Флетчер Нибел

ИСЧЕЗНУВШИЙ

Фантастика, детектив и время[1]

(Предисловие)

Современный американский писатель Флетчер Нибел до сих пор был известен советскому читателю по романам, написанным им совместно с Чарлзом Бейли. Их романы «Семь дней в мае» и «Ночь в Кемп-Дэвиде» читались и читаются с неослабевающим интересом. Это остропублицистические произведения, в которых авторы предупреждают читателя о всегда существующей в империалистической Америке угрозе подавления реакционными лидерами всякой демократии.

Предупреждение «Семи дней в мае» развернулось ужасной трагедией «семи дней в сентябре» 1973 года, правда, не в Соединенных Штатах, а в Чили.

Ф. Нибел и Ч. Бейли работали в Вашингтоне корреспондентами издательского концерна Коулса и писали, основываясь на непосредственных наблюдениях политической жизни Вашингтона. Их произведения поражают остротой и правдивостью картин закулисной жизни американской столицы и дают возможность читателю проследить, как из человеческих слабостей, алчности и расчета сплетаются нити «высокой» государственной политики.

Свою журналистскую деятельность Флетчер Нибел закончил видным политическим обозревателем популярных издательств страны. Сейчас он занимается исключительно литературой, живет и работает в городе Принстоне, штат Нью-Джерси. «Исчезнувший» — его первый крупный роман, написанный без соавтора.

Первое издание романа датировано 1968 годом. Герой романа — третий или четвертый по счету президент после Джона Кеннеди. Время действия — предвыборные месяцы август — октябрь предположительно 1976 года. Поэтому политическая ситуация и цели героев романа для сегодняшнего читателя фантастичны лишь по форме, а по существу близки к современным.

Сдвиг вперед по времени позволил автору не касаться весьма многих событий недавних лет. Не касаться, чтобы помечтать и поверить в возможность идеала, поверить в успех, победу мудрости и человеколюбия в стране, где никогда не прекращается война политиков и политиканов, прогрессивных сил и противостоящей им реакции. Поэтому роман Ф. Нибела — это не только детектив, который захватывает читателя нарастающим каскадом загадочных событий, но и фантастическая утопия об идеальном, с точки зрения рядового американца, президенте. И все же это не идиллическая утопия, убаюкивающая читателя, поскольку с ее помощью автор разоблачает силы американской реакции, и сейчас стоящие на пути оздоровления международной обстановки, мешающие осуществлять программу борьбы за мир и разоружение.

Роман Ф. Нибела убеждает читателя в необходимости преодоления этих преград.

Роман «Исчезнувший» — это политический детектив. Действующие лица противоборствующих сторон — президент США, лидеры правящей и оппозиционной партий, главы разведывательных служб, видные представители деловых кругов и прессы. Основные нити интриг сплетаются в узлы, центрами которых являются Белый дом, резиденция Центрального разведывательного управления и предвыборные штаб-квартиры ведущих политических партий.

Не раскрывая сюжета романа, следует, однако, сказать несколько слов о канве событий.

Накануне президентских выборов загадочно исчезает ближайший друг и советник президента адвокат Стивен Грир. Найти его и разгадать причину исчезновения важно для обеих конкурирующих в предвыборной кампании сторон: для того чтобы скомпрометировать или отстоять популярность президента, для того чтобы предрешить исход выборов. Поиск поручен ФБР, но в него вопреки запрету президента негласно включается и ЦРУ. Глава ЦРУ, этого «государства в государстве», Ингрем хочет иметь все козыри на руках, чтобы обеспечить себе пост и прежнее влияние вне зависимости от того, кто станет президентом, какая партия победит. Ради газетных сенсаций в поиск включаются и частные лица. Вслед за пропавшим Гриром обнаруживается исчезновение двух видных ученых — Любина и Киссича.

Поиск «исчезнувшего» и составляет сюжет романа.

Сюжет романа многоплановый и динамичный. События развертываются быстро и одновременно во многим местах, как в киносценарии. События и картины воспринимаются и запоминаются как бы в наплыве трансфокатора аппарата. Вырастают шрифты заголовков газет: «СЕНСАЦИЯ! ИСЧЕЗНОВЕНИЕ! БЕГСТВО!» Чередуются размеры и план кадров: стремительный бег машин; фигура крупным планом, стоп-кадр — фотопортрет. Читатель ощущает смену света и тени.

В романе нет выстрелов и убийств, так как на подобном уровне противников уничтожают намеком, словом, сфабрикованной информацией, статьей и телевизионным обозрением, хитроумным запросом в конгрессе или искусственно вызванным падением акций на бирже. Информация и умение пользоваться ею — основное орудие достижения политических успехов и получения сверхприбылей. Информацию добывают любыми средствами: слежкой, подслушиванием, шантажом и подкупом; информацией торгуют, ее хранят в сейфах под надежными запорами ЦРУ и ФБР.

Читатель становится свидетелем кухни предвыборных интриг американских лидеров. Видит он и стиль «работы» ЦРУ: как в «интересах обеспечения безопасности страны» организуется вербовка молодых ученых-физиков, которые должны следить за успехами иностранных ученых, как внедряются осведомители в лагерь политических конкурентов вплоть до слежки за самим президентом.

Читатель получает представление о беспринципности и алчности политиканов, финансовых воротил и бизнесменов, что особенно рельефно вырисовывается в предвыборный период.

Нибел-художник не только показывает события, но и с большой убедительностью раскрывает психологию действующих лиц. Он достигает этого без риторических отступлений в тексте, путем скупого отбора характерных мелочей в облике, словах и манерах персонажей. Это дает возможность следить за настроением и ходом мыслей героев романа. Это определяет глубину художественного воздействия, благодаря которому у читателя создается как бы эффект присутствия, будь то в кабинете президента, на заседании руководителей разведок или в ночном кабаре.

Как и в прежних романах, в «Исчезнувшем» Ф. Нибел основную ставку в борьбе за победу добра над злом ставит на сильного, умного, справедливого президента. Его Роудбуш — гипотетический идеал президента и с точки зрения его внешнего облика, и как человек, и как государственный деятель. Ему поручает писатель высказать свое политическое и моральное кредо.

С большой теплотой обрисованы друзья и единомышленники президента: настырный великан журналист Дэйв Полик, обаятельный трудяга, детектив негр Ларри Сторм, прелестная Джилл — секретарь президента, робкая, нежная миссис Дебора Киссич.

Представителей противоположного лагеря автор описывает более скупо. Осторожный холодный Ингрем, директор ЦРУ, умеющий прятать свою холодность под маской добродушия. Он выступает олицетворением подозрительности и расчета. Его безукоризненная внешность, лаконичность речи сковывают собеседника и ставят между ними определенный барьер. Совсем схематично обрисованы губернатор Уолкотт — грузное тело в кожаном глубоком кресле, дым сигары и высокий бокал джина со льдом, и его распорядитель по выборам циничный политикан Мэтью Силкуорт — толстяк с жесткими волосами и синеватыми тенями на щеках.

На протяжении всего романа поиск «исчезнувшего» ведется враждующими сторонами скрытно, с нагнетанием все новых, кажется, исключающих взаимную связь, загадочных событий. И так вплоть до заключительной главы романа, в которой представители прессы, реакционеры всех мастей, близкие люди «исчезнувшего» и сам Каллиган — пресс-секретарь Белого дома, от лица которого ведется бо́льшая часть повествования, — оказываются в положении умиленного доктора Ватсона с широко раскрытым от изумления ртом, а президент — в роли Шерлока Холмса, который в этом романе занимается не раскрытием преступления, а решает важнейшую проблему современности.

Эта последняя, все объясняющая глава написана в мелодраматическом ключе, в стиле традиционного в английской литературе времен Диккенса «хеппи-энда». Здесь, на наш взгляд, художественный вкус изменил Ф. Нибелу.

Неожиданность развязки, которую автор хотел сохранить до конца, в какой-то степени удалась, и, хотя читатель догадывался об исходе и раньше, точка над «и», ставится автором лишь в самом конце романа. В счастливом конце — как восклицательный знак. Но стоит задуматься… и счастливый восклицательный знак превращается в целый ряд больших и малых вопросительных знаков.

У американского читателя 1968 года должен был возникнуть, например, простой, но весьма тревожный вопрос: «А что было бы, не найдись такого политически дальновидного президента, как Роудбуш, и таких верных ему друзей? Как в этом случае представить будущее?»

Роман оставлял немного оснований для оптимистического ответа. И это не удивительно, поскольку нельзя найти выход, опираясь на анализ только внутренней жизни капиталистического государства. Готовность отдельных дальновидных политиков трезво оценить положение в мире — условие хоть и необходимое, но недостаточное.

А убедительно ли, что президенту Роудбушу и десятку преданных ему друзей удалось обмануть прессу, разведку и представителей своей и оппозиционной партий? Не только неубедительно — фантастично, несмотря на все старания автора, на необычайно сложные действия его героев, их метания по всему свету, их необыкновенное упорство и смелость.

Четкие, убедительные ответы на вопросы, поднятые в романе, дает в наше время сама жизнь.

В 1968 году, когда впервые появился роман «Исчезнувший», книга несомненно имела научно-фантастическую окраску, так как время действия было отнесено на несколько лет вперед, а методологическая основа книги заключалась в прогнозировании международных отношений, то есть в ответе на вопрос: «Что будет, если случатся следующие вероятные события?..», или в ответе на вопрос целевого прогноза: «Что следовало бы сделать, чтобы добиться таких-то результатов в изменении международных отношений?»

Так какие же вероятные или ожидаемые события видел в то время Ф. Нибел? Решению каких новых политических проблем посвятил свой опыт, труд и талант прогрессивный американский писатель? Оказывается, основной проблемой для него было, говоря словами гипотетического президента Роудбуша, ни много ни мало «переосмысливание всей деятельности правительства США» и «неизбежность все более широкого распространения здравого смысла в подходе к проблеме атомной войны».

Переосмысливание всей деятельности правительства США, по Нибелу, должно было привести к заключению международной конвенции о запрещении и уничтожении ядерного оружия.

Главной научно-фантастической проблемой для реализации такой конвенции автор наметил разработку новых технических средств контроля за наличием ядерного оружия.

Характерно, что для достижения главной цели Ф. Нибел считает необходимым преодолеть ряд специфически американских внутриполитических и социальных барьеров. Это значит прежде всего прекратить неконституционные действия разведывательных служб, подрывающих международный престиж Соединенных Штатов (в конце книги Центральное разведывательное управление расформировывается вообще). Предлагает Нибел покончить с дискриминацией негров в государственных учреждениях, расширить гласность планов и работ военно-промышленных компаний и установить равноправие в межгосударственных отношениях.

Автор показывает, что без решения этих проблем даже его идеальный президент, облеченный, казалось бы, всей полнотой власти, бессилен. Роудбуш с горечью восклицает: «Знаете, просто невероятно, насколько политики отстают от простых людей… Мы, профессиональные государственные деятели, погрязли в рутине. Мы торгуемся, разглагольствуем и спорим о бомбе, словно это какое-то языческое божество, которое надо умиротворить. Еще ни один лидер, и я в том числе, не набрался мужества сказать: «С бомбой пора кончать!»

Роудбуш, рассуждая таким образом в окружении друзей, не набрался мужества заявить об этом вслух, так как опасался реакции противников. Он действует тайно, рассчитывая в случае успеха неожиданно и наверняка выдернуть ковер из-под ног своих политических соперников.

Свои планы он осуществляет с помощью друзей-ученых. Предполагается, что эти ученые, имеющие обширные личные связи с учеными других стран и представляющие всю пагубность ядерной войны, сумеют договориться и разработать по секрету от всех проект соглашения о запрещении ядерной войны. Такая фантастическая уловка предпринята Нибелом, очевидно, потому, что он не знал в окружающем обществе другой силы, на которую мог бы опереться его прогрессивный президент.

Ученые в романе представлены условно, вне поля зрения читателей. В романе нет их живых портретов и их настроений, о них лишь говорят и рассказывают другие.

Ларри Сторм говорит, например, о Киссиче: «Он из тех борцов за мир, которые думают, что Советский Союз искренне желает мира, а мы нет. Он глубоко и страстно убежден, что Советский Союз готов вести политику, которая покончит с войнами надолго, политику постоянной разрядки напряженности — как ее называют дипломаты. Но он также убежден в том, что Соединенные Штаты не пойдут на это, что мы погрязли в трясине «холодной войны».

Если мысли ученых Ф. Нибела и прогрессивны и оказывают влияние на Роудбуша и Грира, то их действия в романе, можно сказать без преувеличения, наивны и являются атрибутом фантастики и детектива: тайное взаимообучение, само исчезновение, невероятные пути следования на мирную конференцию… Все это по прочтении вызывает у читателя удивление и недоверие, особенно в настоящее время, когда в результате открытой и напряженной работы ученых и специалистов, наделенных широкими полномочиями своих правительств, успешно подготовлены и приняты научно-технические и правовые советско-американские договоры и соглашения.

Прогнозируемые автором события за почти десятилетний период технического прогресса и глубоких общественных изменений частично уже произошли. Теперь читатель вправе оценить фантазию, или, вернее, прогнозы, Нибела. Достаточно напомнить основополагающие документы, подписанные СССР и США в последние годы: о нераспространении ядерного оружия, о запрещении его размещения в океане, соглашения в области противоракетных стратегических вооружений. Сформулированы и утверждены основы взаимоотношений между СССР и США и определены основные принципы переговоров о дальнейшем ограничении наступательных стратегических вооружений.

Заключен целый ряд соглашений в различных областях экономики, торговли, науки и культуры и в завершение — историческое бессрочное соглашение о предотвращении ядерной войны. Советско-американское соглашение еще не означает запрещения ядерного оружия, но это важный шаг к предотвращению ядерной войны.

Так действительность за какие-нибудь пять-шесть лет обогнала мечты американского писателя-фантаста.

Иначе обстоит дело с преодолением упомянутых внутренних американских барьеров, которые Ф. Нибел так рельефно обрисовал в своем романе. Нет никаких сдвигов в решении расовой проблемы, а установление контроля со стороны правительства за деятельностью ЦРУ и запрещение подслушивания носят чисто декларативный характер. Нашумевший «уотергейтский процесс» ясно показал, как глубоко проникла в жизнь американцев система негласного сыска и подслушивания. И это тоже подтверждение прозорливости Флетчера Нибела.

Трудно упрекать Ф. Нибела, буржуазного писателя, в прошлом видного вашингтонского журналиста, за то, что приоритет противоатомной кампании он отдал в руки американского президента. Автор избегает полемики по этому поводу, а его герои не пытаются дать какой-либо оценки политике или действиям других великих держав. Исключение составляет упоминание о затруднениях прогрессивного премьера Китая, который оказывается под угрозой военного переворота, организуемого маоистами. В романе все великие державы единодушно признают необходимость запрещения ядерной войны, а препятствия, которые возникают на этом пути, чисто американские. Их создает в основном «домашняя» реакция, подлинно существовавшая тогда и существующая в США поныне.

Появление в американской литературе образов дальновидных политических лидеров не случайно и символично. Достаточно представить себе фон, на котором они появляются. Лауреат международной Ленинской премии «За укрепление мира между народами» Джеймс Олдридж дал краткую характеристику этого западного фона — так называемого массового «искусства»: «Насилие, жестокость, всяческие извращения изображаются с большим умением и ловкостью в наших фильмах, литературе и порнографическом «искусстве»… Художник, служащий правому делу, должен противопоставить плохому искусству хорошее искусство, искусству зла — гуманистическое искусство веры в человека».

Антивоенная, гуманистическая направленность романа «Исчезнувший» не вызывает сомнений. Ф. Нибел вносит свою лепту в исторически необходимое дело. Еще в наказах делегации в Геную в 1922 году В. И. Ленин писал: «Необходимо сделать все возможное и кое-что невозможное, для того чтобы… глубже расколоть пацифистски лагерь международной буржуазии с лагерем грубо буржуазным, агрессивно буржуазным, реакционно-буржуазным»[2].

Ф. Нибел одним из первых в американской литературе ставит вопрос о необходимости коренного пересмотра привычного курса своего правительства «с позиций силы» и перехода к принципу мирного сосуществования государств с различным строем.

Советскому читателю очевидно, что этот новый, более реалистический подход к вопросам разоружения и внешней политики вызван не внезапным политическим пробуждением отдельных личностей, а является следствием тех коренных изменений в мире, которые произошли в ходе и после второй мировой войны. Для Советского Союза путь к договорам явился продолжением последовательной политики мирного сосуществования, сформулированной еще в 1923 году В. И. Лениным. Для Соединенных Штатов Америки это был путь осознания глубоких изменений в соотношении классовых сил на мировой арене и болезненного переосмысливания, употребляя выражение Роудбуша, «ортодоксальной политики силы».

Рост влияния политики мира, как результат успехов коммунистического строительства, принципиальности и гибкости ленинской внешней политики мирного сосуществования, все больше испытывают на себе, хотят того они или нет, и правящие круги капиталистических стран.

Вот почему обязаны появляться так называемые «добрые» президенты (хуже или лучше президента Роудбуша), и не только в мечтах фантастов, журналистов или художников, В подтверждение этого уместно припомнить мысль Фридриха Энгельса о том, что общество ставит перед собой не всякие, а лишь выполнимые задачи, которые выдвигает жизнь.

Ведь происходящий в жизни после XXIV съезда КПСС поворот от «холодной войны» к разрядке напряженности стал возможен потому, как указывается в решениях апрельского (1973 г.) Пленума ЦК КПСС, что «Советский Союз и братские страны социализма прорвали фронт «холодной войны», положили начало разрядке в отношениях между государствами…».

В эпилоге романа ООН принимает Тристанский проект, расформировывается ЦРУ. Однако, несмотря на несомненный внешнеполитический успех Роудбуша, многие избиратели отходят от него под влиянием агитации его политических противников, которые называют его «мягкотелым идеалистом» и «коммунистическим агентом». Роудбуш избирается на пост президента всего лишь 53 процентами голосов. Он вынужден и после выборов вести упорную пропаганду в пользу мира. Таким образом, Ф. Нибел не строит иллюзий на счет прекращения внутриполитической борьбы в США после выборов.

Но эта борьба на протяжении всего романа происходит вне острых социальных вопросов внутренней жизни страны. Не касается автор и более глубоких вопросов идеологической борьбы.

Мирное сосуществование, как определенная форма классовой борьбы, не означает ослабления идеологической борьбы за умы и сердца людей. Это одно из основных марксистско-ленинских положений, требующее подвергать обстоятельной критике враждебные нам реакционные взгляды.

Мечта Нибела об идеальном президенте, сам его образ, как и образы других героев, взятых вне их идеологических и социальных сомнений и концепций, может показаться недостаточно убедительным. Что руководило «благородством» поступков президент — просто любовь к людям или стремление вычерти выборы? В эпилоге друзья президента рассуждают о том, чем он, президент, лучше своего антипода Ингрема с его моральным девизом: «Цель оправдывает средства».

«— Вместо того чтобы обратиться к народу с призывом запретить атомную бомбу, он придумал секретную операцию. Он поощрял Киссича на шантаж — это его собственное слово!.. Почему он избрал этот путь?

— Не могу сказать, — говорит Каллиган. — Я знаю Пола, и в то же время я не знаю его. Он честный рыцарь без страха и упрека, и он же ловкий политик…

— Выходит, Роудбуш — второй Ингрем?»

С таким горьким сарказмом автор ставит в заключение вопрос перед читателем о возможности найти в «американской демократии» идеального президента.

Флетчер Нибел уже после выхода романа в свет так отвечает на этот вопрос на страницах журнала «Лук» накануне президентских выборов 1968 года: «Если человек, которого в ноябре изберут президентом, будет поощрять воинствующие организации ультраправых «патриотов», если он будет разделять предрассудки белых расистов… тогда лучше переехать на жительство в другую страну…» Хорошо, что этого не случилось и Ф. Нибел пока дома. «И еще одно мне совершенно ясно, — добавляет Ф. Нибел, — ветры народных волнений нельзя рассеять выстрелами».

Развенчивание политических иллюзий, предупреждение о возможности трагических ошибок в политике, обнажение волчьих нравов промышленных и финансовых воротил верхушки американского общества — в этом основная заслуга Ф. Нибела, буржуазного писателя и гуманиста, автора романа «Исчезнувший».

После исторического визита в США Л. И. Брежнева, которого с энтузиазмом приветствовала вся трудовая и прогрессивная Америка, мы вправе дружелюбно улыбнуться по поводу тех сложных, скрытных и трудных путей, которые по воле Ф. Нибела нужно было проделать его посланцам мира из-за страха перед ортодоксами «холодной войны».

Теперь, когда США включены в сферу политики мирного сосуществования и решается коренной вопрос советской внешней политики — сделать положительные тенденции необратимыми, хочется вспомнить слова Л. И. Брежнева, произнесенные им во время визита в США: «Она (наша планета) достаточно велика, чтобы мы могли жить на ней в мире, но слишком мала, чтобы подвергать ее угрозе ядерной войны».

Ю. Кривцов

1

Он был беспокоен и как-то странно рассеян. Даже здороваясь, успел взглянуть на часы. То и дело поглаживал пальцами виски, на которых уже начинали редеть рыжеватые волосы. Он походил на человека, опоздавшего на самолет. Был, как всегда, изысканно вежлив, но суетлив, и от этого его тревога для меня становилась лишь очевиднее, потому что, обычно волнуясь, Стив вел себя особенно неторопливо, все наши вашингтонские друзья завидовали этой его черте.

В полдень мы втроем завтракали в длинной прохладной комнате: Стивен Грир, Мигель Лумис и я. Грир указал мне на дубовое кресло слева от себя. Таким образом, Мигель оказался справа, отделенный от нас тяжелым дубовым столом, — небольшой тактический ход, которого юный Мигель так и не заметил.

Я знал Стивена Грира достаточно хорошо вот уже много лет, однако в тот день он впервые пригласил меня на ленч к себе в юридическую фирму в Ринг Бильдинге. Кондиционированный воздух здесь казался благословением после удушающей жары последних дней августа, которая навалилась на Вашингтон и семью этажами ниже раскаляла тротуары и плавила асфальт на Коннектикутском авеню.

Столовая фирмы «Грир, Хилстреттер, Томлин и Де Лука» была обставлена в чисто мужском вкусе: вощеная мебель из массивного дуба, обои оливкового цвета и на стенах старые гравюры, на которых преобладали сцены из жизни животных. На одной гравюре вспугнутые утки стремительно взлетали среди брызг из поросшей камышом бухточки, на другой — величественный лось гордо стоял меж двух высоких сосен, на третьей билась на песке огромная рыбина. Клиенты должны были осознать, что владельцы фирмы — солидные, умудренные опытом люди, которые ощущают связь человека с природой и понимают, что за обманчивым спокойствием лесов, озер, лугов и морей кроется ожесточенная борьба.

Посуда, расставленная на зеленых салфетках, была старинного английского серебра и датского фарфора. Когда мы принялись за охлажденное консоме, официант в белой куртке скрылся в прилегающей к столовой буфетной.

— Нет, для меня это слишком пресно, — сердито заметил Грир, посыпая горку красного желе перцем и солью.

— А для меня в самый раз, — отозвался я.

Мигель ничего не говорил, должно быть, из уважения к старшим. Это был худощавый юноша, с прямыми черными волосами и смуглой кожей красноватого оттенка, какой бывает у старой, потемневшей бронзы. Его мать, мексиканка из Оаксаки, вышла замуж за Барни Чумиса еще в те дни, когда тот был всего лишь неотесанным и ничего собой не представлявшим торговцем. Теперь Лумис возглавлял огромный комплекс «Учебных микрофильмов». Мигеля ожидало приличное наследство.

— Ну что ж, Майк, займемся делом, — обратился к нему Грир, отодвигая чашку. — У меня сегодня один из самых трудных дней, да и Джин тоже занят, я знаю.

Взгляд, брошенный на часы, заменил Гриру восклицательный знак в конце фразы. Он рассчитывал свое время по минутам. Он вопросительно уставился на Мигеля своими серыми глазами.

— Мне не хотелось вас беспокоить, — проговорил Мигель, — но, по-моему, дело очень важное.

— Всегда рад помочь, — сказал Грир, явно стараясь избежать дальнейших реверансов. — Все, что мы хотим знать, это что, как и почему.

На последний вопрос я бы мог уже частично ответить. Только серьезные политические соображения могли заставить двух влиятельных людей: пресс-секретаря Белого дома и крупнейшего юриста, близкого друга президента — собраться здесь за этим столом, чтобы выслушать молодого физика, которому лишь недавно исполнилось двадцать пять лет. Ради этой встречи мы с Гриром отменили все другие свидания. Это было поразительным проявлением нашей системы, правда, вполне понятным для тех, кто знает все ее аспекты, но совершенно непостижимым для тех, кто не знает их. Уже давно я попал в сети сложных маневров людей, стремящихся к власти, — короче, политиков, — но в отличие от бьющейся на крючке рыбины я знал, что запутался в этих сетях навсегда.

Все мы собрались сегодня из-за отца Мигеля, Бернарда Лумиса. Этот человек обладал феноменальной способностью изыскивать средства для нашей партии, а потому мог рассчитывать на помощь и понимание со стороны вашингтонской администрации. Кроме того, тот факт, кто комплекс Лумиса в Лос-Анджелесе поставлял для государственных школ львиную долю новых недорогих микрофильмов, обеспечивал Стивену Гриру официальный пост в Вашингтоне.

Мигель, защитив диплом магистра физики, должен был провести год в Вашингтоне, стажируясь при Комиссии по атомной энергии, что одновременно являлось подготовкой к докторской диссертации. Он жил здесь с начала июня.

Барни Лумис позвонил мне и Гриру и попросил нас обоих ввести Мигеля в вашингтонское общество, помочь ему на первых порах. То, что он обратился к Гриру, было вполне понятно. Обо мне же Барни подумал потому, что, прежде чем присоединиться к штабу Пола Роудбуша, когда он боролся за пост президента, я Оказал «Учебным микрофильмам» и самому Барни немало услуг через свою рекламную фирму «Юджин Р. Каллиган и компани». Мне нравился Барни. По сути дела, он относился к той породе собак, которые лают, но не кусаются. Кроме того, он хорошо мне платил в тот довашингтонский период.

Итак, Мигель время от времени бывал на обедах в доме Грира в Кенвуде или завтракал с ним в Метрополитен-клубе. Я, в свою очередь, познакомил Мигеля с вашингтонскими ресторанами, представил его моим друзьям и знакомым девушкам. После моего развода два года назад я вел — как я надеялся, временно — холостяцкую жизнь. Я не раз назначал по вечерам свидания с девушками, и мы с Мигелем провели немало бурных ночей в таких местах, как Жокей-клуб, «Байо» или «Диалог» в Джорджтауне. Благодаря нам с Гриром к концу августа Мигель знал Вашингтон куда лучше большинства юнцов, которые устремляются на летнюю практику в столицу — колыбель американского бюрократизма. Нам обоим нравился Майк Лумис, сообразительный и остроумный, совсем неиспорченный и даже слишком сдержанный для своего возраста. Он был вспыльчив, но не позволял огню вырываться из-под тлеющих угольев. И у него еще сохранились идеалы, заставлявшие его задавать такие вопросы, от которых трескалась броня цинизма, свойственного многим вашингтонским деятелям.

— Прежде всего это строго между нами, — сказал Мигель.

Он кивнул на официанта, который как раз в это время вошел с фирменными бифштексами на подносе.

— Спасибо, можете идти, — сказал Грир официант ту. — Оставьте десерт на столе, мы возьмем его сами.

— Пожалуйста, мистер Грир. — Официант, видимо, давно привык, что его бесцеремонно изгоняют. — Я вернусь в три и все приберу.

Он принес яблочный крюшон с лимоном и льдом, повесил в буфетной свою белую куртку, и через минуту задняя дверь закрылась за ним.

— Итак, Майк? — Грир выжидательно смотрел на Мигеля, держа в руке вилку с чуть подрумяненным бифштексом.

— Вот какое дело, — начал Мигель. — Как вы знаете, я защитил диплом в Калтехе[3] и приехал сюда в июле. В КАЭ[4] меня прикрепили к административной секции на четыре с чем-то месяца. Работа неинтересная, обычная конторская рутина, не имеющая почти ничего общего с физикой. В нашей секции еще пять практикантов, все готовят диссертации, как и я. Цель руководства — познакомить нас с принципами работы Комиссии по атомной энергии. После этого осенью мы должны перейти к теоретическим основам атомной физики. Тогда нас пошлют в такие центры, как Брукхейвен и Лос-Аламос. Представляете, как я был удивлен, когда узнал, что двое практикантов из нашей группы получают стипендии не только от КАЭ, но и от другой организации, которая называется…

— Стоп! — Грир поднял руку. — Задний ход! Кто кому платит?

— Простите, — пробормотал Мигель со смущенной улыбкой на бронзовом лице. — Значит, так. Шесть практикантов находятся на содержании КАЭ и получают стипендии непосредственно от комиссии. Но двое из них, кроме того, получают дополнительно деньги, и немалые, — по 7500 долларов в год! — от Поощрительного фонда.

— Какого фонда? — спросил Грир.

— Поощрительного, — ответил Мигель.

— Никогда о таком не слыхал, — сказал я.

— Это еще только начало, слушайте дальше, — сказал Мигель. Глубокие черные глаза придавали его лицу дерзкое выражение, латинская горячность прорывалась в убыстренном темпе речи. — Понимаете, меня недели на две перевели в расчетное отделение. Там я обнаружил, что возле фамилий этих двух практикантов в платежных ведомостях ставят отметки «Поощ.». Когда я спросил главного бухгалтера, что это означает, он ответил: «Дополнительное вознаграждение «Поощрения». Но, когда я спросил, что это за «Поощрение» и за что эти двое получают дополнительную плату, он начал что-то мямлить, явно не желая отвечать. Он сказал, что у них были особые обязанности, о которых он сам ничего не знает. Сказал, что, во всяком случае, теперь система изменена и таких отметок в платежных ведомостях больше не делают. Естественно, меня это заинтересовало. Вы знаете, денег у меня хватает. Однако я всегда старался заработать их сам, и мне стало обидно, что двое практикантов получают суммы, которых остальные не получают. Мне это показалось несправедливым.

Мигель прервался на минуту, чтобы расправиться со своим бифштексом, затем зачастил еще быстрее:

— Разумеется, я поговорил с обоими парнями. Один из них был очень удивлен, что я узнал обо всем этом. Он сказал, что «Поощрение» означает «Поощрительный фонд», это организация, которая стремится привлечь к работе в области физики как можно больше способных молодых студентов, предлагает им дополнительную стипендию. Сказал, что больше ничего не знает, кроме того, что получает 7500 долларов в год равными частями регулярно два раза в месяц. Второй парень оказался словоохотливее. Он сказал, что связь с «Поощрением» предполагает некоторые дополнительные задания. Если меня это интересует, он свяжет меня с одним из представителей «Поощрения», и я смогу с ним поговорить. Я сказал: «Конечно, интересует».

— Кто заправляет этой Поощрительной конторой? — перебил я его.

— Я как раз хотел рассказать об этом, — ответил он. — Недели через две как-то вечером ко мне на квартиру пришел мужчина лет 45–50, довольно симпатичный и явно образованный. Сначала поговорил о том, о сем, а потом объявил, что работает в «Поощрении» и что у него для меня есть заманчивое предложение. Он, мол, знает, что я не нуждаюсь в деньгах, но, может быть, меня заинтересует это дело по «патриотическим мотивам», как он выразился. Я его сразу поправил. Сказал, что хочу сам сделать карьеру, не полагаясь на деньги отца. Разумеется, я патриот, добавил я. В таком случае, сказал он, «Поощрение» готово выплачивать мне 7500 долларов в год не только пока я буду работать над диссертацией, но и все время — главное, чтоб я продолжал заниматься физикой или какой-либо другой смежной дисциплиной. Я спросил, что с меня за это потребуется.

— Помедленнее, Майк, прошу тебя, — взмолился я.

Мигель ухмыльнулся.

— Хорошо. Этот тип сказал, что все, что от меня требуется, — это слушать и запоминать услышанное. «Поощрение» интересуется развитием мировой физики вообще и международными связями физиков в частности. Если я услышу о каких-нибудь новых исследованиях в Италии, или в Израиле, или в России, я должен об этом сообщать в фонд. Чем чаще я буду участвовать в международных конференциях, тем лучше. То же самое относится к дружеским связям с физиками других стран. Кроме того, «Поощрение» интересуется американскими физиками, которые работают с иностранными учеными, дружат с ними или просто часто путешествуют. Я сказал, что все это выглядит странно. Хорошо, сказал он, это только наша первая встреча, и, если меня это действительно заинтересует, мы сможем побеседовать позднее более подробно. Я поблагодарил, сказал, что все обдумаю и снова с ним встречусь. Спросил, могу ли я ему позвонить. Не беспокойтесь об этом, сказал он, просто сообщите Джо — это один из тех двух протеже «Поощрения», — и он, т. е. мой посетитель, сам со мной свяжется.

— Он назвал свое имя? — спросил Грир.

— Да, — ответил Мигель. — Смит. Но мог с таким же успехом назваться Джонсом или Томасом. Когда он ушел, я задумался над этим посещением. Что-то здесь было нечисто. Он говорил много, но почти ничего не сказал. И мне не понравилось, что он не оставил ни телефона, ни служебного адреса.

Так вот, — продолжал Мигель, — на другой день отправился я в библиотеку конгресса и взял справочник обо всех благотворительных, освобожденных от налогов фондах. Никакого «Поощрения» там нет и никогда не было… — На мгновение речь его замедлилась, затем он снова затрещал как пулемет: — Тогда я начал искать номер «Поощрительного фонда» в телефонном справочнике Вашингтона. Никаких следов. На всякий случай я проверил нью-йоркский справочник и только там нашел «Поощрительный фонд». Адрес: Тридцать восьмая Восточная улица, Нью-Йорк-Сити. И вот в этот понедельник я отправился туда. Дом обветшалый, со скрипучим лифтом, кроме «Поощрения», там полно всяких старых контор. «Поощрение» на третьем этаже. Оказалось, весь этот фонд помещается в одной комнате с грязными окнами, из мебели там — конторский шкаф, а из сотрудников — одна девица за пишущей машинкой, которой явно нечего делать. Когда я спросил, где ее начальники, она ответила, что знает только одного начальника, мистера Мори Риммеля из Вашингтона.

— «Мори Риммель», — повторил Грир. — Я знаю Мори. Играет в гольф в «Неопалимой купине». Ты с ним знаком, Джин?

— Так, немного, — ответил я.

Но я-то хорошо помнил Риммеля. У него была странная привычка говорить шепотом прямо в ухо собеседника, словно он вечно боялся, что его подслушают. Лицо его походило на полную луну, испещренную, как сетью каналов, тонкими пурпурными прожилками. Во время наших редких встреч в обществе у меня создалось впечатление, что Риммель никогда не просыхает.

— Ты говорил с Риммелем? — спросил Грир.

Мигель кивнул.

— Но он держался уклончиво. Сказал, что «Поощрение» представляет группу бизнесменов-благотворителей. Что «Поощрение» способствует развитию науки и иногда помогает деньгами молодым физикам, химикам и другим ученым для того, чтобы создать в Америке обширный резерв компетентных научных специалистов. Когда я спросил его, кто дает деньги, он увильнул от ответа. Сказал, что бизнесмены-благотворители предпочитают оставаться в тени. А когда я спросил о его доле участия, он ответил, что отдает не деньги, а только свое время, «если можно так выразиться».

Обо всем этом я рассказал Джо, одному из тех, кто получает деньги от «Поощрения». «Ну и что из того?» — ответил он. Он сказал, что «Поощрение» оказывает науке колоссальную помощь, а откуда берутся деньги — не имеет значения. Одним словом, я думал над этим целую ночь и вот решил обратиться к вам, джентльмены.

— Но почему? — спросил Грир. Он уже давно не находил себе места. — Я не вижу, какое отношение имеет все это к нам.

— Потому, мистер Грир, — ответил Мигель, — что, как я полагаю, многие молодые физики тайно состоят на содержании ЦРУ[5], я полагаю, что это чертовски гнусное дело, и я полагаю, что президент Роудбуш должен положить этому конец.

Мигель Лумис, несомненно, был человеком действия. Придя к убеждению, что требуется вмешательство Вашингтона, он начал с самого верха, с президента США. Обычный путь через приемные конгрессменов и сенаторов был не для него. И он не стал писать президенту, а обратился к двум своим знакомым, к мнению которых, как он знал, президент прислушивается. Барии Лумис кое-чему научил-таки своего сына.

— Почему ты думаешь, что это разведка? — спросил Грир. Он был явно заинтригован.

— Слишком уж похоже на методы ЦРУ, — ответил Мигель. — Ученые в гораздо большей степени интернационалисты, чем другие люди. Они участвуют в международных встречах, обмениваются информацией по всему миру как в коммунистических, так и в некоммунистических странах. Поэтому ЦРУ нанимает некоторых молодых ученых — к старикам с мировой известностью они не осмеливаются подступиться — и заставляет их доносить обо всем, что им удается узнать: сообщать ЦРУ о высказываниях, убеждениях и дружеских связях американцев, которые поддерживают отношения с заграничными учеными.

— Все это слишком расплывчато, Майк, — возразил Грир. Сейчас он говорил как адвокат, испытывающий надежность свидетеля обвинения.

— Возможно, но у меня хорошее чутье, — сказал Мигель. — Вот, например, мой посетитель, мистер Смит или как его там еще! Если он не намеревался завербовать меня для какой-то секретной операции, почему он не оставил мне свой телефон и адрес? А само «Поощрение»? Оно не значится в списке благотворительных фондов. И совсем неясно, чем оно занимается и откуда берутся денежки.

— Предположим, все, что ты говоришь, правда, — продолжал Грир. — Но что плохого в том, что ЦРУ субсидирует молодых физиков?

Задавая такие вопросы, Грир обычно смотрел на собеседника неподвижным пристальным взглядом, При этом лицо у него было как у добродушного туповатого чиновника. Но, едва Грир улавливал какой-нибудь новый поворот мысли, он весь напрягался и сосредоточивался. Я наблюдал за ним на многих конференциях, видел, как он все проверяет, прощупывает, взвешивает, и хорошо понимал, почему президент так прислушивается к его мнению.

— Что плохого? — возмутился Мигель. — Господи Иисусе, мистер Грир, если вы задаете такие вопросы, не имеет смысла продолжать. Мы не поймем друг друга.

— Потише, Майк, — мягко остановил его Грир. — Ты все-таки дипломированный физик, а не школяр, из колледжа. Давай выражаться яснее. Мы и в самом деле не поймем друг друга, если не выяснить, чего мы, собственно говоря, хотим.

— Да, я физик, черт побери! — воскликнул Мигель, его темное лицо вспыхнуло. — Нас учили добиваться истины, какой бы она ни была, стремиться к истине всюду, в лабораториях Калифорнии, Москвы или Бухареста. Мы должны верить друг другу независимо от национальности. Как бы вы себя чувствовали на месте ведущего физика, если бы узнали, что ваш молодой помощник по эксперименту подкуплен и шпионит за вами?

— Это зависело бы от того, настоящий ли он ученый, и от характера его работы, — ответил Грир. — Я знаю, тебе это покажется циничным, но тут есть своя правда. Ты ведь не возражаешь в конечном счете, что деятельность этого фонда помогает увеличивать число опытных физиков в стране. Поэтому, даже если ты прав, не вижу особого вреда в том, что одновременно с формированием молодых ученых разведка собирает кое-какую интересующую ее информацию. Ты же знаешь, они всегда собирают сведения тайно или под каким-либо «прикрытием», как они это называют. Нельзя же просто высадиться, скажем, в Джакарте, назначить встречу с высшими чиновниками и представиться: я, мол, новый агент разведки.

— Я уже сказал, мы не поймем друг друга, — проговорил Мигель почти с отчаянием. — Сама мысль обо всем этом для меня оскорбительна. Подумать только: американских физиков покупает и натаскивает ЦРУ!

Мигелю не сиделось в кресле. У него был вид человека, выискивающего предлог, чтобы поскорее уйти.

— Но если «Поощрение» использует деньги разведки, значит, это делается в интересах нации, — проговорил Грир. Он сказал это бесстрастно, но я почувствовал, что он снова испытывает собеседника. Независимо от исхода дела и от своих собственных убеждений Стив Грир редко отказывал себе в удовольствии поиграть в адвоката-искусителя.

— Значит, все, что делает наше правительство, в интересах нации? — спросил Мигель. Голос его повысился чуть не до крика, и темп речи снова ускорился. — Я не верю в эту ветхозаветную чушь, мистер Грир. Чего добивается ЦРУ, проникая в ряды ученых? В этом году они превратили в шпионов двух молодых физиков из нашей группы. А сколько таких по всей стране? Я думал, с подобными вещами покончено с тех пор, как Линдон Джонсон приказал ЦРУ прекратить субсидировать американских студентов и наши учебные заведения. Да, видно, ошибся… А представьте, что будет, если это выплывет наружу? Да ведь тогда в каждом американском ученом на любой международной конференции будут подозревать шпиона! Я полагаю, что ЦРУ просто подкупает моих коллег, и мне это отвратительно.

— Подкуп — грубое слово, имеющее точное юридическое определение, — заметил Грир.

— Оно достаточно близко к истине, черт побери! — взорвался Мигель. Он бросил свой нож и вилку так, что они загремели, и уставился на Грира горящими глазами. — Вы можете защищать подобные делишки, если вам так хочется, но для меня они дурно пахнут. И любое правительство, которое их допускает, должно быть свергнуто на ближайших же выборах!

Грир улыбнулся и поднял руку.

— Успокойся, Майк. Я вовсе не защищаю разведку. Я просто хотел выяснить, насколько все это для тебя серьезно.

— Более, чем серьезно! — сказал Мигель. — И если ничего не будет предпринято, я твердо намерен сам собрать факты, созвать пресс-конференцию и спустить на ЦРУ всех собак.

— И подорвать репутацию американских ученых во всем мире?.. Давай немного подумаем.

Грир собрал наши тарелки из-под бифштекса и раздал чаши с крюшоном. Я выпил свою до дна, но Мигель, в котором все кипело, только пригубил крюшон. Грир пил медленно, в течение нескольких минут, затем отодвинул кресло от стола.

— Майк, — сказал он, — если все, что ты предполагаешь, правда, я готов с тобой согласиться. Прежде всего, я не вижу никаких причин, почему разведка должна использовать молодых ученых для прикрытия своих темных делишек. Джин, что ты скажешь?

— Согласен, — ответил я.

Еще в те дни, когда я сидел у себя в редакции, у меня создалось о ЦРУ нелестное мнение. Видимо, все газетчики инстинктивно недолюбливают всякого рода секретные операции. Хотя бы потому, что они ограничивают приток открытой информации. Кроме того, проникновение ЦРУ в студенческие группы и на факультеты университетов, обнаруженное несколько лет назад, оставило у меня неприятный осадок. Теперь разведка стала чуть ли не всесильной, и все, что я узнал о ней за три с лишним года работы в Белом доме, удвоило мою настороженность.

— Чего именно ты ждешь от нас? — спросил Грир Мигеля.

— Я надеялся, что вы сумеете убедить президента, чтобы он приказал ЦРУ прекратить субсидии «Поощрения», — ответил Мигель. — Прекратить подкуп физиков… вербовку любых других ученых. И ради американских ученых за границей я бы хотел, чтобы это было сделано без шумихи.

— Так ты не собирался созывать пресс-конференцию? — спросил Грир.

— Только в крайнем случае, — ответил Мигель, понемногу успокаиваясь. — Главное — покончить с этим позором.

Грир засунул салфетку в серебряное кольцо.

— Мне кажется, нам надо выяснить несколько вопросов, — сказал он. — Первое: справедливы ли твои обвинения? Полагаю, единственный путь — спросить об этом самого президента. Второе: если обвинения справедливы, нет ли каких-либо пока неизвестных нам факторов, которые бы оправдывали действия ЦРУ?

— Не представляю, что может их оправдать! — возразил Мигель.

— Я тоже, — согласился Грир. — Но такие факторы могут существовать. Предположим… — он на секунду умолк. — Нет, давайте сообразим…

Мы говорили еще с четверть часа о «Поощрении» и о том, что удалось узнать Мигелю. Грир сделал несколько заметок в блокноте. Наконец он сказал:

— Кажется, мы учли все, Майк. Теперь позволь нам с Джином обдумать, как лучше сообщить об этом президенту. И тогда мы… Джин встретится с тобой через пару дней. А пока возвращайся в КАЭ и занимайся своим делом. Договорились?

— Договорились, мистер Грир. — Мигель встал со своего места, и я снова обратил внимание, сколько в нем сдержанности и достоинства. — Я буду ждать от вас новостей… И — благодарю за все.

Мы попрощались. Грир проводил немного Мигеля по коридору. Возвратившись, он резко спросил меня:

— Джин, ты знал, что ЦРУ финансирует это «Поощрение»?

Я покачал головой.

— Не имел ни малейшего представления. А ты, Стив?

— Никогда в жизни не слыхал, — ответил он. — Что ты думаешь обо всей этой истории?

