский еврей» и создатель вызывавших восхищение и нападки военно-промышленных синдикатов, который в начале войны выступал как пораженец, а в ее финале — призывал держаться до победного конца; как «политик отказа», который хотел превратить репарации в инструмент экономической интеграции с Францией и западными державами, но своими планами «Консорциума “Россия”» и с помощью договора в Рапалло стремился также нормализовать отношения с большевистской Россией, — короче говоря, во всей своей многосторонней деятельности и с учетом присущих ему хамелеоновских свойств Вальтер Ратенау мог казаться олицетворением воображаемого «всемирного Иуды», действующего на всех направлениях и охватывающего весь мир.

Однако осужденные участники убийства в позднейших своих возражениях отрицали обвинение в том, что главная его причина была связана с антисемитизмом. Акция направлялась вовсе не против личности Ратенау, а «против Системы», которую он представлял на высоком уровне{940}. Своему сообщнику по заговору, Плаасу, фон Заломон даже вложил в уста слова о том, что Ратенау убили не потому, что он еврей, а «несмотря на то, что он еврей»{941}. В собственных тюремных записях Заломона в довольно высокопарном стиле говорится, что убитый действовал «как благороднейший еврей Германии… в духе пылкого, чистого идеализма и в интересах своего народа», так что «никаких грязных мотивов его действий вменить ему нельзя», даже если эти действия оказались губительными для Германии{942}.

Учитывая двусмысленность этих объяснений, многое говорит в пользу того, что речь действительно шла о заговоре против республики в целом, у которого были собственные расчеты. Ненависть к «ноябрьскому предателю» Филиппу Шейдеману, провозгласившему республику, или к «воспитаннику иезуитов» Матиасу Эрцбергеру, до и после катастрофы 1918–1919 гг. организовывавшему парламентское большинство, была не менее убийственной, чем ненависть к «еврею-исключению»[161] — Вальтеру Ратенау. И подписание Рапалльского договора выбивало почву из-под ног убийц. Ведь даже собственный печатный орган Эрхардта «Викинг» выразил практически полное одобрение и деятельности министра иностранных дел, и самому договору{943}.

В ключевой сцене романа «Отверженные» описывается спор между самим фон Заломоном и главным убийцей Эрвином Керном, в котором речь идет об их отношении к Советской России. Автор влагает в уста восхищавшего его Керна поучение, что большевики в Генуе выступили «на собственном поле Запада за Россию, претендуя на статус независимой державы», и что под властью их «тирании русский человек стал сильнее, чем когда-либо». Россия, как и Германия, сражается «за свою свободу» против западного засилья и «обрела как союз национальных республик с жесткой иерархической структурой… в большевизме присущую ей [России] государственную форму выражения, которой Германская республика не обрела в Веймаре». В ответ на горячее возражение фон Заломона: «Но речь же идет о борьбе против Запада, против капитализма! Давайте станем коммунистами!» — Керн объясняет ему, что по воле Москвы немецкие коммунисты не имеют права победить. Москва проводит свою собственную национальную политику, вот как сейчас, имея дело с архикапиталистом Ратенау. И когда фон Заломон не соглашается, утверждая, что благодаря Ратенау впервые проводится «активная политика» в пользу Германии, Керн возражает ему, что Ратенау необходимо ликвидировать именно из-за надежд, которые он пробуждает{944}.

Можно с уверенностью утверждать: ненависть участников тайного союза «O.K.» была направлена прежде всего на Веймарскую республику в целом как на навязанный немцам продукт Версальского договора и проявление западного «засилья». В своей политике убийств они — как классические agents provocateurs — всегда делали ставку на восстание левых радикалов, чтобы, нанеся контрудар, установить национальную диктатуру, но коммунисты в этих сценариях не были их настоящими противниками, они скорее выполняли роль «полезных идиотов» и одновременно союзников Москвы, с которой рано или поздно будет заключено соглашение, если не союз.

Вокруг журнала «Тат»[162]

На пестром, отливающем всеми цветами радуги, поле германского «молодежного движения», которое наряду с военизированными формированиями составляло главное поле влияния со стороны национал-радикальных субтечений в период Веймарской республики, резко выделялся журнал «Тат», основанный Ойгеном Дидериксом в качестве главного журнала его издательства. Это издание также можно считать типичным продуктом устремлений, которые исходя из романтических, германофильских предпосылок все более обращались «на Восток»{945}.

Под этим «Востоком» имелась в виду прежде всего Россия, от которой Германию отделяла обширная германо-славянская «промежуточная Европа». То, что у Ойгена Дидериксадо 1914 г. было еще смутной идеей открытого культурного пространства, которое во время мировой войны приняло облик расширявшейся на восток «Срединной Европы», находившейся в сфере влияния Германии, превратилось под впечатлением от революции, поражения и Версальского договора в широкое поле горячечных, взрывных национал-революционных фантазий. Амбиции экономического пространства, где доминировала бы Германия, связывались здесь с представлениями о культурном синтезе, в котором «немецкая сущность», разумеется, подавалась как высший и оплодотворяющий элемент, сравнимый по роли с мужчиной в отношениях с женщиной.

Эту метафорику полов Дидерикс, который сам похвалялся «каплей славянской крови» по материнской линии, перевел теперь на фёлькишский, сверхфёлькишский язык. «Образу женской хаотичной славянской души» противостоит мужская германская «готика души, а с ней — сила формирующей архитектоники». Женско-хаотичное начало у славян не носит негативного характера, а содержит комплементарные крайне позитивные смыслы «расовой силы» и плодородия, исконной близости к народу и природе, живой религиозности и т.д. Именно из интимного слияния славянских и германских элементов должна возникнуть новая историческая сила: новая, обходящаяся без догм панрелигиозность, новый целостный порядок, новый народный социализм итак далее{946}.

Главными свидетелями этого всемирно-исторического или сотериологического акта зачатия провозглашались Лев Толстой, чьи политико-религиозные труды и собрание сочинений Дидерикс издал первым; Томаш Масарик с его исследованием русских религиозных и духовных течений «Россия и Европа», которое увлекло Дидерикса и немало способствовало известности издательства, а также Владимир Соловьев, который считался философом новой западно-восточной религии всеединства; но и Максим Горький как писатель и воплощенный протагонист «босоногого», кондово-русского социализма, и, конечно, возвышающийся над ними всеми мрачный гений — Федор Достоевский. Его учение, в свою очередь, замыкалось научения провозвестников «немецкой идеи»: от Фридриха Ницше и Пауля де Лагарда до Артура Мёллера ван ден Брука.

Весь этот пестрый конгломерат идей и стратегий обобщался в «идеологии “все-восточности”» (All-Ostlichkeit), узким смыслом и целью которой, однако, было (по Гансу Хеккеру) «объединить под знаком антикапитализма, т. е. антизападничества», «восточные» народы», — к таковым причислялись и немцы, — чтобы в конечном счете функционально использовать их как «носителей немецкой восточной и южной экспансии»{947}. Верно, что журнал «Тат» после 1933 г. (вплоть до закрытия в 1939 г.) относительно легко мог быть использован для политики нацистского режима. Но в конце концов было ясно, что все эти иллюзорные имперские идеи германо-славянского синтеза не только не отвечали расово-политическим представлениям нацистов, но и прямо противоречили им. Вот почему начиная с 1936 г. нацисты с удвоенным рвением стремились с помощью серии заказных работ молодых нацистских идеологов истребить различные формы немецкой «идеологии Востока», находившиеся в кричащем противоречии с «восточной политикой» в духе Гитлера{948}.

Поведенческие доктрины холода[163]

Когда Георг Лукач в апреле 1941 г. давал на Лубянке показания о фракционной работе, которую он за десять лет до того проводил в Берлине в рамках «Рабочего сообщества по изучению планового хозяйства» («Арбплан»), он среди известных членов сообщества назвал на первом месте Карла Шмитта, «главного юриста Третьего рейха». По словам Лукача, это сообщество «было основано на исходе осени 1931 г., чтобы укрепить в этой направленности ряд высококвалифицированных интеллектуалов, стоявших в политическом отношении преимущественно на правых позициях, но которые по некоторым причинам были приверженцами просоветской ориентации немецкой политики, а некоторых из них, насколько возможно, приблизить к нашим идеям». Среди известных членов сообщества Лукач помимо Шмитта назвал профессоров Отто Гётча, Фридриха Ленца, Адольфа Грабовского, публицистов Эрнста Юнгера, Фридриха Хильшера и Эрнста Никиша, молодого доцента кёнигсбергского Института Восточной Европы Клауса Менерта, Арвида Гарнака, который еще публиковался в журнале «Тат», но уже, видимо, был «тайным членом КПГ», Пауля Массинга и Карла-Августа Витфогеля, тоже членов партии{949}.

Летом 1932 г. был основан еще и «Союз гуманитарных профессий», призванный оказывать «идеологическое влияние на таких интеллектуалов», которые для самой партии недоступны. Самыми активными членами союза были: экономист Фридрих Ленц, который симпатизировал Советскому Союзу «прежде всего по германско-патриотическим причинам» и заявил, что согласен «на советизацию Германии как награду Советскому Союзу за его военную помощь»; писатель Эрнст Юнгер, чьи «симпатии к Советскому Союзу» проистекали из несколько «замысловатой концепции социализма», как он сформулировал ее в своей книге «Рабочий» (1932), и, наконец, Адам Кукхоф, который также входил в национально-революционную группировку вокруг журнала «Тат» и вместе с Арвидом Гарнаком после начала войны составил ядро «Красной капеллы», с 1940 г. работавшей как организация сопротивления на советскую зарубежную разведку{950}.

Сопоставление этих личностей и их свободное общение многое говорит о подвижных границах политического спектра Веймарской республики. Важным медиумом, позволявшим легко выходить за пределы собственной позиции, служила очарованность советскими пятилетними планами, которые на фоне мирового экономического кризиса занимали немецких националистов ничуть не меньше, чем сторонников коммунистов. Своей великогермански ориентированной «программой национального и социального освобождения немецкого народа» (1930) КПГ, в свою очередь, перевела стрелки на такое сближение — однако, как всегда, на собственных условиях.

То, что в подобных право-левых коалициях речь шла не просто о конъюнктурных симпатиях, можно продемонстрировать на примере таких фигур, как Эрнст Юнгер или же Карл Шмитт. В 1920 г. полемика между Каутским, Лениным и Троцким по поводу понятия «пролетарская диктатура» побудила начинающего правоведа, специалиста в области государственного права Шмитта к первым размышлениям об отношении права, демократии и диктатуры. Для Шмитта безусловной заслугой ленинистской литературы было то, что она назвала «диктатурой не только политический строй, с которым боролась, но и собственное политическое господство, к которому стремилась», и тем самым четко выработала «комиссарский характер» этой формы господства «как средство достижения конкретной цели». Еще Фихте довел это определение, восходящее к традиции французских революционных комиссаров, до представления о диктаторе как о «тиране», который вынуждает «сопротивляющуюся природу» человечества, «понимает ли она это или нет, к господству права и высших соображений». В философии таких католических контрреволюционных государственных мыслителей, как Бональд и Доносо Кортес, идея диктатуры, преодолевающей произвол и анархию, приняла в конечном счете столь определенную форму, что на ее основе частично сошлись «те великие католики… со сторонниками диктатуры пролетариата»{951}.

Неудавшийся Муссолини

На необозримом идеологическом минном поле «Третьего рейха» закончилась в конце концов и политическая карьера бывшего вождя немецких антибольшевиков — Эрнста Штадтлера. После бесславного завершения своей карьеры — как антибольшевика, как идеолога «Ринга» и как путчиста — он примкнул в 1924 г. к немецко-национальному «Стальному шлему», чтобы превратить его в инструмент «поляризации национального движения фронтовиков и фёлькишского молодежного движения»{952}. Через год он основал собственный «Союз великогерманцев» (Эльзас звал!). Одновременно вступил в Немецко-национальную народную партию (НННП), в которой дослужился до руководителя имперской учебной службы (Reichsschulungsleiter), а в 1932 г. — до депутата рейхстага, но так и не смог пробиться в более узкие властные структуры.

Тем с большей энергией он сделался рупором нового партийного вождя и газетного магната Вальтера Гугенберга. Штадтлер ратовал за преобразование НННП из элитарной партии старого стиля в «современное активистское коллективное движение» и в «настоящую дружину самодостаточной… творческой личности», в данном случае — Гугенберга. Основав «Харцбургский фронт» (1931)[164], он совершенно серьезно счел свою задачу выполненной: «Немецко-национальная партия превратилась, одним словом, в движение Гугенберга»{953}.

На деле это была лишь запоздалая и неудачная попытка создать внутри националистического лагеря массовое движение, соперничающее с крепнущим нацистским движением Гитлера. С вождем нацистов Штадтлер познакомился в 1920 г., когда во время капповского путча Гитлер по заданию мюнхенских правых кругов был послан в Берлин для зондирования ситуации. Согласно свидетельствам очевидцев, вождь мюнхенской мини-партии, облаченный в визитку и сапоги со шнуровкой и ходивший с рюкзаком, производил странное впечатление{954}. Во всяком случае Штадтлер в своих мемуарах, вышедших в 1935 г., не только ничего не пишет ни об этой, ни о более поздней встрече (в «Национальном клубе» Ревентлова в 1922 г.), но и вообще упоминает Гитлера лишь один раз. Вместе с тем бросается в глаза его пристрастие к Муссолини. Так, в 1932 г. он присутствовал, представляя «Стальной шлем», на дискуссиях «Общества по изучению фашизма»{955}.

И все же не случайно, что именно Штадтлер в апреле — мае 1933 г., после утверждения Гитлера на пост рейхсканцлера, встал во главе группы депутатов рейхстага от НННП, которые осуществили слияние собственной фракции с фракцией НСДАП и сами перешли в нее, не желая (или не имея на то права), однако, вступать в партию{956}. Именно нацисты, а не немецкие националы проявили себя как «современное активистское коллективное движение», на формировании которого он всегда так настаивал. Тут он не мог остаться в стороне. Без сомнения, Штадтлер надеялся таким образом сохранить влияние и получить возможность реализовать хотя бы некоторые свои идеи. Но грубая по форме отставка, которую вскорости получили остатки НННП, а также убийства и аресты в ходе «путча Рема» в феврале 1934 г., принесшие тюремное заключение или смерть некоторым его знакомым со времен «младоконсервативного» движения, видимо, со всей ясностью показали ему, что в новом государстве ни на какую карьеру ему надеяться не приходится.

В самом деле, в июле 1934 г. Штадтлер потерял должность «политического руководителя» издательства «Ульштайн», на которую он предложил себя за год до этого. Он убедил издателя Германа Ульштайна, что концерн с его помощью можно уберечь от разгрома и нацистской унификации (Gleichschaltung). В своих позднейших воспоминаниях Ульштайн все еще выражал веру в благие намерения Штадтлера. Возможно, последний действительно надеялся, что сможет вместе с Ульштайном создать собственную публицистическую базу. При этом в нацистской домовой ячейке и среди влиятельных деятелей Министерства пропаганды он все еще считался человеком из «Стального шлема». А в нацистском государстве «Уль-щтайн» был последним «неарийским» издательским концерном. В середине 1934 г. его окончательно «ариизировали»{957}.

Так бывший поборник немецкого антибольшевизма за короткий срок превратился в национал-социалистическом Третьем рейхе в «бывшую личность». Согласно отчету дюссельдорфского гестапо 1937 г., Штадтлер жил «довольно бедно, продавая некоторые книги, написанные им самим», особенно свои трехтомные мемуары. Они вышли в дюссельдорфском издательстве «Нойер Цайтферлаг», бывшем издательстве партии НННП, Штадтлер, кстати, по-прежнему являлся его руководителем и главным автором.

Возможно, эта деятельность, после того как он в декабре 1935 г. (согласно сообщению рукоюдства берлинского гау) покаялся «перед фюрером в своем политическом прошлом» и вступил в НСДАП{958}, — представляла собой всего лишь поход в Каноссу, который, однако, не открыл для него никакой возможности новой карьеры и даже не спас его. Так он и остался тем, кем был с самого начала: немецким неудавшимся Муссолини.

6. Немецкая достоевщина

Для исторического обоснования своей антитезы «Рим или Москва» Альфонс Паке разработал своеобразную двухтысячелетнюю географию духа, исходным пунктом которой был Рейн, река его родных краев: «Здесь противостоят друг другу идеи Запада и Востока, римское право государств как владетелей… и естественное право, которое коренится в повседневных заботах и обстоятельствах»{959}. В этой духовной борьбе, казалось, невозможен никакой нейтралитет. Как Священная Римская империя германской нации в свое время была призвана стать оплотом и носителем христианской веры, так Германский рейх в современную эпоху призван стать оплотом и носителем нового восточного учения. Это означало поворот тенденции, имевший эсхатологическое значение: «Нечто эсхатологическое кроется в доведенном до максимума обострении социальных и национальных проблем… Что касается немецкого народа, то он благодаря великому чудесному несчастью, обрушившемуся на него, впервые в истории находится на стороне восточных, а не западных народов»{960}.

Этими восточными народами были для Паке в большей мере, чем раньше, славянские народы. В статье «Русский лик» (1920) дух российской революции берет начало непосредственно из панрелигиозного восприятия мира у славян, которое нашло выражение в идее «всечеловечности» и в новой «идее человечества» у коммунистов{961}. Паке видит в этом воздействие учения Соловьева о «Богочеловечестве» и «больной социальной совести» Льва Толстого. Но «прототипом новой России» стал, на его взгляд, Максим Горький. Его «культ народной силы, прогресса и разума характеризует целеустремленного человека сегодняшних российских будней, начавшего ненавидеть свои страдания». А надо всем этим «бескрайнее русское небо и вечный идеализм грозовой битвы, который светится на землистого цвета апостольском лике Достоевского» (sic!){962}.

«Протестующая страна»

Тем самым Паке вступил в широкий поток толкований, которые подчеркивали в большевизме прежде всего стихийную вспышку «русского духа» или «русской идеи». И, по крылатому слову Томаса Манна, «святая русская литература» была чистейшим проявлением этого восточного народного духа, благодаря которому и Германия могла бы исцелиться и обрести себя[165].

Так, слова Достоевского о Германии как «протестующей стране»{963} в ее вечном противостоянии «Риму» стало ключевым понятием и общим местом многих, можно сказать, «всех» национал-фундаментальных процессов самосознания. Для рвения, с которым «духовную Россию» подверстывают тут в качестве главного свидетеля собственного неосуществившегося предназначения, показателен тот факт, что на довольно пренебрежительный тон, с каким Достоевский говорил о «протестующей» Германии — и спустя две тысячи лет так и не сумевшей сказать миру «своего слова»[166], — Томас Манн и все прочие, цитирующие эти слова Достоевского, старательно не обращают внимания. То же относится и к дополнению Достоевского, «что зависимость от союза с Россией есть, по-видимому, роковое назначение Германии, с фран ко-прусс кой войны особенно». Выпускался пассаж: «Но что, если они [русские] вдруг догадаются, что не они нуждаются в союзе с Германией, а что Германия нуждается в союзе с Россией…»{964} Однако немецкая публика из этого стародавнего фельетона русского «ясновидца и пророка» вычитывала то, что и хотела там выискать. И к этому Достоевскому, адаптированному к немецкому вкусу, тут же выдумали еще и подобающую Россию, которую он якобы глубже и подлинней всех воплощал.

Это доходящее до абсурда отождествление разрослось у Освальда Шпенглера до следующего утверждения: «Подлинный русский — это ученик Достоевского, хотя он его и не читает, хотя — и также потому что — читать он не умеет. Он сам — часть Достоевского»{965}. И этот русский Достоевского представал как экзистенциальный, прямо-таки от Бога союзник, ибо все, что немец презирал, он презирал еще глубже, еще сущностней: «Русскость [Russentum] видит в мире капитализма врага… [она] воспринимает как грех мышление в категории денег. Машинная промышленность представляется ее духу нерусской… Истинный русский всегда крестьянин, кем бы он ни был — ученым или чиновником… А между тем молчаливая глубинная русскость уже давно отвернулась от Запада и смотрит в Азию»{966}. Да, во взгляде Шпенглера на историю, охватывающем тысячелетия, этот идеальный «русский дух» подается как «обещание грядущей культуры». Ибо: «Русские вообще не представляют собой народа, как немецкий или английский. В них заложены возможности многих народов будущего, как в германцах времен Каролингов»{967}. Они, получается, и есть новые германцы.

В безапелляционный образ «горизонтальной» русской культуры с абсолютно азиатскими чертами, как его нарисовал Шпенглер в первом томе своего эпохального труда «Закат Европы» (1918), теперь включается и большевизм, хотя Шпенглер поначалу с отвращением отбрасывает его как западное учение и отвергает, интерпретируя как предельный случай двухсотлетнего «псевдоморфоза» России в традиции, идущей от Петра Великого (петринизм). Все же в 1922 г. он был убежден, что «русские переделали большевизм в соответствии со своей сущностью», а Советская Россия демонстрирует теперь «двойственную природу». Только одного человека он изначально выводит из-под этой критики: Ленина, в ком он видел подлинную «фигуру масштаба Цезаря» — именно такого масштаба, которого так отчаянно недоставало Германии{968}.

Немецкая «достоевщина»

«…Именно в Достоевском — не в Гёте и даже не в Ницше — европейская, в особенности немецкая, молодежь видит теперь своего величайшего писателя», — у Германа Гессе в последний год мировой войны (1918) это не вызывало сомнения{969}. Через три года Томас Манн говорил даже о «господстве Достоевского над европейской молодежью 1920 года»{970}. А Якоб Вассерман констатировал через десять лет после окончания войны: «Все еще редкостным остается единственный человек — не основатель религии и не великий завоеватель, — который произвел столь обширные изменения в психологической ситуации целых поколений»{971}.

В самом деле, Эрдман Ханиш констатировал в 1923 г., что произведения Достоевского за последнее время стали доступны немецкой публике «просто-таки в пугающем количестве»{972}.[167] Оценивая «раздувание Достоевского» у немцев, славистка Соня Лейн упомянула в 1931 г. тот факт, что русский писатель и мыслитель «стал глубочайшей составной частью немецкой культуры, немецкого духа — и немецкой нервозности… Никакая другая европейская страна не усвоила этого судьбоносного, направляющего писателя настолько, как Германия»{973}. Теолог Теодерих Кампман в своей книге «Достоевский в Германии» сделал еще один шаг, отметив, «что Достоевский — подобно разве только Шекспиру — сделался непреходящей составной частью немецкой духовной жизни», вот почему прочий мир в будущем «сможет осваивать русского Достоевского только через посредство немецкого»{974}.

При этом интерес к Достоевскому, как торжественно объявил в 1920 г. Стефан Цвейг, уже давно относился не только к писателю и литератору, но к «мифической протофигуре»{975}, в которую он действительно все больше «окукливался». Его постоянно поминаемый страдальческий жизненный путь приравнивался чуть ли не к страданиям какого-нибудь основателя религии и последователя Христа. «Но все это — Достоевский: сошествие в ад грешника и воскресение святого», — писал Вернер Мархольц в 1921 г.{976} В глазах Эдуарда Турнайзена, напротив, Достоевский как раз и был «не святым, не аскетом, не благородной, а демонической душой», и именно это сообщало его творчеству «черту вечного бытия»{977}. Цитаты и выдержки из дискуссий подобного рода можно умножать до бесконечности, причем в любой части политического и мировоззренческого спектра Веймарской республики.

Негативным свидетельством этой немецкой достоевщины может, наконец, служить выброшенный на рынок в 1925 г. Бертой Динер-Экштайн под псевдонимом «Сэр Галахад» яростный, пропитанный русофобскими и антисемитскими инвективами «Путеводитель для идиотов[168] по русской литературе», причем главный полемический удар был направлен именно против культа Достоевского. Ибо с «воцарения идеала идиота в русской литературе» и началась «систематическая травля благородного человека во всем мире»{978}. Еще характернее защита этого памфлета издателем журнала «Зюддойче монатсхефте» Йозефом Хофмиллером: «То, что духовность Достоевского есть форма-предшественник большевизма; что Ленин и Троцкий лишь пожали то, что он посеял, а именно идолопоклонство перед униженными и оскорбленными; то, что эта восточная душа для нас, для всей Европы представляет колоссальную опасность, — все подобные констатации явно воспринимаются как неугодные»{979}.

Контекст, проявившийся в этих защитных реакциях, находит иной, более серьезный поворот и у Ханны Арендт, которая сама была современницей немецкой «достоевщины» межвоенного периода. В первой части ее книги «Элементы и истоки тотального господства» встречаются замечания о панславистской культурной пропаганде против Европы, и к этой пропаганде она также подверстывает идолопоклонство Достоевского перед русским народом как «святым народом Нового времени». В литературе, возникшей в условиях бюрократического и деспотического произвола и посреди «ленивого хаоса» жизненных условий старой России, «в бесконечных вариациях на тему о плоской, стерильной и всего лишь цивилизованной Европе, не ведающей, что такое страдание и жертвенность, [она] противопоставляется глубине и исконной грубости России»[169]. И читателю постоянно должно казаться, «что “восточная душа” бесконечно богаче, а ее психология бесконечно сложнее и ее литература бесконечно глубже, чем все это у западных народов»{980}. Замечания Арендт можно перенести и на использование Достоевского и русской литературы в разгромленной Германии, в том виде, в каком его с одержимостью мономана представлял в течение пятнадцати лет Мёллер ван ден Брук (вместе с влиятельным русским религиозным философом Мережковским) в своих предисловиях к томам собрания сочинений Достоевского. Согласно Мёллеру, «русская духовность… не часть, но восточное дополнение нашей собственной духовности… причем тем в большей мере, чем менее западной, чем подлиннее русской, славянской, византийской, чем менее либеральной и чем более консервативной она является»{981}. В своем очерке «Консервативная революция» (1941) Герман Раушнинг писал отчасти критично, отчасти еще под влиянием этой позиции: люди Достоевского и немецкие националисты после 1918 г. были одержимыми, «каким может быть только немец или русский»{982}.

«Образы легендарных наставников»

Немецкий культ Достоевского в период после мировой войны и революции составлял лишь центр спонтанно выросшего интереса ко всей русской литературе, о чем в феврале 1921 г. Томас Манн еще раз живо и торжественно заявил в своем сопроводительном слове к «Русскому выпуску» журнала «Зюддойче монатсхефте»{983}. Повторяя свое собственное определение, ставшее со временем крылатым, — «святая русская литература», он подтвердил, «что со времен Гоголя борьба за “империю”, за новое человечество и новую религию… не велась нигде с такой смелостью и искренностью, как в русской душе»{984}. И Томас Манн в 1921 г. (как уже в 1917 г. в «Рассуждениях») без колебаний переносил эту признанную духовную близость непосредственно на сферу политического: «Ибо Россия и Германия должны все лучше узнавать друг друга. Они должны идти в будущее рука об руку»{985}.

Артур Лютер, один из виднейших переводчиков и издателей, также связывал интерес к русской литературе с непосредственным контекстом современности. Так, в специальном выпуске «Россия» издательского журнала «Дас дойче бух» он писал летом 1921 г.: «Еще никогда немецкий книжный рынок не был так наводнен переводами с русского языка, как сегодня… Вдруг оказалось, что русские колоссально много могут сказать нам, — и не только потому, что мы чувствуем себя с ними собратьями по судьбе, не только потому, что, возможно, люди верят, будто только присоединение к России может помочь нам в наших политических и социальных бедах, но потому, что мы в переживаниях русской души открыли многое из того, что нас непосредственно захватывает, что соответствует нашим собственным переживаниям»{986}.

Это утверждение Лютера относилось не только к современным классикам, чьи произведения выходили в новых переводах и изданиях, но и к плеяде более молодых авторов, одни из которых переводились уже до или во время войны, а другие были еще совершенно неизвестны. Многих из них большевистские власти изгнали в эмиграцию, другим заткнули рот или о них забыли, многие умерли безвременной смертью. Тем значительней было то, что такие авторы, как Ремизов, Кузмин, Сологуб, Андреев, Бунин, Белый, Бальмонт, Брюсов, Блок, Гиппиус, Вячеслав Иванов, Есенин, Алексей Толстой, Эренбург или Шмелев, стали широкодоступны для знакомства с ними немецкого читателя.

Появление молодой «советской литературы»

Лютер, как и большинство представителей цеха литературных посредников (почти все с немецко-российскими биографиями), обладал, однако, весьма ограниченной способностью восприятия текстов тех авторов, которые начиная с 1923–1924 гг. поставляли сенсации под маркой «молодая советская литература»{987}. На самом деле эти поэмы, пьесы и рассказы о революции составляли поначалу часть иностранной пропаганды Советской России и Коминтерна (в соответствии не только с их направленностью, но и со способом их распространения). С помощью талантливых эмиссаров (вроде легендарного «геноссе Томаса», он же Якуб Райх) поток умело сфабрикованных и дешевых (благодаря государственному субсидированию) книг и брошюр изливался на германский рынок, так что руководство КПГ в конце концов выступило с протестом, поскольку для ее собственной издательской деятельности уже не оставалось места{988}.[170] Большой интерес вызвал поначалу лишь Маяковский, чьи отдельные тексты и стихи в немецком переводе уже публиковались начиная с 1919–1920 гг. рядом литературно-художественных журналов и который в 1922 и 1924 гг. не раз бывал в Берлине, читал на разных мероприятиях свои стихи и охотно вращался в кругах деятелей культуры{989}. Известностью пользовался также Демьян Бедный, которого Артур Голичер представил в 1921 г. уже как «народного поэта большевистской России». Вирши «Демьяна Бедного, мужика вредного», бившие и по друзьям и по врагам, цитировались как символ российской революционной поэзии в буржуазной и коммунистической прессе и определяли образ нового советского искусства Агитпропа.

Лишь основанное в 1924 г. Вилли Мюнценбергом издательство «Нойер Дойчер Ферлаг», которое пользовалось определенной издательской независимостью, придало широкому спектру молодой советской литературы художественный облик. Опираясь на инфраструктуру «Международной рабочей помощи», оно стало ядром легендарного «Концерна Мюнценберга», которому принадлежали «Арбайтер-иллюстриртецайтунг» (АИЦ) и кинопрокатная фирма «Прометеус» — она в 1926 г. произвела фурор, показав «Броненосец “Потемкин”» в кинотеатрах на Курфюрстендамм в Берлине и заработав на этом приличный капитал. Сюда относились и сатирический журнал «Ойленшпигель», книжный клуб «Универсумбюхерай фюр алле», бульварная газета «Ди вельт ам абенд» и другие издания{990}.

Не случайно, однако, решающая роль в продвижении новой русской литературы выпала на долю издательства, которое развивалось собственными силами без помощи коминтерновских и партийных структур, — «Малик-Ферлаг», основанного в 1917 г. писателем Виландом Херцфельде, его братом и художником-графиком Джоном Хартфилдом, а также рисовальщиком и живописцем Джорджем Гросом. В издательском журнале «Дер гегнер» (начиная с 1919 г.) они в радикальной манере дадаистически окрашенного пролеткульта отбросили к чертям все изящные искусства, отдав предпочтение чистому искусству агитпропа и машин{991}. Но сами они были слишком художниками, чтобы руководить чисто политическим издательством. Издавая собственные тексты и тексты своих друзей, например рассказы, театральные пьесы и статьи Франца Юнга, а затем (с успехом у публики) романы Элтона Синклера, рисовавшие мрачный облик капиталистического общества Америки, «Малик» вскоре превратился в одно из престижных литературных издательств Веймарской республики.

Начиная с 1924 г. оно стало обращать особое внимание на литературу и искусство «новой России» и наряду с предприятием Мюнценберга превратилось в законодателя мод. Как и в новом советском искусстве, в программе издательства важную роль играли графика и фотографии, начиная с рисунков Гроса и коллажей Хартфилда. Книги издательства «Малик» привлекали внимание уже своим современным, актуальным оформлением — от шрифта до переплета, выделяясь на фоне продукции и коммунистических партийных, и крупных буржуазных издательств.

Горький как живой русский миф

Самой большой издательской удачей издательства «Малик» было приобретение в 1926 г. прав на издание собрания сочинений Максима Горького, что совпало с подготовкой возвращения Горького из эмиграции, а также с 60-летием писателя, отмечавшимся в 1928 г. Государственное издательство СССР, издавшее роскошное — и политически очищенное — семитомное собрание сочинений Горького тиражом 100 тыс. экземпляров, давало тем самым сигнал к началу всемирной кампании, в ходе которой Горький отныне провозглашался российско-пролетарским главой писателей — на стороне нового государственного и партийного вождя Сталина, — кумиром железной советской цивилизации и высокой социалистической классики.

Не прошло и десятилетия с тех пор, как голос Горького в дни российской революции 1917–1918 гг. зазвучал, поражая новой правдивостью и силой. Его заметки под названием «Несвоевременные мысли», в которых он резко критиковал погромные эксцессы революционных масс, а также путчистские планы и террор, осуществлявшиеся его большевистской партией[171], тщательно анализировались в германской печати и многократно перепечатывались. Со вниманием отнеслись также и к его примирению (относительному) с режимом Ленина, и к его призывам, порожденным национальным чувством, защищать Советскую Россию против интервенции западных держав — призывам, которые вполне вписывались в немецкие представления о глобальном произволе и господстве Антанты{992}. И напротив, его ядовитые выпады против «буржуев», «мелкой буржуазии», «монархистов» и «белогвардейцев», которыми он оправдывал красный террор в Гражданскую войну, вскоре опять стали вызывать раздражение. Вместе с тем стало известно, что он лично вступался за некоторых людей, приговоренных к смерти, или за умирающих от голода и холода сограждан и интеллигентов. Его эмиграция в 1921 г. выглядела поэтому логичной, вписавшись в картину исхода независимой интеллигенции.

В это время литературная слава Горького снова выросла благодаря выходившим томам его автобиографии — в них он в очередной раз существенно обновил свой образ как русский фенотип — и благодаря его «Воспоминаниям о Толстом», в которых была сформулирована претензия на роль преемника Льва Толстого. Во всяком случае Эдцард Нидден в своей статье в журнале «Кунст- унд культурварт» (1922) разразился следующими восхвалениями в стиле того времени: «Но как этот “мужик” Горький вобрал в себя, всосал в себя, отобразил в себе “барина” Толстого, как человек Горький — человека Толстого, ищущий — ищущего… все это действует как вспышка двойного пламени, когда два огня сливаются воедино». От этого образа Горького как нового «легендарного наставника» было недалеко до мифа о «новой России». А материал черпался как раз из его автобиографии: «Сотни впечатлений сливаются, образуя “жизнь”, тип переживания которой, страстный или равнодушный, сознательный или бессознательный, волевой или безвольный, магическим образом переходит на нас… когда в этом до ужаса четко и жутко отражается выживание русских в земном бытии; но это и есть жизнь, настолько глубоко схваченная силой цельной, наперекор всему не сломленной натуры, что мы, внутренне содрогнувшись, не можем отвести от нее глаз»{993}.

И снова возникает вопрос, когда, в какой стране еще так говорили о представителях искусства из другой страны. Эта мистификация была связана со стремлением немецких издательств по возможности законсервировать Горького в его традиционной роли писателя бродяг и «босяков». Лишь «маликовское» издание Горького, выходившее с 1928 г., вынудило немецких почитателей Горького распрощаться с полюбившимся стереотипом и присмотреться к будущей роли своего героя как главного государственного писателя Советского Союза рядом с его новым вождем Иосифом Сталиным[172].

У немецкого мифа о России был, однако, хороший желудок, который мог все переварить, он был все еще не прочь окунуть самые противоречивые явления в соус и поглотить их. О новом собрании сочинений Горького либеральная «Фоссише цайтунг» писала, что в нем раскрывается «подлинный пандемониум, жуткий, смехотворный и кошмарный, зачаровывающее изображение русского человека»{994}. Это читалось как прямой парафраз рекламы книжной гильдии им. Гутенберга, также издавшей сочинения Достоевского: «На его плечах поднялась молодая Россия, сильная, ничем не обремененная, глядящая на мир ясными глазами, в которых отражается свет нового утра»{995}. Литургические формулы стали взаимозаменяемыми.

Русская и «советская» литература

В 1931 г. советник по библиотекам Курт Ворман на основе собранных в различных библиотеках данных отмечал: «Новый российский роман, который практически всегда является большевистским романом, имеет многочисленных читателей не только в крупных, но и в средних городах… Этот роман читают столь же охотно в крупном городе, как, например, “Будденброков” Томаса Манна или “Плоды земли” Гамсуна, как “Анну Каренину” Толстого, как “Преступление и наказание” Достоевского. Наибольшим спросом пользуются “Цемент” Гладкова (1927) и “Мать” Горького…»{996}

Параллели говорили сами за себя. Новые «советские романы» читались как неонатуралистические социальные и бытовые романы, как романы и рассказы Горького, Гамсуна или раннего Томаса Манна. Но вместе с тем они были причастны и к наследию классической русской литературы. Их успех, кстати, гармонировал с тем феноменальным эхом, которым немецкая общественность откликнулась тогда на выставки нового революционного искусства и архитектуры, на гастроли Московского театра Мейерхольда или на новые «российские фильмы», и прежде всего на «Броненосца “Потемкин”»{997}.

Разумеется, можно показать относительность этих данных. Так, число зрителей, пришедших на «российские фильмы», и близко не подходило к числу зрителей, смотревших западные, прежде всего американские, фильмы, не говоря уже о продукции кинофабрики «Уфа». Да и переводы с русского языка (с их 12% с момента окончания войны) постоянно пребывали «только» на третьем месте, уступая переводам с английского (46%) и французского (24%). Но ведь новая советская литература и культура и завоевала свой специфический вес именно как более серьезный и значительный соперник (якобы) ориентированных преимущественно на коммерцию и развлечение искусства и литературы западных стран.

Если оценить книжную продукцию тех лет в целом, то факты окажутся еще более разительными. Составленная мной общая библиография немецкоязычной литературы (книги и брошюры) о России периода 1917–1924 гг. включает более 1 200 названий и сама может читаться как своего рода документ эпохи{998}. Наверняка в эти годы в Германии не существовало столь же интенсивного интереса к США, Великобритании или Франции. И наоборот, нигде еще в мире, видимо, не было такого обилия текстов в этой категории литературы о старой и новой России. В библиографии литературы о России всего англоязычного пространства для указанного периода зафиксировано менее 400 названий{999}.

Чрезвычайное изобилие немецкой литературы о России тех лет можно было бы, однако, лишь частично объяснить читательским спросом. Как раз в это время и именно в Германии имелось огромное число людей, которые чувствовали себя субъективно вынужденными писать о России и благодаря знаниям и опыту обладали для этого специфической компетенцией. Кроме того, в эти годы Германия представляла собой субъект и объект борьбы мировоззрений. Львиная доля литературы из России и о России была одновременно и инструментом, и частью этой борьбы за «немецкую душу».

Альфред Хеншке, выступавший под псевдонимом «Клабунд», один из самых популярных авторов тех лет, в эпилоге своей «Литературной истории» (1929), выразившем это настроение эпохи, писал: «Мы живем, как Средневековье около 1000 года, когда царило ожидание конца света. Великая война, великая большевистская революция породили его. Расцветают теософия и хилиазм, вера и суеверие. Люди, которые не находят опоры в самих себе, ищут ее вне себя… Бог жив, даже тогда, когда он спит и видит сны. Ближайшее будущее земли зависит от великих народов, в которых сон Бога снится живейшим образом: от России и Германии»{1000}.

Взаимопроникновение и превращения

Подобные формулировки отражают переливающееся многообразие интересов, склонности и аффекты, которые привлекла к себе революционная Россия. Даже политические перебегания в коммунистическую партийную власть были при ближайшем рассмотрении крайне неоднозначными.

Вот, например, Иоганнес Бехер, неудавшийся доброволец[173] на войне в 1914 г., мечтательный германофил и буржуазный декадент. Как писатель он воплотил тенденцию эпохи, утвердившуюся задолго до войны: превращение импрессионизма в экспрессионизм, которое истолковывалось как поворот от Запада к Востоку{1001}. Так, светлая идеальная Пруссия в патриотических гимнах Бехера памяти Клейста (1914) все в большей мере сливалась с мрачной идеальной Россией его гимнов Достоевскому (1916): «Звезда легенды: идея насилия, / Побледневшая, / Окрашенная / В грозовой буре твоих вечных творений»{1002}. В 1917 г. эти отсылки к Достоевскому звучали уже вполне в большевистском духе: «Алёша убивает Бога и восседает над ним. / Он дарует беднякам страну и горностаевую царскую мантию»{1003}. В «Приветствии немецкого писателя Российской Федеративной Советской Республике» (1919) адресат приветствия является в конечном счете мстительницей за поражение Германии: «Поэт приветствует вас — Советская республика. / Разбейте вдребезги западные демократии! / Уже вознесся топор над бычьим затылком Альбиона. / Твоя победа, о Франция, повергнет в прах тебя!»{1004}

Едва ли более однозначный характер имело обращение Эрнста Блоха. Тот, как уже говорилось, будучи еще решительным антиленинцем, выступал за победу Антанты, «которая при всех обстоятельствах ближе стоит к победе любимой Германии, царству глубины, чем торжество Пруссии»{1005}. Но тут всегда присутствовала еще и Россия, «полная крестьян и христианства… и все сны наяву Ивана Карамазова, веровавшего в Бога, но отвергавшего его мир, пронижут, изойдя из России, всю действительность»{1006}. Блох все больше начинал обнаруживать в Советской России подлинное «царство глубины», он говорил о «безумной разновременности страны», в которой желанное «царство третьего Евангелия» постепенно приобретает реальные очертания. «Эта Индия в тумане» призвана снова передать «пустому западному человеку» исконную заряженную хилиазмом религиозность. Здесь «впервые» к власти пришел «Христос как Царь», который призван осуществлять «право силы добра» — и который для Блоха в общих чертах принял теперь образ Ленина, а позднее, конечно, Сталина{1007}[174].

Георг Лукач внезапно резко повернул от философии немецкого идеализма к большевизму через русскую литературу, прежде всего через чтение произведений Толстого и Достоевского, которые в своих персонажах уже предчувствовали появление «нового человека» и пророчески изобразили его. Его ранняя работа — «Теория романа» — завершается утверждением, что роман есть «форма эпохи абсолютной греховности», которую Достоевский единственно верно изобразил и одновременно преодолел: «Он принадлежит новому миру»{1008}. С остроумно-заумным передергиванием Лукач объясняет своему другу-скептику Йожефу Лендьелю (отсылая к «Братьям Карамазовым»): «Мы, коммунисты, подобны Иуде. Наша кровавая работа состоит в распятии Христа… Мы, коммунисты, берем на себя, таким образом, грехи мира, чтобы спасти этим мир»{1009}.

Этому экзистенциальному протовыбору (в том смысле, какой придавал ему Сартр) следовала также его метафизическая конструкция «истории и классовой борьбы» как саморазвития гегелевского мирового духа, который в Марксе впервые пришел к осознанию себя самого и воплотился в созданной Лениным партии пролетариата, пока не явился Сталин как его высшее воплощение. На основе этой более высокой познавательной позиции Лукачу удается всякий раз легитимировать свой выбор, поскольку ведь и «зло» может быть «проводником объективного прогресса», а «деспотия террора» — лишь последней формой «отчуждения», которое уже содержит в себе свое упразднение{1010}.

Течения и явления

Все это, разумеется, только более или менее характерные осколки, фрагменты, комментарии, взятые из совокупной картины, которую не просто свести ко всеобщей «ориентации на Восток». Но то, что такие вирулентные подводные течения и завихрения составляли существенную часть интеллектуальной жизни межвоенного периода в Германии, от правых до левых и вплоть до центра политического спектра, как мне кажется, опровергнуть трудно. Существовал даже немецкий «культурбольшевизм», каким бы одиозным ни был этот геббельсовский термин. Во всяком случае, в интеллектуальном Веймаре — Берлине, этой исключительно живой и продуктивной «республике аутсайдеров» (Питер Гэй), помимо политических симпатий существовали еще и идеалистические до-политические симпатии к «новой России», которые могли привести как к серьезным достижениям, так и к неудачам.

В качестве негативного свидетельства можно было бы рассматривать тот факт, что эмигрантский «русский Берлин», с его колоссальной пестротой культур в художнической и интеллектуальной жизни, уже в середине 1920-х гг. стал пустеть, так что это просто начало напоминать бегство. Видимо, виной тому были не только социальные причины, что-то, вероятно, изменилось в атмосфере города. С «белыми» эмигрантами, кем бы они ни были — социалистами, либералами или монархистами, еврейскими интеллектуалами или русскими дворянами, — в Веймарской Германии стали обращаться как с «бывшими людьми» еще быстрее и радикальнее, чем это произошло во Франции или Америке. К тому же Берлин, сделавшись второй столицей Коминтерна и финансовым центром для поддержания всех, как легальных, так и конспиративных, заграничных связей СССР, становился все неуютнее и опаснее для тех, кто не был сторонником партии или не заключил никаких соглашений.

Тем прогрессивней показалось в берлинских салонах, на сценах и в галереях, в концертных залах и ателье художников свежее, крайне политизированное авангардистское и пропагандистское искусство из Советской России, которое соперничало с американским стилем жизни и в своей продуманной комбинации дизайна и бытовой культуры, архитектуры и промышленного производства, искусства и политической ангажированности, казалось, представляло собой более высокую и передовую культурную форму. Оно, бесспорно, создало также новый язык форм, пробуждавший понятный энтузиазм, и вошло в сокровищницу модерна. То, что советские художники, писатели, кинорежиссеры и архитекторы в эти короткие годы расцвета относительной свободы работали в состоянии неслыханного напряжения, а многие из тех, кто прославился как представитель новой «советской культуры», уже стояли у властей на заметке, — все это, вероятно, было практически незаметно для их немецких партнеров, сотрудников и почитателей[175].

Тяга к «совокупному произведению искусства», к культурному производству, которое должно было выполнять «заказ» и «миссию», когда художник вступал с властью (в идеальном образе просвещенного вождя государства) и, с другой стороны, с народом в некую непосредственную коммуникацию, — это было не только немецкой, но и вообще современной мечтой интеллектуалов того времени. Но она обладала в Германии особенно сильным резонатором. И тот же Геббельс, который брызгал ядовитой слюной, оплевывая «культурбольшевизм», ревностно и ревниво осваивал стиль и инсценировки советского искусства Агитпропа.

«Друзья новой России»

Именно среди энтузиастов «друзей новой России» первого часа наблюдались, тем не менее, противоположные процессы отрезвления — как в случае с нашим протагонистом Альфонсом Паке. Правда, он сохранил верность своей солидарности с «Востоком» вплоть до конца Веймарской республики, в особенности потому, что в пробуждении России, на его взгляд, заявило о себе новое самосознание молодых народов вообще. «В Москве сосредотачивается дух Дальней Азии и брачуется с сильной славянской душой»{1011}.

В октябре 1924 г. в анкете К.ПГ, вопрошавшей «честных, свободомыслящих представителей мира немецкого духа» об их позиции по отношению к коммунизму, Паке ответил торжественным слогом: «Выстроенная на римском фундаменте цивилизация сегодняшней Европы заслуживает того, чтобы ей был брошен вызов на битву… Я возлагаю надежду на великое обновление всех отношений в человечестве, очищенном от гнилых материалов, связанных с правом собственности… Свое место я вижу рядом с борющейся партией пролетариата в центре неиссякаемого потока антагонизма, который пронизывает двухтысячелетнюю историю Европы и будет проявляться в Реформациях и Революциях, до тех пор пока мы не найдем контакта со всеми людьми…»{1012}

Наибольший успех как автор Паке снискал благодаря своим драмам о революции — «Знаменам» (1923–1924) и «Бурному потоку» (1925–1926). Они были поставлены режиссером Эрвином Пискатором (ставшим после этого театральной звездой) в берлинском театре «Фольксбюне» в стиле русского митингового и агитационного театра, с показом кинофильмов во время действия, с массовыми сценами, хоровыми декламациями, транспарантами и громкоговорителями, с бешеными аплодисментами во время действия и в конце, в которых уже «было нечто почти революционное», как писал в воспоминаниях Пискатор{1013}.

«Знамена» — дидактический сценарий о вымышленном восстании рабочих в Чикаго с туманными отсылками к историческому прообразу — покушению на Хаймаркете в Чикаго в 1880-е гг. В пьесе Соединенные Штаты предстают в виде изощренно жестокой деспотии капитала, которая обречена на гибель, хотя и достигла вершины своего упаднического богатства. Однако в классовых битвах этой эпохи на стороне революционеров и «духовно одаренных», среди которых было немало немецких эмигрантов, уже слышались отзвуки той старой американской традиции отцов-основателей, к какой восходило и движение квакеров, вызывавшее у самого Паке большую симпатию.

«Бурный поток», инсценировка и переработка его романа «Пророчества», опубликованного в 1923 г., — напротив, фантастическая сказка о революции в России. Как уже отмечалось, в основу романа была положена история Руны Левенклау, авантюристки из дворян скандинавского происхождения, основавшей по примеру древних варягов с помощью военнопленных из разных стран на Дальнем Востоке революционное степное царство, которое она в конце концов объединила — в свободном союзе любви с Гранкой Умничем, архирусским матросом из крестьян, — с его анархической эгалитарной лесной республикой, «Коммуной крайнего Севера». В море у берега стоит флот британских империалистов. А в те же дни украшенный футуристическими росписями Петроград приходит в упадок и дичает. Среди персонажей, кроме Руны и Гранки, — столь же прожженный, сколь и раздираемый внутренними противоречиями еврей-капиталист Исаак Гад (копия Шейлока), предатель и экс-террорист Савин (читай: Савинков) и многие другие. Для спасения революции и распространения ее Умнич готов отдать в аренду международному капиталу через посредничество богатого еврея Гада город — как «кусок мяса». При этом он все больше отдаляется от масс. Рушится и любовный союз с русоголовой варяжкой. В конце пьесы революционные массы призывают Гранку, снова возглавившего восстание, к которому примыкает и еврей Гад в пейсах и кипе. «Перед заключительным занавесом на переднем плане оказался актер Генрих Георге… “с полным спокойствием”, как отметил рецензент, стоявший за штурвалом корабля красного флота», а с британских кораблей через громкоговорители неслось: «Братья, вас приветствуют матросы победоносного флота — освободителя морей. Мы приветствуем Гранку Умнича, красного адмирала»{1014}.

В предисловии к печатному изданию пьесы Альфонс Паке опровергал очевидные переклички с современностью и, не переводя дыхания, подтверждал их: «“Бурный поток”… это не история революции. И не жизнеописание Ленина. Не изображение Советской России». Пьеса в самом деле метила выше: «Тот, кто вслушается в речи персонажа-матроса Гранки Умнича, сможет обнаружить в нем главную черту, напоминающую Ленина. Но это только главная черта, роднящая Ленина с самыми передовыми рабочими, солдатами, матросами его окружения: в ней сочетается нечто захватывающее, низвергающее, близкое к земле — природное. Гранка — не сам Ленин. Ленин никогда не “уходил в леса”… Ленин никогда не продавал Петербурга, он только… ввел “новую экономическую политику” концессий. Ленин никогда ни на мгновение не терял связи с массами, по крайней мере в смысле трагического отчуждения. На Ленина никогда… не могла повлиять никакая любовная интрижка. Ленин был велик и как социальный философ, и как тактик, он совмещал в себе академическую ученость и крестьянскую смекалку. Он не был рубахой-парнем, он всегда рассудителен, трезвомыслящ, силен как организатор… и если у него [Гранки] тем не менее есть какие-то черты позднего, больного, безмолвного Ленина, то он наделен ими не для того, чтобы умалить Ленина, но чтобы оправдать ту любовь и тот страх, которые еще и сегодня внушает массам тень Ленина»{1015}.

Написанная под впечатлением от смерти Ленина пьеса «Бурный поток» говорила уже о претворенном в легенду образе, который в облике «Умнича» (сплав «Ильича» и «умного») возвратился, «раскуклился» в образ самого народа. Пьеса была частью его обожествления. «Назовите это, если хотите, романтизмом, это право автора. Таких далеко выходящих за рамки частной сферы персонажей я сочиняю в форме антитез, которыми мы все сегодня так или иначе захвачены и обуреваемы»{1016}.

Смена вех

Трагическим эпилогом истории Альфонса Паке и как свидетеля эпохи, и как художника явилось вторичное претворение его российского опыта в незаконченном романе «От ноября до ноября». Щедрое пожертвование на поездку, собранное его друзьями к 50-летию (январь 1931 г.), он употребил не на новое большое путешествие, которое могло бы еще раз привести его «на Восток», а на работу над этим романом, который должен был наконец обеспечить ему место в литературе, а также финансовый успех{1017}.

Название вызывало в памяти период 1917–1918 гг. — пережитое тогда наложило отпечаток на всю его жизнь. В основу романа положены его дневники и записные книжки стокгольмского и московского периодов. И снова появились ведущие персонажи тех лет в немного условной форме: его alter ego носил имя «Йоргум», Радек стал «Собошем», Парвус — «Вальфишем» («Китом»), Рицлер — «Вицнау», Штадтлер — «Клютерманом», Прайс — «Бидденденом» и т. д. Но хотя роман и замышлялся как повествование с реально существовавшими прототипами, он, как ни странно, не удался. Правда, книга уже не могла выйти в свет в 1933 г., когда Паке отказался подтвердить принудительное изъявление лояльности и вместе с Генрихом Манном, Альфредом Дёблином и другими деятелями культуры вышел из Прусской академии искусств. Но более глубокая причина неудачи, видимо, лежала в ослаблении его симпатий к «новой России», подвергшихся чрезмерным испытаниям, для которых он уже не находил адекватной формы выражения.

Едва ли можно точно установить, когда и в связи с чем у него исчезли эти симпатии. Но все же вероятно, что первая трещина возникла уже после победы сталинской фракции в 1927–1928 гг., сопровождавшейся самоубийством Иоффе, изгнанием Троцкого и ссылкой Радека и других деятелей в Сибирь. Когда началась принудительная коллективизация, с 1929–1930 гг. в Германию толпами повалили немецкие колонисты, давно осевшие в России, и многие эмигранты 1920-х гг. Важной причиной послужило подавление всякого, в том числе и протестантского, вероисповедания, что породило волну новой литературы о подлинно пережитом, от которой уже нельзя было просто отмахнуться.

Во всяком случае, в романе «От ноября до ноября» Паке предпринял глубинную переоценку собственных впечатлений. На место героини романа выдвинулась теперь некая Тамара Эльстон (она же Дора Коган), к которой Йоргум воспылал платонической любовью в Стокгольме. Вот она-то и была тем андрогинным «муже-женским типом», который в русской революции и притягивал, и пугал. Эта Тамара, она же Дора, также сражалась (подобно Руне Левенклау) «как мужчина», носила короткую стрижку и одевалась то в красное платье, то в мужские брюки. За несколько лет до войны Йоргум встретил ее во время одной из своих поездок по России в некоем сомнительном сибирском заведении и полюбил (повторение сублимированно-эротически окрашенной ситуации из его рассказа «Голос Лусики» (1925)){1018}. Теперь же Тамара (Дора) сделалась проституткой, но только ради спасения жизни своего спутника, томящегося в заключении эсера Брашьяна: непременный элемент у Достоевского — проститутка как святая. Тамара стала теперь оппозиционной левой эсеркой, которая при поддержке «Кита» (Парвуса) возвратилась в Москву и совершила покушение на Ленина, ибо тот предал революцию и сдал Россию немцам. Она добилась только того, что ее (подобно реальной террористке Фанни Каплан, совершившей покушение) предали мучительной смерти в кремлевских застенках. Когда Йоргум, добившись с помощью Собоша (Радека) приема у Ленина, встретился с вождем, у него блеснула мысль отомстить за Тамару, задушив раненого Ленина. Он не делает этого, но Ленин показывает себя мстительным фанатиком и циником, который из-за казни своего брата Александра мечтал увидеть всех своих врагов болтающимися на виселице. Вот так, вполне банально.

В заключительной сцене Собош (Радек) предлагает Йоргуму отправиться в Берлин, чтобы передать предложение заключить братство по оружию — как в ноябре 1918 г.: «Мы предлагаем вам разместить на русской земле ваши свежие дивизии. Военно-морской порт и верфи в Кронштадте открыты для вашего флота. Вы можете вести переговоры о мире, приставив винтовки к ноге. Вместе с вами мы будем нести стражу на Рейне[176], а вы с нами на Украине, в Польше, на Черном море, в балтийских провинциях». Иоргума терзают сомнения: «Из глубины катастрофы двух народов теперь встает, как суровая действительность, вопрос, который некогда волновал его душу, неуловимое, пылающее порождение фантазии из дней его молодости, проведенных в многолюдных новых городах Маньчжурии. Тогда обе империи находились на вершине могущества. Дружба, объединение обоих народов представлялись величайшей возможностью на этой планете, чем-то неслыханным, подобным опьянению от творческой любви. И сегодня еще, в этот миг полного изнеможения… эта возможность предстает как путь к величию».

Но в мерцающем свете лампады Йоргум внезапно узревает в лице Собоша хитрую, саркастическую улыбку Ленина. «Завтра утром вы сядете в самолет или в подводную лодку и к обеду будете в Данциге, в Берлине», — настаивает Собош. Но Йоргум решил иначе: «Нет, Собош. Летите сами, плывите сами». Вместо этого он хочет стать руководителем переезда сотен немцев, возвращающихся из Советской России, которые мучительно долго едут на родину в специальном эшелоне. «Наверное, мы никогда больше не встретимся», — говорит Йоргум и провожает Собоша к выходу из вокзала{1019}. Так в романе «От ноября до ноября» издевательски отстраненно возвращаются многие из ранних жизненных тем Паке и его стокгольмских и московских впечатлений.

Возвращение на Запад

В последние дни Веймарской республики Паке в основном много работал в «Союзе рейнских писателей», в списке членов которого, помимо левых и либеральных литераторов (Рене Шикеле, Фридрих Вольф и Карл Цукмайер), значились также скорее германо-фёлькишские авторы, такие, как Вильгельм Шефер, Виль Веспер, Йозеф Понтен. Участие Паке в деятельности «Союза» носило черты старого патриотизма, характерного для земляков из Рейнской области, заявившего о себе уже в начале его писательской карьеры. Но в действительности в его душе сдвинулась вся внутренняя география между «Римом и Москвой». Устье Рейна снова корреспондировало с устьем Темзы. Появление самолета создало абсолютно новое ощущение мира и жизни. А укрепляющемуся религиозному сознанию Паке как квакера сопутствовал новый интерес к Америке.

Его пьеса «Уильям Пенн, основатель Пенсильвании» (1927), задуманная первоначально как заключительная часть трилогии (куда входили «Знамена» и «Бурный поток»), стала водоразделом. Паке прямо высказался по этому поводу в «Кратком прозаическом послесловии»: «Тот, кто ищет связь между этой драмой и двумя моими предыдущими, кто хочет нащупать связующую нить между историей основателя штата Уильяма Пенна, равного Периклу, мифом о народном герое Гранке Умниче в “Бурном потоке” и революционным коллективным героизмом в “Знаменах”, — должен позволить мне после всех взлетов восточного протеста возвратиться к гуманистическому и либеральному Западу, который несмотря ни на что обитает в нас и настаивает на предельно углубленном выражении старой идеи свободы»{1020}.

Накануне великого экономического и социального кризиса, который привел к внезапному упадку демократических конституционных органов, к похожему на гражданскую войну обострению всех социальных конфликтов и подобному комете взлету национал-социалистического движения, ничто не могло быть более несвоевременным, чем это позднее обращение к «старому Западу» и к республиканству разума. И все же это еще не выходило за пределы стремления Паке связывать и примирять все со всем. Еще в 1929 г. приверженец германо-фёлькишского движения Виль Веспер и коммунист Эгон Эрвин Киш независимо друг от друга высказались о несостоятельности Веймарского государства, где для такого человека, как Паке, не нашлось важного официального поста{1021}. Однако разрыв между расходящимися партиями и официальными должностями становился все невыносимее — и в значительной мере способствовал тому, что в 1933 г. Паке находился в ситуации не столько политического неудачника, сколько потерпевшего крах в профессиональном и художественном отношениях.

И тем выше можно оценить тот факт, что он упорно отказывался давать требуемое изъявление лояльности новому режиму. Надо сказать, что его позднейшие фельетоны в газете «Франкфуртер цайтунг» еще никто не проанализировал и не оценил. Некоторые заголовки звучат рискованно и, видимо, следовали старой интонации прорицателя. Вот примеры: «Игра с земным шаром» (октябрь 1939), «Париж в те годы» (июнь 1940), «Весь Лондон» (октябрь 1940), «В Фермопилах» (апрель 1941), «В защиту Финляндии» (июль 1941) или «Медный всадник» (октябрь 1941). Война с Россией не могла не разбередить его чувства. Кажется, в последние годы войны — возможно, уже заглядывая в то, что будет «потом», — он работал над обобщением и продолжением своих более ранних текстов о России. Союзническая авиабомба оборвала его жизнь в феврале 1944 года.

7. Российские связи

Карл Шлёгель в своем насыщенном историко-культурном портрете города и эпохи «Берлин, Восточный вокзал Европы» предпринял своего рода «этнографическую экспедицию в предвоенную Европу, уже ушедшую от нас в безвозвратное прошлое»{1022}. Он ставил перед собой цель маркировать «цивилизационные разломы», «утрату того, что для многих поколений было само собой разумеющимся»{1023}.