— Пока не знаю. По-моему, для ЦРУ это дело слишком рискованное, если учесть независимый характер большинства ученых и их антипатию ко всякого рода контролю со стороны государства. С другой стороны, я уверен, Майк рассказал нам правду, так, как он ее понимает. Парень говорил откровенно.

Грир кивнул.

— Мы знаем, как нагло использует Центральное разведывательное управление многих специалистов, но я впервые слышу, что молодых ученых вербуют в таких широких масштабах… И это название «Поощрение» смущает меня. Где-то я его слышал, но где?.. Ты согласен поговорить об этом с президентом?

— Думаю, это наш долг. Конечно, если здесь замешано ЦРУ, может быть, есть серьезные основания…

— Может, и есть, — сказал Грир. — А может, и нет. Артур — специалист по интригам. А при его связях в конгрессе он мало перед кем отчитывается.

«Артур» — это был Артур Виктор Ингрем, директор ЦРУ, Центрального разведывательного управления. Ни один из правительственных чиновников не имел таких тесных связей с конгрессом, как он.

— Послушай, Джин, — сказал Грир. Он стоял за спинкой своего кресла и нервно скользил пальцами по гладкому навощенному дереву. Снова у меня возникло впечатление, что его что-то тревожит. — Меня поджимает время. Дела. Почему бы тебе самому не поговорить об этом с Полом? Скажи ему, что это наше общее мнение и что мы оба обеспокоены обвинениями молодого Лумиса. К тому же — это само собой разумеется — сын Барни Лумиса заслуживает искреннего ответа. Пол понимает это не хуже нас.

— Согласен, — сказал я. — Мы с ним встретимся, как всегда, в половине четвертого для обычных согласований перед моей вечерней пресс-конференцией. Я с ним сегодня же поговорю.

— Прекрасно! А затем потолкуешь с Майком. Справишься?

— Не бойся. Я сразу тебе позвоню.

— Хорошо. — Грир замялся. — Хотя нет. Пожалуй, я сам тебе позвоню, когда распутаюсь с этим делом… Но мне интересно, чем все кончится. Мне нравится Майк Лумис, и, честно говоря, я понимаю, почему он взбеленился.

Я поблагодарил Стива за ленч. Мы еще перекинулись несколькими словами, пока он торопливо провожал меня к лифту. Стив сказал, что виделся с президентом два дня назад, во вторник, и жалеет, что не знал тогда о заботах Мигеля, потому что мог бы уже тогда сообщить о них сам в дружеской беседе.

Я приехал к Стиву на такси, а не на служебной машине — мой маленький вклад в экономию государственных средств — и, поскольку теперь свободных такси не было, прошел пешком семь кварталов до Белого дома. Было невыносимо душно, я сбросил плащ и нес его на руке. К тому времени, когда я добрался до западного крыла и прошел через холл пресс-центра, обменявшись приветствиями с журналистами, которые сидели в кожаных зеленых креслах, рубашка моя взмокла от пота.

Бросив плащ на спинку вращающегося кресла, я увидел, что Джилл, как обычно, сидит, занавесив светлыми волосами трубку, и что-то шепчет в микрофон. Огоньки коммутатора мигали перед ней, как острые солнечные лучики. Не оборачиваясь, она помахала мне рукой.

Как объяснить, что такое Джилл Николс?

Вот уже более трех лет она шепчет в эту трубку детским волшебным голоском, полным восторга и изумления, словно каждый газетчик или комментатор, который нам звонит, по крайней мере премьер-министр Великобритании. Однажды мы подсчитали количество звонков за неделю и выяснили, что она нежно мурлычет: «Бюро мистера Каллигана», или просто: «Пресса», в среднем по девяносто три раза в день. Стол ее представлял собой невообразимый хаос: там громоздились сугробы листков, которые она вырывала из блокнота, наспех записывала фамилию, причину звонка и отбрасывала в сторону, чтобы ответить на новый вызов. Порядка там было не больше, чем на шабаше, однако Джилл всегда умудрялась сразу же найти необходимую мне бумажку. Сейчас, надо отдать ей должное, Джилл приходилось особенно туго, потому что мой помощник уволился две недели назад, польстившись на жирный куш в фармацевтической фирме, и я все еще не мог подыскать ему замену.

Причесывалась Джилл уморительно. Светлые волосы, подстриженные на лбу аккуратной челкой, спадали на плечи совершенно прямо, как солома. Ей было двадцать четыре года, но она походила на тех девчонок-подростков, которые носят черные туфельки с белыми чулками и невнятно рассуждают о том, что, мол, ни в ком не могут найти «родственную душу». В пресс-центр она явилась прямо из Свартморского колледжа. Сначала я не мог ее выгнать потому, что она казалась такой беспомощной, а главное, потому, что она была дочерью какой-то подруги Элен Роудбуш, жены президента.

Теперь я не мог ее выгнать потому, что она приобрела сумасшедшую эффективность, сравнимую разве что с ходом часов, которые регулярно показывают неправильное время. Главное же потому, что я ею увлекся. Я сказал «увлекся», ибо не уверен, люблю ли я ее. Мне тридцать восемь лет, то есть на четырнадцать лет больше, чем Джилл, и мне отнюдь не улыбается перспектива прославиться, как еще один несчастный муж. Потому что эти четырнадцать лет равны трем разделяющим нас поколениям. Я профессиональный политик, и никаких побочных интересов, как у всякого среднего политика, у меня почти нет. А Джилл увлекается искусством, театром, психологическими романами чилийцев и югославов, классической испанской гитарной музыкой и туристскими походами на малоизвестные островки. Ее окружает компания самых разношерстных друзей, стремящихся главным образом «найти себя». Чтобы дать представление о разделявшей нас пропасти, или о «ножницах между поколениями», как наверное выразились бы в Белом доме, скажу только, что моим лучшим другом был добродушный толстяк по имени Хайм Клопстейн. А лучшей подругой Джилл была ее сожительница по квартире некая Баттер Найгаард. На досуге эта Баттер мастерила из проволоки порнографические фигурки и курила опиум.

Я не понимал Джилл, но она меня завораживала. Я проводил с ней все свободные вечера, а изредка, когда Баттер где-то шлялась, оставался у Джилл на ночь в ее маленькой квартирке в Джорджтауне. Она уверяла, будто любит меня, но я в этом очень сомневался. Ее привлекало мое положение «своего человека» в Белом доме, некий ореол, связанный с моей работой, а также, видимо, то, что я никогда не жаловался на свою бывшую жену Мэри, не строил из себя непонятого страдальца. Наоборот, я говорил, что она меня слишком хорошо понимала и что было бы ужасно, если бы Джилл последовала ее примеру. Временами я испытывал угрызения совести за то, что монополизировал Джилл, так сказать, изъял ее с ярмарки невест, но она говорила, что это уж ее забота. Когда ее потянет к оседлой жизни, она либо выйдет за меня замуж, либо уйдет. И говорила она это искренне. Несмотря на ее безыскусную ребяческую кокетливость, несмотря на все ее поверхностные увлечения, она была очень самостоятельна, решительна и по-своему мудра, как это ни странно.

Короче, я чувствовал себя словно в клетке, может быть золоченой, но все же в клетке.

— Как поживает Мигель? — спросила Джилл. — Баттер хотела бы видеть его почаще. Она называет его ацтекским Аполлоном. Баттер говорит, что такого красивого тела она еще не видела.

— Вот уж не знал, что она его так хорошо разглядела, — сказал я. — Боюсь только, что Мигель не ответит ей взаимностью.

Когда я думал о Баттер, мне всегда приходили в голову слова «унылая» и «долговязая». Нет, она-то Венерой не была!

Я рассказал Джилл о встрече с Гриром и Лумисом. Я всегда сообщаю ей всякие новости, если это не государственная тайна. Впрочем, Джилл умеет держать язык за зубами.

— Я думаю, Мигель прав, — сказала она. — Даже подумать противно, что…

Но тут сразу две лампочки замигали на пятиглазом пульте-чудовище и призвали ее в мир неотложных дел. «Пресса», — проворковала она, и прядь ее волос опять нежно обвили телефонную трубку.

Мне самому нужно было ответить на несколько звонков, и я проработал до половины четвертого, пока президент не сообщил по зеленому телефону, что готов меня принять.

Каждый раз, когда я входил в овальный кабинет с окнами на розарий, меня поражала одна и та же мысль: Пол Роудбуш выглядит именно так, как должен выглядеть президент. Он был высокого роста и мощного телосложения, однако без лишнего жира и без брюшка. Густые волосы, когда-то черные, теперь почти совершенно поседели. Подобно Эйзенхауэру, он обладал врожденной сдержанностью, подобающей его посту. Однако улыбка, которой он вас встречал, была на редкость искренней и добродушной. Каждый посетитель, если он только не был явным мерзавцем, нравился Полу Роудбушу с первого взгляда, и при этом, — я убежден, — он горячо надеялся, что время не заставит его разочароваться. В его улыбке не было фальши. Даже его политические противники оттаивали, встречаясь с ним. И женщинам нравилось его лицо. Они находили в нем силу и надежность — в упрямом подбородке, в густых бровях и в добрых морщинках на щеках.

Пол Роудбуш был удивительно цельным человеком. Его мысль не омрачали сомнения и неуверенность, столь свойственные интеллигентам, которых он собрал вокруг себя, чтобы они помогали ему руководить страной. Если он злился, то открыто, но почти никогда не бывал мрачен. Решения он принимал достаточно быстро и не менее быстро умел исправлять свои ошибки. О, они у него бывали, и еще какие, но ничто не могло поколебать его уверенности в себе. «Самое страшное заблуждение для руководителя, — любил он повторять, — это думать, что он во всех случаях прав. Шестидесяти процентов более чем достаточно для среднего человека, и я стараюсь придерживаться этой нормы». Из этого правила он делал единственное исключение — решение президента применить большую бомбу должно быть безошибочным. Всякий раз, когда речь заходила об атомном оружии, Роудбуш говорил: «Никаких ошибок! Здесь я должен быть прав на все сто процентов».

И в то же время в характере Пола была какая-то наивность; я уверен, избиратели это чувствовали и это им нравилось. Несмотря на свой возраст — пятьдесят восемь лет, — несмотря на то, что ему тридцать лет подряд пришлось вариться в одном котле с самыми закоренелыми политиканами, он сохранил почти ребяческую уверенность в том, что сумеет изменить мир к лучшему, если только приложит достаточно сил и пойдет достаточно далеко по новому пути. Он был куда большим оптимистом, чем я. Он верил в прогресс, в людей и во всевозможные идеалы, связанные со славным прошлым Америки, — идеалы, в которых сам я давно разочаровался. В этой убежденности была его сила и одновременно его уязвимость.

Ему были свойственны некоторые странности, забавлявшие меня. Например, он очень гордился своей шевелюрой. Для него, как для Самсона, густые волосы были своего рода символом силы, и я подозреваю, что про себя он считал лысеющих мужчин, вроде своего друга Стива Грира, уже не совсем полноценными, хотя старая поговорка утверждает обратное. Роудбуш ухаживал за своими волосами, как за бесценным садом. Он энергично расчесывал их щеткой раза по три, по четыре на дню.

В тот день, в четверг, когда я вошел к нему в кабинет, президент встретил меня как обычно. Он отложил газету, которую читал, и поднял очки на свою роскошную седую шевелюру, и они уставились в потолок, как глаза удивленной совы. Теплая улыбка осветила его лицо. Он встал, обошел стол и уселся на его угол рядом с единственным настольным украшением — набором авторучек, нелепо торчавших из головы золотого ослика, как длинные уши-антенны.

— Ну как там ваша шепчущая Джилл? — спросил он. Президент знал все, что происходит в Белом доме.

— Перечитывает Дайлэна Томаса, — ответил я. — Утверждает, что у него «хореографическое воображение», хотя, что это означает, никому не известно.

— Надеюсь, вы ее не обижаете?

— Стараюсь, как могу.

Личная жизнь президента была удивительно банальной, видимо, именно поэтому он любил сплетни и живо интересовался всеми скандалами и скоротечными романами Вашингтона. Но тут я должен покаяться в некоторой предвзятости к Элен Роудбуш: мне никогда не нравились женщины ее типа. Она была одной из тех бесцветных дам, которые настолько озабочены проблемой «а что люди скажут?», что просто неспособны сформировать и сохранить свою собственную индивидуальность. Я подозревал, хотя и не имел тому доказательств, что Пол и Элен Роудбуш большую часть жизни прожили, строго соблюдая некий договор, по которому интимная близость была частью некоего протокола.

— Итак, чем сегодня озабочены наши мальчики? — спросил Роудбуш.

Я перечислил с полдюжины вопросов, связанных с новостями, на которые следовало реагировать. Приблизительные ответы я уже подготовил, и он согласился со всеми, за исключением одного, который переиначил по-своему. В тот день вопреки обыкновению ничего серьезного не предвиделось, — хоть какое-то разнообразие! Август у нас проходил на редкость мирно. Оппозиционная партия заполняла газеты заголовками о своей Гудзоновской конференции и о выдвижении губернатора Иллинойса Стэнли Уолкотта кандидатом на пост президента. Он должен был выступить соперником Роудбуша на ноябрьских выборах. Мы считали, что справимся с ним шутя. Общественный опрос подтверждал это. Единственным нашим настоящим противником была наша самонадеянность.

Мы покончили с моим списком за пять минут, и тогда президент сказал:

— Мне звонил Стив. Он сообщил о просьбе Мигеля Лумиса и сказал, что подробности я узнаю от вас.

Я рассказал ему о нашей встрече в конторе Стивена Грира и о подозрениях Мигеля Лумиса. Когда я заговорил, президент вернулся к своему креслу и сел. Он слушал меня, положив подбородок на скрещенные пальцы.

— Дело паршивое, господин президент, — закончил я. — Хотя бы из-за Барни Лумиса мы обязаны дать юному Майку какой-то ответ.

Я сослался на Барни Лумиса, потому что никогда не обсуждал с президентом дела ЦРУ, Службы безопасности или каких-либо других секретных ведомств. Этим занимался сам президент.

— «Поощрение», — сказал он, как бы пробуя слово на вкус.

— Да, — сказал я. — У меня нет права задавать вопросы, и, надеюсь, вы понимаете, что я только передаю вам слова Мигеля…

— Об этом не беспокойтесь, — оборвал он, — «Физики». — Он нахмурился. — «Поощрительный фонд». Это о чем-нибудь говорит вам, Джин?

— Ни о чем, сэр. Я уже сказал Майку, что никогда об этом не слышал.

Несколько минут он сидел неподвижно, в раздумье. Потом проговорил:

— Джин, если это дела ЦРУ, то я ничего не знаю. Не могу поверить, что это их затея. Артур, конечно, старается, но эта история с молодыми учеными… Нет, я уверен, он бы мне сказал. Тут что-то не так.

— Допускаю, — сказал я. — В конце концов Майк не специалист по расследованиям. Молодые люди склонны к скоропалительным выводам.

— Да, — согласился он. И после новой паузы: — Все-таки я бы хотел послушать, что скажет об этом Артур.

Он щелкнул тумблером интерфона, связанного с его секретаршей Грейс Лаллей.

— Грейс, позвоните, пожалуйста, Артуру Ингрему и назначьте ему на завтра встречу здесь в три часа… Что? Ну, хорошо, пусть будет в половине пятого. Благодарю.

Президент откинулся в кресле.

— Приходите тоже завтра в половине пятого. Вы только обрисуете положение в общих чертах, а там посмотрим.

— Стив тоже придет?

Он нахмурился.

— Вряд ли… Не думаю, чтобы это было необходимо… Впрочем… До сих пор Ингрем все делал по своему усмотрению, и мы, как вы знаете, ни разу не могли его взнуздать. Если бы не избирательная кампания и не его связи в конгрессе…

Он не договорил, но я не хуже его знал, что он хотел сказать: Артур Виктор Ингрем достался Роудбушу в наследство от предыдущего правительства. Ему бы, конечно, хотелось видеть на этом посту своего человека, однако приходилось считаться с реальностью. В момент избрания Роудбуша сторонники Ингрема были настолько сильны и влиятельны, что попытка отстранить его привела бы к немедленному взрыву.

В обеденных залах уединенной крепости ЦРУ, среди лесов Лангли, штат Вирджиния, конгрессменов еженедельно угощали не только отбивными на ребрышках и земляничным муссом, но и тщательно процеженной информацией секретных служб. Апартаменты самого Ингрема и его ближайших сотрудников занимали весь фасад на верхнем этаже здания, огромного как авианосец. В отличие от голой безликости большинства правительственных учреждений служебные помещения ЦРУ были отделаны с не меньшим вкусом и роскошью, чем в привилегированном клубе. Небольшие группы в пять-шесть человек Ингрем обычно принимал в своей личной столовой, где кресла с высокими спинками и обивкой из синего вельвета торжественно стояли вдоль стен, оклеенных серо-синими тиснеными обоями; отсюда открывался вид на лесистый холм над рекой Потомак, которая разделяла штаты Мэриленд и Вирджиния. Для встреч с более многочисленными гостями использовалась служебная столовая по другую сторону коридора. Здесь преобладали мягкие золотистые тона, а на полу лежал толстый коричневый ковер. Обе столовые обслуживали безмолвные официанты, отобранные после самой тщательной проверки. Ингрем требовал безупречного сервиса и изысканных блюд. Его повар был самым лучшим из всех работавших в правительственных учреждениях.

В застольных беседах лидеры из Капитолия знакомились с самыми секретными сведениями, и даже свежеиспеченные сенаторы и конгрессмены подбирали крохи разведывательной информации, неизменно пробуждающие в них охотничий азарт. На этих сборищах Ингрем выглядел весьма импозантно; за обедом он был очаровательным светским хозяином, а позднее, скрываясь за паутиной дыма от своей тонкой сигары, иной раз даже приоткрывал завесу над деятельностью своих агентов в какой-либо стране.

Обычно он выбирал маленькую страну, далекую от бурь дипломатической борьбы между Западом и Востоком. Ингрем завораживал слушателей пространными рассуждениями об идеологии, привычках и пристрастиях глав этой страны, об их продажности и их любовницах. Время от времени Ингрем называл имя какого-нибудь второстепенного правительственного чиновника этой страны, состоящего на содержании ЦРУ, и как бы невзначай упоминал его агентурную кличку или номер. Обрисовывая это сложное переплетение интриг, корыстолюбия и всяческих пороков, Ингрем преследовал несколько целей. Он хотел показать безошибочность и тонкость методов ЦРУ, отмести на этот счет всякие сомнения. Он щекотал самолюбие тех, кто стремился попасть в число избранных, приобщенных к тайне, а таких среди его слушателей, как правило, было большинство. А главное, он стремился подчеркнуть свое уважение к американскому правительству, свою якобы непоколебимую веру в неподкупность и лояльность конгрессменов, свою готовность выложить на стол все карты, чтобы члены законодательного собрания могли убедиться в его искренности.

Обычно Ингрем заканчивал каким-нибудь смешным анекдотом, который еще более скреплял узы между национальным разведчиком № 1 и его добровольными осведомителями из конгресса. На последнем обеде он рассказал, например, как один бдительный сотрудник ЦРУ буквально «смыл» маску с лица некоего гвинейского депутата, оказавшегося двойным агентом. Этот человек оставил во время приема во французском посольстве для иностранного агента послание в металлической капсуле, спрятанной в бачке унитаза. Американский разведчик под видом слегка подвыпившего моряка пробрался в туалетную комнату, запер дверь и в конце концов отыскал капсулу в бачке, когда спустил в унитаз воду. Перед этим он тщательно обыскал туалетную комнату, потому что имел основание подозревать, что именно здесь и именно в часы дипломатического приема будет передано донесение. Послание оказалось малозначительным, однако оно разоблачило двойную роль гвинейца. Слушатели Ингрема покатывались со смеху.

Одним словом, Ингрем умел подольститься к конгрессменам. Обычно он всегда мог уделить несколько минут для телефонного разговора с каким-нибудь знакомым сенатором или чиновником из Белого дома, который нуждался в услугах его ведомства за границей: сообщал информацию о стране, о ее главе, ресурсах, ориентации и т. д. Внимательный и вежливый, он всегда готов был помочь. Точно так же Ингрем обходился с влиятельными журналистами и комментаторами. Многим из них удавалось публиковать сенсационные статьи благодаря его скупым намекам.

К моменту избрания президента Роудбуша Ингрем осуществил сокровеннейшую мечту всех честолюбивых начальников департаментов: он воздвиг себе неприступный замок, создал свой оплот — независимую мощную организацию. Его популярность и влияние на Капитолийском холме и среди журналистов можно было сравнить лишь с популярностью и влиянием Эдгара Гувера в дни расцвета ФБР. Президент, который вздумал бы сместить Ингрема, рисковал головой — безопаснее было иметь дело с тринитротолуолом.

— Да, Артур — это проблема, — проговорил президент. «Артур» — сказал он, и имя это упало, как тяжелый камень. Никогда он не называл его просто «Арт».

— Что ж, посмотрим, что он скажет завтра, — добавил президент.

Я поднялся, собираясь уходить, и тут президент сказал:

— Джин, может быть, вы поработаете сегодня подольше. Я бы хотел, чтобы вы посидели над черновиком моей речи по случаю Дня Труда. Меня не удовлетворяет первоначальный вариант.

— И меня, — сказал я. — Разумеется, я останусь. Мне тоже хочется приложить к этому руку.

Я был искренен. Составители речей, несколько бывших профессоров, питали пристрастие к элегантным фразам и абстрактным идеям. За ними надо было присматривать.

Вот почему я допоздна работал в ту ночь на втором этаже западного крыла, когда раздался телефонный звонок Сусанны, жены Стивена Грира.

2

Она вернулась в свой старый кирпичный дом на Бруксайд Драйв в Кенвуде около шести часов вечера. Поставила машину в гараж, обогнула дом, с удовлетворением отметив, что трава между плитами дорожки аккуратно подстрижена.

Торопиться было некуда. По четвергам Стив играл после работы в гольф. Сусанна Грир остановилась перед кирпичными ступенями лестницы и огляделась. После гнетущей дневной жары августовский вечер принес желанную прохладу, струйки ветра навевали тихую умиротворенность. Большой дом неизменно вызывал у нее это чувство: смесь уверенности и довольства, — успокаивал после мелочных дневных забот и обид. Он никогда не был мрачен, а теперь и подавно: свежая побелка ярко подчеркивала сочный цвет кирпичей.

Дом Гриров поднимался тремя уступами, как будто каждый новый этаж был позднейшей надстройкой. Впрочем, так оно и было на самом деле. Словно секции подзорной трубы, этажи выдвигались над живой изгородью, и широкое окно кабинета Стива сверкало в закатных лучах на самом верху сквозь листву большого дуба.

За спиной Сусанны вдоль изгиба подъездной дороги выстроились вишни. Дальше по травянистой лужайке змеился ручей, исчезая за вторым рядом вишневых деревьев. Весной Бруксайд Драйв одевался в пурпурно-розовый хрупкий наряд и становился похож на процессию невест. Но сейчас коричневая листва опадала на газоны. Яркими пятнами выделялись клумбы с циниями и ноготками по бокам от крыльца — эти цветы Сусанна специально высаживала к концу августа.

Она подумала, что дом во многом похож на Стива: очень удобный, но с виду не очень-то привлекательный, безалаберный, никогда как следует не прибранный. Право, Стив временами становился невыносим, но каждый раз, когда она начинала уставать от него или злиться, он вдруг придумывал нечто совершенно невероятное или очертя голову бросался в какую-нибудь новую авантюру, никак не связанную с его почтенной деятельностью вашингтонского юриста. Так, например, однажды он вдруг увлекся вместе с Гретхен новой математикой и начал вычислять домашние расходы на основе какого-то «восьмого постулата». Затем был период, когда его заинтересовала «инфляционная лингвистика» Виктора Боржеса, и он изрекал всякие невозможные глупости вроде «двульяжа» (от трельяжа) и тому подобное. Один раз он забросил на целый год свою юридическую практику, сорвал с места семью и перебрался в Кембридж, где занялся в Гарвардском университете изучением восточного искусства. Был еще период, вернее лето, посвященное Уолту Уитмену, когда он повсюду ходил за Сусанной с бокалом в одной руке и «Листьями травы» в другой и декламировал во весь голос стихи.

Но, подобно своему дому, Стив был эксцентричен лишь с виду. По существу, он оставался таким же консервативным, солидным и даже скучноватым, особенно когда погружался в свои сверхзапутанные законодательные дела. Его вряд ли можно было назвать красавцем. Серые глаза и редеющие рыжеватые волосы придавали ему тусклый библиотекарский вид. Но он был — как бы это сказать? — успокоительно-надежным. Она была уверена, что все еще любит его даже после двадцати шести лет замужества. Впрочем, что такое любовь? Чувство зависимости, страх перед одиночеством, привычка делиться повседневными неприятностями, рутина? А может быть, нечто более глубокое и непостижимое?

Сусанна Грир вздохнула, бросила последний взгляд на дом и поднялась по ступеням. Она не успела повернуть ключ в замке, как умиротворенность ее сменилась приятным предчувствием, впрочем, уже с оттенком сожаления, потому что она знала, что и это, как всякое настроение, тоже пройдет.

В темном холле она сбросила туфли, прошла в спальню на верхний этаж и сняла пояс с чулками. Она всегда с облегчением освобождалась от этой сбруи, прежде чем раздеться. Она сняла платье, расстегнула лифчик и некоторое время стояла так, впитывая всем телом прохладу и разглядывая одежду на вешалке. Сегодня она выбрала темно-зеленые шелковые брюки и такую же блузу. Шелковая ткань приятно холодила тело.

За три года, с тех пор, как Гретхен уехала из дому, Гриры постепенно создали для вечеров по четвергам свой ритуал. Прислуга по четвергам была выходная. Они оставались одни. И эти вечера начинались для Сусанны с легкой чувственной дрожи в ванной и заканчивались много часов спустя, когда они со Стивеном валялись на низкой, по-королевски широкой постели и шутливо спорили, кому вставать, чтобы накрыться простыней.

Когда Стив после короткой партии в гольф в «Неопалимой купине» возвращался около половины восьмого домой, он с одобрением оглядывал жену и льстил ей, радостно восклицая: «Ох, Львишка, эта штука на тебе просто восхитительна!» Затем они готовили себе коктейли в уютной библиотеке со старым кирпичным камином и книжными полками от пола до потолка. Мартини зимой, дайкири летом. Они обменивались услышанными за день сплетнями. Стив, конечно, мог порассказать больше интересного, чем Сусанна, благодаря своему знакомству с президентом Роудбушем и другими политическими деятелями, зато Сью знала почти всех дам из высшего вашингтонского общества и умудрялась порой огорошить мужа какой-нибудь сногсшибательной новостью.

Он часто вставал с кресла, подходил и целовал ее. Они всегда говорили, что не станут пить больше двух коктейлей, но обычно выпивали по третьему, а то и по четвертому. Иногда Стив извинялся перед ней за то, что вернулся так поздно предыдущей ночью с закрытого заседания Потомакского проблемного клуба для высших правительственных чиновников. Если четвертый коктейль пробуждал ее всегдашнюю неприязнь к этим полночным бдениям по средам, она могла обрушиться на него с обвинением, что он все выдумывает с начала до конца — и клуб и проблемы, — лишь бы иметь повод задержаться на ночь в городе. Иногда ее упреки звучали достаточно язвительно. И не столько из-за его ночных отлучек по средам, сколько из-за того, что Стив решительно отказывался говорить об этих собраниях. Ни слова о том, где это происходит, кто присутствует и что они там обсуждают.

Затем следовал обед, рюмка коньяку в библиотеке и снова разговоры о всякой всячине, а потом Стив уводил жену наверх, добродушно подталкивая и похлопывая ее сзади. Все это выглядело немножко нелепо. Двое людей не первой молодости — господи, Стиву было уже сорок девять лет, а ей всего на три года меньше! Она знала, что Гретхен, несмотря на все свои смелые рассуждения о сексуальных проблемах, сочла бы поведение отца и матери неприличным и смешным. Но, если и существовал какой-то другой образец супружеской любви, они со Стивом об этом не подозревали. К тому же — что скрывать? — эти вечера по четвергам удивительно возбуждали и молодили ее.

Она посмотрела на свои часики. Без четверти семь. Пора и ей начинать игру. Сейчас она сядет у окна в глубокое кресло, обитое цветастым ситчиком, и постарается сделать вид, будто всем довольна и вовсе не сгорает от нетерпения. Она надела очки для чтения, взяла журнал «Холидей» и начала читать. Чего она хотела этим достичь — успокоиться, подавить радостное возбуждение? Нет, Сью, не лги. Для того, чтобы продлить удовольствие, растянуть его, как тянучку, замедлить мгновения. Она попыталась сосредоточиться на статье, но мысли ее не слушались. Вместо этого она начала думать о непонятных ночных отлучках Стива по средам. Закрытый клуб для высших чиновников, говорит он. Но кто они, где встречаются и о чем говорят до часу-двух ночи? Все это довольно туманно, и сегодня она заставит его рассказать правду, иначе… А что иначе? Она улыбнулась. А иначе — ничего. Вечера по четвергам были слишком драгоценны, чтобы портить их ссорами. Стив все равно не откроет тайны, а когда придет время, сам наверняка расскажет ей обо всем со всеми подробностями. Она снова взяла журнал и на сей раз по-настоящему погрузилась в чтение.

Из-за этого она только через час с лишним обнаружила, что уже темнеет, и машинально потянулась к выключателю торшера зажечь свет. Она посмотрела на часы. Две минуты девятого. Стив опаздывал на полчаса.

Она встала с кресла и прошла к парадной двери через холл, уже заполненный ночными тенями. Шум колес на подъездной дороге заставил ее ускорить шаг. Открыв дверь, она увидела зеленый седан, который задним ходом выезжал с их участка. Очевидно, кто-то свернул к ним по ошибке. Она вышла на кирпичное крыльцо и посмотрела на уходящий вниз Бруксайд Драйв. Бежевого с откидным верхом «олдсмобиля» Стива нигде не было видно.

Она вернулась в дом, прошлепала в своих сандалиях на кухню и приготовила себе дайкири. Сью не сразу сообразила, что влила чересчур много рома. Дайкири всегда смешивал Стив. Ей было не по себе. По четвергам он никогда не опаздывал.

Она вернулась в гостиную и снова принялась читать, на этот раз о последних лауреатах Клуба книги. Когда она опять взглянула на часы, было половина девятого. Куда он мог запропаститься?

В ней поднималось раздражение. По крайней мере мог бы позвонить и сказать, что опаздывает. Она топнула ногой и против собственной воли начала припоминать разные мелочи, которые ее злили. Эти воскресные завтраки Стива в мужской компании… Его невозможные старомодные костюмы… Его обыкновение запускать проигрыватель на полную мощность… А как он смотрит на нее, если его случайно оторвешь от книги! Словно она совершила что-то неприличное. А его манеры! Почему он всегда почесывается, когда встает со стула? А как он откашливается, словно старый надутый судья перед речью… И никогда не вешает на место полотенце… О, список его милых привычек бесконечен! Да что он о себе воображает, этот Стивен Грир? Если он случайно стал другом президента, это еще не дает ему никакого права…

Ну хватит, хватит, сказала она себе. И быстро зачеркнула перечень его пороков, выбросив всю эту чепуху из головы. Он был добр, обходителен, надежен. Временами бывал несносен, но эти милые глупости делали его обаятельным. Фантазер, забавник, остряк, да и вообще он ее муж и она его любит.

Когда она допила дайкири, снаружи совсем стемнело. Она включила в гостиной еще две лампы. На ее часах было девять. Торопливое движение секундной стрелки заставило ее вздрогнуть. Было уже очень поздно. Где же Стив?

Она зажгла свет в холле и некоторое время стояла, глядя на телефон. Затем набрала служебный номер Стива. Гудок прозвучал девять раз, но никто не ответил. Глупо, ведь ей же известно, что он в клубе, подумала она, нерешительно поглядывая на телефон. Позвонить в клуб? Она никогда этого не делала. Она презирала жен, которые беспокоили мужей в этих последних оставшихся мужчинам прибежищах. И все-таки это непохоже на Стива. Она протянула руку, чтобы набрать номер «Неопалимой купины», вашингтонского мужского клуба игроков в гольф, но вдруг сообразила, что не знает номера. Отыскав в гостиной очки для чтения, она перелистала справочник по Мэриленду и нашла телефон: 365—12–00.

Прозвучало шесть равнодушных, длинных гудков, затем ответил мужской голос.

— Простите, говорит миссис Грир. Я хотела бы поговорить с моим мужем, если он еще там.

Она чувствовала себя непрошеной гостьей, которая стучится к соседям во время званого обеда.

— Мы уже закрываем, — ответил голос. — Я переключу вас на бар.

Похоже, он делает это неохотно.

— О, благодарю вас.

С какой стати она должна чувствовать себя неловко?

Телефон молчал, затем сиплый голос произнес:

— Девятнадцатая лунка слушает.

— Говорит жена Стивена Грира. Извините за беспокойство, но у нас дома срочное дело. Могу я поговорить с мистером Гриром?

— О, Сью! Это я, Мори Риммель…

В его голосе звучало пьяное добродушие, и Сью легко представила себе лунообразную физиономию Риммеля, испещренную пурпурными прожилками. Она его почти не знала, однако Мори Риммель, лоббиист[6], — кажется, он представлял стальную промышленность, — ко всем обращался запросто по имени.

— Мне очень жаль, но Стива здесь нет, — сказал он. — Только мы с Джо Хопкинсоном доигрываем партию.

— Простите, что беспокою вас, но мне очень нужен Стив, у нас тут кое-что стряслось.

— Что-нибудь серьезное?

— Ничего страшного. Просто семейные дела. Мори, вы не знаете, куда он уехал?

— Увы, нет. Собственно, я даже не помню, чтобы он возвращался сюда, но я, наверное, не обратил внимания. Этот чертов Хопкинсон загреб у меня кучу денег. Стив, наверное, принял душ и уехал, не заходя сюда. Минуточку, Сью… Эй, Джо! — крикнул он бармену. — Ты не помнишь, когда испарился Стив Грир?

Ответа Сью не разобрала, а Риммель сказал:

— Подождите минутку, пожалуйста.

Минутка растянулась на все три, пока Риммель снова не взял трубку.

— Простите, Сью. Я тут справлялся у Джо. По совести, в последний раз мы видели Стива около шести у первой лунки. Предложили ему сыграть партию втроем, но он сказал, что только пройдет несколько лунок и в семь уедет, потому что его ждут дома.

Значит, она зря ругала Стива!

— Спасибо, Мори. Я…

— Подождите, Сью! — прервал он. — Как я не догадался посмотреть, здесь ли его машина! У него с откидным верхом?

— Да. «Олдсмобиль» бежевого цвета. Мори, мне, право, неловко.

— Пустяки! Это займет всего минуту. Я сейчас вернусь.

Но на этот раз прошло целых пять минут, прежде чем Риммель подошел к телефону. За это время она пододвинула кресло и закурила сигарету. Все это было странно. Она начинала беспокоиться.

— Алло? Послушайте, Сью, тут что-то не так. — Голос Риммеля утратил пьяное благодушие. — Машина на стоянке, но Стива нигде в клубе нет. Мы с Джо проверили его кабину в раздевалке — их тут не запирают. Его костюм на месте. Но и ботинки для гольфа тоже здесь. Потом Джо вспомнил, что, когда мы встретили Стива у первой лунки, на нем были уличные туфли.

— Разве это так уж необычно? — Она чувствовала себя немного растерянной. Она ничего не смыслила в гольфе.

— Да, пожалуй. На Стиве был костюм для гольфа, кажется, свитер и спортивные брюки, вот мы и удивились, почему он в уличных туфлях?

— Но кто-нибудь видел его после шести часов? — упавшим голосом спросила Сью. — И вы уверены, что его машина на стоянке?

— Совершенно уверен.

— Может быть, с ним что-нибудь случилось на поле?

Поднося ко рту сигарету, она заметила, что у нее дрожит рука.

— О, не думаю, во всяком случае только не с ним. Стив в прекрасной форме… Знаете, Сью, мы с Джо возьмем сейчас карт[7], фонари и осмотрим все вокруг, так, для очистки совести. Понимаете?

— Я сейчас приеду! — сказала она, позабыв на мгновение, что женщин не допускали на территорию «Неопалимой купины».

— Я бы не стал этого делать. — Риммель заговорил медленнее, подчеркивая каждое слово. — Смешайте себе коктейль покрепче и ждите у телефона. Вы нам в любом случае ничем не поможете… И успокойтесь, золотко. Сидите себе и ждите, пока я не позвоню. Примерно через полчасика…

В тот момент, когда она положила трубку, ее обожгла мысль: Мори Риммель подозревает, что Стив свалился где-нибудь на поле. Да, именно так! Мори думает, что Стив где-то лежит без сознания или, может быть… мертвый? И он не хочет, чтобы, когда они найдут труп, жена закатила истерику. Эта мысль причинила ей физическую боль, и она несколько минут сидела в оцепенении, глядя на телефон. Что же могло случиться? Сердечный приступ? Удар? Но у Стива великолепное здоровье. С другой стороны, в его возрасте бывает всякое. Сусанна медленно прошла на кухню и приготовила себе второй дайкири. Дом почему-то сразу показался ей холодным, она обхватила себя за плечи. Надо надеть свитер.

«Девятнадцатая лунка», клубный бар с игорными столами, выходила высокими до потолка окнами на восемнадцатую площадку, а с другой стороны на десятую черту. Одну стену бара покрывали карикатуры на членов клуба, здравствующих и покойных, включая всех президентов, вплоть до последнего из них, Роудбуша. Риммель и Хопкинсон играли в рами за зеленым столиком возле этой юмористической галереи. Джо Хопкинсон, худощавый загорелый мужчина с глубоко посаженными глазами, сидел, тасуя карты с неумолимостью палача. Играли всего по одному пенсу за очко, но он вырвался далеко вперед.

— Насколько я понял, нам предстоит расчет, а затем поиски, — сказал он.

— Ага, — подтвердил Риммель. — Подсчитай там за последнюю партию, и я расплачусь.

— Уже подсчитал, — сказал Хопкинсон. — Ты отстал на 3678 очков. Платим с округлением до пятерки. Итого с тебя тридцать пять долларов.

Риммель вытащил бумажник из заднего кармана, отыскал банкноты в двадцать, десять и пять долларов и веером разложил их на столе.

— А теперь, победитель, давай еще раз осмотрим кабины, — сказал он.

Они отправились сначала к маленькой раздевалке со специальным душем, устроенным еще для Эйзенхауэра. Теперь здесь была кабина президента Роудбуша с маленькой табличкой: «Президент». Рядом с ней находилась кабина Грира, и Риммель с Хопкинсоном осмотрели ее еще раз. Серый городской костюм висел на вешалке, рубашка и галстук на крючках. На металлическом полу валялись шерстяные носки и ботинки для гольфа.

— Не моту понять эту историю с ботинками, — сказал Хопкинсон.

Они прошли через прилегающую душевую и умывальную, затем заглянули в обширную и сейчас пустынную общую раздевалку. Всюду еще горел свет. Цветные флажки государственных деятелей и военачальников, членов клуба «Неопалимая купина», свисали с потолка. Они прошли в салон и столовую, но не встретили ни души. В Старом клубе из камня и кирпича не осталось никого, кроме ночного сторожа. Риммель нашел в служебном помещении большой фонарь на аккумуляторах.

Снаружи тонкая дымка заволакивала серп месяца, изливавшего рассеянный свет, словно запыленная лампочка. Риммель с Хопкинсоном прошли под навес, где стояли электрические карты для передвижения по полю, и Риммель начал по очереди освещать их номера.

— Нет номера десятого, — сказал он наконец. — Должно быть, его и взял Стив.

Они выкатили ближайший карт из бокса, и Хопкинсон сказал:

— Веди ты. Знай я, что нам предстоит эта поисковая миссия, я бы не стал пить третий мартини.

— Так ведь мы оба пили, — сказал Риммель.

Он с трудом втиснул свой толстый живот между рулем и сиденьем и передал фонарь Хопкинсону, который начал освещать дорогу впереди. Это был мощный фонарь. Когда они доехали до первой отметки, луч света выхватил из темноты отрезок дороги на добрую сотню ярдов.

— Давай осмотрим первые пять площадок, а потом проедем через восьмую до девятой, — сказал Риммель. — Если он хотел пройти всего несколько лунок, он бы пошел именно так. Ведь он сказал, что собирается только потренироваться, правда?

— Точно, — ответил Хопкинсон. — Я буду светить по обеим сторонам. Если ничего не найдем, тогда вернемся и попробуем проехать еще немного по другой дорожке.

Карт мягко катился по густой бермудской траве, но Риммель чувствовал, что все-таки еще пьян. Голова у него кружилась, и деревья, обрамлявшие дорогу, казались огромными. Луч фонаря упирался в них, и похоже было, что они плывут с прожектором на лодке по глубокому ущелью.

— Ты думаешь, он тут где-то свалился? — спросил Риммель.

— А что же еще? — ответил Хопкинсон. — Его машина на стоянке, одного карта не хватает, а его костюм висит в кабине. Что же он, стихи при луне сочиняет?

Риммеля раздражал этот насмешливый тон Хопкинсона, словно они все еще зубоскалили за карточным столом. Это не вязалось с серьезностью положения.

— Не похоже, чтоб ты был огорчен.

— Плакать не собираюсь, — буркнул Хопкинсон. — Грир не из числа моих любимых персонажей. Знакомство с Роудбушем принесло ему, должно быть, не один миллион, а он ведет себя так, будто сам заработал эти денежки.

— Стив неплохой парень, — сказал Риммель. — Он молодец. Он бы своего и так достиг. А то, что они с президентом друзья, это уж подливка к жаркому. Ты ему просто завидуешь.

— Черту я завидую. Попробуй посидеть с ним за завтраком по воскресеньям, умрешь от скуки.

— Ну да, он суховат, — согласился Риммель. — Зато когда немного оттает да еще зальет пару стаканчиков за воротник, он бывает чертовски забавным. Да что там говорить, Джо! Стив работает больше нас с тобой. Он не тратит времени на джинрами.

— Для того и игра, чтобы тратить время, — ворчливо отозвался Хопкинсон. — Если ты не играешь, значит стараешься вырвать что-нибудь у кого-нибудь из клюва.

Луч фонаря пометался справа налево и обратно и наконец осветил первую площадку. Хопкинсон прошелся лучом по бордюру, затем по окружающим деревьям и кустарнику, помятому неловкими игроками.

От первой площадки они двинулись по картинговой дорожке к отметке № 3. Теперь Хопкинсон опустил фонарь и освещал только узкую полоску между обочин.

— Какого черта ты там ищешь? — спросил Риммель. Свежий ветерок так и не выдул тумана из его головы, и он смутно чувствовал, что толку от него немного.

— Ищу следы, — ответил Хопкинсон. В лимонно-желтых брюках и такой же спортивной рубашке он так и просился на рекламу «Виски для спортсмена». — Если карт исчез, это еще не значит, что его взял Грир. Может быть, он пошел пешком.

— И тащил на себе сумку? — скептически осведомился Риммель. — Предположим, мы увидим следы, но что это нам даст?

— Не знаю. Ты хотел, чтобы я играл с тобой в сыщиков среди ночи, вот я и стараюсь… Стой! — Хопкинсон наклонился и подобрал что-то с земли.

— Хороший мяч, — пробормотал он.

«Джо сам еще пьян», — подумал Риммель.

Они покружили вокруг отметки номер два, посветив по сторонам, ничего не увидели и медленно покатили вниз, к центру длинной второй площадки.

— Может быть, стоит проехать вдоль всей девятой площадки? — предложил Риммель. — Он мог передумать и пойти дальше напрямик.

— Навряд ли, — ответил Хопкинсон. — Если он играл не торопясь, чтобы отработать удар, у него не хватило бы времени добраться до девятой отметки засветло. Ведь он хотел кончить к семи! А если бы он ускорил темп, он бы наткнулся на нас с тобой.

Они осмотрели вторую площадку и короткую третью полосу с глубоким ровиком на холме, похожем на живот толстяка, затем повернули к четвертой отметке. Хопкинсон осветил черно-красную железную подставку для мячей с указанием дистанции: «4—439 ярдов». Рядом виднелась бетонная плита с надписью «Джон Д. Реллей» — в память о члене клуба, который на свои деньги благоустроил этот участок. Полоса № 4 круто поднималась по склону холма, ровик был перед самой площадкой.

— Я бы не хотел, чтобы эта полоса носила мое имя, — сказал Хопкинсон. — Я здесь играю не чаще раза в год.

— Уже слышали, не повторяйся.

Они ехали между стоявшими будто на страже деревьями: дубами, белыми ясенями, гикориями и соснами с кизиловым подлеском, зелень которого уже покрывали медные пятна позднего августа. Карт скатился в небольшую ложбину, затем поднялся к площадке. На оранжевом флагштоке напряженно трепетал на окрепшем ветру треугольный красно-белый флажок. Хопкинсон посветил направо, на песчаную ловушку.

— Смотри! — сказал Хопкинсон.

Там, на полдороге к стене деревьев, стоял электрический клубный карт, совершенно пустой, если не считать кожаной сумки для гольфа на заднем сиденье. Это была машина номер десять. Деревянные ручки клюшек в ярких вязаных чехлах выглядывали из сумки, как головки четырех девушек, собравшихся на каток.

Хопкинсон направил яркий луч фонаря на сумку и погладил пальцем кожаный ярлычок.

— Это его сумка, — сказал он. — «С.Б.Г.» Что означает «Б»?

— Байфилд, — ответил Риммель. — Наверное, второе имя. Давай посмотрим вокруг. Может, он отошел в лес облегчиться?

— С Грира станется, — проворчал Хопкинсон. — Любой другой сделал бы это прямо тут.

Они вошли под полог стоявших полукругом деревьев. Хопкинсон освещал фонарем кусты и усыпанную сосновой хвоей почву. Первые несколько ярдов земля была довольно чистой, но потом пошла заваль из спутанных ветвей, сучьев, корней кустарника и молодых деревьев, местами примятых и поломанных игроками, которые, не рассчитав, перебрасывали мячи через площадку. Немного дальше вставала стальная решетчатая изгородь, отделявшая поле «Неопалимой купины» от коттеджей на Эрроувуд-роуд. В изгороди была калитка, Хопкинсон толкнул ее, но она оказалась запертой. Пришлось вернуться на площадку. Ветер крепчал, становилось холодно. Потрескивали ветви, слышался шорох листьев, похожий на шипение волн на берегу озера. Риммель отстегнул кармашек на спортивной сумке Грира, оттуда выпали два мяча для гольфа и, подпрыгивая, покатились из карта.

— Не трогай сумку, Мори!

Риммель, опустившись на корточки, подбирал мячи.

— Это еще почему?

— Пошевели мозгами, — сказал Хопкинсон. — Грира мы не нашли, так? Представь, что кто-нибудь подкрался и оглушил его. Тогда это дело касается полиции. Правильно?

— Полиции? — на лунообразном лице Риммеля отразилось крайнее изумление. — Что за чепуха! И потом, при чем здесь сумка Грира?

Однако он положил мячи на место, застегнул кармашек и отошел от карта.

— Я ничего не знаю, — сказал Хопкинсон. — Думаю только, что лучше оставить все как есть.

Они немного постояли в нерешительности.

— Ты не знаешь, был у него подносчик мячей? — спросил Риммель.

— Нет, — ответил Хопкинсон. — Последний достался нам с тобой… Послушай-ка…

Он погасил фонарь и вытряхнул из пачки сигарету.

— Далеко отсюда до Бердетт-роуд? — спросил Хопкинсон.

Он осветил заросли справа. Ограда поворачивала под прямым углом недалеко от пересечения Эрроувуд-роуд с Бердетт-роуд, а затем тянулась к въезду в клуб со стороны Бердетт-роуд.

— Наверное, ярдов семьдесят-восемьдесят, — сказал Риммель.

— Давай посмотрим.

Хопкинсон пересек площадку и вошел под деревья, Риммель двинулся за ним. Направленный вниз луч фонаря ложился ярким конусом на густой подлесок, прелые листья, сосновые иглы и опавшие сучья. Заросли были так густы, что им приходилось продираться сквозь них, раздвигая ветви руками. Они едва не угодили в яму, из которой когда-то брали грунт для дорожек; теперь сюда сваливали всякую лесную гниль. Лишь через пять минут они добрались до стальной решетчатой ограды высотой около шести футов; и еще на целый фут над ней в три ряда была натянута колючая проволока.

— Что скажешь об этом? — спросил Хопкинсон.

Он направил луч фонаря на нижнюю часть ограды между морщинистым дубом и гладким серым стволом американской березы. К ограде был прислонен деревянный ящик высотой около двух футов. Хопкинсон осветил землю, упругую и влажную. Он показал на следы ног и свежий вывороченный кусок дерна.

— Здесь кто-то побывал, — сказал Хопкинсон. — Похоже, что ящик перекинули снаружи, он и взрыл землю.

Затем он посветил по ту сторону ограды.

— Как будто следы от каблуков, ты не находишь?

Риммель посмотрел сквозь решетку.

— Не знаю. Но, если он взобрался на ограду и спрыгнул, он бы приземлился на носки, не так ли?

— Что ты меня спрашиваешь? Ему почти пятьдесят. Откуда мне знать, как прыгают старики. — Сам Хопкинсон только что отпраздновал свое сорокапятилетие. — Во всяком случае, мне кажется, что почва здесь взрыта… с обеих сторон.

— Из меня неважный детектив, — пожаловался Риммель. Голова у него трещала от паров мартини. Он не мог представить, как бы он взгромоздил свои 240 фунтов на эту стальную решетку, да потом еще перепрыгнул, не задев три ряда колючей проволоки. Неужели Грир на это способен?

На дороге показалась машина. Свет автомобильных фар приближался, поднимаясь и опускаясь на узкой холмистой Бердетт-роуд. Хопкинсон инстинктивно выключил фонарь. В доме через дорогу хлопнула входная дверь.

— Вернемся в клуб, — предложил Хопкинсон.

У электрического карта они задержались, отряхивая с одежды лесной мусор.

— Ничего не понимаю, — сказал Хопкинсон. — Грир старательный игрок, не то чтобы хороший, но очень старательный. Он говорит, что идет тренироваться, однако не надевает ботинки для гольфа.

— Ну и что?

— Надеть спортивный костюм он потрудился, а вот ботинки не надел. Дальше, он оставляет свою машину на стоянке, оставляет свой карт вместе с сумкой на самой вершине холма за четвертой площадкой. И где-то сидит, затаясь, пока на поле почти никого не остается. После этого он перебирается через ограду.

— Вот как? — Риммель кряхтел, втискивая свою тушу за руль.

— Похоже, он задумал улизнуть с поля еще до того, как начал тренироваться. Он остался в уличных туфлях, в которых удобнее ходить, обошелся без подносчика, чтобы тот ему не мешал, и бросил свой карт с сумкой и клюшками в таком месте, чтобы их сразу нашли и сохранили для него.

— Но зачем?

— Какого черта ты меня спрашиваешь? Этого человека ты знаешь лучше, чем я.

— Я думаю, надо нам проехать до конца пятой площадки и оттуда вернуться к девятой, — сказал Риммель. На самом деле он думал о том, что ему еще предстоит звонить Сусанне Грир. — Не знаю, что с ним стряслось. Может, он себя плохо почувствовал, карт отказал, и он пошел обратно пешком.

Хопкинсон презрительно хмыкнул и полез в карт № 10, где была сумка Грира. Едва он нажал на педаль, машина сразу же тронулась.

— Машина работает, — сказал Хопкинсон. — Мори, пошевели, наконец, мозгами! Ящик у ограды, следы, карт и оставленная в нем сумка. Стив просто смылся, друг мой.

— Возможно, — сказал Риммель. — Но все-таки надо посмотреть.

— Ладно, — буркнул Хопкинсон, залезая на сиденье. — Но мы ищем человека, которого здесь нет.

Они доехали по дорожке № 5 до восьмой площадки и по дорожке № 9 двинулись обратно к клубу. Хопкинсон освещал поле по обеим сторонам. Влажная бермудская трава густым темным ковром стлалась под колесами, ветер шумел в вершинах деревьев. Один раз кролик перебежал им дорогу, оглянулся и упрыгал в темноту. Больше они не нашли ничего.

— Ну что, сдался? — спросил Хопкинсон, когда Риммель повел электрический карт мимо девятой площадки.

Риммель кивнул, почесал толстый живот и остановил карт рядом с другими.

— Может, надо было забрать его сумку? Какой-нибудь мальчишка еще стащит клюшки…

— Плюнь на это, — сказал Хопкинсон. — Если сумку сопрут, туда ей и дорога. Незачем нам лезть в это дело!.. Кстати, в его машине остались ключи?

— Не помню.

Они прошли на стоянку и увидели, что ключи торчат в замке зажигания «олдсмобиля».

Когда они вернулись в бар, Риммель сказал:

— Чудная история. Все одно к одному. Наверное, ты прав. Похоже, он заранее задумал улизнуть с поля с четвертой площадки.

— Я позвоню Сью, — добавил он. — Удовольствие небольшое.

— Мда. Но ты скажи ей, что мы абсолютно уверены: он жив и здоров.

Риммель нахмурился.

— Но у нас нет такой уверенности. По видимости все как будто так, а вдруг он лежит где-нибудь за оградой без памяти?

Он показал рукой на поле; луна спряталась за тучи, и теперь там было совершенно черно.

Хопкинсон покачал головой.

— Не похоже. Держу пари, он где-то в другом месте, не знаю где, но на своих двоих и в полном здравии.

Сусанна Грир медленно положила трубку, чувствуя, как волны отчаяния захлестывают едва возникший островок надежды. Спортивная сумка… ботинки для гольфа и городской костюм Стива в кабине раздевалки… играл без подносчика. Все, о чем говорил Мори Риммель, казалось ей непонятным. А ключи в замке зажигания… Это важно? Ящик к ограде мог прислонить кто-нибудь другой, думала она, наверное, ребятишки. Она уже сомневалась, правильно ли поступила, когда попросила Риммеля не обращаться пока в полицию. Но она хотела выиграть время, чтобы все обдумать… и чтобы Стив успел вернуться. А что, если на него снова накатило, он бросил клюшки на поле и отправился домой пешком? Нет, это нелепость. Когда Стив принимал какое-нибудь с виду импульсивное, внезапное решение, на самом деле у него всегда были план и цель. Он отнюдь не походил на капризного ребенка… Может быть, ему просто надоело играть, он оставил свою сумку и пошел в лес прогуляться? Скоро он вернется, отгонит карт к клубу и приедет. Она в который раз посмотрела на часы. Без четверти двенадцать… Но, если Стив отправился гулять в темноте, он мог свалиться где-нибудь по дороге. Внезапно она почувствовала неприязнь к Риммелю и тому, другому, — как там его зовут? — к Хопкинсону. Они осмотрели только маленький участок «Неопалимой купины». Почему они не объехали все поле? Нет, она к ним несправедлива. Ведь они исходили из того, как поступил бы на месте Стива любой игрок в гольф, поэтому и не искали его повсюду.

Что же делать теперь? Она прошла в гостиную и опустилась в большое покойное кресло. Журнал, который она начала читать, так и лежал открытым на кофейном столике, как символ обманутых ожиданий. Что делать? Позвонить Гретхен? Нет. Неразумно расстраивать ее, ведь Стив может в любую минуту вернуться. Она сидела неподвижно, стараясь взять себя в руки и избавиться от холодной дрожи. В конце концов, что произошло? Стив опоздал… опоздал на четыре часа… И все! Но что, если он лежит где-нибудь на поле «Неопалимой купины» без сознания? Что-то надо делать!.. Или еще подождать?.. Может быть, его срочно вызвали в Белый дом? Мог же явиться курьер и увезти его прямо с площадки. Уже не раз Стива поднимали с постели по вызову президента. Да, это не исключено.

Она быстро прошла в холл к телефону и набрала: 465—14–14. Ей сразу стало легче, когда она услышала теплый голос Хильды, старшей ночной телефонистки. Казалось, Хильда не выговаривала, а выпевала слова «Белый дом», словно обещая радость и утешение каждому, кто звонил.

— Хильда, — сказала Сусанна, — это Сью Грир. Вы не знаете, мой муж не у вас?

— О, миссис Грир!.. Президент ушел сегодня рано. Но подождите минутку. Мистер Каллиган и еще несколько человек до сих пор здесь. Может быть, мистер Грир работает с ними?

Сью почувствовала прилив надежды.

— Хэлло! — это был резкий голос пресс-секретаря Белого дома. — Говорит Юджин Каллиган. Чем могу быть полезен, миссис Грир?

— О, извините, Джин. Что-то вы поздно засиделись.

— Да вот сражаемся с текстом. Но мы скоро закончим.

Это «мы» еще больше обрадовало ее.

— И Стив у вас? — спросила она с надеждой.

— Стив? Нет, миссис Грир. Только я да двое специалистов по речам. А в чем дело? Разве он собирался приехать сюда?

Все ее надежды рухнули.

— Нет, я только подумала… Он должен был вернуться домой к половине восьмого, и я… я не знаю, куда он девался.

— Гм, понятно, — сказал Каллиган. — Сейчас очень поздно, не так ли? Подождите, я позвоню агенту ночной охраны. Может быть, Стив наверху, у президента.

Прошла томительная минута.

— Нет, — сказал Каллиган, возвращаясь к телефону. — Президент давно лег спать, и Стива сегодня вечером у него не было. Кстати, мы виделись с ним за ленчем, и он сказал, что у него по горло работы. Вы звонили к нему в контору?

— Да, — проговорила Сью. — Его там нет.

Опять страх захлестывал ее, страх и в то же время смущение. Беспокоить среди ночи Белый дом!

— Я тут совсем закрутилась с этими домашними делами. Наверное, он на каком-нибудь собрании, о котором я позабыла. Благодарю вас, Джин.

— Не за что, миссис Грир. Спокойной ночи.

Она медленно пошла в гостиную, обхватив себя за плечи — стало еще холоднее — и безотчетно следя за тем, как ее обутые в сандалии ноги ступают по полу одна за другой. Зазвенел телефон. Она повернулась и бросилась обратно в холл, едва не поскользнувшись в дверях на навощенном паркете.

— Миссис Грир? — спросил незнакомый мужской голос.

— Да. Я Сусанна Грир.

— Миссис Грир, я должен вам кое-что сообщить. Я буду читать медленно. Слушайте. «Дорогая Сью. Прошу тебя, Львишка, не беспокойся. Верь мне. Я вернусь, когда смогу, но, возможно, это будет не скоро. Я люблю тебя». Это все.

— Кто это говорит? Кто…

Она не успела закончить фразу: на другом конце послышался щелчок.

— Алло! Алло!

В трубке звучали только короткие гудки.

Мгновение она стояла окаменев, затем начала лихорадочно нажимать на рычаг. Телефон молчал. Она повесила трубку, сосчитала до десяти и вызвала станцию.

— У меня чрезвычайно важное дело. Сейчас был подозрительный звонок. Можно проследить, откуда?

— Извините, если связь прервалась, мы ничем не сможем помочь.

Вешая трубку, она взглянула на свои часы: девять минут первого. Может быть, надо знать точное время? Что, если полиция… Вот ужас-то! Полиция!.. Они ведь интересуются такими подробностями! Эта мысль встревожила ее, она набрала номер автоматических часов и услышала бесстрастный механический голос: «Ноль часов… тринадцать минут». Сью подвела свои часы и попробовала определить, сколько же времени прошло после анонимного звонка. Две минуты? Три? Наверное, три. Так она и запомнит: десять минут первого.

Несколько секунд она сидела неподвижно, затем почувствовала первый приступ паники, словно холодные пальцы коснулись сердца. У нее перехватило горло, и, когда ей удалось проглотить ком, она расплакалась. Слезы быстро высохли, но она чувствовала, что плечи ее вздрагивают, и только теперь поняла, как ей страшно. Она заставила себя подняться наверх за свитером, досадуя, что не сделала этого раньше. Когда Сью вернулась в гостиную, она уже немного успокоилась, но вопросы, на которые не было ответа, осаждали ее.

Звонить к кому-нибудь из приятельниц было слишком поздно. Да и что они могут сделать для нее? Она только разбудила бы их и передала им свой страх, как заразную болезнь.

Нет, надо позвонить в Нью-Йорк Гретхен. Гретхен — рассудительная девочка, вся в отца. При ней все семейные неурядицы разрешались сами собой. Однако Сью не решалась звонить дочери. В ней еще жила упрямая, хотя и угасающая надежда, что Стив появится с минуты на минуту. К тому же, по правде говоря, ей не хотелось оказаться в глазах Гретхен глупой паникершей. Она будет чувствовать себя последней дурой, если поднимет тревогу, а Стив преспокойно вернется домой. Но этот анонимный звонок! Он означает, что Стив возвратится не скоро. Голос был грубым и резким, но он употребил интимное прозвище Львишка, которое дал ей Стив. Может быть, Стива похитили и это пугающее сообщение — только начало?

Почти целый час боролась она со своими мыслями и страхами, пока наконец не заставила себя пройти в холл и набрать нью-йоркский номер Гретхен.

Сначала голос Гретхен был ворчливым и сонным, но, когда Сью залпом выпалила все, сон как рукой сняло.

— Повтори еще раз, мама, — мягко потребовала Гретхен. — Что случилось после того, как ты позвонила в клуб?

Рассказ Сью занял не менее получаса, потому что Гретхен хотела знать малейшие подробности, а потом заставила мать повторить всю историю в хронологическом порядке.

— Послушай, — сказала она, — сейчас два часа ночи. Я думаю, ты должна позвонить этому мистеру Риммелю и попросить, чтобы он уведомил полицию. В конце концов, он один из немногих, кто знает об этом карте, о ящике и так далее. Может быть, отца оглушили и похитили, — всякое бывает. И если это так, полиция должна сразу взяться за дело… Утром я приеду с первой электричкой, но ты позвони мне еще разок через час, что бы ни случилось.

— Хорошо, Гретхен.

Наконец-то немного успокоившись, как солдат, которому остается только выполнять приказы офицера, Сью позвонила Мори Риммелю домой, долго ждала ответа, а когда дождалась, попросила Мори сообщить обо всем куда следует. Куда, она точно не знала. Наверное, в полицию Вашингтона? Мори сказал, что разберется сам.

Сью пошла на кухню, чтобы сварить крепкий кофе. Она понимала, что предстоит бессонная ночь, хотя ночь, в сущности, уже была на исходе.

Было 3 часа 35 минут утра, когда сержант, помощник ночного дежурного, вошел в замусоренную комнату прессы на третьем этаже сложенного из известняка здания центральной полиции города Вашингтона на Индиан-авеню.

Как правило, в этот час здесь никого не бывало, однако вчерашнее покушение на хорошенькую секретаршу из Белого дома заставило сегодня репортеров появиться раньше обычного. В комнате прессы сидели два молодых репортера столичных газет, «Вашингтон ивнинг стар» и «Вашингтон дейли ньюс». Репортер из «Стар» стучал на дряхлой машинке. Репортер из «Ньюс» стоял возле полицейского телетайпа.

— Ну, кандидаты на Пулитцеровскую премию[8], говорит вам что-нибудь имя Стивена Грира? — спросил сержант. Стоя в дверях, он жевал зубочистку.

— Если речь идет о юристе Грире, то да, — ответил репортер из «Стар». — Вы имеете в виду друга Роудбуша?

— Угу, его.

— Разыскивается полицией? — спросил репортер из «Ньюс».

— Нет. Пропал без вести. Грир исчез этой ночью из клуба «Неопалимая купина». Местная полиция только что обратилась к нам за помощью. Два детектива уже отправились к Гриру на дом. Адрес: Бруксайд Драйв в Кенвуде, дом 5814… если это вас интересует.

— Умница! — крикнул репортер из «Ньюс», догоняя в дверях своего коллегу из «Стар». На ходу он обернулся и бросил через плечо: — Спасибо, Гомер. Мы тебя не забудем!

Первый экстренный выпуск «Вашингтон ивнинг стар» в пятницу 27 августа попал в городские киоски еще до полудня. Фотография Стивена Грира занимала три колонки на первой странице. Рассказ о нем начинался там же и продолжался еще на четырех колонках внутри.

Газета сообщала об исчезновении Грира, о пятичасовых поисках полиции на территории клуба «Неопалимая купина» и о предположении шефа столичной полиции Тэда Уилсона, что Грир, очевидно, ушел с поля для гольфа в четверг около восьми вечера. Утром приехала дочь Грира, Гретхен, нью-йоркская художница по тканям. Далее автор сообщал, что посредником между журналистами и миссис Грир будет юный Мигель Лумис, друг семьи Гриров. Подробно описывались вчерашние поиски Мори Риммеля и вашингтонского маклера Джозефа Т. Хопкинсона, при этом подчеркивались странные обстоятельства, связанные с ботинками для гольфа, ящиком у ограды и ключами в замке зажигания автомашины Грира.

Приметы Стивена Грира, говорилось далее, разосланы по специальному телетайпу во все штаты. Сам автор описывал Грира следующим образом:

«Грир лысеющий, с виду малосимпатичный мужчина, волосы рыжеватые, глаза серые, слегка сутулится. Рост — 5 футов 11 дюймов, вес — 170 фунтов, возраст — недавно исполнилось 49 лет. С незнакомыми людьми сдержан, однако среди друзей ведет себя непринужденно, легко загорается и славится своей любовью к эксцентричным поступкам».

В статье говорилось, что, по мнению полиции, Грир исчез по собственной воле. Подчеркивая, что это не совсем обычный случай розыска пропавшего без вести, автор так говорил о репутации, образовании и положении Грира в обществе:

«Стивен Байфилд Грир считается одним из лучших адвокатов округа Колумбия; старший компаньон известной фирмы «Грир, Хилстраттер, Томлин и Де Лука». Много лет возглавлял Объединенный фонд вкладчиков в столичном округе, является членом Международной секции Американской ассоциации адвокатов и директором Всемирного юридического фонда. Занимается юриспруденцией с тех пор, как окончил третьим в своей группе юридический факультет Колумбийского университета. Преддипломную практику проходил в Веслианском университете в Коннектикуте. Родом Грир из Доувера, там же окончил школу. В школьной бейсбольной команде играл третьим защитником».

Целая колонка была посвящена догадкам о возможных последствиях исчезновения Грира. Автор подчеркивал, что в среде вашингтонских политиков каждое событие, начиная от невинной фразы за коктейлем вплоть до объявления войны, рассматривается сейчас исключительно с точки зрения его влияния на выборы.

«Это исчезновение, если только тайна не будет немедленно разгадана, может привести к чрезвычайно важным последствиям ввиду предстоящих президентских выборов. Предполагается, что президент Пол Роудбуш начнет свою предвыборную кампанию через одиннадцать дней выступлением в Чикаго по случаю Дня Труда. Губернатор Иллинойса Стэнли Уолкотт, его будущий соперник, выдвинутый на Гудзонской конференции, начнет свою кампанию в тот же день речью в Детройте.

Грир сблизился с президентом Роудбушем, еще когда тот был сенатором. Он был его советником в период успешной избирательной борьбы Роудбуша за пост президента, помогал ему в переформировании правительства, был талантливым пропагандистом политики новой администрации и постоянно помогал президенту своими советами в области законодательства и политики. Неудивительно, что Грир — желанный гость в Белом доме и в зимней резиденции президента на острове Каптива на западном побережье Флориды».

Сенатор от Небраски Оуэн Моффат, главный стратег губернатора Уолкотта в его избирательной кампании, дочитал эту длинную статью, сидя в сенате. Отложив газету, он повернулся к соседу справа.

— Что вы скажете об этой истории с Гриром? — спросил он.

— Сплошная загадка! — ответил сосед. — Такое впечатление, что он подготовил все это заранее. Не правда ли?

— Вот именно, — подтвердил Моффат. Он нагнулся поближе и прошептал: — Близкий друг президента Соединенных Штатов не исчезает просто так накануне предвыборной кампании. Разве что он попал в очень, очень скверную историю…

3

Я просмотрел свои заметки в квадратном разлинованном бюваре. Их было более дюжины, и все начинались с большой буквы «Г». Подходил к концу один из самых изнурительных дней за весь месяц, и я с вожделением поглядывал на то место стола, где обычно лежала пачка сигарет. Правда, две недели назад я поклялся бросить курить, но сейчас искушение было слишком велико.

— Кончай, Джилл, — сказал я. — И давай всех их сюда.

Как обычно, стол Джилл напротив моего выглядел так, словно по нему прошелся смерч. Как обычно, она что-то шептала в телефонную трубку. Длинные волосы падали ей на плечи, одной рукой она прикрывала трубку, а другой делала мне умоляющие жесты. Три лампочки одновременно мигали перед ней на пульте — отчаянные вызовы охотников за новостями.

Она откинула волосы назад, но они снова свалились на трубку, и я опять подумал, что, собственно, меня так привлекает в ней? Она была непостижимым, взбалмошным существом, но при всей своей безалаберности удивительно исполнительной секретаршей. Джилл всегда сбивала меня с толку, должно быть, тем, что одновременно пробуждала во мне и страсть и нежность.

Она закончила свой еле слышный разговор, пересекла комнату, поправила мою настольную табличку, где было напечатано только имя: «Каллиган», и целомудренно поцеловала меня в лоб. Я с грустью подумал, что недостаточно стар, чтобы быть ее отцом, и недостаточно молод, чтобы стать ее мужем.

Волнующей походкой она приблизилась к двери и распахнула ее.

— Представители прессы, пожалуйста… — пригласила она своим волшебным детским голоском и сразу отпрянула, чтобы не быть смытой потоком журналистов.

Они ринулись к моему столу, как многоголовая волна, затем отхлынули к стенам. Наш официальный стенограф Генри зарычал, когда кто-то споткнулся о трехногую подставку для его машинки. Наградив растяпу злобным взглядом, он повернулся ко мне с профессиональным выражением внимательного равнодушия. Вместо обычных трех десятков завсегдатаев сегодня в пресс-центре Белого дома набилось более сотни мужчин и женщин, представителей газет, журналов, радио и телевидения. Причиной был, конечно, Грир.

— Никаких заявлений не будет, кроме одного, — сказал я. — Президент встретится со всеми, кто на сегодня внесен в список. (О свидании с Артуром Ингремом в четыре тридцать, разумеется, не было объявлено, и в списке он не фигурировал.) Поэтому сразу перейдем к вопросам.

— Вопрос может быть только один: что с Гриром? — выпалил Дэйв Полик, издатель еженедельника «Досье».

Он первым позвонил мне домой в семь утра. Полик был бы превосходным спарринг-партнером в боксе. Он был груб, дерзок и непреклонен, настоящая гора мяса с бычьей шеей, широченными плечами и ручищами профессионального бейсболиста. По своему положению Полик даже не числился в списке представителей прессы Белого дома, потому что не представлял какой-либо газеты, журнала, радиоредакции или телеграфного агентства. Он сам составлял и издавал свое «Досье» тиражом в 50000 экземпляров и специализировался на разоблачении столичных скандалов. Он был беспристрастен, как лакмусовая бумага, и неподкупен, как Иегова. Он раздражал меня, наверное, потому, что я боялся его, как и все вашингтонские чиновники. Но в то же время я уважал его за напористость и восхищался его профессиональным мастерством. Больше того, втайне я завидовал ему, потому что видел в Полике образец настоящего журналиста, каким сам хотел стать, но так и не стал.

— Об этом деле мы знаем не больше, чем знаете вы, Дэйв, — сказал я. — Президент следит за всеми сообщениями полиции. Мы знаем только, что Стивен Грир исчез, и все. Пока мы в тупике.

— Это можно процитировать дословно? — спросил кто-то из задних рядов.

— Нет, можете только передать своими словами, — ответил я. — Что можно будет цитировать дословно, я скажу.

— Ну, это уж слишком, Джин! — пожаловался другой голос.

— Не будем спорить о правилах игры, — сказал я. — Они введены три с половиной года назад и как будто себя оправдали.

— Президент говорил с миссис Грир?

— Да. Он выразил миссис Грир соболезнование и, разумеется, предложил любую помощь.

— Он намерен посетить дом Грира?

— Нет, но он пригласил миссис Грир вечером приехать сюда, если она сможет.

— Послушайте, Джин, можем ли мы дословно процитировать, как президент отнесся ко всему этому? В конце концов, вся страна ждет…

— Знаю, — сказал я и посмотрел в свои заметки. Несколько минут назад президент продиктовал заявления для печати, оставив мне заботу подобрать подходящие формулировки. — Можете дословно цитировать следующее. Диктую: «Президент Роудбуш глубоко озабочен. Стивен Грир — один из ближайших его друзей и один из самых верных, хотя и неофициальных советников. Поэтому он лично заинтересован в скорейшем прояснении ситуации».

— Это же общие слова, Джин! Разве он не был поражен?

Поражен? Вряд ли это слово правильно определяло реакцию Пола Роудбуша. Я помнил, как он стоял у застекленной балконной двери, глядя на розы в саду, и сосредоточенно хмурился, разговаривая со мной.

— Да, конечно, — ответил я. — Но, пожалуй, лучше было бы сказать «озабочен». Мы и в самом деле пока ничего не знаем.

— Президент полагает, что Грир жив?

Это вмешался Дэйв Полик.

— Разумеется, Дэйв! Во всяком случае, пока все факты это подтверждают. У вас есть отчет полиции. Они не обнаружили на территории «Неопалимой купины»… тела и никаких следов борьбы.

— Когда президент последний раз видел Грира?

— Во вторник вечером, — сказал я и отметил, как перья забегали по страницам блокнотов. Это было первым существенным фактом, о котором они узнали. — Грир приехал сюда после обеда поговорить.

— О чем?

— Этого я не знаю.

— А вы не можете узнать, мистер пресс-секретарь?

Это был репортер из балтиморской «Сан». Он всегда язвительно называл меня «мистер пресс-секретарь», словно я не заслужил этого титула.

— Конечно, — ответил я и сделал пометку в бюваре: «Последняя беседа. О чем?»

— Вы опасаетесь политических осложнений?

Я замялся. За три с лишком года этой убийственной работы мне ни разу не пришлось намеренно лгать, и я этим гордился. Случалось, моя информация потом оказывалась неточной, но это уже была вина системы. Я мог темнить, отмалчиваться, но никогда не лгал. Политическая обстановка и перевыборы — вот о чем я подумал в первую очередь после утреннего звонка Полика и об этом же не переставал думать во время разговора с президентом. Я предупредил его, что такого рода политические вопросы неизбежны. Роудбуш только улыбнулся и сказал: «Полагаюсь на вас».

— Я не рассматривал исчезновение Грира с этой точки зрения, — сказал я. — Надеюсь, это дело не будет иметь политических последствий. Человек исчез, его жена и дочь растеряны и встревожены.

— Вы думаете, и люди Уолкотта не рассматривают эту историю с политической точки зрения?

Ответ заключался в самом вопросе.

— Надеюсь, все это выяснится в ближайшее время, — сказал я.

— Есть сведения, что вчера вы встречались в конторе Грира со Стивеном Гриром и с Мигелем Лумисом. Что вы об этом скажете?

Вопрос удивил меня. Я знал, что Мигель в разговоре с репортерами упомянул о ленче с Гриром, но он не говорил им, что я тоже присутствовал. Кстати, именно я рано утром посоветовал миссис Грир поручить Мигелю все контакты с прессой, потому что Мигель был находчивым, толковым юношей и хорошо знал семью. Кроме того, я подумал, что жене и дочери Грира не помешает в доме помощь мужчины, когда на Бруксайд Драйв устремится толпа сверхнастырных газетчиков, не к месту соболезнующих друзей и любопытных зевак.

Подумав, я решил, что мне нечего скрывать.

— Да, — сказал я. — Вчера я виделся с Мигелем Лумисом и Стивеном Гриром в его юридической конторе.

В комнате все снова зашевелились. Это была вторая интересная новость.

— По какому поводу состоялась встреча?

— Главным образом по личному делу Мигеля Лумиса, — ответил я. — У него возникли затруднения, и он хотел посоветоваться с Гриром и со мной.

— Вы сказали «главным образом по личному делу». А не было оно каким-то образом официальным?

— Мы собрались по просьбе Мигеля. Полагаю, этого достаточно. Во всяком случае, наша беседа не имеет отношения к исчезновению Грира.

— Как выглядел Грир, Джин?

Я подумал секунду.

— В общем, как всегда, если не считать, что очень торопился. Он говорил, что завален работой. А так ничего особенного.

— И никаких намеков на то, что случилось несколько часов спустя?

— Ни малейшего! Утром я был удивлен не меньше вас, хотя миссис Грир и звонила мне поздно ночью, чтобы узнать, не задержался ли ее муж в Белом доме. Тогда я не придал этому звонку значения. А о том, как я реагировал сегодня, можете спросить Дэйва Полика. Он позвонил мне в семь утра.

Наступила пауза, затем Полик сказал:

— Джин, этот завтрак делает всю историю еще загадочнее. Вы и Лумис совещались о чем-то с Гриром в день исчезновения, но вы не хотите говорить, о чем именно. Почему?

— Дэйв, в этом нет ничего загадочного. Уверен, что Грир разговаривал вчера с десятками людей на самые разные темы.

Вопросы сыпались еще минут пять, и все это время Джилл стояла, прислонившись спиной к двери, как жрица-хранительница нашего пресс-очага. Недовольные, раздраженные голоса жужжали, как стая москитов. Обращались ли мы в ФБР? Нет, потому что не зафиксировано нарушения федеральных законов. Звонила ли миссис Роудбуш миссис Грир? Да. О чем президент советовался с Гриром в последнее время? О вопросах общей политики. Бывал ли Грир когда-нибудь у психиатра? Не знаю, но думаю, что вопрос неуместен. Что вы скажете о ботинках для гольфа, которые Грир не надел? Обычная история: я и сам не раз тренировался не переобуваясь. Были ли звонки в Белый дом? Да. По большей части идиотские. Однако секретная служба записала все и передала записи полиции. Что я думаю об этом исчезновении?

— Ему платят не за то, чтобы он думал, — бросил Полик.

— А эта шутка означает, что вам больше не о чем спрашивать, — сказал я. — Благодарю вас, Дэйв.

— Это мы благодарим вас, мистер Каллиган.

Джилл с прелестной улыбкой открыла дверь. Все стадо ринулось в коридор. Среди этой толчеи Джилл с ее розовыми губами и бледной кожей казалась фарфорово-хрупкой. Она закрыла дверь и повернулась ко мне.

— Я уже говорила сегодня, что люблю тебя?

— Ну, совсем как моя младшая сестренка! (И почему только она работает в моем бюро?) И вообще сейчас для таких разговоров не время.

— Значит, поговорим об этом вечером. У Баттер сегодня свидание. Согласен?

— Согласен.

Я смотрел, как она усаживается в свое вращающееся кресло лицом к телефону. Замигала первая лампочка. «Пресса», — проговорила она. Голос ее еле пробивался из-под водопада золотистых волос. «Ей здесь совсем не место, — подумал я. — Нечего ей здесь делать».

Зуммер моего зеленого телефона, связанного прямой линией с кабинетом президента, настойчиво, басисто зажужжал. Когда я снял трубку, раздался голос Грейс Лаллей:

— Артур Ингрем ждет. Президент сказал, что хотел бы видеть вас, если вы уже отделались от журналистов.

Я повернулся к Джилл.

— Буду у президента. На все звонки, связанные с Гриром, отвечай официальным заявлением. Договорились?

Артур Ингрем уже сидел в овальном кабинете, когда я вошел. Он кивнул, как мне показалось, довольно сухо. Директор ЦРУ не любил, когда люди вроде меня присутствовали на совещаниях, где обсуждались дела разведывательного управления. Я был наполовину своим, так как работал у президента, а в то же время наполовину чужим из-за моих связей с прессой. И хотя моя благонадежность не вызывала сомнений, Ингрем считал меня опасным, не то что он меня боялся, просто я был ему неприятен. Он сидел, напряженно выпрямившись, возле президентского стола. Разведчик № 1 был, как всегда, безукоризнен: на брюках острые складки, туфли начищены до блеска. Ингрем держал в руках очки без оправы так, что большие и указательные пальцы обхватывали их симметричными ромбами. Узкое загорелое лицо было уверенным и строгим, словно он сидел у себя в ЦРУ, а мы с президентом явились к нему с докладом. Ингрем был осторожный, ловкий и холодный человек, хотя и умел прятать свою холодность под маской добродушия. Он подозревал всех и вся то ли от природной недоверчивости, то ли по профессиональной привычке. Короче, он был прямой противоположностью искреннему, великодушному и горячему Роудбушу. Вероятно, поэтому в присутствии Ингрема я всегда держался настороже.

Президент сидел, откинувшись на спинку кресла, скрестив большие руки на животе. Очки его были подняты надо лбом и блестели в седой шевелюре. Он улыбнулся мне, но улыбка сразу погасла. Я почувствовал напряженность обстановки.

— Садитесь, Джин, — сказал президент. — Я только что говорил Артуру, что хотел бы обсудить работу управления. Меня интересуют связи ЦРУ с учеными. Прошу вас обрисовать эту проблему, как вы сделали это вчера.

— Слушаюсь, сэр, — сказал я. — Вчера после полудня я и Мигель Лумис, сын председателя корпорации «Учебных микрофильмов», встретились со Стивом и…

— Стив? — переспросил Ингрем. Тонкие брови его поднялись.

— Стивен Грир.

— О! — протянул Ингрем.

Он ухитрился вложить в свое восклицание некий осуждающий смысл, словно человек, исчезнувший этой ночью, не заслуживал внимания. Я удивился: мне показалось, что как раз перед моим приходом Ингрем с сочувствием расспрашивал президента о Грире. Во всяком случае, имя-то его он вряд ли мог забыть.

Я точно передал рассказ и специально для Ингрема добавил несколько слов о политическом весе отца Мигеля Барни Лумиса. Последнее, вероятно, было излишним, потому что Ингрем следил за всеми политическими комбинациями не менее внимательно, чем мы в Белом доме.

Когда я закончил, Ингрем отвел от меня взгляд и вопросительно посмотрел в глаза президента. Роудбуш небрежно раскачивался в кресле. Ингрем сидел, напряженно выпрямившись.

— Итак, что вы скажете об этом, Артур? — любезно спросил президент.

— За исключением второстепенных деталей, — сказал Ингрем, — все пока что соответствует действительности. Прошлой осенью мы начали привлекать молодых ученых-атомников к участию в нашей работе и используем «Поощрительный фонд» для их финансирования.

— Понимаю, — сказал президент. — Наверное, эта операция получила у вас в управлении кодовое название?

— Да, — ответил Ингрем и слегка покраснел. — Операция «Мухоловка».

Мне было понятно его смущение. И ЦРУ и Пентагон обладали особым даром придумывать для своих секретных операций самые игривые названия. Чем непригляднее цель, тем невиннее этикетка. Ей-богу, трудно было представить хохлатую мухоловку, распевающую на березе свою весеннюю песенку, в то время как молодые физики собираются под сенью ветвей и вступают в заговор с разведкой.

— А почему меня об этом не информировали? — спросил президент.

— Потому что мы обо всем четко договорились на первом же совещании после вашего избрания, — живо ответил Ингрем. — Я храню памятную записку о нашем разговоре у себя в столе как руководящее указание. Вы сказали, чтобы мы обращались к вам Только по общеполитическим вопросам, в случае когда наши операции могут иметь далеко идущие последствия, и что вы не можете и не хотите вникать в мелочи повседневной работы управления.

— Артур, вы действительно считаете махинации с молодыми учеными-атомниками мелочью вашей повседневной работы? — спросил президент негромко, и тон его выразил скорее любопытство, чем неприязнь.

— Пожалуй, да, только я бы не стал употреблять слово «махинации», господин президент, — ответил Ингрем. — Мы помогаем деньгами студентам-выпускникам, которые со временем пополнят наш национальный резерв ученых. Взамен мы получаем, или, точнее, начинаем получать, некоторую ценную информацию о ядерных исследованиях за границей.

— Я не помню, чтобы об этом когда-либо говорилось на совете по безопасности, — заметил президент.

— Совершенно верно, сэр. Я полагал, что наше соглашение распространяется также на совет по безопасности.

— Эта операция… гм… «Мухоловка» касается только молодых людей, или вы пытались вовлечь в нее и ученых-атомников постарше? — спросил президент.

— До сих пор мы обращались только к молодежи, — ответил Ингрем, — к тем, кто работает над дипломами и диссертациями. Разумеется, мы надеемся, что они будут сотрудничать с нами на протяжении всей своей научной карьеры. Однако мы предпочитаем не обращаться к физикам, химикам или инженерам старшего поколения. Это было бы неразумно. В большинстве случаев они ведут себя… как бы это сказать?.. слишком неуступчиво.

— Вы подумали о последствиях, если все это выплывет наружу? — спросил Роудбуш. — За границей ЦРУ не очень-то любят, насколько я понимаю.

— Разумеется, господин президент. — Ингрем обычно не лез в карман за словом. — Лишь очень немногие из наших новых помощников знают о связи «Поощрительного фонда» с управлением, а те, кто об этом догадывается, как правило, ставят национальные интересы выше своего научного честолюбия. Лумис первый из этих молодых людей, кто враждебно отнесся к столь важному мероприятию.

— Кто этот мистер Риммель, который возглавляет ваш «Поощрительный фонд»? Я знаю одного Мори Риммеля, члена клуба «Неопалимая купина», того, что искал Стива прошлой ночью. Это он самый?

— Да, сэр. — Ингрем явно не собирался вдаваться в подробности, но, подняв глаза, увидел, что президент ждет более полного ответа. — Некоторые бизнесмены, как вы знаете, сотрудничают с нами, одни безвозмездно, другие за деньги. Риммель имеет твердую ставку.

— И большую?

— Я не помню сейчас точную цифру, но полагаю, что примерно четырнадцать-пятнадцать тысяч в год.

— Пятнадцать тысяч за управление несуществующим фондом? — удивился президент. — Мне кажется, это более чем достаточно, мягко выражаясь.

— Ему приходится отвечать на все вопросы, связанные с фондом, — проговорил Ингрем. Он посмотрел на свои очки, словно примеряясь к ним. — Это требует известной сообразительности и опыта.

— Понятно.

Наступила пауза. Мне пришло в голову, что Ингрема вполне устраивало, что среди членов «Неопалимой купины» вращается платный агент ЦРУ. Это пахло уже чистейшим маккиавелизмом, и я мысленно отмахнулся от такого подозрения.

Поэтому следующее замечание президента удивило меня.

— Полагаю, что никто из приятелей Риммеля, членов «Неопалимой купины», не подозревает о его связях с вашим управлением? — сказал он.

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил Ингрем. — Как вам известно, первое правило разведки: не раскрывать имен наших сотрудников и… наших консультантов.

— Я ведь тоже член этого клуба, вы, наверное, знаете, — сухо сказал президент. И, помолчав, добавил: — Честно говоря, меня настораживало в Риммеле только одно: откуда у него деньги? Не похоже было, чтобы он зарабатывал столько как лоббист от стальной промышленности.

Снова наступила тишина, на сей раз тяжелая, как перед грозой. Средний американский избиратель, подумал я, никогда бы в такое не поверил: президент Соединенных Штатов признается шефу своей разведки, что не знал о связях с ЦРУ одного из членов своего закрытого клуба. Ингрем нервно играл очками — первый признак неуверенности. Однако он воздержался от ответа. Президент сцепил пальцы на затылке и уставился в потолок.

— Артур, — сказал он, — речь идет не только о расходах управления, то есть не о том, какую информацию получаете вы за каждый истраченный доллар. Гораздо важнее моральная сторона вопроса.

— Что вы имеете в виду, господин президент?

— Я имею в виду, что вы тайком пытаетесь сделать из молодых американских ученых доносчиков, о чем их коллеги даже не подозревают. Этого не должно быть. Наука гордится тем, что всем открывает доступ к знаниям независимо от их источника. Ученые должны вместе искать, делиться находками и обмениваться информацией в атмосфере взаимного доверия. Но вот появляетесь вы и превращаете молодых людей в секретных агентов, задача которых — шпионить за учеными, нашими и зарубежными. По-моему, это этический вопрос первостепенной важности.

— Я не согласен с вами, господин президент. Эта операция почти ничем не отличается от множества других, успешно доведенных нами до конца.

— Так ли это? — президент изучающе посмотрел на Ингрема, затем повернулся ко мне: — Повторите, Джин, как об этом сказал вчера Майк Лумис?

— Он сказал, что американские физики «запятнаны и развращены» связью с ЦРУ. Он утверждает, что его приятели подкуплены, чтобы доносить на своих коллег.

Ингрем метнул в меня злобный взгляд. Мое участие в разговоре явно его раздражало.

— Не слишком ли много эмоций? — сказал он. — Современные молодые люди, за исключением, может быть, крайне левых, вряд ли спутают такие понятия, как «подкуп», «донос» и прочее, со служением родине… Конечно, этот случай особый: юноша наполовину мексиканец и, вероятно, испытывает врожденную антипатию к Соединенным Штатам.

— Полно, полно, Артур! — президент усмехнулся. — Я незнаком с молодым человеком, зато прекрасно знаю его отца. Мигель Лумис здесь родился и здесь воспитан. Он настоящий американец, владеющий двумя языками только потому, что его мать — мексиканка.

— Я только хотел сказать, что и это не исключено, — холодно сказал Ингрем. — Возможно, я к нему несправедлив.

— Но разве в этом дело, Артур? — спросил Роудбуш. — Если бы никакого Мигеля Лумиса вообще не было и я узнал бы стороной об этой вашей авантюре, все равно она показалась бы мне весьма сомнительной.

— Мне жаль, что наши взгляды расходятся, господин президент, — сказал Ингрем.

Президент вздохнул, и я понял, что пропасть между этими двумя людьми возникла уже давно.

— Артур, — сказал Роудбуш, — я не понимаю, почему мне не сообщили об этой важной операций.