Однако первый такой цивилизационный разлом, имевший самые тяжкие последствия, возник уже в 1917-м или даже в 1914 г., а вовсе не в 1933-м или 1945-м. Когда Альфонс Паке ехал в 1918 г. по последней еще действовавшей железнодорожной линии в Москву через местности, по которым прокатились Первая мировая и Гражданская войны, мимо заброшенных полей, наполовину опустевших деревень, разрушенных станционных зданий и скитавшихся людских масс, он воспринимал это уже как поездку «на тот свет», в мир иной, отделенный от мира этого невидимым барьером.

А «эйхендорфовские» мотивы его первых впечатлений по мере приближения к красной Москве, «футуристическое очарование», охватившее его там (посреди нищеты и террора) и разросшееся в ноябре 1918 г., когда он вернулся в Берлин в гуще «бредущих как лунатики» людей, до видения «высвобожденной идеальной воли», — все это придавало сверхотчетливый привкус проективного избытка, которым с той поры будут отмечены все его деловые отношения и встречи с людьми.

Не осталось и следа от светской естественности, с какой он всего-то десять-пятнадцать лет тому назад, еще молодым человеком, мог отправиться за 200 марок на свой страх и риск в путешествие в переполненных почтовых поездах на другой конец евразийского континента. Эта разница очень точно показывает разрыв, возникший с тех пор в системе материальных и личностных коммуникаций. Метафора «железного занавеса», отделившего Советскую Россию от остальной Европы, возникла впервые не во времена «холодной войны» после 1947 г., а еще в эпоху cordon sanitaire. Этот кордон призван был противостоять большевизму и его возможному распространению и одновременно «непобедимому на поле битвы» Германскому рейху и его потенциальному альянсу с новой Россией. При этом Союз Советских Социалистических Республик, выкованный в огне братоубийственной Гражданской войны, уже готовился, несмотря на всю свою интернационалистскую риторику, уйти в блистательную самоизоляцию и замкнуться в добровольно наложенном на себя карантине. В связи с тем, что после провалившегося марша на Варшаву и Центральную Европу и аннексии республик Закавказья он уже не мог более расширяться, он все больше и больше, причем с параноидальными обоснованиями, отгораживался от прочего мира.

Надо признать, что наряду с восстанавливаемым — ценой огромного труда — железнодорожным сообщением в 1920-е гг. появились новообразованные или возобновившие свою деятельность морские и воздушные пути сообщения, монополию на которые имели прежде всего такие германо-российские фирмы, как «Дерутранс» и «Дерулюфт», причем поначалу большую часть пароходов, подвижного состава и самолетов поставляли немецкие партнеры, «Гапаг-Ллойд» и основанная в 1926 г. «Люфтганза». Но эта восстановленная транспортная связь была не только всесторонне регламентирована, но и определенно означала теперь «переход из одного полушария в другое: начиная с этого момента каждая поездка в Советский Союз… содержит обязательную “железнодорожную главу”, посвященную маленькому, ничем не выделяющемуся транзитному пункту Негорелое на линии Берлин — Варшава — Москва»{1024}.

Берлин. Восточный вокзал

Тем не менее в Берлине 1920-х гг. Россия была представлена в таком масштабе, который по густоте еще раз затмил все, что было раньше, и все более позднее{1025}. Этот феномен, однако, лишь частично был следствием естественной культурной близости прежних лет. Привлекательность и насыщенность этого обмена имела теперь прямую связь с новой культурной дистанцией или чуждостью. А для значительной части участников и затронутых это была жизнь в чрезвычайных обстоятельствах.

Это касалось не только сотен тысяч эмигрантов, образовывавших в течение десятилетия ядро «русского Берлина» вместе с немецко-российскими и немецко-балтийскими переселенцами на родину и беженцами, которые в основном еще выдавали себя за «русских» и как «русские» воспринимались. Это относилось также к кочующим, как маятник, между Москвой и Берлином, Россией и Западом, мечущимся между «красными и белыми» художникам и писателям, чьи пространства для деятельности — материальные, интеллектуальные и духовные — постоянно сужались. И это, вероятно, могло считаться другим путем для многих командированных специалистов по экономике и инженеров, военных и торговых представителей, издательских работников или ученых, живших в конфликте между заданием и убеждением. И, разумеется, это относилось к засланным и внедренным кадрам Коминтерна, ГПУ или Красной армии, получавшим в Берлине новые имена и инструкции на пути к полям сражений воображаемой мировой революции.

Но такими же напряженными могли быть контакты и для их бывших коллег, товарищей и партнеров. Конечно, в период с 1923 по 1932 г. несколько тысяч человек в год отправлялись в Советскую Россию в качестве журналистов, политиков или общественных деятелей, поодиночке или в составе делегаций. Но и индивидуальные поездки были теперь более или менее «организованными», и всякая согласованная встреча, индивидуальная или групповая, становилась «официальным визитом», «митингом» или переговорами и лишь в исключительных случаях просто дружеской или семейной встречей или туристическим визитом. Офицеры рейхсвера и немецкие инженеры военной промышленности, как и кадры КПГ и Коминтерна, ездили под вымышленными именами и передвигались официально или неофициально в экстерриториальных зонах, в которых они, подобно «опричникам» Ивана Грозного, тщательно избегали соприкосновения с «земщиной» (простым народом).

Естественно, подобная драматизация всех отношений и связей могла иметь свои волнующие и продуктивные стороны — как в области искусства, так и в сфере науки. Жизнь в чрезвычайных обстоятельствах или в эмиграции может быть одновременно изнуряющей и творческой; в те годы всего этого было более чем достаточно. Но все это также способствовало повышенной идеологизации и политизации и личного опыта, и личных отношений.

Во всяком случае, именно Берлин в течение короткого насыщенного десятилетия находился на пересечении двух эпох и двух расходящихся миров. И благодаря этому он стал также местом, где, как в призме, сходились многозначные очарования и фобии, энтузиазм и разочарование, которые вызывала новая, революционно преображенная Россия в побежденной Германии. В плотности городского пространства обнаруживается тот же феномен, какой мы встречаем во временном сгущении, в «хронотопе» этого долгого десятилетия с 1917 по 1930 г.: сильнейшее увлечение немцев «новой Россией», в котором — в расходящемся в разные стороны мире — было что-то нереальное, виртуальное.

«Культура поражения»

Описывая Германию, надо еще раз подробнее вглядеться в общую социально-психологическую ситуацию европейского межвоенного периода. Готфрид Бенн и У. X. Оден говорили тогда об «икарическом существовании» современного человека, возносящегося все выше, но твердо знающего, что рано или поздно он рухнет тем ниже{1026}. Непродолжительная жизнь Веймарской республики производила впечатление единственного воплощения этой современной формы существования.

Дважды ее граждане после периода обманчивой консолидации срывались в пучину инфляции, выбивавшей у них почву из-под ног, что, правда по-иному, уже случалось после катастрофы 1918 г. Это основное ощущение «обмана», о котором в яркой форме вспоминает и которое анализирует Себастиан Хафнер{1027}, было, возможно, «центральным чувством и главной метафорой» межвоенного периода{1028}. Об этом говорит Вольфганг Шивельбуш в своей работе «Культура поражения». Он считает негероические и унизительные обстоятельства военной катастрофы 1918 г. главной причиной того, что так много немцев (больше, чем в исторически сравнимых ситуациях: на американском Юге в 1865 г. и во Франции в 1871 г.) жили, приспосабливаясь, в «воображаемом — на языке медиков: невротически-галлюцинаторном — суррогатном мире»{1029}.

В самом деле, германское поражение 1918 г., которое скорее напоминало «военную стачку», чем капитуляцию разгромленной армии, не имело аналогий. Ибо еще «никогда до этого ни одна страна не складывала оружие, если ее войска так глубоко вклинились во вражескую территорию»{1030}. Вот и Нилл Фергюсон в конце своей истории Первой мировой войны сухо констатирует: «Все еще отсутствует общее объяснение массовых капитуляций германской армии в конце 1918 г.»{1031} Во всяком случае, командование западных союзников совершенно не ожидало этого. А французский главнокомандующий маршал Фош и впоследствии был еще убежден, что германская армия «в ноябре 1918 г. могла бы закрепиться за Рейном и держаться там»{1032}. Уинстон Черчилль даже думал, что Германский рейх «избежал бы последнего испытания», если бы «с оружием в руках встал на пороге своей страны, будучи готовым заключить мир в качестве побежденной стороны, уступить территории, согласиться на возмещение ущерба; готовым также, если бы все переговоры были отвергнуты, защищать себя до конца»{1033}. Это совпадает с мнением Артура Розенберга, бывшего коммунистического историка Веймарской республики, который считал не подлежащим сомнению, что смещение Людендорфа и установление демократического правления большинства рейхстага, добровольный отказ от Брест-Литовского договора и отвод войск с востока, а также, наконец, «прочный политический блок Германия — Россия — Австрия» дали бы возможность «добиться от Антанты дешевого мира»{1034}.

Такой взгляд позволяет рассматривать разговоры Радека с Паке и другими немецкими представителями в Москве летом 1918 г. или параллельные предложения Красина во время берлинских переговоров о «дополнительных договорах» в несколько более реально-политическом, менее фантастическом свете. Точно так же могли бы в ретроспективе обрести смысл и противоположные планы генерала Гофмана — свержение большевиков с немецкой помощью, установление гражданского правительства, отмена — при взаимном согласии — Брест-Литовского договора и совместное германо-российское предложение мира западным державам. Однако та политика, которая фактически проводилась немецким верховным главнокомандованием и руководством рейха в 1917–1918 гг., оказалась крайне авантюристической. Она привела к тотальному перенапряжению и обескровливанию всех сил армии и населения рейха при беззастенчивом подпитывании российской Гражданской войны с обоих концов фитиля, как красного, так и белого, и затем, в заключительной панике октября 1918 г., к неожиданным поискам возможностей перемирия, которое окончательно послужило началом катастрофы. Подлая легенда об «ударе кинжалом в спину», в тыл фронту, которую распространяли главные ответственные лица в момент своего провала, уже указала путь к «бегству в ненависть» (Аннелиза Тимме){1035}, голосом которой стал никому не известный ефрейтор Первой мировой войны Адольф Гитлер.

«Национальный подъем» 1933 г., провозглашенный Гитлером, еще раз вызвал в памяти образы «подъема 1914 г.», — но не просто как реванш, а одновременно как попытки изгладить из памяти позор бесславного поражения 1918 г. Факельное шествие через Бранденбургские ворота задним числом симулировало архетипический марш фронтовиков в столицу, чтобы вознаградить себя за все жертвы, принесенные на войне, — марш, не состоявшийся в Германии ни в 1918-м, ни в 1920 или 1923 гг. Национал-социализм цитировал тем самым образы революции и контрреволюции кряду — красного, черного и белого в единой эмблеме[177].

Мировая война и массовые тоталитарные движения

Основной социальной энергией направленного внутрь реваншизма питались все массовые тоталитарные движения той эпохи — как коммунистические, так и фашистские. Всякий раз они возникали в момент политической и военной катастрофы, и их можно было бы описывать как проекты «продолжения мировой войны иными средствами»[178], а именно средствами политической диктатуры, идеологической мобилизации, организованного захвата, хозяйственного планирования, всеобщей мобилизации и социальной гомогенизации. Этот путь возрождения — как феникса из пепла мировой войны — всякий раз предполагал стальную баню гражданской войны, которая использовала солдат как главного «революционного субъекта» и питалась (явно или скрыто) ожесточенным фанатизмом поражения{1036}.

Притом новые тоталитарные движения подхватывали на свой лад обещания и ожидания, пробужденные именно самой войной и направленные вовсе не только на усиление мощи страны, на территориальные завоевания и материальные приобретения, но в той же мере на внутреннее примирение, демократическое участие и социальное признание. Такие понятия, как «народное единство» и «военный социализм», передавали кроме того (причем не только в Германии) идеалистические упования на новую простоту, нравственность, взаимосвязь и осмысленность жизни, т. е. на избавление от запутанности (Kontingenzen) и неоднозначности (Ambivalenzen) модерна.

Эти упования, чем дольше длилась война и чем «тотальней» она становилась, пережили не отрезвление и охлаждение, а все большее усиление. Так мировая война несла с собой более глубокие изменения в социальной структуре и культурном облике обществ враждующих держав, чем политические революции, произошедшие в ее конце. Сама война была началом и причиной всех революций той эпохи.

Разумеется, эти сдвиги и перекосы в общественной и государственной структуре не протекали бесконфликтно, и уж подавно в тех странах, которые потерпели поражение или ощущали себя «обманутыми» по результатам мирных договоров. Напротив, изменения на «родине» в форме «обуржуазивания», коммерциализации, феминизации, «евреизации» и уравниловки, и тем самым упадка традиционных форм жизни и исконных авторитетов, воспринимались фронтовиками как предательство и удар в спину. Это чувство еще более усиливалось после возвращения с фронта, когда демобилизованные или раненые солдаты и офицеры ощущали себя подвергнутыми массовому социальному унижению.

Этот примитивный конфликт интересов и жизни между людьми в форме и гражданским населением, усиливавшийся в ходе войны то тут, тот там, доходил до злейшей неприязни, после войны еще более обострялся воспоминаниями о «мужском братстве» в окопах со всеми гомофильными и полурелигиозными компонентами{1037} — о дружбе, которая в ландшафтах смерти давала последнее прибежище, поддержку и связь и потому была священной — не в мистическом, а в самом простом человеческом смысле; это братство скреплялось к тому же чувством вины выживших перед «оставленными» на полях сражений погибшими товарищами, с которыми возвращавшиеся фронтовики «трагически отождествляли себя»{1038}. Одновременно средства ведения войны — центральная организация и планирование, единоначалие и коллективные общие задачи — казались участникам войны в хаосе послевоенных лет единственным оправдавшим себя средством для преодоления кризисов и моделью стабильного и справедливого общества. Корпоративный социальный строй, в котором идея нации сливалась с идеей социализма, представлялся неизбежным и чуть ли не естественным. Было ясно, что демобилизованным солдатам и офицерам в подобном социальном строе (идеально-типически намеченном в «Программе социальной диктатуры» Штадтлера) должна быть отведена главная роль.

Вольфганг Шивельбуш также разъясняет, что в Германии в 1918–1919 гг. — если сравнить с поражением Франции в 1870—1871 гг. — отсутствовал (пусть и символически) жест национального самоутверждения и демократического обновления, каким стали в свое время полет на воздушном шаре Гамбетты из осажденного Парижа и провозглашение Третьей республики{1039}. Таким образом, Веймарской республике с самого начала не хватало «легитимирующего мифа об основании» (Детлеф Пойкерт){1040}. Во всяком случае, не было того, что могло бы символически и социально компенсировать обиду за поражение и связать колебания социальной и психологической энергии участников мировой войны.

«Большой страх»

Уже с этой точки зрения становится ясно, что образ господствующего страха перед буржуазно-мелкобуржуазной революцией и перед большевизмом для ситуации 1918–1919 гг. в Германии едва ли может соответствовать действительности. Не голый страх перед насилием и переворотом, но, скорее, накопившаяся агрессия, не находившая объекта, характеризовала социально-психологическую ситуацию.

Кроме того, «большой страх», о котором после российской революции 1917 г. говорили по аналогии с grande peur[179] европейской аристократии и буржуазии перед лицом Французской революции 1789 г., был более многозначным. Уже в XIX в. государственные перевороты и основания государств «сверху», национальные войны и имперская мобилизация играли большую и более решающую роль, чем все социально-революционные движения, нацеленные на восстания и переворот. Молодые социал-демократические рабочие партии в различных странах оставались в конечном счете ферментом «национализации масс» (Джордж Мосс) или «имперской сверхмобилизации» (Гельмут Флейшер). Теперь, на исходе мировой войны, эта всеобщая тенденция эпохи характеризовала также все политические перевороты.

Великой темой, если угодно, «исторической задачей» 1918–1919 гг. было также прежде всего новое государственное устройство Европы: образование новых национальных и этнических государств из имущества несостоятельного должника — трех многонациональных империй на востоке — и проведение новых границ. Лозунг президента США Вильсона о «праве наций на самоопределение», видимо, привел в движение в общем и целом гораздо более многочисленные массы, чем лозунги революционного социализма и коммунизма. А там, где дело доходило до коммунистического переворота, как в России в 1917 г. или (на короткий период) в Венгрии (1919 г.), национальные и социальные проблемы нераздельно сливались. Венгерская советская республика была практически прототипической акцией националистической самозащиты посредством социалистической мобилизации масс и сосредоточения всех ресурсов в руках государства.

Большевики также апеллировали — вначале в ситуации «двоевластия» летом 1917 г., затем в ходе Гражданской войны 1918–1919 гг., которая стилизовалась под национальную оборонительную войну против «империалистической интервенции», и, наконец, в войне с Польшей 1920 г. — к священному делу «России», древней, великой России, сливавшемуся воедино с делом социализма. Лозунг «отечественной войны», провозглашенный Лениным весной 1918 г., апеллировал к реальному мотиву, который привел в ряды Красной армии немалую часть офицеров царской армии. И когда еврейский большевик Троцкий в Гражданской войне или в войне против Польши в 1920 г. использовал национальную риторику типа «собирание русской земли» или «свобода и независимость России» и категорически утверждал: «Октябрьская революция была глубоко национальной»{1041},[180] — это нельзя назвать чистой демагогией.

Именно этот дух воинственного самоутверждения во имя социализма и нации в противовес западным державам-победительницам Карл Радек попытался внушить спартаковским «антимилитаристским» идеалистам на учредительном съезде КПГ. Он натолкнулся на то же самое пораженчество, что и его противник Штадтлер, который хотел превратить антибольшевистскую мобилизацию масс в демонстрацию национальной сплоченности против версальских Победителей и в толчок к «немецкому социализму».

«Большевизм в бальном зале»

Вместо этого в повседневной жизни молодой немецкой республики происходили «перевороты» совсем иного рода — например, «вспышка чувственности и гедонизма как реакция на запреты танцев и развлечений во время войны». Часть послевоенной молодежи, да и выжившие фронтовики из окопов были охвачены настоящим «танцевальным безумием», «танцевальной манией»! «Подобно вальсу во время революции 1789 г. и канкану… во время Июльской революции 1830 г., так называемые джазовые танцы в Берлине на рубеже 1918–1919 гг. были неразрывно связаны с Ноябрьским переворотом», — еще одна цитата из Вольфганга Шивельбуша{1042}. Больше всех безумствовали на танцплощадках молодые женщины. В 1920-е гг., причем именно во времена гиперинфляции, отсюда вырос феномен, который в 1925 г. психолог Фриц Гизе назвал «гёрл-культурой» (Girlkultur){1043}, — самая наглядная и эмоционально (будучи эротической), вероятно, глубже всего захватывающая форма американизации, которая волнами накатывала на Веймарскую Германию. Достаточно характерно, что современные наблюдатели заговорили — кто с иронией, кто со страхом, а кто и с ненавистью — и о «большевизме в бальном зале», хотя с реальным большевизмом можно было связывать все что угодно, но только не джазовые танцы. Но уже давно пошло поветрие употреблять понятие «большевизм» как универсальную метафору разрушения старого строя и традиционных обычаев, восприятия искусства и жизни. Так, встречались предупреждающие педагогические брошюры с призывами бороться против «сексуального большевизма» молодежи, как и речи, громящие «музыкальный большевизм» модернистов или «большевизм в искусстве» экспрессионистов и абстракционистов, при полном отсутствии каких-либо конкретных ссылок на Советскую Россию и на левых радикалов или просто утверждений такого рода{1044}.

Таким образом, «большой страх» данной эпохи можно лишь частично (и скорее в малой части) отнести к социально-революционным движениям. Говоря плакатным языком, речь шла не столько о гильотинах или расстрельных командах, о красных командирах и командиршах, сколько о «рубленых» стихах или образах, о вольных гармониях и обесцененных денежных знаках, о короткой стрижке дам и обретенной ими возможности самим приглашать партнеров на танец. «Большевизм» стал универсальной метафорой «как бы метафизической идеи переворота», «предзнаменованием чуждого и хаотически надвигающегося времени, в котором уже не будет уважаться то, что сделало Европу великой и хорошо знакомой…»{1045} Но в том же смысле метафорой сделался и «Версаль», который предоставлял бесконечно больше тем и материала, чем это предлагалось жестким мирным диктатом. Речь шла об «акте метафизического предательства и глубокой неверности по отношению к самим себе; ибо это предательство отдавало Германию, романтическую, глубокомысленную, аполитичную Германию… на произвол той западной цивилизаторской идеи, которая угрожала Германии в ее сущности»{1046}. Это были в точности те эссенциалистские противопоставления и неоправданные самоаттестации, которые — как я пытался показать в предыдущих главах — составляли ядро «германской идеи» в мировой войне.

Париж — Берлин — Москва

В конечном счете можно избрать встречную перспективу и распознать кое-что невооруженным взглядом и в общих чертах. Довоенный Париж, битком набитый молодыми русскими, испанцами или итальянцами (от Шагала и Троцкого до Маринетти и Пикассо), был непременной целью для всех молодых немецких художников и интеллектуалов. «Люди жили как бы одной большой семьей. Все знали друг друга, и тут не было никого, кто бы не мечтал стать когда-нибудь кем-то, если он уже не был кем-то. Война? Никто о ней не думал»{1047}. Этого Парижа 1912 г., изображенного в мемуарах Фрица Макса Кахена, в 1920-х гг. уже не существовало. Точнее: конечно, этот интернациональный Монпарнас еще существовал, возможно, даже более оживленный и сияющий, чем когда-либо. Просто теперь молодых немцев сменили «американцы в Париже»[181]. А русские были уже не солдатами ударных частей авангарда, а, скорее, солдатами армии «бывших людей».

Разумеется, подобные широкомасштабные культурологические диагнозы следует ставить с осторожностью. Тем не менее можно сформулировать несколько вопросов, которые, возможно, сделают наглядными тенденции той эпохи. Вот, к примеру: существовал ли в немецких исторических науках 1920-х гг. другой столь оживленно развивавшийся цех, как цех историков Восточной Европы; тем более если учесть дорогостоящие, оперирующие современными методами исследования «германской фольклористики» (Volkstumskunde), которая в свое время почти исключительно занималась европейским востоком? Имелись ли институты, которые в сфере экономической статистики и экономической географии столь же основательно занимались бы Советским Союзом и Центральной и Восточной Европой, как это делали институты в Бреслау или Кенигсберге?

Или возьмем важный вид, с каким теперь по всем правилам совершались «путешествия первооткрывателей в новую Россию». Конечно, поездки в США и Латинскую Америку, куда после мировой войны эмигрировали многие немцы, или на другие далекие континенты породили процветающую литературу о путешествиях и открытиях, — но они никогда не претендовали на столь весомую значимость, неважно pro или contra. Куда еще, как не в Советскую Россию, мог отправиться такой человек, как Лео Матиас, в 1921 г., чтобы проверить, не вышел ли новый «антиморальный человек», описанный в книгах Ницше, «на ярко освещенную арену политических событий»?{1048} Где еще такому по-юношески подвижному автору, как Август Генрих Кобер, в разгар голодной катастрофы могло бы прийти в голову гимнически праздновать «рождение нового поколения, закаленного в борьбе между жизнью и смертью, дышащего под давлением сущностного»?{1049}

В подобные путешествия в другие края никто не отправлялся. Но это было связано не только с новой большевистской «надстройкой», а по крайней мере столь же сильно с мнимо «вечным» базисом: с Россией, которая в глазах широкой немецкой общественности теперь действительно становилась «Индией в тумане».

Сместившийся центр

Еще раз используем Томаса Манна в качестве «представителя», чтобы бросить взгляд в противоположном направлении{1050}. После убийства Вальтера Ратенау в 1922 г. он совершил решительный и зримый поворот, прочь от своих консервативно-революционных и национал-большевистских склонностей первых послевоенных лет, в сторону республики. Он принадлежал к тем людям, которых — как Эрнста Трёльча, Макса Вебера и других — называли «разумными республиканцами». Это не отвратило его от симпатий к России, а только отодвинуло их в сторону. Все же наметившийся поворот от мрачно-мономанной пророческой фигуры Достоевского к светло-универсальной фигуре Толстого, которого он теперь, отважившись на поразительное сравнение, поставил в своей большой речи «Гёте и Толстой» рядом с Веймарским олимпийцем, означал осторожный отход от большевистской России в сторону «России духовной», а частично и к «России по ту сторону всех границ», то есть к эмиграции, в которой теперь пребывали некоторые из ее ведущих фигур, подобно Дмитрию Мережковскому{1051}.

Откликнувшись на смерть Ленина, Томас Манн отдал дань покойнику в словах, которые в «Волшебной горе» почти буквально вложил в уста иезуиту Нафте{1052} — и никто до выхода романа в свет об этом знать не мог: «Ленин без сомнения был явлением секулярным, человек-правитель нового, демократически-гигантского стиля, заряженное энергией сочетание воли к власти и аскезы, великий понтифик идеи, полный уничтожающего божественного рвения. О нем будут вспоминать, как о том Григории, о котором в героическом стихотворении говорится: “Жизнь и учение не противоречили друг другу”. Который сам сказал: “Проклят человек, который робеет омочить свой меч в крови”»{1053}.

В интервью, данном корреспонденту «Берлинер бёрзен-курир» в октябре 1925 г. по поводу диалога между Западом и Востоком в «Волшебной горе», Томас Манн, однако, на вопрос, не повернулся ли его Ганс Касторп к России, подобно, скажем, Кристиану Ваншаффе в одноименном романе Якоба Вассермана, ответил так: «Нет, я не верю, что мой Ганс Касторп, если бы ему суждено было выжить в войне, попал бы под русское влияние. Он слишком свободен для этого, слишком нацелен на удержание равновесия. Сегодня он был бы, в духовном плане, сторонник политики свободных рук и, возможно, именно в настоящий момент склонялся бы скорее к Западу. Германия, страна середины, находится между Востоком и Западом. Следствием этого вечного ее положения является постоянное лавирование. Необходимо постоянно сохранять возможность более высокого синтеза… Любезность, с которой Германия была встречена в Локарно[182], коренится в страхе перед большевизмом. Соперничество Сеттембрини и Нафты, стремящихся влиять надушу Ганса Касторпа, полностью соответствует политическому соперничеству антиподов — восточных и западных держав — за влияние на душу Германии… Всегда сохраняется опасность, что она даст развивать себя слишком односторонне. Ее собственной задачей было бы, пожалуй, нечто третье… Но сегодня я лично вполне сознательно придаю большее значение западной стороне…»{1054}

Парижский отчет

Насколько Томас Манн, разумеется, избегал «развиваться» в этом новом повороте к Западу, подтверждает дневник его путешествия в Париж в январе 1926 г. Поездка носила черты государственного визита, духовного Локарно, и сам Томас Манн так ее и описал. Его поворот в сторону республики вовсю обсуждался в обществе, а свежий успех «Волшебной горы» опережал его. Уже при первой встрече он отдался очарованию causerie[183] на французском языке — «языковая ласка, приглушенная, деликатная и очень приятная». И далее: «Все аристократическое обаяние гуманистической цивилизации Запада вкушаешь, вслушиваясь, четко ощущая, что именно этот старый мир вкладывает в понятие “варварства”, и знаешь при этом, что это мир обреченный, да и мертвый уже, готовый к поглощению и погребению восточно-пролетарским миром»{1055}.

Еще заостренней развивал Томас Манн эту мысль в разговоре с писателем Альфредом Фабр-Люсом на каком-то банкете. Он с удовлетворением констатировал, что его «Рассуждения аполитичного» задним числом были встречены во Франции с «полным пониманием», а именно как «протест против упрощения морального мира пропагандой добродетели демократии». Фабр-Люс заметил, что последнее относится главным образом клевым буржуа его страны, которые особенно ненавидят идеалистическое германство. На это Томас Манн ответил, что это «блестящее замечание», а «новое сближение немецкой мысли с западноевропейской вполне [составляет] духовную возможность». Но это нужно препоручить «всеобщему революционизированию мира». А оно сводится в сущности к «подрыву буржуазной, классической, консервативно-революционной Франции», причем «восточно-пролетарскими силами, которые в известном смысле осуществляют европеизацию Франции»{1056}.

В том, что Германия в нарисованной картине находилась на стороне «всеобщего революционизирования мира» и что именно ей выпадет роль посредницы в деле «европеизации Франции», уже содержалось противопоставление универсальной «подвижности» германского духа и окостеневшей «классичности» французского esprit[184], как бы носившее черты интеллектуального реванша. Вообще говоря, Томас Манн вынес из своей поездки уверенность, что за прошедшее время «во Франции духовно-географическое положение Германии, более близкое к Востоку, стало восприниматься как наше преимущество»{1057}. Это скорее всего и было подлинным посланием его «парижского отчета».

В 1931 г. в Германии вышла книга Фридриха Зибурга «Бог во Франции»[185], которая (при всех оговорках и эмоциональных придирках) впервые снова выразила свежий, подлинный интерес к западному соседу. Но уже через год появилась книга путевых впечатлений Зибурга «Красная Арктика. Сентиментальное путешествие “Малыгина”» — и это нечто совсем иное. На борту советского экспедиционного судна «Малыгин» Зибург встретил людей — молодых комсомольцев, рабочих, техников, ученых, — которые и в повседневных ситуациях жили и действовали, как солдаты, и располагали к себе своей простодушной гордостью: «То, чего у них имеется в избытке, а нам недостает, — это вера». Книга была написана «спокойным английским октябрьским днем», когда в Девоншире увядали последние розы, и до того, как началась «суровая зима», как казалось автору — «последний срок, который судьба поставила себе, срок для Англии, для Европы, для всех»{1058}. Это уже предвоенная книга, в которой парадоксально (но только на первый взгляд) заявила о себе партийная приверженность Зибурга национал-социализму.

IV. Катастрофа и новое начало

1. От союза к борьбе за жизненное пространство

В сентябре 1919 г. Адольф Гитлер, безвестный обитатель мужских общежитий, казематов и казарм, — подобно непроизвольному «сновидцу», из которого внезапно начинает выговариваться «бессознательное», — обнаружил в себе талант демагога и «решил стать политиком». Этот служивший на фронтах мировой войны ефрейтор и вспомогательный офицер-воспитатель был «синтетическим продуктом всех страхов, пессимистических настроений, прощальных эмоций и защитных реакций» (Иоахим Фест), которые владели его согражданами и современниками.

Его «мировоззрение» состояло сплошь из элементов, усвоенных им самоучкой, бесцельно и целеустремленно, в годы учения в Вене и Мюнхене, — это относится прежде всего к псевдонаучным понятиям «борьба за существование» и «право сильного», общим местам социал-дарвинизма, которыми пестрела обширная литература до и после рубежа веков и которые повторялись в полемической расовой риторике Гитлера в более примитивном и радикальном виде. Во всем этом, как пишет тот же Фест, «проявляется более глубокое родство между ним и буржуазной эпохой, чьим незаконным сыном и разрушителем он был»{1059}.

В такой оценке Гитлера как медиума или рупора единодушно сходится большинство его биографов, вплоть до того, что ему отказывают во всяком «личном существовании или истории за пределами политических событий» (по мнению Яна Кершо{1060}). Перед лицом такой деперсонализации, которая сосредоточивает внимание почти целиком на обществе, а не на личности, можно признать законным призыв Эрнста Нольте не делать из Гитлера «несуществовавшей персоны» (Unperson) и воплощения «абсолютного зла», но ухватывать, по крайней мере, «основную эмоцию?», которая и придавала ему черты человека, распираемого своим опытом и пониманием пережитого, и толкнула его на путь его уникальной карьеры.

Однако Нольте, в свою очередь, хотел бы видеть эту «основную эмоцию» Гитлера в стороне от всякого живого образа его личности, его эпохи и его жизненного мира, причем только на стыке со своими собственными историко-идеологическими реконструкциями, и особенно в «каузальной взаимосвязи» большевизма и национал-социализма. О том, что он хотел обозначить с помощью этого «раздражающего словосочетания», употребленного им в «споре историков», снова напомнило 11 сентября 2001 г., «как ни одно событие за последние десятилетия». Нольте полагал, что, подобно нью-йоркскому теракту, тогдашнее «классовое убийство», осуществлявшееся большевиками, было воспринято «как нечто беспрецедентное, невыразимо ужасное»{1061}. И такой же ужас, по его словам, послужил «центральным, если не единственным импульсом Адольфа Гитлера и его партии». А поскольку они верили, что ответственность за массовые убийства в Советской России лежит на «евреях», то было бы неверно называть «“антисемитский” импульс просто бредом», хотя бы потому, что многие большевики на руководящих постах действительно были евреями. В конечном счете Гитлер в ответ на продолженное Сталиным большевистское «классовое убийство» имитировал его в форме «расового убийства» как акта «контруничтожения», однако лишь после того, как международное еврейство с началом Второй мировой войны позиционировало себя также как реальный враждебный народ и, в свою очередь, объявило войну «Третьему рейху»{1062}.

Вот так звучит последняя, сведенная к самой примитивной форме, версия «каузальной взаимосвязи» Эрнста Нольте, которая сильно напоминает бинарную систему: здесь энтузиазм, там ужас; здесь большевизм, там фашизм; здесь уничтожение, там контруничтожение. В прямом смысле формула «каузальной взаимосвязи» гласит: из-за Ленина Гитлер; или: без Ленина не было бы Гитлера.

Правда, в биографии Гитлера и в истории национал-социалистического движения почти ничто не говорит в пользу этой взаимосвязи, обнаруженной с помощью абстрактного «исторического мышления». Страх перед российским большевизмом и распространением его в Германии и Центральной Европе едва ли выходил за пределы ипохондрических припадков у основной массы немецкой буржуазии, что вполне убедительно подтверждается якобы ключевыми цитатами из Томаса Манна времен Баварской советской республики. И «антибольшевистская» литература того периода, и корреспонденции времен российской революции или Гражданской войны были не столь ужасными и по своим тенденциям и выводам куда менее однозначными, чем, как правило, принимали на веру.

Даже Дитрих Эккарт, первый наставник Гитлера, в августе 1919 г. еще пропагандировал (подобно Штадтлеру и его людям) «немецкий большевизм», первым шагом которого должна стать отмена «процентного рабства» (а его увековечение, напротив, есть главная задача ложного «еврейского большевизма», коим Германию якобы заразили западные державы-победительницы){1063}. В принципе это был стандартный аргумент немецких антисемитов того времени. Вожди российского большевизма аттестовались в худшем случае как церберы международного финансового капитала, «золотого интернационала», к которому вели все нити управления.

Что касается самого Гитлера, то в период берлинского восстания «спартаковцев» и Баварской советской республики он занимал нейтральную позицию. Если бы он действительно настолько твердо стоял на стороне контрреволюции, как впоследствии утверждалось, он без всякого риска мог бы примкнуть к «белым» фрайкорам. Вместо этого он предпочел надеть красную нарукавную повязку и не выходить из своей казармы. Лишь после подавления режима советов он предложил свои услуги мюнхенскому военному командованию в качестве осведомителя и пропагандиста. Его решение «стать политиком» однозначно датируется временем после подписания Версальского мирного диктата. В сентябре 1919 г. Гитлер посетил собрание мелкой «Немецкой рабочей партии» (НРП). Обсуждалась тема «Как и какими средствами можно уничтожить капитализм?». Доклад о «процентном рабстве» сделал Готфрид Федер.

Фантазии об уничтожении как психологические проекции

«Основную эмоцию» Гитлера — если уж воспользоваться этим понятием — можно расшифровать, причем иначе, чем сделал это Эрнст Нольте. Для демобилизованного солдата речь шла, очевидно, об экстернализации[186] стыда за поражение, который уже не только не смягчался утешительной формулой Фридриха Эберта, согласно которой немецкая армия осталась «непобедимой на поле боя», но и усугублялся. Позднейшее стилизованное жизнеописание Гитлера в «Моей борьбе» нигде не отличается такой подлинностью и литературной выразительностью, как в изображении «военных переживаний». В его идеологизированной интерпретации несчастье разразилось не благодаря революции J918 г., а в результате гражданского мира 1914-го, когда немецкие рабочие, будучи верными гражданами, спешили под знамена рейха, «марксизм, последней целью которого остается уничтожение всех нееврейских национальных государств», «надел личину лжи и нагло стал делать вид, будто сочувствует национальному подъему». Такое предательство национальное правительство не имело права терпеть (в отличие от окруженного евреями правительства Бетмана и Вильгельма II): «…правительство, правильно понимающее свои задачи, обязано было беспощадно истребить тех, кто натравливает рабочих против нации. Если на фронтах мы могли жертвовать лучшими своими сынами, то совсем уж не грех было в тылу покончить с этими насекомыми»{1064}.

Данные пассажи более чем ясно свидетельствуют, что «исконная» уничтожающая ненависть Гитлера, когда она относилась к «марксизму», была нацелена вовсе не на организаторов какого-либо «классового убийства», а на предателей отечества и растлителей морали стойкости во время мировой войны, на «ноябрьских преступников», основавших демократическую республику в момент бесславного поражения — без всякого «классового убийства», что никак не ослабляло импульс уничтожения, направленный против этих «насекомых». Напротив, никому не известный ефрейтор Первой мировой продемонстрировал готовность к любому массовому убийству, если бы только это могло смыть позор. А метафора «насекомых» указывала не на большевистские казни, а на совершенно иное «пугало»: это образ инфекции, отравления и заразы, последствия которых значительно опаснее любого удара кинжалом или убийства. «В ударе кинжалом — есть что-то мужское. Зараза — женского рода, ее распространение ползучее»{1065}.

Если известия о Гражданской войне в России или «убийства заложников» в мюнхенской гимназии им. Луитпольда и определяли основные эмоции Гитлера, то разве что в результате разблокирования его собственных, давно присутствовавших агрессивных эмоций. То, что в модели Нольте имеет вид прямодушного представления о «контруничтожении» из справедливого чувства возмущения, охватывающего каждого добропорядочного бюргера, могло в точности соответствовать тому, что в психологии называется «проекцией»: переносу собственных деструктивных желаний на внешнего врага.

«Большой страх» той эпохи, который Гитлер (в 1919 г. уже немолодой человек) испытывал вместе со многими и описал по-своему, относился в принципе к перевороту в мире во всех его проявлениях. Но виновника его в момент своего политического пробуждения он обнаружил в лице «еврея», — для которого все, «что заставляет людей стремиться к высшему, будь то религия, социализм, демократия… является лишь средством для достижения цели, для удовлетворения жажды денег и власти». В этом самом раннем политическом кредо Гитлера (сентябрь 1919 г.) ни слова не сказано о большевизме. Речь идет исключительно о еврействе как «расовом туберкулезе народов», который необходимо полностью «устранить»{1066}.

Британия как «второе еврейское царство»

В этом плане уже не удивительно, что именно гитлеровский образ западных держав-победительниц поначалу определялся проективными фантазиями уничтожения. «Король Англии заявил: немцам крышка; а Клемансо говаривал: в Германии живет на 20 миллионов людей больше, чем нужно», — сказал Гитлер в своей ранней речи на тему «Брест-Литовск и Версаль»{1067}. Кульминацией этой стандартной речи, произнесенной в ноябре 1919 г. и повторяемой все с новыми вариациями, стала попытка доказать, что Брестский мирный диктат дышит просто-таки «любовью, примирением и взаимопониманием» по сравнению с «уничтожающим миром» Версаля{1068}. Если Франция преследует свою извечную цель — раздробить Германию на отдельные государства и ампутировать некоторые территории, то Англия голодом и репарациями стремится уничтожить своего экономического конкурента, выхолостить и истребить его народную (фёлькишскую) субстанцию.

В одной программной речи Гитлера на тему антисемитизма, отработанной в виде письменного текста и произнесенной в августе 1920 г., на примере Индии раскрывается секрет британской политики «расового понижения». Только смешение «высокоразвитых арийских пришельцев и темнокожего местного населения [превратило] индийцев в рабский народ, подвластный расе, которая во многих отношениях может показаться нам почти что вторым еврейством»{1069}. Иными словами, британцы, зарекомендовавшие себя как своего рода «второе еврейство», выстроили свою всемирную империю благодаря планомерной стратегии «расового понижения» посредством смешения рас, чтобы производить рабов для колониальной эксплуатации, — и уготовили эту участь теперь и побежденной Германии, погибающей от голода и деградации.

Гитлер в своих ранних речах и статьях (крайне редко) ссылался на «Протоколы сионских мудрецов», но если и упоминал их, то всегда в связи с «инфляцией» и «голодом»{1070}. Вот, например, речь, произнесенная в апреле 1923 г.: «В книгах сионских мудрецов написано: голод должен обескровить широкие массы народов и пригнать их, лишенные воли, в наши руки». В своем отчаянии (это было время галопирующей инфляции и французской оккупации Рура) изголодавшиеся массы обратились к двум полярным альтернативам: «советская звезда или свастика». Но большевизм, в свою очередь, есть только инструмент евреев, чтобы захватить «господство от Владивостока (sic!) до Западной Европы». Серп есть «символ жестокости, молот — символ масонства». Вот почему советская власть в Германии, как и в России, станет «раем только евреев, а для всех прочих — колонией рабов»{1071}.

Словно в сказке о том, как заяц и ежик бежали наперегонки, евреи «уже тут как тут» и дергают за свои нити — то под видом «масона» и буржуазного демократа, то в облике ложного «вождя рабочих» и революционера. Поэтому ликвидация парламентаризма и «еврейской прессы», а также подавление «красного террора» и «выкорчевывание марксистского мировоззрения» были в целом стихийными актами национального самоутверждения, в чем немцы просто опередили все белые арийские народы в целом{1072}.

В известном смысле национал-социалистический антибольшевизм зеркально соответствовал коминтерновским теориям фашизма, согласно которым фашистские движения изображались как авангард и передовой отряд империалистической реакции и одновременно как средство идеологической нейтрализации пролетаризированных, находившихся в состоянии брожения масс мелких буржуа{1073}. В этом параллелизме аргументов содержалась амбивалентность, последствия которой оставались открытыми. Как фашисты, так и коммунисты хотя и были вынуждены драться как соперники в борьбе за господство на улице, но своих подлинных врагов («золотой интернационал» финансового капитала) всегда видели «за спиной» своих непосредственных противников, служивших им всего лишь бессознательными инструментами.

От союза к борьбе за жизненное пространство

В отношении национальной России, которая после своего освобождения от еврейского господства вступит в «естественный» союз с Германией, разумеется, не могли предъявляться какие-либо претензии на «жизненное пространство». Да и само это словосочетание вряд ли появлялось в ранней нацистской публицистике. В партийной программе 1922 г. говорится: «Мы требуем земли и почвы (колоний) для прокормления нашего народа и расселения избытка нашего населения». Хотя речь идет о «просторном восточном расселении (Ostsiedlung)», но оно, утверждал Розенберг в своих пояснениях, будет сосредоточиваться сначала на «обеспечении пространства на сегодняшнем польско-чешском востоке»{1074}.

Гитлер начал пересматривать свои прежние стратагемы лишь после подавления мюнхенского путча в ноябре 1923 г., в те месяцы, когда против него и его соратников шел судебный процесс о государственной измене. В одной почти не привлекшей внимания журнальной заметке в апреле 1924 г. он вернулся к имперским возможностям вильгельмовской мировой политики, между которыми рейх в нерешительности колебался, хотя они представляли собой альтернативы друг другу: «Либо, отказавшись от торгового мореплавания и колоний, от сверхиндустриализации и т. п., надо решиться на расширение крестьянских земель; тогда германские правительства должны будут понять, что этого возможно достичь только в союзе с Англией против России; либо желать быть морской державой и вести мировую торговлю, но тогда речь может идти только о союзе с Россией против Англии, даже ценой беспощадного отказа от совершенно невозможной империи Габсбургов»{1075}.

Изданного контекста следует, что Гитлер — иначе, чем прежде, — склонялся теперь к первой возможности. Эта идейная renversement des alliances[187] на первых порах была связана с изменениями международной ситуации. В Италии утвердился «фашизм» под руководством Муссолини как новая авторитарно-корпоративная модель государства и как фактор ревизионистской международной политики, с этим государством Германия в принципе могла бы вступить в союз. В рурском кризисе 1923 г. Великобритания отчетливей, чем до тех пор, дистанцировалась от Франции и выказала заинтересованность в нормализации отношений с Германским рейхом. А смерть Ленина и борьба преимущественно нерусских, главным образом еврейских, диадохов за наследство могли быть истолкованы как «перст судьбы», указующий на то, что лишенное своей национальной элиты, с трудом сколоченное государственное образование СССР «созрело для развала». После этого речь уже скорее могла пойти не о восстановлении прежней великой Российской империи, а (как в мировой войне) о ее «разложении» и разделе, в особенности потому, что «национальная Россия» белых эмигрантов как влиятельный фактор власти за это время в значительной мере исчезла с политической арены.

Стратегический поворот от «колониальной и торговой политики довоенного времени» к «территориальной политике будущего» был обоснован не только актуально и прагматично, но также принципиально и идеологически. Гитлер через Рудольфа Гесса, своего близкого товарища по заключению и ученика Карла Хаусхофера, изобретателя «геополитики», получил и буквально проглотил «Политическую географию» Фридриха Ратцеля и первый номер нового «Журнала геополитики»[188].{1076} Затем он возвестил как аксиому: «Для того чтобы народ мог обеспечить себе подлинную свободу существования, ему нужна достаточно большая территория»{1077}. Но поскольку здравая «политика приобретения новых земель должна быть осуществлена не где-нибудь в Камеруне», «новые земли приходится теперь искать почти исключительно в Европе». «Приняв решение раздобыть новые земли в Европе, мы могли получить их в общем и целом только за счет России. Для такой политики мы могли найти в Европе только одного союзника: Англию… Никакие жертвы не должны были показаться нам слишком большими, чтобы добиться благосклонности Англии. Мы должны были отказаться от колоний и от позиций морской державы…»{1078}

И без того «болтовня о “мирном экономическом” завоевании мира… величайшая чушь, которая когда-либо возводилась в руководящий принцип государственной политики»{1079}. Из-за этой болтовни немецкий народ забыл, что «основное ядро Германии — Пруссия — возникло благодаря чудесному героизму ее сынов, а вовсе не благодаря финансовым операциям или торговым сделкам». Англия, которая, с точки зрения вильгельмовского рейха, считалась главным соперником и образцом опиравшейся на морскую мощь «колониальной и торговой политики» и в войне проявила себя как страна «торгашей, а не героев» (в самом деле, «второе еврейство»), представлена Гитлером, сделавшим неожиданный кульбит, как образец чистого в расовом отношении народа господ — «ведь именно Англия была той страной, которая всех своих экономических достижений добилась с наибольшей жестокостью»{1080}.

Но «как же могло случиться, что именно немецкий народ допустил до такого заболевания свой политический инстинкт самосохранения»? Разгадка этой загадки — как раз в «марксизме», с которым кайзер, окруженный еврейскими советниками и финансистами, заключил в 1914 г. гражданский мир, в то время как эти «коварные преступники» организовывали революцию{1081}. Уже в 1916–1917 гг. «почти все производство» оказалось под контролем «финансового еврейства». Одновременно в военных фирмах без зазрения совести повышались оклады, подогревалась алчность и сеялись пораженческие настроения. И именно тогда, когда Россия под ударами германских войск окончательно потерпела крах и все силы были сосредоточены на западе для последнего решающего наступления, «в Германии разразилась всеобщая стачка» и «явления разложения нарастали все быстрее»{1082} — пока, в конце концов, не была объявлена капитуляция.

Большевизм как «последняя революция»

На основе этого мифологизированного опыта мировой войны «марксизм» или «большевизм» все сильнее выдвигался у Гитлера в центр его апокалиптических представлений о мире. В его ранних речах на всех равным образом поставлено клеймо «ноябрьских преступников», способствовавших катастрофе и превращению рейха в демократическую республику: таковы либералы, демократы или «марксисты», за которых без разбора выдавались социал-демократы, независимые социал-демократы и спартаковцы. Теперь появилась исторически восходящая группа, в которой «марксизм» или «большевизм» являлся последним, решающим оружием еврейства в его борьбе за мировое господство.

Согласно книге «Моя борьба», этому программному и исповедальному сочинению, написанному в тюрьме в 1924–1925 гг., уже в средневековой Европе «еврей» из чистого паразита (как торговец, посредник, ростовщик) превратился в «государство в государстве». Он добивался привилегий от князей и завоевывал в качестве «придворного еврея» определенное влияние. По мере того как он обеспечивал себе права гражданина государства, он становился «народным евреем», который вставал во главе либеральных и демократических движений, чтобы, свергнув монархию, самому захватить власть. Одновременно он ставил своих людей и во главе бунтующего «четвертого сословия», которое сам же разорил и пролетаризировал. Короче говоря: «Вначале он использовал буржуазию как таран против феодального мира, а теперь рабочих против мира буржуазного». Он стравливал классы между собой, чтобы разрушать национальную экономику, «чтобы на ее кладбище могла восторжествовать международная биржа»{1083}.

Но всего этого было еще недостаточно для того, чтобы разрушить арийские нации в их расовой субстанции и человеческую культуру в целом. «Франкмасонство берет на себя задачу систематического пацифистского расслабления инстинкта национального самосохранения в кругах интеллигенции. В кругах же широких народных масс, и прежде всего в кругах бюргерства, эту же задачу берет на себя пресса, все больше концентрирующаяся в руках евреев… Теперь штурмовая колонна марксизма должна закончить все дело и нанести обществу решающий удар». Ибо конечная цель еврея «состоит как в экономическом завоевании, так и в политическом порабощении всего мира»{1084}.

Для этого он (еврей) должен прежде всего способствовать бастардизации ненавистной ему белой расы. Эта «великая, последняя революция» может удаться ему только в том случае, если он будет апеллировать к «самым низменным инстинктам» пролетаризированных масс, натравливать их на более деловых и более обеспеченных, поощрять распущенность и безнравственность, особенно «осквернение расы». «В политической же сфере евреи начинают заменять идею демократии идеей диктатуры пролетариата».

«Тогда евреи считают, что наступила пора сделать последнюю великую революцию. Захватив политическую власть, евреи думают, что теперь можно уже окончательно сбросить маску. Из “народного еврея” вылупляется кровавый еврей — еврей, ставший тираном народов. В течение короткого времени старается он совершенно искоренить интеллигенцию, носительницу национальной идеи. Лишив народ идейных руководителей, он хочет окончательно превратить его в рабов и закрепостить навеки».

«Самым страшным примером в этом отношении является Россия, где евреи в своей фанатической дикости погубили 30 миллионов человек, безжалостно перерезав одних и подвергнув бесчеловечным мукам голода других, — и все это только для того, чтобы обеспечить диктатуру над великим народом за небольшой кучкой еврейских литераторов и биржевых бандитов»{1085}.

«Восточная политика» вместо «восточной ориентации»

Лишь во втором томе «Моей борьбы», вышедшем в свет в 1927 г., Гитлер на основе своего гипертрофированного апокалиптического антисемитского взгляда на мир пришел также к выводу о новой «всемирнополитической ориентации», в центре которой теперь оказалось «отношение Германии к России». Это отношение «имеет решающее значение для всей вообще иностранной политики Германии в целом» и является «оселком», на котором «прежде всего проверяются политические способности» национал-социалистического движения.

Гитлер явно предполагал наличие господствующей тенденции «восточной ориентации» среди приверженцев собственной партии, это относится «не только к тем сторонникам, которые приходят к нам из левого лагеря», но и к «выходцам из рядов так называемой интеллигенции»{1086}. Но эту традиционную «восточную ориентацию», отбросив «традиции» и «предрассудки», следует теперь заменить на новую «восточную политику», высший принцип которой должен заключаться в том, «чтобы наш немецкий народ получил на этой земле такие, территории, которые ему подобают»{1087}. Кроме того, «борьба с Францией», т. е. подрыв Версальской системы, «может иметь и будет иметь смысл лишь постольку, поскольку обеспечит нам тыл в борьбе за увеличение наших территорий в Европе».

«Мы, национал-социалисты, совершенно сознательно ставим крест на всей немецкой внешней политике довоенного времени. Мы хотим вернуться к тому пункту, на котором прервалось наше прежнее развитие 600 лет назад. Мы хотим приостановить вечное германское стремление на юг и на запад Европы и определенно указываем пальцем в сторону территорий, расположенных на востоке… Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те окраинные государства, которые ей подчинены»{1088}.

Некоторую видимость реализма этому авантюристическому повороту — который по-своему впитал всю тягу к востоку и к России, превратив ее в неприкрытые колонизаторские фантазии, — придавало лишь допущение, затем объявленное Гитлером «перстом судьбы»: «Выдав Россию в руки большевизма, судьба лишила русский народ той интеллигенции, на которой до сих пор держалось ее государственное существование и которая одна только служила залогом известной прочности государства». «В течение столетий» российская государственность «жила за счет именно германского ядра в ее высших слоях населения». «Теперь это ядро истреблено полностью и до конца. Место германцев заняли евреи. Но как русские не могут своими собственными силами скинуть ярмо евреев, так и одни евреи не в силах надолго держать в своем подчинении это громадное государство… Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель. К тому созрели уже все предпосылки. Конец еврейского господства в России будет также концом России как государства»{1089}.

Еще отчетливей намерение однозначной и радикальной ревизии всех принятых до сих пор взглядов выступает в пассажах, где Гитлер стремится продемонстрировать невозможность союза с Советской Россией даже в расширенном контексте «союза угнетенных наций». Здесь, очевидно, имелся в виду стык между национал-революционными представлениями младоконсерваторов, например Мёллера ван ден Брука о «праве молодых народов», и пропагандой Коминтерна, в которой Германия аттестовалась как «промышленная колония» версальских держав. Подобный союз угнетенных наций, иронизировал теперь Гитлер, был бы не более чем «союзом калек». «Ведь вся борьба разыгралась бы не на русской, а на германской территории». Россия, едва ли пока затронутая «всеобщей моторизацией мира», не сможет даже разгромить Польшу, «прежде чем отправить хоть одного солдата на немецкий фронт»{1090}. Гитлер тем самым отметает все распространенные и действительно абсолютно нереалистичные планы союза с Россией.

Напротив, решительное «сближение Германии с Англией и Италией» позволило бы «совершенно спокойно заняться всей той подготовкой, которая… нужна, дабы в свое время свести счеты с Францией». Тогда Британия могла бы заняться своими колониями, Италия — своими средиземноморскими «римскими» планами, а Германия наконец-то получила бы возможность проводить «восточную политику, направленную на завоевание новых земель, необходимых немецкому народу»{1091}, завершив «с помощью меча» и без того неизбежное разложение России и покончив с еврейским большевизмом.

Но первый шаг в этом направлении должен быть подобен тому, который сделал Муссолини, когда «не стал мириться с внутренними врагами Италии, а решил добиться и добился уничтожения этого врага всеми средствами и на всех путях». Германия также сможет разорвать свои внешнеполитические путы лишь в тот день, когда «марксизм будет уничтожен». В этом найдет свое подтверждение исторический опыт, «что из самых кровавых гражданских войн зачастую рождается здоровый стальной народный организм»{1092}. Таков был примат внутренней политики, который Гитлер отстаивал с самого начала.

Всей концепции нельзя отказать во внутренней логичности. Вот только базировалась она на допущениях и оценках, которые в реальности последовавших десятилетий оказались уже устаревшими.

«Ex oriente lux»[189] Геббельса

Гитлер, впервые связно изложивший в «Моей борьбе» новую политику и идеологию, смог после освобождения из заключения летом 1925 г. утвердиться, лишь преодолев значительное сопротивление внутри партии, наполовину уже вышедшей тем временем из-под его руководства. Крыло Штрассера, которое представляло большинство северогерманских земельных союзов и приобрело себе нового эффективного мастера зажигательных речей и литератора, молодого Йозефа Геббельса, стояло на национал-революционной позиции, с которой Советская Россия, при всем значительном соперничестве с коммунистами, рассматривалась не только как потенциальный партнер по коалиции, но и даже как латентный образец для подражания — почти в соответствии с фантазиями Радека в «Речи о Шлагетере».

Когда в феврале 1926 г. вожаки левой партийной фронды на совещании у фюрера были беспощадно разнесены Гитлером в пух и прах из-за их национал-большевистских тенденций и в конечном счете вынуждены принести покаяние, Геббельс записал в своем дневнике: «Я чувствую себя побитым. Что это за Гитлер? Реакционер?.. Наша задача — разгромить большевизм. Большевизм — это еврейская афера! Мы должны унаследовать Россию! 180 миллионов!!!.. Я чувствую себя разбитым наголову»{1093}.

Это потрясение вовсе не было притворным. У Геббельса (происходившего из среды обедневших «пролетариев в белых воротничках» из Рейнской области) яростный антикапитализм, который в качестве главного объекта своей ненависти избрал «Запад» и «еврейский биржевой капитал», сочетался с типичной для той эпохи русофилией, насквозь книжной, главным образом в результате чрезмерного чтения Достоевского. Автобиографический (неопубликованный) роман Геббельса «Михаэль Воорман» и его дневник, который он вел с 1924 г., полны напыщенными литературно-политическими излияниями, где России отводится роль чуть ли не спасительницы, роль, прямо корреспондирующая с ролью нацистского движения. Так, перечитав какой-то рассказ Достоевского, он записывает в 1924 г.: «Россия, когда настанет час твоего пробуждения? Старый мир истомился в ожидании твоего спасительного подвига! Россия, ты надежда гибнущего мира! Когда же наступит рассвет?»{1094}

Всего несколько дней спустя, после разговора с друзьями по партии, он записывает: «Ex oriente lux. В духе, в государстве, в торговле и в большой политике… У наших господствующих кругов тяга на Запад, поскольку западные державы — это страны классического либерализма… С востока пришла новая идея привязанности индивида к государству и ответственного подчинения ему». Признаки нового голода в России он рассматривал как предвестие спасительного кризиса: «Русские мужчины, гоните к черту эту еврейскую сволочь и протяните руку Германии. Грядущему человеку. Ключ к решению европейских вопросов — в России… А вы, господа дипломаты, читайте Шпенглера, Достоевского, а не Рате-нау и французов»{1095}.

Присущий Геббельсу фёлькиш-антисемитский радикализм проистекал совсем не из революционных смут 1918–1919 гг., не из периода путча и контрпутча 1923 г., когда он в своих симпатиях разрывался между левыми и правыми, национал-социалистами и коммунистами. Он возник во всей остроте лишь в момент консолидации республики и первых шагов ориентированной на Запад экономической и политической интеграции 1924–1925 годов.

Дневниковые заметки Геббельса — своего рода сейсмограф: «Еврейский вопрос. Я просто уже не могу читать на эту тему, просто умираю от злости. Бандиты в Лондоне объединились!» (11 июля

1924 г.). «А потому надо разрушить систему плутократии-демократии). План Дауэса — самая дьявольская штука, которая когда-либо возникала в человеческом мозгу. Народ осужден на 40-летний подневольный труд» (12 августа 1924 г.). «В Лондоне объединились. Естественно. Теперь начинается рабство у евреев. Надолго ли? Пока мы сами себя не освободим» (20 августа 1924 г.){1096}. «Штреземан едет в Локарно на конференцию. Продавать Германию капитализму западных государств. Ох, уж эта мне жирная, сытая свинья!» (2 октября 1925 г.){1097}. «К черту Локарнские договоры. Жуть берет… Господин Штреземан — законченный мерзавец! Все примут! Ведь капитал этого хочет. За капиталом сегодня последнее слово. Как-то Ратенау обмолвился о частном мировом синдикате. Сегодня он уже тут» (21 октября 1925 г.){1098}.

Выступления Геббельса («я становлюсь демагогом самого дурного сорта, народным трибуном»), как магнитом привлекавшие все больше публики на митинги рейнско-вестфальских национал-социалистов, регулярно заканчивались драками в зале с коммунистами. «Мы ушли с победой, наших сорок человек одержали верх над 300–400 коммунистами. Но мне такие победы не по душе» (8 июня 1925 г.){1099}. Это было соперничество, за которым стояло сильное идейное сродство. Ведь Геббельс все еще считал себя в первую очередь социалистом: «Национальный и социалистический! Что происходит и к чему все это приведет? У нас на западе этот вопрос не вызывает сомнений. Сначала социалистическое избавление, затем — как штормовой ветер — придет национальное освобождение». Гитлер, полагал он, «стоит на перепутье между обеими позициями», но «готов полностью перейти на нашу сторону» (11 сентября 1925 г.){1100}.

Ленин и Гитлер

В 1925 г. Геббельс, новоиспеченный редактор штрассеровского печатного органа партии «Национальзоциалистише брифе», дошел до того, что поставил в один ряд Ленина и Гитлера, большевизм и национал-социализм. Так, он утверждал, что в России после смерти Ленина и устранения Троцкого протекает тот же самый процесс «великой фёлькишской чистки», что и в Германии. Эта Россия «некогда пробудится в духе своих величайших мыслителей, в духе Достоевского». И Россия, «избавленная от еврейского интернационализма», превращенная в «социалистическое национальное государство», будет «данным нам от природы союзником против дьявольских искушений и порчи, идущих с Запада». Ленин, который понимал русский народ лучше любого царя, противопоставлялся теперь немецким коммунистам почти как главный свидетель: «Ленин принес в жертву Маркса и вместо него дал России свободу. Они же [вожди КПП хотят ныне принести немецкую свободу в жертву Марксу»{1101}.