— Наверное, потому, что я не придавал ей такого большого значения, господин президент. — В голосе Ингрема прозвучала виноватая нотка. — От общего бюджета в полмиллиарда долларов какие-нибудь триста-четыреста тысяч составляют небольшой процент. Уверяю вас, сэр, никто не намеревался скрывать от вас эти сведения. Возможно, будет лучше для всех, если я впредь буду подробнее информировать вас обо всех второстепенных операциях управления.

Ингрем подчеркнул слово «второстепенные».

— Да, я тоже так думаю, — сказал президент.

Снова наступило молчание, еще более напряженное. Роудбуш встал, засунул руки в карманы пиджака и подошел к застекленной балконной двери. Некоторое время он созерцал спину секретного агента, дежурившего на парковой аллее. Затем повернулся к нам и снова заговорил:

— Артур, почему нельзя получать информацию, которую вы добываете у молодых ученых, обычными путями, через посольства или через ваших сотрудников?

— Потому что, я уверен, обычным путем мы не добьемся тех же результатов, — ответил Ингрем. — Господин президент, до последнего времени мы располагали весьма скудными источниками информации о ядерном вооружении за границей. У нас есть, разумеется, несколько агентов в иностранных атомных центрах, но это единицы. Кроме того, некоторые известные ученые — опять же, к сожалению, весьма немногие, — добровольно делились с нами информацией после заграничных поездок или международных конференций.

Ингрем заговорил профессионально-доверительным тоном. Теперь он был в своей стихии.

— Но в будущем я рассчитывал главным образом на операцию «Мухоловка».

Я старался сохранить серьезное лицо, но каждый раз, слыша это название, едва удерживался от смеха. Сам образ был нелеп — звонкоголосые мухоловки в рядах безмолвных шпионов! И какой только мудрец из ЦРУ ухитрился придумать для этой грязной миссии такую праздничную упаковку!

— Я предвижу день, — продолжал Ингрем, — когда важнейшая информация начнет непрерывно поступать к нам от сотен опытных агентов-специалистов, достигших высших постов в своих областях. Нельзя забывать, господин президент, что сегодня многие выдающиеся американские ученые ставят науку выше преданности Соединенным Штатам. Они считают мир науки своего рода содружеством без всяких границ, в котором любая информация якобы должна циркулировать совершенно свободно, как товар на мировом рынке без таможенных барьеров. У нас есть сведения о неосторожных связях американских ученых с коммунистами, связях, которые могут нанести ущерб нашей безопасности. Честно говоря, многие ученые вообще не доверяют правительствам, в том числе и своему. И сотни из них до сих пор не избавились от комплекса вины, потому что участвовали в создании атомной бомбы. Я могу их понять, но идеи их не вызывают у меня сочувствия.

Ингрем на секунду умолк, расправил плечи и продолжал:

— Короче говоря, господин президент, я стараюсь воспитать новое поколение ученых, для которых верность Соединенным Штатам Америки была бы превыше всего. Для этого и задумана операция «Мухоловка». Я полагаю, она сторицей окупит затраченные деньги, энергию и время.

Президент слушал его, стоя у балконной двери. Когда Ингрем кончил, он вернулся к столу.

— Пользуясь вашим выражением, Артур, — сказал он, — я могу вас понять, но ваша идея не вызывает у меня сочувствия. Возможно, с точки зрения холодного расчета разведки ваша операция «Мухоловка» имеет смысл. Но я обязан рассматривать ее с более широкой точки зрения, учитывая всю сложность наших отношений с окружающим миром. И то, что я вижу, мне не по душе.

Он взглянул в глаза Ингрему.

— Скажите откровенно, Артур, если мы прекратим эту операцию, ЦРУ сядет в лужу?

— В лужу? — Ингрем вспыхнул, даже несмотря на свой загар. — О нет! Просто мы останемся без важного козыря и…

— Я вот о чем все время думаю, — прервал его Роудбуш. — Представьте, Артур, что у меня есть сын, молодой физик, и ваши люди связались с ним. Что скажет мне сын, когда узнает, что ЦРУ проникло в ряды его коллег? И еще, поверит ли он мне, если я скажу, что ничего не знал об этой операции?.. Артур, это дело дурно пахнет, и мне оно не нравится. Совсем не нравится. Молодые ученые живут в бесконечном мире открытий, стремятся познать сущность материи, истинную природу вселенной. Они должны быть совершенно свободны в своих поисках и выводах. Если же они превратятся в наемный отряд защитников старых людей и старых идей — я подразумеваю себя, и вас, и все наше поколение, — их деятельность превратится в постыдный фарс. — Президент откинулся на спинку кресла. — Полагаю, на месте Мигеля Лумиса я был бы так же встревожен и возмущен.

— Насколько я понял, вы предлагаете свернуть операцию «Мухоловка», — спокойно констатировал Ингрем.

— Совершенно верно. — Президент улыбнулся. — К тому же Мигель Лумис не оставил нам выбора. Если субсидии ЦРУ не прекратятся, он намерен выступить с публичным разоблачением.

— Я бы с ним справился, — проворчал Ингрем, прозрачно намекая, что самому президенту Роудбушу Мигель, видно, не по зубам. — Я подчиняюсь вашему желанию, сэр, хотя и не согласен с вами. «Поощрительный фонд» больше не будет финансировать молодых ученых.

Ингрем сидел все так же прямо, и пальцы его все так же обрамляли очки симметричными ромбами.

— Прекрасно! — сказал президент. — Я ценю вашу готовность пойти нам навстречу, Артур.

Разговор был окончен. Ингрем почувствовал это, встал, спрятал так и не пригодившиеся очки в кожаный футляр и сунул в нагрудный карман.

— Неприятная эта история со Стивеном Гриром, — сказал он. — Я знаю, вас это потрясло, господин президент.

Слова его удивили прежде всего меня. Было совершенно непонятно, почему Ингрем не заговорил о Грире сразу же по приходе.

— Меня беспокоит Сью Грир, — сказал Роудбуш. — Правда, пока она держится. Поразительная история. Полиция до сих пор не напала на след.

— Если наше управление может быть чем-нибудь полезно, сразу звоните мне, — предложил Ингрем.

— Спасибо, Артур. Пожалуй, сейчас лучше оставить это дело полиции.

Роудбуш проводил Ингрема до двери, кивнув мне, чтобы я задержался. Он вернулся и сел на угол стола рядом с золотым осликом, подставкой для авторучек. Первые его слова захватили меня врасплох.

— Джин, — сказал он, — мне кажется, вы собираетесь когда-нибудь написать книгу обо мне и моем правительстве. Так сказать, изложить свой взгляд.

— Я об этом подумывал, господин президент. У меня пока нет определенных планов, но…

Он остановил меня.

— Надеюсь, вы это сделаете. Лучше вас никто не сможет. Вы здесь как рыба в воде и в то же время можете взглянуть на наши дела с высоты птичьего полета: такое положение должно придать вашим оценкам достаточную объективность. Я лично не выношу плаксивых мемуаров, которые следуют за гробом покойного, как наемные плакальщицы. Джон Кеннеди однажды сказал, что такого понятия, как история, вообще не существует. Я с ним согласен, если только правильно его понял. Но вы можете подойти близко к истине.

Я облегченно ухмыльнулся.

— Не очень-то я подхожу на роль официального историка.

— И хорошо. Надеюсь, вы делаете заметки? Об этой махинации Ингрема обязательно напишите. Боюсь, нам еще придется с ним повозиться. Ну кто бы, например, мог подумать, что глава ЦРУ что-то скрывает от своего президента?.. Или прячет тайного агента в его раздевалке?

Мы уставились друг на друга. Роудбуш улыбнулся, и мы оба расхохотались. Нет, этот человек не похож на других, подумал я. Мне представилось, как бы разбушевался на его месте Дуайт Эйзенхауэр или Линдон Джонсон. Но, слава богу, Роудбуш обладал чувством юмора. Когда мы отсмеялись, он снова стал серьезен.

— Джин, можете вы объяснить, почему, во имя чего Ингрем старается превратить наших студентов-физиков в агентов ЦРУ?

— Наверное, видит в этом какой-то смысл, — ответил я. — Для меня лично это сплошная бессмыслица. Откровенно говоря, господин президент, в своей книге я бы назвал эту операцию «Поощрение — Мухоловка» нелепой и циничной.

Президент кивнул.

— Я полностью согласен с молодым Лумисом. Мне эта «Мухоловка» отвратительна. Такого рода операции подрывают веру в наши собственные принципы. Они развращают и портят людей, и тот, кто задумывает подобное, вряд ли высоко ценит наше свободное общество. — Он передернул плечами. — А этот любезный Ингрем… провалиться ему! Как вспомню, что он тут говорил, у меня давление сразу подскакивает.

— По вашему виду этого не скажешь.

Он покачал головой.

— Нет, на Ингрема злиться бессмысленно. Мы уже с ним сталкивались на этой почве. Что останется от нашей гласности, от нашей демократии, если каждый будет озираться, не стоит ли у него за спиной тайный агент правительства? Кто сохранит к нам доверие и уважение, если наши молодые ученые отправятся за границу с секретными заданиями?

Он слез с угла стола и пошел к своему креслу, опустив голову, словно рассматривая рисунок ковра.

— ЦРУ отбилось от рук, — продолжал Роудбуш. — Подачки интеллигентам и профсоюзным лидерам, подкуп исследователей в университетах, заговоры и перевороты, вооруженное вмешательство в чужие дела, — чем только они не занимаются! Обо всем этом и речи не шло, когда создавалось разведуправление. Его задачей был сбор интересующих нас сведений за границей, и больше ничего… Конечно, и я виноват… Ими давно следовало заняться. Но у меня всегда такая куча важнейших дел, которые нужно решать немедленно.

Он взглянул на меня, словно я мог отпустить ему этот грех. Потом криво усмехнулся.

— И конечно, нельзя забывать, что Ингрема поддерживают в сенате и в прессе. Эту птичку не так легко загнать в клетку… Сейчас нам нужна убедительная, чистая победа на ноябрьских выборах с подавляющим большинством голосов. А там посмотрим. — Он умолк на минуту. — Проследите за этим делом, Джин. Не спускайте с ЦРУ глаз. Запишите все, что я говорил. Когда-нибудь, когда придет время, страна должна узнать обо всем, что произошло.

Он подровнял стопку писем и отложил на край стола в знак того, что с этим вопросом покончено.

— Вернемся к Стиву. О чем спрашивали газетчики?

Я коротко рассказал о пресс-конференции, но, пока говорил, меня не оставляла мысль: смог ли бы я спокойно рассуждать о делах ЦРУ, отложив напоследок вопрос о том, как реагирует печать на исчезновение моего близкого друга? Правда, мы говорили о деле, касающемся сына влиятельного политического союзника. По-видимому, сообразил я, любой президент должен думать и принимать решения о делах в соответствии со степенью их важности, по порядку. И не обязательно начинать с тех, которые его больше всего волнуют.

В дверь постучали. Подтянутая седая секретарша президента Грейс Лаллей заглянула в комнату.

— Я думаю, вы захотите ответить сами, господин президент, — сказала она. — Звонит начальник полиции Уилсон насчет мистера Грира.

Президент взял трубку. Разговор был коротким. Закончив его, президент сказал:

— Десятилетний мальчик, который живет на Вердетт-роуд, говорит, что видел вчера около восьми вечера, как в машину возле ограды «Неопалимой купины» подсаживали какого-то человека. Мальчик не уверен, садился он в машину по собственной воле или по принуждению. Ему кажется, что всего в машине было трое. Место, где это произошло, недалеко от четвертой площадки.

— Четвертая площадка — это та, где нашли сумку Стива?

Президент кивнул.

— Наверное, теперь этим займется ФБР, — сказал я.

Роудбуш быстро взглянул на меня. По-видимому, он не сразу осознал значение свидетельства мальчишки.

— Вы думаете, это похищение? — Роудбуш нахмурился. — Что ж, возможно. Пожалуй, стоит связаться с Десковичем.

Я встал.

— Если ФБР вступит в игру, пожалуйста, сообщите мне. Такую новость я все равно не смогу скрыть от моих ребят.

— Разумеется, — согласился он. — Я позвоню вам через несколько минут.

— Да, вот еще что! — сказал я, вспомнив свое обещание на пресс-конференции. — Меня спросили, о чем вы говорили с Гриром во время последней встречи во вторник. Что мне ответить прессе?

Роудбуш задумался, сдвинув брови.

— Мы засиделись допоздна, было уже за полночь… — начал он неуверенно. — Нет, Джин, сообщить не о чем. Разговор шел обо всем понемногу: о политике, о личных делах.

— Меня непременно спросят, не заметили ли вы каких-нибудь признаков, хотя бы намека… что Стив был чем-то встревожен?

Президент снова задумался.

— Нет, он был совершенно спокоен. Как всегда, полон разных планов и сарказма. Все тот же старина Стив!.. Можете сказать об этом, если хотите.

— Благодарю.

Когда я вернулся в свой кабинет, Джилл протянула мне желтую полоску телетайпной ленты ЮПИ[9]:

«ЮПИ—184. (Грир — Финансы)

Загадочное исчезновение Стивена Б. Грира, близкого друга президента Роудбуша, вызвало резкое падение акций на нью-йоркской бирже. Понижение курса за последние два часа достигло максимума и приостановилось только в связи с закрытием биржи.

На нью-йоркской бирже стоимость акций в среднем упала на 1 доллар 37 центов — самое большое понижение со времен забастовки на авиалиниях в прошлом году. Акции Доу-Джонс котировались перед закрытием намного ниже.

Операции на Американской бирже и в ее отделениях по всей стране показали: количество проданных акций удвоилось. На западном побережье, где биржа была еще открыта, стоимость предлагаемых акций понизилась особенно резко.

Массовую продажу акций и падение курса биржевые маклеры приписывают «тревожным сведениям из Вашингтона о деле Грира». Однако большинство из них предсказывают стабилизацию курса в понедельник, поскольку экономика страны на подъеме и биржевики будут играть на повышение».

— Хорошенькое дело! — сказал я, мысленно ругая себя за то, что упустил из виду возможную реакцию биржи. Следовало хотя бы спросить президента, стоит ли касаться на пресс-конференции этой темы.

Обещанный звонок от президента раздался только через час. Положив трубку, я повернулся к машинке, отбарабанил двумя пальцами текст и попросил Джилл снова впустить газетную братию. На сей раз она вышла в вестибюль западного крыла.

— Мистер Каллиган просит вас!

Голос ее мелодично разнесся над рядами кожаных кресел. Казалось, она объявляет коронный номер программы.

Лишь слегка поредевшая толпа журналистов ворвалась в помещение, заполнив мой кабинет и часть приемной.

— Всех прошу войти! — приказала Джилл со своего поста у двери.

Дэйв Полик встал напротив моего стола.

— На бирже «грировская распродажа», — сказал он.

— Знаю, — ответил я. — О положении на Уолл-стрит комментариев не будет. Я прочту вам только следующее. Записывайте за мной.

«Президент Роудбуш поручил Федеральному бюро расследований принять участие в поисках Стивена Б. Грира. Президент отдал этот приказ после того, как получил от начальника столичной полиции Тэда Уилсона сообщение о том, что в четверг вечером на Бердетт-роуд близ «Неопалимой купины» были замечены двое мужчин, подсаживавших третьего в автомашину. Это произошло недалеко от площадки, где была найдена сумка с клюшками мистера Грира. Директор ФБР Питер Дескович выделил специальную группу агентов, которые будут вести расследование на основании федерального закона о киднэпинге. Это не означает, однако, что мы уверены, будто мистер Грир похищен. Но, поскольку такая возможность существует, она должна быть изучена. Президент призывает все силы охраны порядка к максимальному сотрудничеству с ФБР».

— Сколько выделено агентов, Джин?

— Пока не знаю. Наверное, достаточно.

— Кто возглавляет группу?

— Постараюсь сообщить вам завтра.

— Вы обещали узнать, о чем говорил президент с Гриром во вторник ночью. Удалось?

— Это была частная беседа, и я не знаю о чем, — ответил я. — Однако что касается поведения Грира, то президент сказал: Грир не был ни угнетен, ни встревожен. Он был в обычном добродушном настроении и, как всегда, высказывал интересные мысли. Одним словом, вел себя совершенно нормально.

— Ожидает ли президент сегодня вечером доклада от Уилсона?

— Да, если выяснится что-либо новое. То же самое и в отношении Десковича.

— Это все, Джин?

— Все, до половины десятого завтра утром. Если будут изменения, мы успеем предупредить всех по списку.

Джилл открыла дверь и прижалась к стене, пропуская возбужденную толпу газетчиков. На этот раз всего один человек задержался на миг, чтобы посоветовать ей постричься покороче. Обычно таких советов бывало куда больше.

Только Дэйв Полик все еще упрямо стоял у моего стола.

— Хочу предупредить, — сказал он, — отныне я занимаюсь только делом Грира. С вами я откровенен.

— Желаю удачи, — сказал я. — Если узнаете что-нибудь, не подходящее для печати, сообщите мне.

— Я уже многое знаю об одном ирландце и о девушке, которая у него работает, — сказал Полик. — Мог бы напечатать кое-что, но я этого не делаю, Из глубокого уважения к моим друзьям.

— Вы хотите сказать, из глубокого уважения к законам о печати? — Я изобразил на лице улыбку. — Ладно, специалист по Гриру, звоните мне в любое время. Только не позже часа ночи и не раньше семи сорока пяти утра.

— Я ничего не обещаю.

— И не надо обещать.

Он повернулся, собираясь уходить, но на полдороге обернулся и уставился на меня, качая головой.

— Я не понимаю вас, Джин. Вы ведете себя так, будто это всего лишь очередная банальная история. Думаю, вы тут не правы. Я думаю, что это самое крупное дело со дня моего появления в вашем крысином городе.

— Откровенно говоря, Дэйв, я не успел составить об этом собственного мнения.

— Ну-ну! — пробормотал он и вышел из кабинета, не поверив ни одному моему слову.

Но я сказал правду. И теперь, освободившись наконец от всех, кроме Джилл, снова склонившейся над телефоном, я повернулся в кресле к окну; солнце садилось, и тень от большого вяза уже наполовину закрывала газон. Стивен Грир исчез, растворился в ночи на поле для гольфа. Это было нелепо, невероятно. Я ворошил в памяти все, что знал о Грире, начиная с нашей первой встречи во время избирательной кампании и кончая последней, вчерашней, когда он так нервничал и без конца смотрел на часы. Я просидел так, наверно, с полчаса, пока не обнаружил с удивлением, что почти ничего не знаю ни о самом Грире, ни о его исчезновении. Впервые с тех пор, как я появился в Белом доме, важное государственное событие прошло мимо меня как в какой-то далекой туманной дали. У меня не было фактов, не было источников информации, не было даже предположений. Чувствовал я себя препогано.

— Джин, — нежно окликнула меня Джилл, — пора уходить. Скоро стемнеет.

Тень от большого вяза целиком покрывала газон, когда мы закрыли лавочку и отправились домой.

4

Стэнли Уолкотт поднял высокий бокал — джин со льдом и лимонным соком — и покачал, льдинки звякнули о стекло. Он сидел в широком кожаном кресле в кабинете своего губернаторского дома в Иллинойсе. Кондиционированный воздух был прохладен и мягок, но дышалось тяжело. Новая роль душила его как слишком тесный воротник.

С тех пор как его выдвинули на конференции в Хьюстоне кандидатом на пост президента и он стал противником Роудбуша, надеявшегося на переизбрание, все окружающие, даже старые друзья, относились к нему по-новому: с почтительной сдержанностью. Почтительность эта нелепа, думал он, чувствуя себя, как водопроводчик, которого прочат на должность инженера-сантехника. Потому что он был заранее обречен, он был «кандидат-жертва». Его шансы победить Роудбуша котировались от минимальных до нуля. Первые предвыборные опросы Галлапа и Гарриса в общем подтверждали это. В середине августа Галлап предсказывал ему 38 % голосов на ноябрьских выборах, анкеты Гарриса давали 36,7 %. Уолкотт не впал в отчаяние. Он этого ожидал. Он был готов до конца служить партии по мере своих сил. И гордился, что был реалистом.

Таким же реалистом считал себя и Мэтью Силкуорт, его главный распорядитель в предвыборной кампании, который сейчас сидел напротив него с бокалом виски с содовой. Силкуорт был приземистый толстяк с жесткими черными волосами и синеватыми тенями на щеках. Он провозглашал себя пессимистом, но это опровергала его бьющая через край энергия. Любой человек, находящийся в постоянном движении, бессознательный оптимист. Разум взывает к осторожности, а тело требует действий, действия же зачастую влияют на характер. Уолкотту нравилась жестокая откровенность Силкуорта. Но, вскрывая слабости их позиций, Мэтью в то же время напоминал кандидату, что предвыборную кампанию придется довести до конца.

— Я слушал в шесть часов последние известия, — сказал Уолкотт. — Мне кажется, здесь все же замешана женщина.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, губернатор, — возразил Силкуорт; при любых обстоятельствах он не терял привычной собранности и настороженности.

— Мэтью, в последний раз, перестань называть меня «губернатором». Мое имя Стэн. С-Т-Э-Н!

— Хорошо, Стэн, но первые сведения из Вашингтона не радуют. Этот Грир — холодный, настойчивый, преуспевающий делец. Если бы он завел роман, он был бы предельно осторожен. Еще бы — ему есть что терять! Имя его постоянно встречается в газетах рядом с именем Роудбуша, и это одно увеличивает его гонорары на триста-четыреста тысяч в год.

— Значит, ты думаешь, это киднэпинг? — спросил Уолкотт.

Силкуорт задумчиво покачал головой.

— Возможно, но мы пока ничего не знаем, кроме того, что рассказал мальчишка-фантазер, который что-то там увидел в полутьме. Если это киднэпинг, почему на земле возле ограды и на четвертой площадке не осталось следов борьбы? И потом только психопат решится похитить лучшего друга президента.

— У нас достаточно психопатов, Мэтью.

— Конечно, но, если это киднэпинг, все выяснится достаточно быстро, — сказал Силкуорт. — Людей похищают ради денег, ради сомнительной славы или из мести. В любом случае, захватив Грира, похитители должны вскоре сообщить о своих требованиях.

Силкуорт подумал немного, затем нагнулся вперед и потряс указательным пальцем перед лицом кандидата.

— А знаете, что, Стэн? Нам надо молить бога, чтобы это не было похищением. Потому что киднэпинг поможет Роудбушу. Похищенный Грир, мертвый или живой, вызовет сочувствие к его семье и его друзьям, в том числе и к боссу из Белого дома.

— Я не думал о политических последствиях, Мэтью.

Силкуорт бросил на губернатора недоверчивый взгляд. Неужели он это серьезно? Мэтью никогда не знал, чего ждать от этого человека, даже после стольких лет совместной работы. Эти великие политики так заботятся с судьбах человечества, что порой забывают о собственной выгоде.

— Неважно, что думаете вы или я, — сказал он. — Важно, что история с Гриром может спутать все карты в этой избирательной кампании и помочь нам. Задумайтесь на минуту, Стэн? С чего бы это один из столпов общества вдруг испарился? Может быть, он за границей? Если Грир удрал с женщиной, это политический шаг. На каждую домохозяйку, которая отшатнется от президента, потому что его друг не способен управлять своими инстинктами, найдется другой избиратель, который посочувствует Роудбушу. Все эти истории с женщинами еще никогда не вредили кандидатам. Вспомните!.. Но если человек исчез по другой причине? Предположим, что он… того! — Силкуорт выразительно покрутил пальцем у виска.

— Я бы не пожелал этого ни миссис Грир, ни Роудбушу, — пробормотал Уолкотт, поеживаясь.

— Однако любой намек на умственное расстройство Грира для нас плюс, — сказал Силкуорт. — Всякие психозы настораживают избирателей. Они начнут спрашивать, почему Роудбуш сам не заметил опасных симптомов и по каким это сверхважным делам он советовался с ненормальным юристом. — Он отхлебнул виски и закурил сигарету. — А может быть, Грир бежал от какой-нибудь финансовой катастрофы, которая грозила его разорить и повредить его другу президенту? Для нас это тоже крупный козырь. Газеты проглотят любую чушь. Роудбуш запутается в опровержениях, объяснениях и всяческих алиби. Он сядет в лужу и не выберется из нее до конца избирательной кампании.

— Ты порядочная скотина, Мэтью, — сказал Уолкотт.

— Я реалист, — возразил Силкуорт. — Настоящий, не то что вы, хотя вы и считаете себя реалистом… О, у нас есть масса вариантов! Скажем, Грир страдает временной потерей памяти. Или — он вел двойную жизнь, и это обнаружилось. Или — он коммунист и сбежал в Россию. — Силкуорт отхлебнул еще глоток. — Может быть, он заядлый шутник и решил одурачить всю страну. Может быть, он тайно связался с «Черными мусульманами», чтобы устроить вооруженный бунт. А может, он ненароком завернул к какому-нибудь приятелю и налакался там до полного обалдения. Черт побери, выбор у нас богатый!

— Разумеется, — усмехнулся Уолкотт. — Но вероятнее всего другое. У Грира стало плохо с сердцем, он выбрался на дорогу, и там его подобрали. Может, ограбили, а может, даже и убили.

— Допустимо, — согласился Силкуорт. — В таком случае дня через два все выплывет наружу. Но вряд ли это так. Вспомните уличные туфли, которые он не сменил для гольфа, сумку с клюшками, оставленную на виду, ключи в автомашине, чтобы кто-нибудь мог отогнать ее домой. Все говорит о том, что он заранее готовился исчезнуть.

— Да, это я упустил, — сказал Уолкотт. — Это ведь улики, не правда ли?

Силкуорт кивнул.

— Все доказывает, что он или был не в себе, или бежал из-за женщины. Или из-за денежных затруднений. Лично я считаю, что это связано с деньгами. Надо бы раздобыть список его клиентов… и узнать, что именно он для них делал.

Уолкотт улыбнулся.

— Принимаешь желаемое за действительное? По-моему, ты преувеличиваешь.

— Может, преувеличиваю. А может, и нет. — Силкуорт допил свое виски. — Посмотрите, что делается на бирже! Это может иметь серьезные последствия, очень серьезные. Это наша первая удача в предвыборной кампании, и, видит бог, она нам как нельзя более кстати!

— С этим кощунственным замечанием я согласен.

— Ладно, я бегу! — Силкуорт бросил сигарету и встал. — Придется позвонить кое-кому в Вашингтоне. За этим делом надо следить в оба.

Уолкотт поднялся и положил руку на плечо Силкуорта.

— Смотрите, Мэтью, от нас не должно исходить никаких дутых сенсаций. Пока нет фактов, нужна предельная осторожность.

На бритом лице Силкуорта мелькнула улыбка.

— Не беспокойтесь! Пока я только собираю сведения, чтобы подготовить почву.

Они пожали друг другу руки, Силкуорт ушел, а губернатор Уолкотт переключил телевизор на восьмичасовую программу новостей. Ему не терпелось услышать последние сообщения о Грире. Потому что, говоря по совести, он знал, что, если исчезновение Грира объяснится простым и естественным способом, ему, губернатору Уолкотту, конец. И, подумав об этом, он возблагодарил бога за то, что Мэтью не умеет читать его мысли.

Питер Дескович сидел в своем кабинете в новом здании ФБР на Пенсильвания-авеню. Комната была небольшой. Между столом и стеной слева едва оставалось место для развернутого американского флага. С другой стороны достаточно близко стоял книжный шкаф. На подоконнике за его правым плечом красовалась увеличенная печать ФБР — щит с весами правосудия под девизом: «Преданность, Отвага, Неподкупность». Дескович чувствовал бы себя потерянным в средневековых апартаментах старого здания, которое досталось его предшественнику от Эдгара Гувера. Пит Дескович любил уют, любил, чтобы книги были всегда под рукой, а посетители сидели прямо напротив.

Сейчас таким посетителем был агент особого назначения Клайд Мурхэд.

— Здесь собрано все, — сказал он, похлопывая по толстой папке у себя на коленях. — На Грира было заведено подробное досье три года назад.

Дескович полистал свою копию досье. Он был болезненно тучен и осмотрителен; врожденная осторожность не раз помогала ему обходить опасные бюрократические рифы. Он посвятил свою жизнь этой работе еще до того, как Роудбуш назначил его директором ФБР. У него не было нюха и зачастую не хватало воображения, но зато он не упускал ни малейших подробностей, и коллеги считали его самым настойчивым и дотошным следователем ФБР.

— Я просматривал это целый час, — сказал Дескович. — Но толку немного… Мы все проверили?

— Да, — ответил Мурхэд, могучий здоровяк, бывший защитник бейсбольной команды Висконсинского университета, бухгалтер и юрист. Хотя он сам подшучивал над своей работой и высмеивал других агентов, его ценили как знающего и надежного агента. — Все отделения поставлены на ноги, и я уже отобрал двадцать пять ребят для специального расследования.

Дескович откинулся на спинку кресла.

— Клайд, вы знаете, какое это щекотливое дело. Президентские выборы на носу, и люди Уолкотта землю роют, стараясь откопать хоть что-нибудь, что может повредить Роудбушу… Все это мне не нравится. Мы влипли в хорошенькую историю.

— Ясно, о чем вы думаете, — сказал Мурхэд. — В этих политических делах никогда не знаешь, где сядешь.

— Поэтому я требую особой осторожности. Первое: обо всем докладывать лично мне, а не по инстанциям.

— Вы хотите сказать, минуя Фреда?

Мурхэд был удивлен. Особо важные дела всегда проходили через помощника Десковича, который считался его правой рукой.

— Да, минуя. Я предупредил Фреда, и он меня понял. Я не люблю нарушать порядок, однако… — он пожал плечами, — чем меньше народа будет заниматься делом Грира, тем спокойнее будет президенту… Поэтому я хочу также, чтобы все предварительные сведения поступали непосредственно к вам. Никаких обменов докладами между агентами и никаких перепроверок.

— Но послушайте, Пит! — запротестовал Мурхэд. — Вы мне связываете руки. Мы всегда сопоставляли все донесения. Собственно говоря, я уже собирался назначить координатора для обобщения данных по мере их поступления. Это наш обычный метод.

— Знаю, — угрюмо сказал Дескович. — Мне самому не хотелось бы ничего менять, но это особый случай. Каждый агент должен докладывать лично вам. Вы и будете сами все координировать. И только вам дается право проверять их сведения.

— Но это займет в пять раз больше времени, — в голосе Мурхэда прозвучал упрек. — И это плохо отразится на моральном состоянии людей. Они почувствуют, что им не доверяют.

— Ничего не могу поделать. — Дескович был явно расстроен. — Вините во всем Белый дом. На этот раз я не волен решать. Впрочем, и раньше так было…

— Прекрасно! — С деланным энтузиазмом воскликнул Мурхэд, стараясь рассеять мрачное настроение шефа. — Как насчет того, чтобы раздобыть налоговую карту Грира? Я всегда предпочитаю начинать с основного — с женщин и денег. Я не могу влезть в личную жизнь Грира, но мне нужно знать все о его денежных делах.

— Гм, — хмыкнул Дескович и сделал пометку в блокноте. — Об этом надо сначала договориться с боссом. — Подумав немного, он сделал еще одну пометку. — Давайте назовем эту операцию «Аякс».

Мурхэд встал.

— Пожалуй, пора приниматься за дело, — сказал он и язвительно добавил: — Если мы хотим разделаться с этим «Аяксом» до рождества.

— Я не хочу вас связывать, — сказал Дескович, — но не забывайте: это очень щекотливое дело. Очень.

Мурхэд усмехнулся.

— Не забуду. А вы не забудьте причислить меня к лику святых, если я сотворю чудо.

Директор проводил молодого агента до двери.

— Я жду первых результатов завтра, святой Клайд.

Хилстраттер включил мягкий рассеянный свет. Совещание с Томлином и Де Лукой в обшитом деревянными панелями кабинете Хилстраттера затянулось. Отсутствовал только один из членов фирмы — Стивен Б. Грир.

— Итак, перед нами три проблемы, — сказал Хилстраттер. Он подошел к окну и выглянул наружу. Внизу, на маленькой треугольной площади, образованной скрещением Коннектикут-авеню, 18-й стрит и М-стрит, стояла статуя Лонгфелло. Уличные фонари только что Зажглись.

— ФБР должно получить доступ ко всей необходимой им документации в кабинете Стива, — сказал Де Лука. Его смуглое лицо почти не отличалось по цвету от темных дубовых панелей.

— За исключением картотеки, — поправил Хилстраттер. — У Стива хранятся все налоговые бумаги корпорации «Учебные микрофильмы». Достаточно одного взгляда на них, чтобы убедиться, что они недоплачивают подоходные налоги. Правительство тотчас прижмет Барни Лумиса. Это может погубить нашего клиента.

Де Лука покачал головой.

— ФБР так не действует, Билл. Если их агент обещает не обращать внимания на то, что не имеет прямого отношения к расследованию, он держит свое слово.

Де Лука, сам бывший агент ФБР, обычно имел решающее слово во всем, что касалось его прежней работы.

Хилстраттер, костлявый и долговязый, распахнул пошире воротник сорочки.

— Я верю вам, Де Лука, но агент с хорошей памятью, просмотрев эту картотеку, может держать нас в руках еще года два, не меньше.

— Что еще в его картотеке? — спросил Томлин. — Кто-нибудь знает?

Никто не ответил, и Хилстраттер потянулся к телефону.

— Я позвоню Элен, — сказал он.

Компаньоны ждали, пока он переговорит с секретаршей Грира.

— Посторонним нечего совать нос в его картотеку, — сказал он наконец, повесив трубку. — Элен говорит, что там нет никаких личных бумаг. Только документы фирмы. Кроме дел корпорации Лумиса, там еще бумаги Леннокс Кемикл и тот чертов контракт с ВВС. Еще раз повторяю: я категорически против того, чтобы кто-то рылся в картотеке.

— Хорошо, пусть будет так.

Де Лука сдался. В отсутствие Грира окончательные решения принимал Хилстраттер.

— Итак, картотеку мы исключили, — сказал Томлин. — А где его личные бумаги?

— Элен говорит, что почти все лежит в ящиках его стола, — ответил Хилстраттер. — Но кое-что он хранит в маленьком сейфе. Шифр знает только Грир и его дочь Гретхен.

— А что в этом сейфе? — спросил Де Лука. В нем сразу пробудилось любопытство бывшего агента.

— Его собственные деловые контракты и особые документы, — ответил Хилстраттер и, помолчав немного, смущенно добавил: — И деньги.

— Деньги? — удивленно повторил Де Лука. — Господи, и много?

Хилстраттер покачал головой.

— Элен не знает.

— Почему вас это так волнует, Де Лука? — спросил Томлин. — Что он, не может держать деньги в своем сейфе?

— Большая сумма наличными всегда вызывает у людей подозрения, — ответил Де Лука. — Особенно у такого кредитоспособного человека со счетом в банке, как Стив… Я никогда не знал, что он хранит деньги в своем служебном сейфе. А вы?

Оба покачали головами. Воцарилось неловкое молчание. Завеса медленно поднималась над человеком, которого они, казалось бы, прекрасно знали и вдруг — заскок, — или, может быть, порок?

— Не нравится мне это, — сказал Де Лука, главный специалист фирмы по рекламе и прессе. — Я так и вижу заголовок; «50 тысяч в служебном сейфе Грира!» Мы будем выглядеть как главари какой-то шайки.

Снова наступило молчание. Наконец Хилстраттер прервал его:

— Полагаю, решать должна Гретхен. Ни слова репортерам и полиции, но, если ФБР будет настаивать на вскрытии сейфа, пусть обращаются к ней. В конечном счете, кроме Стива, только она знает комбинацию.

— Все равно мне это не по душе, — проворчал Де Лука.

— И мне тоже, — сказал Томлин. — Но Билл прав. Пусть Гретхен сама разбирается с ФБР, это ее дело.

— Как быть с полицией? — спросил Хилстраттер. — Детектив, который разговаривал с нами сегодня, завтра захочет осмотреть кабинет Стива. Мне вовсе не улыбается, если обе команды — ФБР и полиция — приземлятся у нас в конторе.

— Однако не стоит ссориться с шефом полиции Уилсоном, — заметил Томлин.

— А почему бы вам не попросить шефа о личном одолжении, чтобы он предоставил осмотр кабинета Стива агентам ФБР? — обратился Де Лука к Хилстраттеру.

— Хорошая мысль, — сказал Хилстраттер. — Но, если он заупрямится, на нас насядут оба эскадрона, и ФБР и полиция, и тут уж ничего не поделаешь… Ладно, а как быть с прессой?

— Сегодня мне звонили раз тридцать, не меньше, — сказал Де Лука. — Телевизионщики уже собираются послать своих людей, чтобы заснять рабочие комнаты Стива.

— Ни в коем случае! — сказал Хилстраттер. — Здесь юридическая контора, а не телевизионная студия.

— Кое-кто из младших партнеров полагает, что это будет неплохой рекламой, — заметил Томлин.

— Такая реклама нам не нужна, — отрезал Хилстраттер. — О нашей фирме пишут во всех газетах и говорят по радио на всех волнах, одного этого уже более чем достаточно. Клиенты, с которыми мы имеем дело, могут встревожиться. По-моему, сюда нельзя допускать ни теле-, ни фоторепортеров. Здание снаружи, холл пусть снимают, тут мы бессильны. А здесь — нет. Договорились?

Оба компаньона кивнули.

— А теперь, — продолжал Хилстраттер, — относительно заявления для печати. От лица фирмы будет говорить Де Лука.

— Как быть с интервью? — спросил Де Лука. — Если эта история с Гриром затянется, газетчики постараются опросить здесь всех. А у нас, вместе с секретаршами, пятьдесят два человека.

— Мы обещали дать интервью и не можем теперь отказаться, — сказал Хилстраттер. — И никаких ограничений. Иначе они такое напридумывают!..

— Согласен, — сказал Томлин.

— Но все-таки предупредите завтра людей, Де Лука, — продолжал Хилстраттер, — чтобы они, разговаривая с репортерами или с кем бы то ни было, не распространялись о Грире. Скажите, что мы их вознаградим.

Он встал, потянулся и начал завязывать галстук. Де Лука и Томлин тоже собрались уходить.

— Что вы все-таки думаете о Стиве, Билл? — спросил Де Лука.

Хилстраттер ничего не ответил, пока не снял с вешалки плащ и не вдел свои длинные руки в рукава. Тогда он сказал:

— Честное слово, не понимаю, что с ним случилось. Мне казалось, я его знал как родного брата. А теперь — теперь я не понимаю ничего.

Томлин и Де Лука зашли к себе в кабинеты и вскоре встретились у лифта.

— Что вы об этом скажете? — спросил Де Лука.

— Я, как Билл, просто ничего не понимаю. По всем уликам, он заранее собирался исчезнуть. Но то, как он оставил дела здесь, говорит об обратном. Возьмите хотя бы календарь Стива. В нем помечены деловые свидания на сегодня и на всю неделю вперед, и все записано его рукой.

— Видел. Да, все это непонятно.

— Эти деньги в сейфе беспокоят меня, — сказал Билл. — А что, если у него там сто тысяч?

— Ну тогда газеты подымут такой шум, что чертям станет тошно. Тогда Гретхен останется только забрать свои деньги и поставить тысячу долларов за то, что в ноябре победит Уолкотт.

В тот вечер по всей стране во многих домах рассматривали переданные по телевидению и напечатанные на первых страницах всех газет фотографии Стивена Грира. Особой популярностью пользовался один снимок, потому что на нем исчезнувший юрист был изображен в наиболее подходящей к данному случаю обстановке. На этой фотографии Грир завершал свой удар на первом поле «Неопалимой купины». Клюшка № 1 была поднята над его левым плечом, и он улыбался, прослеживая взглядом длинный прямой полет мяча. Однако все игроки в гольф отметили, что поза у него неустойчивая. Видимо, сейчас он потеряет равновесие, предполагали они, и сразу перестанет улыбаться. Женщины, в свою очередь, обратили внимание на его высокий лоб с залысинами, решительный взгляд, немного чувственный рот и решили, что он симпатичный парень. Мужчины, не вдаваясь в подробности, пришли к выводу, что этому человеку можно верить.

В маленьком каменном доме провинциального стиля на Бэттл-роуд в Принстоне, штат Нью-Джерси, Дебора Киссич показывала фотографию своему мужу Феликсу. Золотые тени мягко стелились по газону, и большие дубы и сикоморы уже начали сливаться с ночным сумраком. Феликс Киссич в тот вечер работал дольше обычного в лаборатории и теперь с наслаждением потягивал эль, погрузившись в свое любимое кресло, огромное сооружение из простеганной кожи.

Дебора сложила вечернюю газету так, чтобы фотография Грира на три колонки оказалась посередине, подала ее мужу и встала за спинкой старого кресла.

— По-моему, это тот самый человек, который был у нас прошлой осенью, — сказала она.

Киссич поправил свои очки в стальной оправе и вгляделся в лицо веселого игрока в гольф.

— Я бы не сказал, что он особенно похож.

Он все еще говорил с заметным венгерским акцентом. За долгие годы, проведенные в Соединенных Штатах, он так и не смог от него избавиться.

— Нет, это не он. Посмотри, — он показал на снимок, — глаза совсем другие. У этого расставлены широко. А у нашего гостя глаза были посажены очень близко. И подбородок выдавался больше… Впрочем, они довольно похожи. Легко спутать.

— Я бы поклялась, что это тот самый человек, — сказала Дебора. Стоя за спиной мужа, она ласково пощекотала ему шею. — Как его звали? Ну, этого, что был здесь осенью?

— Кажется, Мартин… или Мортон, — ответил он. — В общем какой-то Мортон, насколько я помню. Память уже не та. Мистер как его бишь там Мортон из Национального научного фонда. И явился-то с какой чепухой! Правительство просто не ценит нашего времени.

Она нагнулась сзади и поцеловала его в щеку, уже изборожденную глубокими морщинами.

— Милый, — сказала она, — тебе опять надо заказывать новые очки. Если мистер Грир не мистер Мортон, значит, они близнецы.

— Сомневаюсь, — сказал он. — Ты видела его только мельком и сразу ушла в спальню. А я с ним толковал в гостиной допоздна. — Он снова показал пальцем на газету. — Глаза и подбородок совсем другие.

— Возможно, — согласилась она, но не очень уверенно. — Однако я знаю точно: когда я увидела его по телевизору, а потом в газете, я сразу поняла, что где-то видела этого человека.

— Наверняка и не раз, и тоже по телевизору, — сказал он. — Близкого друга президента, такого как Грир, должны часто показывать в новостях.

— Пожалуй, — кивнула она, — наверное, так оно и есть. Вот если бы увидеть его, я бы сказала наверняка. У каждого человека есть свои особенности, — порой даже собственный запах, — и это не забывается.

Он рассмеялся и вернул ей поцелуй.

— Да, это правда. Ты вот всегда чудесно пахнешь.

— Тшудесно! — передразнила она его. — Какое красивое слово!

Гретхен Грир помогла матери снять легкое летнее пальто и ободряюще похлопала по плечу. Всю обратную дорогу от Белого дома Сусанна Грир держалась, но, когда они доехали до оголенных вишен на Бруксайд Драйв и свернули к дому, слезы хлынули у нее из глаз. Гретхен пришлось подождать в машине, пока мать рылась дрожащими руками в сумочке, отыскивая платок.

— Ты просто великолепна, мама, — сказала она. — Я горжусь тобой.

— Я так рада, что ты здесь, Гретхен. Надеюсь, ты останешься еще на несколько дней.

— Останусь, пока нужна, — сказала Гретхен. — Сегодня днем я позвонила на работу и попросила дать мне отпуск. Все улажено. Они меня поняли.

— Хочешь кофе?

— Пожалуйста! И не забудь сливки.

Сусанна сварила кофе, и они обе устроились в гостиной, Сью на ковре, а Гретхен в кресле Стива, в том самом, где Сью провела в ожидании целую ночь. Ее утешало присутствие дочери. Гретхен была как бы женским юным вариантом Стива, высокая, широкоплечая, с такими же светло-каштановыми волосами, какие были когда-то у него, с такими же широко расставленными серыми глазами. Она была величественная и строгая. Без всяких причуд и фокусов, которые Стив выкидывал время от времени. И куда только все это делось при таинственном слиянии генов?

Сью радовалась, что на Бруксайд Драйв наконец все стихло. Репортеры держались прилично. Мигель Лумис с ними договорился. Он пообещал встретиться с ними завтра и сообщить обо всем, что произойдет за ночь, и к вечеру они разъехались. Юджин Каллиган был прав, посоветовав сделать Мигеля посредником между ними и прессой. Молодой человек интуитивно нашел правильный тон. Она бы не выдержала, если бы ей пришлось самой отвечать на этот град вопросов.

И президент был очень заботлив, предложив поставить вокруг дома охрану.

Дон Шихан, спокойный и уверенный начальник службы безопасности Белого дома, приехал сам, чтобы обо всем распорядиться. Сейчас она видела из окна высокую фигуру агента, расхаживавшего взад и вперед по аллее. Сью подозревала, что это не совсем соответствует букве закона, — ведь агенты секретной службы должны охранять только президента, вице-президента и их высокопоставленных гостей, не так ли? Но, когда Роудбуш предложил свою помощь, она с радостью согласилась.

— Что, президент теперь всегда такой? — спросила Гретхен. — Я не видела его больше двух лет.

— Что значит «такой», милая? Он так добр ко мне!

— О, не знаю. Он какой-то отчужденный, что ли. Все время, когда он пытался утешить нас, особенно тебя, мне казалось, что он думает совсем о другом. Понимаешь?

А что могла Сью понять? Пол Роудбуш изменился за последние годы. Стал более озабоченным, стал реже шутить и смеяться. Может быть, сегодня это проявилось резче? Она не знала, хотя и почувствовала так же, как Гретхен, что, пока они разговаривали в овальной гостиной наверху, президент держался как-то скованно.

— Наверное, Белый дом изменяет всех, кто в нем поселяется, — сказала Сью. — Да, теперь он другой человек.

— Терпеть не могу эту Элен Роудбуш, — сказала Гретхен. — Не знаю, как и сказать, — есть в ней что-то деланное, фальшивое.

— Элен всю жизнь играет какую-нибудь роль, милая. Она сама не знает, кто она на самом деле. — Сью спохватилась, что характеризует жену президента так беспощадно, но тут же вспомнила, с каким облегчением вздохнула, когда Элен, поболтав всего несколько минут, покинула овальную гостиную. — Впрочем, намерения у нее самые хорошие.

— Бог с ней, — сказала Гретхен, давая понять, что о миссис Роудбуш сказано достаточно. — Мне кажется, президент не слишком подробно расспрашивал тебя. Ведь в конечном счете внезапно исчез его ближайший друг, не говоря уже о том, что это твой муж и мой отец.

— Ты не права, Гретхен, — запротестовала Сью. — Он спрашивал, когда ты приехала, что я делала, прежде чем позвонила в «Неопалимую купину», почему в полицию позвонил именно Риммель, не докучают ли нам репортеры и еще массу вещей.

— Но не спросил о том, что мы думаем об этом, — сказала Гретхен. — А главное, мама, он так и не сказал, что он сам обо всем этом думает.

Да, этого Пол не сказал. Ей это пришло в голову, когда они уходили и президент под руки провожал их до своего лифта.

— Кроме замечания насчет киднэпинга, — сказала она вслух, как бы продолжая свою мысль. — Он сказал: хотя и нет доказательств, что это похищение, ему будет спокойнее, если в это дело включится ФБР.

— Да, но он так и не высказал своего мнения.

Гретхен кое-как уместила недопитую чашку и молочник на подлокотнике кресла.

— Не делай этого, Гретхен, — автоматически сказала Сью. — Все опрокинется на ковер.

— Добрая старая мама, ты не меняешься! — Гретхен улыбнулась, однако переставила посуду на ближайший столик. — А что ты сама об этом думаешь? Ты мне так и не призналась.

Сейчас Сью думала о дочери. Ночью, одна, в пустом доме она бы, наверное, поддалась панике, не будь с нею рядом Гретхен. Так похожая на Стива, Гретхен казалась совсем взрослой уже в семнадцать лет и уже тогда была для нее скорее подругой, чем дочерью, сильной женщиной, в которой она чувствовала опору. Они поверяли друг другу свои тайны как равные.

— Итак? — настаивала Гретхен.

— Право не знаю. Я совсем растерялась, Гретхен.

Сью закурила сигарету, хотела налить себе еще кофе, но передумала. Ей нужно выспаться. Она так и на прилегла со вчерашнего утра. Вчера? Выл четверг? Казалось, с тех пор прошла вечность. Голова у нее была словно набитая ватой, мысли путались.

— Меня беспокоит этот анонимный звонок, — сказала Сью. — Наверное, надо было рассказать президенту. Этот человек напугал меня. Говорил резко, на назвал имени и сразу повесил трубку.

Сью снова подробно пересказала все, вплоть до того, как она заметила время — десять минут первого.

Гретхен медленно повторяла вслух:

— «Не беспокойся. Верь мне. Я вернусь, когда смогу, но это может быть не скоро». — Она нахмурилась, подумала, затем сказала: — Но это мог быть похититель или какой-нибудь сумасшедший, который… ну… оглушил папу, а потом решил неизвестно для чего помучить тебя.

Сью покачала головой.

— Нет, Гретхен. Видишь ли, по телефону назвали мое прозвище, которое придумал твой отец. Стив никогда не произносил его на людях. И никогда не открыл бы его похитителям. А кроме Стива, его никто не знает.

— Что это за прозвище, мама?

— О, оно слишком глупое, — смутилась Сью. — Так, бессмыслица для посторонних. Только мы его понимали.

Словно стена выросла между ними. Этот мир был закрыт для Гретхен.

— Не думай, тут нет ничего неприличного! — быстро проговорила Сью. — «Львишка» — ласковое прозвище, которое Стив придумал много лет назад.

— Понимаю, — сказала Гретхен.

Но она ничего не понимала. Весь день она пыталась составить объективное представление об отце. Всю жизнь Стивен Грир был для нее и другом, и неназойливым наставником и незнакомцем. Она знала, что никогда не сможет испытывать к своему пропавшему без вести или погибшему отцу тех же чувств, какие испытывала мать.

— Если они знают это прозвище, — продолжала Сью, — это означает, что отец среди людей, которым он верит. Но если это так, значит он…

— Заранее готовился уйти? — спросила Гретхен.

Сью кивнула и бросила сигарету.

— Но почему, мама? Вы с отцом поссорились? Между вами что-нибудь было не так?

— Нет-нет, ничего похожего! Наоборот, мы… — Она чуть было не рассказала, как ждала его в ту ночь, но вовремя спохватилась. Иначе ей пришлось бы объяснять очень многое, раскрыть тайну их четвергов, а этого она не могла сделать даже перед Гретхен.

— На самом деле Стивен относился ко мне гораздо лучше, чем многие другие мужья к своим женам, — проговорила она, запинаясь.

— Тогда почему? Почему отец так вот взял и сбежал?

— Я… я не знаю. О, Гретхен!..

Губы Сью задрожали, Гретхен быстро наклонилась к ней и сжала ладонями ее лицо.

Причин может быть множество, думала Гретхен. За последние часы в ее мыслях возникали всяческие варианты. Некоторые из них показались бы матери ужасными, и Гретхен не могла заговорить о них, пока не узнает обо всем гораздо больше.

— Во сколько придет завтра агент ФБР? — спросила она.

— В половине десятого, — ответила Сью. — Это будет пытка. Он просит, чтобы каждая из нас уделила ему не меньше двух часов.

— Ты расскажешь ему о телефонном звонке?

— А это нужно?

— Да, — сказала Гретхен. — Я думаю, ты должна рассказать. Мы обе должны быть абсолютно откровенны, чтобы помочь отцу. Нам нечего скрывать, но, даже если мы попытаемся это сделать, нас все равно поймают на лжи. — Она приостановилась на миг. — Разве что промолчать о его служебном сейфе?.. Тут я не уверена.

Сью сразу забеспокоилась:

— Что за сейф?

— Тот, что в его кабинете.

Сью почувствовала, как в ней вдруг все оборвалось. Она никогда не слышала об этом сейфе.

— Наверное, агенты захотят заглянуть в него, — продолжала Гретхен. — Но я не представляю, что там лежит. Когда отец дал мне шифр, он сказал, чтобы я воспользовалась им только в случае его смерти или крайней необходимости, если с ним что-нибудь случится. Он сказал, что там хранятся кое-какие деньги.

— Деньги? — повторила Сью. Она была поражена. — И много?

— Не знаю. Он полагал, что там достаточно на его похороны и на первые расходы тебе, пока не вскроют завещание.

У Сью опустились руки. «Похороны». Потом она улыбнулась:

— Как это похоже на Стива. Твой отец подумал обо всем.

Однако такая его предусмотрительность вызвала у нее чувство горечи. Он мог хотя бы намекнуть ей. Неужели он думал, что она настолько слаба, что даже мысль о его смерти сломит ее? Нет, муж ее недооценивал. Она почувствовала, как он уходит от нее все дальше.

— Но у нас достаточно денег, — сказала Сью. — Кроме нашего общего счета в банке и счета на домашние расходы, у меня есть еще тысяч пять-шесть сбережений.

— В таком случае нам не понадобятся деньги из сейфа. Но я считаю, что должна сказать о них агенту и, если он потребует, открыть сейф.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему, Гретхен.

И они отправились спать. Гретхен думала о прозвище, которое связывало ее мать и отца многолетними интимными, для нее непонятными узами, а Сусанна о деньгах в сейфе, о которых Стив никогда ей не говорил. Если бы Стивен Грир вернулся сейчас, он, наверное, почувствовал бы себя чужим в собственном доме.

Уже лежа в постели и засыпая, Сью вдруг пробудилась, как от толчка. Только сейчас ей пришло в голову, что она все время говорила и думала о Стиве в прошедшем времени.

Было уже около полуночи, когда взятый на прокат «кадиллак» свернул с автострады Томаса Дьюи и помчался по Коннектикутскому шоссе.

Брэди Меншип умостился в углу мягкого зачехленного сиденья, поглядывая, как шофер выводит машину на крайнюю левую полосу для стремительного рывка до самого Саутпорта. Он так устал, что все кости ломило.

Ему пришлось надолго задержаться в конторе уже после того, как биржа закрылась и поток распоряжений о продаже акций приостановился. Как опытный маклер главным образом по нефтяной и электронной промышленности, он сразу почувствовал давление, словно тяжелая рука опустилась ему на плечо. Продавайте «Джерси стандарт», продавайте «Галф», продавайте «Мобил», «ИБМ», «Нейшнл Кэш Реджистер», продавайте «Учебные микрофильмы»! Сначала, когда курс только заколебался, он еще покупал, но потом акции полетели вниз, словно сдутые струей из компрессора, и он тоже бросился продавать. В половине четвертого, когда биржа закрылась, он стал на 45 тысяч долларов беднее, чем утром.

Брэди включил верхний плафон и вытащил из внутреннего кармана черную записную книжку, в которую заносил все совершенные за день сделки. Больше всего беспокоили акции «драконов» — так на американской бирже окрестили акции «Учебных микрофильмов». Маклеры прозвали их «драконами» потому, что, когда возникли «Учебные микрофильмы», они обрушились на биржу как дракон, внезапно и неудержимо, дыша огнем на своих противников. Любопытно, что этих акций в обороте было удивительно мало для такого крупного концерна. Львиная доля находилась в руках у нескольких счастливчиков, которые продавали их лишь изредка и по крохам на сумму от ста до пятисот долларов. Еще одной причиной стремительного взлета «Учебных микрофильмов» были всевозможные новшества, которыми концерн немало гордился. Некоторые находки, сделанные его учеными, оказывались не менее значительными, чем открытия в лабораториях Дюпона. Другие — мыльными пузырями. В том и другом случае «драконы» либо мгновенно взлетали, либо так же быстро падали в цене. За последние месяцы они принесли Брэди Меншипу приличный куш. Он неплохо зарабатывал на колебаниях курса, предугадывая взлеты и падения этих акций. Однако сегодня он ошибся. Утром «драконы» стояли всего на пять восьмых ниже обычного, и до полудня он покупал, но курс продолжал падать и к закрытию биржи дошел до 55, то есть на два пункта ниже, чем в прошлый четверг.

Затем вечером за обедом в Клубе банкиров он услышал тревожную новость. Обычно тихий, словно кладбище, клуб в тот вечер гудел, как улей. Маклеры и биржевые спекулянты работали допоздна, разгребая обломки, оставленные ураганом «грировского дня», и их лица выражали сожаления о погубленном уик-энде: все планы яхтсменов, любителей гольфа и завсегдатаев пляжей полетели в тартарары. Меншип сидел за одним столом с Брюсом Фолъярдом, специалистом по акциям электронной промышленности, который обычно до закрытия биржи кружил на небольшом пятачке возле телетайпа. Размягший от нескольких бокалов виски с содовой Фолъярд заговорил, как всегда, обиняками, об особом давлении на «драконов». Как всегда, когда речь заходила о делах, намеки его становились более чем прозрачными. Вот и сейчас он проговорился, что одно лицо продало через разных маклеров сразу на пятнадцать тысяч «драконов». Пятнадцать тысяч! В обычный биржевой день хорошо, если в обороте бывало тысяч на пять редких акций «Учебных микрофильмов», поэтому пятнадцать тысяч было огромной суммой. За многие месяцы Брэди не сталкивался с таким крупным предложением. Это означало, что и в понедельник «драконы» будут катиться вниз. Меншипу удалось скрыть от Фолъярда свою тревогу, но эта новость сломила его, как удар в солнечное сплетение. У него было полно акций «Учебных микрофильмов».

Кто же продал сразу на пятнадцать тысяч «драконов» и почему? Весь этот «грировский день» на Уолл-стрит был сплошным сумасшествием, одним из тех необъяснимых психологических взрывов, которые подобны волне от незарегистрированного тайфуна. Все признаки указывали на длительный устойчивый курс, на повышение «Курса Роудбуша». Но вот близкий друг президента Соединенных Штатов исчезает, и биржа сходит с ума: все подспудные страхи маклеров и спекулянтов вырываются наружу, как пар сквозь трещину котла. Никто не знал, откуда дует ветер, но акции на недвижимость поползли вверх, акции стальной и автомобильной промышленности тоже круто взлетели.

Но продажа «драконов» на пятнадцать тысяч? Внезапно Меншип вспомнил обрывок разговора, один из тех бесчисленных фактов и случаев, которые он копил в памяти, как хозяйка копит всякое барахло у себя в чулане.

Это произошло недели две назад во время обеда в том же самом клубе, за столом у окна. Кто-то — кто же это был? Кто-то знакомый, он это знал, — сказал, что, по неофициальным сведениям, «Учебные микрофильмы» стараются прибрать к рукам «Кариб ойл», Это была процветающая, но маленькая нефтеперерабатывающая компания, в то время как огромный концерн «Микро» являлся признанным лидером в совершенно новой отрасли — в производстве микрофильмов для школ. Возможность вместить на одной ленте с кадрами три на пять дюймов весь текст библии буквально перевернула все издательское дело. Прошел слух, что «Учебные микрофильмы» собираются проглотить «Кариб ойл», чтобы расширить деятельность концерна. И операцию эту, как говорили в тот день за столом, должна была провести контора «Грир, Хилстраттер, Томлин и Де Лука», в то время политически самая неуязвимая юридическая фирма во всей стране. Близость Грира с Барни Лумисом, главой «Учебных микрофильмов», сегодня подтвердилась тем, что Мигель Лумис согласился стать посредником между миссис Грир и прессой. Может быть, продажа «драконов» на пятнадцать тысяч долларов означала, что кто-то испугался исхода этой операции с «Кариб ойл», потому что с внезапным исчезновением Грира его юридическая фирма могла потерять связи с Белым домом? Но даже если это так, зачем продавать «драконов»? Доходы «Микро» были велики, и будущее концерна казалось безоблачным, независимо от того, удастся ему поглотить маленькую нефтяную компанию или нет. Что там еще болтали о Грире и «Учебных микрофильмах»? Кажется, он занимался налоговыми делами концерна. Всегда надо следить за налогами, — вдруг обнаружатся скрытые доходы! Надо будет завтра позвонить своему человечку в Вашингтоне, пусть поразнюхает.

«Кадиллак» миновал Стэмфорд и Дарайн; Меншип только взглянул на зеленые ряды деревьев вдоль автострады. Облака нависли над ней, словно приклеенные к ночному небосводу. Меншип спрятал записную книжку и стал следить за огнями бегущих навстречу машин, этих смертоносных чудовищ, несущихся сквозь тьму.

Кто же выбросил на рынок «драконы» на пятнадцать тысяч только потому, что Стивен Грир исчез? Надо немедленно позвонить в Вашингтон Мори Риммелю.

Дэйв Полик почувствовал, как кровь запульсировала у него в жилах и дыхание стеснилось в груди, когда увидел двух высоченных парней, которые вышли из дома и направились к черному «форду-седану», оставленному напротив дома № 6709 по Барнаби-роуд. Предчувствие его не обмануло. Он был уверен, что это агенты ФБР. Он видел свет в гостиной, тень женской фигуры на портьере. Потом «седан» отъехал, и женщина закрыла дверь.

Полик мысленно пожал себе руку: поздравляю! Даже если он ошибся в своих предположениях, ФБР явно шло по тому же ложному следу.

Сопоставив все мелочи, он в сумерках свернул с Ривер-роуд и направился прямо на Бердетт, дорогу, которая вела к клубу «Неопалимая купина». Он остановился примерно там, где Грир должен был перелезть — или был перекинут — через металлическую решетчатую ограду, засек показания спидометра и направился к ближайшему аэродрому, отмеченному на его дорожной карте. Это был местный аэродром в Гейтерсбурге, маленькая посадочная площадка для спортивных машин и легких прокатных самолетов. Полик отметил расстояние от клуба — шестнадцать миль, — а также время. По скоростной автостраде, не нарушая ограничений, он доехал до места за двадцать одну минуту.

Темнота опускалась на землю, как черное покрывало, когда он вошел в контрольную башню, миновал пустой зал с бильярдом и поднялся на второй этаж, где еще горел свет. Мужчина в комбинезоне стоял у пульта-регистратора вылетов. С виду это был тертый калач, и Полик обратился к нему без особой надежды.

— Я Полик из еженедельника «Досье», — сказал он. — Собираю материал для статьи. Может быть, вы мне поможете?

— Сомневаюсь. — Руки человека в комбинезоне были замаслены, он жевал резинку. — Все, кроме меня, уже ушли.

— Скажите, вчера отсюда не взлетал самолет в восемь двадцать вечера, или примерно в это время?

— А у вас есть какое-нибудь удостоверение?

Полик вынул бумажник и показал свою потертую визитку — цветную фотографию с надпечаткой: «Репортер. Белый дом». Мужчина в комбинезоне взял бумажник, вгляделся в фотографию, сравнил ее с Поликом.

— Неплохой снимок, — заметил он. — Кто его сделал?

— Секретная служба, — ответил Полик, надеясь, что название организации и цветная фотография придадут ему вес официального лица. Иногда это срабатывало, иногда нет. На механика аэродрома он произвел большое впечатление.

— Похоже, все хотят знать об этом самолете, который взлетел прошлой ночью, — сказал он.

— Все?

— Сегодня вы уже третий. Двое парней были здесь с полчаса назад и задавали те же вопросы.

— Ну ясно, — небрежно заметил Полик. — Ребята из ФБР.

Механик кивнул, и Полик едва скрыл свою радость.

— Что вы им сказали?

— Послушай, приятель, я предпочитаю ни во что не вмешиваться. — Он окинул Полика оценивающим взглядом.

— То, что я узнаю, останется между нами, — быстро сказал Полик. Он выложил на конторку пятидолларовый билет. Механик сунул его в карман комбинезона.

— Так вот, вчера в восемь тридцать пять улетел «Бичкрафт-Барон». Принадлежит Брюбейкеру. Брюбейкер сказал, что летит в Рейлау-Дурхэм, насколько я помню.

— Какой маршрут полета?

— Брюбейкер отмечает маршрут, когда хочет. В ту ночь ему не захотелось.

— Кто он, этот Брюбейкер?

— Арни Брюбейкер. Пилотирует здесь самолеты по заказу. Живет на Барнаби-роуд в Бетейде.

— Когда он вернулся?

— Он и не возвращался. — Заметив, что Полик нахмурился, механик прибавил: — Это ничего не значит. Арни может приземлиться где угодно. По желанию клиента.

— С ним были пассажиры?

— Да, один человек… по фамилии Хендрикс, если я не путаю.

— Как он выглядел?

Механик энергичнее зажевал резинку, затем ответил:

— Убей бог, не знаю. Арни выруливал на дальнем конце полосы, и туда подъехала машина, из которой вышел пассажир. Арни предупредил меня о нем заранее.

— Это что, в порядке вещей?

— Еще бы! Сколько угодно. Пассажиру сообщают время вылета, и только если он опоздал, его ждут на взлетной полосе. Здесь все-таки Вашингтон, братец. Но скажи, бога ради, что все это значит?

— Я сам пока не знаю, — ответил Полик. — Еще раз спасибо. До скорого.

Полик заметил, как мерцают, словно сверкающие бусины, огни на взлетной полосе, и подумал, что Брюбейкер и его пассажир вчера взлетели при полном освещении. Он нашел имя Арнольда Брюбейкера в телефонном справочнике и поехал к 6700-му кварталу на Барнаби-роуд. Он нашел нужный ему дом № 6709 и увидел напротив черный «форд-седан». Тогда Полик медленно проехал мимо, свернул в конце квартала и поставил машину за углом. Он успел выключить зажигание как раз вовремя, чтобы увидеть двух высоких парней, которые вышли из дома № 6709, и почувствовал, как ускорился его пульс.

Он долго выжидал, пока черный «форд» не отъехал достаточно далеко, и лишь тогда направился к дому Брюбейкера. Это был скромный кирпичный особнячок, выкрашенный в зеленый цвет, с бордюром из низких вечнозеленых кустов по цоколю и рододендронов, повисших от августовской жары, как уши спаниелей. Полик позвонил и услышал первые такты песенки: «Давненько я не выпивал!..» На женщине, приоткрывшей дверь не более чем на три дюйма, был синий полотняный халатик, лицо хмурое и настороженное.

— Простите, я хотел бы поговорить с мистером Брюбейкером.

Дверь не приоткрылась, — все те же три дюйма.

— Мне очень жаль, но его нет дома.

— Я приехал по тому же поводу, что и агенты ФБР, — сказал Полик и вынул свою корреспондентскую карточку.

Она только взглянула на нее и покачала головой.

— Боюсь, я ничем…

— Я только хотел узнать, куда ему позвонить!

— Пожалуйста, позвоните завтра. Тогда вы, наверное, сможете с ним поговорить.

— Но я должен спросить его кое о чем сегодня!

— Простите, ничем не могу помочь.

Спокойно, но непреклонно она затворила дверь, и Полик услышал, как щелкнула задвижка.

По дороге домой Дэйв Полик попытался систематизировать впечатления, накопившиеся у него за этот длинный день. И к тому времени, когда он доехал до своего гаража на Коннектикут-авеню, одно ему стало несомненно: Стивен Грир исчез намеренно, потому что его где-то ждали.

5

Агент по особым поручениям Лоуренс Сторм рассеянно просматривал утренний выпуск «Вашингтон пост», думая не столько о содержании статей, сколько о своем невезении. Благодаря этому ему удалось обильно закапать газету кофе и густо усыпать ее крошками поджаренного хлеба.

Вот уже третье утро подряд «дело Грира» занимало первые страницы. Тут было все: и гадания о политических последствиях, и подборки из передовиц провинциальных газет, и сообщения малоизвестных фактов. Свежих новостей явно не хватало. Было только интервью с подносчиками мячей и клюшек из «Неопалимой купины», заявления для печати пресс-секретаря Каллигана, пытавшегося успокоить Уолл-стрит до открытия биржи, и выдержки из сообщения Мигеля Лумиса о том, как себя чувствует миссис Грир. Судя по газетам, Стивен Грир провалился сквозь землю.

«А я, — думал Ларри Сторм, — знаю немногим больше, чем газетчики». Он проработал над делом «Аякс» шестнадцать часов в субботу и столько же в воскресенье, не продвинувшись вперед ни на шаг. Разумеется, он узнал о Стивене Грире немало, вплоть до прозвища, которое Грир придумал для своей жены, — «Львишка», — но абсолютно ничего о том, где и как Стивен Грир проводил свои вечера по средам. Миссис Сусанна Грир за три часа разговора в то субботнее утро рассказала Сторму о Потомакском клубе. О том, что имена членов клуба неизвестны так же, как и место встреч, что мистер Грир посещал этот клуб более года и что миссис Грир ничего об этом клубе не знает. Это заинтересовало Сторма. Он сразу передал сведения по радио из машины Клайду Мурхэду, ответственному за всю операцию, и получил «добро» на проверку этого варианта.

К концу воскресного вечера Сторм познакомился с половиной ближайших помощников Роудбуша, почти со всеми членами его кабинета и с десятком сотрудников Грира. Ни один из них ничего даже не слышал о Потомакском клубе, заседания которого проходили вечерами по средам или в какой-либо другой день недели. Возможно, кто-то из собеседников и не сказал ему всей правды, но шестое чувство говорило Сторму, что этот Потомакский клуб — миф. По каким-то пока неясным причинам Грир лгал своей жене. А она была волевой дамой, внушавшей глубокое уважение. Разумеется, эта история ее потрясла, но она держалась превосходно.

Что же делать дальше? Он отодвинул промасленную газету, сунул тарелки в мойку и подошел к телефону, чтобы договориться с Мурхэдом. Как раз в этот момент телефон зазвонил. Даже в семь сорок пять утра Клайда Мурхэда трудно было опередить.

— Наверное, это еще один пустой номер, — сказал Мурхэд, — но ты на всякий случай проверь. Поздно ночью нам позвонила женщина. Сказала, что увидела фотографию Грира в газете. Утверждает, будто этого самого человека она встречала несколько раз в доме на Р-стрит. Судя по голосу, она была навеселе и болтала весьма охотно.

Сторм записал имя и адрес.

— Может быть, есть еще что-нибудь для меня, Клайд? — спросил он.

— Увы, Ларри, ничего. Ты знаешь приказ. В этом деле каждый идет по своему следу и держит связь только со мной.

— Почему ты не отменишь все эти ограничения? Мы разобрались бы куда быстрее…

— Прости, старина, ничего не поделаешь.

Настроение у Сторма, когда он ехал на Р-стрит, было такое, словно он только что получил пощечину от старого друга. Девятнадцать лет он прослужил в ФБР, и вдруг ни с того ни с сего с ним начали обращаться как с юнцом из Кантикского тренировочного лагеря! А ведь он был уже выдвинут на должность помощника директора, это Сторм знал. И разве так ведут важные дела? В обычных условиях он потратил бы два часа на проверку и сопоставление докладов других агентов и к десяти утра располагал бы десятком нитей, которые можно проследить. А сейчас… Пропади все пропадом!

Нужный ему пятиэтажный жилой дом оказался в двух кварталах от Коннектикут-авеню. Он напоминал стареющую красотку с новыми вставными зубами — подъезд был недавно подновлен, — и Сторм подумал, что квартиры здесь стоят долларов по сто пятьдесят — двести. Никакой роскоши, зато все чисто, все прибрано, — не дорогой, но вполне приличный дом. На лифте без лифтера он поднялся на четвертый этаж и прошел по короткому коридору, принюхиваясь к запахам жареного бекона. В коридор выходило всего пять квартир.

На двери № 4-С была табличка с именем «Беверли Уэст», изнутри доносился томно-хриплый голос южноамериканского певца. Сторм черкнул в своем блокноте; «8:22 утра. Вопит проигрыватель». Он позвонил и заранее раскрыл черный кожаный бумажник с удостоверением ФБР.

Дверь распахнулась и тут же слегка прикрылась; мелькнула грива черных, явно крашеных волос, ударил в уши грохот мексиканского джаза. Ларри знал, что при виде его дверь начинает сама закрываться. Он поспорил с самим собой — пять против одного, что так и будет, — и, как всегда, выиграл. Он к этому привык.

Предъявив свое удостоверение, Ларри громко сказал, перекрикивая музыку:

— Я из ФБР.

Женщина недоверчиво наклонилась, изучая удостоверение, лицо ее выражало нерешительность. Наконец она открыла дверь и, впустив Ларри, медленно закрыла за ним. Она обращалась с дверью так осторожно, словно та была из хрупкого стекла.

На женщине была свободная белая кофта, розовые брюки, обтягивавшие ее ляжки, словно кожица сосиску, и ярко-розовые домашние туфли на шпильках. Помятое лицо говорило о бессонной ночи.

— Нельзя ли выключить проигрыватель, мисс? — попросил Ларри.

Она неохотно уменьшила звук, сложила руки на груди и уставилась на Ларри, слегка покачиваясь. Белки ее глаз были в кровавых прожилках.

— Вот не думала, что у вас там есть агенты негры, — сказала она.

— Рожденный рабом остается рабом, да? — процитировал Ларри. — Теперь нас там полным-полно.

Но он помнил времена, когда таких, как он, в ФБР можно было по пальцам пересчитать.

— Даже так? — она закашлялась, внимательно посмотрела на его галстук, костюм, ботинки и, поуспокоившись, предложила:

— Чашку кофе?

— Благодарю вас. Черного.

Сквозь открытую дверь крохотной кухоньки он видел, как она сыплет в две кружки растворимый кофе. В одну из них она плеснула коньяку, затем в обе долила кипяток из кастрюльки.

Ларри сел в кресло, а она примостилась в углу софы, подобрав под себя ноги в туфлях на шпильках. Он заметил, что мебель была довольно новой, но столик уже закапан всякими напитками.

Сторм вынул из кармана несколько фотографий Стивена Грира размером три на пять дюймов и протянул хозяйке. На каждом снимке Грир был снят под разным углом. Она быстро проглядела их.

— Точно, этот самый тип, — сказала она.

Сторм коротенько расспросил, кто она и откуда, стараясь не слишком нажимать. Он чувствовал, что прошлое ее не совсем безоблачно и не стоит в него углубляться. Возраст — двадцать семь лет, родом из Сан-Луиса, работает по найму секретаршей на полставки. Она сама добавила, что «помолвлена» и что ее будущий благоверный помог ей обставить квартиру. Здесь она живет уже полтора года. В блокноте Ларри записал: «Полупрост.».

— А теперь не расскажете ли, где и когда вы видели мистера Грира? — спросил он.

— Конечно! — Ярко-красная помада смазалась в углу ее рта, темные мешки набрякли под глазами. — Я его тут видела раза три. Да, три раза. Первый раз прошлой осенью, второй — этой весной и последний — на той неделе. Первый раз, осенью, постучал ко мне другой тип, этакий коротышка, и говорит, мол, у меня проигрыватель орет. Представляете, какое нахальство? Для него, видите ли, музыка слишком громкая! А было только полдесятого. Что он думает, у нас здесь монастырь или что?!

Она закурила сигарету и взмахнула ею, словно поставила огненный восклицательный знак.

— Простите, — прервал ее Сторм, — какой это другой тип?

— Ну они там жили вдвоем, в № 4-Д, напротив. Маленький сморчок и другой, высокий, этот самый Грир. С высоким, с Гриром, у нас никаких неприятностей не было, но тот плюгавчик, простите за выражение, торчал у меня, как кость в горле.

— Вы хотите сказать, что те двое живут в квартире напротив?

Она пожала плечами.

— Почем я знаю! Я тут никому вопросов не задаю и считаю, что и другие должны вести… то есть вести себя вежливо. Я что-нибудь не так сказала?

— Нет, — ответил Сторм. — Все в порядке.

— Спасибо и на этом. Откуда мне знать, живут они там или нет? Я только видела их здесь три раза вечером, вот и все.

— Не могли бы вы описать каждую вашу встречу с Гриром?

— А я что стараюсь сделать? — возразила она ворчливо и отхлебнула кофе с коньяком. — Значит, первый раз поставила я музыку в половине десятого, вдруг стук в дверь и является тот самый сморчок. Стоит без пиджака, на носу очки, такие здоровенные в оправе, как у тех ученых дохляков, которых показывают по телевизору. Стоит и говорит: «Простите, не можете ли вы убавить звук в вашем телевизоре?» А я ему: «Нет у меня телевизора!» Телевизор-то у меня есть, но он не был включен. А он говорит: «Все равно, у вас играет какая-то музыка». — «Ясно, играет», — говорю я ему, но все же уменьшила звук. Только тут такое дело: мусоропровод у нас в конце коридора, и через некоторое время я слышу: кто-то высыпал туда полное ведро, да как грохнет крышкой!

Ну тогда я и постучала в 4-Д. Открыл этот плюгавчик, а я ему и говорю: «Кто же так делает? Стоит мне включить музыку, вы на стену лезете, а сами нарочно грохочете мусоропроводом?» — «Простите, — говорит он, — только я ничего в мусоропровод не спускал». — «Ну да, черта вы не спускали! Спорить готова, что ваше ведро сейчас чище детской задницы», — говорю я ему и вхожу прямо в кухню.

Тут я и увидела этого рыжего: он сидел в комнате на софе. Увидел меня, аж подпрыгнул, а я ему: «Чего это вы испугались? Разве я такая страшная?» Представляете? Между нами, мистер агент, — этого не пишите — я к тому времени пропустила пару стаканчиков… Понимаете, я здесь совсем одна… хочется хоть иногда повеселиться, правда ведь? Вот я и говорю тем двум типам, хоть они и старперы: «Давайте, ребята, забудем это дело! Пойдем в мою конуру, выпьем, посидим, как добрые соседи». Тут я им представилась: «Беверли Уэст», но ни тот, ни другой себя не назвали. Сморчок говорит: «Спасибо, как-нибудь в другой раз», и прочую чушь, а сам потихоньку оттирает меня к двери. Тут я поняла, им моя компания не подходит. Вот и все. С тех пор я их не видела, наверное, до самого марта, да, до марта.

— А что случилось в марте? — спросил Сторм.

Подзадоривать ее не было нужды: рыбка сама плыла в сеть.

— Пришла я в тот вечер в половине девятого и вижу, стоит тот высокий, Грир, — теперь-то я знаю — у двери № 4-Д и возится с ключами. Спрашиваю: «Что стряслось, дорогуша?» Я всегда говорю «дорогуша», но это просто так, без значения… Значит, я спрашиваю: «Дверь захлопнулась?» А он улыбнулся мне такой хорошей улыбкой… Погодите, дайте-ка мне эти фото.

Она выбрала один снимок и показала Сторму. На нем Грир выходил из подъезда, направляясь прямо на объектив.

— У него было точно такое лицо. С доброй улыбкой. Понимаете?

Сторм кивнул. Мисс Уэст допила остаток кофе с коньяком и сунула в кружку зашипевший окурок.

— Он вроде застеснялся, — продолжала она. Ее кроваво-красная помада, розовые брюки и розовые домашние туфли в этот утренний час казались нелепыми и кричащими. — «Нет, — отвечает он, — просто я взял не тот ключ». — «Ладно, — говорю, — если не найдете тот ключ, заходите ко мне, после такой холодной долгой зимы не мешает согреться» — или что-то примерно такое же потрясающее. Тут он нашел свой ключ и открыл дверь. «Вы очень гостеприимны, — говорит. — Обязательно зайду в другой раз». — «Непременно! — говорю. — В любое время, дорогуша!» Право, неплохой парень. Он мне понравился. У него есть стиль, — понимаете, что я хочу сказать? В общем, я не жалела, что иногда убавляла звук в проигрывателе. Наверное, в 4-Д все слышно, потому что обе квартиры в конце коридора, вроде бы смежные. У меня там большой стенной шкаф для одежды, там и проигрыватель стоит. А потом я его не видела до прошлой недели. Вернулась я около полуночи, а этот Грир как раз уходил… Я ему говорю: «Хэлло, давненько не виделись», или что-то в этом роде. Он тоже сказал: «Хэлло!» Для пожилого мужчины выглядел он прилично. Конечно, не красавчик, ну, да вы понимаете. Я говорю: «Скажите, вы тут живете или как, потому что я вас по полгода не вижу?» А он отвечает: «О, я только пользуюсь этой квартирой, когда бываю в городе». — «А что с вашим другом — коротышкой? — спрашиваю я. — Он от вас переехал или с ним что случилось?» — «Нет, он просто заходил ко мне в гости», — говорит он. И тут он вроде бы поклонился и вошел в лифт.

Но знаете, что я скажу? Он все врал. Потому что через час я пошла выбрасывать мусор, и кто бы, вы думали, вышел из 4-Д? Все тот же сморчок… В общем, когда я увидела фото Грира в газете, я начала думать. Этот Грир, знаменитый законник и друг президента, исчез. Может быть, тот коротышка что-нибудь знает о нем? И вот прошлой ночью я позвонила в ФБР и все рассказала. А сегодня вы пришли.

— Мы благодарим вас за помощь, мисс Уэст, — сказал Сторм. — Не помните, в какой день недели вы в последний раз видели обоих мужчин?

— Называйте меня Бив, дорогуша. Меня все так зовут. — Она машинально пригладила свои угольные волосы. — Погодите, дайте подумать. В тот вечер я была на представлении в Джорджтауне с подругой. В четверг? Нет, в среду. Постой-ка! Значит, я видела этого Грира за день до того, как с ним что-то стряслось. Ведь он исчез вечером в четверг?

Сторм кивнул.

— Вы уверены, что видели его в среду?

— Да, теперь уверена. Точно, в среду, в начале первого ночи.

— А вы можете вспомнить, по каким дням недели вы видели здесь Грира раньше?

— Вы что, смеетесь? Прошло столько времени! Нов первый раз это было, наверное, в будний день, потому что коротышка сказал насчет моего проигрывателя, что сегодня, мол, не субботний вечер. Значит, это было не в субботу, верно?.. Одно не пойму: чего эти типы взъелись на меня из-за пары хороших пластинок?

Она взяла из пачки новую сигарету, с трудом прикурила от дрожащей в ее руке зажигалки и спросила:

— Скажите-ка, правда говорят про педиков, будто им нужно, чтобы вокруг было тихо, как в могиле?

— Почему вы спрашиваете об этом? У вас есть доказательства их взаимоотношений?

— Ничего у меня нет! — Она была воплощением оскорбленной добродетели. — Слава богу, я в замочные скважины не подглядываю. Но что еще может быть? Два мужика встречаются в квартире, где ни один из них не живет. Хотя Грир по виду и не похож…

— Как вы думаете, кто был тот маленький человек?

— Откуда мне знать. Я его видела всего два раза. Это ваше дело искать его, а не мое… Еще кофе?

— Нет, благодарю. — Сторм встал. — Думаю, это все, мисс Уэст. Просим вас не распространяться об этом деле. И звоните нам сразу, если вспомните что-нибудь важное.

— Мне заплатят? — спросила она, тоже поднимаясь и вытирая ладони о кофту. Помада слишком ярко выделялась на ее бледном лице, как кровь на шляпке шампиньона. — Я читала, у вас есть платные осведомители, или как их там еще.

— Боюсь, это не тот случай, мисс Уэст, но мы бы охотно воспользовались вашими услугами.

— Меня зовут Бив, не забудете?

Она протянула ему руку, и Сторм пожал ее.

— Послушай, ты, должно быть, настоящий джентльмен, раз ты из Бюро. Но клянусь, дорогуша, я никогда не слышала о цветных джентльменах.

— Мы там все одинаковые, — сказал он. — И красные, и белые, и черные, и синие.

— Понятно, хитрец, — сказала она. — Если ты не женат или вообще, позвони мне как-нибудь вечерком. Мой телефон в справочнике.

— Спасибо, — поблагодарил Сторм. — Позвоню… когда найдем мистера Грира.

— Сначала дело, потом удовольствие, да? Ладно, дорогуша, звони в любое время.

Она проводила его до двери, и последней его мыслью было, что напяль она кофту под стать своим розовым брючкам, она бы в ней просто задохнулась. Когда Ларри дошел до лифта, его догнала новая волна мексиканской музыки из № 4-С. Надрывная мелодия звучала в кабине лифта приглушенно, создавая лишь фон для его мыслей. Значит, Грир не был в Потомакском клубе в последнюю среду. А может быть, пропустил и еще две среды. По крайней мере, эта белолицая девка утверждает, что видела Грира каждый раз по будним дням. Он готов был спорить, что это тоже были среды, но, едва такая мысль пришла ему в голову, он поспешил ее отогнать. Если уж он чему-либо научился за девятнадцать лет работы в ФБР, так это никогда не спешить с выводами. «Не позволяй догадке превратиться в уверенность, пока дело не закончено», — всегда говорил Мурхэд, Хороший парень этот Клайд. В свое время они с ним распутали немало тайн.

Сторм остановил лифт на втором этаже, чтобы дополнить свои заметки… Описание маленького человечка… Тот факт, что Грир, очевидно, соврал Беверли, будто второй человек — случайный посетитель… Ларри записал оброненные слова Беверли о том, что она видела, как в прошлую среду ночью коротышка вышел из № 4-Д через час после Грира.

Разговор с управляющим дома не занял много времени. У него был нездоровый, сероватый цвет лица, как у всех, кто редко бывает на улице, и бородавка на щеке. Он совмещал сразу три должности: счетовода, агента по сдаче квартир и уборщика помещений, фотографии Грира ничего определенного ему не напомнили. Этого человека он, кажется, видел в доме или у дома, но он не уверен. Квартира 4-Д была сдана со всей меблировкой по 175 долларов в месяц первого сентября прошлого года. Годовой срок аренды истекает послезавтра, в среду. Арендатор — компания «Кроун Артс», адрес — Балтимор, Чарлз-стрит, 939. Ответственный съемщик, подписавший договор, Дэвид Клингман, адрес тот же. Да, это был низенький человек в очках с темной оправой, по мнению управляющего, еврей, субъект неразговорчивый. Он его видел несколько раз. Ежемесячные чеки? Нет, он платил наличными. Каждый месяц оставлял конверт с деньгами в почтовом ящике управляющего. Нет, у него не осталось этих конвертов, но очередной он обязательно сохранит, разумеется, если компания «Кроун Артс» возобновит арендный договор.

— Я хотел бы заглянуть в эту квартиру, — сказал Сторм. — Конечно, вы не обязаны меня впускать, пока я не предъявлю ордера на обыск. Если хотите, я вернусь с ордером после обеда.

— Незачем, — заторопился управляющий. — Если ФБР что-нибудь нужно, я возражать не стану. Вот вам ключ от 4-Д. Разрешите только сначала позвонить отсюда в квартиру. Если там никого нет, добро пожаловать. Главное, верните мне ключ и не рассказывайте, что я вам его давал.

Пять долгих звонков из вестибюля остались без ответа. Сторм с ключом снова поднялся на четвертый этаж. Южноамериканская музыка, на сей раз джаз, все еще доносилась из квартиры Беверли Уэст, как приглушенные раскаты грома. Ларри быстро вошел в квартиру № 4-Д.

Она состояла из Г-образной гостиной, короткий конец которой служил столовой. Сторм сообразил, что одна стена столовой была смежной со стенным шкафом Беверли Уэст, где стоял орущий проигрыватель. К гостиной примыкала спальня. Современная мебель казалась купленной по почтовому заказу. Ее было немного. В основном дешевые вещи под клен, крытый желтым лаком. Сторм, не торопясь, осмотрел квартиру, но не нашел ни одного предмета, принадлежащего жильцам. Кухонный холодильник, который он открыл, обернув руку носовым платком, был стерильно пуст — даже ни одной банки с пивом на металлических полках! В спальне двойная кровать была застелена аккуратно подоткнутым темно-зеленым покрывалом. На тумбочке у кровати стоял телефон, но, когда Ларри поднял трубку, обернув ее носовым платком, он не услышал гудка. Все же он записал номер телефона в свой блокнот.

Возвращая управляющему ключ, Ларри спросил, кто убирал квартиру 4-Д. Сами жильцы, ответил управляющий. Насколько он знает, у них не было даже приходящей прислуги.

— У съемщика был только один ключ? — спросил Сторм.

— Нет. Я дал мистеру Клингману два ключа, когда он подписал договор и заплатил за два месяца вперед. У каждого из наших съемщиков по два ключа.

Сторм остановил машину близ Коннектикут-авеню и вызвал Мурхэда по радиотелефону. Коротко доложив обо всем, он сказал:

— Предлагаю проверить № 4-Д, нет ли там отпечатков пальцев. Может быть, стоит поставить у дома агента, но мне кажется, в 4-Д уже никто не вернется. Они едва ли станут продлевать срок аренды.

— Хорошо, мы займемся квартирой, — сказал Мурхэд, — а ты проверь этого Клингмана.

— Ладно, — ответил Сторм. — Дай мне быстренько выписку из Балтиморского справочника. Телефон Дэвида Клингмана или телефон компании «Кроун Артс», адрес: Чарлз-стрит, 939.

— Не вешай трубку! — сказал Мурхэд. Через несколько минут он сообщил: — Никакой компании «Кроун Артс» в Балтиморе не зарегистрировано.

— Так я и знал, — сказал Сторм. — А как насчет Клингмана?

— В справочнике два Дэвида Клингмана. Один Дэвид Р., другой Дэвид У.

Мурхэд продиктовал адреса и номера телефонов.

— Желаю удачи, Ларри, мальчик мой, и главное, — не торопись, слышишь? Нам не нужны скороспелые сенсации.

— Ну это уж дискриминация! — возмутился Сторм. — Самая грязная работа достается мне, потому что мой отец потерял справку о расовой принадлежности.

— Вот именно! — рассмеялся Мурхэд. — Остается тебе уповать на победу черной расы. Когда придешь к власти, станешь, как я, валять дурака. А пока убирайся из эфира. Зря тратишь время.

— Ладно, Мур-дур-хэд! И не вызывай нас. Мы тебя сами вызовем.

Мысленно Сторм уже намечал самый короткий маршрут в Балтимор, когда вдруг ему пришло в голову, что он позабыл кое-что проверить. Он вылез из машины и вернулся в дом Беверли Уэст. Управляющий подметал ступеньки перед подъездом.

— Еще один вопрос, — сказал ему Сторм. — Где здесь ближайший гараж-стоянка?

— За углом направо.