Но это ничуть не помогло Геббельсу преодолеть душевный кризис. Сразу же после опубликования его статьи «Большевизм и национал-социализм» он записал в дневнике: «Я бы хотел как-нибудь на несколько недель съездить в Россию, чтобы поучиться» (21 октября 1925 г.). И чуть позже: «Восточная политика. Россия. Кто все понимает. Я считаю ужасным, что мы и коммунисты проламываем друг другу черепа… Письмо от Штрассера и к нему. Когда же, наконец, мы сойдемся с руководством коммунистов?» (31 января 1926 г.){1102}.

Весной 1926 г., когда разгоревшаяся фракционная борьба между «Эльберфельдом»[190], который стремился сделать левое крыло партии «Меккой немецкого социализма», и «Мюнхеном», т. е. старой гитлеровской камарильей, группировавшейся вокруг Розенберга, Федера и Эссера, достигла кульминации, Геббельс опубликовал свою первую книгу под программным названием «Вторая революция». В ней имелось фиктивное письмо вымышленному русскому революционеру (по имени Иван, персонажу в духе Достоевского, который еще в неизданном юношеском романе «Михаэль» дополнял немецкого героя), где просматриваются контраргументы мюнхенской партийной камарильи: «Мы глядим на Россию, потому что она скорее всего двинется вместе с нами к социализму. Потому что Россия — данный нам от природы товарищ в борьбе с дьявольской заразой и изнеженностью, идущими с Запада…» Германо-российский союз абсолютно необходим, и «не только потому, что мы любим большевизм, любим еврейских носителей большевизма, а потому, что мы в союзе с подлинно национальной и социалистической Россией познаем начало нашего собственного национального и социалистического самоутверждения»{1103}.

Гитлер, не вмешивавшийся в борьбу фракций, но больше ориентировавший свою агитацию в направлении буржуазной середины, обратил внимание на блестящего молодого агитатора и постепенно перетянул его на свою сторону, мобилизовав его германо-фёлькишские и антисемитские настроения. Сам Геббельс шаг за шагом подпитывал свое перевоспитание чтением новых книг, например романа Ивана Нашивина «Распутин», который «глубоко потряс» его, всего через несколько дней после выхода в свет его «Второй революции». Теперь тон дневниковых записей Геббельса сильно изменился: «Грандиозное полотно российского большевизма. Пожалуй, несколько с белогвардейской точки зрения. Но подавляет своей сатанинской жестокостью… Еврей — это, видимо, Антихрист мировой истории. Можно легко запутаться в этой гнусной мешанине лжи, грязи, крови и зверской жестокости. Если нам удастся уберечь Германию от этого, мы будем настоящими patres patriae!»{1104}[191]

Конечная цель — германо-российский рейх

Позиция национал-революционной восточной ориентации, с которой Гитлер вместе со своей партией радикально порвал — и не мог не порвать, поскольку добивался свободы действий, — была в самом чистом виде сформулирована Эрнстом Никишем. Будучи социал-демократом, он во время Баварской советской республики попытался объединить идеи немецкого военного социализма с идеями советов, заимствованными на востоке. После 1923 г. Никиш разрабатывал все более идеалистические фантастические планы возрождения германской нации и рейха из духа «Потсдама»{1105}, т. е. идеального пруссачества, которое при опоре на «аристократию труда» также стремилось бы к «упразднению классов в подлинно национальном народном сообществе»{1106}. В 1926 г. он вместе со своим «хофгайсмарским кругом» вышел из СДПГ.

Главной целью его теперь было пробудить «национальное и социальное бунтарство в Германии», противопоставив его «духу Локарно»: «Германская политика не может иметь никакой другой цели, кроме возвращения немецкой независимости, освобождения от наложенных на нее пут и завоевания подобающего положения в мире как великой, влиятельной державы»{1107}. Такова была ключевая идея национал-революционного «движения сопротивления», которому на первых порах надлежало быть не «массовым движением, но делом “тайного ордена”»{1108}. Речь шла, таким образом, о воспитании новой элиты, и для этой цели Никиш поддерживал контакты в самых широких общественных кругах.

Так, его приверженцы, группировавшиеся вокруг журнала «Ви-дерштанд» (и насчитывавшие в 1930-е гг. от четырех до шести тысяч человек), поддерживали тесное сотрудничество с людьми, находившимися в орбите «Ринга», а после смерти Мёллера — с «Клубом господ» («Херренклуб») во главе с фон Гляйхеном; с элитарным кружком вокруг братьев Юнгеров; с воинствующим «Движением сельских жителей» под предводительством Клауса Хайма, вождя гольштейнских крестьян; с активистскими фракциями бюндишской молодежи; с представителями бывших фрайкоров и военизированных формирований, которые объединились в «Стальной шлем»; наконец, также с социалистическим крылом НСДАП, группировавшимся вокруг братьев Штрассеров, затем с «Черным фронтом», вытесненным вместе с Отто Штрассером в 1930 г. Кроме того, Никиш имел близкие контакты с руководителями рейхсвера (от Зектадо Шлейхера), а также с крупными промышленниками{1109}. В конце концов, осенью 1931 г. он вошел в число инициаторов и активистов «Рабочего сообщества по изучению планового хозяйства» («Арбплан»), основанного и «направлявшегося» Лукачем по инициативе Коминтерна. В августе 1932 г. Никиш вместе с 25 членами «Арбплана» (в основном дипломированными специалистами и публицистами) отправился в Россию, где был принят рядом наркомов, побывал на фабриках и в институтах. Его энтузиазм по поводу увиденного не знал границ{1110}.

При этом его нельзя было назвать новообращенным, напротив: чем острее он разрабатывал свои фёлькиш-националистические идеи, тем теснее становились его отношения с КПГ, поскольку эта партия в точности оправдывала упрек социал-демократов и буржуазных партий: играла роль наместницы Москвы. Никиш все больше вводил в свою идеологию и политику примат внешней политики — непременной восточной ориентации. Это подразумевало «возвращение в родные края» к прусскому ядру рейха и «переоценку всех ценностей» (т. е. ценностей Запада){1111}. Кроме того, Пруссия представляла для него еще и великолепный пример «славяно-германского смешения кровей», из которого (плюс примесь кельтской крови) возникла новая, еще более пригодная для будущего раса, призванная — в качестве «поселенцев и колонизаторов» — осуществить немецкое «посланничество» на далеких просторах востока{1112}.

Согласно Никишу, вопреки традиционной концепции руководимой Германией «Срединной Европы», новый взлет к державному величию мог бы произойти «только с помощью Москвы». Ибо «из груды развалин, в которые французская Европа была с российской помощью обращена, можно выстроить Срединную Европу, в которой будет главенствовать Германия»{1113}. Если к «100 миллионам… российских фанатиков» примкнут еще «80 миллионов так же настроенных немецких фанатиков», то «версальский порядок» рассыплется как карточный домик{1114}.

При этом речь идет о чем-то большем, чем о временном альянсе. На оси Потсдам — Берлин — Москва, которая и могла бы противостоять оси Париж — Лондон — Вашингтон, должна возникнуть «германо-славянская мировая империя» с иным, противоположным устройством: «На место западных тенденций централизации и уравнивания выдвигается принцип органически-иррационального, германо-славянского порядка… Тогда возникнет новый центр, который протянется от Тихого океана до Рейна, от Владивостока до Флиссингена; область пространства, которую можно было бы назвать “северной” в том смысле, что она широко раскинулась в Северной Азии и Европе… Это была бы Европа-Америка как на востоке, так и на западе, средоточие мира, глава мира, ось, вокруг которой все вертится»{1115}.

Только на такой основе можно завершить мировую социалистическую революцию, в образе «окончательной империи», которая — если заимствовать идеи Эрнста Юнгера — была бы «“тотально” мобилизованным[192], предоставляющим пространство только “рабочим”, “социалистическим общественным устройством”», «“технократической” всемирной федерацией всех республик рабочих, организованной на основе планового хозяйства»{1116}.

Троцкисты национал-социализма

Биографы национал-революционера Никиша, как более старые{1117}, так и новые{1118}, квалифицировали его как фёлькишского экстремиста собственного извода — и во всяком случае как псевдооппонента Гитлера, которого он незадолго до захвата власти нацистами назвал «немецким фатумом», поскольку тот как католик несет «в своей крови… контрреформаторские инстинкты» и является не пруссаком, не революционером, а легалистическим и «социал-пацифистским» бюргером, в погоне за голосами и деньгами исповедующим «плоский антибольшевизм»{1119}.

Конечно, мечты Никиша о германо-российском «конечном рейхе» всегда питались превозношением германо-фёлькишских колонизаторов и гордостью за них. Но Россия выступала здесь на первый план все же как непобедимая, доминирующая сила мировой истории. И эта Россия была к тому же наполовину «азиатской», что Никиш констатировал с одобрением, но и несколько нервозно. Согласно Никиту, Германии, чтобы жить и выжить, нужно перетянуть на свою сторону эту полуазиатскую империю, ассимилироваться в ней и ассимилировать ее в себе.

В этом смысле можно видеть в Никите прямого антагониста Гитлера. Однако в противоположность футуристическим видениям Никита о «едином рейхе от Владивостока до Флиссингена» «поход германцев» (Germanenzug) — это чисто «реальная политика». Гитлер отказался в своем движении и от концепции «восточной ориентации», и от навязчивой мысли о примате внешней политики, которую отстаивали Никиш и все национал-революционеры и национал-большевики. Подобно тому, как вождь НСДАП с самого начала избавился от фёлькишского апостола «с жестяным мечом и медвежьей шкурой», теперь он освободился от стаи национал-радикальных литераторов, заполонивших всю сцену.

Колоссальная по объему литература, производимая ими, красноречиво подтверждает это — она свидетельствует о политическом бессилии, заключавшемся не столько в отдельных личностях, сколько в самом их деле. Вот почему «Справочник консервативной революции» Армина Молера действительно можно читать как путеводитель по «тайной Германии», отождествляя себя с которой эти круги стремились закутаться в туман Кифхойзера[193] и сделаться довольно «опасными». Их было много, они были весьма значительны, весьма «глубоки». Кругом кишели выдающиеся «личности», и действительно в этой широкой радикализированной прослойке политического Веймара собралась солидная масса интеллектуального и художественного потенциала. Да и в деньгах, военном и конспиративном опыте, как и в «связях», недостатка не было. В этом, надо сказать, только в этом смысле можно согласиться с формулой Молера о «троцкистах национал-социализма»{1120}.

В конечном счете, однако, все занимались главным образом собой. Этим группам, лицам и органам не удалось утвердиться как влиятельному течению в поле официальной парламентской политики, как не удалось поднять за собой боеспособные массы; во всяком случае, они и в подметки не годились маршировавшим уверенным шагом гитлеровским штурмовикам СА. Короче, речь шла о вирулентном «подводном течении» веймарской политики и культуры, которое накаляло обстановку, не будучи способным реализовать свои устремления в чем-то кроме бумажных словоизвержений.

Пока такие люди, как Никиш, вообще занимались политикой, они задавали тон в побочных отраслях политики, связанных с рейхсвером, а частично и с промышленниками и другими кликами. Рейхсвер, который, согласно формуле фон Зекта, находился по отношению к республике в состоянии «перезимования», в особенности был частью «тайной Германии» в «режиме ожидания»: ожидания кризиса, вождя, изменения соотношения сил. Здесь все же, казалось, речь шла о реальных вопросах и настоящих делах: о проектах вооружения, о разработке новых видов оружия, о контактах Генерального штаба, о подготовке войск и обсуждении международного положения. Но как бы часто, и порой в весьма задушевной обстановке, ни говорилось об этом при встречах высших немецких и советских военачальников, обе страны никогда не подходили к созданию реального союза. Возникали разнообразные неформальные связи, личные симпатии, своего рода виртуальное братство по оружию, но ничего похожего на то, что выдержало бы изменение политики после 1933 г. и мировую войну.

Виртуальный союзник

Вместо этого неформальный альянс с Советской Россией консервировал политику Веймарской республики в ее бесплодном ревизионизме. Сам факт существования СССР как автаркической державы с государственной организацией хозяйства, не входящей в мировой рынок, все еще временной, переживающей постоянные метаморфозы, казалось, сигнализировал об абстрактной возможности обширного изменения в ситуации рейха. И правые и левые в своих фантазиях на все лады твердили, что разгромленная Германия с ее техникой, высоким уровнем образованности населения, организационной культурой и преображенная в революции Россия с ее запасами сырья, охочими до просвещения массами, полными нерастраченной энергии, представляют собой потенциальную комбинацию, о которой можно только мечтать.

Без устали говорили о великолепных «духовных возможностях», трагико-патетических «судьбоносной общности» и «родстве душ» и, как и прежде, о масштабных державных мечтах о власти в Срединной Европе с германским доминированием, — власти, которая могла бы монопольно присоединить ждущий освоения гигантский советский комплекс и благодаря своим возможностям в отношении труда, техники, организации и науки снова возвыситься до мирового уровня. Увлекшись этой химерой, веймарская политика упустила возможность обрести более твердую почву под ногами там, где она находилась.

Главным препятствием для продуктивного поворота в особых отношениях между Германией и Советской Россией, завязавшихся в Рапалло, служила политика сталинского руководства, определявшаяся навязчивыми идеями и боязнью контактов. Разумеется, в бесконечных беседах, консультациях и банкетах не было недостатка. Кредиты предоставлялись и получались, товарообмен развивался. Немецкая техника и технологии из Германии, наряду с американскими, неотъемлемой частью входили в советские программы индустриализации, кроме того, «российские заказы» частично помогали немецкой промышленности преодолевать моменты экономического спада и самые тяжелые кризисы. Так, по крайней мере, казалось.

Однако при ближайшем рассмотрении об этом и речи быть не могло. В период насильственно форсируемого промышленного и военного строительства в СССР, которое наметилось уже в 1926–1927 гг., внешняя торговля страдала от тех же запретов, что и все прочие виды сотрудничества в области экономики, в общественной сфере и в области искусства. Создание в 1928 г. «Российского комитета германской экономики» было попыткой противопоставить закрытому советскому государственному картелю контркартель, чтобы вообще поддерживать дела на плаву. Эйфория прежних планов концессий давно улетучилась, уступив место всеобщему разочарованию{1121}.

В феврале 1931 г. в Москву прибыла большая делегация промышленников под руководством Петера Клёкнера. «Список членов этой делегации читался просто как немецкий Готский альманах[194] промышленников: Крупп, Борзиг, “ДЕМАГ”, “МАН”, Отто Вольф, Объединенные сталелитейные заводы, концерн “Гутехофнунгсхютте”, “Сименс” и “АЭГ”». Члены делегации в очередной раз были поражены и привлечены гигантскими, в стиле пятилетних планов произвольно удвоенными, объемами заказов. Разумеется, гости по достоинству оценили «великие стройки социализма». Загвоздка, однако, заключалась в том, что немецкая сторона, и прежде всего обанкротившееся берлинское правительство, должна была в значительной мере сама финансировать эти заказы. Мировой экономический кризис приближался к своему апогею, однако народнохозяйственная выгода от желаемых поставок для Германии стремилась к нулю из-за ряда негативных факторов (высокое кредитное бремя, советский демпинговый экспорт и т. п.){1122}.

Что происходило в самом Советском Союзе с импортированными en gros[195] машинами и установками и откуда, вообще говоря, в разгар катастрофического голода в период коллективизации бралось зерно, которым они оплачивались, — все это оставалось еще загадкой. Артур Юст, весьма сведущий в области экономики публицист, в ходе своей поездки в Россию летом 1931 г. — при всей благожелательности — просто не мог не заметить, что гигантские комбинаты на Урале «проектировались без учета убытков» и проекты базировались на абсолютно фантастических допущениях и расчетах{1123}.

Короче говоря, динамика самоокупающегося гражданского товарообмена между Веймарской Германией и Советской Россией так и не наблюдалась, ни в экономике, ни в других областях. В конце 1920-х гг. такие энтузиасты активной политики в отношении Советской России, как статс-секретарь Министерства иностранных дел Аго фон Малыдан или дуайен зарубежных журналистов в Москве Пауль Шеффер, были отозваны, вызваны в Германию или высланы из СССР. Скорее всего, они бы и сами уехали. Проводить конструктивную восточную политику в том виде, как они ее представляли, в отношениях со сталинским Советским Союзом оказалось невозможно.

Пауль Шеффер, который с 1922 г. в качестве корреспондента «Берлинер тагеблатт» внимательно и не без скепсиса наблюдал за развитием событий в России и комментировал их, после своей фактической высылки (ему не возобновили аккредитацию) в октябре 1928 г. уже мог не сдерживать себя, перечисляя последствия отношений между обеими странами. В марте 1930 г. он писал: «То, что Германия зависит от России, что дружба с Россией необходима для нее, что Рапалльский договор пробил брешь в договоре Версальском, — все это общие фразы, имеющие ценность лишь в той мере, в какой они могут быть реализованы. У нас было семь лет на проверку их практической ценности. Те, кто не полагался на пустые общие места, а старался внимательно наблюдать за всем, уже давно стали опасаться, что НЭПу, а с ним основе для Рапалло, приходит конец. Ибо путь прямого перехода к социализму [сталинской коллективизации. — Г. К.] означает чрезвычайное усиление лабильности советской системы… Революция возвращалась, на первых порах постепенно, к своим истребительным методам, а теперь она уже галопом мчится в этом направлении»{1124}.

Политика обострения

Если и существовала «каузальная взаимосвязь» между большевизмом и восхождением национал-социализма к власти, то она заключалась не в страхе перед Советской Россией, а в ставшей невыносимой напряженности, порождаемой заведомо преувеличенными ожиданиями и постоянными разочарованиями. Одновременно немецкий национал-радикализм межвоенных лет подогревался советской политикой, проводившейся советским руководством, от Ленина до Сталина, таким путем, который следовало бы проанализировать гораздо тщательнее, чем это возможно в данной книге.

Так, например, нельзя не заметить удивительного тона торжества и восхищения, с каким Евгений Варга, главный экономист Коминтерна, еще в начале 1933 г. в предисловии к коминтерновской брошюре, изданной в Берлине, возвестил, что превращение Германии в «промышленную колонию» версальских держав-победительниц привело к катастрофе международной финансовой системы и к мировому экономическому кризису. Но, несмотря на ограбление и репрессивные санкции, Германия снова стала «крупнейшим индустриальным государством Европы», чья стотысячная армия представляет собой «готовые офицерские кадры для миллионной армии», и благодаря «использованию новейших достижений техники» разработала в высшей степени совершенные виды вооружения. После того как благодаря договору в Рапалло была предотвращена интервенция версальских держав, Советский Союз превратился в «центр поляризации для народов, угнетаемых версальской системой». Отныне наступает «новый виток войн и революций», который «готовит конец версальской системе», а с ним и конец «господству буржуазии в других странах»{1125}.

Ярость сталинистской агитации против немецких социал-демократов как «социал-фашистов» и главных врагов не была тогда простым идеологическим заблуждением. Она не в последнюю очередь служила для того, чтобы сделать понятие фашизма произвольным и расплывчатым. Буржуазный мир при таком взгляде состоял только из различных фашизмов (социал-фашизма, клерикал-фашизма, национал-фашизма любой масти), и это открывало пространство для политики разделений и объединений в соответствии с расчетами советской внешней политики, причем в самой Германии и в отношении нее. Продиктованное из Москвы «Программное заявление о национальном и социальном освобождении немецкого народа», сделанное КПГ в августе 1930 г., с его более или менее откровенными великогерманскими требованиями и реваншистскими нотками, было, во всяком случае, ответом на взлет национал-социализма, ответом, который оставлял открытыми любые возможности{1126}.

В такой ситуации радикальный «антибольшевизм», черпавший силы из убеждений или опыта, в политическом спектре Веймарской республики можно было скорее всего встретить у деятелей и партий политического центра, принципиальней всего наверняка в СДПГ, в печатных органах которой работали некоторые эмигрировавшие и хорошо информированные российские социал-демократы. Если бы антибольшевизм являлся такой доминирующей позицией в веймарской политике и публицистике, как изображалось впоследствии (не только историками ГДР, но и в самокритичном подходе к истории в ФРГ), то данный путь уже тогда должен был привести в прямо противоположном направлении — к дальнейшей интеграции республики в западный мир.

2. Россия Гитлера

«Миф XX века», начатый Альфредом Розенбергом в 1923–1924 гг., в короткий период исполнения им обязанностей находящегося в тюрьме Гитлера, и наконец-то увидевший свет в 1930 г., представлял собой самостоятельную попытку оснастить национал-социализм общепринятым и связным мировоззрением. Но при этом многие из якобы столь однозначных акцентов и установок, которые были даны Гитлером в «Моей борьбе», оказались снова утраченными.

Это касалось уже распределения рассматриваемых тем по значимости. Как и в ранних работах Розенберга, но иначе, чем во втором томе «Моей борьбы», России и большевизму отводились скорее маргинальные роли. Прошлая же мировая война подавалась «как начало мировой революции во всех областях». Мотором этого переворота назывался капитализм (еврейский): «Банкиры опутывают золотыми узами государства и народы, экономика становится кочевой, жизнь лишается корней»{1127}.

Марксистский (еврейский) социализм, в котором социал-демократы и коммунисты совместно действуют в соответствии с распределением ролей, в действительности не более чем «мировой капитализм с иными признаками». Марксизм всюду идет рука об руку «с демократической плутократией», служа ей послушным орудием. «Старый социализм» загнивает «благодаря биржевым капиталистическим связям его чужекровного руководства» и соединяется «с татаро-большевистскими зародышами разложения». В «креслах конференций в Женеве и Париже, Локарно и Гааге… социалистическая идея подчистую продается биржевым гиенам»{1128}.

Большевизм, который в семисотстраничном томе удостоился лишь полудюжины скупых упоминаний, вписывается Розенбергом в новый, расистски искаженный образ России. «Большевизм означает восстание монголоидов против нордических культурных форм, он является стремлением в степь, ненавистью кочевников против корней личности, означает попытку вообще вытолкнуть Европу. Одаренная многими поэтическими талантами восточно-балтийская раса [синоним славян. — Г. К.] превращается — при смешении с монголоидами — в податливую глину в руках нордических вождей или еврейских либо монгольских тиранов»{1129}.

Розенберг подвергает ревизии ходовое, прежде разделявшееся им самим толкование Достоевского. Многократно прославляемый психологизм этого писателя доказывает лишь то, что «в русской крови есть что-то нездоровое, болезненное, ублюдочное» и «все устремления к высокому всегда терпят крах». Следующие строки Розенберга несут черты грустного прощания: «У “русского человека”, ставшего на рубеже XX века чуть ли не Евангелием, честь как формирующая сила вообще не появляется». Персонажи Достоевского (братья Карамазовы, князь Мышкин, Раскольников или Смердяков) суть в конечном счете лишь «метафоры испорченной крови, отравленной души»{1130}. Да большевизм и означает, что «Смердяков властвует над Россией». Германия должна освободиться от чар этого мира низших «бесов»: «Кому нужна новая Германия, отвергнет и русское искушение вместе с использованием его евреями»{1131}. Все же «русское искушение» существовало, и его следовало теперь окончательно преодолеть.

Великое замешательство

Внешнеполитические возможности национал-социалистического «Третьего рейха» все еще рассматривались в книге «Миф XX века» — при всей приверженности автора гитлеровской концепции, изложенной в «Моей борьбе», — в рамках старой системы координат. Париж в ней подается как первичный, инфицирующий Германию расовый Вавилон, в котором «круглоголовый (брахицефалический) народ» давно вытеснил нордические удлиненные (долихоцефалические) черепа и был «мулатизирован» массой импортированных рабов еще до того, как после Французской революции с восторгом предался «эмансипации», читай: господству евреев. Современную Францию и поощряемое ею панъевропейское движение, цель которого — «безрасовое единое государство», следует поэтому, «собственно говоря, называть Франко-Иудеей»{1132}.

В противоположность этой «черно-белой Франции», которая «угрожает всей Европе и отравляет ее», Германия должна совместно с Англией и Скандинавскими странами — но также и вместе с США, подвергающимися той же угрозе, — встать во главе движения по спасению нордической расы. Речь, таким образом, идет не о том, чтобы противопоставлять себя «Западу» in toto[196], но о том, чтобы бороться с «западным духом», который «в сущности есть не что иное, как смешение французскости с еврейской демократической идеей». В новой системе государств будущего Германский рейх как «центральная держава континента» сможет целиком посвятить себя созиданию «германской Срединной Европы».

А подлинная русскость, которая всегда противилась европеизации, будет вынуждена смириться с «перенесением центра тяжести в Азию». И если то «слово», которое Россия, согласно Достоевскому, должна сказать миру, есть большевизм, то пусть Россия его «произнесет, обратившись к востоку, где имеется пространство для этого “слова”». Советский Союз, между тем, может спокойно оставаться в своем «расовом хаосе», где «по очереди приходят к власти татаро-калмыки (Ленин), евреи (Троцкий) и кавказцы (Сталин)»{1133}.

Но пока большевизм вызывает «горячую симпатию в кругах ограбленных китайских рабочих» и как социально-революционное течение объединяется «с националистической, антиевропейской пропагандой революции», против этого не следует возражать. Напротив: «Китай борется за свой миф, за свою расу и свои идеалы, как крупное движение обновления борется в Германии против расы торгашей, которые господствуют сегодня на всех биржах и определяют действия почти всех правительств»{1134}. Китай имеет право со спокойной совестью приспособить идею большевизма к своей расовой и освободительной борьбе!

Так попытка Розенберга сформулировать «национал-социалистическое мировоззрение» закончилась полным конфузом. Надо сказать, что это вполне отвечало природе самого нацистского движения, чья сила и пробивная мощь состояла именно в том, чтобы с помощью эклектической мешанины аргументов и идеологем связать воедино постоянно флуктуирующие обиду и агрессивные страхи определенного сегмента немецкого населения, который с наступлением мирового экономического кризиса — после болезненного опыта поражения и периода инфляции — возомнил, что находится в свободном падении.

Дорога к власти

В пропаганде, которая с 1930 г. привела национал-социалистов к серии триумфальных побед на выборах и менее чем за три года — к власти, центральные темы и тезисы из книги Гитлера «Моя борьба» играли лишь вспомогательную роль. Требование «жизненного пространства на востоке», особенно путем свержения (например, поддерживаемого извне) «еврейского большевизма» с дальнейшим «новым походом германцев», почти не встречалось в предвыборных программах партии и в зажигательных речах Гитлера или Геббельса.

В действительности мир за несколько лет снова основательно изменился. Ведь во второй половине 1920-х гг. нацистская партия также была захвачена страстной любовью немцев к Америке, эта любовь сосредоточилась на связанных с именем Генри Форда формах производства и жизни, хотя первоначальные антисемитские перегибы «фордизма» тем временем забылись. В сравнении с образом США как растущей мировой державы поблек ореол британцев, которых Гитлер на первых порах хотел еще возвести на уровень идеала «народа господ».

В период сталинских «пятилеток» радикально изменился и образ Советского Союза. Преследование троцкистов было воспринято во всех странах и политических лагерях как устранение по сути дела «еврейско-большевистского» элемента (со всеми привычными коннотациями от «мессианизма» до «космополитизма»), а тем самым как переход к великодержавной политике старого стиля, вполне откровенно возвращающейся к традициям бывшей Российской империи. Нацистской партии также приходилось считаться с противоречивым восхищением, с которым относились к политике Сталина — именно из-за ее беспощадности — в фёлькиш-националистических и немецко-национальных кругах, а также в некоторых кругах крупной и тяжелой промышленности. Рекламная речь Гитлера в январе 1932 г. перед аудиторией дюссельдорфского Рейнско-Рурского клуба была, в частности, нацелена на то, чтобы преодолеть явную сдержанность в среде промышленных магнатов в отношении его авантюрной программы и его простецкой массовой партии.

Гитлер сделал ловкий поворот: сначала расхваливал естественный авторитарно-иерархический порядок как в экономической жизни, так и в армии, по отношению к которому демократия сама по себе представляет собой «своего рода коммунизм». Отсюда он перешел к большевизму, который не является ни «одной из шаек, бесчинствующих на улицах», ни просто «новым производственным методом», а представляет собой «миросозерцание, нацеленное на покорение всего азиатского континента и… на постепенное сокрушение всего мира и разрушение его». Да, большевизм, если не поставить ему преграду, «вызовет такое же полное изменение мира, как некогда христианство». О Ленине когда-нибудь будут говорить с тем же уважением, как сегодня об Иисусе Христе или Будде. Короче говоря, речь идет о «колоссальном явлении», без которого уже нельзя представить мир, и об «одной из предпосылок разрушения нашей целостности как белой расы».

Здесь можно подумать, что наконец-то на поверхность всплыл элементарный буржуазный антибольшевизм Гитлера (в смысле тезисов Эрнста Нольте). Но явственно проступили две вещи: во-первых, для оратора, что вполне очевидно, было важно как можно сильнее раздуть страх промышленников перед захватом власти коммунистами и расхвалить свою партию как гаранта национальной контрреволюции и диктатуры порядка. С этой точки зрения подчеркнутый антибольшевизм Гитлера носил весьма расчетливый характер — как позднее в общении с государственными деятелями Запада, и прежде всего Великобритании. Страх промышленников перед ростом коммунистических настроений и классовой борьбы во времена экономического кризиса, безусловно, имел под собой реальную почву. Однако нет никаких причин допускать, что Гитлер также испытывал его. В узком кругу он неоднократно презрительно высказывался о революционном потенциале коммунистов, как и Геббельс, который особенно внимательно следил за действиями своих противников и в начале 1932 г. уже не видел никакой опасности с их стороны.

Тем любопытней в гитлеровской речи перед промышленниками абсолютно новая оценка Советского Союза по сравнению с картиной, нарисованной в «Моей борьбе». Если в книге он характеризовал СССР как некое образование, ослабленное евреями и «самой судьбой» предопределенное для колонизаторского вмешательства Германии, то в своей речи изображал его теперь как колоссальную угрозу в форме милитаризованного государства, которое является представителем всемирного движения и основатели которого, возможно, когда-нибудь войдут в историю как основатели новой религии. В данной ситуации не могло быть и речи о борьбе за «жизненное пространство» на российской земле, ни слова не было сказано и о «еврейском большевизме»{1135}.

Гитлер, выступая перед подобной публикой, никак не мог надеяться на успех со своим маниакальным антисемитизмом и фантастическими планами «похода германцев». Но впечатление произвело усиленно педалированное им описание положения рейха, стесненного двумя обстоятельствам: бременем долга западным державам-победительницам и кредиторам и подрывной деятельностью усиливавшихся коммунистов как агрессивной партии гражданской войны. Национальный подъем, обещанный им, должен был привести к непреклонному устранению «марксизма», включая профсоюзы и любое организованное представительство интересов, а также введению нового корпоративного порядка, который, при всем сходстве с успешным итальянским фашизмом, мог бы носить черты исконно немецкого «народного сообщества». Эти высказывания все-таки были вознаграждены горячей овацией, но при этом лишь скромными пожертвованиями. Мандата на захват власти и подготовку к войне, которого Гитлер ожидал от этого легендарного заседания, он так и не дождался.

Смятение в «Антикоминтерне»

Стоило бы подробнее исследовать, насколько шаткой была позиция нацистской партии в отношении большевизма и Советского Союза и после 1933 г., причем не только в сфере практической политики, но и в теоретической, мировоззренческой{1136}. В фазе непродолжительной политики «Антикоминтерна» с начала 1935 по конец 1938 г. старые схемы «еврейского большевизма» были снова пробуждены для новой жизни, но на сей раз в постоянной конкуренции с дополнительным тезисом об «азиатском» характере — тезисом, который, казалось, больше подходил к сталинской системе, а вместе с тем позволял связать его также и с позитивными коннотациями.

Так, Министерство пропаганды при Геббельсе сочло необходимым в своих внутренних инструкциях по пропаганде 1937 г. — во времена Большого террора и московских показательных процессов против «троцкистско-зиновьевского блока» — снова недвусмысленно представить большевизм «как результат деятельности евреев и их оружие» и настойчиво «бороться» с ошибочными представлениями о Советской России. В качестве ошибочных назывались в первую очередь следующие широко распространенные тезисы: «1). Большевизм в Советском Союзе есть “российское” дело; он развивается, превращаясь в своего рода “национал-социализм”; Сталин — это “фюрер России”… 2). Большевизм “отказался от мировой революции”… 3). Большевизм следует отвергать из-за его азиатчины»{1137}. Однако именно эту последнюю концепцию официально озвучил Георг Ляйббрандт, руководитель Восточного отдела в ведомстве Розенберга, следуя программной работе своего начальника: «нордически определенный характер» русского народа изменен и угашен «монгольско-азиатскими инстинктами»{1138}.

В остальном все эти противоречивые мировоззренческие элементы оставались всегда в подчинении практическим целям и императивам внутренней и внешней политики: как для придания антиеврейским мероприятиям законного характера перед мировой общественностью, так и для создания собственной союзнической системы с Италией и Японией, острие которой, направленное против «старых» западных держав, кое-как маскировалось стилизацией под «антикоминтерновский блок». Эта пропаганда, по крайней мере, хорошо сработала против французских и британских консерваторов с их политикой appeasement[197], а также против некоторых польских полковников[198].

«Антикоминтерн» за пределами своих внешнеполитических целей оставался лишь мелким вспомогательным отделом геббельсовского Министерства пропаганды. Своего сильнейшего воздействия он достиг еще и с помощью сочинений (вроде «Преданного социализма» Карла Альбрехта), содержание которых могло быть почерпнуто из опыта разочарованных возвращенцев, зачастую — бывших коммунистов, а также озлобленных беженцев из «советского рая» (постоянно использовавшееся издевательское словосочетание). В научной и публицистической сфере заказывались на скорую руку слепленные компиляторские работы, призванные очернять немецко-консервативную «восточную ориентацию» в духе Мёллера ван ден Брука (все еще существующую), а также устранить представителей научного исследования России, в первую очередь Отто Гётча и Карла Штелина{1139}.

Последний бой Эдуарда Штадтлера

Когда в 1936 г. развернулась нацистская пропаганда против «всемирного большевизма», вытесненный на обочину Эдуард Штадтлер ощутил необходимость написать последний свой объемистый труд под названием «Всемирная революционная война», законченный им на Пасху 1937 г.{1140} Он хотел еще войти в историю как предтеча политики «Антикоминтерна». Однако его книга представляла собой плохо скрытую критику стиля и содержания расистского антибольшевизма, разжигавшегося Розенбергом и Геббельсом.

Так, Штадтлер настоятельно предостерегал от «ошибочного тезиса», что «большевизм — чисто еврейское дело»{1141}. В главе «Социологические элементы всемирного большевизма» он говорил вместо этого об утрате корней и социальном разложении в современном мире, выразившихся в образе жизни промышленного пролетариата, масс в крупных городах, «интеллигентов-пролетариев» или «“эмансипированных” буржуазных женщин». В этой картине евреи выступали уже не как «носители разложения» (по нацистской терминологии), а как «разлагающиеся»: «Лишенный корней пролетариат, лишенная корней буржуазия, лишенные корней евреи, лишенные корней массы крестьян и сельскохозяйственных рабочих, сытые войной по горло солдатские массы, угнетенные колониальные народы, — куда ни посмотришь, — вот социологические элементы всемирного большевизма!»{1142}

Что евреи внесли в эти движения, так это «необычайную рационалистическую боевитость», которую они приобрели в своей «вековой борьбе за эмансипацию». Это предопределило их лидирующую позицию во многих либеральных и марксистских организациях, больше всего в России. Хотя не может быть и речи о том, писал Штадтлер, что руководство демократической Февральской революции или большевистской Октябрьской революции находилось в еврейских руках, однако вокруг Ленина собрался «целый ряд сильнейших еврейских талантов, таких, как Радек, Троцкий, Зиновьев». И Штадтлер без колебаний отдает должное этой «группе вокруг Ленина» в формулировках, которые прямо напоминают видение Паке о «еврейском пролетарском Наполеоне».

Штадтлер считал, «что эти российские восточноевропейские евреи обладали совершенно необыкновенной духовной и телесной жизнеспособностью и выделялись благодаря их властной организационной способности. В этом типе с живучестью еврейской расы слились русский жизненный опыт и прогрессивные западноевропейские познания, породив подлинный феномен вождей масс»{1143}. Между тем, однако, Советский Союз — после жестокого устранения большей части еврейских соратников Ленина — представляет Сталин. А Сталин — «не еврей. Грузин. Российский тип»{1144}. Большевизм Сталина «для России “националистичен до мозга костей”»{1145}.

Это было двойным опровержением тезиса о «еврейском большевизме». Поэтому в качестве позитивного антибольшевизма Штадтлер рекомендовал «подлинный» национал-социализм или «фашизм-корпоративизм», разработанный прежде всего экс-марксистом и «коллегой Ленина»{1146} Муссолини — дополненный духовным моментом обновленного христианского народного благочестия, которое католику Штадтлеру представлялось «самой решающей в духовном отношении контрсилой в борьбе против мирового большевизма»{1147}.

Вот почему не должно удивлять, что Штадтлер, который находился под постоянным наблюдением гестапо и в 1937 г. вынужден был вымаливать паспорт для исследовательской поездки в фашистскую Италию, угодил в 1938 г. в жернова гестаповского расследования в отношении бывшей «разведслужбы “Стального шлема”». В отчете для служебного пользования гестапо в марте 1938 г. предполагалось, что эта распущенная в 1933 г. организация приобрела черты разветвленного заговора, которым руководил бывший начальник разведслужбы в Первую мировую войну полковник Николаи, имевший давние связи в рейхсвере. Сотрудником этого конспиративного «разведалпарата» был якобы также «доктор Штадтлер, которого подозревали как члена иезуитского ордена»{1148}. Перед этим у него дома был проведен обыск, из-за чего он, издевательски отмечается в гестаповском отчете, хотел «жаловаться фюреру». В ноябре 1939 г. (после заключения пакта Молотова — Риббентропа) издательство Штадтлера «Нойер Цайтферлаг» закрыли. «Конфискованные книги» этого издательства («Всемирная революционная война» и «Большевизм как мировая опасность») — уничтожили[199].{1149}

На пути к пакту Молотова — Риббентропа

Уже зимой 1938–1939 гг. пропагандистам «Антикоминтерна» пришлось снова в основном приостановить свою деятельность — согласно сообщению для внутреннего пользования их начальника Вальтера Тауберта, «чтобы не ослаблять действие антиеврейской пропаганды», которая работала на полную мощность после погромов «Хрустальной ночи» 9 ноября 1938 г. Эта пропаганда с учетом негативной реакции в западной общественности со всей силой обрушилась теперь, следуя инструкциям Геббельса, «на власть известной части международной прессы», которая постоянно клеветнически порочила Германию{1150}.

В речи в рейхстаге 30 января 1939 г. Гитлер обвинял в неприкрытой враждебности в первую очередь американские правительство и прессу и связывал это с воздействием «международного финансового еврейства», которое стремится «в очередной раз стравить народы, провоцируя еще одну мировую войну». Но если это произойдет, продолжал Гитлер, «то результатом будет не большевизация земли и тем самым победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе»{1151}.

Тем самым Гитлер не просто повторял исходную версию, согласно которой большевизм представлял собой инструмент и острие копья «международного финансового еврейства» (соответственно — подлинного субъекта всех подобных махинаций), снова в усиленном виде проявлялось также структурное сходство с коминтерновскими теориями фашизма, где фашистские движения изображались как террористический авангард международного финансового капитала, что позволяло переносить подобный взгляд на международный уровень. Вот и Сталин в так называемой речи о каштанах[200] 10 марта открыто обвинил западные державы в том, что они стремятся втянуть новые «фашистские государства» Японию и Германию в конфликт с Советским Союзом, как он сдержанно заметил, «без видимых на то оснований»{1152}. Таким образом, старые западные финансово-капиталистические державы представлялись подлинными зачинщиками Второй мировой войны, которая — как Сталин уже провозгласил в «Кратком курсе истории ВКП(б)» — началась с 1936 г. на фронте от Гибралтара до Маньчжурии![201]

Симметрично этому в компетентных нацистских органах уже в 1938 г. высказывались рекомендации по проведению новых, более реалистичных исследований Советского Союза, которые не продуцировали бы, руководствуясь идеологическими идеалами, «ложную оценку фактического соотношения сил». В феврале 1939 г. возникло настоящее соревнование между рейхсфюрером СС и ведомством Розенберга, чтобы обеспечить «гарантию национал-социалистически надежных научных отчетов о Советском Союзе», на чем настаивал Мартин Борман, руководитель аппарата Гитлера. В этом духе и была составлена речь Розенберга перед дипломатами и представителями зарубежной прессы на тему «Должны ли мировоззренческие баталии порождать вражду между государствами?» — только для того, чтобы провозгласить, что за пределами «повседневной пропаганды» теперь нужно снова «сильнее заняться осмыслением соотношения сил в мировой политике»{1153}. Тем самым речь ныне шла о старой и новой игре между державами и их имперских амбициях.

Действительно заключенный в августе — сентябре 1939 г. тихий альянс национал-социалистического Германского рейха и большевистского Советского Союза не встретил серьезных препятствий ни в одной, ни в другой идеологии, ну а в ссылках на «традиционные» германо-российские связи, как и в направлении главного удара против «международного» финансового капитала, нашел вполне надежную основу. Газета «Фёлькишер беобахтер» даже преподносила пакт изумленным партайгеноссе как «восстановление естественного состояния»{1154}. За полтора года действия пакта это породило значительный, а не только эпизодический поток публикаций, в которых история России вплоть до революции 1917 г. снова излагалась без откровенно славянофобских или антисемитских тенденций{1155}, а ситуация в Советском Союзе и его строй анализировались и уважительно оценивались в подчеркнуто объективном духе{1156}. Время от времени даже эмоционально напоминалось об исторических и культурных связях России и Германии, например со ссылкой на изречение Ницше: «Нам безусловно следует сойтись с Россией»{1157}.

Что касается Гитлера, известны не только его многочисленные поразительные высказывания в застольных беседах или в штаб-квартире фюрера о «гениальности» и «последовательности» Сталина, которого он признал как национального диктатора, равного по рангу ему самому. В послании к Муссолини в марте 1940 г. он подтвердил на высшем государственно-политическом уровне давно лелеемую дуче концепцию, что советский режим развивается от интернационального большевизма к русскому национализму{1158}.

Путь в Москву

Многие старые стереотипы действий и ключевые слова прусско-германской политики, казалось, могли праздновать возрождение в германо-советском сотрудничестве с августа 1939 по июнь 1941 г., от разделов Польши до договора о перестраховке, от Тауроггена до Рапалло. Во всяком случае, видеть в этом необъяснимом военном союзе не столько попрание национал-социалистических доктрин, сколько исполнение давно заложенной тенденции истории обеих стран, — это не просто британская или польская причуда.

Так, советская политика еще раз использовала возрожденный проект рейха — «Срединная Европа» — в качестве средства для реализации своих амбиций. Записанное председателем Коминтерна Димитровым со слов Сталина в своем дневнике 7 сентября 1939 г. в качестве руководящей линии вполне соответствовало ленинской традиции: «Война идет между двумя группами капиталистических стран (бедные и богатые в отношении колоний, сырья и т. п.). За передел мира, за господство над миром! Мы не прочь, чтобы они подрались хорошенько и ослабили друг друга. Неплохо, если бы руками Германии было расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии). Гитлер, сам этого не понимая и не желая, расшатывает, подрывает капиталистическую систему… Мы можем маневрировать, подталкивать одну сторону против другой, чтобы лучше разодрались». Сталин продолжает: «Деление капиталистических государств на фашистские и демократические потеряло прежний смысл». Польша превратилась в «фашистское государство» и «угнетает украинцев, белорусов и т. д… Что плохого было бы, если бы в результате разгрома Польши мы распространили социалистическую систему на новые территории и население»{1159}.

Надо сказать, что военное и военно-экономическое сотрудничество и согласование дипломатических вопросов между Советским Союзом и Третьим рейхом протекали в данных условиях также относительно гладко. «Пакт четырех» по новому разделу мира между «молодыми державами» Германией, Италией, Японией и Советским Союзом все же рассматривался в 1940 г. как возможность, требовавшая серьезного обсуждения. Вот только британский лев, шкуру которого собирались делить, еще не был убит, а с учетом поддержки Америки его и в будущем скорее всего убить было бы нелегко. Кроме того, имелись еще и более мелкие соседские вопросы, по которым переговоры между Молотовым, Риббентропом и Гитлером в ноябре 1940 г. зашли в тупик. Речь пошла не об Индии и не о Ближнем Востоке, а о Балканах и Дарданеллах, о никеле из Финляндии и нефти из Румынии. Непосредственное соседство и растущая материальная зависимость обеих стран создали клубок проблем по частным урегулированиям и взаимным обязательствам, которые порождали у обеих сторон параноидальные страхи перед подрывной деятельностью.

То, что условием сближения с Германией явилось профилактическое обезглавливание верхушки Красной армии около маршала Тухачевского (которая якобы «симпатизировала Германии»), сформировавшейся в сотрудничестве с рейхсвером, было уже мрачным предзнаменованием, и оно скорее подчеркивалось, нежели затушевывалось ликвидацией последних представителей «еврейского большевизма» в партии, дипкорпусе и Коминтерне. Со своей стороны, нацистский режим нервничал тем больше, чем дальше в Европе распространялась его власть и чем теснее становилась его кооперация с Советским Союзом. Тем любопытнее, что от интуитивного политика Сталина ускользнул именно этот решающий поворот и он до последней минуты считал поток сообщений о готовящемся нападении Германии «британской провокацией», которую приказал нейтрализовать демонстративным благожелательным отношением к рейху{1160} — ценой жизни миллионов своих солдат и мирных граждан. Действительно, гитлеровская всемирно-политическая игра ва-банк (вплоть до объявления войны Соединенным Штатам) и сознательное развязывание выходящей из берегов войны на несколько фронтов «непостижимы», хотя и не лишены некоторой военно-стратегической логики{1161}. Все же решение Гитлера утвердить «План Барбаросса» можно рассматривать, с учетом аргументации настоящей книги, и как последнее доказательство невозможности продолжительной германо-российской комбинации сил или всемирно-политических амбиций.

Антибольшевистский крестовый поход?

Нападение на СССР в июне 1941 г. — при полном отсутствии предварительной идеологической подготовки — снова и мгновенно открыло шлюзы антибольшевистской пропаганды. Геббельс цинично заметил в своем дневнике, что теперь следует опять поставить «антибольшевистскую грампластинку»{1162}. В первую очередь немедленному промыванию мозгов должны были подвергнуться офицеры и солдаты, участвовавшие в реализации «Плана Барбаросса», причем не только для обоснования этой новой, резко расширившейся завоевательной войны, но и для легитимации отмены всех до тех пор существовавших правил обращения с военнопленными и гражданским населением.

В грубых формулировках военных приказов и секретных распоряжений (начиная с «приказа о комиссарах»), как и в сопроводительной пропагандистской литературе, снова проявились гибкость и приспособляемость нацистской идеологии, которая в зависимости от автора, адресата и ситуации попеременно использовала стереотипы «еврейский большевизм», «славянские недочеловеки» или «азиатчина» (она же «монголизм»), чтобы предложить каждому потребителю нечто по его вкусу. В газете «Фёлькишер беобахтер» все тот же Теодор Зайберт, который в августе 1939 г. прославлял «наведение мостов» (проявившееся в заключении пакта Молотова — Риббентропа) как «восстановление естественного положения вещей», довел до предела способность пропаганды к изменениям, когда не обинуясь заявил, что в Советском Союзе «русских в полном смысле слова» вовсе уже нет: «За короткий промежуток времени в четверть века гигантский народ буквально потерял лицо и превратился из сильной внутренне и внешне здоровой крестьянской нации в серую, телесно захиревшую и душевно отупевшую, пребывающую в состоянии судорожного напряжения массу?»{1163}.

В том же духе Эдвин Эрих Двингер, который в своих прежних бестселлерах вроде частично автобиографического эпоса о гражданской войне «Между белым и красным» (1930) дал овеянную трагической романтикой картину России и «русского человека», теперь в заметках о восточном походе вызывал в памяти образ красноармейцев как настоящих мутантов, пробуждавших, вместо прежних симпатий, даже не сострадание, а только презрение и проективные инстинкты уничтожения. Так, при виде первого пленного за Бугом он воскликнул: «Это ведь уже были не русские, я же хорошо знал их прежде — это были уже не те похожие на медведей сверхчеловеки… Те глубоко чуждые мне существа, которые обступили меня, были захиревшей чахлой смесью народов… Боже правый, подумал я в страхе, неужели это превращение зашло настолько далеко, что уже затронуло биологическую субстанцию?.. У меня невольно возникло ощущение, будто я угодил в кучу злых термитов… В самом деле, уже никаких сомнений не оставалось, что этим людям с помощью пропаганды, всеохватной в своей небывалой тотальности, незаметно, как будто хирургическим путем, удалили собственные мозги…»{1164}

После такой смены собственной оптики Двингер был готов признать и высшую мудрость «приказа о комиссарах» (изданного, правда, только для внутреннего ознакомления). После допроса комсомольца с «хитрым взглядом политрука» он записал: «Пожалуй, нам ничего не оставалось, как уничтожить их в случае необходимости! Это было жестокое решение, особенно для меня, некогда любившего этот народ, — но оно не обременяло меня, поскольку мне казалось, что его можно оправдать в том числе и с точки зрения высшей справедливости: ведь, во-первых, этот народ сам истребил весь высший слой, а с ним и единственную по сути определявшуюся германской сущностью часть народа… — а во-вторых, руководство сознательно пропитало остаток монгольским элементом, хладнокровно стремясь придать ему посредством этой бастардизации ударную силу, которая сметает… все европейское, поскольку в придачу к степной тупости у него отсутствует какой бы то ни было орган для понимания культуры… И то, и другое оправдывает нас, да и что может нам воспрепятствовать отчаянно биться, подобно тем рыцарям, которые в битве при Легнице[202] отбили первый натиск монголов? Это же титаническая борьба, и кто в ней проявит слабость, тот ее проиграет…»{1165}

Надо сказать, что продолжавшиеся «Листки из дневника Двингера» сохраняли некоторую двойственность и уже обозначали то направление, в котором позднее формировались разногласия внутри нацистского руководства после краха надежд на блицкриг. За линией фронта он не только снова повстречал своих «прежних русских», бородатых мужиков и русоголовых сельских девушек, со страхом и надеждой приветствовавших его хлебом-солью, которым он официально сообщил, что отныне они свободны и могут жить по своим обычаям{1166}. Но в личности ожесточенно сражавшегося и в конце концов сбитого красного офицера-летчика он обнаружил тип «нового русского человека», который оказался для него загадкой: «Кто из знатоков России мог бы когда-либо поверить, что русские снова станут такими пилотами! Они настолько задавили в себе свое равнодушно-безразличное словцо “ничего”, чтобы сопротивляться с такой решимостью до последнего вздоха… Нам предстоит еще многое изведать, пока мы окончательно не разобьем их!»{1167}

Противоречия и разногласия

В действительности очень быстро стало ясно (и об этом часто говорили), что война ведется вовсе не с целью освободить страну и учредить в ней новый порядок, но — воспользуемся словами Геббельса — это «война за зерно и хлеб, за накрытый и изобильный стол к завтраку, обеду и ужину… ради сырья, резины, железа и руды»{1168}. Подобное утверждение соответствовало высказывавшимся в узком кругу мыслям Гитлера о том, что «эти народы по отношению к нам в первую очередь имеют задачу служить нам в хозяйственном отношении», вот почему необходимо «вывозить с захваченных российских территорий все, что только можно вывезти». Поэтому не нужна и никакая новая «государственная организация»{1169}, которая тем временем проектировалась в министерстве Розенберга по старым германским калькам стратегии «расчленения»: например, отделение независимой Украины и Белоруссии («Белорутении») от основной России, которую следует обкорнать до размеров древней «Московии»{1170}.

Кроме того, Розенберг на внутреннем заседании до начала военной кампании загодя разоблачал лживость пропаганды, которая должна была ее сопровождать: «Мы ведем… сегодня не “крестовый поход” против большевизма, чтобы только навечно освободить “бедных русских” от этого большевизма, а чтобы осуществлять германскую политику… Война с целью создания неделимой России, таким образом, отметается. Сменить Сталина на какого-нибудь нового царя или даже националистического вождя, — это как раз и мобилизует против нас всю энергию»{1171}. Тем самым подчеркнутый «антибольшевизм» этой захватнической и поработительной войны служил просто предлогом, чтобы ввести в заблуждение собственное население и мировую общественность. Но и речи о «славянских недочеловеках» и о якобы загубленной евреями «государствообразующей способности» русских скрывали подспудный страх перед потенциальной мощью Советского Союза как превращенной формы былой Российской империи.

Утверждение Ханны Арендт, что «свобода от содержания собственной идеологии характеризует внутренний слой тоталитарной иерархии»{1172}, постоянно находит поразительное подтверждение в монологах Гитлера в ставке фюрера или в его «застольных беседах». Требуя держать покоренные народы России «по возможности на самом низком культурном уровне», он вместе с тем восхищенно говорил о Сталине. «И если Сталин в минувшие годы применял по отношению к русскому народу те же методы, которые в свое время Карл Великий применял в отношении немецкого народа, то, учитывая тогдашний культурный уровень русских, не стоит его за это проклинать». И уж подавно, разумеется, не следует ругать Карла Великого, которого Розенберг в своем «Мифе XX века» (Гитлер считал, что его невозможно читать) ославил как «истребителя саксов» только потому, что «он путем насилия создал единое государство»! Нуда, а как еще? Сталин, по словам Гитлера, записанным Генри Пикером, его штатным «Эккерманом», «тоже сделал для себя вывод, что русским для их сплочения нужны строгая дисциплина и сильное государство, если хочешь обеспечить прочный политический фундамент борьбе за выживание, которую ведут все объединенные в СССР народы, и помочь отдельному человеку добиться того, чего ему не дано добиться собственными силами, например получить медицинскую помощь»{1173}.

Россия, «картинка в калейдоскопе»

О «еврейском большевизме» здесь, как и на большинстве внутренних совещаний нацистского руководства о Советском Союзе, практически не говорилось, и чем дольше шла война на востоке, тем меньше. Напротив, использование евреев представлялось теперь как государственная мудрость. Гитлер даже назвал Сталина одним из величайших людей из ныне живущих, поскольку ему удалось «из этого семейства славянских кроликов выковать государство», а для этой цели он был вынужден «воспользоваться евреями»{1174}. Или о том же иными словами: «Сталина следует ценить уже за то, что он не пустил евреев в искусство»{1175}, — разглагольствовал Гитлер в «Волчьем логове» («Вольфсшанце») в мае 1942 г., тогда как в Веймарской Германии как раз из-за засилья евреев в области культуры немцы низко пали. Вот почему одной из первых мер после взятия власти стала «унификация всей немецкой прессы (подобно тому как это сделал Сталин в СССР)»{1176}.

Даже к «произведенной Сталиным грандиозной чистке генералитета» Гитлер отнесся с пониманием и был рад-радехонек, что «Сталину не удалось привить коммунистическое мировоззрение всей Красной армии»{1177}, поскольку в противном случае она бы, возможно, «дралась насмерть», подобно так называемой дивизии идейных бойцов, которая «особенно храбро сражалась на Керченском полуострове»{1178}. Сам он все чаще жаловался на то, что в угоду старому прусскому офицерскому корпусу отказался от подготовки «пополнения революционных офицеров и генералов»{1179}.

И еще, когда он говорил о «страшной опасности», которую представлял бы собой «гениальный» Сталин «при осуществлении его планов мировой революции и нападения на страны Центральной и Западной Европы» — «ведь за спиной Сталина стоят евреи»{1180}, — это звучало совершенно по-другому, чем утверждение в книге «Моя борьба», что евреи органически «не в силах надолго держать в своем подчинении это громадное государство», поскольку они «отнюдь не являются элементом организации, а скорее ферментом разложения», из-за которого Россия будет обречена на гибель{1181}.

А как же быть с тем, что «сама судьба указует нам перстом» на Россию как на колониальную страну на востоке?

Можно сколько угодно умножать эту цепь противоречивых высказываний, которые то и дело менялись в зависимости от положения на фронтах и от макросиноптической ситуации — например, после Сталинграда Геббельс в гротескном повороте кругом предписал пропаганде отныне «отбросить все эгоистические цели на востоке и говорить о священном крестовом походе XX столетия против большевизма»{1182}. И если он еще в середине 1942 г. разоблачал растущее сопротивление Красной армии как следствие «первобытной животной сущности славян, претворенной посредством дикого яростного террора в силу сопротивления», то через девять месяцев отдал распоряжение не умалять больше славянские народы; напротив, отныне следовало еще сильнее апеллировать к их исконным антибольшевистским и антисемитским чувствам{1183}.

Таким образом, национал-социалистическая военная пропаганда против сталинистской Советской России представляла собой единственное в своем роде балансирование на лезвии ножа, ибо девиз «сила через страх», которым предполагалось стимулировать у немецких солдат и гражданского населения волю к сопротивлению, все-таки подразумевал признание силы противника, пусть и в форме пугающего образа «азиатских орд». В конце войны (март 1945 г.) Геббельс даже вынужден был «прийти к мучительному убеждению, что военное руководство Советского Союза состоит из деятелей более высокого класса, чем наше собственное»{1184}. Но признался он в этом только своему дневнику. И когда Гитлер в последних, записанных Борманом, монологах снова с уважением говорил о том, что Сталин успешно ликвидировал еврейскую интеллигенцию, которая нужна была ему для разложения царской империи{1185}, он одновременно все еще призывал солдат на Восточном фронте отразить нашествие «еврейско-большевистского смертельного врага с его людскими массами»{1186}; тогда это был, очевидно, последний дозволенный эпитет, который он еще мог употребить. В политическом завещании, продиктованном им секретарше Траудль Юнге непосредственно перед самоубийством в ночь с 29 на 30 апреля, он опять свалил ответственность за войну «на тех международных государственных деятелей, которые либо были еврейского происхождения, либо работали в еврейских интересах». Подразумевались «авторитетные круги английской политики», а также то «международное финансовое еврейство», которое он уже в своей речи в рейхстаге в январе 1939 г. заклеймил как закулисные силы, стремившиеся ввергнуть народы в новую мировую войну{1187}.

Более или менее цельного образа России, большевизма и сталинского Советского Союза ни в публичной пропаганде, ни во внутренних директивах и высказываниях фюрера Третьего рейха обнаружить невозможно. Речь скорее шла о «калейдоскопе» (Манфред Вайсбеккер){1188}, в котором давно затрепанные или явно противоречивые темы и топосы всплывали во все новых сочетаниях, как в бесконечном рисайклинге — повторном использовании старого материала. Речи и действия нацистского руководства определялись не подлинными идеологическими убеждениями, а разработанной в «Моей борьбе» моделью управляющей и воспитывающей пропаганды, которая прислушивалась к практическим сиюминутным потребностям политики.

Антибольшевизм и «окончательное решение»

После всего сказанного представляются сомнительными распространенный в исторической науке вывод и тем более предположения, согласно которым немецкая война на уничтожение на востоке, «в сущности, становится мыслимой лишь тогда, когда мы увидим в ней последовательную реализацию тех агрессивных идеологических образов врага, которые нацистский режим создал в отношении России» (как полагает Вольфганг Ветте){1189}. Или в пространной формулировке Яна Кершо: «Война на востоке… действительно была войной Гитлера. Но она была не только войной Гитлера. Она… приветствовалась всеми слоями немецкой элиты, вне зависимости оттого, разделяли они национал-социалистические идеи или нет… Наследие глубоко укоренившегося более чем за два десятилетия, зачастую фанатического чувства ненависти к большевизму было нераздельно связано с антисемитизмом, что не могло не проявиться во всей его жестокости»{1190}.

Именно эта связь вызывает сомнение. Новейшие исследования пути к «окончательному решению» совпадают в том, что речь шла о процессе принятия кумулятивных решений[203], которые не преследовали какой-либо заранее поставленной цели или генерального плана{1191}. Нападение 22 июня 1941 г. уже положило начало массовому убийству евреев, сначала на польских территориях, от Едвабне до Львова и Тарнополя, оккупированных в 1939 г. советскими войсками. Но с позднейшим постановлением о систематическом уничтожении всего еврейского населения Европы в районах боевых действий и за их пределами и о создании лагерей уничтожения j в Аушвице (Освенциме) и в других местах это не было обязательно! связано, за исключением того, что война предоставляла удобную возможность и пропагандистскую легитимацию этого преступления против человечности. Более того, целый ряд признаков указывают на декабрь 1941 г. как на еще одну «цезуру в общем процессе»{1192} (по мнению Дана Динера), которая совпала с объявлением войны Соединенным Штатам. На следующий день, 12 декабря 1941 г., Гитлер на совещании рейхе- и гауляйтеров заявил, что теперь оправдалось его «пророчество», сделанное им в январе 1939 г.: международное еврейство, которое должно понести ответственность за эту мировую войну, «познает свое уничтожение»{1193}.

«Тотальный характер» (даже если не учитывать убийство евреев), с самого начала приобретенный войной против Советского Союза, которая переросла в беспримерную войну на уничтожение, стоившую, по тем или иным причинам, жизни 20 миллионам советских солдат и мирных граждан, не был порождением подлинного ужаса, острого страха перед «еврейским большевизмом», вызванного, например, вскрытием массовых захоронений, оставленных НКВД при отступлении, даже если эти широко использовавшиеся национал-социалистической пропагандой начальные эпизоды восточного похода значительно способствовали убийственному настрою солдат{1194}. «Антибольшевистская пластинка», запущенная Геббельсом утром вдень нападения на СССР, должна была быть настолько яркой и оглушительной потому, что она хоронила целую историю германо-русских отношений.

Картины войны на уничтожение

Ужасающие деяния немцев в ходе войны — сотни тысяч пленных красноармейцев, умирающих под открытым небом от голода, жажды, болезней и эпидемий; блокада Ленинграда, вызвавшая голодную смерть жителей обреченного на уничтожение города с его двухмиллионным гражданским населением; растущее варварство антипартизанской войны, от Белоруссии до южных областей оставлявшей лес повешенных, сожженные деревни, массовые могилы, доверху заполненные расстрелянными, — все с первого дня доказывало, что речь шла не о свержении большевизма, а о децимации, порабощении и колонизации народов Советского Союза. Но для этого не требовалось тиражировать враждебность к России или непременно насаждать презрение к «славянским недочеловекам». Безумные масштабы и завоевательные цели похода нуждались в идеологическом прикрытии, которое использовало весь инвентарь позитивных и негативных образов России.

Так, идолопоклонство перед «униженными и оскорбленными» всегда сопутствовало предрассудку, согласно которому «русский человек» призывал твердую руку или нуждался в ней. Но этот предрассудок разделяли в отношении себя и сами русские, подтверждение чему можно найти хотя бы в произведениях Горького. С немецкой стороны в это представление влились совершенно различные традиции, причем вовсе не только фёлькишского, но и левого и либерального происхождения. В то же время война на востоке велась не только из идеологических соображений, она была войной за пространство, которое расширялось тем дальше, до бесконечности, чем глубже немецкие армии в него проникали. Это была «дикая», первобытная война, война тел и война оружия и техники, война против холода, голода и жажды, болезней и эпидемий, насекомых, грязи и слякоти.

Чем безжалостней вели себя захватчики, тем жарче разгоралась настоящая народная война, прежде всего со стороны государствообразующего народа русских, первенство которого было окончательно закреплено в гимне 1943 года. «Коварство» вездесущего врага, в свою очередь, оправдывало со стороны оккупантов любые варварские санкции — как это было в антипартизанской войне с «вольными стрелками» в Бельгии и Франции в 1871 и 1914 гг., но только в несравненно более широких масштабах. Пропагандистский образ «недочеловеков» усиливал спонтанную жажду мести у солдат. В остальном хватало чувства культурного превосходства, которое само собой возникало при взгляде на бедность и отсталость, усиленное аргументами и поводами, связанными с предшествовавшими сталинскими опустошениями, в значительной степени лишившими легендарную крестьянскую Россию ее традиционного облика и сделавшими ее уже в новом смысле «бескультурной».

Но в конечном счете сама логика тотальной войны порождала готовность ко все более необузданному насилию и отключала все моральные и общепринятые сдерживающие факторы. Такой характер ведения войны соответствовал тотальности и экстремизму немецких военных целей, а с точки зрения солдат — неустойчивости их положения, нараставшей от победы к победе, когда для них, казалось, оставался лишь выбор между собственной гибелью и все большей жестокостью оккупационной практики. Фотографии казненных партизан или гражданских лиц, которые солдаты на свой страх и риск носили в бумажниках, не в последнюю очередь служили своего рода талисманами, хоть и непристойными, с точки зрения человеческой морали; благодаря атавистическим инстинктам они (как описано Вольфгангом Софским вслед за Элиасом Канетти) помогали преодолевать страх и якобы оберегали от гибели[204].{1195}

В заостренной форме можно сказать, что эту захватническую и поработительную войну на востоке можно было вести только преступными средствами. Но не выиграть. Артур Кёстлер в 1944 г. высказал здравую мысль, что с учетом человеческого и материального потенциала Советского Союза и природных условий территории и климата «с самого начала не существовало никаких оснований для победы немцев над русскими», да еще в войне на несколько фронтов, которую рейх вел против западных держав. По поводу такого расклада в мировой войне Кёстлер с той же трезвостью писал: «Даже если бы не существовало всех политических “измов”, расстановка противоборствующих держав осталась бы такой же»{1196}.

Мир Гитлера

В идеологической картине мира и в исторических амбициях Гитлера и его руководящей гвардии присутствовали, пожалуй, лишь две точки отсчета: во-первых, убеждение, что существование наличного населения немцев как ядра белой арийско-германской расы может быть обеспечено лишь борьбой за «более крупный рейх» и завоеванием новых «жизненных пространств» на территории евразийского континента; во-вторых, параноидальное представление, что для воспитания подлинного народа господ со здоровой, евгенически очищенной массой населения и духом, закаленным в боях, необходимо «полное удаление евреев»{1197} (в какой бы то ни было форме) как абсолютно враждебной, разлагающей противной стороны/ Вопрос о том, как это реализовать, оставался открытым, и его решение было отдано на волю истории, «судьбы», политической сноровки и военной удачи.

Многократная радикализация этих целей и амбиций подчинялась логике усиления, в рамках которой каждый дипломатический и военный триумф, достигнутый с помощью захвата противника врасплох, только подготавливал путь к неизбежному перенапряжению всех сил и к безмерному размыванию всех целей. Согласно этому закону, если уж начали, нужно идти все дальше и только вперед. И на каждый ответный удар можно отвечать только дальнейшей эскалацией тотальности использовавшихся средств насилия. Истребление и порабощение, проводившиеся в колоссальных масштабах, изначально были задуманы в этом проекте и при первых признаках краха начали приобретать все более чудовищный размах. В той мере, в какой весь проект следовал рациональному плану, это был план войны устрашения, в которой необходимо было дробить материально превосходящих противников и их хрупкие военные коалиции и загонять их в ситуации моральной катастрофы, — так поступили в начале лета 1940 г. с «заклятым врагом» Францией. В отношении собственных граждан и союзников проводилась политика втягивания в коллективное преступление через сознательное расшатывание и систематическое сожжение всех политических и моральных мостов, которые когда-нибудь еще могли бы увести назад, к мирному урегулированию и к цивилизованному существованию одной нации среди других.

Поэтому нет ничего удивительного в том, что Гитлер безумно разочаровался в своем предопределенном судьбой «народе господ», который «в борьбе показал себя более слабым» и оказался уже неспособен вести отечественную войну, как русские на своей земле{1198}.[205] Хотя поражение зимой 1945 г., в отличие от поражения летом 1918 г., не носило черты «военной забастовки» и приходилось биться до горького конца, но катастрофа была неминуемой. Самая тотальная из всех войн окончилась самым тотальным из всех поражений. Пусть национал-социализм продолжал заражать умы и сердца своих субъектов (и делает это вплоть до сегодняшнего дня), но как общественный и имперский проект он выжить не мог. Вот почему 1945-й год обозначил окончательную историческую цезуру, в том числе и в отношении немцев к «Востоку» и к России.

3. «Российский комплекс» у немцев

Вскоре после 1945 г. на «пейзаж после битвы» были наложены схемы нового раздела мира на «Восток» и «Запад», которые возникли уже после 1917 г., но в игре держав до какого-то времени так и не стали определяющими. Сформировавшиеся теперь в ходе новых «холодных», «горячих» и гражданских войн антагонистические «блоки» и «системы» и приписанные им «измы» — капитализм и фашизм, коммунизм и тоталитаризм — действовали более четырех десятилетий как мощный инструмент сглаживания и переделки всех прежних исторических воспоминаний.

Каким бы болезненным ни был этот раскол Европы и мира, он способствовал амнезии, потере памяти у побежденных немцев в обоих разделенных государствах. Эпические потоки беженцев во время отступлений немецких войск в 1944–1945 гг., продолжавшиеся вплоть до постройки берлинской стены в 1961 г. в форме исхода миллионов немцев на запад, совершали, если отвлечься от всех изгнаний, изнасилований, лишений собственности и репрессий, еще и инстинктивное бегство от последствий национал-социалистической политики порабощения и истребления на востоке Европы. Эта великая миграция означала не только прекращение, в физическом и психологическом смыслах, развивавшейся на протяжении столетий интеграции немцев в историю этих стран, которые, в свою очередь, были по-новому нарезаны и этнически разделены. Она являлась одновременно и культурной самоампутацией немцев, списанием морального кредита, сбрасыванием исторического балласта, бегством из собственной истории.

Но и внутригерманское расчленение на Восточную и Западную Германию становилось, чем дальше, тем больше, психическим расколом, разделением способов, какими «восточные немцы» и «западные немцы» присоединялись к победителям и представляемым ими ценностным и жизненным структурам, чтобы обрести новую почву под ногами. В глазах большинства жителей ФРГ — самое позднее после строительства берлинской стены — ГДР все больше отдалялась, населенная «земляками», едва ли менее чуждыми, а иногда даже более чуждыми для них, чем прочие жители «Восточного блока», включая «советских людей», которые под этой оболочкой все еще оставались «русскими». Но это было уже далеким прошлым.

Раздел Европы и внутригерманский раскол сочетались с третьей ментально-исторической линией разлома, связанной с обострявшимся конфликтом между военными и послевоенными поколениями. Хотя молодые бунтари 1968 г. еще раз воспользовались базовым багажом революционных теорий и традиций воображаемого пролетарского «Востока», противопоставлявшегося капиталистическому «Западу», они все дальше отходили от реально существовавшего социализма за берлинской стеной — даже когда, будучи приверженцами снова разрешенной в ФРГ компартии Германии, в идеологическом плане ссылались на нее, и уж подавно когда они идеологически позиционировали себя как троцкисты, анархо-синдикалисты, сторонники Кастро или Мао на еще более Дальнем Востоке или в неопределенном «третьем мире». И меньше всего они понимали, что при этом движутся в колее более старых, почти уже не существующих немецких традиций.

Немецкий ориентализм?

Карл Шлёгель в речи на церемонии вручения ему премии имени Зигмунда Фрейда высказал предположение, «что ключ к “немецкому психологическому ландшафту”, по крайней мере в XX столетии, следует скорее искать в восточных краях»{1199}. Слова о «немецком психологическом ландшафте» отсылают к замечанию Гуго фон Гофмансталя, писавшего о Вене времен Фрейда, что не случайно именно этот город был «porta orientis[206] для того таинственного внутреннего востока, царства бессознательного», которое исследовал Фрейд[207].{1200}

Для молодых граждан ФРГ этими «porta orientis» был скорее всего разделенный Берлин, закрытый «восточный вокзал Европы»{1201}. Здесь больше всего ощущалась недолговечность разделения, а тем самым утрата того внутреннего «Востока», который занимал в свое время столь важное место в картине мира и самосознании немцев.

В своих исследованиях выжженного восточного края Карл Шлёгель снова натолкнулся на феномен необозримого «русского пространства»: «О российском пространстве говорить не любят. Этот термин несет бремя предрассудков, покрыт грязью… О российском пространстве говорили национал-социалисты, подразумевая колониальное царство, которое они намеревались воздвигнуть не в Индии, а в континентальной Европе… Российское пространство было “жизненным пространством” для якобы перенаселенных территорий Запада и пространством для “обновления биологической и расовой жизненной силы”… Немецкие фантазии о “российском пространстве” содержали целую программу: упоминались исконная свежесть и чистота источников, архаика и варварство также воспринимались как спасительное начало, как то превосходство, от которого стоящие на более высокой ступени развития считают необходимым защищаться. “Российское пространство” содержит в себе программу страха. В нем имеется также представление о реальности, о бесконечной пластичности земли и ландшафта. Это поле главной проекции специфически германского ориентализма»{1202}.

Если я для этого феномена выбрал другое понятие — «российского комплекса» у немцев, то прежде всего потому, что в понятие «ориентализм» его изобретатель Эдвард Сайд внес определенные коннотации. Для него речь шла о монологическом, чуть ли не аутистском западном дискурсе, сопровождавшем колониальное проникновение европейских колониальных держав на Ближний и Дальний Восток и овладение им. На его взгляд, «Восток», научно описанный и литературно изукрашенный, есть только империалистический конструкт, который всегда стремится продемонстрировать превосходство европейской и западной культур над более древними азиатской и арабской культурами. В конечном счете «ориентализм» сделался главным средством создания «культурной гегемонии», которая прикрывает материальную эксплуатацию и отчуждает колонизируемых от их истории, лишая их собственного знания о мире{1203}.

Если отвлечься от всего правильного и ошибочного в этом тезисе{1204}, то немецкий «ориентализм» в отношении России во всяком случае можно было бы трактовать иначе. Речь шла не об истории колониального проникновения, а об истории отношений двух разнородных народов и империй, отмеченной двойной асимметрией. Чувству культурного и социально-экономического превосходства с немецкой стороны соответствовало развитое сознание державно-политического и морального превосходства с российской. К тому же по крайней мере петербургская Россия до 1914 г. сама была частью европейского мира и вела себя на Дальнем Востоке и в Средней Азии как расширяющаяся колониальная держава особого типа.

Из этой чересполосицы возникли рефлексы как фобийной защиты, так и сентиментальной симпатии, которые могли отложиться и в экпансионистских и колонизаторских проектах, и в идеях союза и слияния. Как в хорошем, так и в плохом каждая страна, народ и империя подают себя как естественный объект и дополнение собственных фантазий о величии и универсальных призваниях. «Российский комплекс» в Германии{1205}, возникший впервые не в XIX в., и комплементарный ему, возможно, еще более вирулентный «германский комплекс»{1206} в России образуют поле ментальной напряженности и лабораторию, где в ходе Первой мировой войны и после нее генерировались «тоталитарные» идеологии и энергии, в конце концов консолидировавшиеся и материализовавшиеся в большевизме и национал-социализме.

Эти особые взаимоотношения объективно можно понять. Дело в том, что и Россия, и Пруссия-Германия не были четко оформленными национальными государствами, а представляли собой открытые на все стороны «комплексы» людей и территорий, потенциалов и ресурсов, языков и культур, которые скрещивались и переплетались друг с другом многообразным, а частично почти «семейным» образом. И если мыслить в категориях мировой значимости и мировой великодержавности, взгляд как бы сам собой останавливается на том или ином конкретном «комплексе». Если бы Российская империя аннексировала или ассимилировала германский потенциал (все равно каким путем), она в самом деле стала бы «новой Америкой», воспетой в 1913 г. Александром Блоком[208].

Кроме амбиций такого дружеского или вражеского поглощения всегда существовали также фантазии на тему синтеза или даже сплавления обоих взаимодополняющих потенциалов, культур, народов или рас, что столь интенсивно происходило весьма редко, а возможно, и никогда не происходило между двумя странами или народами. Крайние проявления вражды, которые могли сгущаться до истерических комплексов страха и слабости, свидетельствовали о близости, содержавшей в себе зародыш проективного замещения и взаимопонимания. Исторически отделить одно от другого невозможно, как нельзя и дать этому количественную оценку. Даже; если эти представления никогда не могли быть реализованы ни исторически, ни политически, они все же были индикаторами особого поля энергетической напряженности между обоими комплексами, и потому их вовсе нельзя назвать незначительными или не имеющими последствий.

«Долгий путь на Запад»

Масштабно задуманный очерк общегерманской истории Генриха Августа Винклера под программным заголовком «Долгий путь на Запад» на своих обширных просторах подвергает читателя поучительной пытке. Ибо путь Германии — от истоков рейха и нации около 800 или 962 г. вплоть до гибели Веймарской республики в 1933 г. (и уж вполне естественно, вплоть до гибели Третьего рейха в 1945 г.) — пролегал, казалось бы, скорее в сторону от «Запада», чем наоборот{1207}.

Надо сказать, что Винклер использует понятие «Запад» не столько в смысле старых географо-культурно-исторических образов мира («страна восхода» и «страна заката», «ориент» и «окцидент»), но скорее нормативно, в смысле современных наций и государств, индивидуальных гражданских прав и социальных репрезентаций. Речь для него идет о глубоко укорененном, постоянно заново формулируемом внутреннем противопоставлении Германии «Западу», т. е. об истории немецких «особых путей» и «отставаний», которые лишь в 1990 г., после счастливой ликвидации «германского вопроса», закончились как европейская проблема. То, что Россия и «Восток» в этой широкой исторической панораме ведут довольно эфемерное существование, не случайно. А богато оркестрованное изложение Винклера могло бы выиграть в глубине, резкости и убедительности благодаря включению этой контрперспективы. Ибо в периоды мировых войн XX столетия достигла пика и закончилась многовековая история взаимовосприятий и взаимоотношений между немцами и русскими, которые всегда были эквивалентом спора Германии с «Западом».

Таким образом, каждый из «трех базисных фактов», наложивших, по мнению Винклера, свой отпечаток на немецкую историю, имеет специфическое отношение к России и к «Востоку». Его повествование начинается со следующей фразы: «В начале был рейх». Все, что отделяло германскую историю от западноевропейской, ведет свое происхождение от этого самовольного translatio imperii[209] из римской во франкский или германский рейх{1208}. Но, надо добавить, многое из того, что связывало германскую историю с российской, также находило в этом долговременную основу. Уже Киевская Русь X в. может рассматриваться как Восточно-Римская империя русской нации и сознательная параллель к Западно-Римской империи германской нации{1209}. И как только Московское царство после татарского нашествия снова восстановило в XV–XVI вв. Русскую империю, оно возобновило свое притязание быть «Третьим Римом».

Второй основной факт германской истории — лютеровская Реформация XVI в. — вылилась в новое отделение от Запада, причем сразу в двух отношениях: из-за отрыва протестантской Германии от «Рима», а также из-за противоположности западному, принятому в национальных государствах, кальвинизму. Лютеранство с его элементами цезарепапизма владетельных князей предстает чуть ли не «ветвью восточно-христианского вероучения, выросшего как протест против западной религиозной реформы», так что Германия в результате Реформации в целом сделалась «восточнее», что и констатирует Винклер (опираясь на работы Франца Боркенау){1210}.

Однако нельзя сказать, что то была эволюция исключительно в области истории религий и истории духа, это явление затронуло также констелляцию держав. В тех же самых католических памфлетах, в которых осуждалась «ересь» реформатов и лютеран, Россия — как «Скифия или Сарматия» — была изгнана из «Европы», понимавшейся как католически-западная, обратно в Азию{1211}. Если Польско-Литовская империя брала на себя роль antemurale christianitates[210] против москалей и турок, протестантская Германия на исходе религиозных и гражданских войн XVI–XVII столетий возобновила возникшие в ходе восточной колонизации благодаря Ганзе и балтийским рыцарским орденам связи с Россией. Вместо товаров распавшаяся на три сотни малых государств Германия экспортировала людей и профессиональные знания любого рода, пока в XIX столетии эмиграция в Америку, на «дикий Запад», не превзошла поток переселенцев в Россию.

Российская империя, модернизированная Петром Великим (который сам имел черты скрытого протестанта) «прусскими» методами, создала себе в Санкт-Петербурге столицу с немецким названием почти на экстерриториальной точке своей северо-западной окраины. Проект «окна в Европу» питался прежде всего идеей аннексировать материально и посредством династических связей части «германского комплекса» в центре Европы — с помощью систематической политики браков, личных связей и внешней политики — через распадавшуюся Польскую империю и разгромленную Шведскую империю.

И наоборот, неслучайно, что петровский проект с энтузиазмом встретили именно немецкие деятели Просвещения, увидевшие в нем потенциальный идеальный образ «просвещенной монархии», действующей в крупных масштабах, какой в Германии не было и не могло возникнуть в обозримом будущем{1212}. Набросанный Лейбницем план создания Петербургской академии наук, которой предстояло стать ядром великой реформы империи, уже носил в себе черты централизованной планирующей и проектирующей администрации, во главе которой ее автор охотно встал бы и сам{1213}. В «Преображенной России» Фридриха Кристиана Вебера (1721) петровская империя была одновременно предопределенным судьбой оплотом наук, которые — как выразился Петр, сославшись на Лейбница, — пришли «на своем пути из Греции, Италии и Германии к нам», т. е. в Россию. Этот образ translatio artii et sapientiae[211] передает как русское упование на будущее, так и германскую культурную миссию{1214}.

Действительно, российские немцы, остзейские (балтийские) немцы, а также колонисты на юге России стали привилегированным меньшинством империи, которое не только доминировало в центральных сферах царской администрации, в финансовой системе, в офицерском корпусе и полиции, но и заняло определенное место в российской буржуазии. Нельзя забывать и немецкий отпечаток, лежавший на придворном обществе и царском доме. На взгляд большой части российского общества это выглядело по меньшей мере так, будто немцы стали чем-то вроде «второй государственной нации» империи, если даже не первой{1215}. Этим периодически возвращавшимся кошмаром иностранного засилья в своей стране была отмечена длинная цепь российских бунтарских движений, от крестьянских войн XVII–XVIII столетий вплоть до свержения династии Романовых в 1917 г., до восстаний против большевистского режима, которые закончились лишь в 1921 году.

Это приводит к третьему упомянутому Винклером основному факту германской истории: к противостоянию Австрии и Пруссии, которые своим гегемониальным положением внутри Германии были обязаны их колониальному или имперскому расширению в направлении внегерманских, преимущественно славянских территорий на востоке Европы. Если Австрия истощила себя в роли «римского» императора, в своем контрреформационном рвении, в своих перенапряженных династических интересах и в своей внутренней разнородности, то взлет военного и административного государства Пруссии до «самой малой великой державы Европы» был немыслим без связи с Россией. В результате участия в последовательных разделах Польши эта связь приобрела почти что экзистенциальный характер. И как бы отрицательно Фридрих II ни высказывался о России (однако едва ли более мизантропично, чем о немцах), он решительно формулировал свою доктрину, продиктованную травмой Семилетней войны и «чуда ее спасительного исхода»: согласно этой доктрине, Россия является «самым естественным союзником Пруссии»{1216}. След этой традиции протянулся через политику перестраховки Бисмарка вплоть до времен договора в Рапалло и даже не раз упоминался при заключении пакта Молотова — Риббентропа в 1939 году.

Проекции и задачи

Эти ключевые факты германской истории позволяют обрисовать «российский комплекс» в Германии — и соответствующий ему «германский комплекс» в России — с XVII–XVIII вплоть до XIX–XX столетий в его основных чертах и колебаниях как своеобразную longue duree. При этом речь идет не столько о том, являются ли «образы» других, которые запечатлеваются в сознании людей, благожелательными или враждебными, позитивными или негативными, сколько о специфической интенсивности, с которой в этих взаимных соотнесениях два переплетенных друг с другом «имперских народа», две «культурные нации» раздували образы самих себя и обобщали свои мировоззрения.

Еще немного, и «Россию» — в процессе самообразования современных наций — можно было бы считать немецким изобретением. Во всяком случае, существовала целая плеяда немецких ученых мужей, самым блестящим образом представленная в лице историка Августа-Людвига фон Шлёцера, которые в конце XVIII в., будучи членами петербургской «Академии наук», предприняли первые попытки написания связной национальной истории России, вдохновляясь немецко-российским имперским патриотизмом, не знавшим конфликтов между лояльностями по отношению к своим государствам. В них Россия изображалась как блестящий пример основания государств «варягами» (норманнами){1217} — тезис, который вполне отвечал собственному образу Романовых, но которому через сто лет предстояло сыграть центральную роль во «всегерманской» пропаганде и сделаться ключевым тезисом в гитлеровской книге «Моя борьба».

На противоположном полюсе к самым знаменитым сторонникам этого тезиса относились также отцы-основатели «научного социализма» — Карл Маркс и Фридрих Энгельс, которые сделались фанатическими поборниками одной из традиций «предмарта» и русофобии, питавшейся революционными событиями 1848 г. (что позднее пытались тщательно скрыть советские издатели их произведений){1218}. Их насильственная попытка обратить дикую ненависть к французам эпохи освободительных антинаполеоновских войн в духе Фихте или Арндта против российской царской империи как переделанного в монгольском духе государства-завоевателя и якобы защитника всех реакционных сил Европы, уже довольно рано приобрела фантастические размеры революционного крестового похода «Запада против Востока, цивилизации против варварства, республики против аристократии», войны, в которой революционная Германия «возмужает, в которой она победит собственных автократов… и, освобождая извне, освободится внутри»{1219}.

После поражения в 1848–1849 гг. эта перспектива расширилась до ожидания будущей мировой войны против «панславизма», в которой «с лица земли исчезнут не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы», и прежде всего мелкие славянские «обломки и отбросы народов» Центральной и Восточной Европы, от чехов до хорватов{1220}. К «панславистам» Маркс и Энгельс вскоре отнесли и своих российских собратьев в лондонской и брюссельской эмигрантских общинах революционеров 1848 г. и соратников в первых международных ассоциациях рабочих — в первую очередь Александра Герцена и Михаила Бакунина, которые после 1848 г., часто в форме настоящего экзистенциального обращения (как у Достоевского), переходили в славянофильство{1221}.

Это славянофильство имело, в свою очередь, источником самовозвеличивание немецкого философского идеализма (от Гердера, Гегеля и Фихте до Шеллинга), который нашел весьма значительный отклик в молодой русской интеллигенции того века. Герцен и Бакунин в своей молодости также пребывали полностью в плену немецкой философии и литературы. Тем в большей степени их идеология «славянского» превосходства должна была теперь померяться силами с немцами. В постоянной антитезе к нарождавшемуся марксизму они видели теперь в «пангерманизме» смертельного врага всех движений социальной эмансипации, а за фигурой канцлера Бисмарка — уже его «конкурента и завистника», Карла Маркса, а также «вождей социал-демократической партии Германии»{1222}.

Становившиеся все более ядовитыми споры свидетельствовали еще и об интимной доверительности и потому порождали парадоксальные скачки. Если «научный социализм» Маркса и Энгельса исходил исключительно из ощущения, что немцы породили «самое теоретически обоснованное», а потому самое передовое рабочее движение, то начиная с 1860-х гг. и окончательно — после подавления Парижской коммуны в 1871 г. их ожидания мировой революции все в большей степени связывались с Россией. Совершенно преувеличенная роль, приписываемая ими царской России как господствующей державе и защитнице всех реакционных стран Европы, должна была (в доказательстве от противного) возвысить все ферменты политического, социального и даже революционного развития в восточной империи до высшего исторического значения. Таким образом, из их русофобских чувств против их воли постепенно возникала известная склонность.

Маркс все глубже погружался в чтение произведений романтико-консервативного германофила барона Гакстгаузена, который в 1840-х гг. предпринял попытку эмпирически доказать утверждение славянофилов о продолжающемся существовании «демократически-органической общины» в России как противоположности «атомистически-демократическому обществу» Западной Европы{1223}. Для своей работы по опровержению ключевого тезиса славянофилов, согласно которому русские являются самым «общественным» народом в настоящее время, Маркс даже начал на склоне лет учить русский язык. В томе его главного труда «Капитал» о категории «земельной ренты» эта тема должна была рассматриваться на примере России, подобно тому как на примере Англии он продемонстрировал развитие промышленного капитализма. После смерти своего соратника Энгельс с неудовольствием констатировал, что, если бы Маркс оставил в покое «россику», он, по крайней мере, завершил бы первые три тома «Капитала»{1224}.

Это подводит к последней и самой важной главе длительных германо-российских отношений и взаимопереплетений: главе о проникновении и усвоении «марксизма» в России. Как отмечал при жизни с некоторым раздражением Маркс, его «Капитал» был впервые переведен на иностранный язык в России, за несколько лет до выхода в свет французского и английского переводов. Именно в России его философия истории и социальный анализ превратились в «учение», еще до того, как в Германии заговорили о «марксизме» в строгом смысле слова. Обоим отцам-основателям «научного социализма» очень скоро стало ясно, что буквалистская догматика молодых российских «марксистов» в действительности была освоением учения Маркса в собственных целях — либо для того, чтобы сконструировать последовательность ступеней общественного развития и обосновать реформистскую практику, либо, наоборот, чтобы легитимировать практику радикального революционного волюнтаризма и деспотизма. Так или иначе, но в этом таилась опасность всемирно-исторической конкуренции.

Ибо если именно в Германии, где капиталистической способ производства и «половинчатая политическая свобода» имели «значительно более запоздалое происхождение», чем в Англии или Франции, все же стала возможной «наиболее развитая или самая сознательная рабочая партия в мире», что в 1884 г. отмечала Вера Засулич, то и подавно этого можно было ожидать от становящейся российской социал-демократии{1225}. То есть последние будут первыми. И Ленин открыто провозгласил в 1905 г.: «История поставила теперь перед нами ближайшую задачу, которая является наиболее революционной из всех ближайших задач пролетариата какой бы то ни было другой страны. Осуществление этой задачи, разрушение самого могучего оплота не только европейской, но также… и азиатской реакции сделало бы русский пролетариат авангардом международного революционного пролетариата»{1226}.

Исходя из идеи предстоящего translatio revolutionis[212] (Г. А. Винклер) Ленин мог без опасений внести в свои расчеты обновленную Энгельсом в 1890-е гг. концепцию «войны с российским царизмом не на жизнь, а на смерть», как он это и сделал в 1914 г. Фиксации на немецком марксизме были ведь не чисто доктринерского или конъюнктурного характера, но включали в свои расчеты Германию как дарованный самой историей инертной России дополнительный «комплекс» теории, организации и техники, с чьей помощью российский пролетариат только и смог бы выполнить свою роль исторического авангарда{1227}. Как сказал Ленин в 1919 г., обеим странам и обоим народам, как «двум цыплятам» под одной скорлупой мирового империализма, суждено разбить эту скорлупу и на оси Москва — Берлин понести факел социалистической революции на запад и на восток.

Разрыв на духовной карте XX века

Если нарисованный в этой книге образ взаимоотношений Германии и России получается более светлым и дружественным, чем другой, прочно укоренившийся образ, в котором доминируют мрачные элементы страха, ненависти и презрения, то это связано с историей возникновения книги в рамках основанного Львом Копелевым в 1983 г. монументального проекта «Западно-восточных отражений».

Действительно, первичной целью Копелева была реконструкция всей гущи и полноты обоюдных культурных отношений со всеми их продуктивными напряжениями и взаимными заимствованиями. Выросший в Киеве Копелев сохранял ощущение того исчезнувшего «вчерашнего мира» до 1914 г., где немецкий язык был lingua franca центральноевропейского культурного мира, широким радиусом простиравшегося от Амстердама и Страсбурга через Триест, Вену, Будапешт, Прагу, Львов и Киев до Петербурга и Москвы, — и играл среди еврейской городской буржуазии и интеллигенции, выходцем из которой он сам был, значительную, а во многих отношениях определяющую роль.

Этот мир все еще ощущался в «годы учения коммуниста» (1920-е — начало 1930-х гг.), слившись теперь с фантастическими прожектами мировой социалистической революции в союзе с Германией, по большей части уже заменившими реальные отношения. И это старое культурное родство еще осознавалось им весной 1945 г., когда он в качестве боевого офицера-пропагандиста Красной армии впервые ступил в Восточной Пруссии на немецкую землю и понял, что идеальная связь, которая сохранялась в антифашистской агитации по меньшей мере как вера в «другую Германию», безвозвратно разорвана, а его боевыми друзьями овладела зоологическая ненависть к немцам.

Можно назвать историческим моментом большой выразительной силы тот миг, когда с плеч германиста Льва Копелева сорвали погоны советского майора за «сочувствие к врагу», хотя его действия против мародеров и насильников были направлены как раз на поддержание собственной боевой морали и чести{1228}. Его арест и заключение в лагере, где он встретил осужденного за похожее «преступление» русского националиста капитана Александра Солженицына, знаменует необратимый разрыв на духовной карте XX в. Одним из движущих жизненных мотивов Копелева, ставшим после насильственного лишения советского гражданства стимулом для его последнего большого рабочего проекта, было стремление залечить этот разрыв или, по крайней мере, более или менее залатать его.

В совместно изданном нами сборнике «Германия и русская революция» напечатана состоявшаяся за год до его смерти долгая исследовательская беседа, в которой мы обсуждали вопрос о том, в какой мере частично заимствованное у Гёте ключевое понятие «германо-российского родства душ»[213] у Томаса Манна, встречающееся в «Рассуждениях аполитичного» (1917–1918), идеально выражает именно проблематичные стороны этого взаимного очарования{1229}. Но речь не шла и не идет о том, чтобы раскрывать либо одну, либо другую сторону этой двойственности. Нужно только постоянно помнить о ней. Представление о культурном богатстве, возникшем в этом поле отношений и напряжений, ценно само по себе. А глубину исторических проникновений можно измерить лишь по высоте уже достигнутого.

Однако в этой немецко-российской истории, как и в тесно связанной с ней истории коммунизма XX столетия, меня особо занимает вопрос о том, каким образом самые добрые мотивы могут обращаться в свою абсолютную противоположность. Дорога в ад, как утверждает народная мудрость, вымощена благими намерениями. Вот и по этой причине я в данной книге рассматривал проблемную историю отношений обеих стран в период мировых войн, опираясь на свидетельства такой вполне симпатичной, скорее даже нетипичной и все же показательной фигуры, как Альфонс Паке. Мне казалось, и кажется до сих пор, довольно беспомощным, почти тавтологическим приемом объяснять «приказ о комиссарах» антибольшевизмом, Генеральный план «Ост» — русофобией, а истребление евреев — антисемитизмом, подобно тому как дядюшка Брезиг[214] из романа Фрица Рейтера объяснял распространенную людскую нищету всеобщей бедностью.

Идеологии, если следовать эвристическому тезису Гельмута Флейшера, не предлагают какого бы то ни было объяснения, но сами являются тем, что нуждается в объяснении{1230}. Они питаются из конкретных живых источников интересов и амбиций, суждений и предрассудков, аффектов и фобий. И часто к ним прибегают только для того, чтобы прикрыть и легитимировать решения или действия, продиктованные совершенно иными мотивами, зачастую не осознаваемыми самими акторами.

Пути к катастрофе

В конечном счете описанное здесь вирулентное течение аффектированной немецкой ориентации на Восток предлагает только другую, менее прямолинейную модель пути к катастрофе. Так, это течение было повсюду лишь оборотной стороной обостренного отмежевания Германии от Запада в эпоху германской «мировой политики» начиная с 1900 г. Во время Первой мировой войны оно предоставляло — пожалуй, с большей эффективностью, чем русофобские позиции идеологов из прибалтийских немцев, — сентиментальную подкладку для германских стратегий разложения и революционизирования Российской империи. В период Веймарской республики оно проявило себя как важный элемент бесплодного перегрева германской внешней и ревизионистской политики и способствовало длительному разжиганию имперских фантазий по ту и по эту сторону границы. А поскольку все ожидания германо-российского объединения почти всегда заканчивались разочарованием, оно порождало другой фермент «немецкой истерии» (если воспользоваться меткой характеристикой, данной Иштваном Бибо{1231}).

Идеи обращения к Востоку и к «новой России» можно было встретить не только у борцов за советскую Германию или в среде колеблющихся левых интеллектуалов и «салонных большевиков», они кружили головы и представителям национал-радикальных и германо-фёлькишских правых. В определенном смысле они составляли основу для идей Гитлера о новом «походе германцев» в якобы захваченную евреями, лишенную своего индогерманского господствующего слоя, обреченную на гибель Советскую Россию и благодаря своему иллюзорному характеру даже придавали им видимость высшего реализма.

Однако едва ли исконная притягательная сила футуристических планов из «Моей борьбы» была той силой, которая вынесла к власти национал-социалистов в кризисные времена после 1930 г., как не был ею и острый страх буржуазной среды перед большевизмом (хотя такой страх и существовал). Основная политическая ситуация этих лет определялась в первую очередь совершенно иным, чуть ли не противоположным ментальным состоянием. По словам Штефана Бройера: «Страхом был охвачен не класс, а масса, безликая колеблющаяся масса, напуганная ассоциативными связями между распадом, разложением и фрагментацией»{1232}. Из-за либерализма, если воспользоваться известным выражением Мёллера ван ден Брука, не просто «погибали народы», он чуть ли не грозил «самоуничтожением человечества»{1233}. Борьба, таким образом, велась против самого Веймарского государства, которое в глазах его радикальных критиков являлось не чем иным, как «государством “исполнения”, детищем Версальского мира, имевшего целью илотизацию Германии». Да, эта республика представляла собой «плацдарм врага, чужеземную территорию на родной земле, продолжение войны против немецкого народа»{1234}.

Чем дальше Веймарская Германия продвигалась по пути материальной и культурной «вестернизации», становясь интегральным элементом буржуазно-капиталистического мирового и экономического порядка, тем с большим фундаментализмом формировалось противодействие такому развитию. Ожесточеннее, чем все конкретные политические и экономические конфликты с державами-победительницами, были культурные антипатии, направленные против космополитичного Берлина и якобы оттуда исходившей, пропитывавшей всю культурную жизнь, коммерциализирующей и американизирующей массовой культуры. При этом яростное неприятие «асфальтовой литературы без корней» и «еврейского жульничества» в кино, театре или музыке оказывалось борьбой против подлинной популярности, которую завоевала эта якобы «инородная» массовая культура, черпавшая в действительности из самых исконных источников и ресурсов немецкого общества. Не иначе обстояло дело и с развитием современных средств информации или наук. Тайна успеха национал-социалистов заключалась в разжигании враждебности при одновременной «ариизации» и присвоении отвергавшихся ими популярной культуры, средств массовой информации и ресурсов знаний.

Действительно, «борьба за современность» (как назвал ее Гунтер Май) наложила печать на всю эпоху. Туманный «культурпессимизм» начала XX столетия, пройдя через тотальную машину Первой мировой войны, приобрел черты абсолютной идеологической системы, которая взялась тем или иным образом насильственно обуздать общественные противоречия{1235}. Тоталитарные проекты той эпохи были в какой-то мере «реакциями» в широком смысле слова на подлинный переворот XX в., который вошел в историю под названиями «World Revolution of Westernization»[215] или «атлантическая революция»{1236}. В этом смысле немецкий национализм и национал-социализм, так же как итальянский фашизм и российский большевизм, можно обозначить и с помощью недавно введенного в обиход Яном Бурумой и Авишаем Маргалитом сомнительного контрпонятия к «ориентализму» — как конкретные формы «окцидентализма»{1237}.

Сирены из Москвы

«Вероломное нападение» Гитлера (слова Молотова) на народы Советского Союза не могло не побудить Сталина провозгласить «Великую Отечественную войну». Формы ведения боевых действий, в которых человеческая жизнь ни во что не ставилась, — и при отступлении, и в наступлении — были во многом точным отображением германской практики ведения боев и оккупации, подобно тому как призывы к «уничтожению фашистских зверей» и лозунг Эренбурга «убей немца» — прямым повторением немецкой пропаганды ненависти к «еврейскому большевизму» и «славянским недочеловекам».

И здесь, и там идеологические формулы выполняли прежде всего функцию «высвобождения» деструктивных импульсов любого рода. Когда советские солдаты вступили на немецкую территорию, они уже пребывали в исключительном психическом состоянии, которое порождалось не только видом опустошенных и обезлюдевших сел и городов, но и тем, что военные действия собственной армии требовали от них постоянного физического и психологического напряжения и выносливости, такой нагрузки не приходилось еще выносить солдатам в битвах XX в.{1238} Шанс продержаться хотя бы год был исчезающе мал. Из почти 35 млн. мобилизованных в Красную армию рекрутов и гражданских лиц, мужчин и женщин, более 80% погибли или умерли, были ранены или попали в плен. Для рядовых красноармейцев (в отличие от солдат вермахта) не существовало системы периодических отпусков для поездки на родину, как не было и других периодов для отдыха. Единственной компенсацией служили пьянки, грабежи и изнасилования — Сталин не только был информирован о них, но и определенно их одобрял{1239}.

В парадоксальном несоответствии с этим шовинистическим разжиганием всех национальных чувств против «немцев» старая идея германо-российского союза все еще играла для Сталина роль преемственной линии и побочной политики, параллельной к политике, проводившейся в отношениях с западной антифашистской военной коалицией, чьи внутренние противоречия были очевидны. На этой побочной линии советской политики осуществлялись поразительно успешное основание выступавшего под черно-бело-красным имперским знаменем Национального комитета «Свободная Германия» и дополняющего его Союза немецких офицеров в советских лагерях для военнопленных или смена планов полного «расчленения» (dismemberment) Германии в Тегеране и Ялте на открытую возможность воссоздания рейха в Потсдаме. Старая фраза Сталина, которую теперь часто цитируют, — «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ, немецкое государство остается» — на фоне призрака «плана Моргентау»[216] западных союзников в момент немецкого краха могла многим показаться последним спасительным якорем.

То же относится и к развивавшейся в ходе «холодной войны» неовеймарской культурной политике советской оккупационной администрации под руководством архипатриота Иоганнеса Бехера, основанию «Германской Демократической Республики» с ее притязанием на подчеркнуто общегерманское представительство в противовес «Боннской раскольничьей республике»; наконец, предложения о статусе нейтральной страны и воссоединении, сделанные в сталинских нотах 1952 г. и сопровождающая их национально-революционная освободительная риторика КПГ и СНМ (FDJ) следовали воскрешенной идейной линии формальной или неформальной оси Берлин — Москва, которая должна была быть направлена — как прежде против «Версаля» — против «атлантического» альянса и мирового порядка, где доминировали западные державы-победительницы и прежде всего США. Еще в 1952 г. в своей последней работе «Экономические проблемы социализма» Сталин подтвердил свое закономерное предсказание, что побежденные страны — Германия (Западная) и Япония не будут долго «влачить жалкое существование под сапогом американского империализма», а попытаются «вновь подняться на ноги, сломить “режим” США»{1240}.

Дрейф на Запад

Эта политика ревизионизма, в очередной раз поддержанная советской стороной, под предлогом отсутствия мирного договора нашла поначалу еще вполне солидных партнеров по обеим сторонам границы — это были коммунисты и желающие аншлюса социал-демократы КПГ и СЕПГ, буржуазные партии антифашистско-демократического блока и офицерские кадры Национальной народной армии ГДР, группы левых и правых нейтралистов в ФРГ, а также известные перебежчики вроде экс-рейхсканцлера Вирта, автогонщика Браухича или бывших генералов вермахта вроде Зейдлица или Паулюса. Сможет ли ГДР закрепиться как «стража на Эльбе»[217] (выражение Вильгельма Пика) со столицей в Берлине или утвердится якобы полностью неисторичное и безликое временное образование — рейнская Боннская республика, нельзя было считать уже per se[218] делом решенным (несмотря на план Маршалла и раннее процветание). Даже восстание 17 июня 1952 г. вызвало в Федеративной Республике и в странах западных союзников больше страха, чем энтузиазма, быстро пошедшего на спад, несмотря на пролетарскую форму восстания и его спонтанное расширение, когда на улицах появились советские танки.

Тем не менее 1949, 1953, 1956 и 1961 гг. обозначили постепенный поворот, который казался неудержимым дрейфом в сторону Запада — в форме непрекращавшегося потока беглецов с востока, но также и в форме растущей аккультурации граждан ФРГ к ярко сияющему всеми красками христианско-европейскому и одновременно сильно американизированному жизненному миру 1950-х и 1960-х гг. Эта ментальная и повседневно-бытовая эволюция образовала прочную основу для постоянно растущего демократического большинства, поддерживавшего аденауэровскую политику интеграции в западный мир, которая после установления дипломатических отношений с Москвой (1955) и прочного вхождения в ЕЭС и НАТО едва ли в принципе ставилась под вопрос.

Самое вирулентное контртечение возникло в 1958 г. и усилилось после строительства берлинской стены (1961), оно захватило часть молодых «левых интеллектуалов». Хотя их недовольство политическим увековечением раскола Германии и Европы и вылилось в 1965 г. еще раз в предвыборную кампанию Вилли Брандта, однако после нового поражения на выборах и образования «большой коалиции» это движение пополнило ряды быстро растущей бродильной массы молодежных движений в ходе волнений 1967–1968 годов.

Эта новая внепарламентская оппозиция неслучайно исходила из прифронтового города Западный Берлин, где молодые перебежчики из Восточной Германии и уклоняющиеся от военной службы молодые люди из Западной Германии образовали свою социальную среду. В конечном счете эти Новые левые в своем сектантском эгоцентризме не смогли выработать никакой солидной политической альтернативы, что однозначно подтверждается разработанными Руди Дучке после спровоцировавших дальнейшие беспорядки событий 2 июня 1967 г.[219] сценариями «захвата власти» для образования Западноберлинской советской республики. Ни фантазии о западноберлинском молодежном восстании, ни идеальная конструкция «третьего мира» с Китаем, Кубой, Вьетнамом или Югославией как ее сторонниками не сделали реальными эти попытки вырваться из мирового порядка, в котором доминировали сверхдержавы США и СССР.

В конце концов, позитивно или негативно, сознательно или неосознанно, бунтовщики 1968 г. также соучаствовали — вопреки их мнимо «восточным» идеологиям и склонностям — в подлинно эпохальном событии этих первых двух-трех послевоенных десятилетий: в коротком «пути на Запад», который за эти годы уже выбрало большинство западных немцев и, как неожиданно оказалось в 1989 г., — также большинство восточных немцев.

Разрушение «российского комплекса»

В то время как начиная с 1970 г. с западногерманской стороны молодежная энергия, направленная на изменения, нередко вливалась в «новую восточную политику» и социально-либеральную политику правительства Брандта — Шееля, СЕПГ снова проявила органическую неспособность реагировать на независимые массовые движения (даже если они играли на руку ее собственным идеологическим системам) иначе, чем паническим недоверием или прозрачными предложениями признать себя недееспособными.

Параллельно с этим решалась задача общегерманской риторики, опирающейся на импровизированное создание собственного социалистического народа государства ГДР. Пойти на подлинную разрядку и открытость или даже на широкомасштабное сотрудничество, о чем постоянно договаривались в эру Брандта и Шмидта ФРГ, Советский Союз и ГДР, закоснелые режимы в Москве и Восточном Берлине не были в состоянии, в этом они отличались даже от молодого Советского Союза в эпоху Рапалло.

Тем более близорукой оказывалась «реально-политическая» готовность боннских политиков разрядки 1970-х и 1980-х гг. перед лицом правозащитных движений в Польше, ЧССР и ГДР занять позицию второстепенной державы-гаранта существующего положения, что иногда доходило даже до признания доктрины Брежнева (т. е. права Советского Союза на вооруженную интервенцию в пределах собственной сферы власти){1241}.

Еще более сомнительными были порывы «движения за мир» и широкой общественности, занимавшихся демонизацией президента США Рейгана и его политики наступательного «довооружения». Химерические сценарии блицкрига, якобы разрабатывавшиеся Пентагоном, казались многим, возможно большинству жителей ФРГ, «реальнее», чем ведущиеся без наблюдения западных телевизионных журналистов гражданские войны в Афганистане, Вьетнаме, Камбодже, Анголе или Эфиопии, где «социалистический лагерь» ценой сотен тысяч человеческих жизней достиг своего максимального, но обманчивого расширения. В этом отношении последнее социал-либеральное правительство Шмидта — Геншера и первое христианско-либеральное правительство Коля — Геншера вынуждены были действовать, находясь в позиции меньшинства.

Вступление в должность Михаила Горбачева в середине 1980-х гг., казалось, счастливым образом снимало эту дилемму: советское руководство самостоятельно вступило на путь к открытости и разрядке. В немецкой «горбимании» тех лет можно видеть последнее далекое эхо прежнего «российского комплекса» в его более дружеских проявлениях. Лавровые венки, которыми увенчивался в немецких речах последний генеральный секретарь КПСС, могли иногда вызвать в памяти оды, которые немецкие писатели вроде молодого Гердера некогда посвящали царице Екатерине II, или даже оды Сталину, написанные Бехером или Хермлином. В фигуре Михаила Горбачева романтически воскрес архаический образ «доброго правителя» и даже «правителя, дарующего мир во всем мире»{1242}.

Фридрих Вильгельм Кристиане, спикер банка «Дойче банк», рассказывая в журнале «Шпигель» о международном форуме «За безъядерный мир, за выживание человечества» в Москве в 1987 г., сообщил, что Горбачев стремится к «новой нравственности» в отношениях между народами и государствами и воплощает ее{1243}. Телеведущий и светский теолог Франц Альт засвидетельствовал, что с Горбачевым на «сцену мировой политики» возвратился дух Нагорной проповеди и «видение Иисуса о братстве и божьем сыновстве всех людей»{1244}. А эмигрировавший на Запад восточногерманский диссидент и экофундаменталист Рудольф Баро прямо назвал Горбачева своим «принцепсом», которого он давно ждал и который наконец-то теперь явился: «Он использует опробованную тиранию, упраздняя ее, чтобы… восстановить изначальную идею, изначальный священный порядок»{1245}.

Этот хор немецких голосов, который сегодня кажется скорее забавным, как и многие прежние всемирно-политические задачи, возлагавшиеся на Россию в области мировой политики, стал возможным из-за благодушной недооценки всех реальных трудностей и препятствий, в которых Горбачев давно увяз со своими планами «перестройки», просвещенно-автократического перестраивания безбожно перегруженного советского государственного молоха. Важной роли последнего генерального секретаря КПСС как редкого в истории «героя отступления» (по выражению Г. М. Энценсберге-ра{1246}) это, впрочем, нисколько не умаляет. А немецкая «горбимания» во время эпохального поворота с 1989 по 1992 г., когда советская империя вместе с падением берлинской стены как бы за одну ночь распалась в серии уникальных мирных переворотов, возможно, на короткий момент обрела реальное историческое значение, что едва ли можно сказать про прежние случаи экзальтации подобного рода.

С тех пор немцы и россияне возвратились в исторически нормальную ситуацию, которая не в последнюю очередь требует смотреть на все трезвым взглядом. Хотя Россия Ельцина и Путина спорадически еще и возбуждает немецкие фантазии, и пробуждает некоторые старые позитивные или негативные сентименты, но «мужская дружба», характерная для этих отношений при Коле и Шредере, была скорее вспомогательным средством в политической и общественной повседневности, все еще отмеченной обострениями и антипатиями. В сущности, эта «дружба» не очень отличалась от сменявшихся «стратегических партнерств», которые создавались в ставшем многополярным мире между правительствами и государственными деятелями от Азии через Европу вплоть до Америки. Для образования прочных осей и особых отношений места в нем осталось немного. Таинственного, пробуждающегося «Востока» уже не существует, да и «Запад» в том смысле, в каком формулировалось это понятие с 1917 по 1947 г., исчезает.

Послесловие

Цель настоящей книги, как уже отмечалось во вводной главе, состоит не в том, чтобы противопоставить устоявшимся истолкованиям эпохи мировых войн и революций XX в. некий предельно категорический тезис. Многозначный подзаголовок книги — «российский комплекс» — уже показывает, что здесь речь идет скорее о продуктивном усложнении, глубоком вопрошании и релятивировании привычного объяснительного стереотипа, а не о том, например, чтобы создать новый фундаментальный нарратив. Однако я убежден в том, что основательно забытая или отодвинутая в сторону история германской восточной ориентации и очарованности Россией относится к ключевым историям прошедшего столетия. Поэтому для меня было важно несколькими сильными штрихами и четкими контурами вписать ее в общую картину XX века.

Широкий спектр весьма разнородных тем, источников и проработанной литературы, пересекающиеся друг с другом^1 биографии и образцовые истории отдельных случаев, на которые опираются моя аргументация и изложение, как и вообще вид и строй этой книги, однако, связаны не только с тем, что хотелось бы в ней продемонстрировать, но и с обстоятельствами ее возникновения.

Начало ее восходит ко встречам почти двадцатилетней давности на кухне кёльнского дома Льва Копелева, где велись очень воодушевляющие разговоры и где я узнал для себя много нового. Толстовская аура, уже окутывавшая этого старого человека, затрудняла возможность пробиться к противоречиям, которые, пожалуй, и были источником его неистощимой жизненной силы. История столетия вошла буквально в его плоть и кровь, и как раз узлы германо-российских отношений — дружеских или враждебных — не давали ему покоя. Во всяком случае, он в своей личности воплощал почти все, что меня давно занимало, абсолютно по собственным мотивам.

В начале 1990-х гг. из первых случайных встреч возникли наконец многолетние рабочие отношения, важнейшим результатом которых стал совместно изданный объемистый том «Deutschland und die russische Revolution» (Mtinchen, 1998)[220] в качестве заключения, в хронологическом плане, последнего главного проекта его жизни — «Восточно-западные отражения» (ВЗО)[221]. К сожалению, Копелеву уже не довелось подержать в руках вышедшую из печати книгу. К последним текстам, которые он написал до своей смерти в июне 1997 г., относилось послесловие с лейтмотивом в заголовке — «Вопросы остаются».

Предлагаемая читателю книга в значительной мере обязана своим появлением результатам и побочным продуктам этого энциклопедического исследовательского предприятия, которое с большим профессионализмом и терпением осуществлялось самим Копелевым и его ближайшим «штабом» (в лице Мехтхильд Келлер, Дагмар Херрман и Карла-Хайнца Корна), но также и открытым вопросам и сомнениям, порожденным им.

Мою первую попытку параллельно с заключительной редакцией совместного сборника 1996–1997 гг. предложить собственное изложение по данной теме, однако, реализовать не удалось. Германское исследовательское сообщество по ходатайству Дитриха Байрау (ТюбингенСкий университет) осенью 1996 г. финансировало мне многонедельную исследовательскую поездку для работы в российских архивах, в результате которой и без того угнетающий объем материалов еще увеличился. То же самое произошло, когда я углубился во франкфуртский архив Альфонса Паке и погрузился в таинственную «серую зону» германо-большевистских контактов в ходе Первой мировой войны.

В последующие годы в центре моей публицистической деятельности оказались — наполовину вынужденно, наполовину также ради обретения дистанции — целый ряд других тем. В ходе работы меня постоянно ободрял и поддерживал Дитрих Байрау, чтобы я смог довести до состояния предварительного целостного варианта изложения наполовину готовую рукопись, которая содержала материал, грозивший ускользнуть от меня. Решающий шаг я смог, наконец, сделать зимой и весной 2001–2002 гг., поначалу в форме научной статьи под названием «Рим или Москва» на сайте Тюбингенского университета в секторе восточноевропейской и новейшей истории{1247}.

Финансовые предпосылки для этого были созданы фондом Фрица Тиссена, и без всякой бюрократии — так же как в 1993–1996 гг. при издании подготовленного совместно с Копелевым сборника. Этот же фонд предоставил в 2004 г. последний фант на заключительную редакционную подготовку книги, на сей раз по ходатайству Йорга Баберовски (университет им. Гумбольдта в Берлине), с которым я многие годы поддерживаю многообразные творческие контакты.

Окончательной редакцией для печати, наконец, я обязан уже сотрудничеству с издательством «К. X. Бек» и его главным редактором Детлефом Фелькеном, который с большим пониманием отнесся к данному проекту: это касается как самой книги, так и ее автора. Возможность представить результаты своих пространных исследований и рассуждений критическому оку читателей такого известного издательства, специализирующегося в области исторической проблематики, наполняет меня, далекого от цеха историков, особой радостью — а кроме того, еще и благодарностью, в первую очередь ко всем, кого я уже назвал.

В конце этого долгого, местами совсем не гладкого пути я чувствую себя почти как унтер Гриша из одноименного романа Арнольда Цвейга, который обязан спасением своего рода заговору своих доброжелателей. К ним я бы отнес Гельмута Флейшера: благодаря ему я установил контакт с Копелевым, он на протяжении двадцати лет сопровождал разные мои работы дружески-критическими и ободряющими замечаниями. То же самое могу сказать о Карле Шлёгеле, чей сочувствующий и аналитический взгляд на мир и историю в его великолепных книгах и в наших слишком редких дискуссиях постоянно открывал мне новые двери и придавал новые импульсы.

Помимо Дитриха Байрау, мою академическую предварительную работу «Рим или Москва» с живым интересом прочитал и обсудил и Ансельм Дёринг-Мантойфель (Тюбингенский университет). Генриетта Клингмюллер-Паке, дочь Альфонса Паке, в ходе моих исследований в архиве ее отца сделала некоторые ценные устные и письменные замечания. Оливер Пьеха неоднократно обменивался со мной сведениями, содержащимися в написанной им биографии Паке под метким названием «Всемирный немец». Маркус Венер, Александр Ватлин и Андрей Доронин в свое время оказывали мне содействие в моих московских исследованиях. От моего доброго агента Барбары Венер я получил тот экзистенциальный минимум поддержки, который и требуется свободному литератору. Наконец, решающую роль сыграло и то, что моя жена, Анна Лещинская-Кёнен, на протяжении всех этих лет не потеряла терпения и веры в меня.

Читатель моей работы все же заметит (в качестве ее недостатка или достоинства), что она создавалась вне постоянной академической рабочей и дискуссионной атмосферы. Однако имелись свои резонные причины для того, чтобы я лишь изредка участвовал в профессиональных дискуссиях и ограничился в индексах источников и литературы прямыми указаниями мест своих находок и соответствующими справками. Было бы столь же самонадеянно, сколь и бессмысленно стремиться в таком широком тематическом поле охватить и использовать всю литературу по предмету или хотя бы привести обширный библиографический список. От этого я также отказался. То же самое относится к моей обширной библиографии современной немецкой литературы о России, входящей в число первичных источников настоящей работы[222].

Франкфурт-на-Майне, июнь 2005 г.

Примечания

1

В связи с тем, что в последнее время слово «русский» в нашей стране воспринимается больше в этническом смысле — для обозначения принадлежности к русскому этносу, а не к России, переводчик для перевода немецкого слова «russisch» («русский», «российский») в основном использует слово «российский». — Прим. пер.

2

Санитарный кордон (фр.). — Прим. пер.

3

Volkisch (нем.) — народно-почвеннический, народнический, националистический. — Прим. пер.

4

«Большой длительности» (фр.). Термин введен представителем исторической школы «Анналов» Ф. Броделем, который выделял три ритма исторического времени: большую длительность структур, среднюю длительность конъюнктур и короткую длительность события. — Прим. пер.

5

Да и настоящая книга вышла, если перефразировать слова о Гоголе и молодых писателях XIX столетия, из «копелевской шинели», красноармейской и лагерной шинели, всегда невидимо накинутой на его плечи. Результатом нашего многолетнего сотрудничества был последний, еще просмотренный им том проекта. См.: Deutschland und die russische Revolution 1917—1924 / hg. G. Koenen, L. Kopelew (= West-ostliche Spiegelungen. Reihe A. Bd. 5). München, 1998. [Рус. изд.: Германия и русская революция, 1917-1924. М., 2004. — Прим. пер.]

6

В квадратных скобках слова, зачеркнутые в оригинале.

7

Это слова Ганса Херцфельда в предисловии к книжному изданию «Московских дневников» Альфонса Паке. См.: Baumgart W. Von Brest-Litovsk zur Deutschen Novemberrevolution. Aus den Tagebüchern, Briefen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman, Marz bis November 1918. Gottingen, 1971. S. 8.

8

Скрытая цитата из шутливого стихотворения Гёте «Обед в Кобленце летом 1774 г,» (Diner zu Coblenz im Sommer 1774). Полностью заключительные стихи этого произведения читаются так: «Пророк справа, пророк слева, Дитя мира посредине» (Prophete rechts, Prophete links, das Weltkind in der Mitten). Герой стихотворения сидит за обедом между витающими в облаках высоких тем философом Базедовом и евангелическим теологом Лафатером и думает лишь о кулинарных изысках. — Прим. пер.

9

Paquet A. Von November bis November. В архиве Паке имеются несколько машинописных редакций романа. Мартина Вагнер составила из различных редакций текста полное комментированное издание романа, выход которого в свет был анонсирован, но пока так и не состоялся. См.: Wagner M. Von November bis November. Ein nachgelassener Roman // «In der ganzen Welt zu Hause». Tagungsband Alfons Paquet / hg. O. M. Piecha, S. Brenner. Dusseldorf, 2003. S. 58-59.

10

«Eine Herbstfahrt durch die Mandschurei und Sibirien» — серия статей в газете «Дойче цайтунг» начиная с 29 ноября 1903 г.

11

См.: Мф 13, 33. — Прим. пер.

12

Подразумевается заложенный незадолго до этого город Дальний, о котором позднее в рукописи «От ноября до ноября» с меланхолическим энтузиазмом говорится: «Поселок, рассчитанный на миллионы европейцев, китайцев, японцев, индийцев. Торговый город для всех крупных компаний, всех пароходных линий мира. Его бульвары, дворцы со временем затмят по великолепию бульвары и дворцы Петербурга, его рациональная планировка, его просторы обещают превзойти Сан-Франциско» (л. 170).

13

Текст докладной до сих пор не обнаружен.

14

«Von der Donau zum Euphrat» — серия из шести статей в «Дюссельдорфер цайтунг», ноябрь—декабрь 1905 г. Цит. по: Paquet A. Levante. Eine Reise auf Pfaden deutscher Arbeit und Politik // NL Paquet. A 5 (без сигнатуры). BI. 51 (рукописная пагинация). Судя по папке с рукописными рассуждениями Паке, а также по вклеенным пассажам из напечатанных газетных статей, речь идет, очевидно, о рукописи книги, не дошедшей до типографии.

15

Название станции с российской стороны — Вержболово. — Прим. пер.

16

Эрнст Аббе — физик и социальный реформатор, директор завода «Цейс» и фонда «Карл Цейс» в Йене, в чью собственность затем завод и перешел.

17

Беспорядки в Европе в знак протеста против казни реакционным правительством Испании в октябре 1909 г. реформатора школьного дела и радикального демократа Франсиско Феррера принадлежат к забытым эпизодам довоенной истории. Гюстав Эрве стал зачинщиком протестных акций, используя свою газету «Социальная война» («La Guerre Sociale»), выходившую экстренными ежедневными выпусками. В Эрве (он был радикальным антимилитаристом и синдикалистом, призывавшим дезертировать из армии и провозглашавшим классовую войну) и «эрвеизме» можно увидеть параллель с Лениным и ленинизмом. Но скорее следует искать связь с Сорелем и Муссолини. Однако Эрве, как и Муссолини, после начала мировой войны сделался фанатичным шовинистом, основал протофашистскую партию и в 1940-х гг. стал опорой режима Виши. По поводу биографических и исторических расшифровок парижских сцен романа см. содержательное историко-биографическое эссе Оливера Марка Пьехи в приложении к новому изданию Романа: Paquet A. Kamerad Fleming — Ein Roman über die Ferrer-Unruhen. Frankfurt, 2004. S. 155-212.