Дежурный, сидевший в застекленной будке, замигал при виде удостоверения ФБР, затем предупредительно распахнул перед Стормом дверь. «Впечатлительный юноша», — насмешливо подумал Сторм. Описание «Дэвида Клингмана» не вызвало у дежурного механика ассоциаций, и он вызвался позвонить ночному сторожу. Голос на другом конце линии был сонным, однако вполне осмысленным. Да, он помнит человечка в очках с темной оправой. Кажется, он приезжал в гараж раз в неделю вечером и уезжал около часа ночи. Приметы машины? Особых нет, но, кажется, номер был из Мэриленда. Был ли на прошлой неделе? Кажется, да, но не уверен. Сторм поблагодарил и еще раз извинился за то, что поднял его с постели.

Чеки с отметкой о времени пользования гаражом отсылались в центральную контору первого числа каждого месяца, сообщил дневной дежурный, поэтому чеки за август все еще у него. Он очистил для Сторма место за маленьким столом и дал ему кучу контрольных талонов. Все они — штук по триста за каждый день — были сложены отдельными пачками, перетянутыми резинкой. Они были рассортированы по часам оплаты, то есть отъезда, поэтому Сторм сразу отобрал четыре пачки за августовские четверги.

Уже через несколько минут он нашел то, что искал. Один и тот же мэрилендский номер появлялся в первые часы ночи по четвергам: в 00:50; 01:03; 00:57. В последний августовский четверг машина покинула гараж в один час восемь минут.

Ларри вернулся к своей машине и вызвал по радиофону Мурхэда.

— Что-то ты сегодня разговорчивый, — проворчал Мурхэд. — Может, уже разделался с «Аяксом»?

— Нет, Клайд, но, кажется, я нашел того, второго парня. Сделай одолжение, попроси наше отделение в Балтиморе проверить номер машины из Мэриленда МК—4472. Мне это нужно немедленно или, как ты говоришь, вчера.

— Сосчитай до пяти и перезвони мне.

Когда Сторм снова вызвал Мурхэда, тот коротко сообщил:

— Легковая машина из Мэриленда под номером МК—4472 зарегистрирована на имя Филипа Джекоба Любина.

— Записал.

— Адрес: Балтимор, Чарлз-стрит, 3333, и наше балтиморское отделение сообщает, что это недалеко от университета Джона Хопкинса. Не спутай с медицинской школой, Ларри. Ищи университетский городок.

— Еду. Кстати, ты не удивлен, что я так быстро превратил Дэвида Клингмана в Фила Любина?

— Ты просто гений, Ларри Сторм. Но воздам я тебе по заслугам, когда настанут лучшие времена, если только они вообще настанут после всей этой неразберихи.

Час спустя Сторм был уже в Балтиморе. Он поставил машину на Чарлз-стрит возле такого же, как на Р-стрит, жилого дома, но на сей раз южного стиля и под названием «Квартиры Чарлза». В широкий коридор, застеленный восточным ковром, выходили два небольших холла.

— Чем могу быть полезной? — осведомилась сидевшая за конторкой женщина средних лет, с уверенными манерами, поправляя иссиня-черные волосы.

— Я ищу Филипа Любина, — сказал Сторм.

— Он в отпуске. Желаете оставить ему записку?

— Нет, благодарю. — Не имело смысла без нужды показывать свое удостоверение. На всякий случай он сказал: — Я по поручению одного друга. (Это была святая истина.) Не лучше ли оставить записку в университете?

— Да, наверное, лучше. Доктор Любин почти всю корреспонденцию получает на университет.

— А в каком здании?

— Спросите Роулэнд Холл, — ответила она. — Там, где деканат математического факультета. Передать доктору Любину, кто его спрашивал?

Тут Сторм не удержался:

— Да, конечно! Дэвид Клингман.

— Хорошо, мистер Клингман.

«Все-таки «мистер», — подумал он. — В Балтиморе это почти то же самое, что «сэр» в Вашингтоне. Наверное, времена в самом деле меняются».

Шикарная маленькая брюнетка, секретарша доктора Любина и восьми других профессоров математики в университете Джона Хопкинса, была предупредительна и словоохотлива. Сторм знал этот тип женщин. С теми, у кого потемнее цвет кожи, они держатся с преувеличенной любезностью и так усердствуют, что у них слова набегают на слова.

— Господи, какая жалость! — щебетала она. — Как же вы с ним разминулись? Ведь он только вчера уехал и теперь вернется бог знает когда. Понимаете, в следующем семестре у него нет лекций, вот он и решил отправиться в путешествие на машине, сначала на запад, а потом в Канаду. Он так переутомился, бедняга… Вот ведь незадача! А вы давно его знаете?

— Не очень, — ответил Ларри. «Действительно, не очень, — подумал он, — узнал о нем часа два назад». — Скажите, мисс, а кто у вас декан математического факультета?

— Он сейчас в Европе, на год, по приглашению, но его заменяет доктор Уинтроп, заместитель декана. Если хотите увидеться с ним, он внизу, дверь из холла налево.

Она показала ему дорогу.

Удостоверение ФБР позволило Сторму сразу попасть в кабинет Генри Уинтропа. Это был худощавый загорелый и сдержанный человек. Он крепко пожал руку Ларри.

Ларри подумал, что, наверное, он играет в теннис. Уинтроп внимательно рассмотрел его удостоверение.

— Ваши люди частенько появляются здесь, — сказал он. — Слишком уж пекутся о безопасности в последнее время.

— Доктор Уинтроп, — сказал Сторм, — мне нужны все сведения о докторе Филипе Любине. Я был бы признателен, если бы вы уделили мне несколько минут, а затем позволили познакомиться со всеми документами, имеющими к нему отношение.

— Понятно, — Уинтроп уселся поплотнее в своем вращающемся кресле и обхватил руками колено. — Снова вопросы безопасности? Или, может быть, Фил Любин преступил закон? И то и другое трудно себе представить.

— Нет, сэр. К сожалению, ничего не могу уточнить. Методы ФБР, понимаете? В этом деле замешан некто другой. Доктор Любин был всего лишь его другом. Но в таких случаях мы, разумеется, проверяем всех знакомых…

— Да, разумеется… Вы не будете возражать, если я позвоню в местное отделение ФБР? Не потому, что я вам не верю, на всякий случай?..

— О, пожалуйста! — сказал Сторм. — Номер телефона ЛЕ 9—6700. Я подожду в холле.

Уинтроп остановил его движением руки.

— Не нужно.

Когда секретарша соединяла его с балтиморским отделением ФБР, Уинтроп осведомился о специальном агенте, описал Сторма и рассказал о его запросе. В какой-то момент он замялся, взглянул на Сторма и сказал: «Да, да…» Ларри догадался, что Фэрбенкс спросил, не негр ли этот агент ФБР.

Уинтроп отвел трубку в сторону.

— Он хотел бы поговорить с вами.

— Это ты, Боб? Говорит Ларри Сторм, проверяю вариант МК—44, о котором ты нам сообщил.

— По делу «А»?

— Точно. «Аякс». Работаю на Мурхэда.

— Ясно, Ларри. Дай трубку профессору, я его успокою.

После этого Уинтроп отвечал на все вопросы Ларри, хотя и держался по-прежнему настороженно. Он явно старался догадаться, к чему это расследование.

Сторм делал заметки.

Любин значится в американском издании «Who is Who»[10] и в справочнике Американского математического общества. Родился в Небраске, закончил Чикагский университет, там же получил звание магистра, затем доктора математических наук. Преподавал в Корнелле, потом, одиннадцать лет назад, перешел в университет Джона Хопкинса. Теперь не работает на младших курсах. Ведет только специальные семинары по анализу Фурье и пространству Гильберта. Но по-настоящему интересуется только своими изысканиями. Составлял проекты для многих научных фондов, вел специальные исследования для ЦРУ.

Тут Ларри подумал: если Любин работал на ЦРУ, на него должно быть досье толщиной в полметра. Почему же Мурхэд не запросит это досье и не избавит его от лишней работы? Но он сразу представил себе ответ Мурхэда: «Правильно, Ларри, но ты проверь все, что можешь, в университете. Ты знаешь методы ФБР. Проверь, перепроверь и еще раз пере-перепроверь».

Любин был почти полиглотом. Знал немецкий, датский, китайский, французский и даже, как полагал Уинтроп, кое-что из малоизвестных племенных языков Африки. Обладал острым, творческим умом, но характер у него был, как бы это сказать, резковатый. Давно мог бы стать деканом факультета, однако совершенно не интересовался административной работой. Право, он, Уинтроп, не может его упрекать. Это же тоска зеленая!

Любин холост. Был, кажется, помолвлен. Но слишком глубокая его преданность науке, видимо, отталкивала женщин. Живет в «Квартирах Чарлза»… Зрение слабое. Слишком много читает. Честно говоря, все опасались, что он не выдержит такой нагрузки, поэтому, когда Любин месяц назад попросил освободить его от лекций на следующий семестр, он, Уинтроп, сразу согласился. Единственное, что не вяжется с его характером, это любовь к автомашинам. Любит гонять на своем «мустанге» и копаться в моторе. Насколько он, Уинтроп, знает, Любин уехал на машине вчера, в воскресенье. Куда-то на запад. Разумеется, он обещал звонить время от времени, но вряд ли Фил вернется в Балтимор до февраля. Что-нибудь еще?

— Может быть, позже, когда я просмотрю его дело, — ответил Сторм. — А пока одна подробность. Понимаю, это вопрос деликатный, мистер Уинтроп, но так уж у нас заведено. Есть у вас какие-либо основания предполагать, что в половом отношении доктор Любин не совсем нормален?

Любезная улыбка сползла с лица Уинтропа.

— Мы на факультете никогда не интересовались подобными вещами… Послушайте, мистер Сторм, неужели правительственные органы имеют право заниматься сексуальной жизнью частных лиц? Какое вам до этого дело?

— Это отвратительно, — сказал Сторм, — но время от времени такие подробности помогают найти недостающее звено. А я, мистер Уинтроп, в конечном счете только выполняю приказ.

— Понимаю… Я не хотел обидеть вас лично… Во всяком случае, вряд ли я смогу вам помочь.

— Я должен был задать вам этот вопрос, — настаивал Сторм.

— Ну что ж, — Уинтроп помолчал, глядя в потолок. — Вы употребили слово «нормален». С академической точки зрения это слово довольно неопределенно. Полагаю, вы имели в виду нечто конкретное?

— Да, — ответил Сторм. — Не замечали вы у доктора Любина склонности к гомосексуализму?

Уинтроп нахмурился.

— Я предпочел бы вообще не отвечать на подобные вопросы, но боюсь, что мой отказ навредит доктору Любину. Позвольте немного подумать. — Пока он думал, Сторм изучал его лицо. — Я бы ответил «нет», и прошу не придавать значения тому, что я ответил не сразу. Просто я старался проверить себя, смогу ли я обосновать свой ответ… Веских доводов у меня нет, я полагаюсь только на интуицию. С Филом мы встречались почти ежедневно на протяжении шести-семи лет. Я не специалист в подобных делах, но присутствие гомосексуалистов вызывает у меня чисто физическое отвращение. В присутствии Фила я никогда ничего подобного не ощущал… С другой стороны, сомневаюсь, чтобы Фил был способен на сильные эмоции. Он часто появлялся в обществе с женщинами, но я бы не сказал, что у него были серьезные привязанности. Он очень занятой и целеустремленный человек. — Уинтроп помолчал, усмехнулся. — Наверное, все мои слова доказывают лишь одно: что наш математический факультет в этой области не обладает достаточным опытом.

— Мне кажется, вы ответили честно, а это все, что мне было нужно, — сказал Ларри.

— У вас больше нет вопросов?

— Только один, последний, — ответил Ларри. — Кто его друзья? Мне бы хотелось получить их список, так, для проформы.

Уинтроп назвал многих преподавателей факультета, одного доктора из Балтимора, слепую женщину, которой Любин читал раз в неделю, хотя у него самого болят глаза, целый ряд математиков, американцев и иностранцев. Но он не упомянул имени Стивена Грира, и Ларри это отметил.

Уинтроп вдруг хмыкнул.

— Да, чуть не забыл Юджина Каллигана, пресс-секретаря Белого дома! Любин шутил, что может в любой момент сменить университет на уютное местечко в Вашингтоне, потому что у него там друг. Любин читал лекции в Чикаго, когда Каллиган был еще студентом. Они до сих пор поддерживают связь…

Сторм провел целый час в канцелярии факультета над личным делом доктора Любина, выписывая даты, ученые звания и прочие данные. Что он узнал? Возраст — сорок три года, аппендикс удален, посещает балтиморскую синагогу, сын ныне покойного преподавателя иностранных языков в Омахе, в школе занимался бегом с барьерами, позднее в колледже спорт бросил. В университете Джона Хопкинса получает 20.000 долларов в год плюс дополнительные гонорары за специальные исследования для научных фондов. Два года назад комитет по Нобелевским премиям интересовался работами Любина.

К тому времени, когда Сторм закончил, было уже три часа, и он почувствовал, что его пустой желудок бунтует. Он подкрепился по соседству с университетским городком. За едой Сторм еще раз просмотрел заметки о жизни и времяпрепровождении Филипа Любина. И когда он рассеянно оплачивал чек, его вдруг осенила догадка. Сначала ему показалось, что проверка ее потребует массы времени и хлопот, но чем больше он думал, тем сильнее росла уверенность.

Он коротко доложил обо всем Мурхэду из аптечной телефонной будки, позволив себе лишь короткую шуточную перебранку. Затем погнал машину в предместье Балтимора, где возвышалось здание городской почты и суда. На лифте он поднялся на четвертый этаж и прошел через запущенный холл, — почему это большинство правительственных учреждений нагоняют такое уныние? — мимо фотографий десяти самых опасных разыскиваемых преступников в отделение ФБР.

Боб Фэрбенкс, начальник отделения, дал ему список открытых стоянок и гаражей Балтимора и пустил в кабинет для приезжих агентов. Здесь Сторм на городской карте начертил несколько кругов, разбегающихся от одного центра, от «Квартир Чарлза». Затем он отметил все гаражи и стоянки внутри каждого круга.

Когда Сторм, без сил и без бензина, закончил к десяти вечера свой рабочий день, он успел объехать стоянки и гаражи только во внутреннем круге. После этого в гостинице «Лорд Балтимор» он подкрепился у себя в номере двумя бифштексами и стаканом молока и до часу ночи еще стучал на портативной машинке отчет об операции «Аякс».

На следующее утро он был за рулем уже в половине девятого и продолжал кружить по городу. Это была утомительная и нудная работа.

Сначала показываешь удостоверение, затем спрашиваешь, не оставил ли кто на хранение «мустанг» с мэрилендским номером МК—4472, видишь, как дежурный качает головой, и тогда сам идешь по гаражу и, если находишь «мустанг», проверяешь номер, только чтобы убедиться, что это не тот.

Ботинки его были в грязи, ноги болели, и он уже начал сомневаться в своей интуиции, когда спускался в подземный гараж под названием «Сол Метро Парк». Он сошел по замасленному пандусу, радуясь уже тому, что хоть ненадолго укрылся от влажной жары, и оглянулся в поисках дежурного. Было пять часов. «Сол Метро Парк» находился за много миль от «Квартир Чарлза» в неописуемо грязном восточном районе Балтимора, и дежурный выглядел мрачнее, чем все предыдущие. Когда Сторм показал удостоверение и задал свой вопрос, обрюзгший толстяк вытер руки о комбинезон и с нескрываемым отвращением покрутил головой.

— Господи Иисусе, они уже пролезли в ФБР! — пробормотал он. — Теперь, того и жди, кто-нибудь из них засядет в Белом доме.

Сторм закусил губу, сдерживаясь… Грязный небритый жирный боров!.. Но вслух только повторил:

— «Мустанг», номер МК—4472. Из Мэриленда.

Толстяк кивнул налево.

— Там он, у стены. Да тебе какой толк? Он заперт. Хозяин взял ключи.

Сторм проверил номер, заглянул в окна и не увидел ничего, кроме проволочной вешалки на сиденье. Когда он вернулся к полутемной будке, мрачный дежурный стал еще мрачнее.

— Я ничего знать не знаю, — сказал он. — Хотите посмотреть корешки квитанций, ваше дело, смотрите. Только машину пригнали вчера, а в воскресенье я выходной.

— Да, прошу вас. Я хочу взглянуть на квитанцию.

Толстяк покопался в картотеке, выудил белый корешок размером два на четыре дюйма и молча сунул его через окошко кассы.

Сторм записал в свой блокнот:

«Сол Метро Парк». Просечка авточасов: 11:52, 29 авг. Запись чернилами: «Мустанг», МК—4472, Филип Д. Любин. Плата за месяц — 40 долларов. Дана расписка на 100 долларов, уплачено наличными. Срок хранения неопределенный».

Сторм вернул корешок через окошко.

— Спасибо.

Дежурный что-то буркнул и снова закрутил головой. Его белый мир сжимался, как мехи аккордеона.

Ларри так и кипел, возвращаясь к своей машине… Врезать бы как следует в эту полупьяную, жирную, щетинистую рожу!.. Но, когда он сел за руль, дежурный был сразу забыт. Сторма охватило знакомое чувство душевного подъема. Еще одна его догадка оказалась правильной! Ради таких мгновений стоило жить. Они были прекрасны, как вечерняя радуга, как обнаженная женщина под струями душа, как прохладный ветерок на заре. Он любил эти мгновения, знал, что именно они удерживают его в ФБР и будут удерживать в этой костоломке, пока ноги не откажут ему служить и его не спровадят на пенсию.

Для коротковолнового передатчика в его машине Вашингтон был слишком далеко, поэтому Ларри позвонил Мурхэду из ближайшей телефонной будки.

— Новости для «Аякса», — сказал он, стараясь, чтобы победные фанфары не звучали в его голосе. — Доктор Л. вовсе не путешествует на машине. Он оставил свою тачку на хранение на неопределенный срок в паршивом гараже, подальше от своего дома, в восточном районе Балтимора.

Затем он быстро передал подробности.

— Чистая работа, Ларри, — сказал Мурхэд. В голосе его было искреннее восхищение профессионала. Но тут же он подпустил шпильку: — Так чем ты все-таки занимался последнее время?

— Ничем. А сейчас я отправлюсь в Чезапик и закажу колоссальный обед, и для начала — два мартини.

— Считай себя моим гостем!

— Слушай, Клайд, как насчет того, чтобы проверить авиалинии? Л., наверное, улетел куда-то из Далласа или Национального, или другого аэропорта.

— Уже записал. Займемся этим сейчас же. После обеда возвращайся и как следует выспись. Позвоню тебе в восемь утра… Кстати, Ларри, мы вчера просмотрели твое донесение. Как, по-твоему, он и в самом деле гомосекс?

— По-моему, нет, — ответил Сторм. — Но, говоря словами доктора У., я не обладаю достаточным опытом в этой области. По-честному, мне больше нравятся женщины, и притом молоденькие.

— Не вздумай менять своих вкусов! — рассмеялся Мурхэд. — После отличной работы, которую ты проделал вчера и сегодня, мальчик мой, мы еще больше любим тебя таким, как ты есть.

Но, когда Сторм повесил трубку, душевный подъем его спал, а затем и вовсе сменился унынием. Он вспомнил, что Мурхэд так и не сообщил ему никаких сведений от других агентов, занятых тем же делом. Ларри работал один, вслепую, с шорами на глазах, впервые за все девятнадцать лет службы в ФБР. И это ему не нравилось. Чертовски не нравилось.

6

Утро в среду началось в Белом доме как погром под звуки барабанов, за которым последовала увертюра театрального оркестра со спятившим дирижером. Телефонный пятизначный пульт Джилл мигал вразнобой, как пять психопатов. Два анонимных автора оригинальной речи президента, которую он должен был произнести в День Труда, — осталось всего пять дней! — терзали меня экспромтами. Представитель казначейства обвинил меня в том, что после вчерашнего заявления шансы игравших на повышение свелись к нулю. Речь шла не о миллионах, жаловался он, а о миллиардах. А на улице, на Пенсильвания-авеню, пикетчики, выступающие против торговли с Южно-Африканским Союзом, сцепились с полицией, и при этом полицейские по ошибке чуть не загребли корреспондента ЮПИ. Бородатый телерепортер с печальными глазами ухитрился каким-то образом проскользнуть мимо агентов охраны в мой кабинет: в секретной службе появились новички. Дон Шихан и двое его постоянных агентов в Чикаго, наверное, готовились к прибытию туда президента. Бородатый теленахал из Лос-Анджелеса намеревался вести из пресс-центра прямую передачу о Стивене Грире. Пришлось вызвать полицию Белого дома, чтобы вышвырнуть его вон.

Мне звонили Рестон, Элсон, Пирсон, Уилсон, Александр Уайт и Драммонд. У Ивенса и Новака пересеклись линии. Ивенс звонил из дому, а Новак — из Стокгольма. Все хотели услышать и узнать об одном человеке — о Грире. Все, кроме газеты «Уолл-стрит Джорнэл», готовили репортажи обо мне и Мигеле Лумисе, и разумеется, под заголовком: «Последний ленч». Все корреспонденты Белого дома осаждали Джилл, требуя встречи со мной, но я поставил первым Дэйва Полика, хотя он и не числился в официальном списке. Причина была проста. Он предупредил Джилл по телефону, что, если я не сделаю этого, полетит моя голова, а не его. Милейший, добрый Дэйв!

Когда мы впустили его, Дэйв ворвался в комнату, как левый крайний, обходящий защиту. От моего предложения сесть он просто отмахнулся. Полик предпочитал нависнуть над противником и одной угрозой физически раздавить его, принудить к капитуляции. Хороший прием. Иногда он удается. Прижавшись к спинке кресла, я уже готов был сказать: «Ладно, открывай свои карты, сдаюсь». Но вместо этого я сказал:

— Доброе утро, Дэвид. Мы что-то не видели вас, особенно последние два дня, — какая жалость!

— Где Грир? — спросил он.

— Вы звонили к нему в контору? А может, он в Верховном суде?

Он чуть не испепелил меня взглядом. Да, это мужчина! С такими плечами он мог бы заменить бульдозер.

— Вы знаете, где сейчас Стивен Грир?

— Бросьте, Дэйв. Не шутите с утра пораньше.

— Не виляйте… Вы знаете, где он? Да или нет?

— Нет. Я не знаю, где он был, где он есть и где он будет.

— Правила игры Белого дома? Вы никогда не лгали?

Я бы за это дал пощечину, будь я потяжелее весом. Меня уже тошнило от его шуточек.

— Я всегда был с вами честен, и вы это знаете. А теперь перестаньте изображать Тарзана.

Он успокоился, но не совсем.

— Хорошо, — сказал он, — я знаю, куда он отправился… во всяком случае сначала.

Он многозначительно кивнул массивной головой в сторону Джилл. Она сидела, уже не обращая внимания на сигналы телефонного пульта. Облокотившись на машинку и уперев подбородок в ладони, Джилл смотрела на нас.

— Джилл останется, — сказал я. — Мы с ней одна команда, и она хранит секреты лучше меня.

— Ладно, слышал. — Он повис надо мной и тяжело опустил похожую на окорок ладонь на мой стол. — В прошлый четверг, вечером, в восемь тридцать пять Стив Грир вылетел на самолете «Бичкрафт-Барон» с аэродрома Монтгомери Каунти в Гейтерсбурге. Пилот сказал, что собирался в Рейлау-Дирхэм, но вместо этого полетел в Атлантик-Сити. Здесь под именем Хендрикса Грир пересел на другой самолет, а ночным рейсом прибыл на аэродром Кеннеди. Около полуночи он вылетел из Кеннеди на реактивном транспортном самолете компании «Оверсиз Квик-Фрайт Инкорпорейтед»[11]. В маршрутной заявке было указано, что это беспосадочный рейс до Рио-де-Жанейро. Грир, теперь уже под именем Фаэрчайлда, был единственным пассажиром.

Я остолбенел. Стив Грир тайно улетел в Рио? Но почему?

Полик смотрел на меня, как датский дог на таксу. Взгляд его выражал презрение и ярость, словно именно я был зловещим интриганом, повинным в исчезновении Грира.

— Полагаю, вы сами это проверили? — спросил я, хотя, когда имеешь дело с Поликом, ответ в таких случаях заранее известен.

— Да, каждый шаг.

— Вы уже напечатали об этом?

— Нет. Вы, наверное, забыли, «Досье» выходит по понедельникам вечером. Может быть, напечатаю в следующем выпуске. А может быть, и нет. Зависит от того, к чему это все ведет.

— Хорошо, а чего вы хотите от меня?

— Доброго совета, хотя бы раз в жизни. Один шанс из ста, что я сделал неправильный вывод. Если это так, направьте меня на верный путь.

— Дэйв, я не знаю, что думать. Обо всех известных мне фактах я уже объявил на пресс-конференции. Больше у меня нет ничего. Абсолютно ничего. Если уж начистоту, я полагал, что Грир остался в стране. Но это была только догадка.

— Трудно поверить, что вы не в курсе дела.

— Но это святая истина, Дэйв, так что помогите мне.

Некоторое время он изучал мое лицо, черточку за черточкой, как покупатель осматривает подержанный автомобиль, отыскивая скрытые дефекты. Затем пожал плечами и повернулся к двери.

— Куда вы теперь? — спросил я.

Он остановился перед столом Джилл и поглядел на меня через плечо.

— В Рио, куда же еще?

И в следующее мгновение дверь с грохотом захлопнулась за ним.

Джилл прошла через кабинет скользящим неспешным шагом. На ней была глухая блузка с многочисленными пуговками и гофрированным воротничком, как у старой учительницы конца прошлого столетия. Временами, видимо себе в наказание, она пыталась казаться холодной и официальной. Но все ее попытки были тщетны. В любом самом строгом наряде она выглядела не менее соблазнительно, чем Софи Лорен в пеньюаре.

— Ты веришь всему этому? — спросила она с простодушным изумлением.

— Полик редко ошибается, — ответил я. — Он, конечно, дикарь, но дело свое знает.

— Что ты теперь собираешься делать? — спросила она таким тоном, словно я мог взмахом волшебной палочки заставить Стивена Грира материализоваться из пространства.

— Сообщу президенту. Пока больше ничего.

В глазах ее что-то блеснуло.

— Джи-и-ин!

Это была ее манера окликать меня голосом маленькой девочки, когда она хотела обратить на себя внимание.

— Да, Джилл. — Внутренний телефон зазвонил. Я снял трубку и прикрыл микрофон ладонью.

— Прошлой ночью мы с Баттер спорили, и она сказала, что господь бог — сутенер! Как по-твоему, что это значит?

— По-моему, ты должна послать ее ко всем чертям… Нашла время задавать умные вопросы!

Я отнял ладонь от микрофона и коротко бросил: «Каллиган слушает!» Джилл, погруженная в богословские размышления, вернулась на свое место.

Звонили из проходной бокового входа в Белый дом. Меня хотел видеть агент ФБР Лоуренс Сторм. Я велел его пропустить. Я знал, что он пройдет по внутреннему коридору, минуя канцелярию и приемную. Таким образом, ему не придется пробираться через холл, где толпились репортеры. Я знал, что Ларри Сторм, негр, был у Десковича одним из лучших агентов особого назначения, однако внешность человека, который несколько минут спустя вошел через боковую дверь, поразила меня. Несмотря на невероятно широкие плечи, он был очень пропорционален, настоящий атлет. У него была шоколадная кожа, черные глаза и выражение безмятежной уверенности в себе. На меня это сразу произвело впечатление. На нашей визжащей и лающей псарне безмятежность была редким качеством. Он поздоровался и протянул мне левой рукой свое удостоверение. Не глядя на удостоверение, я пожал его правую руку.

— Наслышан о вас, — сказал я. — Рад познакомиться. Садитесь.

В отличие от Полика он неторопливо устроился в кресле, поддернул складки на брюках; на нем был неброский габардиновый костюм. Пока мы обменивались любезностями, я почувствовал к этому человеку симпатию. Наверное, и я ему понравился, потому что вскоре мы уже называли друг друга по имени. Когда он вопросительно взглянул на Джилл, я его успокоил: Джилл вне подозрений.

— Фактически, — добавил я, — она настолько надежна и благонадежна, что вы можете, если хотите, разбирать при ней водородную бомбу… Так что к делу, Ларри!

— Я занимаюсь неким доктором Филипом Дж. Любиным. Насколько я знаю, вы с ним знакомы.

— Конечно, — сказал я. — А в чем дело? Какие-нибудь сумасшедшие математические расчеты для правительства? Он умеет отыскивать золотые жилы…

— Нет, это связано с другим делом.

Учитывая положение Сторма в ФБР, это могло означать только одно.

— Грир? — спросил я.

— Прошу прощения. Не имею права говорить. Приказ. — Улыбка его выражала искреннее сожаление. — Наверное, отвечать так пресс-секретарю президента не положено, но вы знаете наше Бюро…

Я знал. И все же я был уязвлен. Обойтись так с пресс-секретарем!.. Я с трудом сдержался. В следующий раз, когда увижусь с Питом Десковичем… Но любопытство было сильнее. Какое отношение имел жрец науки идеалист Фил Любин к сверхпрактичному королю юристов Стиву Гриру?

Сторм начал задавать обычные вопросы. Давно ли я знаю Любина, виделись ли мы в последнее время, какого я о нем мнения и так далее. Я сказал, что мы сблизились в Чикагском университете, где он был моим научным руководителем по математике, а я студентом третьего курса. На мой взгляд, Фил был эксцентричным, порой несдержанным, но несомненно умнейшим человеком. Он произвел на меня огромное впечатление, так же как на всех студентов. Правда, он был ненамного старше меня, поэтому его… гм… умственное превосходство порой унижало. После университета я потерял с ним связь, если не считать случайных телефонных звонков, когда Фил приезжал в Лос-Анджелес. Затем началась кампания за избрание президентом Роудбуша, и мое имя появилось в газетах. Фил позвонил мне и предложил свою помощь. И действительно активно поддерживал Роудбуша в научных кругах. Наше знакомство возобновилось, и после моего перемещения в Белый дом мы с ним встречались за обедом или за ужином раза два-три в год. Последний раз обедали вместе несколько дней назад. Это примерно все.

— Вы помните, когда вы с ним встретились последний раз? — спросил Сторм, поднимая глаза от блокнота, в котором он делал записи.

— Джилл! — позвал я. — Загляни в календарь: там должно быть отмечено, когда мы с Филом обедали у «Пола Юнга». Это было где-то на прошлой неделе.

— Двадцать пятого августа, — ответила Джилл. — И не у «Пола Юнга», а в ресторане «Хай-Адамс». Время встречи я записала: шесть пятнадцать.

— Двадцать пятого августа, — повторил Сторм. — Это было вечером в среду, не так ли?

— Да, — сказала Джилл.

— Да-а-а, — протянул я. — Теперь я вспомнил точно, это было за день до исчезновения Стива Грира. С тех пор здесь многое изменилось.

— Могу представить, — сказал Сторм, делая новую запись. — Вы не помните, Юджин, долго ли вы беседовали в тот вечер с Любиным?

— Погодите, дайте подумать… Ну да, мы пообедали накоротке, потому что он спешил в Балтимор на какое-то деловое свидание. Расстались мы около восьми, это я помню.

Сторм задал еще несколько общих вопросов, затем спросил:

— Вы когда-нибудь слышали о дискуссионном клубе правительственных чиновников, который называется Потомакский ученый клуб?

— Ни разу в жизни. — Вопрос озадачил меня, но Сторм к нему не вернулся. Вместо этого он перелистал свои записи и ткнул карандашом в одну из страниц.

— Юджин, — сказал он, — что вы знаете об отношениях доктора Любина с женщинами?

— Что вы имеете в виду?

— Ну, что водится. Они ему нравились?

Легкая улыбка Сторма намекала, что мы-то с ним разделяем пристрастие к прекрасному полу, а вот разделяет ли его Фил Любин, — это еще неизвестно. Я заметил, что Джилл вся подалась вперед, чтобы не пропустить ни слова.

— Вас интересует, не педераст ли он?

Ларри кивнул.

— Нет, по-моему, нет, — сказал я. — Он, конечно, не из агрессивных самцов, но, с другой стороны, я не замечал в нем ничего противоестественного… я бы сказал, что он мягкий и обходительный человек. — Вопрос этот огорчил меня. — Может быть, он… слишком утончен, но, насколько я знаю, в этом нет ничего преступного, во всяком случае по нашим законам.

Сторм почувствовал мою неприязнь.

— Юджин, не обижайтесь. Это обычный вопрос. — Он встал и спрятал блокнот во внутренний карман. — Думаю, это все. Благодарю за помощь.

Я также встал и пожал ему руку.

— Скажите, какое все это имеет отношение к Стиву Гриру? — спросил я.

— Я бы не хотел возвращаться к этому. — Он выглядел искренне огорченным. Ему было явно не по душе играть в эту игру с помощником президента.

— Рад был познакомиться, — сказал я. — Надеюсь, мы как-нибудь сможем посидеть и поболтать на досуге, когда вы не будете ничего у меня выпытывать.

— Устройте мне пару часов отгула в Бюро, и выпивка за мной.

Я дошел с ним до двери и сделал последнюю попытку, понизив голос:

— Послушайте, Ларри, честно, я ничего не понимаю в этом деле Грира. Мне сообщили, что на прошлой неделе он улетел в Бразилию. Что вы об этом знаете?

Мои слова поразили его, но он сумел сохранить бесстрастное выражение лица. Единственно, что он ответил, было: «По-моему, вы заблуждаетесь».

Когда дверь закрылась за ним, я повернулся к Джилл:

— Ну а что скажешь ты?

Она нахмурилась, а когда Джилл хмурится, лицо ее становится поистине трагическим.

— Мне кажется, он сам ничего не знает.

— Но ведь он явно занимается делом Грира, а если это так, он должен знать гораздо больше нас.

Она откинула со лба длинные волосы.

— Ты думаешь, — медленно сказала она, — что доктор Любин тоже исчез?

— Умница! — Она сразу уловила мою мысль. — Найди у себя в справочнике балтиморский телефон Фила. Насколько помню, он живет в «Квартирах Чарлза». Если его нет дома, позвони в университет. Соедини меня с ним!..

Я попытался сосредоточиться на последнем, почти утвержденном, почти окончательном тексте президентской речи по случаю Дня Труда. Джилл вызвала одного абонента, затем другого. Ее нежный приглушенный голосок почти сливался с гулом кондиционера. Чувствовалось, что снаружи адская жара.

— Джин! — Изумленные глаза ее были широко открыты. — Из «Квартир Чарлза» и с математического факультета говорят одно и то же: доктор Любин в воскресенье отправился в путешествие на автомашине куда-то на запад. Где он сейчас, никто не знает.

Мы смотрели друг на друга с нарастающим беспокойством. Стив Грир и Фил Любин исчезли… Полик говорит, что Грир тайно улетел в Рио… Ларри Сторм, явно занятый делом Грира, расспрашивает о Любине… Намекает на возможность… Грир и Любин. Господи, боже милостивый!

Я позвонил Грейс Лаллей и попросил, чтобы президент принял меня как можно скорее, — по делу Грира. Она ответила, что вице-президент скоро уйдет и тогда она пропустит меня перед директором ФБР. Минут через пять. Но я варился в собственном соку целых десять минут, прежде чем она вызвала.

Когда я вошел, президент изучал меморандум. Он встретил меня широкой теплой улыбкой и поднял очки надо лбом.

— Пентагон удивляется, как это вы ухитрились ошибиться на девятьсот миллионов в статье о расходах на истребители вертикального взлета, — сказал он. От него ничто не ускользало.

— Бюджетная комиссия уже спустила с меня за это шкуру. Я признал свою вину. Меня спутали эти проклятые два нуля, которые они напечатали после точки, словно цену женской шляпки: 29.95 долларов.

— Вы исправите ошибку на пресс-конференции?

Я кивнул. Первый мой промах за месяц. Неплохо начинается денек!

— Грейс сказала, у вас сверхсрочное дело.

Он обошел стол и уселся на краю, рядом с золотым осликом. Этим он как бы говорил мне, что не стоит так сильно волноваться. В мире атомных бомб, освободительных войн, кризисов и слез все дела были сверхсрочными.

— Я по поводу Грира, — сказал я. И вкратце сообщил о разговорах с Поликом и Стормом. Пока я говорил, он слез со стола и принялся расхаживать по кабинету, склонив голову и засунув руки в карманы пиджака. За балконной дверью в саду розы никли под тяжестью предполуденной жары. Когда я закончил, президент сел в свое вращающееся кресло.

— Прошу извинить меня, Юджин, — он указал мне на кресло перед столом. — Садитесь… Да, новости неожиданные. Начнем с Полика. Как, по-вашему, когда он об этом сообщит?

— Не раньше следующей недели. Его «Досье» пошло в типографию в ночь на понедельник без новых сведений о Грире. Но, по-моему, к следующему номеру он постарается откопать нечто сенсационное.

— Понимаю… Это может вызвать страшные осложнения. — Он умолк, постукивая разрезальным ножом по мягкому зеленому бювару. — Можем мы как-нибудь справиться с Поликом?

— То есть помешать ему опубликовать собранный материал?

— Да. — Теперь он был очень серьезен.

— Ничего не выйдет, господин президент. Стоит мне заикнуться об этом, он сразу напечатает все.

Он задумался на мгновение.

— Полагаю, лучше мне заняться этим самому. Пожалуйста, свяжитесь с Поликом. Скажите, что я хотел бы поговорить с ним прежде, чем он что-либо опубликует. Только без всякого нажима, пожалуйста.

Я растерялся. С первого же дня после принятия присяги Роудбуш установил незыблемое правило: никаких частных интервью. Время от времени он, правда, встречался с группами из шести-семи ведущих журналистов для неофициальных бесед по общим вопросам, но считал, что давать личные интервью несправедливо по отношению к остальным представителям печати и опасно для Белого дома.

— Нам несдобровать, пресса поднимет вой, — сказал я.

— Не думаю, — возразил президент. — Можно провести Полика через служебный ход. Остальным незачем об этом знать.

Мне это не понравилось, но я не стал возражать.

— Хорошо, сэр. Попрошу Джилл найти его. Но на это потребуется время. Наверное, он сейчас летит в Рио по следам Грира.

Недовольно хмыкнув, президент уставился поверх моей головы на свою любимую картину. Это была яркая акварель, изображавшая берег Каптива-Айленда, его зимней резиденции.

— А теперь об этом агенте ФБР. Каковы ваши предположения?

— Если учесть все обстоятельства, ответ очевиден. После того как Джилл узнала, что Любин отправился в так называемое путешествие на автомашине, можно предположить… во всяком случае, вероятно, что Грир и Фил Любин находятся где-то вместе. Последний вопрос Сторма намекает на извращенную связь.

Президент подался вперед.

— Это, разумеется, совершеннейшая чепуха!.. Юджин, я полагаю, было бы лучше, если бы вы с Джилл вообще не касались этой стороны дела. Подобные предположения могут причинить большие неприятности многим людям.

— Понятно, сэр. — Ясное дело, в его кабинете я об этом больше не заикнусь.

— Теперь относительно того, что Любин тоже исчез. Это совсем другой вопрос. Я уже в курсе дела, мне сообщил Дескович. ФБР сейчас проверяет все возможные варианты.

— Вы могли бы мне об этом сказать, — возмутился я, может быть, с излишней горячностью.

— Доклад ФБР поступил ко мне только сегодня утром, — сказал он.

— Значит, это правда, что Стив улетел в Рио? — спросил я. Он по-прежнему смотрел мимо меня на картину. — Кроме того, я хотел бы знать, был ли Стив знаком с Филом Любиным?

Президент снял очки, подул на стекла и начал осторожно протирать их носовым платком. Это был его любимый способ потянуть время, я наблюдал его много раз на пресс-конференциях, когда президенту нужно было принять важное решение.

— Юджин, — сказал он наконец после непривычно долгой паузы. — Я полагаю, нам лучше сразу договориться. Пока у меня не будет всех фактов, я бы предпочел не обсуждать всякие догадки… Для Сью Грир, для ее дочери и для меня лично сейчас очень трудный период. Дело не в том, что я вам не доверяю. Просто я не хочу, чтобы кто-либо из нас располагал лишь неполными и непроверенными сведениями, строил предположения, которые могут оказаться не только ошибочными, но и пагубными. — Он снова помолчал. — Боюсь, вам придется удовлетвориться этим на некоторое время.

Я чувствовал, как гнев закипает во мне.

С первых дней моей работы в Белом доме подразумевалось, что меня не будут посвящать в некоторые вопросы, связанные с государственной безопасностью. Так, я не должен был участвовать в заседаниях Национального совета безопасности, в совещаниях, где обсуждались вопросы нашей обороны, такие, например, как контрольно-командные операции, названные еще Линдоном Джонсоном «красной кнопкой»; к ним имел доступ только Роудбуш. Я был своим, но не до конца доверенным человеком, и с самого начала своей карьеры сознавал, что это двойственное положение доставит мне немало горьких минут.

С другой стороны, я всегда считал, что во всех остальных вопросах, даже самых щекотливых, — как например, дело Грира, — меня обязаны держать в курсе, чтобы я мог в разумных пределах, но с достаточной полнотой информировать прессу.

— Господин президент, — сказал я, — чтобы отвечать корреспондентам о Грире, я должен знать, что происходит. — Я переждал минуту. — Разумеется, я не собираюсь сообщать им все подряд. В конце концов, у нас на носу избирательная кампания.

— Я все время об этом помню, Юджин, — сказал он. — Люди Стэнли Уолкотта могут доставить нам массу неприятностей, используя малейшую полуправду.

— Но нам уже наступают на пятки, господин президент! — Я имел в виду оставшиеся без ответа телефонные звонки. — Не могу же я делать вид, будто Стивена Грира вообще никогда не существовало.

— Надеюсь, мы сумеем вовремя все выяснить, — сказал он. — На основании точных фактов.

— А до этого, сэр, мне придется ходить по горячим углям, — возразил я, чувствуя, как у меня стучит в висках от злости и кровь приливает к щекам. — Я не в силах справиться с такими, как Полик, если не буду сам ясно представлять себе ситуацию.

— Напротив, вы можете честно отвечать, что ничего не знаете. Будь у вас хотя бы отрывочные сведения, вы могли бы поддаться соблазну.

— Но должен я, по крайней мере, знать, о чем докладывает ФБР! — настаивал я.

Это была наша первая настоящая стычка. И как ни странно, я не собирался уступать. Я чувствовал свою правоту.

— Сожалею, но пока это невозможно.

— Хорошенькое дело!

— Юджин, прошу вас!

Он пытался успокоить меня своей открытой улыбкой, но я не поддавался.

— Не нравится мне все это, господин президент, — я едва не назвал его Пол! — Скажу вам прямо, как я к этому отношусь. Вчера я был вашим пресс-секретарем, а сегодня вдруг оказался никчемным придворным евнухом.

Он быстро обогнул стол, обнял меня одной рукой за плечи и, легонько подталкивая, повел к двери.

— Пожалуйста, оставим это, на сегодня хватит, — сказал он. — Сделайте мне одолжение. Все выяснится в самое ближайшее время.

— Даже сегодня не будет слишком рано, — буркнул я на прощание.

Я резко закрыл за собой дверь, но лишь тогда, когда она с шумом захлопнулась, до меня дошло, что я наговорил и наделал. Я сам себе удивился.

Время от времени мне случалось выходить из себя, но, право же, я не из тех, кто способен наорать на президента Соединенных Штатов Америки.

Джилл догадалась о результатах нашего разговора по моему лицу.

— Неприятности? — спросила она.

— Да. Он хочет, чтобы в деле Грира я был глух, слеп и нем. А главное, он не желает мне ничего говорить, ни единого слова, и точка!

— Это из-за Уолкотта, — сказала она. — Президент боится, как бы они там, в Спрингфилде; чего-нибудь не пронюхали.

— Господи Иисусе, я все прекрасно понимаю, но это не повод, чтоб держать меня в неведении. Меня! — Я больше не мог сдерживаться. — Черт побери, да за кого он меня принимает? За паршивого репортеришку?

Она подошла ко мне и сжала мое лицо ладонями. Пальцы у нее были прохладные, и я почувствовал себя неловко. Добрая нянюшка успокаивает капризного ребенка!

— Он считает тебя лучшим журналистом Америки, — сказала она. — Я тоже иногда так считаю. Я считаю, что тебе нет равных.

Она быстро поцеловала меня. Я притянул ее к себе. Два телефона включились одновременно: на ее пульте замигала лампочка, а у меня на столе загудел зуммер. Эта чертова лавочка, как язва двенадцатиперстной кишки, требовала ежечасных жертв.