18

Пять великих европейских держав того времени: Британия, Франция, Россия, Австрия, Пруссия. — Прим. пер.

19

Partie carrée (фр.) — увеселительная прогулка вчетвером; дуэль двух пар; обмен партнерами; любовь вчетвером. — Прим, пер.

20

Публично (лат.). — Прим. пер.

21

Русским балетом (фр.). — Прим. пер.

22

Имеется в виду революция 1905 г. в России. — Прим. пер.

23

Парадигма «имперской сверхмобилизации», многократно предлагавшаяся Гельмутом Флейшером, обозначает энергетическое поле, связывавшее Первую мировую войну с последовавшими за ней революциями, а кроме того, со Второй мировой войной в эпоху сплошных мировых войн и мировых революций. См., напр.: Fleischer H. Eine historisierende Betrachtung unseres Zeitalters // Backes U., Jesse E., Zitelmann R. Die Schatten der Vergangenheit. Impulse zur Historisierung des Nationalsozialismus. Frankfurt/M; Berlin, 1990. S. 73 fif.

24

Особенно впечатляют приводимые Ниллом Фергюсоном размеры финансовых расходов рейха на вооружение. См.: Ferguson N. Der falsche Krieg. Der Erste Weltkrieg und das 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1999. В особенности см, гл. 5 «Государственные финансы и национальная безопасность» («Offentliche Finanzen und nationale Sicherheit». S. 143-187).

25

Западноевропейская поэзия XX века. М., 1977. С. 200—201. В переводе Б. Пастернака стихотворение называется «Призрак войны». — Прим. пер.

26

Название «Апокалиптический пейзаж», данное конкретной серии картин Майднера, возникло лишь в 1918 г. Первоначально художник снабжал каждую картину достаточно характерным, кстати, названием — вроде «Гибель мира», «Патетический ландшафт с рекой», «Космический пейзаж с планетой», «Пейзаж со сгоревшим домом». См.: Eliel С. S. Die apokalyptischen Landschaften Ludwig Meidners. S. 61.

27

Томас Манн вольно излагает содержание пассажа из «Дневника писателя». Ср.: Достоевский Ф. М. Дневник писателя. 1877. Январь. Глава первая. I. Три идеи // Полн. собр. соч. Т. 25, М., 1983. С. 7—8. — Прим. пер.

28

Своему сборнику статей «Идея императора» («Der Kaisergedanke»,.. 1915) Паке предпослал следующие слова: «Едва ли найдется более достойная личность, чем Вы, Свен Хедин, кому было бы уместно посвятить книгу, которая — подобно этой — написана с прицелом в будущее». Паке и в дальнейшем отдавал должное Хедину, которого величал «мастером», — в своих статьях в газете «Франкфуртер цайтунг» в 1935, 1940 и 1943 гг.

29

Большевистские организаторы экономики, прежде всего первого призыва — такие, как Ларин и Милютин, но также и Бухарин, неоднократно явно ссылались на идеи Ратенау. См.: Carr E. H. The Bolshevik Revolution, 1917-1923. London, 1976. Bd. (I. P. 359; Kruse W. Kriegswirtschaft und Gesellschaftsvision. Walther Rathenau und die Organisierung des Kapitaiismus // Walther Rathenau, 1867-1922. Die Extreme beruhren sich / hg. H. Wilderotter. Berlin, 1993. S. 160; MichalkaW. Kriegsrohstofibewirtschaftung, Walther Rathenau und die «kommende Wirtschaft» // Der Erste Weltkrieg. S. 485-505.

30

В Великобритании также иногда говорят о «war socialism» («военном социализме»), но все же чаще в смысле солидарного объединения военных усилий и справедливого распределения тягот войны, а не в смысле более эффективной и прогрессивной модели управляемой государством плановой экономики.

31

По материалам, полученным на этом поприще, была издана, к примеру, иллюстрированная брошюра «En detachement de travail» («В трудовом отряде»; Frankfurt, 1917), призванная — по заданию занимавшейся этими вопросами секции Международного Красного Креста — продемонстрировать корректное обращение с французскими военнопленными. См.: Piecha О. М. Der Weltdeutsche. Eine politische Biographie Alfons Paquets vom Ersten Weltkrieg bis zum Ende der Weimarer Republik: Diss. Frankfurt, 2003. S. 19.

32

Мимоходом (фр.). — Прим. пер.

33

Здесь: библейское чудовище (Иов 40, 10-13). — Прим. пер.

34

Эрих Людендорф (1865-1937) в Первую мировую войну занимал пост начальника штаба Восточного фронта (с ноября 1914 г.) и 1-го генерал-квартирмейстера штаба верховного командования (с августа 1916 г.). Формально подчиняясь генералу Паулю фон Гинденбургу, он являлся фактическим командующим Восточным фронтом, а с августа 1916 г. — всеми вооруженными силами Германии. — Прим. пер.

35

Хавдала («разделение». — иврит) — бенедикция, произносимая во время вечерней молитвы на исходе субботы или праздника, а также специальная церемония «отделения» субботы (или праздника) от будней, которая сопровождается чтением краткого литургического текста и символическими действиями. Символическое отделение субботы от будней упоминается в Талмуде как один из обычаев, учрежденных мужами Великого собора. — Прим. пер.

36

В русском переводе «Трагедия унтера Гриши». — Прим. пер.

37

Специальный фонд по пропаганде и особым экспедициям Министерства иностранных дел, согласно отчету от 30 января 1918 г., израсходовал суммарно 382 млн. марок. На революционизирование России из этой суммы было потрачено 40,5 млн., т. е. лишь около десятой части общих затрат, из них 14 млн. остались невостребованными; они были израсходованы лишь в течение последующих месяцев.

38

Курт Рицлер (1882—1955; писал под псевдонимом Й. Рюдорфер) — немецкий дипломат, философ, публицист. Советник германского посольства в России в 1918 г., когда был убит посол Мирбах. — Прим. пер.

39

Запись в дневнике от 6 апреля 1917 г. (Ibid. S. 424): «Наступает отвратительное время и упадок всей культуры. Мир английско-американского фразерства. Россия обретет огромное величие и глубину».

40

Запись в дневнике от 2 ноября 1914 г. (Ibid. S. 223).

41

См. записи от 23 и 31 декабря 1914 г. (Ibid. S. 235, 237). Рицлер предлагает убить «великого князя Николая, душу сопротивления» в надежде, что Россия «будет морально сломлена».

42

Неизвестно, кто имелся в виду под «революционерами из Лодзи». Незадолго до этого Рицлер побывал в только что захваченной Лодзи для выяснения ситуации в Польше.

43

Запись Рицлера от 21 июля 1915 г. (Ibid. S, 286 f.).

44

Изменения союзнических отношений (фр.). — Прим. пер.

45

Через Русско-Азиатский банк проводилась часть трансакций между копенгагенской импортно-экспортной конторой Парвуса-Гельфанда, доверенным лицом Ленина Ганецким-Фюрстенбергом и агентом Верховного командования сухопутных войск Георгом Скларцем с их петербургскими связниками и деловыми партнерами. Членом правления Русско-Азиатского банка во время войны был старый большевик и инженер концерна «Сименс» Леонид Красин, который, возможно, представлял ключевую фигуру германско-большевистских контактов во время войны (см. ниже прим. на с. 99).

46

Т. е. сыном Г. Стиннеса. — Прим. пер.

47

Любой ценой (фр.). — Прим. пер.

48

Гибели Британии (лат.). — Прим. пер.

49

П. Н. Милюков, лидер российских либералов (кадетов), однажды в думской полемике после утверждения правительства Штюрмера заявил, что государственная измена поселилась в непосредственной близости от царского Дворца. Это было воспринято как намек на «немецкое» происхождение Штюрмера и царицы. Кстати, Милюков не был евреем. Замечание Стиннеса только показывает, насколько естественно отождествлялись иудаизм и либерализм.

50

Название журнала (die Glocke — по-немецки «колокол»), явно отсылавшее к герценовскому «Колоколу», указывало — как и вступительная статья Парвуса — на назначение журнала как органа общей стратегии переворота в центрально- и восточноевропейском пространстве от Германии до России.

51

Имеется в виду конференция заграничной секции РСДРП, проходившая с 27 февраля по 4 марта 1915 г. в Берне. На ней Ленину удалось убедить партию в правоте своей линии в вопросе о войне и мире.

52

Согласно этим данным, Кескюла считал деньги, полученные от немцев, кредитами, которые он в 1923 г. — на пике инфляции, между прочим, — действительно выплатил правительству Германского рейха!

53

Эренпрайс позднее сыграл важную роль в антисемитских представлениях о всемирном заговоре. См.: Die Zionistische Protokolle. Das Programm der internationalen Geheimregierung. Mit einem Vor- und Nachwort von Theodor Fritsch. 13. Auf 1. Leipzig, 1933. S. 3.

54

Имеются в виду хрестоматийные слова, сказанные Гёте после битвы при Вальми (1792), где войска революционной Франции одержали победу над прусскими войсками: «Здесь и отныне началась новая эпоха всемирной истории, и вы вправе говорить, что присутствовали при ее рождении» (Гёте И. В. Кампания во Франции 1792 года // Собр. соч.: В 10 т. М., 1980. Т. 9. С. 285). — Прим. пер.

55

Меньшевик Пауль Ольберг был членом основанного в марте 1917 г. межфракционного представительства Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов в Стокгольме, которое занималось подготовкой социалистических конференций и впоследствии распалось на фракции. Гутман был одним из сотрудников иностранного бюро большевиков.

56

Вацлав Боровский, польский еврей, социалист, член ленинской фракции, До войны был — как и Леонид Красин — инженером в концерне «Сименс-Шуккерт» в Берлине, а затем в Петербурге. Будучи правой рукой Красина, он во время войны работал в национализированной российской компании «Сименс», одновременно действуя в интересах большевистского подполья и поддерживая контакты с Ганецким в Копенгагене и Лениным в Цюрихе. Вместе с Красиным он, вероятно, играл ключевую роль в ленинском подпольном аппарате военных лет. После захвата власти большевиками в 1917 г. Воровский некоторое время оставался одной из центральных фигур во внешней политике Советской России. В 1923 г. он был убит одним российским эмигрантом в Лозанне.

57

В поздней редакции романа первое предложение «Кита» (Парвуса) уже сопровождается предложением послать «Йоргума» (Паке) в Петроград, чтобы там «создать новое информационное агентство». Далее говорится: «Йоргум покраснел… Сердце его забилось. Ему показалось, что он проникает в планы, роившиеся в мозгу его собеседника: колоссальные планы, сулившие вырвать его из роли молчаливого наблюдателя и ввергнуть в пучину неведомых творческих задач» (Paquet A. Von November bis November: Ms. B 1. 115).

58

История отклонения прошения о репатриации известна, однако, только из написанного Радеком некролога Гельфанду, опубликованного в «Правде» от 14 декабря 1924 г. Сам Гельфанд ни слова не говорит об этом в своих мемуарах. Версия Радека, тем не менее, правдоподобна, поскольку он даже признал posthum, что после победы большевистской революции Парвус-Гельфанд хотел выбраться из «болота» своей прежней жизни и начать новую жизнь. Паке после разговора с Парвусом записал его анекдотический рассказ: «Радек приветствовал его [Парвуса] на вокзале словами: ты мог бы теперь стать в России министром финансов» (Стокгольмский дневник, запись от 18 января 1918 г.). Судя по контексту (время и ситуация), сцена, вероятно, разыгралась после возвращения Радека из Петрограда 17 декабря. Фразу Радека тогда можно было бы по смыслу дополнить следующим образом: «Ты мог бы теперь стать в России министром финансов — если бы столь громко и публично не поставил на карту германского империализма».

59

Т. е. пережить позорное поражение; Кавдинское ущелье — место поражения римлян в 321 г. до Р. X. — Прим. пер.

60

Если видеть в Курте Рицлере стратега, стоявшего за спиной Бетман-Гольвега, как, скажем, делал это в свое время Иммануэль Гайсс, будучи сторонником Фрица Фишера (Geiss I. Kurt Riezier und der Erste Weltkrieg // Geiss I., Wendt B. J. Deutschland in der Weltpolitik des 20. Jahrhunderts. Diisseldorf, 1973. S. 398–418), то становится яснее едкая ирония графа Гарри Кесслера, написавшего о Рицлере в марте 1919 г. (когда тот возглавлял аппарат Эберта): «Постепенно до меня доходит роковая бесплодность бетмановской политики, главным представителем которой является Рицлер… Любая идея для Рицлера — всякий раз лишь повод чего-нибудь не делать… Все его мышление от природы выливается в организованное безделье, организованное бессилие, которое, соблазнительно переливаясь всеми красками, выдает себя за высочайшую мудрость. То, что Бетман годами выносил это надувательство, доказывает отсутствие у него способностей. Бисмарк или Наполеон прогнали бы Рицлера к черту после первого же доклада» (Kessler H. Tagebiicher 1918–1937. Frankfurt/M., 1961. S. 165).

61

Иронический подтекст создавался тем, что слово «совет» давалось по-русски в немецкой транслитерации — Inter-Sowjet. — Прим. пер.

62

В конце 1917 г. в немецких лагерях содержалось около 1,3 млн. военнопленных, в том числе 11 тыс. офицеров. В Австрии находился еще 1 млн. военнопленных. В 1915 г. вышла русскоязычная газета военнопленных «Русский вестник», а через некоторое время и украиноязычный «Вестник союза вызволения Украины», издававшийся «Союзом освобождения Украины». С 1916 г. начали выходить газеты военнопленных с социалистически-интернационалистической ориентацией — «На чужбине» и «Товарищ», а также брошюра «Интернационал и войны». Большевики также находили постоянные каналы для доставки своих газет в немецкие лагеря для военнопленных. Так, Ленин за долгие военные годы имел возможность переписываться с бывшим лидером большевистской фракции в Государственной думе Малиновским, который в 1914 г. попал в немецкий плен. В этих письмах Ленин настаивал на том, чтобы Малиновский начал свою «работу» и проводил «исследования». Действительно, Малиновский уже в 1916 г. смог читать лекции в германских лагерях для военнопленных и получать (как и другие пленные большевики) революционную литературу.

63

Мы не будем подробно демонстрировать эту эволюцию идей Ленина на основе его текстов 1916–1918 гг. Этот тезис, таким образом, мы не подкрепляем соответствующими примерами.

64

Задним числом (лат.). — Прим. пер.

65

Улоф Ашберг — еще одна интересная фигура в общей картине большевистско-германских контактов во время Первой мировой войны. Его кооперативный «Ниа-Банк» был домашним банком для копенгагенской торговой конторы Гельфанда и Ганецкого. Этот банк, в свою очередь, поддерживал тесные деловые связи с «Русско-Азиатским банком» Красина. После захвата масти большевиками Улоф Ашберг стал главным иностранным банкиром советской внешней торговли, находившейся под блокадой Антанты, вот почему журналисты в те годы наделяли его такими эпитетами, как «банкир Ленина» или «банкир российской революции».

66

В заголовке раздела игра слов: по-немецки фамилия Моор звучит так же, как и слово «Mohr» («мавр»), этот мавр фигурирует в ставшей поговоркой Фразе из драмы Шиллера «Заговор Фиеско в Генуе»: «Мавр сделал свое дело, мавр может уходить». — Прим. пер.

67

В ходе многолетних мучительных объяснений с советскими властями (с привлечением Ленина, Радека и Ганецкого) Моор, который жил в Москве в доме для ветеранов партии, требовал возврата занятых у него денег на сумму 45 тыс. долларов по его оценке. Он получил эти деньги в несколько приемов, постоянно подавая протесты, и уехал в Германию, где вскоре умер. Выдержки из переписки и документов цит.: Латышев А. Г. Рассекреченный Ленин. М., 1994. С. 98–114.

68

Перед кайзером, который желал выступить посредником между Верховным военным командованием и имперским правительством (стремившимся к полноценным переговорам о мире и не помышлявшим ни о каких односторонних аннексиях), Людендорф позволил себе «сорваться», он «просто бушевал», угрожая уйти вместе с Гинденбургом в отставку. Когда кайзер отказал им в этом праве, Людендорф даже заявил: «Германский народ для меня выше, чем персона кайзера». Лишь фон Бергу, новому реакционному главе кабинета, удалось отговорить кайзера от намерения тут же самому отречься от престола. (Эти сцены и цитаты с указанием источников см.: Baumgart W. Deutsche Ostpolitik. Von Brest-Litowsk bis zum Ende des Ersten Weltkrieges. Wien; Munchen, 1966. S. 18 ff.)

69

Заголовок перефразирует название поэмы Генриха Гейне «Германия. Зимняя сказка». — Прим. пер.

70

Трех свободных стран (фр.). — Прим. пер.

71

См. статью С. Булгакова «Героизм и подвижничество» в «Вехах». — Прим. пер.

72

Добрая старая Англия (англ.). — Прим. пер.

73

В оригинале вычеркнуто.

74

Видимо, речь здесь идет не о Германии в узком смысле слова, а о регионах и государствах на севере, которые были аннексированы Германией как подвластные территории или как союзники.

75

Этот слух о коммунизме (саркастически цитировавшийся уже Марксом) обошел мир в 1918–1919 гг. в форме вымышленного указа Саратовского совета рабочих депутатов. Карл Каутский также споткнулся на этом в первой редакции своего главного полемического труда «Терроризм и коммунизм». См.: Kautsky К. Terrorismus und Kommunismus. Ein Beitrag zur Naturgeschichte der Revolution. Berlin, 1921. S. 7 f.

76

Роман «От ноября до ноября», кстати, мог получить и другое название — «Война Остермана» (на первом листе папки есть заметка Паке с вариантами названий).

77

Этот замысел лежал в русле планов заселения, которые выдвигал Макс Зеринг в 1915–1916 гг. в ходе дискуссий о военных целях, по вопросу о так называемых «приграничных полосах».

78

Йозеф Карл Бенедикт фон Эйхендорф (1788–1857) — немецкий поэт и писатель, представитель романтизма. — Прим. пер.

79

В XIX в. домашние календари и лубки рекомендовались Академией наук как средство начального народного просвещения в России. Издательство Сытина в 1870–1880-х гг. начало выпускать лубки и календари в современном виде и дешевыми массовыми тиражами. Плакаты, листовки и стенгазеты агентства РОСТА, организованного Маяковским и другими художниками по заданию советского правительства, по стилю и языку напоминали традиционный народный лубок.

80

Меморандум Гельфанда (см. прим. 13). Неясно, в каком объеме были переданы деньги на этот проект. Шарлау и Цеман ошибочно исходят из того, что предоставленные Рёдерном 17 июня 1918 г. 40 млн. марок в основном предполагалось использовать для этой цели (Scharlau W., Zeman Z. В. Freibeuter der Revolution. Parvus-Helphand — Eine politische Biographie. Köln, 1964. S. 311). Но фактически, как говорилось выше, они были отпущены по согласованию с Мирбахом. Первый транш на сумму в 3 млн. был переведен в июле через «Дойче банк» «на счет главной германской комиссии» лично Рицлеру в Москве (РА-АА. Deutschland Nr. 131. Geh. Bd. 19, unnumeriert. Dok. А 29400). Все же последовательная нумерация документов позволяет предположить, что по крайней мере часть суммы действительно предназначалась для этой цели. Так, уже известный нам Георг Скларц получил в берлинском МИДе удостоверение, датированное 19 июля 1918 г. и подтверждавшее, что он является полномочным представителем «Издательства литературы по социальным наукам» («Ферлаг фюр зоциальвиссеншафтен»), которому поручено изготовить «народный календарь для России чрезвычайно большим тиражом», причем этот календарь должен быть «обязательно изготовлен к осени» (Ibid. Dok. А 30688).

81

WTB — Телеграфное бюро Вольфа, обладавшее германской монополией в этом секторе. «Трансоцеан» — уже упоминавшееся телеграфное агентство, созданное Кахеном и др. и в годы войны действовавшее через нейтральные страны.

82

Имеется в виду русское издание «Протоколов сионских мудрецов», которые были опубликованы среди апокалиптически-богословских трудов священника Сергея Нилуса в 1911 г. под названием «Близ грядущий антихрист и царство диавола на земле» тиражом в десять тысяч экземпляров. В январе 1917 г. вышло новое «переработанное и значительно дополненное новейшими исследованиями и наблюдениями» издание под приведенным Паке в искаженном виде названием «Близ есть, при дверех», тиражом 5 тысяч экземпляров. Это наиболее распространенные и — вместе с толкованиями Нилуса — авторитетные российские издания «Протоколов». Всего с 1903 по 1917 г. вышло двенадцать изданий. По всему комплексу вопросов см. также следующую главу «Тайны сионских мудрецов».

83

Имеется в виду «Обер Ост», с которым советское правительство поддерживало оживленные и, как Радек не раз подчеркивал, образцовые «отношения в пределах приграничной области».

84

«Пусть презренные негодяи ренегатства, приветствуемые буржуазией и социал-шовинистами, поносят нашу Советскую конституцию за то, что она отнимает избирательное право у эксплуататоров». И в примечании к этому: «Я только что прочел передовицу в “Франкфуртской Газете” (22.X. 1918, № 293), с восторгом пересказывающую брошюру Каутского. Газета биржевиков довольна» (Ленин В. И. Пролетарская революция и ренегат Каутский // ПСС. Т. 37. С. 289). — Прим. пер.

85

Гёте начал эпическую поэму «Ахиллеида» в гекзаметрах в 1799 г., но дальше первой песни не продвинулся. — Прим. пер.

86

Имеется в виду перешедший на сторону большевиков контр-адмирал Василий Михайлович Альтфатер (1883–1919), участник переговоров в Брест-Литовске. Умер в Москве от инфаркта.

87

Коллег (англ.). — Прим. пер.

88

Аллюзия на новозаветный эпизод обращения Савла (Деян. 9, 3–9). — Прим. пер.

89

Это точный пересказ того, что сказала Паке московская гадалка Лидия Петровна, у которой он побывал накануне: что после его возвращения ему будет предложен какой-то «политический пост». Паке видел в ней скандинавскую «прорицательницу»: «На ее лице… выражение почти сказочной русалки из шведского сказания». К сожалению, Баумгарт выпустил в печатном издании дневника все относящиеся к ней пассажи (Машинописная редакция. V. S. 417). Не исключено, что эта Лидия Петровна послужила одним из прототипов Руны Левенклау, героини романа «Пророчества» (1923) и драмы «Бурный поток» (1926).

90

Ассоциация с названием немецкой патриотической песни «Стража на Рейне» (Wacht am Rhein). — Прим. пер.

91

В полном виде цитата читается так: «Прежде всего удесятерим свои усилия по заготовке запасов хлеба. Постановим, что в каждом крупном элеваторе создается запас хлеба для помощи немецким рабочим, если обстоятельства поставят их в трудное положение в их борьбе за освобождение от чудовищ и зверей империализма»: Ленин В. И. Письмо Объединенному заседанию вцик, Московского Совета с представителями фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов 3 октября 1918 г.// ПСС. Т. 37. С. 99. — Прим. пер.)

92

Поднять всех (фр.). — Прим. пер.

93

1806 год — переустройство Европы Наполеоном, конец Священной Римской империи германской нации, появление на карте Европы новых государств. — Прим. пер.

94

Буквально: «американский мир, мир по-американски» (лат.). Идеология доминирования США в мире. — Прим. пер.

95

Последние два слова в тексте по-русски. — Прим. пер.

96

Борсдорфское яблоко, борсдорфский ранет — один из первых в Германии культурных сортов яблок (упоминается около 1100 г.). Название сорт получил от села Порсдорф под Вильсдруффом (до XVI в. село называлось Борсдорф и было переименовано, чтобы отличать его от Борсдорфа под Лейпцигом). — Прим. пер.

97

Ирментраут (Ирма) Гельрих, уроженка Бреслау (Вроцлава), была вначале членом Независимой СДПГ и, по свидетельству Баумгарта, «подругой Либкнехта». Она работала в Петрограде, затем в Москве под руководством Карла Радека и в тесном сотрудничестве с Эрнстом Ройтером (который был послан комиссаром на Волгу), а также с Белой Куном в «бюро военнопленных», с апреля 1918 г. получившем название «Исполнительного комитета иностранных рабочих и крестьян» и занимавшемся пропагандой и вербовкой среди немецких, австро-венгерских и других военнопленных в России. Главной задачей Ирмы Гельрих была редакционная работа в журнале «Фёлькер-Фрид» («Мир между народами»), который с апреля стал называться «Вельт-Революцион» («Мировая революция») и издавался «Немецкой группой в РКП(б)». В архиве РЦХИДНИ имеется заявление от 14 ноября 1918 г. в Германское консульство в Москве, замещенное теперь занявшим здание «советом рабочих и солдат», с просьбой «выдать служебный паспорт» Ирментраут Гельрих (РЦХИДНИ. Ф. 549. Оп. 4. Д. 2. Л. 93). Неясно, съездила Ирма Гельрих тогда действительно в Германию или нет. Она была замужем за революционером-большевиком Петром Петровым, который в 1917 г. возвратился из эмиграции в Англии. В 1924 г. «Ирма и Петр Петровы» объявились в Берлине в качестве сотрудников российской торговой миссии. В 1933 г. они были вынуждены бежать из Германии. В Лондоне в 1934 г. вышла их книга «The Secrets of Hitlers Victory» («Тайны гитлеровской победы»), содержавшая жесткую критику сталинской внутренней и внешней политики.

98

Эрнст Ройтер, будучи военнопленным, в 1917 г. примкнул к большевикам и вместе с Ирмой Гельрих, Белой Куном и другими основал «Комитет военнопленных». В апреле 1918 г. он в качестве полномочного комиссара по созданию автономной советской республики немцев Поволжья отправился в Саратов, а в конце октября вернулся в Москву как депутат Всероссийского съезда советов. Ведущая роль, которую он сыграл при захвате московского генконсульства, объяснялась, очевидно, тем, что Ройтер (впоследствии выступавший под партийным псевдонимом «Фрисланд») был назначен представлять совместно с Карлом Радеком большевиков на предстоящем съезде советов в Берлине и даже играть важную роль в немецком советском правительстве и в находящейся в стадии организации германской коммунистической партии. Позднее Ройтер под именем Эрнста Фрисланда некоторое время занимал пост председателя КПГ, пока не порвал с этой партией и одновременно с большевиками.

99

Тайного судилища, самосуда. — Прим. пер.

100

Всецелого реформирования Германии (лат.). — Прим. пер.

101

Еще в 1970 г. статьи, написанные в 1917–1919 гг., казались Блоху настолько возмутительными, что он даже не хотел включать их в собрание своих сочинений. См. предисловие Мартина Короля в кн.: Bloch E. Kampf, nicht Krieg. S. 7 ff.

102

Одна из партийных кличек Феликса Дзержинского — Юзеф Доманский. — Прим. пер.

103

В высшей степени (лат.). — Прим. пер.

104

Волей-неволей (лат). — Прим. пер.

105

Строго говоря, в Донецко-Криворожской советской республике, провозглашенной в феврале 1918 г. и просуществовавшей до февраля 1919 г. В мае 1918 г. была оккупирована австрийскими и германскими войсками. Донецкая губерния в составе УССР создана в апреле 1920 г. — Прим. пер.

106

Одна из партийных кличек Лео Иогихеса (1867–1919) — Ян Тышка. — Прим. пер.

107

Подразумевалась борьба с белогвардейцами Колчака. — Прим. пер.

108

Члена Независимой социал-демократической партии Германии. — Прим. пер.

109

В конце ноября 1918 г. Парвус — после краха всех его планов — возвратился в место своей роскошной швейцарской ссылки, откуда он рассылал «Письма немецким рабочим», которые можно рассматривать как прямой ответ на ленинские письма «К швейцарским рабочим» (весна 1917 г.), «К американским рабочим» (лето 1918 г.) и «К рабочим Европы и Америки» (январь 1919 г.). Теперь Парвус пугал обновленной в военном отношении Россией, в которой самодержавно хозяйничают большевики, называл советы или советы рабочих (идею которых он сам сформулировал в 1905 г.) чисто вспомогательными органами, ни в коей мере не способными заменить богатые парламентские и организационные традиции германского рабочего движения. «Разве для того Европа в своей культуре дошла до электрического света, чтобы в конечном итоге жрать московитские сальные свечи?» (Parvus А. Der Arbeitersozialismus und die Weltrevolution. Briefe an die deutschen Arbeiter. Berlin, 1919). Остается открытым вопрос, не участвовал ли Парвус даже в разгроме «восстания Союза Спартака» в январе 1919 г. Известен факт, что некоторые из близких его спутников — Давид, Хэниш и Хайльман — сыграли важную роль в военной контрмобилизации. А его компаньон Георг Скларц, все еще занимавший пост управляющего «Издательства литературы по социальным наукам», на процессе об убийстве Либкнехта и Люксембург на основании имевшихся документов (и согласно свидетельским показаниям Носке, некоторое время находившегося на его вилле) был охарактеризован как человек, который финансировал полк «Рейхстаг» («Regiment Reichstag») и другие созданные правительством добровольческие корпуса.

110

С литературными обработками событий революции и Гражданской войны дело обстояло в этом отношении точно так же, как с подобными обработками событий Первой мировой войны: для них требовалась определенная временная дистанция. Вот почему мы вполне можем поставить рядом роман о Первой мировой войне Эриха Марии Ремарка «На западном фронте без перемен» и революционную эпопею Эдвина Эриха Двингера «Между белым и красным». Среди других популярных адаптации российских революционных событий можно назвать романы казачьего генерала Петра Краснова, прежде всего «От царского орла к красному знамени», или трилогию «Дневников» (фиктивных) Александры Рахмановой, из которых, пожалуй, наиболее известны «Студенты, любовь, Чека, смерть». Все эти бестселлеры начали свою мировую карьеру на немецкой земле в конце 1920-х — начале 1930-х гг.

111

Митава (Mitau) — современный латвийский город Елгава, Дерпт (Dorpat) — ныне Тарту (Эстония). — Прим. пер.

112

Азиатскому социализму (лат.). — Прим. пер.

113

Неудавшегося, несостоявшегося (фр.). — Прим. пер.

114

25–28 августа по новому стилю. — Прим. пер.

115

Гением места (лат.). — Прим. пер.

116

Провокаторы (фр.). — Прим. пер.

117

Согласно воспоминаниям Штадтлера, на плакатах была надпись «Большевизм — это опасность». Под процитированным здесь названием была издана его речь, произнесенная в начале 1919 г. и положившая начало большой серии брошюр Штадтлера.

118

Так в тексте. Правильно — 1918 г. — Прим. пер.

119

В состав Большого Берлина Далем вошел в 1920 г. — Прим. пер.

120

Тевтонская ярость (лат.). — Прим. пер.

121

Трёльч мог подписать призыв разве что с известным скепсисом. В его «Письме “Наблюдателя”» от 20 февраля под заголовком «Слева и справа» содержится ироническое рассуждение о радикальных настроениях среди отдельных представителей интеллигенции: «Через коммунизм… к сверхчеловечеству всех людей, к уничтожению буржуазной морали: вот такой лозунг». В этом контексте Трёльч делает прозрачное замечание: «Также и борцы против большевизма, во главе которых стоит часто упоминаемый сегодня доктор Штадтлер, эльзасец, католик… объявляют большевизм духовной силой первого ранга, которая овладела девятью десятыми нашего народа и которой можно успешно противостоять только с помощью совершенно нового учения, всецело антибуржуазного “активизма”!» (Troeltsch E. Spectatorbriefe. Frankfurt/M., 1994. S. 24). [Так называемые Spectatorbriefe — статьи, которые Трёльч печатал в журнале «Кунстварт» в 1918–1922 гг. под псевдонимом «Spectator» (англ. — «Наблюдатель»). — Прим. пер.]

122

Швабинг — район Мюнхена, в котором охотно селились и до сих пор селятся представители богемы — художники, литераторы. — Прим. пер.

123

Zinsknechtschaft (нем.). Нацисты выступали против выплаты процентов по государственным ценным бумагам, поскольку это были нетрудовые и легкие доходы и поскольку эти выплаты должны были финансироваться опять-таки за счет налогообложения. — Прим. пер.

124

Среди более чем 350 названий немецкой антисемитской литературы того времени, проанализированной Уве Лохальмом в работе «Фёлькишский радикализм. История Германо-фёлькишского союза защиты и сопротивления, 1919–1923» (1970), примерно два десятка текстов, посвященных преимущественно Советской России и большевизму, занимают на удивление периферийное положение.

125

Всемирного еврейского альянса (фр.). — Прим. пер.

126

Запутанная история возникновения «Протоколов» в среде царской охранки и их французских комментаторов в годы «дела Дрейфуса» на рубеже веков, а также дальнейшая история их публикации реконструирована на основе обширной литературы по данной теме. См. комментированную библиографию Михаэля Хагемайстера в приложении к книге Нормана Кона: Cohn N. Die Protokolle der Weisen von Zion. Der Mythos der jüdischen Weltverschworung. Baden-Baden; Zurich, 1997.

127

Историю немецкого издания «Протоколов» можно детально реконструировать при внимательном прочтении журнала этого союза — «Форпостен». О том, что благодаря «патриотически настроенным русским» редакция обладает «Тайнами сионских мудрецов», сообщается в номере 4–6 журнала (апрель — июнь 1919 г.), правда, довольно вскользь. В номере за январь-февраль 1920 г. говорится, что «шесть недель назад вышло в свет» одноименное произведение Готфрида цур Беека. В выпуске 3–6 (март-июнь 1920 г.) издатели дали поясняющее уточнение: «“Тайны сионских мудрецов” поступили на книжный рынок в середине января. Фёлькишские газеты и журналы немедленно дали рецензии на книгу, а вот большая германская пресса… ничего по этому поводу не сказала. Еврейская пресса полностью проигнорировала это событие». В Великобритании все обстояло совершенно иначе: лондонская «Тайме» вышла 8 мая с большой шапкой-предупреждением — «Еврейская угроза». На это сообщение ответил в газете «Дойче тагесцайтунг» от 17 мая граф Ревентлов под заголовком «Pax Judaica» («Еврейский мир») — «вот тогда-то и поднялся шум!» (с. 64 и сл.).

128

Создатель препарата сальварсан для лечения сифилиса. — Прим. пер.

129

На эту необыкновенную книжечку (англ.). — Прим. пер.

130

Иск, который Вальтер Ратенау весной 1922 г. предъявил Мюллеру фон Хаузену, также относился к одному пассажу из его комментария, который никак не был связан с текстом «Протоколов», а распространял самодельные антисемитские слухи. Согласно им, «симпатия кайзера к евреям» издавна вызывала озабоченность, особенно тесные связи Вильгельма II с отцом и сыном Ратенау. При этом Эмиль Ратенау велел приделать к своей вилле фриз «с жертвенными чашами, на которых лежали отрезанные головы, увенчанные коронами». И кайзер неоднократно беспечно переступал порог этого дома, «не подозревая, какие благие планы лелеет для будущего династии Гогенцоллернов человек, которого он называет другом!» (Веек С, zur. Die Geheimnisse der Weisen von Zion. S. 198 f.).

131

Т. е. простаков (немецких). — Прим. пер.

132

Во время «пивного путча» 9 ноября 1923 г. Гитлер во главе колонны нацистов (около 3 тыс. чел.) направился к мемориалу Фельдхернхалле в Мюнхене. Мятежники были остановлены баварской полицией (порядка 100 полицейских). В ходе перестрелки погибли 16 нацистов и 3 полицейских. — Прим. пер.

133

Страха перед красной опасностью (англ.). — Прим. пер.

134

Германско-большевистского заговора (англ.). — Прим. пер.

135

Официальный американский «Комитет публичной информации» («Committee on Public Information») издал в октябре 1918 г. под названием «Германо-большевистский заговор» подборку явно сфабрикованных, хотя и содержащих действительную информацию документов, которые попали в руки американского резидента в Петербурге Эдгара Сиссона. Знаменитое трио фальсификаторов состояло из офицера секретной службы, редактора одной петербургской бульварной газеты и их явного руководителя «польского Карла Мая» — Фердинанда Оссендовского, чьи книги о прежних путешествиях и приключениях в сибирско-азиатских краях («В джунглях лесов и людей», «Тени мрачного Востока») вошли в число международных бестселлеров западного антибольшевизма 1920-х гг. См.: Schiesser G., Trauptmann J. Russisch Roulette. Das deutsche Geld und die Oktoberrevolution. Berlin, 1998. S. 10–20, 235–263.

136

Семейство еврейских банкиров, родственники и компаньоны Я. Шиффа. — Прим. пер.

137

Интернациональный еврей (англ.). — Прим. пер.

138

Блеф (англ.). — Прим. пер.

139

Не только большая часть внутренней корреспонденции Коминтерна осуществлялась первоначально на немецком языке. Ее руководящие кадры (Зиновьев и даже Ленин или Троцкий) зачастую читали свои доклады по-немецки. Карл Рецлав вспоминает о последнем выступлении в ноябре 1922 г.: «Свою речь Ленин прочитал на немецком языке. Радек сидел рядом с ним и подсказывал слова, когда он порой затруднялся с подбором подходящего выражения» (Retzlaw К. Aufstieg und Niedergang — Erinnerungen eines Parteiarbeiters. Frankfurt/M., 1976. S. 219).

140

«Версальский мир держится на Польше» (Ленин В. И. Речь на совещании председателей уездных, волостных и сельских исполнительных комитетов Московской губернии 15 октября 1920 г. // ПСС. Т. 41. С. 353). — Прим. пер.

141

Truppenamt (нем.) («военное ведомство» или «войсковое управление») — название, которое генерал фон Зект дал для маскировки обновленному Генеральному штабу немецкой армии (рейхсвера). — Прим. пер.

142

30 декабря 1812 г. в Тауроггене было подписано соглашение: прусский корпус объявлял о своем нейтралитете, переставал воевать на стороне французов. Через несколько месяцев был подписан договор между Россией и Пруссией о союзе. “Таурогген” стал символом неожиданного поворота в русско-германских отношениях: о нем вспоминали, например, в 1922 г. при подписании Рапалльского договора между советской Россией и Германией, в 1939 г. при заключении пакта Сталин-Гитлер» (Геллер М.Я. История Российской империи: В 2 т. М., 2001. Т. 2. С. 208). — Прим. пер.

143

Летом 1918 г. майор Шуберт был последним военным, остававшимся в московском посольстве. Он (как и Паке) познакомился с идеями Маркса и Ленина и выказал склонность к революционному сотрудничеству, вот почему Радек, сидевший в Моабитской тюрьме, выпросил у Паке весной 1919 г. его адрес. В 1920 г. Шуберт стал членом «специальной группы Р» генерала Зекта для осуществления конспиративных контактов с Красной армией, в 1923 г. — руководителем «Гефу» в Москве (Gef'u — Gesellschaft zur Forderung gewerblicher Unternehmungen, Общество содействия промышленным предприятиям) — подставной фирмы, созданной для германо-советского сотрудничества в области вооружений.

144

Т. е. немцами. — Прим. пер.

145

Советским специалистам. — Прим. пер.

146

«Попутчиков» (англ.). — Прим. пер.

147

«Когда из этой гнетущей атмосферы изолгавшейся демократии и лицемерной гуманности попадаешь в чистый воздух Советского Союза, дышать становится легко» (Фейхтвангер Л. Москва, 1937 год. Глава VIII «Ненависть и любовь»). — Прим. пер.

148

Матери — см. «Фауст» Гёте, часть 11. — Прим. пер.

149

Tete carree (фр.) — буквально «квадратная голова», рассудительный, положительный человек; упрямая голова, упрямец. — Прим. пер.

150

Тем примечательнее дальнейшая биография Матиаса: заявив о себе на литературном поприще несколькими опусами и другими путевыми заметками (о путешествии на Восток и в Мексику), он в 1930-х гг. эмигрировал в Латинскую Америку, а в 1950–1960-х гг. стал главным свидетелем немецкого антиамериканизма, выступив под именем «Л. Л. Матиас» в качестве автора еще нескольких книг о путешествиях, и прежде всего бестселлера «Оборотная сторона США» (1964). См.: Diner D. Verkehrte Welten. Antiamerikanismus in Deutschland. Frankfurt/M., 1993. S. 21 ff.

151

Хаймвер (Heimwehr, нем.) — военизированная организация «Союз защиты родины» в Австрии. Возникла после Первой мировой войны как объединение христианских, монархических и национал-социалистических организаций. — Прим. пер.

152

Это вполне согласуется с дальнейшей карьерой Бауэра. В 1927 г. он принял приглашение Кантонского национального правительства (состоявшего из представителей партии Гоминьдан и коммунистов), которое «нуждалось в консультациях по вопросам строительства китайской промышленности», очевидно собственной военной индустрии. Сразу по прибытии угодил в подавленное с большой кровью коммунистическое восстание, перешел в южную армию Чан Кайши, стал его военным советником и умер в 1929 г. в Шанхае от оспы.

153

Надо иметь в виду, что под «западными» в Германии того времени подразумевались страны на западе от нее — Франция, Великобритания, Америка. Себя в Германии к «Западу», как правило, не относили. — Прим. пер.

154

Штадтлер произнес в 1922–1929 гг. перед различными аудиториями около 2 000 речей.

155

Имеется в виду «крылатая фраза»: «Meinetwegen! Einer muB den Bluthund machen, ich scheue die Verantwortung nicht» («Я не против! Ведь кто-то же должен взять на себя роль свирепого пса, а ответственности я не боюсь»), — произнесенная Носке в 1919 г., когда добровольческие корпуса под его командой жестоко подавили восстание немецких коммунистов и левых социал-демократов (при этом были казнены Карл Либкнехт и Роза Люксембург). — Прим. пер.

156

Ряд документов под грифом «Akten betreff. Eduard Stadtier» из фонда «рейхскомиссара по охране общественного порядка» («Reichskommissar für öffentliche Ordnung») хранятся в бывшем московском Особом архиве (ЦХИДК. Ф. 567. Оп. 1. Д. 428; Ф. 577. Оп. 1. Д. 533). Там, в частности, речь идет об одном «процессе против доктора Штадтлера по обвинению в измене родине», который проходил с октября 1921 г. по январь 1922 г. Поводом послужила статья Штадтлера в газете «Теглихе рундшау» от 12 октября 1921 г. под названием «Честная политика», в которой он выступил против «политики исполнения», проводившейся рейхсканцлером Виртом, и предал огласке несколько правительственных документов для служебного пользования. Вирт подал на него в суд. Немецкая народная партия (ННП), за члена которой Штадтлер в те годы открыто себя выдавал, опровергла факт его членства. Из указанных документов нельзя составить представление об исходе процесса.

157

Stadler, Radeck — в оригинале записки искаженное написание фамилий Stadtler и Radek. — Прим. пер.

158

Его название: «Наступление фашизма и задачи пролетариата». — Прим. пер.

159

Традиционная линия такого истолкования антисемитизма идет от раннего текста Маркса «К еврейскому вопросу», изречения Бебеля о «социализме глупцов» и его характеристики антисемитизма как «движения, которое, несмотря на свой реакционный характер и против своей воли, в конечном счете действует революционным образом» (это было сказано на съезде партии в 1893 г.) вплоть до полемики Франца Меринга против либеральных «филосемитов», желавших, чтобы антисемитизм раздул социальный запал «до пожара, который уже не смогли бы потушить никакие брандспойты общества и государства». Отсюда следы вели к спекулятивным идеям Ленина о политически и социально «будоражащем» действии черносотенной агитации, впервые проявившемся в 1905 г., когда эта агитация, помимо прочего, подстрекала крестьян нападать на «богачей» и помещиков, а в иной форме нашедшем выражение в российской Гражданской войне 1917–1920 гг., когда из-за погромов в отряды большевиков валом повалили толпы еврейских рекрутов, которых Ленин (в согласии с марксистско-ницшеанским образом «слияния» национальных элементов ради достижения более высокого человеческого типа) решительно приветствовал.

160

Военный концерн во Франции. — Прим. пер.

161

Или «выделяющемуся еврею» (Ausnahmejude). — Прим. пер.

162

Tat — действие, поступок, дело (нем.). — Прим. пер.

163

Название главки отсылает к названию книги немецкого антрополога и историка культуры Хельмута Летена: Lethen H. Verhaltenslehren der Kalte. Lebensversuche zwischen den Kriegen. Frankfurt a/M., 1994. — Прим. пер.

164

Союз националистических организаций, выступивший против второго кабинета министров канцлера Брюнинга. Объединил на единственном съезде (11 октября 1931г. в Бад-Харцбурге, земля Брауншвейг) НСДАП, НННП, «Стальной шлем» и «Союз фронтовиков». — Прим. пер.

165

Аллюзия на стихотворение Э. Гейбеля 1861 г.: «Und es mag am deutschen Wesen / Einmal noch die Welt genesen» («И с помощью немецкого духа мир, возможно, когда-нибудь исцелится»: Geibel E. Gesammelte Werke. Stuttgart, 1883. Bd. 3. S. 214). — Прим. пер.

166

«Он [германский народ] протестовал против этого мира все две тысячи лет, и хоть и не представил (и никогда не представлял еще) своего слова, своего строго формулированного идеала взамен древнеримской идеи, но, кажется, всегда был убежден, внутри себя, что в состоянии представить это новое слово и повести за собою человечество» (Там же. С. 153). — Прим. пер.

167

Начатое в 1905 г. Мёллером ван ден Бруком и Дмитрием Мережковским издание «Полного собрания сочинений» в издательстве «Пипер-Ферлаг» (огненно-красный переплет, золотое тиснение) было завершено в 1919 г. в виде 22 томов; общий тираж достиг в 1920 г. 135 тыс., а в 1922 г. — 179 тыс. экземпляров. Параллельно издательство «Пипер-Ферлаг» выпустило все произведения Достоевского отдельными изданиями — в острой конкурентной борьбе с десятком других издательств. В целом в период 1918–1924 гг. в немецких издательствах вышло в свет не менее 4 собраний сочинений, 22 сборников и 120 отдельных изданий Достоевского. Часто один и тот же роман выходил в двух, а то и трех новых переводах. Если учесть все допечатки в книжных клубах или популярных книжных сериях, то окажется, что произведения Достоевского, причем не только в 1920-е гг., но и позднее, распространялись более чем 60 издательствами. Своей вершины эта конъюнктура достигла в «год Достоевского» (1921 год — 100 лет со дня рождения и 40 лет со дня смерти). Только в этом году все тиражи его книг в немецких издательствах составили 203 тыс. экземпляров.

168

Немецкое слово «Idiotenfuhrer» допускает такие варианты перевода, как «путеводитель для начинающих (“чайников”)» и «путеводитель для идиотов». — Прим. пер.

169

В русском переводе (под названием «Истоки тоталитаризма»), сделанном коллективом переводчиков с английского текста, этот пассаж выглядит так: «В бесконечных литературных вариациях панслависты противопоставляли глубину и страстотерпение Руси поверхностной банальности Запада, который не знал страдания или смысла жертвенности и за гладким цивилизованным фасадом которого прячутся легкомыслие и пошлость» (Арендт X. Истоки тоталитаризма. М., 1996. С. 337). Немецкая версия (издана в 1955 г.) представляет собой перевод и переработку английского текста, хотя первые девять глав были изначально написаны частично на немецком, частично на английском языках. — Прим. пер.

170

Начиная с 1919–1920 гг. в Германии, Австрии и Швейцарии утвердилась сеть довольно мощных, зачастую щедро финансируемых издательств. Непосредственно в качестве издательств Коминтерна или КПГ действовали издательства «Хойм» (Гамбург), «Зеехоф» (Берлин) и «Франкес» (Лейпциг), а также «Ферлаг Роте Фане» (Берлин). Помимо этого существовали издательства «Ферлаг дер Югендинтернационале» (Берлин), «Ферайнигунг Интернационалер Ферлагс-Анштальтен ФИФА» (Берлин), «Фюрер Ферлаг» (Берлин), «Ферлаг дер Арбайтербуххандлунг» (Берлин и Вена), «Интернационалер Ферлаг» (Цюрих). Имелся также ряд небольших сочувствующих издательств: «Агис» (Берлин), «Ди Шмиде» (Берлин), «Футурус» (Мюнхен) или «Тайфун» (Франк-фурт-на-Майне). Непосредственно советскими государственными издательствами в Германии были «Ферлаг дер Руссишен Корреспонденц» (Берлин), «Книга» (Берлин), а также «Л. Д. Френкель» (Берлин; Москва; Петроград). Официальной поддержкой пользовалось также издательство «Гржебин Ферлаг» (Берлин; Москва; Петроград). Активно зарекомендовало себя окончательно обосновавшееся с 1924 г. в Вене издательство «Ферлаг фюр Литератур унд Политик», которое непосредственно подчинялось московскому Государственному комитету по литературе и издавало произведения Ленина на немецком языке.

171

Горький вышел из РСДРП(б) в 1917 г. — Прим. пер.

172

Другой вопрос, что при этом многочисленные примеры противоречивости биографии писателя Горького и некоторые свидетельства его внутренней расколотости скрыты под мантией его канонического образа.

173

В 1910 г. Бехер и его возлюбленная совершили попытку самоубийства. Бехер выжил, но с тех пор был признан негодным для военной службы. Кроме того, в 1914–1918 гг. он лечился от морфинизма. — Прим. пер.

174

Не случайно именно Блох, для которого в 1933 г. все сводилось к мнимой альтернативе «Гитлер или Сталин», стал убежденным сторонником культа Сталина. Когда своей высшей точки достиг террор, породивший столько «изменников родины» (в том числе и среди друзей и знакомых Блоха в американской эмиграции), он восхвалял в культе личности Сталина «блестящие мотивы… спасителя именно Третьего, а в конечном счете даже Тысячелетнего Царства». Ибо: «Жажда обрести вождя — древнейшее чувство». Как ребенок нуждается в отце, как стая — в альфа-животном, как народы охотников — в предводителе, так угнетенные издревле искали своего освободителя и вождя: Моисея, Александра, Августа, Христа, Барбароссу… Не отличаются от них революционные классы и робкие массы: они «мечтают о личности во главе их, которая их увлечет за собой», «кормчем, которому они доверяют». Ложной копией этого древнего желания оказались Гитлер и его национал-социалисты, у которых поэтому мечта о «Третьем рейхе» не могла не быть отнята фигурой избавителя — Сталина. См.: Bloch E. Zur Originalgeschichte des Dritten Reiches. Moskau, 1937. Перепечатано: Erbschaft dieser Zeit. Frankfurt/M., 1977. S. 128 f., 147 ff.

175

Характерно, например, явное различие между отчаянными попытками Малевича в 1927 г. найти возможности работать в Германии через «Баухаус» в Дессау, поскольку его положение в Советском Союзе становилось уже просто невыносимым, и вежливым невежеством леваков из «Баухауса» (Гропиус, Мохоли-Надь), ведь они смотрели на него в принципе как на «устаревшего» художника, для которого не было места. См.: Dmitrieva-Einhorn М. Zwischen Futurismus und Bauhaus. Kunst der Revolution und Revolution in der Kunst // WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 754 ff.

176

Еще одна аллюзия на немецкую патриотическую песню «Стража на Рейне». — Прим. пер.

177

Нацистский флаг представлял собой красное полотнище с белым кругом, внутри которого угнездилась черная свастика. — Прим. пер.

178

Ср. у Клаузевица: «Война — это продолжение политики иными средствами». — Прим. пер.

179

Большим страхом (фр.). — Прим. пер.

180

Представление о квазиестественном, как бы врожденном «интернационализме» коммунистов-евреев является и без того чересчур поспешным. Если задаться вопросом о ментальной предрасположенности еврейских активистов и идеологов к значительному участию в большевистском проекте, то можно указать, например, на образ жизни восточноевропейских евреев как «имперского населения», которое ожидало скорее несчастья от распада многонациональных империй и возникновения новых национальных государств (не только в страшных фантазиях, но в кровавой реальности 1918–1919 гг.). В этом смысле имеются социально-психологические и социально-экономические обоснования того, что еврейские социалисты-евреи пытались «посредством “интернационализма”, нейтрализующего национальные вопросы, заново закодировать распадающиеся структуры наднациональных империй и рационализировать их в марксистских терминах» (Diner D. Papier zur Konferenz «Judische Fragen — Kommunistische Antworten». Leipzig, November 2001). Можно также сказать: такое соотношение интересов и желаний особо предрасположили российских евреев или радикальную часть этой популяции к роли второго социалистического имперского и государственного народа. В этом смысле ссылки Троцкого на свой русский национализм делались совершенно серьезно. Разумеется, их можно было трактовать расширительно в интернациональном плане, как и любой феномен исторического образования империи.

181

Аллюзия на симфоническую поэму Дж. Гершвина «Американец в Париже» (1928). — Прим. пер.

182

На конференции в швейцарском городе Локарно (1925 г., участники — Великобритания, Франция, Германия, Италия, Бельгия, Чехословакия и Польша) Германией, Францией, Бельгией, Великобританией и Италией был заключен Рейнский пакт о неприкосновенности германо-французских и германо-бельгийских границ и сохранении демилитаризации Рейнской области; гарантами договора выступали Великобритания и Италия. Никаких обязательств в отношении своих восточных границ Германия не давала. В 1936 г. Германия расторгла пакт и ввела войска в Рейнскую область. — Прим. пер.

183

Болтовни (фр). — Прим. пер.

184

Духа (фр.). — Прим. пер.

185

В названии книги обыгрывается немецкая поговорка «жить как Бог во Франции» (leben wie Gott in Frankreich), т. е. «кататься как сыр в масле; жить припеваючи». — Прим. пер.

186

Т. е. приписывании причины происходящего внешним факторам. — Прим. пер.

187

Перемена союзов (фр.). — Прим. пер.

188

То, что Гитлер совершенно неверно понимал и Хаусхофера и Ратцеля, это уже другая тема. Гораздо точнее и адекватнее в тот же период поняли «Геополитику» Хаусхофера ведущие советские интеллектуалы и политики — от Карла Радека до Александра Радо, при этом они поддерживали с ним и его журналом тесные коллегиальные контакты. См.: Schlogel К. Berlin, Ostbahnhof Europas. Russen und Deutsche in ihrem Jahrhundert. Berlin, 1998. S. 252–272.

189

Свет с востока (лат.). — Прим. пер.

190

Геббельс, примкнувший в НСДАП к левому крылу, объединившемуся вокруг братьев Штрассеров, некоторое время работал редактором в эльберфельдской газете «Фёлькише фрайхайт», а затем перешел в газету Штрассеров «Национальзоциалистише брифе». — Прим. пер.

191

Отцами отечества (лат.). — Прим. пер.

192

О «тотальной мобилизации» речь идет в одноименной статье Эрнста Юнгера (1930). — Прим. пер.

193

Гора в горном массиве Гарц в Тюрингии. В недрах Кифхойзера, по романтической легенде, спит легендарный кайзер Фридрих Барбаросса. Пробудиться и явиться людям он должен был после объединения немцев… — Прим. пер.

194

Ежегодно издававшийся в Германии (1763–1944) справочник высшей европейской аристократии. — Прим. пер.

195

Оптом, в больших количествах (фр). — Прим. пер.

196

В целом (лат.). — Прим. пер.

197

Умиротворения (англ.). — Прим. пер.

198

На Западе после смерти маршала Пилсудского (1935) стали говорить о режиме в Польше как о «правлении полковников» (Obristen-Regierung). — Прим. пер.

199

В 1939–1943 гг., по свидетельству Дюстерберга, бывшего руководителя «Стального шлема», возвратившийся в Берлин Штадтлер неожиданно стал появляться на «чаепитиях» в буржуазных квартирах, где собирались для обмена мнениями — почти как в «Июньском клубе» — «бывшие» веймарской эпохи (правые социал-демократы вроде Носке и Зюдекума, политики из Немецкой национальной партии, бывшие члены «Стального шлема», а также люди из круга будущих заговорщиков 20 июля 1944 г., группировавшиеся вокруг Гёрделера, члена Немецкой национальной партии). Штадтлер был арестован советскими властями в Берлине и умер летом 1945 г. в лагере Заксенхаузен. Его архив пропал.

200

Так на Западе назвали речь Сталина на XVIII съезде ВКП(б), в которой говорилось, что СССР не будет «таскать каштаны из огня» для империалистических держав. — Прим. пер.

201

«Государства и народы как-то незаметно вползли в орбиту второй империалистической войны. Начали войну в разных концах мира три агрессивных государства — фашистские правящие круги Германии, Италии, Японии. Война идет на громадном пространстве от Гибралтара до Шанхая» (Сталин И. В. История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М., 1997. С. 318. — http://www.russiantext.eom/russian_library/4/ kommi_history/kr_vkpb.htm). — Прим. пер.

202

Битва на Легницком поле (Силезия), где в апреле 1241 г. польско-немецкое войско герцога Генрика II Благочестивого встало на пути монголо-татар. Несмотря на победу (Генрик II погиб в сражении), монголо-татары не стали продвигаться дальше на север. — Прим. пер.

203

Т. е. решений, принятых по ходу дела, «в рабочем порядке». Они, в свою очередь, становятся основой для принятия новых решений, зачастую удаляющихся от реализации исходных целей. Происходит как бы цепная реакция, нарастание, накопление, аккумуляция. — Прим. пер.

204

«Страх смерти преодолевается властью убивать» (Sofsky W. Paradies der Grausamkeit // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 1999. 2. Februar). «Кто множит мгновения выживания, обретает чувство неуязвимости» (Canetti E. Masse und Macht. Zurich, 1988. S. 261 f). [Перевод М.Харитонова: «…кто множит эпизоды своего превосходства над убитыми, тот может достичь чувства неуязвимости» (Канетти Э. Человек нашего столетия. М., 1990. С. 420). — Прим. пер.}

205

Точность записи, которую Шпеер сделал через десять дней после своего разговора с Гитлером 18 марта, сомнительна (особенно это относится к фразе Гитлера: «Будущее принадлежит восточному народу, оказавшемуся сильнее» — «Dem stärkeren Ostvolk gehört ausschließlich die Zukunft»), но верность передачи в ней общей сути не вызывает сомнений. См.: Kershaw I. Hitler, 1936–1945. S. 1013, 1280 (Anm. 159).

206

Вратами на восток (лат.). — Прим. пер.

207

Фрейд действительно разделял распространенный среди его современников предрассудок, будто «русская душа» находится ближе к царству бессознательного, спонтанного, инстинктивного, детского, амбивалентного и т. п., чем более цивилизованная душа людей западных стран. Высокий процент русских в числе его первых пациентов и первых последователей, среди которых особо высокое место занимала его муза Лу Андреас-Саломе (она же вдохновляла Ницше и Рильке), не представлялся ему случайностью в его биографии. Да и «Братья Карамазовы» Достоевского он расценил как «великолепнейший роман, который когда-либо был написан», именно благодаря совершенному литературному изображению эдиповской и отцеубийственной темы (см.: Etkind A. Sigmund Freud und sein Kreis // West-ostliche Spiegelungen. Reihe A. Bd. 4. Miinchen, 2000. S. 1057–1073).

208

Имеется в виду стихотворение А. Блока «Новая Америка» (1913). — Прим. пер.

209

Переноса империи (лат.). — Прим. пер.

210

Внешнего крепостного вала христианства (лат.). — Прим. пер.

211

Переноса искусств и наук (лат.). — Прим. пер.

212

Переноса революции (лат.). — Прим. пер.

213

Имеется в виду название романа И. В. Гёте «Die Wahlverwandtschaften» (1809), в русском переводе А.В.Федорова — «Избирательное сродство». — Прим. пер.

214

Персонаж романа «Ut mine Stromtid» («Из моей крестьянской жизни») немецкого писателя Фрица Рейтера (1810–1874), писавшего на нижненемецком диалекте. — Прим. пер.

215

«Мировая революция вестернизации» (англ.). — Прим. пер.

216

Генри Моргентау младший (1891–1967), в 1934–1945 гг. — министр финансов США. В 1945 г. предложил программу послевоенного преобразования Германии, предусматривавшую ее расчленение и децентрализацию, международный контроль над Рурской областью и полную ликвидацию тяжелой промышленности. Германия должна была превратиться в аграрную страну. — Прим. пер.

217

Переиначенное название немецкой патриотической песни «Стража на Рейне». — Прим. пер.

218

Само собой (лат.). — Прим. пер.

219

В этот день в ходе демонстрации протеста против визита в Западный Берлин иранского шаха западноберлинский полицейский выстрелом в спину застрелил студента Бенно Онезорга, случайно оказавшегося на демонстрации. Сразу же после этого убийства всю ФРГ захлестнула волна массовых молодежных демонстраций и акций протеста. Рудольф («Руди») Дучке (1940–1979) — леворадикальный активист, в 1961 г. эмигрировал из ГДР в Западный Берлин. — Прим. пер.

220

В русском переводе: «Германия и русская революция, 1917–1924» (М., 2004). — Прим. пер.

221

West-ostliche Spiegelungen (WOS). — Прим. пер.

222

Эта библиография доступна на моем сайте www.gerd-koenen.de.

Ссылки

1

Paquet A. Rhein und Donau // Paquet A. Rom oder Moskau. Sieben Aufsatze. München, 1923. S. 25 f.

2

Mann T. Das Problem der deutsch-franzosischen Beziehungen // Der neue Merkur. 1921 —1922. Jg. 5. H. 10. Цит. по: Thomas Mann. Aufsatze — Reden — Essays / hg. H. Matter. Berlin; Weimar, 1986. Bd. 3. S. 187.

3

Curtius E. R. Deutsch-franzosische Kulturprobleme // Der neue Merkur. 1921-1922. Jg. 5. H.3.

4

Geyer D. Ostpolitik und Geschichtsbewußtsein in Deutschland // Vierteljahrshefte fur Zeitgeschichte. 1968. Jg. 16. H. 2. S. 150.

5

Epstein F. T. Der Komplex «Die russische Gefahr» und sein Einfluft auf die deutsch-russischen Beziehungen des 19. Jahrhunderts // Deutschland in der Weltpolitik des 19. und 20. Jahrhunderts / hg. I. Geiss, B. J. Wendt. Dusseldorf, 1973. S. 143-159.

6

Ibid.S. 146 ff.

7

Das Russlandbild im Dritten Reich / hg. H. E. Volkmann. Köln u. a., 1994. S. 4 f.

8

См.: «Historikerstreit». Dokumentation der Kontroverse über die Einzigartigkeit der nationalsozialistischen Judenvernichtung. Munchen; Zurich, 1987.

9

Nolte E. Der europaische Burgerkrieg, 1917—1945. Nationalsozialismus und Bolschewismus. Frankfurt/M.; Berlin, 1987 fpyc. пер. под ред. С. Земляного: Нольте Э. Европейская гражданская война (1917— 1945). Национал-социализм и большевизм. М., 2003. — Прим. пер.\. См. также статью Нольте в газете «Франкфуртер альгемайне цайтунг» в июне 1986 г., которая инициировала «спор историков»: Vergangenheit, die nicht vergehen will. Eine Rede, die geschrieben, aber nicht gehalten wurde. Перепечатана: «Historikerstreit». S. 45 ff.

10

Nolte E. Der Faschismus in seiner Epoche. Die Action Franсaise — Der italienische Faschismus— Der Nationalsozialismus. Stuttgart, 1963 fpyc. пер.: Нольте Э. Фашизм в его эпохе. Аксьон франсэз. Итальянский фашизм. Национал-социализм. Новосибирск, 2001. — Прим. пер.\\ Idem. Die faschistischen Bewegungen. Munchen, 1966.

11

Luther A. Russische Literatur in Deutschland // Das deutsche Buch. Sonderheft Russland. Leipzig, 1923. S. 12.

12

West-ostliche Spiegelungen. Wuppertaler Projekt zur Erforschung deutsch-russischer Fremdenbilder / hg. L. Kopelew. Reihe A: Russen und Russland aus deutscher Sicht (5 Bande); Reihe B: Deutsche und Deutschland aus russischer Sicht (4 Bande). Все тома изданы в издательстве «Wilhelm Fink Verlag» (München, 1985-2005). В дальнейшем ссылки на цитаты из этого издания оформляются следующим образом: WOS. Reihe (А или В). Bd. (номер). Два следующих тома, посвященных XX в., готовятся под руководством Карла Аймермахера (Бохумский университет, ФРГ).

13

Groys В. Die Erfindung Russlands. Munchen, 1995. S. 8.

14

Ibid. S. 14.

15

Ibid. S. 10.

16

Schuddekopf O.-E. Linke Leute von rechts. Die nationalrevolutionaren Minderheiten und der Kommunismus in der Weimarer Republik. Stuttgart, I960. S. I6ff.

17

Laqueur W. Russland und Deutschland. Berlin, 1965. S. 13.

18

Джордж Кеннан предложил это понятие (довольно-таки вскользь, между прочим) в своем труде: Kennan G. F. Die franzosisch-russische Annaherung, 1875-1890. Berlin; Wien, 1981. S. 12.

19

Paquet A. Skizze zu einem Selbstbildnis. Цит. по: Bibliographic Alfons Paquet / hg. Paquet Archiv in der Stadt- und Universitatsbibliothek. Frankfurt/M., 1958. S. 17f.

20

Geffert H. Einheitung // Der Sendling. Erzahlungen und Schilderungen von Alfons Paquet. Hamburg, 1919. S. II.

21

Ibid. S. 21.

22

Reise nach China. Notizen I // NachlaB Paquet (далее — NL Paquet). A7: Tagebücher. Heft 13. BI. 46.

23

Ibid. BI. 56.

24

Ibid. BI. 45.

25

Soergel A. Dichtung und Dichter der Zeit. Neue Folge: Im Banne des Expressionismus. Leipzig, 1925. S. 211. Цитата Паке взята из кн.: Bibliographic Alfons Paquet. S. 20.

26

Paquet A. Im kommunistischen Russland. Briefe aus Moskau. Jena, 1919; Idem. Der Geist der russischen Revolution. Munchen, 1919.

27

Ср., напр.: Niebuhr V. Alfons Paquet — Rheinischer Dichter und Verfechter des Internationalismus // Archiv fur Frankfurts Geschichte und Kunst. 1980. H. 57; Idem. Alfons Paquet. The Development of His Thought in Wilhelmian and Weimar Germany: Diss. Madison, 1977.

28

См. также недавнюю работу: Piecha О. М. Der Weltdeutsche. Einc politische Biographie Alfons Paquets vom Ersten Weltkrieg bis zum Ende der Weimarer Republik: Diss. Frankfurt, 2003.

29

Paquet A. Skizze zu einem Selbstbildnis. S. 18.

30

Ibid. S. II.

31

Ibid. S. 19.

32

Ibid.S. II.

33

Ibid. S. 15.

34

Так считает Вольфганг Шивельбуш: Schivelbusch W. Geschichte der Eisenbahnreise. Zur Industrialisierung von Raum und Zeit im 19. Jahr-hundert. Frankfurt/M.; Berlin, 1984. S. 16.

35

Paquet A. Auf der Bahnhofsbrucke. Momentbilder aus dem Eisenbahnleben// Frankfurter Zeitung. 1904. 17. Juli. Цит. no: Brenner S. Alfons Paquets fruhe Reiseberichte — Russland, Japan, China. Zur Poetik und literarischen Praxis der Gattung: Magisterarbeit der Philosophischen Fakultat der Heinrich-Heine-Universitat. Dusseldorf, 1999. S. 18.

36

«Eine Herbstfahrt durch die Mandschurei und Sibirien» — серия статей в газете «Дойче цайтунг» начиная с 29 ноября 1903 г.

37

Paquet A. Die Stadt, genannt die Feme // Paquet A. Gesammelte Werke / hg. H. M. Elster. Stuttgart, 1970. Bd. 1. S. 180 f.

38

Ibid. BI. 67a.

39

Ibid. BI. 26.

40

Ibid. BI. 2.

41

Ibid. BI. 3.

42

Ibid. BI. 44 ff

43

Paquet A. Das Ausstellungsproblem in der Volkswirtschaft: Diss. Jena, 1906.

44

Paquet A. Sudsibirien und die Nordwestmongolei. Politisch-geographische Studie und Reisebencht an die Geographische Gesellschaft zu Jena. Jena, 1909.

45

Paquet A. Asiatische Reibungen. Politische Studien. München; Leipzig, 1909.

46

Ibid. S. V.

47

Ibid. S. 112.

48

Ibid. S.VI.

49

Paquet A. Sudsibirien und die Nordwestmongolei. S. 6.

50

Paquet A. Reise nach China. Heft 14. BI. 55.

51

Ibid. BI. 50.

52

Paquet A. Li oder Im neuen Osten. Frankfurt/M., 1912. S. 11.

53

Paquet A. Sibirische Reise // Der Sendling. S. 46.

54

Ibid. S. 58 f.

55

Ibid. S. 90.

56

Ibid. S. 15.

57

Paquet A. Li oder im neuen Osten. S. 290 f. Вскоре Паке выпустил в переводе на немецкий язык самую последнюю работу Ку Хунмина под заглавием «Оборона Китая против европейских идей»: Ки Hung-Ming. Chinas Verteidigung gegen europaische ldeen / hg. A. Paquet. Jena, 1911.

58

Paquet A. Li oder lm neuen Osten. S. 304.

59

Ibid. S. 316 f.

60

Ibid. S. 318.

61

Paquet A. Skizze zu einem Selbstbildnis. S. 10 f.

62

Ibid. S. 12 f.

63

Paquet A. Die atlantische Stadt. Впервые опубл.: Paquet A., Auf Erden. tin Zeit- und Reisebuch in funf Passionen. Düsseldorf, 1906. Здесь цит. no: Paquet A. Amerika. Hymnen, Gedichte. Leipzig, 1925.

64

Ibid. S. 15 f.

65

Paquet A. Kamerad Fleming. Roman. Frankfurt/M., 1911. S. 17.

66

Ibid. S. 19 f.

67

Ibid. S. 32.

68

Ibid. S.I 50.

69

Ibid. S. 278.

70

Ibid. S. 279 f.

71

Paquet A. Der Kaisergedanke // Der neue Merkur. 1914. Jg. 1. H. 1. Статья была перепечатана в сборнике военных статей Паке, она и дала заглавие всему сборнику: Paquet A. Der Kaisergedanke. Aufsatze. Frankfurt/M., 1915.

72

Ibid. S. 45.

73

Ibid. S. 67.

74

Ibid. S. 60 f.

75

Ibid. S. 56.

76

Ibid. S. 61.

77

Paquet A. Der Kaisergedanke. S. 65 f.

78

Ibid. S. 72.

79

Ibid. S. 70 f.

80

Reden des Kaisers / hg. E. Johann. München, 1966. S. 89.

81

Paquet A. Sibirische Reise // Der Sendling. Erzahlungen und Schilderungen von Alfons Paquet. Hamburg, 1919. S. 46.

82

См., напр.: Hardach G. Der Erste Weltkrieg (Geschichte der Weltwirtschaft im 20. Jahrhundert, Bd. 2). München, 1973. S. 9 ff.

83

Ibid. S. 15.

84

Цит. по: Fischer F. Krieg der Illusionen. Die deutsche Politik von 1911 bis 1914. Dusseldorf, 1969. S. 73.

85

Lenz M. Die großen Mächte. Ein Ruckblick auf unser Jahrhundert. Berlin, 1900.

86

Цитаты из работ Дельбрюка и Тирпица приводятся здесь по: Dehio L. Ranke und der deutsche Imperialismus // Dehio L. Deutschland und die Weltpolitik im 20. Jahrhundert. München, 1955. S. 46.

87

Rathenau W. Transatlantische Warnsignale // Die Zukunft. 1898. 30. Juli. Здесь цит. по: Rathenau W. Schriften. Berlin, 1965. S. 321-322.

88

См.: Kehr E. England haß und Weltpolitik // Kehr E. Der Primat der Innenpolitik. Gesammelte Aufsatze zur preußisch-deutschen Sozial-geschichte im 19. und 20. Jahrhundert / hg. von H.-U. Wehler. Frankfurt/M. u. a., 1976. S. 149 ff.

89

См., напр.: Camphausen G. Die wissenschaftliche historische Russlandforschung in Deutschland, 1892-1933. Wiesbaden, 1989. S. 9 ff.

90

См.: Voigt G. Russland in der deutschen Geschichtschreibung, 1843— 1945. Berlin, 1994. S. 91 ff.

91

См.: Liszkowski U. Zur Aktualisierung der Stereotype «Die deutsche Gefahr» im russischen Neoslavismus // Rußland und Deutschland. Festschrift für Georg von Rauch / hg. U. Liszkowski. Stuttgart, 1974. S. 278-294; Linke H.-G. Russlands Weg in den Ersten Weltkrieg und seine Kriegsziele, 19I4-I9I7 // Der Erste Weltkrieg. Wirkung, Wahrnehmung, Analyse / hg. W. Michalka. München; Zurich, 1994. S.60f.

92

См.: Liszkowski U. Osteuropaforschung und Politik. Ein Beitrag zum historisch-politischen Denken und Wirken von Otto Hoetzsch. 2 Bde. Berlin, 1988; Voigt G. Otto Hoetzsch, 1876-1946. Wissenschaft und Politik im Leben eines deutschen Historikers. Berlin, 1978. S. 69 ff.

93

См.: Markert W. Die deutsch-russischen Beziehungen am Vorabend des ersten Weltkrieges. Zur Grundung der «Deutschen Gesellschaft zum Studium Osteuropas» im Jahre 1913 // Deutsch-russische Beziehungen von Bismarck bis zur Gegenwart / hg. W. Markert. Stuttgart, 1964. S. 55 ff.; Camphausen G. Die wissenschaftliche historische Russlandforschung in Deutschland. S. 32 ff.

94

До лета 1914 г. успели выйти три работы. Лишь в 1927 г. Гётч смог продолжить свою деятельность, издавая «Новую серию» («Neue Folge») «Восточноевропейских исследований» («Osteuropaische Forschungen»). См.: Markert W. Die deutsch-russischen Beziehungen am Vorabend des ersten Weltkrieges. S. 58.

95

Masaryk T. G. Russland und Europa. Studien iiber die geistigen Stromungen in Russland. Erste Folge: Zur russischen Geschichts- und Religionsphilosophie. Soziologische Skizzen. 2 Bde. Jena, 1913 (пере-изд. под назв.: Russische Geistes- und Religionsgeschichte. 2 Bde. Frankfurt/M., 1992). Карл Шлёгель во введении к новому изданию рассматривает появление этой работы в контексте возросшего интереса немцев и европейцев к истории российской духовной жизни в период перед Первой мировой войной.

96

Nansen F. G. Sibirien — ein Zukunftsland. Leipzig, 1914 (2. Aufl. 1919).

97

Hoetzsch O. Russland. Eine Einfiihrung auf Grund seiner Geschichte von 1904 bis 1912. Leipzig; Berlin, 1913. S. 519-520.

98

См. в этой связи мою работу: Koenen G. Bilder mythischer Meister. Zur Aufnahme der russischen Literatur in Deutschland nach Weltkrieg und Revolution // WOS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 763 ff. В работе приводятся литературные ссылки по теме. [В сокращенном русском издании этого тома перевод указанной статьи Г. Кёнена отсутствует. См.: Германия и русская революция, 1917— 1924 / изд. Г. Кёнена, Л. Копелева. Т. 5-1. М., 2004. — Прим. пер.}

99

См.: Dietert F. Der Russenkuitus in der deutschen Literatur // Monatsblatter für deutsche Literatur. 1902—1903. H. 7. S. 161 ff. Цит. no: Kampmann T. Dostojewski in Deutschland: Diss. Munster, 1931. S.6I.

100

См.: Kopelew L. Rilkes Russlandmarchen // Kopelew L. Der Wind weht, wo er will. Gedanken iiber Dichter. Hamburg, 1988. S. 155-221.

101

Цит. по: Kiessmann S. Deutsche und amerikanische Erfahrungsmuster von Welt. Eine interdisziplinare, kulturvergleichende Analyse im Spiegel der Dostojewski-Rezeption zwischen 1900 und 1945. Regensburg, 1990. S. 93.

102

Musil R. Der Mann ohne Eigenschaften. Roman. Reinbek; Hamburg, 1987. Erstes Buch. S. 32. [Рус. пер.: Музиль Р. Человек без свойств. М., 2007. С. 27. — Прим. пер.]

103

Ibid. S. 36. [Рус. пер.: Там же. С. 31. — Прим. пер.]

104

Ibid. S. 60. [Рус. пер.: Там же. С. 54. — Прим. пер.]

105

Ibid. S. 32 ff. [Рус. пер.: Там же. С. 28 и ел. — Прим. пер.]

106

См.: Freud S. Das Unbehagen in der Kultur// Freud S. Kulturtheoretische Schriften. Frankfurt, 1974. S. 193-270. [Рус. пер.: Фрейд 3. Недовольство культурой // Фрейд 3. Психоанализ. Религия. Культура. М, 1991. С. 65-134. — Прим. пер.]

107

Eksteins M. Tanz über Graben. Die Geburt der Moderne und der Erste Weltkrieg. Reinbek, 1990. S. 94.

108

Сводку материалов по этой теме см., напр.: Rohkramer T. August 1914 — Kriegsmentalitat und ihre Voraussetzungen // Der Erste Weltkrieg. S. 759-777.

109

Zweig S. Die Welt von Gestern. Erinnerungen eines Europaers. Frankfurt/M., 1994. S. 260 f. [Рус. пер.: Цвейг С. Вчерашний мир. М, 1991. С. 211. — Прим. пер.]

110

Все цитаты приводятся по изданию: Soergel A. Dichtung und Dichter der Zeit. Neue Folge: Im Banne des Expressionismus. Leipzig, 1925. S. 320 f.

111

Roters E. Nachte des Maiers // Ludwig Meidner. Apokalyptische Landschaften: Katalog zur gleichnamigen Ausstellung in der Berlinischen Galerie / hg. С S. Eliel. Berlin, 1990. S. 65.

112

Meidner L. Im Nacken das Sternenmeer, Leipzig, o. J. [1918]. S. 27. Цит. по: Eliel С S. Die apokalyptischen Landschaften Ludwig Meidners// Ludwig Meidner. Apokalyptische Landschaften. S. 45.

113

Цит. по: Markert W. Die deutsch-russischen Beziehungen am Vorabend des ersten Weltkrieges. Zur Grundung der «Deutschen Gesellschaft zum Studium Osteuropas» im Jahre 1913 // Deutsch-russische Beziehungen von Bismarck bis zur Gegenwart / hg. W. Markert. Stuttgart, 1964. S. 70.

114

Mai G. «Verteidigungskrieg» und «Volksgemeinschaft» // Der Erste Weltkrieg. Wirkung, Wahrnehmung, Analyse / hg. W. Michalka. München; Zurich, 1994. S. 585.

115

В газете «Форвертс» от 25 августа 1914 г. Цит. по: Matthias E. Die deutsche Sozialdemokratie und der Osten, 1914-1945. Eine Ubersicht. Tubingen, 1954. S. 6.

116

Scheidemann P. Memoiren eines Sozialdemokraten. Dresden, 1928. Bd. I. S. 369. Цит. по: Matthias E. Die deutsche Sozialdemokratie und der Osten. S. 7.

117

«Форвертс», конец августа 1914 г. Цит. по: Ibid.

118

Томас Манн в письме Рихарду Демелю от 14 декабря 1914 г. (Mann Т. Briefe 1889-1936/hg. E. Mann. Frankfurt/M., 1961. S. 114f.). Цит. по: Fries H. Deutsche Schriftsteller im Ersten Weltkrieg // Der Erste Weltkrieg. S. 825.

119

Как выразился Карл Буссе во введении к изданной им антологии: Deutsche Kriegslieder, 1914-I9I6. Bielefeld; Leipzig, 1916. Цит. по: Fries H. Deutsche Schriftsteller im Ersten Weltkrieg. S. 825.

120

Lubbe H. Politische Philosophic in Deutschland. Studien zu ihrer Geschichte. Basel; Stuttgart, 1963. S. 22.

121

Lutz R. A. Studies of World War Propaganda, 1914-1933//The Journal of Modern History. 1933. Vol. 5. No. 4. P. 497. Ср.: Fuller L. W. The War of 1914 as Interpreted by German Intellectuals// The Journal of Modem History. 1942. Vol. 14. No. 2. P. 145. См. также цитируемую там книгу Ханса Тимме: Thimme H. Weltkrieg ohne Waffen. Die Propaganda der Westmachte gegen Deutschland, ihre Wirkung und ihre Abwehr. Stuttgart; Berlin, 1932.

122

См. в этой связи работы Жоржа-Анри Суту, в частности: Soutou G.-H. Die Kriegsziele des Deutschen Reiches, Frankreichs, GroBbritanniens und der Vereinigten Staaten wahrend des Ersten Weltkrieges: ein Vergleich // Der Erste Weltkrieg. S. 28-53. См. также: Peter M. Britische Kriegsziele und Friedensvorstellungen // Ibid. S. 95-124; Linke H. G. Russlands Weg in den Ersten Weltkrieg und seine Kriegsziele, 1914-1917 // Ibid. S. 54-94. Линке принадлежит более подробное, до сих пор не превзойденное исследование: Linke H. G. Das zarische Russland und der Erste Weltkrieg. Diplomatic und Kriegsziele, 1914-1917. München, 1982.

123

Hirschfeld M. Warum hassen uns die Volker? Eine kriegspsychologische Betrachtung. Bonn, 1915. S. 17.

124

Mann T. Betrachtungen eines Unpolitischen // Gesammelte Werke in 13 Banden. Frankfurt/M., 1974. Bd. XII. S. 49.

125

Ibid. S. 43.

126

См.: Lubbe H. Politische Philosophic in Deutschland. Для нашего анализа прежде всего важна Часть IV («Die philosophischen Ideen von 1914». S. 173-238).

127

Из последних исследований см., напр.: Flasch К. Die geistige Mobilmachung. Die deutschen Intellektuellen und der Erste Weltkrieg. Berlin, 2000; Beßlich B. Wege in den «Kulturkrieg». Zivilisationskritik in Deutschland, 1890—1914. Darmstadt, 2000; VerheyJ. Der«Geistvon 1914» und die Erfindung der Volksgemeinschaft. Hamburg, 2002.

128

Eucken R. Die sittlichen Krafte des Krieges. Leipzig, 1914. Цит. по; Lubbe H. Politische Philosophie in Deutschland. S. 178-187. См. также: Flasch К. Die geistige Mobilmachung. S. 15-35.

129

Natorp P. Krieg und Friede. Drei Reden, gehalten auf Veranstaltungcn der «Ethischen Gesellschaft» in München im September 1915. S. 39.

130

Natorp P. Der Tag des Deutschen. Vier Kriegsaufsatze. Hagen, 1915. S. 55. Цит. по: Lubbe H. Politische Philosophie in Deutschland. S. 188.

131

Natorp P. Die deutsche Kultur // Deutsche Staatsbürgerkunde / hg. A. Bauser. Stuttgart, 1922. S. 63. Цит. по: Lubbe H. Politische Philosophie in Deutschland. S. 189 ff. См. также: Flasch К. Die geistige Mobilmachung. S. 320 ff.

132

Lubbe H. Politische Philosophie in Deutschland. S. 193 ff.

133

См.: Zechlin E. Die deutsche Politik und die Juden im Ersten Weltkrieg. Gottingen, 1969; Picht С Zwischen Vaterland und Volk. Das deutsche Judentum im Ersten Weltkrieg // Der Erste Weltkrieg. S. 736-755.

134

Scheler M. Die Ursachen des Deutschenhasses. Eine nationalpadagogische Erorterung. Leipzig, 1917. S. 7 f. Цит. по: Lubbe H. Politische Philosophie in Deutschland. S. 225 f. Развернутую оценку пользовавшихся большим влиянием работ Шелера времен войны и его противоречивой личности см.: Flasch К. Die geistige Mobilmachung. S. 103—146.

135

Sanders M. L., Taylor P. M. Britische Propaganda im Ersten Weltkrieg. Berlin, 1990. S. II.

136

Sombart W. Handler und Helden. München, 1915. S. 135. [Рус. пер.: Зомбарт В. Торгаши и герои. Евреи и экономика // Собр. соч.: В 3 т. М., 2005. Т. 2. — Прим. пер.]

137

Kjellen R. Die Ideen von 1914. Eine weltgeschichtliche Perspektive. Leipzig, 1915.

138

Sombart W. Handler und Helden. Цит. по: Lubbe H. Politische Philosophie in Deutschland. S. 212-218.

139

Mann T. Betrachtungen eines Unpolitischen. S. 32.

140

Ibid. S. 31.

141

Natorp P. Der Tag des Deutschen. S. 48. Цит. по: Lubbe H. Politische Philosophie in Deutschland. S. 191.

142

Plenge J. Der Krieg und die Volkswirtschaft (Kriegsvortrage an der Universitat Munsteri. W. 11-12). S. 187 f. Цит. по: Lubbe H. Politische Philosophie in Deutschland. S. 206.

143

См.: Naumann F. Mitteleuropa. Berlin, 1915 (прежде всего главу «Среднеевропейский экономический народ»: «Das mitteleuropaische Wirtschaftsvolk». S. 102-112).

144

Все цитаты взяты из подборки, сделанной Дитером Крюгером: Krüger D. Kriegssozialismus. Die Auseinandersetzung der Nationalokonomen mit der Kriegswirtschaft, 1914-1918 // Der Erste Weltkrieg. S. 506-529.

145

Mai G. «Verteidigungskrieg» und «Volksgemeinschaft». S. 587.

146

Цит. по: Schulin E. Zu Rathenaus Hauptwerken // Rathenau W. Hauptwerke und Gesprache / hg. E. Schulin. München; Heidelberg, 1977. S. 561 f.

147

Rathenau W. Deutschlands Rohstoffversorgung. Berlin, 1916. S. 5.

148

Ibid. S. 27, 46.

149

См.: Krüger D. Kriegssozialismus. S.5I4.

150

См.: Peter M. Britische Kriegsziele und Friedensvorstellungen. S. 110 ff.

151

Paquet A. Erster Entwurf einer Großen Ausstellung für Weltwirtschaft und Verkehr. Frankfurt/M., 1914.

152

Paquet A. Die Tage der Entscheidung // Frankfurter Zeitung. 1914. 9. August.

153

Paquet A. Das neue Deutschland // Frankfurter Zeitung. 1914. 27. August. Цит. по: Paquet A. Der Kaisergedanke. Aufsatze. Frankfurt/M., 1915. S. 12.

154

Ibid. S. 15 f.

155

Ibid. S. 21.

156

Ibid.

157

Ibid. S. 25 f.

158

Paquet A. Nach Osten! Stuttgart; Berlin, 1915.

159

Серия довольно невеселых корреспонденции Паке летом и осенью 1915 г. под общим заголовком «С фронта» («Von der Ostfront») в газете «Франкфуртер цайтунг». Piecha О. М. Der Weltdeutsche. S. 19 f.

160

Paquet A. Nach Osten! S. 5.

161

Ibid.

162

Ibid. S. 7 f.

163

Ibid. S. 10.

164

Ibid. S. 12.

165

Ibid. S.20f.

166

Ibid. S. 22.

167

Paquet A. Skizze zu einem Selbstbildnis. Цит. по: Bibliog Paquet / hg. Paquet Archiv in der Stadt- und Universi Frankfurt/M., 1958. S. 16.

168

Paquet A. In Palastina. München, 1923. S. 90. Впервые 1915.

169

Paquet A. Juden im Osten // Marz. 1915. Jg. 9. H. 40

170

Ibid. S. 4.

171

Ibid. S. 5.

172

Ibid. S. 6 f.

173

Ibid.

174

Brenner P. Der Reisebericht in der deutschen Literatur. Tubingen, 1990. S. 556.

175

В качестве примера рассказа об увиденном при посещении протестантской миссии в Палестине можно порекомендовать, например: Eberhard О. Palastina. Erlebtes und Erlauschtt Lande. Eisleben, 1913.

176

См.: Osten-Sacken Т., von der. Auf dem Weg nach 2 Palastina // «In der ganzen Welt zu Hause». Tagungsband A hg. О. М. Piecha, S. Brenner. Dusseldorf, 2003. S. 70-80.

177

Trommler F. Sozialistische Literatur in Deutschland. Ein Überblick. Stuttgart, 1976. S. 391.

178

См.: Hecker H. Die Tat und ihr Osteuropabild, 1909-193 S. 14 ff.

179

Naumann F. Mitteleuropa. Berlin, 1915. S. 103.

180

Rathenau W. Politische Briefe. Dresden, 1929. S. 46 f.

181

Ibid. S. 47 f.

182

Ibid. S. 49.

183

Das Land Ober Ost. Deutsche Arbeit in den Verwalt Kurland, Litauen und Bialystok-Grodno / Hg. im / Oberbefehlshabers Ost von der Presseabteilung Ober Ost. Stuttgart; Berlin, 1917.

184

Ibid. S. 22. Статья подписана унтер-офицером Максом Денглером.

185

Gronemarin S. Hawdaloh und Zapfenstreich. Erinnerungen an die ostjüdische Etappe 1916-1918. Berlin, 1924. S, 20.

186

Ibid. S. 31 ff.

187

Ibid. S. 111.

188

Liulievicius V. G. Kriegsland im Osten. Eroberung, Kolonisierung und Militarherrschaft im Ersten Weltkrieg. Hamburg, 2002. См. также более раннюю работу: Strazhas A. Deutsche Ostpolitik im Ersten Weltkrieg. Der Fall Ober Ost, 1915-1917. Wiesbaden, 1993.

189

Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Die Kriegszielpolitik des kaiserlichen Deutschland, 1914-1918. Dusseldorf, 1967. S. 309.

190

Ibid. S.90ff, 109 ff.

191

См.: Koszyk K. Deutsche Pressepolitik im Ersten Weltkrieg. Dusseldorf, 1968.

192

Nadolny R. Mein Beitrag. Erinnerungen eines Botschafters des Deutschen Reiches. Köln, 1985. S. 86.

193

Смета от 30 января 1918 г. хранится в Министерстве иностранных дел (WK 11. Geh. Bd. 5). Цит. по: Fischer F. Griff nach der Weltmacht. S. 130.

194

Nadolny R. Mein Beitrag. S. 87.

195

См.: Kroger M. Revolution als Programm. Ziele und Realitat deutscher Orientpolitik im Ersten Weltkrieg // Der Erste Weltkrieg, Wirkung, Wahrnehmung, Analyse / hg. W. Michalka. München; Zurich, 1994. S. 366-391.

196

Peter W. Der Kampf um die deutschen Kolonien // Der Erste Weltkrieg. S. 392-411.

197

См.: Fischer F. Griff nach der Weltmacht. S. 157 f.

198

См.: Vogel B. Die deutsche Regierung und die Revolution von 1905 // Deutschland in der Weltpolitik des 19. und 20. Jahrhunderts / hg. I. Geiss, B. J.Wendt. Dusseldorf, 1973. S. 222-236; Meyer K. Die russische Revolution von 1905 im deutschen Urteil // Rußland und Deutschland. Festschrift für Georg von Rauch / hg. U. Liszkowski. Stuttgart, 1974. S. 265-277.

199

Цит. по: Dulffer J. Kriegserwartung und Kriegsbild in Deutschland vor 1914 // Der Erste Weltkrieg. S. 779.

200

Цит. по: Markert W. Die deutsch-russischen Beziehungen am Vorabend des ersten Weltkrieges. Zur Gründung der «Deutschen Gesellschaft zum Studium Osteuropas» im Jahre 1913 // Deutsch-russische Beziehungen von Bismarck bis zur Gegenwart / hg. W. Markert. Stuttgart, 1964. S. 50-51. О позиции Бетман-Гольвега в отношении России см.: Ibid. S. 48 ff,

201

См. рукопись: Paquet A. Von November bis November: Ms. Bl. 46.

202

Это цитата из книги Рицлера «Die Erforderlichkeit des Unmoglichen — Prolegomena zu einer Theorie der Politik», вышедшей в 1913 г. Цит. no: Erdmann K.-D. Kurt Riezler — ein politisches Profil (1882-1955)// Riezler K. Tagebucher, Aufsatze, Dokumente / Eingeleitet und hrsg. von K.-D. Erdmann. Gottingen, 1972. S. 37.

203

Цит. по: Riezler K. Tagebucher, Aufsatze, Dokumente. S. 81.

204

Ibid. S. 82.

205

Ibid. S. 241.

206

Ibid. S. 243.

207

Ibid. S. 82 f.

208

Ibid. S. 277.

209

Письмо Брокдорфа-Ранцау Бетман-Гольвегу от 6 декабря 1915 г.: Brockdorff Rantzau an Bethmann Hollweg, 6. Dezember 1915 // Politisches Archiv des Auswartigen Amtes (далее — PA-AA). Deutschland Nr. 131. Bd. 18. Bd. 97-100.

210

Ср. значительно более сильное педалирование российско-австрийских конфликтов в работе Хью Стракана: Strachan H. Der Erste Weltkrieg. München, 2004.

211

См.: Liulievicius V. G. Kriegsland im Osten. Eroberung, Kolonisierung und Militarherrschaft im Ersten Weltkrieg. Hamburg, 2002; Strazhas A. Deutsche Ostpolitik im Ersten Weltkrieg. Der Fall Ober Ost, 1915-1917. Wiesbaden, 1993.

212

См.: Zechlin E. Die deutsche Politik und die Juden im Ersten Weltkrieg. Gottingen, 1969; Picht C. Zwischen Vaterland und Volk. Das deutsche Judentum im Ersten Weltkrieg // Der Erste Weltkrieg. S. 736-755.

213

Zechlin E. Die deutsche Politik und die Juden im Ersten Weltkrieg. S. 119f.

214

Ibid. S. 123.

215

Ibid. S. 124.

216

Dubnow S. Mein Leben / hg. E. Hurwicz. Berlin, 1937. S. 137. Цит. по: Zechlin E. Die deutsche Politik und die Juden im Ersten Weltkrieg. S. 137.

217

См.: Zechlin E. Die deutsche Politik und die Juden im Ersten Weltkrieg. S. 126 ff.

218

Cahen F. M. Der Weg nach Versailles. Erinnerungen, 1912-1919. Boppard, 1963. S. 98-102.

219

Запись в деле без указания автора и даты: РА-АА. R. 10544 (= Russland Nr. 74). Geheime Akten betreffend: Die russische Presse. Bd.2.

220

Неподписанная докладная записка, 16 января 1916 г.: РА-АА. R 10540 (- Russland Nr. 74). Akten betreffend: Die russische Presse. Bd. 35.

221

Письмо Люциуса Бетман-Гольвегу, 24 января 1916 г.: Ibid.

222

Письмо Ягова Люциусу, 8 мая 1916 г.: РА-АА. R 2062 (= Deutschland Nr. 131). Geheime Akten betreffend: Das Verhaltnis Deutschland zu Russland. Bd. 18. Bl. 106 f.

223

Запись Стиннеса: Переговоры с Колышко, 16 декабря 1916 г. (копия): Ibid.

224

Solschenizyn A. Lenin in Zurich. Die entscheidenden Jahre zur Vorbereitung der Oktoberrevolution. Reinbek, 1980. S. 96.

225

Scharlau W., Zeman Z. B. Freibeuter der Revolution. Parvus-Helphand — N Eine politische Biographic Koln, 1964. S. 194 ff. См. также работу Пауля Ленша «Три года мировой революции» (1917). Однако это сочинение, с присущей ему крайне антибританской направленностью, не полностью соответствовало взглядам Парвуса.

226

См.: Scharlau W., Zeman Z. В. Freibeuter der Revolution. S. 180 ff., 207 ff.

227

Haenisch K. Parvus — Ein Blatt der Erinnerung. Berlin, 1925. S. 31.

228

«Меморандум доктора Гельфанда», на котором в Министерстве иностранных дел поставили дату 9 марта 1915г., хранится в архиве МИД (А 8629. Weltkrieg He. Geh. Bd. 5). Документ перепечатан: Scharlau W., Zeman Z. В. Freibeuter der Revolution. S. 361—374.

229

Архив Кескюлы (ум. в 1964 г.) «Бумаги Александра Кескюлы, 1915— 1964» составляет в настоящее время часть «Славянской и восточноевропейской коллекции» в Мемориальной библиотеке Стерлинга в Йельском университете (www.library.yale.edu/slavic/archives.html).

230

Futrell M. Northern Underground. Episodes of Russian Revolutionary Transport and Communication through Scandinavia and Finland, 1863— 1917. London, 1963. P. 145.

231

Von Romberg an den Reichskanzler Bethmann Hollweg, 14. Marz 1915. Цит. по: Schiesser G., Trauptmann J. Russisch Roulette. Das deutsche Geld und die Oktoberrevolution. Berlin, 1998. S. 66 f.

232

Докладная записка Надольного (тыловые учреждения Генерального штаба, отдел III b) Министерству иностранных дел от 3 мая 1915 г. содержала в приложении «меморандум Александра Штейна (Кескюла) о революционной организации в России»: РА-АА. А 15126. Der Weltkrieg He. Geh. Unternehmungen und Aufwiegelungen in Russland, besonders Finnland und den Ostseeprovinzen. Bd. 20. Частично этот документ факсимильно издан: Schiesser G., Trauptmann J. Russisch Roulette. S. 279-281.

233

Futrell M. Northern Underground. P. 151.

234

Докладная записка Ромберга Министерству иностранных дел от 24 февраля 1915 г.: РА-АА. Der Weltkrieg He. Geh. Bd. 5. Цит. по; Fischer F. Griff пасh der Weltmacht. S. 128 f.

235

Эти формулировки постоянно повторяются в письмах Ленина, например Шляпникову (от 17 и 30 октября 1914 г.). См.: Lenin W. I. Briefe. Berlin, 1967. Bd. IV (August 1914 — Oktober 1917). S. 14, 23. [Ленин В. И. ПСС. Т. 49. С. 16, 23. — Прим. пер.]

236

Lenin W. I. Der Krieg und die russische Sozialdemokratie // Lenin W. I. Werke (далее — LW). Bd. 21. S. 19. [Ленин В. И. Война и российская социал-демократия // ПСС. Т. 26. С. 21. — Прим. пер.]

237

Lenin W. I. Die Aufgaben der revolutionaren Sozialdemokratie im europaischen Krieg // Ibid. S. 3 f. [Ленин В. И. Задачи революционной социал-демократии в европейской войне // ПСС. Т. 26. С. 4. — Прим. пер.]

238

Lenin W. I. Der Krieg und die russische Sozialdemokratie. S. 14. [Ленин В. И. Война и российская социал-демократия. С. 16. — Прим. пер.]

239

Ромберг — Бетман-Гольвегу, 30 сентября 1915 г. См.: Lenins Ruckkehr nach Russland 1917. Die deutschen Akten / hg. W. Hahlweg. Leiden, 1957. S. 40 f. О Кескюле см.: Futrell M. Northern Underground. P. 150.

240

См.: Futrell M. Northern Underground. P. 121 ff.

241

Ibid. P. 150.

242

См.: Ibid. P. 119 ff.

243

Эта картина, вырисовывающаяся на основании немецких источников, довольно точно совпадает с тем, что Кескюла рассказывал Фатреллу в 1960 г. См.: Ibid. P. 146; Lenins Ruckkehr nach Russland 1917. S. 8 ff. См. также документы в кн.: Zeman Z. А. В. Germany and the Revolution in Russia, 1915-1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. London, 1958 (например, реферат сообщения «Штейна» (он же Кескюла), переданный через немецкого агента Генерального штаба в Скандинавии Штейнвакса, от 18 января 1916 г.: Р. 11 ff.).

244

Зифельдт (уже став советским функционером) писал о своих встречах с Лениным, Парвусом и Кескюлой в газете «Бакинский рабочий» (номера от 1, 3 и 10 февраля 1924 г.). Мы цитируем по: Futrell M. Northern Underground. P. 146, 149 f См. также рассказ об этой встрече в кн.: Scharlau W., Zeman Z. В. Freibeuter der Revolution. S. 177 f.

245

Parvus A. Jm Kampf um die Wahrheit. Berlin, 1918. S. 31.

246

Статья в газете «Социал-демократ» от 20 ноября 1915 г. Цит. по: Scharlau W., Zeman Z. В. Freibeuter der Revolution. S. 205. [Ленин В. И. ПСС. Т. 27. С. 82. — Прим. пер.]

247

Полный текст документа приведен: Schiesser G., Trauptmann J. Russisch Roulette. S. 75 flf.

248

Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution. Aus den Tagebuchern, Briefen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman. Marz bis November 1918 / hg. W. Baumgart. Gottingen, 1971. Цитата взята из введения В. Баумгарта к книге (с. 19).

249

«Корреспонденция» (газетная вырезка и машинописный текст под этим названием): NL Paquet (приложение к «Стокгольмскому дневнику», см. следующее примечание). Измененную редакцию Паке опубликовал позднее под заголовком «Телеграфные сообщения» («Telegraphien»): Die literarische Welt. 1926. Nr. 27.

250

Politisches Tagebuch I (Стокгольм, запись от 17 мая 1917 г.): NL Paquet. A 5. Дневники Альфонса Паке хранятся в городской и университетской библиотеке Франкфурта-на-Майне в архиве Альфонса Паке. Они пронумерованы римскими цифрами. Тетради I—IV содержат записи, сделанные в основном в Стокгольме, Финляндии и Франкфурте, и охватывают период с мая 1917 до июня 1918 г. Изданный Винфридом Баумгартом в 1971 г. «Московский дневник» (см. прим. 1) начинается в тетради IV в июле 1918 г. и заканчивается в тетради VI, ноябрь 1918 г.

251

Рецензия Радека на книгу Паке «Азиатские распри» («Asiatische Reibungen») напечатана: Die Neue Zeit. 1909-1910. Jg. 28. Nr. 41. S. 509 f.

252

Paquet A. Politisches Tagebuch I (запись от 17 мая 1917 г.).

253

Ibid, (запись от 19 июня 1917 г.).

254

Ibid, (запись от 24 июня 1917 г.).

255

Ibid, (запись от 1 июля 1917 г.).

256

Ibid.

257

Paquet A. Nach Osten! Stuttgart; Berlin, 1915. S. 22.

258

Paquet A. Politisches Tagebuch II (запись от 23 января 1918 г.).

259

Paquet A. Politisches Tagebuch I (запись без даты [начало июля 1917 г.]).

260

Ibid, (запись от 18 июля 1917 г.).

261

Ibid, (запись без даты [начало июля 1917 г.]).

262

Ibid, (запись от 3 августа 1917 г.).

263

Ibid, (записи от 27 августа и 21 октября 1917 г.).

264

Ibid, (запись от 31 октября 1917 г.).

265

Ibid, (запись от 31 октября 1917 г. — на противоположной странице, другим карандашом).

266

См.: Riezler К. Tagebucher, Aufsätze, Dokumente / eingeleitet und hrsg. von K.-D. Erdmann. Gottingen, 1972. S. 451. Там же указаны соответствующие документы.

267

Paquet A. Politisches Tagebuch I (запись от 8 декабря 1917 г.).

268

Riezler К. Tagebucher, Aufsatze, Dokumente. S. 730.

269

Цит. no: Erdmann K.-D. Kurt Riezler — ein politisches Profil (1882— 1955) // Riezler K. Tagebucher, Aufsatze, Dokumente. S. 86 f. Там также указаны источники к цитатам из Рицлера.

270

Рицлер — Министерству иностранных дел, 8 ноября 1917 г. Цит. по: Ibid. S. 89.

271

Рицлер — рейхсканцлеру графу Хертлингу (Гертлингу), 26 ноября 1917 г. См.: Zeman Z. А. В. Germany and the Revolution in Russia, 1915-1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. London, 1958. P. 89 ff. (английский перевод).

272

Paquet A. Politisches Tagebuch I (запись от 14 ноября [sic! — правильно: декабря] 1917 г.).

273

См.: Scharlau W., Zeman Z. В. Freibeuter der Revolution. Parvus-Helphand — Eine politische Biographic Koln, 1964. S. 282 f.

274

Ibid. S. 291 (со ссылкой на телеграмму Кюльмана Рицлеру от 22 ноября 1917 г.). См. также донесение Кюльмана представителю Министерства иностранных дел в штаб-квартире от 3 декабря 1917 г.: Zeman Z. А. В. Germany and the Revolution in Russia. P. 94 ff. (английский перевод).

275

Paquet A. Politisches Tagebuch I (запись от 15 декабря 1917 г.).

276

Paquet A. Politisches Tagebuch II (запись от 12 января 1918 г.).

277

В архиве Брокдорфа. Цит. по: Scharlau W., Zeman Z. В. Freibeuter der Revolution. S. 308.

278

Рицлер — фон Бергену, 24 декабря 1917 г. Цит. по: Ibid.

279

Цит. no: Ibid. S. 299.

280

Paquet A. Politisches Tagebuch I (запись от 20 декабря 1917 г.).

281

Paquet A. Politisches Tagebuch II (запись от 11 января 1918 г.).

282

Ibid, (запись от 14 января 1918 г.).

283

Ibid, (запись от 17 января 1918 г.).

284

Ibid, (запись от 18 января 1918 г.).

285

Ibid, (запись от 14 января 1918 г.).

286

Ibid, (запись от 23 января 1918 г.).

287

Ibid. Выделено в тексте оригинала (подчеркиванием).

288

Цит. по: Opitz A. Die russische Revolution des Frühjahrs 1917 im Echo führender Tageszeitungen des zeitgenössischen Deutschland // Osteuropa. 1967. Jg. 17. H. 4. S. 237 ff.

289

Ibid. S. 240.

290

Ibid. S. 248.

291

См.: Zarusky J. Vom Zarismus zum Bolschewismus. Die deutsche Sozialdemokratie und der «asiatische Despotismus» // WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 109 f. [рус. пер.: Царуски Ю. От царизма к большевизму. Германская социал-демократия и «азиатский деспотизм» // Германия и русская революция, 1917–1924 / изд. Г. Кёнена, Л. Копелева. Т. 5–1. М., 2004. С. 106. — Прим. пер.]; Matthias E. Die Rückwirkungen der russischen Oktoberrevolution auf die deutsche Arbeiterbewegung // Deutschland und die Russische Revolution / hg. H. Neubauer. Mainz, 1968. S. 78 ff.

292

Цит. по: Norden A. Zwischen Berlin und Moskau. Zur Geschichte der deutsch-sowjetischen Beziehungen. Berlin (DDR), 1954. S. 44 ff.

293

Ibid. S. 44 f.

294

Angaben zur Propaganda unter den russischen Kriegsgefangenen in Deutschland // Strazhas A. Deutsche Ostpolitik im Ersten Weltkrieg. Der Fall Ober Ost, 1915–1917. Wiesbaden, 1993. S. 26 f. Письма Ленина и Крупской Малиновскому недавно опубликованы (В. И. Ленин. Неизвестные документы, 1891–1922. М., 1999; Pipes R. The Unknown Lenin. New Haven; London, 1998. P. 31).

295

См.: Koenen G. Utopie der Säuberung. Was war der Kommunismus? Berlin, 1998. S. 43–62.

296

Service R. Lenin. Eine Biographie. München, 2000. S. 323 f. Там же приводится цитата из: LW. Bd. 38. S. 170. [Ленин В. И. Философские тетради // ПСС. Т. 29. С. 162. — Прим. пер.]

297

См.: Zeman Z. А. В. Germany and the Revolution in Russia, 1915-1918. Documents from the Archives of the German Foreign Ministry. London, 1958. P. 24.

298

Эти данные приводит Д. А. Волкогонов (Wolkogonow D. Lenin. Utopie und Terror. Düsseldorf, 1994. S. 119), ссылаясь на «Новый журнал» (1971. № 102. C. 226).

299

Показания Гутнера, заведующего производством с многолетним стажем, сделанные в петроградской прокуратуре, приводятся (без указания источника) в кн.: Heresch E. Geheimakte Parvus. Die gekaufte Revolution. München, 2000. S. 292 f.

300

Данные Волкогонова (Wolkogonow D. Lenin. S. 118). В книге Шисcepa и Трауптмана (Schiesser G., Trauptmann J. Russisch Roulette. Das deutsche Geld und die Oktoberrevolution. Berlin, 1998) из этих цифр получилось «всего ежедневно 3 200 000» (ссылка на источник не приводится).

301

Beyrau D. Petrograd, 25. Oktober 1917. Die russische Revolution und der Aufstieg des Kommunismus. München, 2001. S. 22.

302

Цит. по: Scharlau W., Zeman Z. B. Freibeuter der Revolution. Parvus- Helphand — Eine politische Biographie. Köln, 1964. S. 270 ff.

303

Parvus A. Meine Antwort an Kerenski & Co. Berlin, 1917. S. 3 ff.

304

Mayer G. Erinnerungen. Vom Journalisten zum Historiker der deutschen Arbeiterbewegung. Zürich; Wien, 1949. S. 260 f.

305

Mayer G. Erinnerungen. S. 265.

306

Ibid. S. 276.

307

Ibid. S. 278.

308

Полное собрание перехваченных телеграмм, которые предполагалось использовать в качестве доказательного материала на планировавшемся процессе по делу о государственной измене, перепечатано: Lyandres S. The Bolsheviks German Gold Revisited. An Inquiry into the 1917 Accusations. Pittsburgh, 1995.

309

Mayer G. Erinnerungen. S. 261 f.

310

Полностью перепечатано в приложении к изданию: Schüdde- kopfO.-E. Deutschland zwischen Ost und West. Karl Moor und die deutsch-russischen Beziehungen // Archiv für Sozialgeschichte. 1963. Bd. 111. S. 241–249. Приведенную цитату см.: S. 248.

311

Lenin an das Auslandsbüro des Zentralkomitees, 30. August 1917 // Lenin W. 1. Briefe. Berlin, 1967. Bd. IV. S. 444. [Письмо Ленина из Финляндии «Заграничному Бюро Центрального комитета [РСДРП]» от 17 (30) августа 1917 г. // ПСС. Т. 49. С. 447. — Прим. пер.]

312

Ляндрес С. Новые документы о финансовых субсидиях большевикам в 1917 году // Отечественная история. 1993. № 2. С. 128–142.

313

Telegramm Nr. 1833 vom 15. November 1917 // PA-AA. Der Weltkrieg 2. Geh. Bd. 51. Bl. 67.

314

Telegramme Nr. 1895 vom 25. November und Nr. 1367 vom 28. November 1917 // Ibid.

315

Tagesbericht der Abteilung IIIb. N. O. Obost. Propagandatätigkeit 20.10.17. «Friedensstimmungen und Aktionen zur Vermittlung des Friedens» // PA-AA. Der Weltkrieg 2. Geh. Bd. 55. B1. 46.

316

Ibid. B1. 182.

317

Ibid. Bd. 52. B1. 17–18. Архивирование фронтовых донесений в т. 52-55 не всегда соответствует хронологии.

318

Der Weltkrieg. Illustrierte Kriegs-Chronik des Daheim. Bd. 8. Bielefeld; Leipzig, 1918. S. 241 f.

319

Wilhelmus W. Deutsche Presseorgane 1917–1918 über die Oktoberrevolution // Beiträge zur Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung. 1989. Bd. 31. H. 2. S. 207. См. также: Opitz A. Die russische Revolution des Frühjahrs 1917… S. 235–257.

320

Wilhelmus W. Deutsche Presseorgane 1917–1918 über die Oktoberrevolution. S. 208.

321

Ibid. S. 209.

322

Brentano L. Russland, der kranke Mann. München, 1918.

323

Ibid. S. 17.

324

Ibid. S. 52.

325

Ibid. S. 61.

326

Ibid. S. 63.

327

Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б): август 1917 — февраль 1918. М., 1958. С. 203.

328

Denkschrift vom 18. November 1917 // РА-АА. Weltkrieg 2. Geh. Цит. по: Hahlweg W. Der Diktatfrieden von Brest-Litowsk 1918 und die bolschewistische Weltrevolution. Münster, 1960. S. 18.

329

Машинописный черновик с рукописной правкой, 3 декабря 1917 г. Подписано: St. S. (вероятно, «Staatssekretär» — «статс-секретарь»). См.: РА-АА. Deutschland Nr. 131. Geh. Bd. 18. B1. 112–114.

330

Секретарь миссии Лерснер, ставка, в Министерство иностранных дел, 29 ноября 1917 г.: Ibid. B1. 111.

331

Ludendorff E. Meine Kriegserinnerungen, 1914–1918. Berlin, 1919. S. 448.

332

Ludendorff E. Kriegführung und Politik. 2. durchges. Auflage. Berlin, 1922. S. 208 ff.

333

Ferguson N. Der falsche Krieg. Der Erste Weltkrieg und das 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1999. S. 274 ff.

334

Baumgart W. Deutsche Ostpolitik. Von Brest-Litowsk bis zum Ende des Ersten Weltkrieges. Wien; München, 1966. S. 20.

335

Ibid. S. 45–46.

336

Ibid. S. 51.

337

Buchanan G. My Mission to Russia. London, 1923. Vol. 2. P. 225 f. Цит. по: Baumgart W. Deutsche Ostpolitik. S. 45.

338

См.: Baumgart W. Deutsche Ostpolitik. S. 47–48.

339

Из многочисленных работ Рорбаха, касающихся этой темы, см. брошюру «Россия и мы» («Rußland und wir»), написанную после успешных операций на Восточном фронте (1915). Цит. по: Borowsky Р. Paul Rohrbach und die Ukraine. Ein Beitrag zum Kontinuitätsproblem// Deutschland in der Weltpolitik des 19. und 20. Jahrhunderts / hg. I. Geiss, B. J. Wendt. Düsseldorf, 1973. S. 441 f.

340

Rohrbach P. Die russische Revolution // März. 1917. Bd. 11. H. 13. S. 275 f.

341

Ibid. S. 520.

342

См.: Liszkowski U. Osteuropaforschung und Politik. Ein Beitrag zum historisch-politischen Denken von Otto Hoetzsch. Berlin, 1988. Bd. I. S. 137 ff.

343

Все цитаты взяты из статей, напечатанных в газете «Нойе пройсише кройц-цайтунг» в период с ноября 1917 г. по апрель 1918 г. Цит. по: Liszkowski U. Osteuropaforschung und Politik. S. 192 ff.

344

См.: Borowsky P. Paul Rohrbach und die Ukraine. S. 453 ff.

345

Kranold H. Zur Kenntnis Russlands // Die neue Rundschau. 1917. Bd. 18. H. 6. S. 1542.

346

Mann T. Betrachtungen eines Unpolitischen // Gesammelte Werke in 13 Bänden. Frankfurt/M., 1974. Bd. XII. S. 441.

347

Ibid. S. 49.

348

Ibid. S. 587.

349

Ibid. S. 437.

350

Ibid. S. 34.

351

Это слова из рецензии в газете «Теглихе рундшау» (1916) на книгу Нётцеля «Сегодняшняя Россия» («Das heutige Russland»),

352

Текст приведен в приложении к кн.: Nötzel K. Die slawische Volksseele. Jena, 1915.

353

Мы цитируем издательский анонс издательства Ойгена Дидерикса (1917).

354

Nötzel K. Das heutige Russland. Eine Einführung an der Hand von Tolstois Leben und Werken. München, 1916; Idem. Die Grundlagen des geistigen Russlands. Versuch einer Psychologie des russischen Geisteslebens. Jena, 1917; Idem. Tolstojs Meisterjahre. Einführung in das heutige Russland. Zweiter Teil. München; Leipzig, 1918.

355

Nötzel K. Tolstojs Meisteijahre. S. V.

356

Nötzel K. Die soziale Bewegung in Russland. Ein Einführungsversuch auf Grund der russischen Gesellschaftslehre. Stuttgart; Berlin; Leipzig, 1923. S. 11 f., 20 ff.

357

Russlands politische Seele. Russische Bekenntnisse / hg. E. Hurwicz. Berlin, 1918. S. 10 ff.

358

Luther A. Die geistige und politische Vorstellungswelt der Bolschewiki im Zusammenhange der Strömungen in der russischen Gesellschaft und Literatur. Vortrag auf der Hauptversammlung der Deutschen Gesellschaft zum Studium Osteuropas. Berlin; Leipzig, 1918. S. 4 ff.

359

Ibid. S. 6 ff. Упоминаемый труд Масарика — часто цитируемые «Социологические очерки по философии русской истории и религии в России» («Soziologischen Skizzen zur russischen Geschichts- und Religionsphilosophie»), вышедшие в 1913 г. под названием «Россия и Европа» в Йене (в издательстве Дидерикса) в немецком переводе.

360

Ibid. S. 9 f.

361

Ibid. S. 17 ff.

362

Paquet A. Politisches Tagebuch II (запись без даты, до разговора с Гельфандом 18 января 1918 г.).

363

См.: Neureuter H. Р. Alfons Paquet und seine Reportagen aus dem Finnischen Bürgerkrieg, 1918 // Trajekt. Beiträge zur finnischen, lappischen und estnischen Literatur. 1983. H. 3. S. 43 ff.

364

Paquet A. Politisches Tagebuch III (поездка в Финляндию во время войны).

365

«В Финляндии» («In Finnland»), Статья в газете «Франкфуртер цайтунг» от 14 и 19 марта, а также от 3 и 19 апреля 1918г., перепечатано: Neureuter H. Р. Alfons Paquet und seine Reportagen aus dem Finnischen Bürgerkrieg. S. 51–73.

366

Paquet A. Politisches Tagebuch III (запись от 17 февраля 1918 г.).

367

Paquet A. Von November bis November: Ms. B1. 238 ff.

368

Paquet A. Politisches Tagebuch II (запись от 16 февраля 1918 г.).

369

Ibid. (запись от 18 февраля 1918 г.).

370

Ibid. (запись от 9 марта 1918 г.).

371

Ibid. (запись от 22 марта 1918 г.).

372

Ibid. (запись от 10 марта 1918 г.).

373

Ibid. (запись от 12 марта 1918 г.).

374

Ibid. (запись от 22 марта 1918 г.).

375

Ibid.

376

Ibid. (запись от 18 мая 1918 г.).

377

На форзаце тетради IV дневников надпись: «Начато во Франкфурте-на-Майне 1 июня 1918 г. Окончено в Москве 21 августа 1918 г.».

378

Paquet A. Politisches Tagebuch IV (запись от 1 июня 1918 г.).

379

См.: Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Die Kriegszielpolitik des kaiserlichen Deutschland, 1914–1918. Düsseldorf, 1967. S. 234 ff. 3eринг издал политико-страноведческую работу по данному кругу тем, которая могла быть известна Паке: West-Russland in seiner Bedeutung für die Entwicklung Mitteleuropas / hg. M. Sering. Leipzig; Berlin, 1917.

380

Paquet A. Politisches Tagebuch IV (запись без даты [начало июня 1918 г.]).

381

Paquet A. Notizbuch (запись от 8 июня 1918 г.).

382

Vorst H. Das bolschewistische Russland. Leipzig, 1919. S. 31 f.

383

Paquet A. Im kommunistischen Russland. Briefe aus Moskau. Jena, 1919.

384

Ibid. S. 2.

385

Ibid. S. 10 f.

386

Ibid. S. 12.

387

Ibid. S. 16 ff.

388

Paquet A. Notizbuch (запись от 4 июля 1918 r.). S. 51. Записи из записной книжки и московских дневников Альфонса Паке далее цитируются по печатной редакции: Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution. Aus den Tagebüchern, Briefen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman. März bis November 1918 / hg. W. Baumgart. Göttingen, 1971. Исключение составляют те записи в записной книжке и дневниках, которые Баумгарт не включил в свое издание; мы цитируем их по архивной оригинальной редакции.

389

Paquet A. Notizbuch (запись от 4 июля 1918 r.). S. 51.

390

Paquet A. Politisches Tagebuch IV (запись от 6 июля 1918 r.). S. 60 f. См. также запись от 14 июля: S. 69.

391

Ibid. S. 71.

392

Riezler K. Tagebücher, Aufsätze, Dokumente / eingeleitet und hrsg. von K.-D. Erdmann. Göttingen, 1972. S. 466 f. (запись в дневнике от 17 августа 1918 г.).

393

Ibid. S. 469.

394

Меморандум Александра Гельфанда, представленный в МИД. Недатированный и неподписанный экземпляр: РА-АА. Deutschland Nr. 131. Geh. Bd. 18. B1. 168–173.

395

Paquet A. Politisches Tagebuch II (запись от 18 мая 1918 г.; цит. по оригиналу из архива Паке).

396

См.: Schlögel K. Jenseits des Großen Oktober — Das Laboratorium der Moderne. Petersburg, 1909–1922. Berlin, 1988. S. 199–233.

397

Paquet A. Notizbuch (недатированная запись). B1. 51 (цит. по оригиналу из архива Паке).

398

См., напр.: Baumgart W. Deutsche Ostpolitik. Von Brest-Litowsk bis zum Ende des Ersten Weltkrieges. Wien; München, 1966. S. 347, Fn. 63.

399

Paquet A. Von November bis November (машинописная редакция). S. 306–308.

400

Paquet A. Politisches Tagebuch IV (запись от 28 июля 1918 r.). S. 85 f.

401

Ibid. (запись от 30 июля 1918 г.). S. 86 f.

402

Paquet A. Notizbuch (запись от 27 июля 1918 г.). S. 83.

403

Ibid. (запись от 30 июля 1918 г.). В1. 83 R (цит. по оригиналу из архива Паке).

404

Paquet A. Politisches Tagebuch IV (запись от 18 июля 1918 г.). S. 77.

405

Paquet A. Notizbuch (запись от 19 июля 1918 г.). S. 80.

406

Paquet A. Politisches Tagebuch IV (запись от 18 июля 1918 г.). S. 77.

407

Paquet A. Notizbuch (запись от 19 июля 1918 г.). S. 80.

408

Paquet A. Notizbuch. B1. 89 R/90 (цит. по оригиналу из архива Паке). Запись не датирована; по контексту она относится к концу июля — началу августа. О Нилусе и «Протоколах» см.: Hagemeister М. Wer war Sergej Nilus. Versuch einer bio-bibliographischen Skizze // Ostkirchliche Studien. 1991. H. 1. S. 49–63; Idem. Sergej Nilus und die «Protokolle der Weisen von Zion» // Jahrbuch für Antisemitismusforschung. S. 127–147.

409

Письмо жене от 22 августа 1918 г. (Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution. S. 122).

410

Paquet A. Politisches Tagebuch IV (запись от 18 августа 1918 г.). S. 114 f.

411

Ibid. (запись от 27 августа 1918 г.). S. 131.