Остаток дня превратился в кошмарный бред. Если что-то и делалось по расписанию, я этого не уловил. Помощник Дрю Пирсона пытался выяснить у меня, правдиво ли сообщение, будто человека в темных очках, похожего на Грира, видели в Лиссабоне. Билл Уайт просил совета относительно статьи, в которой, по-видимому, собирался сообщить, что подозрительное поведение Роудбуша в деле Грира якобы знаменует отход его от позиции «прагматического центризма». Дик Уилсон хотел знать, как я отношусь к сообщению Галлаповского института о том, что акции Роудбуша упали на три пункта. Скотти Рестон пытался затащить меня в Метрополитен-клуб, но я к тому времени уже так издергался, что мой желудок отказывался принять даже сандвич с сосиской и какао из термоса, стоявшего в тумбочке моего стола. У Ивенса и Новака опять перехлестнулись линии. Ивенс дозвонился до меня из пресс-бюро сената и задал тот же самый вопрос, который до этого уже задавал Новак из Стокгольма: справедливо ли утверждение «Лондон экономиста», что Стивен Грир зарабатывал миллионы с тех пор, как Пол Роудбуш обосновался в Белом доме? Откуда, черт возьми, я мог это знать? Олсон угостил меня пятиминутной классической лекцией об основах журналистики. А Джилл все никак не могла добраться до Дэйва Поляка. Если он действительно отправился в Рио, то, наверное, поплыл на зафрахтованной подводной лодке.

Моя пресс-конференция в четыре часа напоминала прогон быков по улочкам португальской деревни. Я был старым, испуганным, больным быком, которого до смерти измотала вся эта заваруха. А они кололи и били меня, как улюлюкающие юнцы, зонтиками с каждой стены, с каждого порога и из каждой двери. Что сообщает ФБР? Почему нельзя взять интервью у миссис Грир? Что я скажу по поводу требования конгрессменов от Пенсильвании продлить сессию конгресса до тех пор, пока Грир не будет найден? Почему Мигель Лумис отменил свою полуденную встречу с репортерами в доме Грира в Кенвуде? Правда ли, что президент отказался познакомить меня с докладом ФБР? (Вот тут я дрогнул!) Если я в самом деле ничего не знаю, соглашусь ли я с требованием налогоплательщиков удержать мою зарплату? Что я могу сказать о слухах, будто в личном сейфе Грира оказалась значительная сумма наличными?

Завершилось все настоящим шабашем, когда репортер балтиморской «Сан» потребовал, чтобы я раздал копии стенограммы пресс-конференции. Он знал, что это в лучшем случае выставит меня дураком, а в худшем — заклятым врагом свободной прессы. Я твердо ответил, что не буду отступать от установленных правил. Стенограмма только для ознакомления, а не для цитирования в печати. Корреспондент «Коплей» проворчал, что ему наплевать, потому что он сам все застенографировал и теперь может процитировать каждое мое слово. Репортер чикагской «Сан-Таймс» тут же предложил ему пятьдесят долларов за копию стенограммы. Корреспондент нью-йоркской «Дейли ньюс» поднял цену до ста долларов. Все орали одновременно, и, когда представитель балтиморской «Сан» наконец прокричал: «Благодарим вас, мистер секретарь!», кто-то из задних рядов ехидно добавил: «За то, что вы ничего нам не сказали».

Когда Джилл закрыла дверь за последним из этих садистов, я понял, что чувствует старый бык, добежав наконец до своего хлева и оставив позади на опустевшей улице последнего победно вопящего юнца.

Меня всего трясло, и я просто мечтал о сигарете. Впервые в жизни мне захотелось подать в отставку.

— Джилл, — сказал я, — сегодня вечером ты придешь ко мне и мы наполним шейкер для мартини до самого горлышка.

Она грустно покачала головой, и волосы ее закачались в такт, как золотой сноп.

— Мне очень жаль, Джин, — сказала она, — я бы с радостью, но сегодня не могу. Вечером к нам с Баттер придут друзья, две женщины, — мы пригласили их на обед неделю назад.

— И наверное, — подхватил я, — Баттер будет разглагольствовать до ночи на такие космические темы, как «наш господь — сутенер…».

— И так далее.

— И так далее, — повторил я. — И тому подобное.

Все было ясно. Значит, сегодня я отправлюсь к себе и напьюсь в одиночку. Если наш господь и не сутенер, то Грир наверняка мерзавец, и одно имя его — оскорбление для всех честных людей. Я уже предчувствовал, как проснусь в три утра от дикой головной боли, и заранее ощущал во рту горький вкус таблеток аспирина.

7

Питер Дескович прошел через ярко освещенный служебный коридор ЦРУ и остановился перед пурпурной дверью.

Двери в Центральном разведывательном управлении были выкрашены в разные цвета, как в детском саду. Одни были желтые, другие красные, третьи оранжевые. Были также зеленые, серые, розовые и синие. Яркие краски как бы воспевали радости слежки и шпионажа. Разведка, убеждали они посетителя, не имеет ничего общего с грязными, темными делишками. Скорее она похожа на праздничную игру.

Разноцветные двери поднимали дух тех, кто работал в огромном здании. Когда какому-нибудь несчастному специалисту, угнетенному астмой и бородавчатой супругой, осточертевало часами подсчитывать на табуляторе тоннаж, скорость и прочие возможности советского танкерного флота, ему достаточно было перекрасить свою дверь в солнечно-алый цвет, чтобы жизнь сразу стала веселее. Один из тайных агентов после долгих лет работы в желто-серых пустынях Среднего Востока по возвращении выкрасил свою дверь в снежно-белый цвет. Он говорил, что она напоминает ему зимние каникулы в Вермонте.

Пурпурный цвет этой двери обычно приводил Десковича в настроение, соответствовавшее утренним совещаниям по четвергам. На маленькой черной табличке рядом с дверью было написано «7Е26, Конференц-зал «ЮСИБ»[12]. Дескович вздохнул и через небольшую приемную прошел в длинный зал, где еженедельно собирались главы всех разведок США.

Временами директору ФБР казалось, что он провел в этой комнате половину жизни. Стены обиты темными деревянными панелями, зеленые шторы всегда задернуты, два флага вяло свисают с древков. Один — американский флаг, второй — флаг ЦРУ — желтоклювый орел и роза ветров на синем фоне. На стенах — эмблемы различных разведывательных служб американского правительства. Под ними стоит слегка вогнутый в середине узкий стол длиной в двадцать футов.

Как обычно, перед каждым из десяти кресел лежали белые линованные блокноты и желтые карандаши. Этот стол напоминал Десковичу широко раскрытую пасть доисторического чудовища с желтыми полосами налета на белых клыках.

Дескович кивнул Артуру Ингрему, сидевшему во главе стола, и осторожно уселся на отведенное для ФБР кресло. Оно было изящной формы, но для него слишком узко. Дескович взглянул на пачку глянцевых копий, которую принес с собой. В правом верхнем углу каждого документа стоял красный прямоугольный штемпель с надписью: «Совершенно секретно. Обзор разведданных «А—4». Копия № 4». Цифра 4, вписанная от руки, вежливо напоминала Десковичу о его ранге на этом совещании.

Табель о рангах, утвержденная по воле Артура Виктора Ингрема, ставила директора ФБР на четвертое место из десяти. Копия № 1 предназначалась Ингрему, отмечая не столько его положение шефа ЦРУ, сколько более важную роль главы правительственной разведывательной службы, направляющей все усилия США на то чтобы выяснить, чем занимается прочее человечество. Копия № 2 всегда шла помощнику Ингрема; копия № 3 — генерал-лейтенанту Марвину О. Полфрею, главе разведывательной службы Пентагона; копия № 4 — Десковичу; № 5 — Абрамсу из Бюро разведки и исследований госдепартамента; № 6 — Уолтону из Комиссии по атомной энергии; № 7 — Джерому Фрейтагу из Управления национальной безопасности, автору и одновременно генеральному дешифровщику различных кодов и шифров. Армия его бесшумных, как летучие мыши, помощников трудилась в железобетонной крепости близ форта Мид за двойной оградой из колючей проволоки, которую по ночам беспрерывно освещали прожекторы. Копии № 8, 9 и 10 предназначались шефам разведок армии, флота и ВВС.

По закону все главы разведок, кроме Ингрема, были на равных началах на этих совещаниях Штаба разведывательных служб США, посвященных еженедельному обзору непрочного мира и шаткого положения самой Америки в беспрерывно изменяющейся игре глобальных сил. Однако Ингрем, как суверенный монарх, рассылал им копии различных документов по собственному усмотрению. Десковича раздражал этот произвол. Получалось, что их мнения по каждому вопросу заранее ставились ниже мнения Ингрема, и все они шли за ним, как утята за уткой, шествующие к пруду чинной цепочкой, каждый на своем месте. Например, Фрейтаг из УНБ[13] шел в хвосте за главными разведывательными службами, видимо потому, думал Дескович, что Ингрем считает Фрейтага слишком легкомысленным для мировой политики. Ниже его были только подчиненные армейские разведки.

Дескович перебирал копии, почти не вникая в содержание документов. Мысли его были заняты Стивеном Гриром, о котором вот уже с неделю не было ни слуху ни духу. Точнее — в восемь тридцать пять вечера будет ровно неделя, как он пропал. Директор ФБР припомнил последнее сообщение Клайда Мурхэда, переданное ему по телефону перед самым его отъездом в Лэнгли, штат Вирджиния, на это совещание за пурпурной дверью. Дескович прочел рапорт секретного агента Ларри Сторма за вчерашний вечер, пока служебный лимузин вез его по автостраде Джорджа Вашингтона. Он дочитал его как раз тогда, когда машина свернула к ЦРУ возле указательного знака с надписью: «К научно-исследовательской станции». При виде этого маленького дорожного знака Дескович поморщился, настолько смешной была эта попытка замаскировать здание, известное в Вашингтоне всем иностранным дипломатам и агентам.

— Нам придется немного подождать, — раздраженный голос Ингрема оторвал Десковича от его мыслей. — Марвин звонил из Пентагона. Его задержал телефонный разговор с Белым домом.

— Бог располагает, человек надувает, — сказал Джером Фрейтаг.

Шеф УНБ был щуплым человеком с лисьей мордочкой. Он обожал подпускать шпильки своим коллегам. Дескович знал, что благодаря системе УНБ, дичайшей мешанине шифров, кодов и компьютеров, в которой никто, кроме Фрейтага, толком не разбирался, Фрейтаг был практически неуязвим. Подобно снайперу в бронированном бункере, он мог спокойно постреливать сквозь амбразуру, не опасаясь ответного огня.

Ингрем кисло улыбнулся Фрейтагу. Абрамс из госдепартамента забарабанил пальцами по столу. Уолтон из КАЭ завертел шеей, оглядывая неизвестно для чего эмблемы разведслужб на стенах. Все они были солидными государственными мужами и относились к Фрейтагу с опаской. Он шокировал их, и на каждую его выродку они смотрели, как синклит епископов на предложение молодого приходского священника отправлять службы под аккомпанемент джаза.

— А может быть, — продолжал Фрейтаг, — Марвин заперся со своими полковниками и готовит переворот?

Три шефа армейских разведок ухмыльнулись, и Фрейтаг радостно помахал им рукой. Затем он начал рисовать что-то в своем блокноте. Дескович, сидевший напротив, разобрал, что глава УНБ набрасывает силуэт китайского кули.

В этот момент в зал вошел генерал Марвин Полфрей. Он одарил коллег улыбкой, каждого в соответствии с его рангом, и поспешил занять место рядом с Ингремом, как штурман рядом с командиром бомбардировщика. Его морщинистое лицо наводило на мысль, что Полфрею, наверное, приходится разглаживать щеки утюгом, чтобы чисто побриться. Три серебряные звезды поблескивали на его плечах. Все заметили: Полфрей запыхался.

— Будем считать, что совещание Штаба разведок Соединенных Штатов открыто, — четко сказал Ингрем. Слова у него выстраивались, как солдаты на параде. — Как вы знаете, на повестке дня один вопрос: обсуждение «Обзора разведданных А—4». Этот обзор был составлен под руководством доктора Джефри Пейджа, начальника китайского отдела, которого большинство из нас знает. Он присутствует здесь и готов ответить на все ваши вопросы.

Ингрем кивнул в сторону доктора Пейджа, высокого угловатого мужчины весьма ученого вида в скромной твидовой куртке с кожаными квадратами на локтях. Он сидел отдельно от всех у стены и попыхивал данхилловской трубкой.

— Поскольку все мы ознакомились с обзором группы доктора Пейджа, — продолжал Ингрем, — предлагаю сразу перейти к обсуждению.

— Только основных положений или мы можем задавать побочные вопросы? — спросил Уолтон. Представитель Комиссии по атомной энергии был тусклым человеком с реденькими седыми волосами; привычка смотреть на людей сквозь верхние половинки двухлинзовых очков придавала ему вечно встревоженный вид.

Фрейтаг, продолжая рисовать свои фигурки, поднял тонкую бровь.

— Побочные вопросы обычно выходят боком, — сказал он.

— Что вы имеете в виду? — спросил Уолтон.

— Право, не знаю. А вы что имели в виду?

— О! — только и мог сказать Уолтон. Он возвел очи горе, выражая отчаяние перед подобной несуразицей. Очки переехали у него на кончик носа, как тактическое оборонительное оружие.

Дескович в душе веселился. Большинство реплик Уолтона были пустей пустой бутылки, и Дескович всегда радовался, когда Фрейтаг давал понять, что не видит в них смысла. Три шефа военных разведок ухмыльнулись, однако их начальник, генерал Полфрей, неодобрительно кашлянул. Абрамс нахмурился. Ингрем постучал по столу.

— Будем придерживаться обычного порядка? — сказал он. — Начнем с вас, Марвин, прошу.

— У нас нет возражений по существу А—4, — сказал Полфрей. Это «у нас» прозвучало ненавязчиво, но соборно-торжественный тон генерала сразу вызвал у всех картину бесчисленных кабинетов Пентагона, где стриженные ершиком офицеры разведки встают и хором восклицают: «Да!» И тут на самом деле три шефа разведок армии, авиации и флота дружно закивали головами.

— В обзоре отмечается, — продолжал Полфрей, — почти полное прекращение испытательных атомных взрывов в Китае за последние два месяца. По-видимому, это неловкая и, я бы сказал, глупая попытка повлиять на исход наших президентских выборов в ноябре. — Он покосился на Ингрема. — Я правильно излагаю суть обзора, Артур?

— Да, — кивнул Ингрем. — Правда, из этого еще не следует, что Пекин явно предпочитает президента Роудбуша губернатору Уолкотту хотя бы потому, что Уолкотт для премьера Ванг Кво-пинга и партийной верхушки темная лошадка.

— Правильно, — сказал генерал Полфрей. — Итак, по этому пункту нет возражений. Во всяком случае, так думают у нас в разведуправлении министерства обороны. Спешу добавить, что политика не наше дело. У нас хватает своих забот.

— Значит, вы согласны с обзором? — спросил Ингрем.

— Да, но у меня есть одно дополнение, — ответил Полфрей.

Дескович заметил в одной из генеральских морщин волосок, который ускользнул от бритвы. «Наверное, Полфрей проклинал китайцев, — подумал он, — когда брился сегодня утром».

— Я полагаю, штаб разведслужб должен подчеркнуть, что независимо от прекращения атомных взрывов в политике Китая ничего существенного не изменилось.

— Почему вы так считаете? — спросил Абрамс. — Я не беру под сомнение ваши слова. Просто хочу понять вашу точку зрения.

— Да, конечно, — генерал Полфрей улыбнулся Абрамсу, и всем показалось, что кости голубя из госдепартамента хрустнули в железных объятиях Пентагона. — Приведу два примера. Разведке министерства обороны достоверно известно, что недавно Китай двинул к индийской границе автоколонны с легким вооружением, в том числе с новыми базуками, довольно хитроумными и эффективными. Это во-первых. Во-вторых, по моим сведениям, два оружейных завода под Шанхаем этим летом начали работать по три смены.

— Сведения об оружейных заводах передало разведке Пентагона наше управление, — подчеркнул Ингрем. Он хотел напомнить о главенствующей роли ЦРУ за этим столом. — Вы получили подтверждение из своих источников?

Генерал метнул на директора ЦРУ взгляд, в котором Дескович уловил одновременно злость и удивление. Фрейтаг заулыбался.

— Разведка министерства обороны уже располагала этой информацией, — сказал Полфрей. — Но должен сказать, сведения ЦРУ помогли нам восполнить кое-какие пробелы.

— Браво, Марвин! — воскликнул Фрейтаг. — Один ноль в вашу пользу, хотя вы и сами на это не надеялись.

Он сделал насмешливый жест, как бы отмечая мелом на доске очки. Генерал Полфрей кисло улыбнулся. Уолтон покачал головой. Абрамс нахмурился.

Ингрем, словно ничего не произошло, передал слово следующему:

— Пит, что скажете вы?

— Присоединяюсь к мнению Марвина: по существу, ничего не изменилось, — ответил Дескович. — Наблюдение за китайским посольством и китайской делегацией в ООН показывает, что они по-прежнему собирают разведданные через тех же агентов. Если выразить графически уровень китайского шпионажа за три года, с тех пор, как мы их признали…

— За два года семь месяцев, — поправил его Абрамс из госдепартамента.

— Да. Так вот, этот график покажет почти прямую горизонтальную линию. То же самое можно сказать об их поведении и после приема Китая в ООН.

Директор ФБР остановился. Рассказать им о том, что в Нью-Йорке китайская агентура выведена из игры или нет? Теоретически на таких совещаниях все разведки должны были обмениваться информацией без всяких ограничений; плащи и кинжалы, штаны, сапоги и люди должны были переходить здесь из рук в руки с такой же легкостью, как старое тряпье на барахолке. На практике же глава каждой разведывательной службы ревниво оберегал свой гардероб. Поэтому было общепринято открывать не больше, чем нужно, чтобы пробудить интерес соперников, но отнюдь не настолько, чтобы они могли ввязаться в уже начатое расследование и пожать его плоды. Дескович гордился успехом ФБР в раскрытии новой шпионской сети, и ему до смерти хотелось похвалиться, чтобы утереть нос всем этим господам. Но он промолчал. Сказался навык опытного игрока.

— Примеров шпионской деятельности предостаточно, — закончил он. — Не стоит тратить на них время.

Следующим выступил Абрамс из госдепартамента, которому, в общем-то, уже нечего было говорить. Он ничего и не добавил к словам шефов РМО[14] и ФБР. Уолтон из Комиссии по атомной энергии, важно глядя сквозь свои двухлинзовые очки, заявил, что Китай и при премьере Ванге отказывается подписать договор о прекращении атомных испытаний и продолжает взрывать бомбы различной мощности.

— Поэтому, — сказал он, — я полагаю, что наше заключение не вызовет дискуссий и будет единодушным.

— Да, по существу, ничего не изменилось, — подхватил Фрейтаг. — Даже Уолтон с его тавтологией.

— Вы не слишком вежливы, мистер Фрейтаг, но теперь ваше слово, — сказал Ингрем.

— Мне почти нечего добавить, — сказал Фрейтаг. — Как я уже говорил, в прошлом месяце мы раздолбали, пардон — расшифровали основной дипломатический код Пекина. Видимо, там узнали об этом, и китайцы сразу ввели новый шифр, с которым мы до сих пор возимся. Сплошные цветочки: ирисы, маргаритки, шпорник, гранатник, душистый горошек. Как в дамском клубе любительниц садоводства. Наш компьютер работает день и ночь, но пока толку чуть… Впрочем, это к делу не относится. Если высокое собрание желает добавить к обзору, что ничего существенно не изменилось, я присоединяюсь.

Три шефа армейских разведок, в свою очередь, поддержали генерала Полфрея. Ингрем спросил Джефри Пейджа, не желает ли он что-нибудь добавить, но специалист по Китаю только покачал головой.

— Я позволил себе предвосхитить ваше решение, — сказал Ингрем. Он отыскал на столе лист бумаги. — Здесь у меня предварительная резолюция по обзору А—4, которая будет передана президенту. Давайте проверим, все ли в ней отражено.

После минутной паузы он зачитал:

— «Штаб разведывательных служб Соединенных Штатов рассмотрел и одобрил обзор А—4. Обзор А—4 отмечает необычное затишье в радиопропаганде и прекращение дипломатических нападок на США со стороны Китая. Это первый продолжительный перерыв в воинствующей политике Китая после прихода к власти нынешнего правительства. До этих пор враждебные выступления почти не прекращались, несмотря на завершение войны во Вьетнаме, несмотря на принятие Китая в ООН и несмотря на признание Китая правительством Роудбуша и последующую нормализацию дипломатических отношений.

Обзор А—4 указывает, — по нашему мнению, не без оснований, — что Китай предпринимает неуклюжую попытку повлиять на выборы в США. Китайцы знают, что президент Роудбуш добился дипломатического признания Китая, несмотря на сопротивление сената, и что в этом году США даже поддержали Китай в ООН по двум второстепенным вопросам. С другой стороны, губернатор от Иллинойса Стэнли Уолкотт, кандидат оппозиционной партии, не уточняя подробностей, запрашивал, «достаточно ли тверд» президент Роудбуш в своей азиатской политике. Обзор А—4 заключает, что Китай надеется, приняв по отношению к США новый, более умеренный тон, затруднить избрание неизвестного для них кандидата, а именно Стэнли Уолкотта.

Штаб присоединяется к этой оценке, однако единодушно вносит дополнение, что в многолетней политике Китая по отношению к США ничего, по существу, не изменилось. Эта политика остается подозрительной, неустойчивой и недружелюбной, что подтверждается ростом вооружений, нежеланием Китая прекратить атомные испытания и продолжающейся шпионской деятельностью китайцев на нашей территории. Поэтому мы предупреждаем: было бы ошибочно принимать временное перемирие за искреннее стремление Китая установить с США прочные отношения на основе мирного сосуществования».

Ингрем снял очки, повертел их, словно не зная, куда деть, и взглянул на собравшихся, ожидая одобрения. Дескович любовался его безупречным костюмом. Шеф ЦРУ выглядел так, словно за его спиной всегда стоял незримый слуга с щеткой и утюгом. Сам Дескович после утренних совещаний обычно выглядел, да и чувствовал себя весьма помятым.

— Кто-нибудь хочет высказаться? — спросил Ингрем, явно ожидая услышать отрицательный ответ.

— Я где-то уловил слово «неуклюжий», — сказал Фрейтаг. — Я не ошибся, Артур?

— Нет. Это слово определяет попытку Китая повлиять на наши выборы.

— Оно меня покоробило. Это скорее из области художественной литературы. И звучит довольно странно в официальном правительственном документе. Кстати, что оно, собственно, означает?

Ингрем уткнулся в текст. Брови его слегка приподнялись, Дескович это заметил. Видимо, документ подготовил помощник Ингрема.

— В данном контексте это означает «глупая попытка», — ответил он.

— Если мы хотим сказать «глупый», давайте так и скажем, — не унимался Фрейтаг. — Но лично я считаю китайцев глупцами только тогда, когда они пытаются рабски копировать нашу бюрократическую систему.

— Благодарю за любезность, мистер Фрейтаг, — тотчас взвился Абрамс, словно при нем жестоко оскорбили весь государственный департамент.

— Как насчет того, чтобы заменить «неуклюжий» на «нелепый»? — предложил генерал Полфрей.

Ингрем, приняв, видимо, наступившее молчание за знак согласия, неохотно вписал новое слово.

— Есть еще возражения?

Все снова промолчали.

— В таком случае будем считать, что резолюция принята единогласно.

Абрамс взглянул на часы.

— На сегодня все? — спросил он.

— Да, — ответил Ингрем. — На повестке был только один вопрос. — Он помолчал и потом добавил, словно только сейчас об этом вспомнил: — Разумеется, всем нам хотелось бы услышать что-нибудь новое о деле Грира. Мне кажется, его странное исчезновение касается всего нашего братства разведчиков.

Вновь наступившая тишина была напряженной, и Дескович подумал: «Какое там братство! Каждый сидит в своем укрепленном замке и не доверяет соседу». Фрейтаг облизнул губы, собираясь что-то сказать, однако сдержался. Тень Белого дома упала на конференц-зал. Все выжидательно смотрели на Десковича, но директор ФБР молчал.

— Я не уверен, входит ли дело Грира в компетенцию нашего штаба, — сказал Уолтон, как всегда озабоченный прежде всего формальными разделениями и соподчинениями. — Грир личный друг президента, значит, это касается Белого дома.

— Да, конечно, — согласился Ингрем. — Расследование поручено ФБР, но, думаю, и мы можем оказаться полезными. — Он повернулся к Десковичу. — Мне кажется, Пит, вам следует сообщить нам, как идет дело Грира.

Дескович тяжело задвигался в кресле, ощущая, как никогда, свою полноту. Чтобы не глядеть на окружающих, он уставился на лист бумаги на столе.

— К сожалению, мы ненамного продвинулись, — проговорил он наконец. — Боюсь, что не смогу вам сказать ничего нового.

— Расскажите хотя бы, чего вы добились на сегодня, — настаивал Ингрем.

— Простите, Артур, не могу.

— Но почему?

Дескович оглядел всех.

— Мне очень жаль, джентльмены, — сказал он, — но президент приказал мне ни с кем не обсуждать этот вопрос. Разумеется, кроме самого президента. Приказ есть приказ, так что прошу меня извинить.

Все молчали, потрясенные, недоумение и непонимание отражались на лицах. Основное правило игры было грубо нарушено. Здесь разрешалось не выдавать свою информацию, беречь ее как бесценное сокровище, которое следует тратить по крупицам. Или выдавать скупыми порциями отдельные факты, как пешки в шахматах, чтобы не раскрыть до времени свой стратегический замысел. Но еще ни один член Штаба разведслужб США никогда не отказывался так наотрез ответить на вопрос своих коллег.

— Я могу понять президента, — медленно сказал генерал Полфрей. — Однако, если его приказ касается и нас, это, по-моему, неразумно. Если уж нам нельзя играть в открытую, мы ни к чему не придем. Это уже не разведка. Это отгадывание ребусов.

— Согласен, — сказал Дескович. На его обычно бесстрастном лице отражалось смятение. — Я хотел быть с вами абсолютно откровенным и всегда был, но в этом случае — не могу. К тому же, вы понимаете, что исчезновение Стивена Грира не имеет отношения к государственной безопасности, это исключено.

— Я тоже так полагал, — проговорил Ингрем, не глядя на Десковича. — До сегодняшнего утра…

Он умолк, и в тишине слышно было только, как шуршит карандаш Фрейтага, все еще рисовавшего что-то в блокноте.

— Перед самым началом совещания, — торжественно продолжал Ингрем, — я получил от агентов моего управления сведения, что мистер Грир ночью в прошлый четверг вылетел с двумя пересадками на двух маленьких аэродромах в международный аэропорт Кеннеди. А оттуда, один, отправился на реактивном транспортном самолете в Рио-де-Жанейро.

Тишина повисла, как дым после револьверного выстрела.

— Если эта информация верна, — сказал Дескович, — ее нужно немедленно передать президенту, ничего здесь не обсуждая.

— Нам президент не отдавал никаких приказов относительно дела Грира, — возразил Ингрем. Он посмотрел Десковичу прямо в глаза, как бы бросая ему вызов.

— А я получил приказ, — ответил директор ФБР, отвечая таким же прямым взглядом.

— Не лучше ли нам ограничиться повесткой дня? — предложил Уолтон. Он взглянул на Полфрея, прося поддержки у вооруженных сил. Он явно стремился к перемирию.

— Повестка исчерпана, — твердо ответил Ингрем. — Но я считаю, что штаб должен знать, подтверждают ли сведения ФБР информацию моего управления. Мистер Грир несомненно находится за границей. И это угрожает безопасности страны.

Все взгляды устремились на Десковича.

— Артур, — сказал он, — при всем моем уважении к вам я отказываюсь отвечать.

Уолтон вытер лоб платком, один Фрейтаг удовлетворенно осклабился.

— Вы меня глубоко разочаровали, — сказал Ингрем, отчетливо выговаривая каждое слово. — Нам платят за то, чтобы мы собирали и использовали разведывательные данные, а не за игру в жмурки.

— Я отказываюсь обсуждать эту тему, — сказал Дескович. — Прошу извинить меня, Артур, но должен вам напомнить, что я подчиняюсь непосредственно президенту.

— Послушайте, Питер, — начал Уолтон.

— Караул, Уолтон за бортом! — воскликнул Фрейтаг и хлопнул ладонью по столу. — Предлагаю закрыть совещание.

— Поддерживаю предложение, — быстро сказал Дескович.

Ингрем оглядел стол.

— Очевидно, в голосовании нет необходимости, — сказал он ледяным тоном. — Совещание закрыто.

Дескович подошел к нему и протянул руку.

— Мне очень жаль, Артур. Я не хотел вас обидеть. Надеюсь, вы понимаете.

Ингрем холодно ответил на рукопожатие.

— Напрасно надеетесь. Я не понимаю.

Участники совещания безмолвно покинули зал, оставив Артура Ингрема одного во главе длинного стола. Выждав с минуту, он вышел в коридор и направился к желтой двери своего кабинета. Черная табличка рядом с этой дверью была таких же скромных размеров, как все остальные. На ней был только номер и код: «7Д60. ДРУ»[15].

Он обменялся несколькими словами с секретаршей, прошел в кабинет и закрыл за собою дверь. Командный пункт Ингрема остался почти таким же, как при его предшественниках. Мебель была тяжелая, строгая, с обивкой из коричневой кожи. Спокойные тона картин гармонировали со шторами и коричневым ковром, закрывавшим весь пол. Единственное, что он сам добавил, была здесь цитата из Дуайта Эйзенхауэра в рамке на стене. Выступая на торжественной закладке здания ЦРУ в ноябре 1959 года, президент сказал: «Об успехах нельзя кричать, неудачи нельзя объяснять. В разведывательной работе герои остаются ненагражденными и невоспетыми, и зачастую они неизвестны даже своим собратьям по оружию». Ингрем гордился тысячами невоспетых героев, которыми он командовал здесь и за границей.

Он постоял у широкого трехстворчатого окна, глядя на холм, поросший кизилом, вязами, буками, дубами и кленами, которые отгораживали его лиственным барьером от реки Потомак. Листва была серой от пыли из-за долгого отсутствия дождей, и солнце мутно просвечивало сквозь белую завесу облаков. Внизу, на открытой стоянке для посетителей, сотни автомашин напоминали разноцветную мозаику. Его владения притягивали, как магнитом, чиновников и официальных представителей Вашингтона.

Наконец он повернулся к стойке из черного дерева позади его стола, где выстроилась батарея из пяти телефонов. Здесь был его пост для немедленной связи со своими агентами и со всем остальным миром. Серый телефон соединял его с группой экспертов-шифровальщиков, работавших в том же здании; они превращали его приказы в набор идиотских слов или, наоборот, из кажущейся бессмыслицы чудом вновь извлекали четкие сообщения. Кремовый телефон с кнопками служил для обычных переговоров, правда, две красные кнопки включали особые линии внутри самого управления. Черный аппарат соединял Ингрема с коммутатором Белого дома и через него — со всем миром. Зеленый телефон служил для связи с Пентагоном. С самого края стоял маленький синий аппарат прямой связи с кабинетом президента. Ингрем поднял синюю трубку. На столе у Грейс Лаллей зажужжал зуммер. Спустя несколько секунд раздался сердечный голос президента:

— Доброе утро, Артур.

— Господин президент, — сказал Ингрем. — Я беспокою вас только потому, что дело касается лично вас. Это по поводу Стивена Грира.

— Да, слушаю.

— Мы в штабе только что закончили обсуждение обзора А—4, ксерографию отчета вам доставят через несколько минут. Но перед самым совещанием мне сообщили, что мистер Грир в прошлый четверг ночью тайно вылетел с двумя пересадками в Рио-де-Жанейро. Я решил, что должен немедленно сообщить вам об этом.

— Понятно, — сказал президент. — Из какого источника эти сведения?

— Я получил их по обычным каналам управления. Донесение вручил мне мой помощник. Подробности мы выясним позднее, но я подумал, что вам следует сразу ознакомиться с этой новостью. Значение ее трудно переоценить.

— Да, — сказал президент. — Вы поступили разумно.

Этот короткий ответ на миг обескуражил Ингрема.

— Учитывая положение дел, — заторопился он, — то, что Грир теперь за границей, вы, наверное, пожелаете, чтобы с этого момента наше управление непосредственно занялось Гриром.

С минуту Роудбуш молчал, затем ответил:

— Нет, Артур. Не думаю, чтобы это понадобилось. ФБР уже ведет расследование полным ходом. Все это весьма неприятно и для семьи Грира, и для меня, и не стоит пока бить тревогу, — это вряд ли принесет пользу. Если мы привлечем все наши управления, это придаст излишнюю официальность исчезновению Грира, а ведь это, в сущности, сугубо частное дело.

— Можно поручить его двум-трем нашим лучшим агентам, и тогда не будет ни шума, ни огласки, — предложил Ингрем.

— Нет, Артур, — твердо сказал Роудбуш. — Оставим это дело ФБР.

— Значит, помощь нашего управления не нужна?

— Пока не нужна. Если что-нибудь изменится, я вам тотчас сообщу… Кстати, дело Грира обсуждалось на вашем совещании?

— Да, сэр, — ответил Ингрем, придав своему голосу чуть виноватый оттенок. — Я сообщил о полученном донесении и спросил Десковича, подтверждается ли оно его сведениями. Он ответил, что вы запретили ему обсуждать дело Грира.

— Да, — подтвердил Роудбуш. — Я полагаю, что Штабу разведывательных служб США незачем заниматься этим вопросом. В данный момент, по-моему, вполне достаточно одного ФБР. Даже если я ошибаюсь, у меня нет морального права бросать все наши федеральные силы на раскрытие одного сугубо личного дела. Со своей стороны, я верю, что Стив сам вернется, когда сможет, и все объяснится наилучшим образом.

— Слушаюсь, сэр.

— Благодарю вас, Артур. Надеюсь, вы понимаете.

Только когда Ингрем повесил трубку, он сообразил, что президент повторил ту же самую фразу, которую несколько минут назад сказал ему Дескович, — и что он, директор ЦРУ, по-прежнему ничего не понимает.

Особенно сбивало с толку донесение, которое вручил ему начальник разведки Ник перед началом утреннего совещания. В нем было два отдельных параграфа. Ингрем собирался огласить на совещании и тот и другой, но передумал, когда Дескович решительно отказался отвечать. Поэтому он не стал обсуждать второй параграф и с президентом. Роудбуш не терпел соперничества между разведками, а второй параграф донесения ясно указывал, что одно из феодальных княжеств «братства разведчиков» ведет слежку за другим. Пожав плечами, Ингрем отпер верхний ящик стола, достал донесение и перечел его заново.

«От Ника — Вику.

1. По достоверным данным, Стивен Б. Грир находится в Рио-де-Жанейро, куда тайно прилетел ночью в четверг с тремя пересадками — через Гейтерсбург, Атлантик-Сити и международный аэропорт Кеннеди, откуда вылетел в Рио один на реактивном транспортном самолете компании «Оверсиз Квик-Фрайт».

2. Сестричка, в связи с делом Грира, занимается Филипом Дж. Любиным, профессором математики в университете Джонса Хопкинса. Любин не появлялся на своей балтиморской квартире с прошлого воскресенья».

Ингрем несколько минут изучал донесение, затем позвонил в приемную своей секретарше:

— Алиса, дайте мне краткое досье на Филипа Любина из университета Джонса Хопкинса.

Через пять минут на стол Ингрема легла сжатая характеристика, выданная компьютером, — лента в четыре фута длиной с перфорированными полями. Он прошел через внутренний проход по мягкому ковру в свою личную столовую, волоча за собой длинную ленту, как шлейф невесты. На синий вельветин стульев у обеденного стола и на серо-синие тисненые обои струился солнечный свет, и от этого столовая казалась гораздо веселее. По комнате гулял легкий прохладный ветерок от центрального кондиционера. На столе уже стояли тарелки: суп с моллюсками и овощами по-манхэттенски, сандвич с грудинкой и, как всегда, стакан снятого молока.

За едой Ингрем просмотрел характеристику Филипа Дж. Любина, четыре фута человеческой жизни, 5000 слов об ученых степенях, должностях, наградах и привычках. Любин значился в электронной картотеке ЦРУ в разделе ученых специалистов под номером 10874, — проверенный и занесенный в резерв первой очереди на случай войны или какого-либо срочного дела управления. В характеристике отмечалось участие Любина в проекте «Кубок», в специальном исследовании ЦРУ для сравнительной оценки прогресса науки в коммунистических странах я на Западе. Смутный образ Любина всплыл в памяти Ингрема: эдакий склонный к самоанализу коротышка и, кажется, довольно раздражительный. Они встречались в конференц-зале один или два раза. Во всяком случае, Любин прошел все проверки. Ингрем узнал также, что в управлении Любина считают одним из двадцати ведущих математиков мира и что он знает пять иностранных языков.

Взгляд Ингрема остановился на последнем разделе с заголовком: «Личная жизнь». «Холост. Никогда не был женат. Никаких романов, кроме юношеского с Элен Волленстейн (умерла в 1958), когда оба были студентами. Изредка ужинает с женщинами, но, видимо, предпочитает компанию мужчин, обычно своих коллег. Самоуглублен. Известен на факультете как замкнутый, вспыльчивый и нелюдимый. Чувствителен и обидчив. Не курит. Пьет мало…» Далее шли подробности о пристрастиях и вкусах Любина, о его костюмах, автомашинах и т. д. Ингрем потерял интерес.

Директор ЦРУ сидел и думал о Филипе Любине и Стивене Грире. И еще о Поле Роудбуше. Тут ему пришлось закурить. Гнев его разгорался, и трудно было успокоиться. Две такие оплеухи за одну неделю! Сначала за «Мухоловку», в сущности скромную, но исключительно перспективную операцию, которую он сам задумал и которой немало гордился. А затем — этот запрет вмешиваться в дело Грира. Странно, что оба раза он пострадал из-за Стивена Грира, а ведь не бог весть какая персона — случайный приятель президента, и все! Ингрем не знал, чем все это кончится и что делать дальше.

Прежде всего долг. Он возглавлял многочисленную тайную армию, которая должна была собирать информацию обо всех иностранных государствах, больших и малых, могущественных и безнадежно слабых. ЦРУ было его цитаделью, почти его домом, в нем была его жизнь. Он провел немало бессонных ночей, чтобы создать самую мощную, как он считал, самую компетентную и самую непогрешимую разведку в мире. Он любил свое управление, никто из правительственных чиновников не мог этого понять. Управление было тесной семьей, связанной узами тайны и общими целями и совершенно изолированной от забот и треволнений остальной Америки. Здесь царила дисциплина, порядок, собранность и целесообразность. Но был также азарт охоты и поиска. Была страсть к раскрытию сложнейших интриг, радость разгадывания запутанных тайн, от которых зависели международные отношения и власть. Это был особый, захватывающий мир, замкнутый в самом себе.

Ингрем всегда наслаждался проявлениями единства в своей «империи». Когда он приезжал каждое утро ровно в десять минут девятого, вахтер в униформе встречал его в узкой железобетонной проходной, улыбаясь как старому знакомому. В огромном колонном холле с увеличенной мозаичной эмблемой ЦРУ на металлическом полу он часто останавливался, чтобы еще раз прочесть слова евангелия от Иоанна, глава VIII, стих 32-й: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Трое часовых у барьера почтительно приветствовали его. Дальше начинался его мир: непрекращающаяся суета людей в веселых коридорах, где каждый носил опознавательный значок, где каждая дверь своим цветом что-то означала, где каждый сейф стоял со знаком «открыто» и в каждом кабинете был пластмассовый контейнер с красной надписью: «Сжечь». Содержимое этих контейнеров ежедневно отправлялось в мусоросжигатель, где исчезали в огне тысячи секретных донесений, писем и шифрованных сообщений.

Ингрем гордился бесценной аппаратурой ЦРУ: гигантскими компьютерами и шифровальными машинами, которые с бешеной скоростью бесстрастно зашифровывали и дешифрировали донесения; радиоцентрами, через которые ЦРУ круглосуточно получало из всех стран по сто пятьдесят сообщений в час; внутренними транспортерами и пневмопочтой для мгновенной передачи документов из отделения в отделение; и, наконец, ксерографическим аппаратом, благодаря которому можно было тотчас передавать важнейшие доклады в Белый дом или Пентагон.

Идеей фикс, основной целью Ингрема было, чтобы ЦРУ знало обо всем, что происходит в мире, обо всем, что может повредить Соединенным Штатам и их шатким бастионам за границей. Неполная информация была для него просто информацией, а не точным знанием. Одна недостающая деталь грозила провалом, и каждая из таких деталей могла оказаться роковой. Например, исчезновение Стивена Грира, близкого друга президента, могло иметь такое же значение, как последняя речь премьер-министра Кубы или инструкция Кремля советскому послу в Бангкоке.

Ингрем начал составлять указания для своего штаба, сегодня по возможности точнее и полнее. Такие приказы обычно задерживали в машбюро до половины пятого после полудня на случай возможных исправлений и дополнений.

Любая попытка лишить Артура Ингрема его законного права искать, находить и узнавать, — что угодно и о ком угодно, — была бы равносильна приказу об отставке. Даже мысль об этом убивала его. Вся жизнь Ингрема была сосредоточена здесь, в этой цитадели над лесистым холмом Лэнгли, и он не собирался кончать ее безвольной пешкой в чужих руках.

Решение было принято, Ингрем вернулся в свой кабинет и позвонил сенатору Оуэну Моффату из Небраски, главе молчаливой оппозиции в сенатском подкомитете из шести человек, той оппозиции, которая всегда поддерживала ЦРУ. Моффат был одним из привилегированного десятка людей, которые знали все, что стоило знать о ЦРУ.

Моффата отыскали в приемной сената. Ингрем завуалированно, но настойчиво попросил свидания. Моффат пообещал приехать как только сможет.

И часу не прошло, как сенатор Моффат уже сидел в кожаном кресле, глядя на загроможденный стол Ингрема и ряд телефонных аппаратов под эмблемой ЦРУ с бдительным орлом на синем фоне.

Моффат при всем его достоинстве и представительности походил на херувима. У него было розовое гладкое лицо, на котором время каким-то чудом не оставило следов. Несмотря на свои шестьдесят лет, он все еще обращал внимание на женщин и их походку. Если бы не женщины, можно было бы сказать, что первая его любовь — политиканство.

— Оуэн, — сказал Ингрем, — у меня кое-какие неприятности, и мне нужна ваша помощь.

Моффат улыбнулся, появилась длинная складка на розовом воздушном шаре.

— Вам нужна помощь, Артур? В первый раз слышу, чтобы вы в этом признались.

Лицо Ингрема окаменело.

— Может быть, потому, что вы всегда помогали мне, Моффат, ни о чем не спрашивая.

— Что вас беспокоит, Артур?

— Стивен Грир.

— О! — Моффат удивился, но это было заметно только по легкому движению бровей. — А что с Гриром?

— Разговор строго между нами?

— Как всегда, разумеется.

Ингрем быстро обрисовал все, что случилось, — донесения Ника, совещание штаба, железную непреклонность Десковича и отказ президента Роудбуша от помощи ЦРУ.

— Значит, он сейчас в Рио? — глазки Моффата блеснули, словно при воспоминании о чем-то приятном. — Знаю этот городок. А где он там, в Рио, спрятался?

— Не знаю, — ответил Ингрем. — Нам известно только, что он прилетел туда на реактивном транспортном самолете.

— И это все? — взгляд Моффата не вязался с равнодушным тоном его голоса.

— Оуэн, — сказал Ингрем, — в донесении есть второй пункт, о котором я не сообщил ни на совещании, ни президенту. Мы узнали, что ФБР занимается неким Филипом Дж. Любиным в связи с делом Грира. Любин, по-видимому, тоже исчез.

Он описал профессора Хопкинского университета, зачитал выдержки из характеристики компьютера, которые привлекли его внимание.

— Весьма любопытно, — заметил Моффат. Сдержанность его как бы подчеркивала равенство в их отношениях. Следующий ход должен был сделать Ингрем.

— Вернемся к фактам, Оуэн, — сказал Ингрем. — Близкий друг президента и его политический союзник испаряется с поля для гольфа. Затем он улетает за границу с несколькими пересадками на маленьких аэродромах. Президент приказывает начать расследование, но только Федеральному бюро. Одновременно он приказывает Десковичу ни с кем не говорить об этом. Президент запрещает ЦРУ заниматься этим делом. Тем временем ФБР тайком от всех других разведслужб начинает односторонне наводить справки об одном математике, который тоже исчез. Вам не кажется это странным?

— Пожалуй, — сказал Моффат после некоторого раздумья. — Если бы не более важные причины.

— Вы имеете в виду выборы?

Моффат закивал головой.

— Второй закон политики гласит, что претендент при переизбрании идет на все, чтобы обеспечить себе победу.

— А первый закон?

Моффат ухмыльнулся.

— Закон № 2 важнее всех остальных.

— Значит, вы считаете?..

— Артур, — сказал Моффат, — я думаю, довольно нам вилять. Для этого мы слишком давно знаем друг друга.

Он помолчал. Спокойная улыбка Ингрема выражала согласие.

— Я думаю точно так же, как думаете вы. Исчезновение Стивена Грира — это скандал. Тут могут быть и женщины, и деньги, и шантаж, и сексуальные извращения, и бог знает что еще. Но я также думаю, что Пол Роудбуш о чем-то знает или догадывается. У нас нет оснований утверждать, что сам Роудбуш замешан в этой истории. Если что-нибудь всплывет против него до ноября, президентом будет избран Уолкотт, как бы невероятно это сейчас ни казалось. Вывод: Роудбуш сделает все, чтобы скрыть неблагоприятные для него факты до выборов.