412

Полный текст с выделенными пассажами, вычеркнутыми цензурой, см. в книжной версии: Paquet A. Im kommunistischen Russland. S. 77 ff.

413

Paquet A. Politisches Tagebuch IV (запись от 31 августа 1918 r.). S. 137.

414

Ibid. (запись от 6 сентября 1918 г.). S. 144.

415

Paquet A. Terror // Frankfurter Zeitung. 1918. 28. September. См.: Paquet A. Im kommunistischen Russland. S. 112.

416

Ibid. S. 120.

417

Paquet A. Politisches Tagebuch IV (запись от 10 сентября 1918 r.). S. 152.

418

Ibid. S. 157.

419

Ibid. (запись от 14 августа 1918 r.). S. 106. Выделено в оригинале.

420

Paquet A. Politisches Tagebuch V (запись от 20 сентября 1918 г.). S. 158 f.

421

Ibid. (запись от 25 сентября 1918 г.). S. 162.

422

Ibid. (запись от 29 сентября 1918 г.). S. 164.

423

Ibid. (запись от 30 сентября 1918 г.). S. 166 f.

424

Ibid. (запись от 1 октября 1918 г.). S. 169.

425

Ibid. S. 169–170.

426

Ibid. (запись от 2 октября 1918 г.). S. 171 ff. Выделено в оригинале.

427

Ibid. S. 171 ff.

428

Ibid. S. 173–174.

429

Ibid. (запись от 3 октября 1918 г.). S. 175 f.

430

Lenin W. I. Schreiben an die Gemeinsame Sitzung des Gesamtrussischen Zentralexekutiv-Komitees und des Moskauer Sowjets, 3. Oktober 1918 // LW. Bd. 28. S. 90 ff.

431

Телеграмма генерального консула Хаушильда в МИД от 3 октября 1918 г. См.: РА-АА. Deutschland Nr. 131. Geh. Bd. 51. B1. 31. Телеграмма с продолжением, о которой Баумгарт пишет, что не обнаружил ее (Baumgart W. Deutsche Ostpolitik. S. 175, Fn. 720), находится там же: B1. 60–61.

432

Paquet A. Politisches Tagebuch V (запись от 9 октября 1918 г.). S. 180.

433

Ibid. (запись от 12 октября 1918 г.). S. 181.

434

Ibid. (запись от 19 октября 1918 г.). S. 185.

435

Ibid. S. 184. Выделено в оригинале.

436

Ibid. (запись от 18 октября 1918 г.). S. 181 f.

437

Ibid. (запись от 20 октября 1918 г.). S. 186.

438

Ibid. (запись от 21 октября 1918 г.). S. 189–190.

439

Ibid. S. 190.

440

Buchholtz A. Leonid Krassin und sein Verhältnis zu Deutschland // Rußland und Deutschland. Festschrift für Georg von Rauch / hg. U. Liszkowski. Stuttgart, 1974. S. 304 ff.

441

Запись Штреземана от 7 июля 1918 г. (Архив Штреземана). Выдержки приведены в работе: Gatzke H.W. Zu den Deutsch-Russischen Beziehungen im Sommer 1918 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1955. H. 3. S. 67–98 (цит. S. 73).

442

Ленин В. И. Главная задача наших дней // ПСС. Т. 36. С. 82. — Прим. пер.

443

Ленин В.И. О продовольственном налоге // ПСС. Т. 43. С. 211. — Прим. пер.

444

Эту основную мысль, которую Ленин развивал сразу после заключения Брестского мира в статье «Главная задача наших дней», он углубил в мае 1918 г. в статье, адресованной собственным оппозиционным партийным кадрам («левым коммунистам»), под названием «О “левом” ребячестве и о мелкобуржуазности». См.: LW. Bd. 27.S. 147 ff., 326 ff. [Ленин В. И. ПСС. Т. 36. С. 283–313. — Прим. пер.]

445

См.: Baumgart W. Deutsche Ostpolitik. Von Brest-Litowsk bis zum Ende des Ersten Weltkrieges. Wien; München, 1966. S. 299; Idem. «Unternehmen Schlussstein». Zur politisch-militärischen Geschichte des Ersten Weltkrieges. (I–IV) // Wehrwissenschaftliche Rundschau. 1969. Bd. 19. H. 2–8.

446

Lenin W.I. Rede in der gemeinsamen Sitzung des gesamtrussischen Zentralexekutivkomitees, 29. Juli 1918 // LW. Bd. 28. S. 9, 13 ff. [Ленин В. И. Речь на объединенном заседании ВЦИК, Московского Совета, фабрично-заводских комитетов и профессиональных союзов Москвы 29 июля 1918 г.// ПСС. Т. 37. С. 7–8. — Прим. пер.]

447

Записка Ленина (август 1918 г.) «Товарищи-рабочие! Идем в последний, решительный бой!» См.: Ibid. S. 40–43, passim. [Ленин В. И. ПСС. Т. 37. С. 38–42. — Прим. пер.]

448

Обе телеграммы Ленина фронтовым командирам от 4 июня и 11 августа опубликованы (наряду с другими документами) в кн.: В. И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922. М., 1999. С. 239, 246. Эти две телеграммы приводит также Р. Пайпс: Pipes R. The Unknown Lenin. New Haven; London, 1998. P. 46, 50.

449

Боровский Ленину, 13 августа 1918г. // РЦХИДНИ. Ф. 5. On. 1. Д. 2165. Л. 26–28.

450

Ленин Воровскому, 21 августа 1918 г. // В. И. Ленин. Неизвестные документы, 1891–1922. М., 1999. С. 249.

451

Телеграмма Хаушильда в МИД от 2–3 октября 1918 г. Цит. по: Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution. Aus den Tagebüchern, Briefen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman. März bis November 1918 / hg. W. Baumgart. Göttingen, 1971. S. 171, Fn. 701.

452

Ibid. S. 171 f.

453

Перепечатано: Baumgart W. Vor fünfzig Jahren — Oktober 1918. Eine Dokumentation // Aus Politik und Zeitgeschichte. 1968. H. 43.

454

Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution. S. 190 (запись от 22 октября 1918 г.).

455

Ibid. S. 195 (запись от 23 октября 1918 г.).

456

Ibid. S. 198 (запись от 30 октября 1918 г.).

457

Ibid. S. 200 (запись от 1 ноября 1918 г.).

458

Ibid. S. 201 (запись от 2 ноября 1918 г.).

459

Ibid. S. 202 ff.

460

Ibid. S. 117 (запись от 20 августа 1918 г.).

461

Paquet A. Die Außerordentliche // Frankfurter Zeitung. 1918. 3. Dezember. Цит. по: Paquet A. Im kommunistischen Russland. Briefe aus Moskau. Jena, 1919. S. 121 ff.

462

Paquet A. Politisches Tagebuch VI (запись от 3 ноября 1918 г.). S. 206–207.

463

Ibid. (запись от 5 ноября 1918 г.). S. 208.

464

Ibid. (запись от 9 ноября 1918 г.). S. 223 f.

465

Paquet A. Die Rote Armee. Цит. по: Paquet A. Im kommunistischen Russland. S. 189 f.

466

Paquet A. Politisches Tagebuch VI (запись от 10 ноября 1918 г.). S. 227.

467

Ibid. S. 229.

468

Биографию Эрнста Ройтера см.: Brandt W., Löwenthal R. Ernst Reuter. Ein Leben für die Freiheit. Eine politische Biographie. München, 1957. См. также биографические введения к главам книги: Reuter Е. Schriften. Reden. Berlin, 1972. Bd. 1.

469

Paquet A. Politisches Tagebuch VI (запись от 13 ноября 1918 г.). S. 240.

470

Ibid. (запись от 12 ноября 1918 г.). S. 234.

471

Paquet A. Politisches Tagebuch V (запись от 1 октября 1918 г.). S. 173.

472

Paquet A. Politisches Tagebuch VI (запись от 16 ноября 1918 г.). S. 246 f.

473

Ibid. S. 248.

474

Ibid. (запись от 18 ноября 1918 r.). S. 232 f.

475

Ibid. (запись от 26 ноября 1918 r.). S. 255.

476

Paquet A. Die gefesselte Stadt. Цит. по: Paquet A. Im kommunistischen Russland. S. 190 ff.

477

Paquet A. Das neue Deutschland // Paquet A. Der Kaisergedanke. Aufsätze. Frankfurt/M., 1915. S. 24 f.

478

Paquet A. Gedanken zum jüdischen Problem // Tagebuch: Maschinen- schriftl. Fassung. I. S. 268 f. (архив Паке). В печатной редакции дневника указание на пропуск см. на с. 220 внизу (8 ноября 1918 г.).

479

Der Bolschewismus und die deutschen Intellektuellen. Äußerungen auf eine Umfrage des Bundes deutscher Gelehrter und Künstler / auf Veranlassung von H. von Gleichen zusammengestellt von A. Schmidt. Leipzig, 1920. S. 77.

480

Paquet A. Im kommunistischen Russland. S. 202.

481

Dr. Fritz May, Nürnberg [Bloch E.], Was schadet und was nützt Deutschland ein feindlicher Sieg? // Bloch E. Kampf, nicht Krieg. Politische Schriften 1917–1919 / hrsg. von M. Korol. Frankfurt/M., 1985. S. 86 f. Подборку написанных под псевдонимами статей Блоха за период 1917–1919 гг. на тему «Пруссия и большевизм» впервые опубликовал В. Альф: Alff W. Deutsche Opposition im Exil während des Ersten Weltkrieges // Sabotage des Schicksals. Für Ulrich Sonnemann / hrsg. von G. Heinemann, W.-D. Schmied-Kowarzik. Tübingen, 1982. S. 79–97.

482

Jakob Bengier [Bloch E.], Die letzten Tage der Bolschewiki // Bloch E. Kampf, nicht Krieg. S. 318 f.

483

Bloch E. Die falschen Geleise Zimmerwalds // Bloch E. Kampf, nicht Krieg. S. 390.

484

Bloch E. Vom Nebel, dem Alexanderzug und der Größe des Ja // Bloch E. Geist der Utopie. München, 1918 (zweite erweiterte Ausgabe 1923). Мы цитируем по «новому, переработанному изданию» (Frankfurt, 1964. S. 114 ff.). В этом «переработанном» издании Блох снял целый ряд пассажей, направленных против Маркса и практики ленинизма.

485

Jakob Bengier [Bloch E.], Erkrankter Sozialismus // Bloch E. Kampf, nicht Krieg. S. 398 f.

486

Цит. по: Flechtheim О. K. Einleitung // Luxemburg R. Die russische Revolution. Frankfurt/M., 1963. S. 9.

487

Jacob M. Von Rosa Luxemburg und ihren Freunden in Krieg und Revolution, 1914–1919 // Internationale Wissenschaftliche Korrespondenz zur Geschichte der deutschen Arbeiterbewegung (IWK). 1988. Bd. 24. H. 4. S. 477.

488

Ibid. S. 478 ff.

489

Письмо Юлиану Мархлевскому, конец июля или август 1918 г. См.: Tych F. Drei unbekannte Briefe Rosa Luxemburgs über die Oktoberrevolution // IWK. 1991. Bd. 27. H. 3. S. 360.

490

Письмо Стефану Братман-Бродовскому, 3 сентября 1918 г. См.: Ibid. S. 361.

491

Письмо Мархлевскому, 30 сентября 1918 г. См.: Ibid. S. 364 f.

492

Luxemburg R. Die russische Revolution. S. 65.

493

Ibid. S. 69–75, passim.

494

Люксембург Р. О социализме и русской революции. Избранные статьи, Речи, письма. М, 1991. С. 332. — Прим. пер.

495

Ibid. S. 79 f.

496

Речь Розы Люксембург о программе на учредительном съезде КПГ приведена, в частности, в кн.: Hillmann S. Schriften zur Theorie der Spontaneität. Reinbek, 1970. S. 201–210, passim.

497

Jacob M. Von Rosa Luxemburg und ihren Freunden in Krieg und Revolution. S. 493.

498

См.: Ascher A. Russian Marxism and the German Revolution, 1917–1920 // Archiv für Sozialgeschichte. 1966. Bd. VI–VII. S. 416 ff.

499

Luxemburg R. Was will der Spartakusbund? // Luxemburg R. Gesammelte Werke. Berlin, 1975. Bd. 4. S. 443 ff.

500

Luxemburg R. Die russische Revolution. S. 80.

501

Lenin W. I. Rede über die internationale Lage, 8. November 1918 // LW. Bd. 28. S. 145. [Ленин В. И. Речь о международном положении, 8 ноября 1918 г.// ПСС. Т. 37. С. 157, 164. — Прим, пер.]

502

Подборку документов о переговорах по поводу дополнительных договоров см.: Gatzke H.W. Zu den deutsch-russischen Beziehungen im Sommer 1918 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1955. H. 3. S. 79 ff. (особенно документ 2 — составленный Штреземаном протокол о беседах с Иоффе и Красиным 7 июля).

503

Это было сказано в их последнем разговоре 18 ноября. См.: Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution. Aus den Tagebüchern, Briefen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman. März bis November 1918 / hg. W. Baumgart. Göttingen, 1971. S. 251 f.

504

См.: Radek K. November — Eine kleine Seite aus meiner Erinnerungen. Впервые полностью опубликовано в приложении к работе: Schüddekopf О.-Е. Karl Radek in Berlin. Ein Kapitel deutsch-russischer Beziehungen im Jahre 1919 // Archiv für Sozialgeschichte. 1962. Bd. II. S. 87–166 (цит. S. 123).

505

Lenin W. I. Wertvolle Eingeständnisse Pitirim Sorokins // LW. Bd. 28. S. 185. [Ленин В. И. Ценные признания Питирима Сорокина // ПСС. Т. 37. С. 193. — Прим. пер.]

506

Lenin W. I. Die proletarische Revolution und der Renegat Kautsky // LW. Bd. 28. S. 293. [Ленин В. И. Пролетарская революция и ренегат Каутский // ПСС. Т. 37. С. 110. — Прим. пер.]

507

См.: Geyer D. Sowjetrussland und die deutsche Arbeiterbewegung, 1918–1932 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1976. Bd. 24. H. 1. S. 9.

508

Levi P. Zur Klarstellung // Unser Weg. 1921. H. 1–2. S. 45 f.

509

Radek K. Die Entwicklung des Sozialismus von der Wissenschaft zur Tat. Berlin, 1919. S. 18.

510

Ibid. S. 16, 18, 21.

511

Schüddekopf O.-E. Karl Radek in Berlin. S. 133.

512

Trotnow H. Karl Liebknecht — Eine politische Biographie. Köln, 1980. S. 300 ff.

513

Korolenko W. Die Geschichte meines Zeitgenossen / aus dem Russischen übersetzt und eingeleitet von Rosa Luxemburg. Berlin, 1919. Цит. по изд.: Frankfurt/M., 1970. S. 10 ff.

514

Trotnow H. Karl Liebknecht und die russische Revolution. Ein unveröffentlichter Diskussionsbeitrag Karl Liebknechts zu Karl Radeks Rede auf dem Gründungsparteitag der KPD, 1918–1919 // Archiv für Sozialgeschichte. 1973. Bd. XIII. S. 395.

515

Liebknecht K. Gesammelte Reden und Schriften. Berlin, 1952. Bd. 9. S. 544 f.

516

Liebknecht K. Zuchthausnotizen. Цит. по: Trotnow H. Karl Liebknecht — Eine politische Biographie. S. 275.

517

Liebknecht K. Diskussionsbeitrag auf dem Gründungsparteitag. Цит. по: Ibid. S. 395.

518

См.: Goldbach M.-L. Karl Radek in Deutschland. Bonn; Bad Godesberg, 1973. S. 25 ff.

519

Radek K. Der Zusammenbruch des deutschen Imperialismus und die Aufgaben der internationalen Arbeiterklasse. Moskau, 1918. Цит. по: Ascher A. Russian Marxism and the German Revolution. S. 401 ff.

520

Высказывание приводится согласно записке в документах германского рейхсканцлера. Цит. по: Ibid. S. 401.

521

Schüddekopf O.-E. Karl Radek in Berlin. S. 125.

522

Речь была опубликована в виде брошюры под названием «Die russische und die deutsche Revolution und die Weltlage» (1919). Перепечатано: Der Gründungsparteitag der KPD. Protokoll und Materialien / hrsg. H. Weber. Frankfurt/M.; Wien, 1969.

523

Текст ответной статьи см.: Trotnow H. Karl Liebknecht und die russische Revolution. S. 397.

524

Schüddekopf O.-E. Karl Radek in Berlin. S. 136.

525

Von Brest-Litovsk zur deutschen Novemberrevolution. Aus den Tagebüchern, Briefen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman. März bis November 1918 / hg. W. Baumgart. Göttingen, 1971. S. 598 (запись от 27 ноября 1918 г.). Этой датой заканчивается опубликованный текст дневника и начинается неопубликованный.

526

Paquet A. Tagebuch // NL Paquet. А5. S. 592 (запись от 26 декабря 1918 г.).

527

Ibid. S. 593 (запись от 30 декабря 1918 г.).

528

Ibid. S. 597 (запись от 23 января 1919 г.).

529

Ibid. S. 599 (запись от 29 января 1919 г.).

530

Ibid. S. 601.

531

Ibid. S. 602.

532

Ibid. S. 601.

533

Ibid. S. 603.

534

Ibid. S. 604.

535

Ibid. S. 611 (запись от 17 февраля 1919 г.).

536

Ibid. S. 624 ff. (запись от 22 февраля 1919 г.).

537

Ibid. S. 590 f. («Psychologisches über Radek». Запись между 26 ноября и 26 декабря 1918 г.).

538

Ibid. S. 596 f. (запись до [или после] 1 января 1919 г.).

539

Ibid. S. 599 f. (запись до [или после] 29 января 1919 г.).

540

Ibid. S. 617 f. (запись от 19 февраля 1919 г.).

541

Cahen F. М. Der Weg nach Versailles. Erinnerungen, 1912–1919. Boppard, 1963. S. 288 f.

542

Цит. по: Schüddekopf O.-E. Karl Radek in Berlin. Ein Kapitel deutschrussischer Beziehungen im Jahre 1919 // Archiv für Sozialgeschichte. 1962. Bd. II. S. 107.

543

Paquet A. Der Geist der russischen Revolution. 2. Aufl. München, 1920.

544

Ibid. S. VI–VII.

545

Ibid. S. V.

546

Ibid. S. VIII ff.

547

Ibid. S. XII–XIII.

548

Ibid. S. 1.

549

Ibid. S. 7 ff.

550

Ibid. S. 15 ff.

551

Ibid. S. 19 ff.

552

Ibid. S. 23.

553

Ibid. S. 24–25.

554

Ibid. S. 25–26.

555

Ibid. S. 28–29.

556

Ibid. S. 60 f.

557

Ibid. S. 63 ff.

558

Ibid. S. 108.

559

Ibid. S. XX.

560

Ibid. S. XVI.

561

Ibid.

562

Vorst H. Das bolschewistische Russland. Leipzig, 1919.

563

Vorst H. Das bolschewistische Russland. S. 36.

564

Ibid. S. 45.

565

Ibid. S. 63–64.

566

Ibid. S. 200.

567

Ibid. S. 252 f.

568

Ibid. S. 260 f.

569

Ibid. S. 262 f.

570

См.: Russische Emigration in Deutschland 1918 bis 1941. Leben im europäischen Bürgerkrieg / hrsg. K. Schlögel. Berlin, 1995. Этот сборник представляет собой, пожалуй, самое важное издание из весьма богатой к настоящему времени литературы по данной теме.

571

Deutsche Rückwanderer über Russland und den Bolschewismus. Neue Stimmen deutscher Heimgekehrter aus russischer Gefangenschaft über das augenblickliche Russland und seine Zukunft — eine Warnung auch für uns! Berlin, 1918.

572

Ibid. S. 3.

573

Grosberg O. Russische Schattenbilder aus Krieg und Revolution. Leipzig, 1918.

574

Ibid. S. 93.

575

Koehrer E. Unter der Herrschaft des Bolschewismus. Berichte, Erlebnisse, Bilder aus den Tagen der Räteregierung im Baltikum. Berlin, 1919.

576

Koehrer E. Das wahre Gesicht des Bolschewismus! Tatsachen, Berichte, Bilder aus den baltischen Provinzen, November 1918 — Februar 1919. Berlin, 1919.

577

Koehrer E. Unter der Herrschaft des Bolschewismus. S. 4.

578

Ibid.

579

Koehrer E. Das wahre Gesicht des Bolschewismus! S. 6.

580

Ibid. S. 8.

581

Ibid. S. 1.

582

Cleinow F. Bürger, Arbeiter, Rettet Europa! Erlebnisse im sterbenden Russland. Berlin, 1920. На титульном листе просмотренного издания 1920 г. объявлен предполагаемый общий тираж в 80–100 тыс. экз.

583

Ibid. S. 5.

584

Ibid. S. 13.

585

Ibid. S. 14.

586

Ibid. S. 32–33.

587

Ibid. S. 36.

588

Ibid. S. 37.

589

Ibid. S. 38.

590

F. v. B. Nikolaus II. und das Ende der Romanows. Die Geschichte der großen russischen Revolution. Leipzig, 1917.

591

Polly A. Der Umsturz des Russischen Kaiserreiches (1917). Nach eigenem Erleben. Berlin, 1919; Sommerfeld A. Nikolaus II. Berlin, 1919.

592

Sommerfeld A. Nikolaus II. S. 230–231.

593

Freytagh-Loringhoven A., von. Geschichte der russischen Revolution. Erster Teil. München, 1919.

594

Freytagh-Loringhoven A., von. Was lehrt uns die russische Revolution (Vortrag vom 7. Dezember 1918); Geschichte und Wesen des Bolschewismus (Vortrag vom 10. Dezember 1918) / hrsg. von der Deutschnationalen Volkspartei, Provinzialverband Schlesien. Breslau, 1918.

595

Ibid. S. 206 f.

596

Hoerschelmann H., von. Person und Gemeinschaft. Die Grundprobleme des Bolschewismus. Jena, 1919.

597

Ibid. S. 1 ff.

598

Ibid. S. 24 ff.

599

Sombart W. Sozialismus und soziale Bewegung. Siebente, durchgesehene und vermehrte Auflage. Jena, 1919. [B 1924 г. автор выпустил 10-е, переработанное издание книги. Есть русские переводы, сделанные с более ранних изданий, напр.: Зомбарт В. Социализм и социальное движение. СПб., 1908. — Прим. пер.]

600

Ibid. S. 146 ff.

601

Ibid. S. 189.

602

Ibid. S. 191.

603

Ibid. S. 192.

604

Der Bolschewismus und die deutschen Intellektuellen. Äußerungen auf eine Umfrage des Bundes deutscher Gelehrter und Künstler / auf Veranlassung von H. von Gleichen zusammengestellt von A. Schmidt. Leipzig, 1920.

605

Ibid. S. 3 f.

606

Ibid. S. 2.

607

Ibid. S. 20.

608

Ibid. S. 19.

609

Ibid. S. 22.

610

Ibid. S. 59.

611

Ibid. S. 48, 58.

612

Ibid. S. 70.

613

Ibid. S. 65 f.

614

Ibid. S. 53.

615

Goldschmidt A. Moskau 1920. Tagebuchblätter. Berlin, 1920.

616

Der Bolschewismus und die deutschen Intellektuellen. S. 53.

617

Ibid. S. 27 f.

618

Ibid. S. 77.

619

Ibid. S. 33.

620

Ibid. S. 70.

621

Ibid. S. 75.

622

В прежней, до объединения, Федеративной Республике не было опубликовано ни одной научной монографии о Штадтлере и организованном политическом антибольшевизме раннего периода Веймарской республики. При любом упоминании Штадтлера его роль как лидера антибольшевистской направленности подавалась как незначительная, в отличие от его деятельности в более поздний период как представителя младоконсервативного и национал-революционного кругов. Лишь в работе Кая-Уве Мерца (Merz K.-U. Das Schreckbild. Berlin, 1995) освещается антибольшевистская деятельность Штадтлера, однако для этой книги характерны привлечение ограниченного количества источников и весьма односторонний подход. В исследованиях, написанных в бывшей ГДР, напротив, антикоммунист Штадтлер предвзято рисуется как «передовой борец фашизма», причем эта линия доводится до полного абсурда: «Ненависть господствующего класса к коммунизму способствовала неожиданному взлету до тех пор абсолютно никому не известного доктора Штадтлера, ставшего по меньшей мере на несколько недель ключевой фигурой в крупной классовой битве после Первой мировой войны и до основания Веймарской республики» (Petzoldt J. Wegbereiter des deutschen Faschismus. Berlin (DDR), 1978/1982. S. 53). В рамках проводившихся в ГДР исследований фашизма была также написана единственная монография (диссертация), посвященная личности Штадтлера: Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. Ein Beitrag zur Geschichte des Rechtsextremismus in der Weimarer Republik: Diss. Jena, 1985. О том, в какой ложной и враждебной тональности написаны эти работы, свидетельствует утверждение Штутца из его предисловия: «В настоящее время в ФРГ осуществляется внушающая опасение своеобразная рецепция Штадтлера». Тем не менее эта работа, опирающаяся на ряд первичных источников и широкое знакомство с оригинальными текстами, вразрез с заявленной целью аргументации все же раскрывает некоторые моменты в противоречивой биографии Штадтлера. Сложности, возникающие при попытках более детального изучения фигуры Штадтлера, связаны с тем, что до сих пор не обнаружены ни его личный архив, ни архив «Генерального секретариата». Поскольку Штадтлер был арестован в 1945 г. в Берлине советскими спецслужбами и отправлен в концлагерь Заксенхаузен, где вскоре погиб, казалось логичным предположить, что его архив может находиться среди массива московских «трофейных документов». Однако мои разыскания осенью 1996 г. в московском Особом архиве (тогда он назывался ЦХИДК — Центр хранения историко-документальных коллекций; с 1999 г. — вошел в состав РГВА, Российского государственного военного архива) оказались безрезультатными.

623

См.: Stadtier E. Als politischer Soldat, 1914–1918. Düsseldorf, 1935. S. 9 f.

624

Ibid. S. 20 f.

625

Всего опубликованы три тома воспоминаний Штадтлера. Первый том «Судьбы юности, 1886–1914» («Jugendschicksale, 1886–1914»), второй «Политический солдат, 1914–1918» («Als politischer Soldat, 1914–1918»), третий «Антибольшевик, 1918–1919» («Als Antibolschewist, 1918–1919»). Все они вышли в свет в собственном издательстве Штадтлера (Düsseldorf: Neuer Zeitverlag, 1935).

626

Stadtier E. Als politischer Soldat. S. 58.

627

Ibid. S. 66–67.

628

Ibid. S. 69–70.

629

Ibid.

630

Ibid. S. 89–90. К сожалению, русский дневник Штадтлера известен только по цитатам из него в воспоминаниях самого Штадтлера.

631

Ibid. S. 90.

632

Ibid. S. 108 f.

633

Ibid. S. 118.

634

Ibid. S. 123–124.

635

Ibid. S. 127.

636

Ibid. S. 126.

637

Ibid. S. 142.

638

Ibid. S. 154.

639

Ibid. S. 155.

640

Ibid. S. 156.

641

Von Brest-Litovsk zur deutschen NovemberrevolutiQn. Aus den Tagebüchern, Briefen und Aufzeichnungen von Alfons Paquet, Wilhelm Groener und Albert Hopman. März bis November 1918 / hg. W. Baumgart. Göttingen, 1971. S. 193 (запись от 23 октября).

642

См.: Paquet A. Politisches Tagebuch V (машинописная копия). S. 442 f. Печатной редакции не существует.

643

Stadtier E. Als Antibolschewist, 1918–1919. Düsseldorf, 1935. S. 8.

644

Ibid. S. 8–9.

645

Ibid. S. 10–11.

646

Ibid. S. 11–13.

647

Ibid. S. 15.

648

Ibid.

649

Ibid. S. 18.

650

Ibid. S. 7.

651

Stadtier E. Als politischer Soldat. S. 177.

652

Stadtier E. Als Antibolschewist. S. 12.

653

Ibid. S. 13.;

654

Schiemann P. Massenelend. Russische Erfahrungen und deutsche Besorgnisse. Berlin, 1918–1919. (Revolutionäre Streitfragen. H. 2).

655

Ibid. S. 27.

656

Stadtier E. Als Antibolschewist. S. 30–31.

657

Ibid. S. 31 f.

658

Ibid. S. 37.

659

Stadtier E. Der kommende Krieg. Bolschewistische Weltrevolutionspläne. Berlin, 1919. S. 11. (Revolutionäre Streitfragen. H. 6).

660

Ibid. S. 12.

661

Ibid. S. 12–13.

662

Ibid. S. 14.

663

Ibid. S. 15.

664

Stadtier E. Als Antibolschewist. S. 44.

665

Ibid. S. 45.

666

Ibid.

667

Ibid. S. 47 f.

668

Ibid. S. 56.

669

Ibid. S. 50.

670

Ibid. S. 51 f.

671

Stadtier E. Ist Spartacus besiegt? Der Bolschewismus als weltpolitisches Problem. Berlin, 1919. S. 1 ff. (Revolutionäre Streitfragen. H. 9).

672

Ibid. S. 7 f.

673

Ibid. S. 15.

674

Ibid. S. 16.

675

Не использованные до сих пор ни одним исследователем подшивки «Антибольшевистской корреспонденции» я обнаружил в Прусской государственной библиотеке Берлина под шифром 4’Fc 8740–5/209.

676

«Примирение» («Verständigung»), Редакционная статья без подписи в газете «ABC» от 11 февраля 1919 г.

677

«Приложить все силы» («Ganze Arbeit»). Редакционная статья без подписи в газете «ABC» от 15 февраля 1919 г.

678

«Где спартаковец — там антибольшевик!» («Hie Spartakist — hie Antibolschewist!»). Редакционная статья Л. Рёслинга в газете «ABC» от 20 февраля 1919г.

679

«Он умер за свободу и отечество» («Er starb für Freiheit und Vaterland»). Редакционная статья Л. Рёслинга в газете «ABC» от 24 февраля 1919 г.

680

Stadtier E. Als Antibolschewist. S. 76 f.

681

Письмо Штадтлера доктору Пфайферу, генеральный секретариат Германской партии «Центр», 11 марта 1919 г.: РЦХИДНИ. Ф. 1521. Оп. 2. Д. 839. Л. 55. Папка с надписью «Большевизм» содержит довольно случайную подборку писем, документов, брошюр, газетных вырезок и т. п. Очевидно, это поздняя выборка, сделанная органами советской госбезопасности из «трофейных документов». На листе с указанием содержания имеется пометка: «22.11.52/5.2.53, оперативный отдел А, МГБ СССР, Щеголев».

682

Stadtier E. Als Antibolschewist. S. 116.

683

Так писала газета «Дойче арбайтерцайтунг» в одной статье от 24 января 1919 г. Цит. по: Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. S. 26.

684

Цит. no: Ibid.

685

Stadtier E. Die Revolution und das alte Parteiwesen. Berlin, 1919. S. 6–7. (Revolutions-Streitfragen — Neue Folge. H. 6).

686

Stadtier E. Als Antibolschewist. S. 70 f.

687

Ibid. S. 123.

688

См.: ABC. 1919. 16. Mai.

689

Stadtier E. Die Diktatur der sozialen Revolution. Ein parteifreies Aktionsprogramm zur Überwindung der Anarchie in Deutschland. Mai 1919 (напечатано на правах рукописи). S. 27–28.

690

См.: Ibid. S. 29 ff.

691

См.: Ibid. S. 33 ff.

692

См.: Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. S. 36 f.

693

Stadtier E. Als Antibolschewist. S. 169.

694

Цит. по: Lohalm U. Völkischer Radikalismus. Die Geschichte des Deutschvölkischen Schutz- und Trutzbundes, 1919–1923. Hamburg, 1970. S. 53.

695

Mann T. Tagebücher 1918–1921 / hg. von P. de Mendelsohn. Frankfurt/M., 1979. S. 80 f.

696

Ibid. S. 223 (запись от 2 мая 1919 г.).

697

Ibid. S. 178 (запись от 23 марта 1919 г.).

698

См. мою статью о «Рассуждениях аполитичного» Т. Манна: WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 313–379. [Рус. пер.: Кёнен Г. «Рассуждения аполитичного». Томас Манн о России и большевизме // Германия и русская революция, 1917–1924 / изд. Г. Кёнена, Л. Копелева. Т. 5–1. М., 2004. С. 299–359. — Прим. пер.]

699

Gross W. Das politische Schicksal der deutschen Juden in der Weimarer Republik // ln zwei Welten. Siegfried Moses zum fünfundsiebzigsten Geburtstag / hg. von H.Tramer. Tel-Aviv, 1962. S. 542 f. Цит. no: Lohalm U. Völkischer Radikalismus. S. 182.

700

Troeltsch E. Die Fehlgeburt einer Republik. Spektator in Berlin 1918 bis 1922. Frankfurt/M., 1994. S. 93–98, passim.

701

Lohalm U. Völkischer Radikalismus. S. 89 ff., 95.

702

Ibid. S. 101.

703

См.: Döser U. Das bolschewistische Russland in der deutschen Rechtspresse 1918–1925: Diss. Berlin, 1961. S. 31 f.

704

Zechlin E. Die deutsche Politik und die Juden im Ersten Weltkrieg. Göttingen, 1969. S. 560.

705

Lohalm U. Völkischer Radikalismus. S. 126.

706

Meister W. (псевдоним Пауля Банга). Judas Schuldbuch. Eine deutsche Abrechnung. München, 1919.

707

Цит. по: Lohalm U. Völkischer Radikalismus. S. 177 ff., 183, 189.

708

Auf Vorposten. Monatsschrift des Verbandes gegen Überhebung des Judentums E.V. 1918. Jg. 6. H. 1–3 (Notausgabe für die Monate Oktober-Dezember 1918). S. 82 f., 126 f.

709

Wichtl F. Weltfreimaurerei — Weltrevolution — Weltrepublik. Eine Untersuchung über Ursprung und Endziele des Weltkrieges. München, 1919. S. 9.

710

Lohalm U. Völkischer Radikalismus. S. 80.

711

Ibid. S. 188.

712

См., например, статью Эккарта «Deutscher oder jüdischer Bolschewismus?» (Auf gut deutsch. 1919. 16. August). Цит. по: Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland, 1919–1933. München, 1985. S. 81.

713

Wichtl F. Freimaurerei — Zionismus — Kommunismus — Spartakismus — Bolschewismus. Hamburg, 1921. S. 30.

714

См. запись в записной книжке Паке.

715

Beek G., zur. Die Geheimnisse der Weisen von Zion. 4. Aufl. Charlottenburg, 1920.

716

Ibid. S. 144.

717

Ibid. S. 145.

718

Ibid. S. 65.

719

Ibid. S. 59.

720

Der heimliche Diktator// Auf Vorposten. 1920. März — Juni. S. 99–103, passim.

721

Ibid. S. 100.

722

Beek G., zur. Die Geheimnisse der Weisen von Zion. S. 113.

723

Ibid. S. 178.

724

Ibid. S. 219.

725

Ibid. S. 205.

726

См.: Segel B. Die Protokolle — Eine Erledigung. Berlin, 1924. S. 51.

727

См.: Sabrow M. Der Rathenaumord. Rekonstruktion einer Verschwörung gegen die Weimarer Republik. München, 1994. S. 48, 54 f.

728

В московском Особом архиве (ЦХИДК. Ф. 577. Оп. 2. Д. 131. J1. 14–39) я обнаружил приглашения, пропуска, членские билеты и т. п., хранящиеся в архиве Мюллера фон Хаузена.

729

Kolshorn J. Russland und Deutschland — durch Not zur Einigung. Leipzig, 1922. S. 13–18, passim.

730

Winberg Т., von. Der Kreuzesweg Russlands. Teil I. München, 1922. S. 8.

731

Ibid. S. 18.

732

Ibid. S. 40.

733

Hitler A. Mein Kampf. Bd. 1: Eine Abrechnung. 1925; Bd. II: Die nationalsozialistische Bewegung. 1927. S. 396 f., 398 f. Мы цитируем по полному изданию 1934 г. (85.-94. Aufl.).

734

Baur J. Die Revolution und die «Weisen von Zion». Zur Entwicklung des Russlandbildes in der frühen NSDAP // WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 172. [Рус. пер.: Баур Й. Революция и «сионские мудрецы». К вопросу об изменении образа России в ранней НСДАП // Германия и русская революция, 1917–1924 / изд. Г. Кёнена, Л. Копелева. Т. 5–1. М., 2004. С. 159. — Прим. пер.]

735

Цит. по: Rosenberg A. Schriften und Reden. München, 1943. Erster Band: Schriften aus den Jahren 1917–1921. S. 265.

736

Ibid. S. 322.

737

Wesen, Grundsätze und Ziele der Nationalsozialistischen Deutschen Arbeiterpartei. Das Programm der Bewegung. Цит. no: Rosenberg A. Schriften und Reden. Zweiter Band. S. 125.

738

Totengräber Russlands. Zeichnungen von Otto von Kurseil. Verse von Dietrich Eckart. München, 1921. В выходных данных экземпляра, которым я располагаю, значится «71–100. Tausend der Gesamtauflage».

739

Rosenberg A. Pest in Russland. Der Bolschewismus, seine Häupter, Handlanger und Opfer. München, 1922. S. 69. (Этот пассаж опущен в сокращенном и приглаженном издании статей и речей Розенберга, вышедшем в 1943 г.)

740

Rosenberg A. Der jüdische Bolschewismus // Totengräber Russlands. S. 3.

741

Ibid. S. 5.

742

Ibid. S. 3.

743

Rosenberg A. Pest in Russland. S. 18 ff., 48–57, 82, passim.

744

Rosenberg A. Die Spur des Juden im Wandel der Zeiten // Rosenberg A. Schriften und Reden. Erster Band. S. 273. То же см.: Idem. Der jüdische Bolschewismus. S. 5.

745

Rosenberg A. Pest in Russland. S. 87.

746

Schubert G. Anfänge Nationalsozialistischer Außenpolitik. Köln, 1963.

747

Kluke P. Nationalsozialistische Europaideologie // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1955. H. 3. S. 242.

748

Заметка Розенберга: Völkischer Beobachter. 1921. 31. Juli. Цит. по: Horn W. Ein unbekannter Aufsatz Hitlers aus dem Frühjahr 1924 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1968. H. 16. S. 284.

749

Hitler A. Das sterbende Sowjetrussland, 4. August 1921 // Sämtliche Aufzeichnungen 1905–1924 / hg. von E. Jäckel, A. Kuhn. Stuttgart, 1980. S. 450 f.

750

Hitler A. Genua als Völker- und Börsenkonferenz. Nach dem Bericht im Völkischen Beobachter vom 21. April 1922 // Sämtliche Aufzeichnungen. S. 629 ff.

751

О Роберте Уилтоне см., напр.: Rose Т. Aspects of Political Censorship, Hull 1914–1918. Hull, 1995. P. 111 ff; Poliakov L. Geschichte des Antisemitismus. Bd. VIII: Am Vorabend des Holocaust. Frankfurt/M., 1988. S. 68.

752

Полный текст статьи из «Таймс» перепечатан также на английском языке: Auf Vorposten. 1920. Jg. 8. H. 3–6. S. 81–84.

753

См.: Poliakov L. Geschichte des Antisemitismus. Bd. VIII. S. 152–165.

754

См.: Poliakov L. Geschichte des Antisemitismus. Bd. VIII. S. 102–118.

755

Ford H. Der internationale Jude. Leipzig, 1921.

756

Цит. по: Fischer F. Griff nach der Weltmacht. Die Kriegszielpolitik des kaiserlichen Deutschland, 1914–1918. Düsseldorf, 1967. S. 355 f.

757

См.: Groener W. Lebenserinnerungen. Göttingen, 1957. S. 485 ff.

758

Цит. по: Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland, 1919–1933. München, 1985. S. 45 ff.

759

См. документы в папке «Akten betreffend: den russischen Bolschewisten Karl Radek»: PA-AA. Deutschland Nr. 131. Adh. 3. No. 2. Bd. 1. R 2042. Листы не нумерованы.

760

Цит. по: Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland. S. 48.

761

Цит. по: Ibid. S. 50 f.

762

Ibid. S. 48.

763

Доклад 1-го генерал-квартирмейстера генерал-лейтенанта Грёнера перед офицерами высшего руководства сухопутных войск о сложившейся ситуации, 19–20 мая 1919 г. См.: Zwischen Revolution und Карр-Putsch. Militär und Innenpolitik, 1918–1920 / bearb. von H. Hurten. Düsseldorf, 1977. Dok. 35.

764

Groener W. Lebenserinnerungen. S. 510.

765

Oberst Bauer. Der große Krieg in Feld und Heimat. Erinnerungen und Betrachtungen. 2. Aufl. Tübingen, 1921. Бауэр в очередной разуверяет здесь в «правоте моих слов о том, что родина, и только она нанесла армии удар кинжалом в спину» (с. 261).

766

Radek K. November — Eine kleine Seite aus meiner Erinnerungen // Schüddekopf O.-E. Karl Radek in Berlin. Ein Kapitel deutsch-russischer Beziehungen im Jahre 1919 // Archiv für Sozialgeschichte. 1962. Bd. II. S. 159 f.

767

См. по этому поводу недавно вышедшую работу: Könnemann E., Schulze G. Der Kapp-Lüttwitz-Ludendorff-Putsch. Dokumente. München, 2002.

768

См.: Nicolaevsky B. Le recit du camarade «Thomas» // Contributions ä l’Histoire du Comintern / ed. J. Freymond. Geneve, 1965. P. 7, 17.

769

Radek K. November. S. 160.

770

См.: Wehner M., Vatlin A. «Genosse Thomas» und die Geheimtätigkeit der Komintern in Deutschland, 1919–1925 // IWK. 1993. Bd. 29. H. 1. S. 1–19.

771

Piecha О. M. Der Weltdeutsche. Eine politische Biographie Alfons Paquets vom Ersten Weltkrieg bis zum Ende der Weimarer Republik: Diss. Frankfurt, 2003. S. 68.

772

Lenin W. I. Referat über die internationale Lage und die Aufgaben der Kommunistischen Internationale vom 19. Juli 1920 // LW. Bd. 31. S. 203–222. Впервые полностью опубликовано под заголовком «Я прошу записывать меньше: это не должно попадать в печать»: Исторический архив. 1992. № 1. С. 12–30.

773

Lenin W. I. Rede auf der IX. Gesamtrussischen Konferenz der KPR(B), 22. September 1920. Zeitungsbericht // LW. Bd. 31. S. 264–268. [Политический отчет ЦК РКП(б) 22 сентября: Газетный отчет // ПСС. Т. 41. С. 282. — Прим. пер.]

774

Lenin W. I. Rede (zur Frage der Konzessionen) in der Aktivversammlung der Moskauer Organisation der KPR(B), 6. Dezember 1,920 // Ibid. S. 445 f. [Ленин В. И. Доклад о концессиях (на собрании актива Московской организации РКП(б) 6 декабря 1920 г.) // ПСС. Т. 42. С. 68. — Прим. пер.]

775

Цит. по: Krüger Р. Versailles. Deutsche Außenpolitik zwischen Revisionismus und Friedenssicherung. München, 1986. S. 58.

776

Ibid. S. 61.

777

Речь, произнесенная в ноябре 1925 г., цит. по: Schivelbusch W. Die Kultur der Niederlage. Der amerikanische Süden 1865 — Frankreich 1871 — Deutschland 1918. Berlin, 2001. S. 307.

778

Schacht H. Bolschewistische Auflösung oder internationale Zusammenarbeit // Berliner Tageblatt. 1919. 2. April. Цит. по: Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. Die Bedeutung der Sowjetunion für die deutsche Wirtschafts- und Rüstungspolitik zwischen den Weltkriegen. Boppard, 1984. S. 19.

779

См.: Linke H.-G. Deutsch-sowjetische Beziehungen bis Rapallo. Köln, 1970. S. 55 f.

780

Письмо от 4 июля 1919 г. рейхсминистру иностранных дел Г. Мюллеру: PA-AA. Deutschland Nr. 131. Adh. 3: Akten betreffend den russischen Bolschewiken Karl Radek (Sobelsohn). Bd. 2. А 19109.

781

Radek K. November. S. 153 f., 161 f.

782

Radek K. Deutschland und Russland. Ein in der Moabiter Schutzhaft geschriebener Artikel für «richtiggehende» Bourgeois // Die Zukunft.. 1920. 7. Februar. S. 178–189, passim. j

783

Перепечатано: Deutsch-sowjetische Beziehungen von den Verhand- j lungen in Brest-Litowsk bis zum Abschluss des Rapallo-Vertrages. Berlin (DDR), 1971. Bd. 2. Dok. 81.

784

Quessel L. Alte und neue Orientierung // Sozialistische Monatshefte. 1920. 8. März. Цит. по: Wagner G. Deutschland und der Polnisch-Sowjetische Krieg, 1920. Wiesbaden, 1979.

785

См.: Ibid. S. 46.

786

Цит. по: Zeidler M. Reichswehr und Rote Armee, 1920–1933. München, 1994. S. 32. См. также: Hans von Seeckt. Aus seinem Leben, 1918–1936 / hg. von F. Rabenau. Leipzig, 1940. S. 252.

787

Цит. по: Zeidler M. Reichswehr und Rote Armee; а также по более подробному докладу, см.: Wagner G. Deutschland und der Polnisch- Sowjetische Krieg. S. 48 ff.

788

Цит. по: Wagner G. Deutschland und der Polnisch-Sowjetische Krieg. S. 50.

789

О «политике исполнения» см.: Krüger P. Die Außenpolitik der Republik von Weimar. Darmstadt, 1985 (прежде всего главу 111.5: «Erfüllungspolitik und Rapallo»).

790

Zeidler M. Reichswehr und Rote Armee. S. 49.

791

Цит. по: Wagner G. Deutschland und der Polnisch-Sowjetische Krieg. S. 113.

792

См.: Ibid. S. 128 ff.

793

См.: Ibid. S. 127.

794

См.: Zeidler M. Reichswehr und Rote Armee. S. 51.

795

Запись Мальцана от 16 апреля 1920 г.; цит. по: Ibid. S. 48; см. также: Linke H.-G. Deutsch-sowjetische Beziehungen bis Rapallo. S. 98.

796

Запись Мальцана от 19 июля 1920 г.; цит. по: Linke H.-G. Deutsch- sowjetische Beziehungen bis Rapallo. S. 108.

797

Hans von Seeckt. Aus seinem Leben. S. 307.

798

Gorlov S. Geheimsache Moskau-Berlin. Die militärpolitische Zusammenarbeit zwischen der Sowjetunion und dem Deutschen Reich, 1920–1933//Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1996. H. 44. S. 133–169.

799

Текст отчета cm.: The Trotsky Papers, 1917–1922. Vol. 2. No. 687; цит. по: Zeidler M. Reichswehr und Rote Armee. S. 51.

800

Hilger G. Wir und der Kreml. Deutsch-Sowjetische Beziehungen, 1918–1941. Erinnerungeneines deutschen Diplomaten. Frankfurt/M.; Bonn, 1984. S. 189 f.

801

Записка полковника Хассе. Цит. по: Zeidler М. Reichswehr und Rote Armee. S. 59.

802

Frunse M. Über sozialistische Landesverteidigung. Berlin (DDR), 1977. Passim. Цит. по: Ibid. S. 41 f.

803

Ibid. S. 42.

804

Записки Либера, цит. по: Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. S. 98.

805

Меморандум Зекта «Позиция Германии в отношении российской проблемы» («Deutschlands Stellung zum russischen Problem») от 11 сентября 1922 г., перепечатано: Hans von Seeckt. Aus seinem Leben. S. 316 ff.

806

Strategisches Kriegsspiel der Marineleitung Winter 1922/23; цит. по: Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. S. 101 f.

807

См.: Radek K. Die Offensive des Kapitals; цит. по: Zeidler M. Reichswehr und Rote Armee. S. 69.

808

Письмо Брокдорфа-Ранцау Розенбергу от 23 декабря 1922 г.; цит. по: Ibid.

809

Записка Либера; цит. по: Ibid. S. 65.

810

Статьи от 21 и 24 января 1923 г.; цит. по: Eichwede W. Revolution und internationale Politik. Köln; Wien, 1971. S. 173.

811

Записка Либера; цит. по: Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. S. 106 f.

812

Ibid. S. 130.

813

См.: Ibid. S. 113 f.; Zeidler M. Reichswehr und Rote Armee. S. 71 f.

814

Записки Брокдорфа-Ранцау от 27 сентября 1923 г. и 20 февраля 1924 г.; цит. по: Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. S. 134.

815

Snowden E. Durchs bolschewistische Russland. Berlin; Leipzig, [1921].

816

Wells H. G. Nacht über Russland. Skizzen aus dem bolschewistischen Russland. Berlin, 1922.

817

Russell B. The Practice and Theory of Bolshevism. London, 1920. Цит. по нем. изд.: Die Praxis und Theorie des Bolschewismus. Darmstadt, 1987. S. 25.

818

См. в этой связи составленную мной общую библиографию немецкой литературы о России 1917–1924 гг.: WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. Цит. по: Ibid. S. 895 ff.

819

Goldschmidt A. Moskau 1920. Berlin, 1920. S. 33.

820

Ibid. S. 71.

821

Goldschmidt A. Die Wirtschaftsorganisation Sowjet-Rußlands. Berlin, 1918. S. 181.

822

Ibid. S. 218 f.

823

Ibid. S. 123.

824

Ibid. S. 221.

825

Jung F. Asien als Träger der Weltrevolution // Der Gegner. 1919. Jg. 1. H. 8–9. Цит. по: Jung F. Nach Russland! Schriften zur russischen Revolution // Werke. Bd. 5 / hg. von L. Schulenburg. Hamburg, 1991.

826

Ibid. S. 9.

827

Ibid. S. 9 f.

828

Jung F. Der Torpedokäfer. Unveränderte Neuausgabe von «Der Weg nach unten». Neuwied; Berlin, 1972. (Образцовое на сегодняшний день издание: Jung F. Der Weg nach unten. Aufzeichnungen aus einer großen Zeit. Autobiographie // Werke. Supplementband 1. Hamburg, 1985.)

829

Ibid. S. 155 f.

830

См.: Holitscher A. Das Fest Russland // Reisen. Ausgewählte Reportagen und autobiographische Berichte. Berlin, 1973. S. 372 f.

831

Jung F. Der Torpedokäfer. S. 159.

832

Jung F. Reise in Russland. Berlin, 1920. Цит. по: Jung F. Werke. Bd. 5. S. 19.

833

Ibid. S. 25.

834

Ibid. S. 44.

835

Ibid. S. 54.

836

Ibid. S. 21.

837

Ibid. S. 21–22.

838

Ibid. S. 58.

839

Ibid.

840

Ibid. S. 53.

841

Ibid. S. 61.

842

Ibid. S. 57.

843

Holitscher A. Drei Monate in Sowjet-Russland. Berlin, 1921. S. 7.

844

Ibid. S. 9.

845

Ibid. S. 14 f.

846

Ibid. S. 16.

847

Ibid. S. 226.

848

Ibid. S. 225 f.

849

Ibid. S. 254.

850

Ibid. S. 204–205.

851

Ibid. S. 202.

852

Ibid. S. 255.

853

Holitscher A. Stromab die Hungerwolga. Berlin, 1922.

854

Ibid. S. 33.

855

Ibid. S. 73.

856

Jung F. Der Torpedokäfer. S. 219.

857

Ibid. S. 220 f.

858

Ibid. S. 240.

859

Jung F. Hunger an der Wolga. Berlin, 1922. Цит. по: Jung F. Werke. Bd. 5. S. 132 ff.

860

См.: Jung F. Der Torpedokäfer. S. 272 ff.

861

Kober A. H. Unter der Gewalt des Hungers. Vom neuen Werden in Russland. Jena, 1922.

862

Ibid. S. 3.

863

Ibid. S. 4.

864

Ibid. S. 4 f.

865

Ibid. S. 13.

866

Ibid. S. 64 ff.

867

Ibid. S. 68.

868

Ibid. S. 70.

869

Ibid. S. 75.

870

Ibid. S. 108 f.

871

См.: Hecker H. Die Tat und ihr Osteuropa-Bild, 1909–1939. Köln, [1973]. S. 216.

872

Matthias L. Genie und Wahnsinn in Russland. Geistige Elemente des Aufbaus und Gefahrenelemente des Zusammenbruchs. Berlin, 1921. S. 133.

873

Ibid. S. 150.

874

Ibid. S. 139.

875

Ibid. S. 140.

876

Ibid.

877

Ibid. S. 141.

878

Ibid. S. 142.

879

Ibid. S. 150.

880

Ibid. S. 143.

881

Müller R.-D. Das Tor zur Weltmacht. Die Bedeutung der Sowjetunion für die deutsche Wirtschafts- und Rüstungspolitik zwischen den Weltkriegen. Boppard, 1984. S. 141. Со ссылкой на: Vogt A. Oberst Max Bauer. Generalstabsoffizier im Zwielicht, 1869–1929. Osnabrück, 1974. S. 385 ff.

882

См. записку Брокдорфа от 10 июня 1924 г.; цит. по: Zeidler М. Reichswehrund Rote Armee, 1920–1933. München, 1994. S. 109, Fn. 7.

883

Oberst Bauer. Das Land der roten Zaren. Eindrücke und Erlebnisse. Hamburg, 1925. S. 12 f.

884

Ibid. S. 40.

885

Ibid. S. 57.

886

Ibid. S. 61 f.

887

Ibid. S. 79 f.

888

Ibid. S. 101.

889

Ibid. S. 118.

890

Ibid. S. 82 f.

891

Ibid. S. 72.

892

Ibid. S. 111.

893

Ibid. S. 131 f.

894

Ibid. S. 87 f.

895

Mohler A. Die Konservative Revolution in Deutschland, 1918–1932. Ein Handbuch. Darmstadt, 1972 (первое изд.: Basel, 1949); Klemperer K., von. Konservative Bewegungen zwischen Kaiserreich und Nationalsozialismus. München; Wien, 1957; Stern F. Kulturpessimismus als politische Gefahr. Eine Analyse nationaler Ideologie in Deutschland. Bern; Stuttgart, 1963; Schiiddekopf O.-E. Linke Leute von rechts. Die nationalrevolutionären Minderheiten und der Kommunismus in der Weimarer Republik. Stuttgart, I960; Nationalbolschewismus in Deutschland, 1918–1933. Frankfurt; Berlin; Wien, 1972; Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland, 1919–1933. Kommunistische Strategie und konservative Dynamik. München, 1985; Idem. Im Zeichen von Versailles. Ostideologie und Nationalbolschewismus in der Weimarer Republik // WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew [pyc. пер.: Дюпё Л. Под знаком Версальского мира. «Восточная идеология» и национал-большевизм в Веймарской республике // Германия и русская революция, 1917–1924 / изд. Г. Кёнена, Л. Копелева. Т. 5–1. М., 2004. С. 176–204. — Прим. пер.]; Idem. Lecture du totalitarisme russe via le «national-bolchevisme» allemand (1919–1933) // Revue de l’Allemagne. 1998. Juillet — septembre. P. 261–271; Breuer S. Anatomie der Konservativen Revolution. Darmstadt, 1993; Idem. Moderner Fundamentalismus. Berlin, 2002.

896

Mohler A. Die Konservative Revolution in Deutschland. S. 126 f.

897

Dietrich A. Die alte und die neue Mitte // Das Gewissen. 1919. 3. Dezember.

898

Mann T. Betrachtungen eines Unpolitischen // Gesammelte Werke in 13 Bänden. Frankfurt/M., 1974. Bd. XII. S. 352.

899

Oncken H. Nation und Geschichte. Reden und Aufsätze 1919 bis 1935. Berlin, 1935. S. 19; цит. по: Krüger P. Versailles. Deutsche Außenpolitik zwischen Revisionismus und Friedenssicherung. München, 1986. S. 75.

900

См. кроме цитированных выше работ по консервативной революции: Schwierskott H.-J. Arthur Moeller van den Bruck und der revolutionäre Nationalismus in der Weimarer Republik. Göttingen, 1962. См. также относительно недавно вышедшую работу: Lauryssens S. «The Man Who Invented the Third Reich»: The Life and Times of Arthur Moeller van den Bruck. Sutton, 1999.

901

Spengler О. Preußentum und Sozialismus. München, 1919. S. 15. [Pyc. пер.: Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 26. — Прим. пер.]

902

Ibid. S. 9. [Рус. пер.: Там же. С. 17. — Прим. пер.]

903

Ibid. S. 11. [Рус. пер.: Там же. С. 19. — Прим. пер.]

904

Ibid. S. 99. [Рус. пер.: Там же. С. 157. — Прим. пер.]

905

Moeller van den Bruck A. Das Recht der jungen Völker. München, 1919. Цит. по: Schüddekopf O.-E. Linke Leute von rechts. S. 35.

906

Пересказ по: Schüddekopf O.-E. Linke Leute von rechts. S. 81 f.

907

Moeller van den Bruck A. Rechenschaft über Russland / hg. von H. Schwarz. Berlin, 1933. Цит. из предисловия в этом издании доверенного лица Мёллера — Ганса Шварца (с. 4).

908

Moeller van den Bruck A. Die slawische Rasse // Ibid. S. 12 f.

909

См.: Schüddekopf O.-E. Linke Leute von rechts. S. 83.

910

Garstka C. Arthur Moeller van den Bruck und die erste deutsche ….. Gesamtausgabe der Werke Dostojewskijs im Piper-Veriag, 1906–1919: Eine Bestandsaufnahme sämtlicher Vorbemerkungen und Einführungen von Arthur Moeller van den Bruck und Dmitrij S. Mereschkowskij unter и Nutzung unveröffentlichter Briefe der Übersetzerin E. K. Rahsin; mit ausführlicher Bibliographie. Frankfurt/M. u.a., 1998.

911

Stadtier E. Als Antibolschewist, 1918–1919. Düsseldorf, 1935. S. 181.

912

Schwierskott H.-J. Arthur Moeller van den Bruck und der revolutionäre Nationalismus in der Weimarer Republik. S. 59. Согласно Штутцу (Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. Ein Beitrag zur Geschichte des Rechtsextremismus in der Weimarer Republik: Diss. Jena, 1985),

913

Moeller van den Bruck A. Die außenpolitische Entscheidung // Das Gewissen. 1919. 10. Dezember. S. 1.

914

Редакционная статья Штадтлера от 9 августа 1920 г. Цит. по: Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. S. 50.

915

Stadtier E. Der sabotierte Frieden // Das Gewissen. 1920. 15. September.

916

Stadtier E. 1921 // Das Gewissen. 1921. 5. Januar.

917

Stadtier E. Der Sieg Lenins // Das Gewissen. 1921. 30. März.

918

Цит. по: Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. S. 63.

919

Stadtier E. Abkehr vom Parlamentarismus // Augsburger Abendzeitung. 1922. 8. November.

920

Редакционная статья без подписи под названием: «Вопрос по поводу “Активной политики”» (Das Gewissen. 1922. 8. Mai).

921

Das Gewissen. 1922. 25. Dezember. Цит. по: Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. S. 62.

922

См.: Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. S. 60 f.

923

Записка хранится в бывшем московском Особом архиве (ЦХИДК. Ф. 772. Оп. 3. Д. 879. J1. 47). Вообще говоря, это малоинтересное дело содержит служебные отчеты рейхскомиссара по охране общественного порядка, здесь цит. «Akten betreff. Ed. Stadtier».

924

Так, Эрнст Трёльч в одном из своих «Писем “Наблюдателя”» цитирует Карла Радека, который наврал ему об этом с три короба во время приема российской делегации, бывшей там проездом в Геную. См.: Troeltsch E. Die Fehlgeburt einer Republik. Spektator in Berlin 1918 bis 1922. Frankfurt/M., 1994. S. 269.

925

Цитата взята из статьи Радека в «Роте фане» «Отвечаю журналу “Геииссен”» [вариант перевода: «Отчитываясь перед “Совестью”». — Прим. пер.]. Перепечатано также: Schlageter — Kommunismus und nationale Bewegung. Eine Auseinandersetzung zwischen Karl Radek, Paul Frölich, Graf Ernst Reventlow, Moeller van den Bruck. Berlin, 1923. S. 12.

926

Цит. по: Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland. S. 192 f.

927

Цит. по: Ibid. S. 195.

928

Akten des Politischen Kolleg. B1. 107. Цит. по: Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. S. 64 f.

929

Ibid. S. 65 ff.

930

[Thalheimer A.] Einige taktische Fragen des Ruhrkriegs, 13.2.1923 // Die Internationale. 1923. Bd. VI. H. 4. S. 99.

931

См. особо грубые примеры в издававшемся издательством «Малик- Ферлаг» журнале «Дер гегнер» («Враг») и его сатирическом приложении «Ди пляйте» («Крах»),

932

Zetkin C. Der Kampf gegen den Faschismus. Bericht auf dem Erweiterten Plenum des Exekutivkomitees der Kommunistischen Internationale, 20. Juni 1923 // Zetkin C. Ausgewählte Reden und Schriften. Berlin (DDR), 1960. Bd. II. S. 689 f.

933

Radek K. Der Faschismus, wir und die deutschen Sozialdemokraten // Internationale Presse-Korrespondenz (Inprekorr). 1923. Bd. III. Nr. 114. S. 1174.

934

Ibid. S. 18, 46.

935

Radek K. Der internationale Faschismus und die Kommunistische Internationale // Inprekorr. 1923. Bd. III. Nr. 115. S. 1014.

936

См., напр.: Massing P. W. Vorgeschichte des politischen Antisemitismus. Frankfurt/M., 1959 (1986) (особенно главы X–XII); Silberner E. Kommunisten zur Judenfrage. Zur Geschichte von Theorie und Praxis des Kommunismus. Opladen, 1983.

937

Radek K. Leo Schlageter — ein Wanderer ins Nichts. Rede auf der Sitzung der Erweiterten Exekutive der Kommunistischen Internationale am 20.6.1922 // Schlageter — Kommunismus und nationale Bewegung. См. также на эту тему недавно вышедшую работу: Deutscher Oktober 1923. Ein Revolutionsplan und sein Scheitern / hg. В. H. Bayerlein, L. G. Babicenko, F. I. Firsov. Berlin, 2003.

938

См. прежде всего: Sabrow М. Der Rathenau-Mord. Rekonstruktion einer Verschwörung gegen die Republik von Weimar. München, 1994.

939

Salomon E., von. Die Geächteten. Berlin, 1930. S. 107 f.

940

Цит. по: Sabrow M. Der Rathenau-Mord. S. 117.

941

Salomon E., von. Der Fragebogen. Hamburg, 1951. S. 131.

942

Salomon E., von. Wikinger. Gestalten und Wege zum völkischen Aufstieg: MS 1923/24 (im NL von Salomon). Цит. no: Ibid. S. 117.

943

Anonymus. Genua III, 1.6.1922. Цит. по: Ibid. S. 116.

944

Salomon E., von. Die Geächteten. S. 298 ff.

945

См.: Hecker H. Die Tat und ihr Osteuropa-Bild.

946

См.: Ibid. S. 14 ff.

947

Ibid. S. 189.

948

Сюда относились, к примеру, задуманная как научное опроверже ние учения Мёллера ван ден Брука диссертация некоего Вольдемара Финка (Fink W. Ostideologie und Ostpolitik. Die Ostideologie als Gefahrenmoment in der deutschen Außenpolitik: Diss. Berlin, 1936), а также полемическая работа Германа Грайфе, подготовленная под эгидой воссозданного «Института по научному исследованию Советского Союза» (Greife H. Sowjetforschung. Versuch einer nationalsozialistischen Grundlegung der Erforschung des Marxismus und der Sowjetunion. Berlin; Leipzig, 1936). Последний труд прежде всего был направлен, в довольно опасном тоне, против Отто Гётча, его сотрудника Клауса Менерта и консервативных «немецких друзей Советского Союза».

949

Отчет об «Арбплане», который Лукач подал в отдел кадров Коминтерна, напечатан в приложении к рецензии Райнхарда Мюллера на работу: Furet F. Das Ende einer Illusion // Mittelweg. 1996. Jg. 36. H. 5. S. 66–72 (цит. на с. 71–72).

950

Ibid.

951

Schmitt-Dorotic C. Die Diktatur. Von den Anfängen des modernen Souveränitätsgedankens bis zum proletarischen Klassenkampf. München; Leipzig, 1921. S. V ff., 146 f.

952

Stadtier E. Soldat und Politiker. Berlin, 1926. (Politische Schriftenreihe des Bundes der Großdeutschen. Heft 4). S. 3.

953

Статья «Атака» в журнале «Унзере партай» № 18–19 от 1 октября 1931 г.; цит. по: Hiller von Gaetringen F. Die Deutschnationale Volkspartei // Das Ende der Parteien, 1933. Darstellungen und Dokumente (Neuausgabe) / hg. E. Matthias, R. Morsey. Königstein/Ts.; Düsseldorf, 1979. S. 625.

954

Berghahn V.R. Der Stahlhelm. Bund der Frontsoldaten, 1918–1935. Düsseldorf, 1966. S. 41.

955

См.: Hoepcke K.-P. Die deutsche Rechte und der italienische Faschismus. Ein Beitrag zum Selbstverständnis und zur Politik von Gruppen und Verbänden der deutschen Rechten. Düsseldorf, 1968. S. 300.

956

См.: Das Ende der Parteien. S. 607.

957

См.: Mendelsohn Р., de. Zeitungsstadt Berlin. Menschen und Mächte in der Geschichte der Deutschen Presse. Berlin, 1959. S. 351.

958

M.d.R. Die Reichstagsabgeordneten der Weimarer Republik in der Zeit des Nationalsozialismus. Eine biographische Dokumentation / hg. von M. Schumacher. 3. Aufl. Düsseldorf, 1994. S. 555 f.

959

Paquet A. Rhein und Donau // Paquet A. Rom oder Moskau. Sieben Aufsätze. München, 1923. S. 24.

960

Paquet A. Das Messerstichzeitalter // Ibid. S. 135.

961

Paquet A. Deutsche und Slawen // Ibid. S. 54.

962

Ibid. S. 71, 80, 87 ff., 92.

963

См.: Достоевский Ф. М. Германский мировой вопрос. Германия — страна протестующая // Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 25: Дневник писателя за 1877 г. Январь-август. Л., 1983. С. 151–154. — Прим. пер.

964

Ibid. S. 77. [Эту и предыдущую цитаты см.: Достоевский Ф. М. Германский мировой вопрос. Германия — страна протестующая // Полн. собр. соч.: В 30 т. Т. 25: Дневник писателя за 1877 г. Январь- август. J1., 1983. С. 156. — Прим. пер.]

965

Spengler О. Der Untergang des Abendlandes. Umrisse einer Morphologie der Weltgeschichte. München, 1981. S. 793 f. [Рус. пер.: Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. 2. Всемирно-исторические перспективы. М., 1998. С. 201. — Прим. пер.)

966

Spengler О. Preußentum und Sozialismus. München, 1919. S. 95 ff. [Рус. пер.: Шпенглер О. Пруссачество и социализм. М., 2002. С. 151. — Прим. пер.]

967

Spengler О. Politische Schriften. München, 1933. S. 98. Цит. по: Kraus H.-C. «Untergang des Abendlandes». Russland im Geschichtsdenken Oswald Spenglers // WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 310.

968

Ibid. S. 300 ff.

969

Hesse H. Die Brüder Karamasoff oder Der Untergang Europas. Einfalle bei der Lektüre Dostojewskis // Hesse H. Blick ins Chaos. Drei Aufsätze. Bern, 1920. S. 2. [Рус. пер.: Гессе Г. Братья Карамазовы, или Закат Европы // Собр. соч.: В 8 т. М.; Харьков, 1995. Т. 8. С. 76. — Прим. пер.] См.: Asadowski K. Blick ins Chaos. Hermann Hesse über Dostojewski und Russland // WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 503–526.

970

Mann T. «Knaben und Mörder» // Mann T. Aufsätze, Reden, Essays. Berlin; Weimar, 1986. S. 109 (рецензия на сборник рассказов Германа Унгара).

971

Wassermann J. Lebensdienst. Gesammelte Studien, Erfahrungen und Reden. Leipzig; Zürich, 1928. S. 261.

972

Hanisch E. Zur Bibliographie der vornehmlich in Deutschland erschienenen slavischen Belletristik und Literaturgeschichte // Jahresberichte für Kultur und Geschichte derSlaven. 1924. H. 1. S. 151.

973

Lane S. Deutsche Dostojevskij-Inflation // Slavische Rundschau. 1931. H. 3. S. 196.

974

Kampmann T. Dostojewski in Deutschland. Münster, 1931. S. 217.

975

Zweig S. Drei Meister. Balzac, Dickens, Dostojewski. Leipzig, 1921.

976

Mahrholz W. Dostojewski. Berlin, 1922. S. 7.

977

Thurneysen E. Dostojewski. München, 1922. S. 77.

978

Sir Galahad. Idiotenführer durch die russische Literatur. München, 1925. S. 41.

979

Hofmiller J. Der Dostojewski-Taumel als Schrittmacher des Bolschewismus// Süddeutsche Monatshefte. 1926–1927. Jg. 24. H. 2. S. 165.

980

Arendt H. Elemente und Ursprünge totaler Herrschaft. München; Zürich, 1986. S. 375 f., 394 ff.

981

Moeller van den Bruck A. Die politischen Voraussetzungen der Dostojewskischen Ideen // Dostojewski F. M. Politische Schriften. München, 1917. S. XVIII.

982

Rauschning H. Konservative Revolution. New York, 1941; цит. по: Schüddekopf O.-E. Linke Leute von rechts. Die nationalrevolutionären Minderheiten und der Kommunismus in der Weimarer Republik. Stuttgart, 1960. S. 193.

983

Mann T. Zum Geleit // Die Dichtung der Völker. Meisterwerke der russischen Erzählkunst//Süddeutsche Monatshefte. 1920–1921. Jg. 18. H. 5. S. 289 ff.

984

Ibid. S. 293.

985

Ibid. S. 296.

986

Luther A. Russische Literatur in Deutschland // Das deutsche Buch. Sonderheft Russland. Leipzig, 1923. S. 12.

987

Mierau F. Die Rezeption der sowjetischen Literatur in Deutschland in den Jahren 1920–24// Zeitschrift für Slawistik. 1958. Jg. 3. H. 2–4. S. 631.

988

См.: Wehner M., Vatlin A. «Genosse Thomas» und die Geheimtätigkeit der Komintern in Deutschland, 1919–1925 // IWK. 1993. Bd. 29. H. 1. S. 1 ff., 8 f.

989

См.: Majakowski in Deutschland. Texte zur Rezeption, 1919–1930 / hg. R. Loew, B. Tschistowa. Berlin, 1986.

990

См.: Surmann R. Die Münzenberg-Legende. Zur Publizistik der revolutionären deutschen Arbeiterbewegung, 1921–1933. Köln, 1982.

991

Der Gegner. Blätter zur Kritik der Zeit. 1919–1920. H. 10–12. S. 56 (репринт: Berlin, 1976).

992

См., напр., брошюру: Fenner H. Maxim Gorkis politische Gesinnung und seine Stellungnahme zu der Sowjetregierung / hg. vom Generalsekretariat zum Studium und zur Bekämpfung des Bolschewismus. Berlin, 1919.

993

Nidden E. Russisches // Kunst- und Kulturwart. 1922. Jg. 35. H. 5. S. 270.

994

Vossische Zeitung. 1927. 16. Januar.

995

Die Büchergilde. 1929. H. 8. S. 116.

996

Wormann C. Der moderne russische Roman und seine Leserschaft // Bücherei und Bildungspflege. 1931. Jg. 11. H. 11. S. 378.

997

См. в этой связи, напр., статьи Владимира Колязина (Koljasin W. Theater und Revolution. Glanz und Elend der deutschen Künstlerbeziehungen), а также Оксаны Булгаковой (Bulgakowa О. Zar Iwan, Raskolnikoff, Rote Matrosen. Russische «Wellen» im deutschen Film): WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 676–732.

998

См.: Koenen G. Blick nach Osten. Versuch einer Gesamt-Bibliographie der deutschsprachigen Literatur über Russland und den Bolschewismus, 1917–1924 // Ibid. S. 827–934.

999

Grierson P. Books on Soviet Russia, 1917–1942. A Bibliography and a Guide to Reading. London, 1943.

1000

Klabund. Literaturgeschichte. Wien, 1929. S. 197.

1001

См., напр.: Fechter P. Wandlungen der Form // Die Neue Front. Berlin, 1922. S. 176.

1002

Becher J. R. An Dostojewski. Цит. no: Rohrwasser M. Das rettende Russland. Erweckungserlebnisse des jungen Johannes R. Becher // WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 468.

1003

Becher J. R. Der Dichter dieser Zeit // Kameraden der Menschheit. Dichtungen zur Weltrevolution / hg. von L. Rubiner. Potsdam, 1919 (репринт: Stuttgart, 1979). S. 39.

1004

Ibid. S. 14.

1005

Bloch E. (под псевд.: Dr. Fritz May, Nürnberg). Was schadet und was nützt Deutschland ein feindlicher Sieg? // Bloch E. Kampf, nicht Krieg. Politische Schriften, 1917–1919 / hrsg. von M. Korol. Frankfurt/M., 1985. S. 86 f.

1006

Bloch E. Vademecum für heutige Demokraten // Ibid. S. 475. Цит.: S. 517, 530.

1007

Цитаты из статей «Thomas Müntzer als Theologe der Revolution», «Geist der Utopie» и других работ начала 1920-х гг.; цит. по: Riedel М. Zukunft in der Vergangenheit? Über Ursprung und Sinn von Blochs Geschichtsdialektik // Deutsche Zeitschrift für Philosophie. 1992. Jg. 40. H. 12. S. 12 f.; Fest J. Der zerstörte Traum. Vom Ende des utopischen Zeitalters. Berlin, 1991. S. 69; Sauerland K. Von Dostojewski zu Lenin // WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 500 f.

1008

Lukäcs G. Die Theorie des Romans. Neuwied; Berlin, 1971. S. 137. Цит. по: Sauerland K. Von Dostojewski zu Lenin. S. 488 f.

1009

Lengyel J. Visegräder Straße. Berlin (DDR); Budapest, 1955. S. 244. Цит. по: Ibid. S. 491.

1010

Цит. по: Sziklai L. Georg Lukäcs und seine Zeit, 1930–1945. Wien u. a., 1986. S. 108 ff.

1011

Paquet A. Rhein und Donau. S. 26.

1012

Mahnrufe deutscher Intellektueller. 30 Antworten zur Frage des Kommunismus. Berlin, 1924. S. 30.

1013

Piscator E. Das politische Theater // Piscator E. Schriften. Berlin, 1929 (репринт: Berlin (DDR), 1968). Bd. 1. S. 63.

1014

Piecha О. M. Der Weltdeutsche. Eine politische Biographie Alfons Paquets vom Ersten Weltkrieg bis zum Ende der Weimarer Republik: Diss. Frankfurt, 2003. S. 318 f.

1015

Sturmflut. Schauspiel in 4 Akten. Berlin, 1926. S. 7–8.

1016

Ibid. S. 9.

1017

См.: Piecha О. M. Der Weltdeutsche. S. 458–476.

1018

Lusikas Stimme. Переизд.: Paquet A. Gesammelte Werke. Stuttgart, 1970. Zweiter Band: Romane und Erzählungen. S. 381–413.

1019

Paquet A. Von November bis November: Ms. B1. 440 ff.

1020

Краткое прозаическое послесловие к пьесе: Paquet A. William Penn. Gründer von Pennsylvanien. Ein Schauspiel. Berlin, 1927. Цит. по: Bibliographie Alfons Paquet / hg. Paquet Archiv in der Stadt- und Universitätsbibliothek. Frankfurt/M., 1958. S. 87 f.

1021

Piecha О. M. Der Weltdeutsche. S. 297 f.

1022

Schlögel K. Berlin Ostbahnhof Europas. Russen und Deutsche in ihrem Jahrhundert. Berlin, 1998. S. 59. [Рус. пер.: Шлёгель K. Берлин, Восточный вокзал. Русская эмиграция в Германии между двумя войнами (1919–1945). М., 2004. С. 104. — Прим. пер.]

1023

Ibid. S. 9 f. [Там же. С. 24. — Прим. пер.]

1024

Ibid. S. 53; со ссылкой на книгу: Furier В. Augen-Schein. Deutschsprachige Reisereportagen über Sowjet-Russland, 1917–1939. Frankfurt/M., 1987. S. 91. [Там же. C. 93. — Прим. пер.]

1025

См.: Russische Emigration in Deutschland, 1918 bis 1941 / hg. K. Schlögel. Berlin, 1995 (особенно раздел: V. Im Niemandsland: «Russkij Berlin» — ein Topos der europäischen Kultur des 20. Jahrhunderts. S. 305–398); Mierau F. Russen in Berlin, 1918–1933. Eine kulturelle Begegnung. Leipzig, 1987; Weinheim; Berlin, 1988; Berliner Begegnungen. Ausländische Künstler in Berlin, 1918 bis 1933. Aufsätze — Bilder — Dokumente / hg. K. Kandier u. a. Berlin, 1987.

1026

См.: Mai G. Europa 1918–1933. Mentalitäten, Lebensweisen, Politik zwischen den Weltkriegen. Stuttgart u.a., 2001. S. 22.

1027

См.: Haffner S. Geschichte eines Deutschen. Stuttgart; München, 2000. S. 53 f.

1028

Schivelbusch W. Die Kultur der Niederlage. Der amerikanische Süden 1865 — Frankreich 1871 — Deutschland 1918. Berlin, 2001. S. 322.

1029

Ibid. S. 38.

1030

Ibid. S. 229.

1031

Ferguson N. Der falsche Krieg. Der Erste Weltkrieg und das 20. Jahrhundert. Stuttgart, 1999. S. 371.

1032

Цит. по: Schivelbusch W. Die Kultur der Niederlage. S. 227 ff.

1033

Churchill W. S. The World Crisis. London, 1931. P. 800, 817. Цит. по: Ibid.

1034

Rosenberg A. Die Entstehung der Weimarer Republik. Hamburg, 1991. S. 208 f. Цит. по: Ibid. S. 228.

1035

Thimme A. Flucht in den Mythos. S. 151. Цит. по: Ibid. S. 242.

1036

См.: Koenen G. Utopie der Säuberung. Was war der Kommunismus? Berlin, 1998 (особенно главу «Weltkrieg und totalitäre Bewegungen»),

1037

Stephan C. Das Handwerk des Krieges. Berlin, 1998. S. 241 ff.

1038

Schivelbusch W. Die Kultur der Niederlage. S. 279.

1039

Ibid. (вводная глава «Verlieren»),

1040

Peukert D. Die Weimarer Republik. Frankfurt/M., 1987. S. 15 f.

1041

Троцкий цит. по: Kopelew L. Staatsmacht und Nation. Frankfurt/M., 1984. S. 345. О национальных бурях во время советско-польской войны см., напр.: Heller М., Nekritsch A. Geschichte der Sowjetunion. Königstein, 1981. Bd. I: 1914–1939. S. 86 ff.; Davies N. White Eagle, Red Star. The Polish-Soviet War, 1919–20. London, 1983. P. 135 ff.

1042

Schivelbusch W. Die Kultur der Niederlage. S. 23 f.

1043

Giese F. Girlkultur. Vergleiche zwischen amerikanischem und europäischem Rhythmus und Lebensgefühl. München, 1925. На эту работу, как на очень важную, ссылается Шивельбуш в своем отступлении под названием «Der Tanzboden der Inflation und die Girlmaschine» (Schivelbusch W. Die Kultur der Niederlage. S. 319–327).

1044

Например, брошюра Хоппе: Hoppe L. Sexueller Bolschewismus und seine Abwehr / hg. von der Volksgemeinschaft zur Wahrung von Anstand und guter Sitte und dem Deutschen Nationalkomitee zur Bekämpfung des internationalen Mädchenhandels, Vaterländische Verlags- und Kunstanstalt. Berlin, 1921. В ней вообще нет ссылок на большевизм в политическом смысле. Примеры, подтверждающие рассматриваемую здесь точку зрения, можно найти и в работе Э. Джона: John Е. Musikbolschewismus. Die Politisierung der Musik in Deutschland, 1918—1938. Stuttgart; Weimar, 1993.

1045

Fest J. C. Hitler. Berlin; Frankfurt a.M. 1995. S. 131.

1046

Ibid. S. 141.

1047

Cahen F. M. Der Weg nach Versailles. Erinnerungen, 1912–1919. Boppard, 1963. S. 15.

1048

Matthias L. Genie und Wahnsinn in Russland. Geistige Elemente des Aufbaus und Gefahrenelemente des Zusammenbruchs. Berlin, 1921.

1049

Kober A. H. Unter der Gewalt des Hungers. Vom neuen Werden in Russland. Jena, 1922.

1050

См. в этой связи мою статью о «Рассуждениях аполитичного»: WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 313–379. [Pyc. пер.: Кёнен Г. «Рассуждения аполитичного». Томас Манн о России и большевизме // Германия и русская революция, 1917–1924 / изд. Г. Кёнена, Л. Копелева. Т. 5–1. М., 2004. С. 299–359. — Прим. пер.]

1051

Mann Т. Goethe und Tolstoi // Mann T. Aufsätze, Reden, Essays. Berlin; Weimar, 1986. Bd. 3. S. 117–158. [Рус. пер.: Манн Т. Собр. соч.: В 10 т. М., 1960. Т. 9. С. 487–606. — Прим. пер.]

1052

Mann Т. Der Zauberberg. Berlin, 1924 (репринт оригинального издания: Frankfurt/M., 2003). S. 551 f.

1053

Mann Т. Über Lenin // Mann T. Aufsätze, Reden, Essays. S. 436 f. [Pyc. пер.: Манн Т. [О В. И. Ленине] // Ленин в европейской поэзии: Отклики на смерть Ленина / под ред. Б. Гусмана. М., 1925. — Прим. пер.] Томас Манн написал эти строки, отвечая на вопросы анкеты Владимира Сольского, иностранного корреспондента газеты «Известия». Они были опубликованы в брошюре под названием «Die Gegenwart über Lenin. Stimmen führender Persönlichkeiten», вышедшей в близком к компартии «Новом немецком издательстве» (Berlin: Neuer Deutscher Verlag, 1924) вместе с аналогичными статьями в память Ленина Максимилиана Хардена, Альфреда Керра, Генриха Манна, Анри Барбюса, Ромена Роллана, Бернарда Шоу, Фритьофа Нансена, Мартина Андерсена Нексе и Георга Лукача. См. в этой связи также: Koenen G. Die großen Gesänge. Lenin, Stalin, Mao Tse-tung, Führerkulte und Heldenmythen des 20. Jahrhunderts. Frankfurt/M., 1991. S. 56–58.

1054

Guillemin B. Gespräch mit Thomas Mann über den «Zauberberg» // Berliner Börsen-Courier. 1925. 30. Oktober. Цит. по: Dichter über ihre Dichtungen. Bd. 14: Thomas Mann / hg. von H. Wysling. Frankfurt/M., 1975. S. 508 f.

1055

Mann T. Pariser Rechenschaft // Gesammelte Werke in 13 Bänden. Frankfurt/M., 1974. Bd. XI. S. 16.

1056

Ibid. S. 42.

1057

Ibid. S. 81.

1058

Sieburg F. Die rote Arktis. «Malygins» empfindsame Reise. Frankfurt/M., 1932. S. 183.

1059

Fest J. C. Hitler. Berlin; Frankfurt а/М., 1995. S. 82.

1060

Kershaw I. Hitler, 1889–1936. Stuttgart, 1998. S. 8 ff.

1061

Nolte E. Der kausale Nexus. Über Revisionen und Revisionismen in der Geschichtswissenschaft. Studien, Artikel und Vorträge 1990–2000. München, 2002. S. 9 f.

1062

Ibid. S. 10 ff.

1063

Eckart D. Deutscher oder jüdischer Bolschewismus? // Auf gut Deutsch. 1919. 16. August. Цит. по: Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland, 1919–1933. Kommunistische Strategie und konservative Dynamik. München, 1985. S. 81.

1064

Hitler A. Mein Kampf. Berlin, 1934. S. 185–186.

1065

Schivelbusch W. Die Kultur der Niederlage. Der amerikanische Süden 1865 — Frankreich 1871 — Deutschland 1918. Berlin, 2001. S. 254.

1066

Письмо Адольфу Гемлиху. Цит. по: Deuerlein E. Der Aufstieg der NSDAP, 1919–1933. S. 201 ff.

1067

Речь «Брест-Литовск и Версаль» (13 ноября 1919 г.): Hitler А. Sämtliche Aufzeichnungen, 1905–1924 / hg. von E. Jäckel, A. Kuhn. Stuttgart, 1980. S. 93.

1068

Речь на собрании НСДАП 19 июня 1920 г.: Ibid. S. 149.

1069

«Основополагающая» речь Гитлера об антисемитизме (13 августа 1920 г.): Hitlers «grundlegende» Rede über den Antisemitismus (vom 13. August 1920) / kommentiert und hrsg. von R. H. Phelps // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1968. Jg. 16. H. 4. S. 411 f.

1070

Pfahl-Traughber A. Der antisemitisch-antifreimaurerische Verschwörungsmythos in der Weimarer Republik und im NS-Staat. Wien, 1993. S. 57 ff.

1071

Polizeibericht über die Hitler-Rede «Teuerung, Republik und “Fascisten”-Gefahr», NSDAP-Versammlung, München, 1. April 1923// Hitler A. Sämtliche Aufzeichnungen. S. 955 f.

1072

См. речь на собрании CA 18 ноября 1922 г.: Ibid. S. 731 f.

1073

См., напр., доклад Клары Цеткин на расширенном пленуме Исполнительного комитета Коминтерна 20 июня 1923 г.: Zetkin С. Ausgewählte Reden und Schriften. Berlin (DDR), 1960. Bd. 2. S. 689–729, passim.

1074

Так в оригинальной редакции программы 1922 г. (с. 16). В сборнике статей и речей Розенберга 1943 г. (Rosenberg A. Schriften und Reden. München, 1943) этот пассаж (подвергшийся многократному редактированию) приводится в значительно более пространной редакции.

1075

Hitler A. Warum musste ein 8. November kommen? // Deutschlands Erneuerung. 1924. H. 4. Цит. по: Horn W. Ein unbekannter Aufsatz Hitlers aus dem Frühjahr 1924 // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1968. H. 16. S. 282.

1076

См.: Lange K. Der Terminus «Lebensraum» in Hitlers «Mein Kampf» // Vierteljahrshefte für Zeitgeschichte. 1965. Jg. 51. H. 4. S. 426–437.

1077

Hitler A. Mein Kampf. Zweiter Band. S. 728.

1078

Ibid. S. 152 ff.

1079

Ibid. S. 158,

1080

Ibid. Erster Band. S. 158.

1081

Ibid. S. 169 f., 186.

1082

Ibid. S. 215 f.

1083

Ibid. S. 350.

1084

Ibid. S. 352.

1085

Ibid. S. 358.

1086

Ibid. Zweiter Band. S. 726 f.

1087

Ibid. S. 739.

1088

Ibid. S. 741 f.

1089

Ibid. S. 742 f.

1090

Ibid. S. 747 f.

1091

Ibid. S. 755 ff.

1092

Ibid. S. 773 ff.

1093

Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Sämtliche Fragmente / hg. von E. Fröhlich. München u.a., 1987. Bd. 1. S. 161 f. (запись от 15 июля 1924 г.).

1094

Ibid. S. 42 f.

1095

Ibid. S. 53 f. (запись от 30 июля 1924 г.).

1096

Ibid. S. 63, 73.

1097

Ibid. S. 131.

1098

Ibid. S. 136.

1099

Ibid. S. 117.

1100

Ibid. S. 126 f.

1101

Goebbels J. Nationalsozialismus und Bolschewismus // Nationalsozialistische Briefe. 1925. 15. Oktober. Цит. по: Reuth R. G. Goebbels. Eine Biographie. München, 1995. S. 93, 96.

1102

Die Tagebücher von Joseph Goebbels. S. 158.

1103

Goebbels J. Das russische Problem // Nationalsozialistische Briefe. 1925. 15. November. Переизд.: Goebbels J. Die zweite Revolution. Briefe an Zeitgenossen. Zwickau, 1926.

1104

Die Tagebücher von Joseph Goebbels. S. 188 (запись от 26 июня 1926 г.).

1105

Так в альманахе «Хофгайсмарского круга молодых социалистов» (1924). Цит. по: Schüddekopf O.-E. Linke Leute von rechts. Die nationalrevolutionären Minderheiten und der Kommunismus in der Weimarer Republik. Stuttgart, 1960. S. 170.

1106

Так в статьях «хофгайсмариев» Артура Циклера и Германа Хеллера; цит. по: Pittwald М. Ernst Niekisch. Völkischer Sozialismus, nationale Revolution, deutsches Endimperium. Köln, 2002. S. 53 f.

1107

Niekisch E. Revolutionäre Politik // Widerstand. 1926. H. 1. S. 1; цит. по: Ibid. S. 61.

1108

Niekisch E. Leutnant Scheringer // Widerstand. 1931. H. 4; цит. по: Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland. S. 340.

1109

См.: Pittwald M. Ernst Niekisch. S. 60–73 (глава II.5 об организации и структуре движения сопротивления); Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland. Kap. XVI: Ernst Niekischs Weg vom Neonationalismus zum «Deutschen Bolschewismus» (особенно с. 341 и сл.).

1110

См.: Dupeux L. «Nationalbolschewismus» in Deutschland. S. 372 ff.

1111

Niekisch E. Entscheidung. Berlin, 1930. Passim.

1112

Цитаты из разных текстов Никиша, цит. по: Pittwald М. Ernst Niekisch. S. 163 f.

1113

Niekisch E. Der mitteleuropäische Traum // Widerstand. 1932. H. 7; Idem. Entscheidung. Цит. по: Pittwald M. Ernst Niekisch. S. 176.

1114

Niekisch E. Entscheidung. Цит. по: Ibid. S. 168.

1115

Ibid. S. 181 ff.

1116

Niekisch E. Die dritte imperiale Figur. Berlin, 1935. S. 159.

1117

Помимо процитированной книги Луи Дюпё (Dupeux L. «National bolschewismus» in Deutschland) см. также: Idem. Ernst Niekisch, de la Gauche au Stalinisme par l’extreme droite // Ni gauche, ni droite. Les chasses-croises des intellectuelles français et allemands dans l’Entre-deux-guerres. Bordeaux, 1995. P. 93–101.

1118

См.: Pittwald M. Ernst Niekisch.

1119

Цитаты из книги: Niekisch E. Hitler — ein deutsches Verhängnis. Berlin, 1932; а также из послевоенной работы: Idem. Das Reich der niederen Dämonen. Hamburg, 1953. Цит. по: Pittwald M. Ernst Niekisch. S. 75–81.

1120

Mohler A. Die Konservative Revolution in Deutschland, 1918–1932. Ein Handbuch. Darmstadt, 1972. S. 4 f.

1121

Perrey H.-J. Russlandausschuss der Deutschen Wirtschaft. Ein Beitrag zur Geschichte des Ost-West-Handels. München, 1988. S. 56 ff.

1122

См.: Krummacher F. A., Lange H. Krieg und Frieden. Geschichte der deutsch-sowjetischen Beziehungen. Von Brest-Litowsk zum Unternehmen Barbarossa. Esslingen, 1970. S. 236 f.

1123

См., напр., главу «UKK» (об «Урало-Кузнецком комбинате»): Just A. W. Mit Ilsebill freiwillig nach Sibirien. Berlin, 1932. S. 121–134.

1124

Scheffer P. Augenzeuge im Staate Lenins. Ein Korrespondent berichtet aus Moskau, 1921–1930. München, 1972. S. 428.

1125

Varga E. Vorwort // Lenin W. I. Über den Versailler Vertrag. Berlin, 1933. S. 6–10.

1126

Напечатано, напр.: Revolutionäre deutsche Parteiprogramme. Vom Kommunistischen Manifest zum Programm des Sozialismus / hg. L. Berthold, E. Diehl. Berlin (DDR), 1967. S. 119–128.

1127

Rosenberg A. Der Mythos des 20. Jahrhunderts. München, 1930. S. 1.

1128

Ibid. S. 215 f., 535.

1129

Ibid. S. 113.

1130

Ibid. S. 208 f.

1131

Ibid. S. 214.

1132

Ibid. S. 639 f.

1133

Ibid. S. 642 ff.

1134

Ibid. S. 648 f., 653.

1135

Полный текст речи приводится в издании: Hitler. Reden und Proklamationen, 1932–1945 / hg. M. Domarus. 2 Bde. Würzburg, 1962 —

1963. Bd. 1. S. 68 ff. См. также описание ситуации и реакций на нее в кн.: Fest J. C. Hitler. Berlin; Frankfurt а/М., 1995. S. 430 ff.

1136

См.: Koenen G. Ein «kausaler Nexus»? Zur Realgeschichte von Antibolschewismus und Antifaschismus // Koenen G. Utopie der Säuberung. Was war der Kommunismus? Berlin, 1998. S. 191–214.

1137

Цит. по: Weißbecker M. «Wenn Deutsche hier wohnten…» Beharrung und Veränderung im Russlandbild Hitlers und der NSDAP // Das Russlandbild im Dritten Reich / hg. H. E. Volkmann. Köln u.a., 1994. S. 26.

1138

Leibbrandt G. Rassisch-völkische Bedingtheit der bolschewistischen Revolution // Nationalsozialistische Monatshefte. 1937. S. 1021–1024. Цит. по: Weißbecker M. «Wenn Deutsche hier wohnten…» S. 27.

1139

Fink W. Ostideologie und Ostpolitik. Die Ostideologie als Gefahrenmoment in der deutschen Außenpolitik: Diss. Berlin, 1936; Greife H. Sowjetforschung. Versuch einer nationalsozialistischen Grundlegung der Erforschung des Marxismus und der Sowjetunion. Berlin; Leipzig, 1936.

1140

Stadtier E. Weltrevolutions-Krieg. Düsseldorf, 1937.

1141

Ibid. S. 26.

1142

Ibid. S. 33.

1143

Ibid. S. 63.

1144

Ibid. S. 61.

1145

Ibid. S. 139.

1146

Ibid. S. 189.

1147

Ibid. S. 136.

1148

Отчет SD от 23 марта 1938 г., без подписи, составленный под шифром отдела «II 123, Brs./Cl.», адресованный «An III 1 und III 2», обнаружен автором в ходе поисков на тему «Штадтлер» в бывшем московском Особом архиве (ЦХИДК. Ф. 500. Оп. 3. Д. 520. Л. 11–22).

1149

Выдержки из процитированных отчетов гестапо (HStA Düsseldorf. KW 58/65 56) см.: M.d.R. Die Reichstagsabgeordneten der Weimarer Republik in der Zeit des Nationalsozialismus. Eine biographische Dokumentation / hg. von M. Schumacher. 3. Aufl. Düsseldorf, 1994. S. 555 f. О дальнейшей судьба Штадтлера см.: Duesterberg Т. Der Stahlhelm und Hitler. Wolfenbüttel; Hannover, 1949. S. 110; Stutz R. Die politische Entwicklung Eduard Stadtiers von 1918 bis 1933. Ein Beitrag zur Geschichte des Rechtsextremismus in der Weimarer Republik: Diss. Jena, 1985.

1150

См.: Laqueur W. Deutschland und Russland. Berlin, 1965 (особенно главу «Антикоминтерн»: с. 209–236; цит. на с. 228 и сл.).

1151

Текст речи см.: Hitler. Reden und Proklamationen. Bd. 2. S. 1058.

1152

Stalin J. W. Rechenschaftsbericht an den XVIÜ. Parteitag über die Arbeit des ZK der KPdSU(B), 10. März 1939 // Stalin J.W. Fragen des Leninismus. Berlin (DDR), 1948. S. 686–689. [Сталин И. В. Отчетный доклад на XVIII съезде партии о работе ЦК ВКП(б) 10 марта 1939 года // Сочинения. Т. 14. М., 1997. С. 298. — Прим. пер.]

1153

См.: Weißbecker М. «Wenn Deutsche hier wohnten…» S. 28 ff.

1154

Seibert T. Der Brückenschlag // Völkischer Beobachter. 1939. 23. August. Цит. по: Weißbecker M. «Wenn Deutsche hier wohnten…» S. 30.

1155

Это справедливо для книги Пауля Зете (Sethe Р. Russische Geschichte. Frankfurt/M., 1940) или работы Эрдмана Ханиша (Hanisch E. Geschichte Russlands. Bde. 1–2. Freiburg, 1941).

1156

Напр., в книге А. Юста: Just A. W. Die Sowjetunion — Staat, Wirtschaft, Heer. Berlin, 1940. Юст уже в 1920-х гг. работал корреспондентом немецких газет в Москве. До 1933 г. он написал целый ряд солидных работ о Советском Союзе, а также веселый путевой дневник: Just A. W. Mit Ilsebi 11 freiwillig nach Sibirien. Berlin, 1932.

1157

Среди публицистических работ выделяется неоднократно переиздававшаяся книжица Манфреда Швертфегера: Schwertfeger М. Deutschland und Russland im Wandel der europäischen Bündnisse. Hannover, 1939. Цитата из Ницше взята из статьи Ф. Шульце-Мезьера: Schulze-Maiziers F. Von Dostojewski zu Nietzsche // Wir und die Welt. 1940. S. 30–34. Цит. по: Kiessmann S. Deutsche und amerikanische Erfahrungsmuster von Welt. Eine interdisziplinäre, kulturvergleichende Analyse im Spiegel der Dostojewski-Rezeption zwischen 1900 und 1945. Regensburg, 1990. S. 196 f.

1158

Nekrich A. Pariahs, Partners, Predators. New York, 1997. P. 157.

1159

Dimitroff G. Tagebücher, 1933–1943 / hg. von В. H. Bayerlein. Berlin, 2000. S. 273 f. [Выдержки из дневника Димитрова цитируются по тексту на «Общественно-политическом сайте»: http://www.publicist, nl.by/conspects/conspect dimitrov_l.html. — Прим, пер.]

1160

Среди богатой литературы по этой теме см., напр.: Der deutsche Angriff auf die Sowjetunion 1941. Die Kontroverse um die Präventivkriegsthese / hg. G. R. Überschär, L. A. Bezymenskij. Darmstadt, 1998; Gorodetsky G. Die große Täuschung. Hitler, Stalin und das Unternehmen «Barbarossa». Berlin, 2001; Besymenski L. Stalin und Hitler. Das Pokerspiel der Diktatoren. Berlin, 2002.

1161

Усиленное внимание к военно-стратегической логике нападения снова проявилось в последнее время в книге Джона Кигана: Keegan J. Der Zweite Weltkrieg. Berlin, 2004. S. 179–202.

1162

Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Sämtliche Fragmente / hg. von E. Fröhlich. München u. a., 1987. Teil 11. Bd. 4. S. 713.

1163

Seibert T. Der Sowjetmensch // Völkischer Beobachter. 1941. 19. Juli. Цит. по: Weißbecker M. «Wenn Deutsche hier wohnten…» S. 39.

1164

Dwinger E. E. Wiedersehen mit Sowjetrussland. Tagebuch vom Ostfeldzug. Jena, 1942. S. 57 ff.

1165

Ibid. S. 242.

1166

Ibid. S. 94 f.

1167

Ibid. S. 50.

1168

Цит. по: Reuth R. G. Goebbels. Eine Biographie. München, 1995. S. 504.

1169

Picker H. Hitlers Tischgespräche. Stuttgart, 1951; цит. по новому стереотипному изданию: Frankfurt/M.; Berlin, 1989. S. 214. [Рус. пер.: Ликер Г. Застольные разговоры Гитлера. Смоленск, 1993. С. 198. — Прим. пер.]

1170

См.: Weißbecker М. «Wenn Deutsche hier wohnten…» S. 35.

1171

Выдержки из документов ведомства Розенберга цит. по: Ibid. S. 37.

1172

Arendt H. Elemente und Ursprünge totaler Herrschaft. München; Zürich, 1986. S. 606.

1173

Picker H. Hitlers Tischgespräche. S. 114. [Рус. пер.: Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. С. 197. — Прим. пер.]

1174

По записи Кёппена от 23 сентября 1941 г. Цит. по: Zitelmann R. Hitler. Selbstverständnis eines Revolutionärs. Stuttgart, 1991. S. 442.

1175

Picker H. Hitlers Tischgespräche. S. 133. [Рус. пер.: Пикер Г. Застольные разговоры Гитлера. С. 109. — Прим. пер.]

1176

Ibid. S. 299. [Рус. пер.: Там же. С. 289. — Прим. пер.]

1177

Ibid. S. 447. [Рус. пер.: Там же. С. 446–447. — Прим. пер.]!

1178

Ibid. S. 313. [Рус. пер.: Там же. С. 304. — Прим. пер.]

1179

Ibid. S. 52.

1180

Ibid. S. 448. [Рус. пер.: Там же. С. 447. — Прим. пер.]

1181

Hitler A. Mein Kampf. Berlin, 1934. S. 742 f.

1182

Совещание министров 20 февраля 1943 г. Цит. по: Wette W. Das Russlandbild der NS-Propaganda. Ein Problemaufriss// Das Russlandbild im Dritten Reich. S. 58.

1183

Цит. по: Ibid. S. 68.

1184

Die Tagebücher von Joseph Goebbels (запись от 16 марта 1945 г.).

1185

См.: Hitlers politisches Testament. Die Bormann Diktate vom Februar und April 1945. Hamburg, 1981. S. 116. О проблематике подлинности этих записей см.: Kershaw I. Hitler, 1936–1945. Stuttgart; München, 2000. S. 1276 ff. Общее мнение исследователей склоняется к признанию этого текста подлинным.

1186

Так еще в его последнем распоряжении солдатам на Восточном фронте от 15 апреля 1945 г., цит. по: Kershaw I. Hitler, 1889–1936. Stuttgart, 1998. S. 1022.

1187

Hitlers Briefe und Notizen. Sein Weltbild in handschriftlichen Dokumenten / hg. W. Maser. Düsseldorf, 1973. S. 360 f.

1188

Weißbecker M. «Wenn Deutsche hier wohnten…» S. 53.

1189

Wette W. Das Russlandbild der NS-Propaganda. S. 57.

1190

Kershaw I. Hitler, 1936–1945. S. 514.

1191

Из обширной литературы упомянем только: Burin P. Hitler und die Juden. Die Entscheidung für den Völkermord. Frankfurt/M., 1993; Aly G. «Endlösung». Völkerverschiebung und der Mord an den europäischen Juden. Frankfurt/M., 1995; Gerlach C. Krieg, Ernährung, Völkermord. Forschungen zur deutschen Vernichtungspolitik im Zweiten Weltkrieg. Hamburg, 1998; Browning C. Die Entfesselung der «Endlösung». Nationalsozialistische Judenpolitik, 1939–1942. München, 2003.

1192

Diner D. Das Jahrhundert verstehen. Eine universalhistorische Deutung. München, 1999. S. 222. Динер ссылается в этом месте на книгу Герлаха: Gerlach C. Die Wannsee-Konferenz. Das Schicksal der deutschen Juden und Hitlers politische Grundsatzentscheidung, alle Juden zu ermorden // Werkstatt Geschichte. 1997. S. 11 f.

1193

См.: Die Tagebücher von Joseph Goebbels. Teil II. Bd. 2. München, 1992. S. 498 f.

1194

См.: Musial B. «Konterrevolutionäre Elemente sind zu erschießen». Die Brutalisierung des deutsch-sowjetischen Kriegs im Sommer 1941. Berlin; München, 2000. Музиаль усматривает значительно более непосредственную связь между сталинским террором и немецкой политикой уничтожения, чем позволяет рассматриваемая им (впечатляющая) подборка документов.

1195

См.: Foto-Feldpost. Geknipste Kriegserlebnisse, 1939–1945 / hg. von P. Jahn, U. Schmiegelt. Berlin-Karlshorst, 2000; Hoffmann-Curtius K. Trophäen in Brieftaschen — Fotografien von Wehrmachts-, SS- und Polizei-Verbrechen // Dinge der Aneignung — Grenzen der Verfügung / hg. von G. Ecker u. a. Königstein/Ts., 2002.

1196

Koestler A. Sowjet-Mythos und Wirklichkeit // Der Yogi und der Kommissar. Auseinandersetzungen. Frankfurt/M., 1974. S. 150 ff.

1197

Так говорится уже в самом раннем его политическом высказывании — в письме Адольфу Гемлиху (сентябрь 1919 г.). Цит. по: Deuerlein E. Der Aufstieg der NSDAP, 1919–1933. Düsseldorf, 1968. S. 201 ff.

1198

Speer A. Erinnerungen. Frankfurt/M.; Berlin, 1969. S. 446.

1199

Schlögel K. An der «porta orientis». Dankrede anlässlich der Verleihung des Sigmund-Freud-Preises für wissenschaftliche Prosa durch die Deutsche Akademie für Sprache und Dichtung, Darmstadt, 23. Oktober 2004 (цит. по рукописи).

1200

Hoffmansthal H., von. Aufzeichnungen (1923). S. 273. Цит. по: Schlögel K. An der «porta orientis». S. 1.

1201

Schlögel K. An der «porta orientis». См. также: Idem. Berlin Ostbahnhof Europas. Russen und Deutsche in ihrem Jahrhundert. Berlin, 1998.

1202

Schlögel K. Im Raume lesen wir die Zeit. Ober Zivilisationsgeschichte und Geopolitik. München; Wien, 2003. S. 394 f.

1203

Said E. W. Orientalism. London, 2003. [Рус. пер.: Саид Э. В. Ориентализм. Западные концепции Востока. М., 2006. — Прим. пер.)

1204

См.: McKenzie J. Orientalism. History, Theory and the Arts. Manchester; New York, 1995; Osterhammel J. Die Entzauberung Asiens. Europa und die asiatischen Reiche im 18. Jahrhundert. München, 1998.

1205

Относительно работы Фрица Эпштейна (Epstein F. Т. Der Komplex «Die russische Gefahr» und sein Einfluß auf die deutsch-russischen Beziehungen des 19. Jahrhunderts // Deutschland in der Weltpolitik des 19. und 20. Jahrhunderts / hg. I. Geiss, B. J. Wendt. Düsseldorf, 1973) см. вводную главу настоящей книги «Рим или Москва».

1206

Beyrau D. Der deutsche Komplex. Russland zur Zeit der Reichsgründung// Historische Zeitschrift. 1986. Beiheft 6.

1207

Winkler H.A. Der lange Weg nach Westen. Erster Band: Deutsche Geschichte vom Ende des Alten Reiches bis zum Untergang der Weimarer Republik. München, 2001.

1208

Ibid. S. 5.

1209

См., напр., книгу Джеймса Биллингтона: Billington J. The Icon and the Axe. An Interpretative History of Russian Culture. New York; Toronto, 1970. [Рус. пер.: Биллингтон Дж. Икона и топор. Опыт истолкования русской культуры. М., 2001. — Прим. пер.]

1210

Winkler H. A. Der lange Weg nach Westen. S. 16.

1211

См.: Klug E. Das «asiatische» Russland. Über die Entstehung eines europäischen Vorurteils // Historische Zeitschrift. 1987. Jg. 285. H. 2. S. 265–289.

1212

См.: Groh D. Russland im Blick Europas. Frankfurt/M., 1988. S. 60 ff.; Naarden B. Socialist Europe and Revolutionary Russia, 1848–1923. Cambridge, 1992. P. 24 ff.

1213

См.: Keller M. Wegbereiter der Aufklärung: Gottfried Wilhelm Leibniz’ Wirken für Peter den Großen und sein Reich // WÖS. Reihe A. Bd. 1. S. 391–413; Groh D. Russland im Blick Europas. S. 41–53.

1214

См.: Rauch G., von. Politische Voraussetzungen für westöstliche Kulturbeziehungen im 18. Jahrhundert // WÖS. Reihe A. Bd. 2. S. 35 ff; Fleischhauer I. Die Deutschen im Zarenreich. Stuttgart, 1986. S. 51.

1215

См.: Fleischhauer I. Die Deutschen im Zarenreich. S. 22–29, passim.

1216

См.: Kopelew L. «Unser natürlichster Verbündeter». Friedrich der Große über Russland // WÖS. Reihe A. Bd. 2. S. 275–297.

1217

См.: Hecker H. Russland und die deutsche Historiographie im 18. Jahrhundert // WÖS. Reihe A. Bd. 2. S. 184–215 (особенно с. 197 исл.).

1218

См.: Marx/Engels: Die russische Kommune. Kritik eines Mythos / hg. M. Rubel. München, 1972; Fleischer H. Marx, Engels, der Zar und die Revolution // WÖS. Reihe A. Bd. 3. S. 684–738.

1219

Так у Фридриха Энгельса в «Нойе райнише цайтунг» от 12 августа 1848 г. Цит. по: Fleischer H. Marx, Engels, der Zar und die Revolution. S. 697.

1220

Engels F. Der magyarische Kampf // Marx/Engels Werke. Bd. 6. S. 176. [Рус. пер.: Энгельс Ф. Борьба в Венгрии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. М., 1957. Т. 6. С. 186. — Прим. пер.]

1221

О дискуссиях в эмигрантских кругах см.: Die gescheiterte Revolution. Denkwürdigkeiten aus dem 19. Jahrhundert / hg. H. M. Enzensberger. Frankfurt/M., 1977. S. 279 ff. См. также: Herrmann D. Aleksandr Herzens Probleme mit den Deutschen // WÖS. Reihe B. Bd. 3. S. 873–937.

1222

Так сам Маркс высказывался в своих злобных глоссах и выписках, которыми он испещрял главную работу Бакунина «Государственность и анархия» (1872), см.: Marx/Engels: Die russische Kommune. S. 30 ff.

1223

См.: Schmidt C. Ein deutscher Slawophile? August von Haxthausen und die Wiederentdeckung der russischen Dorfgemeinde, 1843/44 // WÖS. Reihe A. Bd. 3. S. 196–216.

1224

См.: Marx/Engels: Die russische Kommune. S. 303.

1225

Sassulitsch V. Vorwort zur russischen Ausgabe von F. Engels’ «Die Entwicklung des Sozialismus von der Utopie zur Wissenschaft» // Der Sozialdemokrat. 1884. H. 5. Цит. по: Geierhos W. «Der Sozialdemokrat» und die russischen Revolutionäre // Rußland und Deutschland. Festschrift für Georg von Rauch / hg. U. Liszkowski. Stuttgart, 1974. S. 237.

1226

Lenin W. I. Was tun? Brennende Fragen der Bewegung // Lenin W. I. Ausgewählte Werke. Berlin, 1970. Bd. 1. S. 164. [Рус. пер.: Ленин В. И. ПСС. Т. 6. С. 28. — Прим. пер.]

1227

См.: Geyer D. Lenin und der deutsche Sozialismus // Deutsch-russische Beziehungen von Bismarck bis zur Gegenwart / hg. W. Markert. Stuttgart, 1964. S. 80–96.

1228

Kopelew L. Aufbewahren für alle Zeit. München, 1979 [Копелев Л. Хранить вечно. — Прим. пер.]; Idem. Waffe Wort. Göttingen, 1991.

1229

Kopelew L., Koenen G. Verlorene Kriege, gewonnene Einsichten. Rückblick vom Ende eines Zeitalters. Ein Gespräch // WÖS. Reihe A. Bd. 5 / hg. G. Koenen, L. Kopelew. S. 15–46. [Рус. пер.: Копелев Л., Кёнен Г. Проигранные войны, выигранное благоразумие. Беседа о прошлом в конце эпохи // Германия и русская революция, 1917–1924 / изд. Г. Кёнена, Л. Копелева. Т. 5–1. М., 2004. С. 19–50. — Прим. пер.]

1230

Из многочисленных работ Флейшера упомянем лишь две: Fleischer H. Marxismus. Sieg der Ideologie über die Ideologiekritik // Fleischer H. Der Marxismus in seinem Zeitalter. Leipzig, 1994. S. 201–222; Idem. Epochenphänomen Marxismus. Hannover; Frankfurt/M., 1993 (особенно с. 239–264).

1231

Bibö I. Die deutsche Hysterie. Frankfurt/M.; Leipzig, 1991.

1232

Breuer S. Anatomie der Konservativen Revolution. Darmstadt, 1993. S. 51.

1233

Moeller van den Brück A. Das dritte Reich. Hamburg, 1931. S. 84, 102.

1234

Breuer S. Anatomie der Konservativen Revolution. S. 54.

1235

См.: Mai G. Europa 1918–1933. Mentalitäten, Lebensweisen, Politik zwischen den Weltkriegen. Stuttgart u.a., 2001.

1236

О понятии «атлантической революции» см.: Diner D. Das Jahrhundert verstehen. Eine universalhistorische Deutung. München, 1999. S. 56 ff. Эта работа явно примыкает к книге: Palmer R. S. The Age of Democratic Revolution. Princeton, 1959. Bd. 1. Среди других работ о глобальной роли «американизации» см.: Laue Т. H., von. The World Revolution of Westernization. The Twentieth Century in Global Perspective. New York, 1987. Обзор исследований на эту тему см. в статье: Gassert Р. Amerikanismus, Antiamerikanismus, Amerika- nisierung. Neue Literatur zur Sozial-, Wirtschafts- und Kulturgeschichte des amerikanischen Einflusses in Deutschland und Europa // Archiv für Sozialgeschichte. 1999. H. 39. О последствиях «американизации» в Германии в период мировых войн см.: Amerikanisierung. Traum und Alptraum im 20. Jahrhundert / hg. A. Lüdtke u.a. Stuttgart, 1996.

1237

Buruma I., Margalit A. Okzidentalismus. Der Westen in den Augen seiner Feinde. München, 2005.

1238

О том, что в силах перенести солдаты в современном общевойсковом сражении, см.: Keegan J. Die Schlacht. München,. 1981; Idem. Der Zweite Weltkrieg. Berlin, 2004. S. 760 f.

1239

См.: Overy R. Russlands Krieg, 1941–1945. Berlin, 2003. S. 398 f. О размерах людских потерь см.: Ibid. S. 435 f.

1240

Stalin J.W. Ökonomische Probleme des Sozialismus in der UdSSR. S. 39 ff. [Сталин И. В. Экономические проблемы социализма в СССР. М., 1952. — Прим. пер.)

1241

Проницательней всего «необисмарковское жонглирование» немецких (т. е. в ФРГ до объединения) политиков разрядки описано в книге Т. Г. Эша: Ash Т. G. Im Namen Europas. Deutschland und der geteilte Kontinent. Berlin, 1993. S. 127, passim. Дальше всего в признании права СССР на интервенцию, например в Польшу в 1981 г., явно зашел Эгон Бар, иронично названный Эшем «Меттернихом за письменным столом» («Schreibtisch-Metternich»): Bahr E. Was wird aus den Deutschen? Fragen und Antworten. Reinbek, 1982. S. 23 f.

1242

См.: Koenen G. Die großen Gesänge. Lenin, Stalin, Mao Tse-tung, Führerkulte und Heldenmythen des 20. Jahrhunderts. Frankfurt/M., 1991. S. 508–526.

1243

«Es tut sich wirklich entscheidend Neues». Deutsche Bank Sprecher Friedrich Wilhelm Christians über den Moskauer Frühling und die deutsche Wirtschaft // Der Spiegel. 1987. Nr. 9.

1244

Alt F. Jesus — der erste neue Mann. München, 1989. S. 175 f., 182 f.

1245

Bahro R. II Principe // die tageszeitung. 1987. 14. Februar.

1246

Enzensberger H. M. Helden des Rückzugs // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 1989. 9. Dezember. Переизд.: Idem. Zickzack. Aufsätze. Frankfurt, 1997.

1247

http://w210.ub.uni-tuebingen.de/dbt/volltexte/2003/1020

Content

Герд Кёнен
МЕЖДУ СТРАХОМ И ВОСХИЩЕНИЕМ:
«Российский комплекс» в сознании немцев, 1900-1945

Рим или Москва Введение

«Российский комплекс» у немцев

От постоянства к взаимосвязи

Противоречия в немецких образах России

Политика и культура

Самопризвания двух имперских народов

«Образы чужого» и «образы врага»

Идеологии XX века

I. В преддверии войны. Мировая война

1. Посланец Германской империи

Западный человек на Востоке

Дитя мира посредине

Ранние исследовательские поездки

Стратегии ассимиляции

Азия после коренных перемен

В поисках «ли»

Антизападные чувства западного человека

Гибнущий Париж

Европейское «срединное царство»

2. Немцы как «всемирный народ»

Англия как соперник и образец

Смена ориентиров

Русофобия и русофилия

«Общество по изучению Восточной Европы»

Дебют России как молодой «культурной нации»

Культурпессимизм и истерия от взлета

Ожидания и видения мировой войны

3. Война против Запада

Мировая война как пропагандистская война

«Призвание немцев»

Отход от Запада

«Идеи 1914 года»

Социализм как немецкая идея будущего

«Система Ратенау»

4. На восток!

«На восток!»

Сионизм — военная цель немцев

О чем писала пресса того времени

«Срединная Европа» как обращение к Востоку

«Принципиально новая ориентация»

В «стране Обер Ост»

5. Тайные соглашения и заговоры

Бетман и Рицлер

Стратегии «разложения»

Разыгрывание еврейской карты

Попытки враждебного поглощения

Проект Гельфанда

Контакты немцев и большевиков

Беседы и договоренности

6. Стокгольмские закулисные игры

«Евреи! Всюду евреи!»

Обострение войны против Запада

Параллельная революционная акция

Разочарования и размолвки

II. Мировая война и революция

1. От мировой войны к гражданской

Спонтанное и организованное пораженчество

От революции к инволюции

От мировой войны к гражданской

Средства революционного производства

Опровержения и публичные извинения

Параллельные связи

Мавр и его дело

Германская подрывная пропаганда

Ленин как воплощение надежды

Перемирие как упущенный момент

«Ясность» на Востоке, война на Западе

Истерия у немцев и у Антанты

2. Россия. Зимняя сказка

Цели войны и мнения теоретиков

Россия. Зимняя сказка

Большевизм и дух России

За матовым стеклом

Поездка на войну в Финляндию

Тени Брестского мира

В Россию с тройным заданием

3. Письма из Москвы

Террор, потрясения и покушения

Последний «большой план» Парвуса

Проект «Руссаген»

Революция / контрреволюция

Московские метаморфозы

Террор как катарсис

Фронт против Англо-Америки

Революционная мобилизация

4. Два цыпленка под одной скорлупой

Два цыпленка под одной скорлупой

Битва на Рейне

Против «Pax Americana»

В могущественном ордене революционеров

Апофеоз одичавшего города

Метаморфозы империалиста-романтика

5. Спартаковцы и «б-ки»

Германское пораженчество: молодой Блох

Роза Люксембург и «б-ки»

Ужас и очарование большевизма

Большевизм как глобальное лекарство

Различия «б-ков» и спартаковцев

Либкнехт — «немецкий Ленин»

Сценарии войны за мировую революцию

Битва на Рейне

6. О духе российской революции

«Диктатура разумных»

И дальше под обаянием Радека

«Дух российской революции»

Конституция Тысячелетнего рейха

Мировая война иными средствами

Московские корреспонденции Ганса Форста

7. Свидетели, эмигранты, интерпретаторы

Реэмигранты из России

Свидетели красного террора

Заложники для Радека

Различные попытки толкования революции

Торгаши и герои

Интеллектуалы и большевизм

III. Революция и послевоенный период

1. Неудавшийся Муссолини

Политический солдат

Сотрудник посольства в Москве в 1918 г.

Активизм против пораженчества

Первое выступление в качестве антибольшевика

Первые шаги «Генерального секретариата»

Штадтлер как вождь контрреволюции

Возвышение. Вождь лиги

Большевизм как грозный фон

От «борьбы» к «исследованию»

Антибольшевизм на обочине

Фронт против Версаля

2. Тайны сионских мудрецов»

Первая антисемитская волна

Версаль как еврейский всемирный заговор

Путь «Протоколов»

Общность судьбы Германии и России

Прибалтийские идеологи раннего национал-социализма

Большевики и «евреи-биржевики»

Гитлер и «национальная Россия»

«Еврейский большевизм» как мировой призрак

3. Двоякий ревизионизм

Большевизм как фоновая угроза

Ревизионизм как генеральная линия

Советский ревизионизм

«Побеждена, но не уничтожена»

Контакты завязываются из Моабитской тюрьмы

Военный реваншизм

Никакого Тауроггена. 1920 год

Совместные планы вооружения

Сценарии войны и родство душ

Виртуальный союз

4. Индия в тумане

«Москва в 1920 году»

Источник революционной мощи

В стране религии нового человечества

Голодающая Россия

Голод и становление нового

В поисках сверхчеловека

В стране красных царей

5. Консервативные революционеры

Идеи 1919 года

Неудача в создании немецкого фашизма

Похвала «советскому фашизму»

Контакты националистов и коммунистов

Теоретическое осмысление «фашизма»

«Путник в никуда»

Мир тайных союзов

Заговор против республики

Вокруг журнала «Тат»

Поведенческие доктрины холода

Неудавшийся Муссолини

6. Немецкая достоевщина

«Протестующая страна»

Немецкая «достоевщина»

«Образы легендарных наставников»

Появление молодой «советской литературы»

Горький как живой русский миф

Русская и «советская» литература

Взаимопроникновение и превращения

Течения и явления

«Друзья новой России»

Смена вех

Возвращение на Запад

7. Российские связи

Берлин. Восточный вокзал

«Культура поражения»

Мировая война и массовые тоталитарные движения

«Большой страх»

«Большевизм в бальном зале»

Париж — Берлин — Москва

Сместившийся центр

Парижский отчет

IV. Катастрофа и новое начало

1. От союза к борьбе за жизненное пространство

Фантазии об уничтожении как психологические проекции

Британия как «второе еврейское царство»

От союза к борьбе за жизненное пространство

Большевизм как «последняя революция»

«Восточная политика» вместо «восточной ориентации»

«Ex oriente lux» Геббельса

Ленин и Гитлер

Конечная цель — германо-российский рейх

Троцкисты национал-социализма

Виртуальный союзник

Политика обострения

2. Россия Гитлера

Великое замешательство

Дорога к власти

Смятение в «Антикоминтерне»

Последний бой Эдуарда Штадтлера

На пути к пакту Молотова — Риббентропа

Путь в Москву

Антибольшевистский крестовый поход?

Противоречия и разногласия

Россия, «картинка в калейдоскопе»

Антибольшевизм и «окончательное решение»

Картины войны на уничтожение

Мир Гитлера

3. «Российский комплекс» у немцев

Немецкий ориентализм?

«Долгий путь на Запад»

Проекции и задачи

Разрыв на духовной карте XX века

Пути к катастрофе

Сирены из Москвы

Дрейф на Запад

Разрушение «российского комплекса»

Послесловие

Примечания

Ссылки