— Однако это не очень-то вяжется с характером президента, — заметил Ингрем, явно играя в великодушие.

— В другое время я бы с вами согласился, — ответил Моффат. — Но вы забываете второй закон политики. До выборов осталось всего два месяца.

— Значит, вы уверены, что президент что-то утаивает?

— В моем возрасте я уже ни в чем не уверен, Артур. Это просто догадка, предположение. Оно возникло, когда вы мне сообщили эти новости.

— Ваши предположения обычно оправдываются, Оуэн.

— Особенно, когда они совпадают с вашими? — Моффат улыбнулся.

— Я думаю, мы понимаем друг друга, — Ингрем улыбнулся ему в ответ.

— Вы сказали, что нуждаетесь в помощи…

— Да, — Ингрем посмотрел в окно. Когда он заговорил, каждое слово его было веским и значительным. — Представьте себе, Оуэн, что ЦРУ проследит весь путь Стивена Грира за границей. Представьте, что президент узнает об этом. И представьте, что вследствие этого, может быть после выборов, директора Центрального разведывательного управления попросят подать в отставку. Что в таком случае предпримете вы и ваши друзья в сенате?

Моффат скрестил ноги и сложил руки на животе. Улыбка мелькнула на его лице.

— Вы действительно так любите свою работу, Артур?

— Я слишком много вложил в нее.

— Да, я знаю, Артур. Но вернемся к фактам. — Моффат помолчал. — Не могу ответить прямо на ваш вопрос, но скажу, если всем известный гражданин Америки улетучивается — если можно так выразиться — за границу, директор ЦРУ, выполняя свой патриотический долг, обязан выяснить, куда и зачем он отправился. Это обычная предосторожность во имя безопасности родины, и она будет одобрена как таковая сенатом и членами правительства, которым доверено контролировать операции вашего управления.

Помолчав, Ингрем сказал:

— Благодарю вас, Оуэн.

— Благодарность не впишешь в приказ, — ответил Моффат. — Я с вами говорю не как агитатор Уолкотта, а как американец, которому выпала честь быть старейшиной сенатского комитета бдительности.

— Это все, что мне нужно было знать.

Моффат встал, с преувеличенной твердостью пожал руку Ингрема и вдруг рассмеялся.

— Артур, — сказал он, — почему это у вас я дважды думаю, прежде чем сказать хоть слово? В чем дело? У вас здесь всюду подслушивающие устройства?

Ингрем покачал головой.

— Это старая шутка. В действительности же здесь единственное место, где можно говорить свободно, не опасаясь никого, если не считать меня.

Уже держась за дверную ручку, Моффат обернулся:

— Надеюсь, вы будете держать меня в курсе дел вашего управления, как обычно?

— Да, как обычно, — ответил Ингрем.

Когда дверь закрылась, Ингрем нажал кнопку интерфона:

— Алиса, вызовите Ника.

Секунду спустя раздался мужской голос:

— Слушаю вас, сэр.

— Ник, из каких источников поступило донесение о Грире, которое вы мне передали утром?

— От леди «Игрек».

— Леди «Игрек»? — брови Ингрема взлетели. — Оба сообщения?

— Да, сэр.

— С места никаких сведений о Грире?

— Нет, сэр.

— Данные «Игрек», я полагаю, достоверные?

— Считаю, что да, — ответил Ник. — Но она говорила из телефона-автомата, и мы не решились ее расспрашивать. Но сообщение ее первостепенной важности.

— Ясно. Благодарю вас.

Пальцы Ингрема задержались на кнопках кремового аппарата. Затем он решился:

— Алиса, дайте мне личный код Джона в городе Бразилиа.

Ингрему понадобилось с полчаса, чтобы составить шифрованную телеграмму, которая будет, в свою очередь, зашифрована — код в коде, способ, лишь изредка используемый для прямой связи с особыми агентами за границей. Ингрем запечатал конверт и отослал его в шифровальный центр управления для обычной зашифровки. Когда в посольстве США в городе Бразилиа эта телеграмма будет расшифрована, некий «Джон», бразильский резидент ЦРУ, узнает, что ему поручено собрать данные об экспорте кофе. Но, только когда Джон возьмет свою личную таблицу для дешифровки, он прочтет то, что ему написал директор ЦРУ Ингрем:

«Джону, город Бразилиа.

Стивен Б. Грир прилетел в прошлый четверг ночью в Рио-де-Жанейро на транспортном реактивном самолете компании «Оверсиз Квик-Фрайт». Необходимо установить тщательное наблюдение, отмечать все передвижения. Поручается вам. Оставить все прочие дела до нового распоряжения. Работать одному. Если понадобится помощь, запросить. Доносить только Вику. Повторяю: только Вику. Вик. 2.9, 20:37».

Сенатор Оуэн Моффат уже полчаса сидел в просторном прохладном зале заседаний старого здания сената, поглядывая через площадь на купол Капитолия. Капитолий напоминал одряхлевшего льва: лапы вытянуты, плечи опущены, большая голова неподвижна. Моффат думал о Грире, Любине и Роудбуше, но его все время отвлекало воспоминание об уик-энде в Рио много лет назад. И еще он думал об Артуре Ингреме. Шеф ЦРУ, думал он, внутренне усмехаясь, вечный рыцарь, рвущийся в бой, как на старых гобеленах. Рыцарь без страха и… без мозгов. Он-то его знал!

Отсидев заседание, Моффат быстро прошел в кабинет, смежный с главной приемной сената. Заперев дверь, он подошел к телефону и набрал номер подстанции конгресса.

— Говорит сенатор Моффат, — сказал он. — Личный разговор, прошу вас. Соедините меня с мистером Мэтью Силкуортом в Спрингфилде, штат Иллинойс…

8

Мори Риммель, по своему обыкновению, с видом конспиратора шептал на ухо Брэди Меншипу, хотя до ближайшего стола, где собралась шумная компания, было куда как далеко. Риммель и Меншип сидели за угловым столиком в старом прокуренном баре клуба «Юнион Лиг».

Зал к этому времени уже постепенно пустел. Было без четверти девять, приближался нью-йоркский час коктейлей. В длинном бильярдном зале, примыкавшем к бару, двое игроков с засученными рукавами заканчивали партию. Темнокожий официант в траурной ливрее клуба сметал со стойки соленые орешки, кусочки сыра и хлебные крошки.

— Мой человек из министерства юстиции подтверждает вашу догадку, — бормотал Риммель в плечо Меншипа, настороженно озираясь по сторонам.

«Врет наполовину, — думал Меншип. — Актер из него не ахти какой».

Они встретились, чтобы обсудить падение «драконов», и Риммель тотчас со скоростью автомата начал выстреливать свои сведения. Нью-йоркский биржевик никогда не верил до конца вашингтонскому лоббисту. Риммель был ненадежным, скользким партнером и всегда ассоциировался у Меншипа с Вашингтоном, с этим городом-паразитом. Риммель слишком много пил и слишком легко называл по имени самых выдающихся людей. Меншип подозревал, что сведения Риммеля устарели и что он знает гораздо меньше, чем хочет показать. Багровое, лунообразное лицо Риммеля в красных прожилках говорило о том, что он много пьет. Но это не мешало Риммелю умело проскальзывать между бюрократическими рогатками Вашингтона, и кое-какие его сведения могли пригодиться. «Он этого стоил до сих пор», — подумал Меншип, имея в виду двадцать тысяч долларов, которые выплачивал Риммелю ежегодно и о которых не знал никто, кроме самого Риммеля, Меншипа и нескольких доверенных чиновников налогового ведомства.

— Правду вам говорю, «Уч-микро» хотели проглотить «Кариб ойл», — бормотал Риммель полушепотом. — Но потом они узнали, что дело не выгорит, и Грир, наверное, сказал Барни Лумису, что не сможет ничего сделать. Вот как обернулось, понимаете? И тогда, как я слышал, Стив сказал Полу… (Риммель ткнул пальцем в грудь Меншипа; он никогда не говорил «президент» или «Роудбуш», всегда «Пол») …Стив сказал Полу, что выходит из игры. В четверг, в ту самую ночь, о которой столько разговоров.

Меншипу показалось, что палец Риммеля пригвоздил его к спинке кресла. Он заерзал, отодвинулся и помахал рукой официанту.

— Еще по одной? — спросил он. Риммель кивнул.

Пока они дожидались коньяка для Риммеля и виски с содовой без льда для Меншипа, Риммель снова почувствовал себя как на иголках. Он завидовал Меншипу, завидовал его непринужденности, остроумию, умению одеваться с элегантной небрежностью, с едкой завистью смотрел на его длинную поджарую фигуру.

Сам Риммель чувствовал приближение кризиса, которого давно страшился. На прошлой неделе Артур Ингрем лишил его восьми тысяч долларов, неожиданно срезав наполовину его гонорары по фонду Поощрения. Риммель подозревал, что в этом в какой-то степени виноват Мигель Лумис; он помнил, как тот недавно расспрашивал его о субсидиях молодым физикам. Возможно, и Грир приложил к этому руку, потому что Мигель, по сведениям газет, встретился с Гриром как раз перед тем, как юрист исчез. Но директор ЦРУ не дал ему никаких объяснений. Не удостоил. Жесткий тип этот Ингрем. Потеря восьми тысяч долларов была для Риммеля особенно чувствительной потому, что за несколько дней до этого компания «Долан» решила, что им больше не нужен свой человек в Вашингтоне. Теперь у Риммеля оставалось только семь тысяч с фонда Поощрения, восемнадцать от компании «Империал Стил» и двадцать от Брэди Меншипа. Прошлой ночью ему снилось, что он скользит вниз по ледяному склону с сумасшедшей скоростью, резкий ветер хлещет в лицо и он не в силах остановиться. Проснулся он от гулкого шума в ушах — знакомого симптома повышенного давления. И сейчас опять его охватывала паника. Ему до зарезу нужны были эти 20000 долларов Меншипа, но он прекрасно знал, что показывать это Брэди нельзя ни в коем случае.

— Одно мне ясно, — заторопился он, словно любая пауза в разговоре могла оказаться смертельно опасной. — «Кариб ойл» или не «Кариб ойл», Стив наверняка вел много дел «Уч-микро». Как-то за завтраком недели две назад он разглагольствовал о том, что, мол, микрофильмы — это революция в учебном процессе. Что скоро, мол, придет день, когда каждый школьник сможет купить пятьсот учебников в одной маленькой коробке всего за две-три монеты. Он говорил, что стоимость производства снижается так быстро…

Официант принес напитки, и, когда он отошел, Меншип заговорил так, словно и не слышал всех этих сообщений Риммеля.

— Я избавился от «драконов», — сказал он. — Те пятнадцать тысяч акций, которые должны были выкинуть, так и не появились на бирже. Кто-то, видимо, передумал, наверное, выжидает, чтобы курс восстановился. «Уч-микро» снова поднялись до пятидесяти шести, и я их продал. Потерял на этом не одну тысячу, но, черт побери, не каждый же раз выигрывать!

— Как сейчас на бирже, Брэди? — спросил Риммель и сделал добрый глоток коньяка, наклонившись вперед, чтобы не закапать рубашку.

— После прошлой пятницы биржа, конечно, оправилась, но курс неустойчивый. — Меншип вытянул свои длинные ноги. — Бизнесмены, банкиры, фондовые маклеры — все стоят за Уолкотта, но это пока одни слова.

Он кивнул на группу посетителей за столиком возле бара. Взрыв хохота встретил какую-то шутку стройного седовласого мужчины с загорелым лицом, говорившим о долгих часах, проведенных на яхте или на поле для гольфа.

— Вот типичный пример, — сказал Меншип. — Эта шайка из страховых компаний. Они говорят, что им по душе взгляды Уолкотта на экономику, налоги, ограничение кредита и тому подобное, но никто из них не станет ради этого рисковать деньгами. Роудбуш открыл выход капиталам за границу, ликвидировал дефицит. Конечно, он слишком много тратит на наши внутренние дела, но Уолл-стриту это нравится, потому что уменьшает угрозу инфляции. — Он отхлебнул из своего бокала. — Поэтому, когда история с Гриром прояснится, курс акций сразу подскочит. В прошлую пятницу биржа ясно показала: ее страшит все, что может помешать переизбранию Роудбуша. Верьте мне, умные люди говорят одно, а делают то, что им выгодно.

— Вы сказали: «когда история с Гриром прояснится». А если из этого выйдет первосортный громкий скандал?

— Тогда биржа взбесится. Все зависит от Грира. — Меншип вопросительно посмотрел на Риммеля. — Послушайте, Мори, что вы все-таки об этом знаете?

— Ничего, — ответил Риммель. — И никто в Вашингтоне по-настоящему ничего не знает. После той ночи я несколько раз разговаривал с Сью Грир, и если она знает хоть что-нибудь, то она великая актриса. Но я не думаю, чтобы она разыгрывала комедию. По-моему, почтенная леди сходит с ума от беспокойства.

— Я с самого начала не верил разговорам о киднэпинге, — заметил Меншип. — Тогда в чем же дело? В женщине?

Риммель покачал головой:

— Я знаю Стива. Это не в его духе. Мне кажется, он любит свою жену, если такое в наше время еще бывает. И можете сразу плюнуть в глаза тем, кто болтает, будто он психопат. Стив так же здоров, как мы с вами.

— Значит, дело в деньгах?

— Возможно, — Риммель нахмурился. — Стива все считали честным человеком, хотя бы потому, что Пол ему доверял. Но взглянем на факты. Стив юрист и связан с большой политикой, а политика — это зачастую рэкет. Предположим, Стив провернул какую-то махинацию, предположим, Пол узнал об этом и высказал ему все напрямик. Стив мог с перепугу удрать.

— Вы намекаете на слухи о Бразилии?

— Вот именно.

Молчание затянулось. Наконец Меншип спросил:

— Вы действительно в это верите, Мори?

— Нет, черт побери! — ответил Риммель. — Где-то в голове копошится такая мыслишка. Но в глубине души я в это ни на грош не верю. Я думаю, если бы Стиву грозил скандал, он наверняка остался бы и дрался до конца. Такой уж он человек.

Меншип сидел молча, поглядывая то на Риммеля, то на посетителей за столиком возле бара, которые уже поднимались.

— Бразилия, — проговорил он задумчиво. — Интересно. А что, если накануне Дня Труда по Уолл-стрит поползет слушок, будто Грир смылся в Бразилию, потому что замешан в крупном и грязном деле, связанном с «Учебными микрофильмами»? Что будет тогда?

— «Уч-микро» пойдут ко дну, — ответил Риммель. — И, наверное, многие другие следом за ними.

— А предположим, что распространится слух, будто один крупный делец, опытный и знающий, поспешно распродает «драконов». Это окажет давление на биржу, так ведь?

— Еще какое!

Меншип осушил бокал одним глотком. Глаза его засверкали.

— И предположим, что этим дельцом, который поспешно распродает акции, окажется Брэди Меншип. Это имя будет достаточно весомым.

— Полно, Брэди! — взмолился Риммель. — К чему эти шутки? Чего вы хотите? Чтобы я сказал «нет»?

Меншип не обратил внимания на его слова. Он рассеянно улыбнулся и погрузился в свои мысли.

— Знаете, — сказал он наконец, — мы все слишком зависим от последних сообщений. Нас подхватывают и несут сегодняшние новости и прогнозы на завтра. О долгосрочных прогнозах склонны забывать даже самые опытные из нас. Я вот подумал, Мори, — какова же истинная будущность «драконов»? Не на следующей неделе, не после выборов, а через год, два или три?

— Я полагаю, весьма недурная, — ответил Риммель.

— Весьма недурная, это в худшем случае, — Меншип говорил теперь медленно и осторожно. — В лучшем — фантастическая! «Учебные микрофильмы» могут стать вторыми ИБМ[16] или Ксерокс[17]. Я считаю, что в будущем году их акции поднимутся до ста. А еще через пару лет — до трехсот или четырехсот. Черт возьми, эта компания напала на золотую жилу! Такого медведя, как Лумис, не свалить. Никто не сможет обскакать «Уч-микро» на длинной дистанции. — Он взмахнул рукой. — Выборы, Грир, «Кариб ойл», все это несущественно.

— Так почему же вы сегодня продавали «драконов»?

— Потому что, как я уже сказал, мы все живем сегодняшним днем, — ответил Меншип. — Я не размышляю. Я действую. Может быть, это хорошо для актера на сцене, но это пагубно для дельца на бирже… Во всяком случае, я верю в будущее «Учебных микрофильмов» и думаю, что было бы весьма и весьма неплохо загрести побольше «драконов», когда их курс опустится до 35–40, а затем взмыть до седьмого неба. А что неплохо для Меншипа, неплохо и для Риммеля. Правильно?

— Возможно, — ответил Риммель. — Насчет поспешной распродажи я понял, но при чем здесь слухи о том, что Грир сбежал в Бразилию? Вы что, предлагаете мне заняться распространением слухов?

— Я ничего не предлагаю, — сказал Меншип. Он смерил Риммеля взглядом, как портной, снимающий мерку. — Я уже сказал: я думаю, просто думаю… Слухи могут сильно повлиять на узкий рынок, а у «драконов» рынок очень и очень узкий.

— Поспешная распродажа — это биржевая операция, — сказал Риммель. — Слухи — совсем другое дело. За них могут обвинить в злостной дезинформации биржи, а это уже уголовное преступление.

— Какого черта, Мори! — воскликнул Меншип. — Некоторые слухи как снежный ком — они растут сами. Никому не надо их специально распускать. Просто какой-нибудь тип звонит своему маклеру и говорит: «Послушай, до меня дошло, будто Брэди Меншип распродает «драконов». Разумеется, маклер тут же спрашивает: а что, собственно, происходит с «Учебными микрофильмами»? На это клиент ему отвечает примерно так: «Ладно уж, признаюсь. Я слышал, что Стивен Грир вел многие дела «Учебных микрофильмов». Говорят, будто Грир удрал в Бразилию или еще куда-то. Наверное, все это чепуха. Но если уж Меншип спешит отделаться от «драконов», для меня этого достаточно. Я хочу побыстрее продать пятьсот акций «Уч-микро».

Риммель допил коньяк, глядя на Меншипа поверх бокала.

— Послушайте, — сказал он, поставив бокал на стол. — Если желаете знать, что я думаю, то знайте: я не хочу в это впутываться. Стив мой приятель по «Неопалимой купине». Мы все не ангелы, но он приличный парень. Я помогал его жене в ту первую ночь и не собираюсь сейчас распускать о нем лживые сплетни.

— Если я начну спускать «драконов» и вы заговорите об этом, это не будет сплетней.

— Да, но вся эта чепуха с Бразилией?..

Меншип пристально, с насмешкой рассматривал лунообразную физиономию Риммеля.

— Что это вы вдруг стали таким чистоплюем? Вроде бы это не к лицу Мори Риммелю, который за двадцать тысяч в год вынюхивает для меня нужные сведения в «Неопалимой купине» и по всему Вашингтону.

— Я, конечно, не Белоснежка, — ответил Риммель, — но на сей раз я пас.

— Славно, Мори… Но позвольте спросить: откуда вы знаете, что Стив Грир не удрал в Бразилию?

— Это ни на что не похоже.

— Почему же? Такое предположение не хуже других, — Меншип снова глядел прямо в глаза Риммелю. — Если подобный слух появится в Нью-Йорке и вы узнаете об этом в Вашингтоне, вы будете его опровергать?

Риммель не ответил. Он посмотрел на часы и сказал:

— Пожалуй, мне пора в аэропорт, надо поспеть на последний рейс.

— Я здесь заночую, — сказал Меншип. — Не хотите остаться? Комната для вас найдется.

— Нет, я должен вернуться в Вашингтон.

Меншип подписал счет, затем проводил Риммеля по широкой лестнице до выхода на Восточную тридцать седьмую-стрит. Два швейцара засуетились вокруг гостя мистера Меншипа.

— Если передумаете, позвоните мне, — сказал Меншип.

Когда Риммель скрылся за вращающейся дверью, Меншип подумал, что он похож на воздушный шар, из которого уходит газ.

Меншип обедал у себя в комнате. Ему как раз подали баранью отбивную со спаржей, когда зазвонил телефон. С тех пор как они расстались с Риммелем, прошло ровно тридцать пять минут. Меншип слышал в трубке шум самолетных винтов, сквозь который еле пробивался голос Риммеля.

— Я согласен, Брэди, — кричал он. — Сделаю в Вашингтоне все, что смогу. И у меня еще есть связи в Кливленде и в Хоустоне, могу туда позвонить.

— Хорошо, — сказал Меншип. — Остальное беру на себя. Теперь за дело!

На следующее утро в пятницу, вскоре после открытия биржи, Брэди Меншип вызвал одного из четырех маклеров, с которыми постоянно вел дела, и приказал побыстрее продать две тысячи акций «Учебных микрофильмов». В полдень он пригласил на завтрак другого маклера и заговорил с ним о предполагаемой продаже еще трех тысяч акций. Меншип туманно намекнул на сведения из надежного источника. Разумеется, говорил он, скоро все узнают, как тесно был связан Грир с компанией «Учебные микрофильмы». Попутно он осторожно спросил, что это за слухи, будто бы Грир сбежал в Рио или куда-то еще в Бразилии? Нет, его гость ничего об этом не слышал. Третий маклер, приглашенный на обед в ресторан к Пьеру, был удивлен страшным отсутствием аппетита у Меншипа, однако живо заинтересовался его намерением побыстрее избавиться от «драконов». Он спросил: правда ли, что Стивен Грир вел большую часть юридических дел «Учебных микрофильмов»? Правда, ответил Меншип и добавил, что он, например, уверен — биржу здорово тряхнет, когда этот слух распространится. Чисто интуитивное предположение, но он решил ему довериться. Почти все приказы Меншипа были исполнены к вечеру того же дня: биржевой курс постепенно поднимался, поэтому на акции «Учебных микрофильмов» быстро нашлись покупатели.

А в Вашингтоне в этот жаркий влажный день Мори Риммель позвонил своему извечному сопернику по джинрами Джо Хопкинсону, биржевому маклеру.

— Джо, — сказал он. — Я хочу побыстрее продать семьсот пятьдесят акций «Учебных микрофильмов».

— Понятно, — ответил Хопкинсон. — Что-нибудь случилось?

— Нет, просто предчувствие. Я слышал, Брэди Меншип в Нью-Йорке торопится распродать своих «драконов».

— А что с ними такое?

— Толком не знаю. Все это из-за Грира: у него ведь были тесные связи с «Учебными микрофильмами».

— Да, правда. Он был их юристом, не так ли? Вел кое-какие дела?

— Кое-какие? — переспросил Риммель. — Ребенок, он половину своего рабочего времени тратил на эту фирму.

«Учебные микрофильмы», дракон Американской фондовой биржи, перед закрытием в пятницу стояли всего на пункт выше самого низкого уровня, до которого они скатились в день «грировской паники» неделю назад.

Через полчаса после закрытия биржи, ровно в четыре Хопкинсон позвонил Риммелю.

— Послушай, Мори, — сказал он, — говорят, Грир сейчас в Бразилии…

— Уже говорят? Где ты это слышал?

— Один из моих биржевых приятелей знает от своего друга из Нью-Йорка. — Пристрастие Хопкинсона к глаголам настоящего времени было утомительным, но неистребимым. — Кстати, ты сам не говорил мне об этом сегодня утром?

— Ничего подобного, Джо… Да, но если слух подтвердится, значит, мне первый раз повезло… Хорошо, что я отделался от «драконов»… Если узнаешь еще что-нибудь, сообщи мне, ладно?

Вечером, когда рабочий день в Нью-Йорке закончился, Брэди Меншип позвонил из телефонной будки в Лос-Анджелес своему юному другу, финансовому советнику Эдди Сеймуру. Сеймур обладал быстрым и проницательным умом. Он был настоящим вундеркиндом.

— Эдди, — сказал Меншип, — строго между нами, но я слышал, что с «Учебными микрофильмами» что-то нечисто. Я знаю, юридические дела компании вел Стивен Грир. А теперь пошел слух, будто исчезновение Грира связано с «Уч-микро». Не упоминай моего имени, однако составь для меня прогноз. Гонорар обычный. Постарайся что-нибудь выяснить до открытия биржи во вторник.

Меншип позвонил еще в Чикаго и в Атланту, в два города, где были заводы «Учебных микрофильмов». Затем, благо десяти- и двадцатипятицентовых монет у него хватало, он дозвонился знакомым в Детройте и Миннеаполисе. Улицы Нью-Йорка уже погрузились в вечернюю тьму, когда Меншип дошел до клуба, сел в свой «кадиллак» и наконец-то отправился к себе домой в Саутпорт.

Примерно в это же время Мори Риммель с вашингтонского переговорного пункта настраивал соответственным образом своих богатых платных друзей в Кливленде и Хоутоне. Покончив с этим, он отправился к Алиби-клубу, узкому, маленькому дому на Первой улице. У официантов был выходной, и в клубе почти никого не осталось. Риммель быстро прошел в старомодную гостиную, обставленную в викторианском стиле, и остановился перед старым пианино, из которого в былые, лучшие времена извлекал развеселые мелодии. Пятьдесят членов клуба, считай хоть с начала, хоть с конца, ровно пятьдесят, подумал он, и все они теперь столпы коммерции и политики в Вашингтоне, такие же… как он? Мори Риммель, почетный клубмен, — так назовет его, наверное, «Вашингтон пост» в некрологе. Он состоял членом всех лучших клубов — «Алиби», «Неопалимая купина», «Метрополитен», «Лисья охота», «Салгрейв».

Риммель зашел в буфет и взял из шкафа свои бутылки: джин «Бут» и сверхсухой вермут «Нойли Прат». Смешал себе добрую порцию мартини и с минуту подержал на льду.

Он присел за круглый, ничем не накрытый стол полированного дерева, за которым члены Алиби-клуба глотали за завтраками устриц собственного улова. Мори отхлебнул мартини и почувствовал, как ему обожгло горло. Но одновременно он чувствовал ритмичный гул в ушах, словно кто-то рядом бил в барабан. Тревожные симптомы повышенного кровяного давления теперь появлялись все чаще. Надо бы бросить пить. Однако тут же он налил себе еще один стакан мартини. Он чувствовал себя усталым, грязным и подавленным и не хотел возвращаться домой. После разговора с Хопкинсоном он был противен самому себе. Джо Хопкинсон, его партнер по джинрами. А он использовал его, как постороннего дурачка. Провалиться бы всем этим Брэди Меншипам!

Когда стакан опустел, он достал из холодильника новую порцию льда, оросил ее джином и плеснул немного вермута. На этот раз он пил медленно, ощущая, как горячая отрава разливается по телу.

А тем временем снаружи, за стенами Алиби-клуба, — это Мори знал — разливалась отрава слухов о злосчастных «драконах».

9

Было субботнее утро. Мы с Джилл сидели, склонившись над моим столом, и пытались связать концы с концами в «почти окончательном» тексте речи президента по случаю Дня Труда. Я вымарывал, вставлял и сокращал, а Джилл щелкала ножницами и склеивала вырезки. Потом она отдаст все одной из машинисток, чтобы та отпечатала чистый экземпляр, который завтра снова разымут на части специалисты-профессора. Я ненавидел это коллегиальное производство речей. Мне оно напоминало массовый психоз.

Зажужжал зеленый телефон, я снял трубку. Грейс Лаллей сразу соединила меня с президентом.

— Доброе утро, сэр, — сказал я.

— Доброе утро, Юджин, — ответил он. — Вы нужны мне. Сейчас прибудет Ингрем.

Я успел побыть наедине с президентом до прихода директора ЦРУ не больше минуты. Мы с Полом обменивались любезностями, как люди, передающие друг другу необычайно хрупкое стекло. Мне было неловко за свою вспыльчивость при последней встрече, а он, я это чувствовал, старался показать, что наши дружеские отношения не изменились. Роудбуш сказал мне, что Ингрем хочет договориться о своей предстоящей на завтра в Спрингфилде беседе с губернатором Стэнли Уолкоттом. По традиционному соглашению между кандидатами Уолкотт должен был получить в течение избирательной кампании две сводки ЦРУ о международной ситуации. Завтра, накануне программной речи Уолкотта в Детройте, Ингрем собирался передать ему первую такую сводку.

Ингрем заметил меня сразу, едва вошел в кабинет, и взгляд его выразил неодобрение. Казалось, он говорил, что мое присутствие нежелательно при конфиденциальном разговоре с президентом. Тот уловил этот взгляд, но не стал ничего объяснять. Он лишь поздоровался и указал Ингрему на свободное кресло. Ингрем сел так осторожно, словно кресло было заминировано.

— Артур, — сказал президент, — я хочу, чтобы вы завтра воспользовались моим самолетом. Пусть это будет символом. Уолкотт поймет, что вы уполномочены говорить от моего имени.

— Очень любезно с вашей стороны, господин президент, — сказал Ингрем. Перспектива лететь одному в президентском самолете явно ему льстила. Затем его узкое лицо снова стало серьезным. — Я просил о встрече с вами, господин президент, в связи с недавним недоразумением по поводу операции «Мухоловка». Я подумал, что на этот раз, прежде чем я полечу в Спрингфилд, нам нужно окончательно договориться, что я должен сообщить об этом губернатору.

Роудбуш откинулся в кресле и поднял очки чуть не на макушку.

— Не вижу тут никакой проблемы. Стэнли Уолкотт имеет право знать все, что знаем мы. Однако излишние подробности могут сбить его с толку, поэтому обрисуйте ему положение пояснее.

— Понимаю, — сказал Ингрем, — но тут есть кое-какие сомнительные моменты. Например, говорить ему о наших делах в Нигерии?

Я сохранял каменное лицо, но мысли мои сразу смешались. Нигерия? Что мы еще затеяли? Ненадежное правительство из военных держалось там у власти лишь благодаря репрессиям.

— Да, — твердо ответил президент. — Я не хочу повторения скандала 1960 года, когда Никсону пришлось утверждать, будто мы не планировали никакого вторжения на Кубу, и все из-за того, что Кеннеди выступил с запросом. Если Уолкотт не будет заранее предупрежден, он тоже может, ни о чем не подозревая, сделать какое-нибудь щекотливое заявление по поводу Нигерии.

Намек был достаточно зловещим, однако ни президент, ни Ингрем не сказали больше ничего, что могло бы прояснить для меня ситуацию. Ингрем открыл свою папку и вынул лист бумаги.

— Как быть с отчетом о последнем совещании Штаба разведслужб? — спросил он.

— А что там такое?

— Я полагал, вас это обеспокоит. Если губернатор узнает о нашем предположении, что Китай предпринимает попытки помочь вашему переизбранию, не захочет ли Уолкотт повернуть это себе на пользу? По-моему, соблазн слишком велик.

Я сидел не дыша, весь внимание. Для меня все это было новостью.

— Тут я ничего не могу поделать, — сказал Роудбуш. — Мы заверили Уолкотта, что он получит от разведки все важнейшие сведения. Я считаю, что наша оценка международного положения входит в их число. Со своей стороны, Уолкотт дал слово не использовать эти сведения. Остается только довериться ему.

Ингрем остановился на других подробностях — о многом я тоже слышал впервые. Например, он рассказал, что Джером Фрейтаг из УНБ расколол старый китайский код, но что теперь Пекин пользуется новым цветочным шифром, над которым тщетно бьется компьютер Управления национальной безопасности. Каждый раз президент подтверждал, что и эти сведения должны быть переданы Уолкотту.

— Короче говоря, — подвел итог Ингрем, пряча бумагу в кожаную папку и защелкивая замочек, — Уолкотт должен узнать все, что разведывательные службы считают важным, не так ли?

— Да, так.

Ингрем заерзал в кресле и почему-то покосился на меня.

— Я полагаю, это относится и к исчезновению Грира?

— Грир? — с удивлением спросил Роудбуш. — Какое дело Уолкотту до Грира? — Он выпрямился и насторожился. — Я не вижу никакой связи, Артур.

— Но, сэр, связь очевидна. Как я уже…

— Абсолютно никакой связи! — тон президента стал жестким. — Стив Грир не имеет к ЦРУ никакого отношения, никоим образом. Он частное лицо, исчезновением которого занимается ФБР.

— Однако, господин президент, — не унимался Ингрем, — долг управления собирать разведданные за границей. — Спокойствие его казалось неестественным. — А, как я уже говорил вам в четверг, по нашим сведениям, мистер Грир тайно улетел в Рио-де-Жанейро.

Для меня название этого города прозвучало как удар гонга на ринге. В среду президент отказался подтвердить или опровергнуть сообщение Полика о том, что Грир удрал в Рио. А теперь Ингрем говорил о том же самом. Похоже, круг замкнулся.

— Артур, — сказал президент, — я уже говорил вам, чтобы ЦРУ не вмешивалось в это дело. — Голос его звучал холодно, и я видел, что он еле сдерживается.

— Но ведь мы каждый час получаем сообщения со всех концов света, — запротестовал Ингрем. — Я не могу просто отдать приказ, чтобы об одном лице, некоем Грире, сообщения не передавались. Для этого придется разослать на места особую инструкцию, которая только вызовет излишние подозрения, а вы, кажется, этого не хотите.

— Разумеется, не хочу. — Роудбуш почуял ловушку. Я видел, как гнев закипает в нем. — Но ЦРУ не должно специально заниматься сбором сведений о Грире.

Ингрем на секунду умолк. Затем он как бы встряхнулся.

— Господин президент, — медленно сказал он, — я думаю, пора нам объясниться начистоту. Я случайно узнал, что ФБР ведет расследование о возможной гомосексуальной связи Стивена Грира с математиком Филипом Любиным из университета Джонса Хопкинса.

Любин! Да, ЦРУ не обведешь. Видимо, они знали обо всем, чем занимается ФБР.

Президент резко встал с кресла. Лицо его вспыхнуло. Он схватил свои очки и наставил их на Ингрема как пистолет.

— Все это сплошные домыслы, не более! — загремел он. — И я нахожу их оскорбительными лично для себя… Ни вас, ни вашего управления совершенно не касается, какие расследования ведет или не ведет ФБР. Повторяю. Это вас совершенно не касается!

— Увы, касается, — возразил Ингрем. Смелости ему было не занимать. Перед разъяренным президентом он держался удивительно стойко. — Видите ли, Филип Любин имел доступ к важным секретным документам. Несколько месяцев он работал у нас в связи с операцией «Кубок», сведения о которой до сих пор строго засекречены. А мистер Любин исчез точно так же, как Грир.

Президент на мгновение онемел. Но, когда он пришел в себя, голос его поднялся почти до крика.

— Вы пытаетесь уверить меня, что мой лучший друг — гомосексуалист и что у него связь с мистером Любиным? — Он стоял за столом, нависая над сидящим шефом ЦРУ. — И что Стив представляет какую-то угрозу для нашей безопасности? Это вы хотели сказать? Я требую прямого ответа!

— Я никогда не делаю столь поспешных выводов, — ответил Ингрем, явно не собираясь сдаваться. — Я только хочу объяснить, почему управление интересуется Гриром.

— Ваши инсинуации отвратительны, — сказал Роудбуш. — Я приказываю вам, Артур Ингрем, полностью оставить дело Грира.

— Странный приказ. — Ингрем прижался к спинке кресла, словно ища опору. — И не менее странно, что впервые на моей памяти нам запрещают получать деловые сведения от другой разведывательной службы. По закону я имею право на эту информацию, как директор Центрального разведывательного управления.

— Только когда речь идет о национальной безопасности, а это не тот случай, — Роудбуш гневно возвышался над Ингремом. — Стивен Грир мой друг. Его жена и дочь переживают тягчайший момент. Я не позволю, чтобы имя Грира трепали ваши агенты. Тайна его исчезновения, разумеется, будет раскрыта, но теми людьми, которым я это поручил.

— Это ваше окончательное решение? — спросил Ингрем. Господи, ну и выдержка! Никогда еще я не видел, чтобы кто-то открыто восставал против президента.

— Да, окончательное.

— И я не должен завтра упоминать при губернаторе Уолкотте даже имени Грира?

Взгляды Ингрема и Роудбуша скрестились, как шпаги.

— Не должны. — Президент еле сдерживался. — Если губернатор Уолкотт спросит о Грире, вы должны ответить ему чистую правду, — что исчезновение Грира совершенно не касается ЦРУ.

— Я не согласен. Но, разумеется, я исполню ваше приказание. — Ингрем встал. — О, мы забыли еще об одном деле! — Он по-прежнему держался и говорил поразительно спокойно. — Должен ли я информировать губернатора о вашем решении прекратить выплату субсидий физикам через фонд Поощрения?

— Не вижу в этом необходимости, — ответил Роудбуш. — Это не имеет отношения к обзору международного положения.

— Не согласен, — сказал Ингрем. — Если бы операция «Мухоловка» не была прекращена, я послал бы одного из моих людей на международную конференцию физиков в Хельсинки. Она скоро начнется, насколько я знаю. Из Китая на конференцию прибывает целая делегация, и наш агент мог бы собрать ценную информацию об обстановке в Китае.

— Тем не менее это не имеет отношения к современной международной ситуации, — возразил президент. — Нет, докладывать губернатору о Поощрении или о «Мухоловке» — если вам так больше нравится — совершенно незачем.

— Слушаюсь, сэр… В таком случае мы договорились обо всем.

Ингрем сухо поклонился. Попрощались они более чем холодно. Роудбуш стоял у стола и смотрел вслед Ингрему, который вышел даже не оглянувшись. Наконец он тяжело опустился в кресло.

— Невероятно, — проговорил он. — Невероятно.

Он обмяк в кресле, словно внутри у него лопнула какая-то струна. Несколько мгновений он сидел, забыв про меня, и с тоской смотрел на изображение своего зимнего островного приюта.

— Я готов держать два маленьких пари, — сказал он наконец. — Первое, губернатор Уолкотт так или иначе узнает о моем приказе не обсуждать с ним во время встречи дело Грира. И второе, Уолкотт найдет способ сообщить Ингрему, что тот останется шефом ЦРУ, если Уолкотт будет избран.

— Вы думаете, Ингрем скажет Уолкотту о вашем приказе насчет Грира?

— Нет, Артур для этого слишком хитер. — Впервые за все это время он криво усмехнулся. — По-моему, он шепнет словечко кому-нибудь другому, например Оуэну Моффату, а уж тот передаст его кому следует. В самом деле, я только сейчас подумал: Моффат для Артура идеальный связной. Сенатор близок к ЦРУ, потому что он член комитета бдительности и к тому же один из столпов партии Уолкотта.

— Хорошо, что Ингрем вас не слышит, — сказал я. — Он бы ухватился за эту идею.

— У Артура своих идей хватает, — отмахнулся Роудбуш. — Он очень изобретательный человек… Ладно, Джин, запомните все, что вы слышали, и запишите. Если бы не выборы…

Он осекся. Я встал, ссылаясь на срочную работу, но похоже, он меня не услышал. Когда я уходил, он смотрел на золотого ослика с нелепыми антеннами-ручками вместо ушей.

В то воскресенье к вечеру я выдохся окончательно. Мы с Джилл договорились в семь часов пообедать в ее квартирке в Джорджтауне, благо Баттер Найгаард решила заночевать у «друзей». Но в семь вечера я все еще сражался с двумя специалистами по улучшению речей. На следующее утро я должен был вылететь в Чикаго, где президента ожидали с речью по случаю Дня Труда, но текст все еще не был готов. Мы спорили до хрипоты из-за каждого слова, и моим противником был уже не кандидат оппозиции, а эти два жутких вивисектора фраз. Я чувствовал: еще десять минут, и моя собственная кровь закапает на пишущую машинку.

Зазвонил телефон. С облегчением услышал я свежий, как весеннее утро, голос Хильды, старшей ночной телефонистки.

— Спасите меня, Джин! — воскликнула она с комическим отчаянием. — Мистер Барни Лумис уже дважды звонил с побережья: ему нужен президент. Я сказала, что президент отдыхает перед завтрашним полетом и его нельзя беспокоить. Теперь он требует вас. Судя по голосу, он очень удручен.

— Не беспокойтесь, милая, — сказал я. — Барни всегда чем-нибудь удручен. Соедините меня с ним.

Голос Лумиса загрохотал по линии как экспресс.

— Джин! — заорал он. — Черт бы вас всех побрал со всеми потрохами, что вы там, идиоты, со мною делаете?

— Все, что можем, Барни, — ответил я. — В данный момент мы пишем речь, в которой президент обещает укрепить экономику, благодаря чему бандиты вроде вас смогут еще больше разбогатеть.

— Перестаньте умничать! — огрызнулся он. — Кто там у вас распускает эти проклятые вонючие слухи?

— Какие слухи?

— О господи! — Казалось, телефон сейчас взорвется. — Вам что, уши заложило? Я говорю об этих чертовых сообщениях, которыми они меня пытаются прикончить.

— Погодите, Барни. Успокойтесь, прошу вас. Кто кого пытается прикончить? И какими сообщениями?

— Они пытаются меня разорить! — заорал он так, что я отдернул трубку от уха. — Они пытаются погубить «Учебные микро» гнусной лживой болтовней о Стивене Грире.

Дело прояснялось. В последние дни все упиралось в Грира.

— Одну секунду, Барни! — Я повернулся к двум текстологам, которые вроде бы азартно выискивали словесных блох, но на самом деле держали ушки на макушке. — Не могли бы вы, джентльмены, подождать снаружи? Это личный разговор.

Они неохотно поплелись к выходу.

— Все в порядке, Барни, — сказал я в трубку. — Пожалуйста, объясните, в чем дело. Я не слышал никаких сплетен.

— Тогда, наверное, вы единственный, так сказать, доверенный человек во всей стране, который ничего не слышал, — прорычал он. — Все говорят, будто Грир улетел на юг, чтобы избежать грандиозного скандала, который якобы вот-вот разразится в «Уч-микро».

— Кто это говорит?

— Господи, откуда мне знать? — он снова кричал. — Если бы я знал, я бы привлек этих сволочей к суду за злостную клевету. Половина маклеров и спекулянтов в нашей проклятой богом стране слышали эту сплетню. Они утверждают, что «Учебные микро» накануне краха, что Стив Грир замешан в этом и что он удрал, пока крыша не обрушилась ему на голову. Боже милостивый, что они сделают с нашими акциями! Мы полетим ко всем чертям, когда биржа откроется во вторник…

— А что, у вас действительно плохи дела?

— Плохи? — он чуть не взвыл. — Послушайте, мистер, «Учебные микрофильмы» в два раза надежнее казначейства США!

Я бы не сказал, что это было самое удачное сравнение, учитывая размеры нашего государственного долга, но решил не поправлять Лумиса.

— Юджин, — продолжал он, — за первые три квартала этого года мы получим после уплаты всех налогов сорок один миллион восемьсот тысяч чистой прибыли. Мы не должны никому ни цента по долгосрочным обязательствам, и мы завалены заказами выше головы. Лучше нашего баланса нет и быть не может.

Он продолжал грохотать. У них не было никаких скандалов, никаких неприятностей с федеральными властями. Грир отказался от всех юридических дел «Уч-микро» месяц тому назад. Никаких связей с Гриром у него нет, если не считать, что его сын Майк выступает посредником между прессой и миссис Грир, но это уже благодаря мне, а не Барни. Так кто же пытается разорить Барни Лумиса, распуская лживые слухи? Кто и почему?

— Я не знаю, Барни, — отвечал я, — но, может быть, вы мне поможете. Если эти распространители слухов так хорошо осведомлены, где сейчас, по их мнению, Грир?

— Рио! — рявкнул он. — Знаете, есть такой городишко в Бразилии, куда удирают с добычей все крупные мошенники?

Неужели все считают, что Стив Грир сейчас в Рио-де-Жанейро? Об этом говорил Полик, Ингрем утверждает, что ЦРУ и ФБР имеют такие же сведения.

— Вы думаете, что это правда, Барни? — спросил я.

— Откуда, черт побери, мне знать? Спросите в ФБР. А теперь слушайте, Джин…

Оказалось, он хотел совсем немного: чтобы Белый дом выступил с заявлением, в котором бы сообщалось: а) что исчезнувший Грир не имеет никакого отношения к «Учебным микрофильмам», б) что президент абсолютно уверен в финансовой благонадежности корпорации.

— Минуточку, Барни! — прервал я его. — Вы же знаете, Белый дом не может давать гарантии за корпорации. Если вам нужна реклама, обратитесь в рекламное агентство.

— Стив Грир не мой друг! — завопил он. — Он приятель вашего босса. Скажите от меня Полу Роудбушу, что за ним должок, — он знает, о чем речь, — что сейчас пришло время его вернуть, и что если он не вытащит меня из этой истории, я больше не выколочу на его предвыборные кампании ни цента!

— Полно, Барни! — я пытался отшутиться. — Вы же любите потрошить своих богатых друзей…

— Сейчас не время для дурацких шуточек, — оборвал он меня. — Скажите от меня Полу, что…

— Хорошо, хорошо! Попробую до него добраться. Я вам позвоню.

Он бросил трубку. Будь на его месте любой другой, я бы после этого не шевельнул и пальцем. Но Барни, несмотря на его вспыльчивость, был добрым и верным другом. И похоже, он действительно попал в переплет. Хильда соединила меня со спальней президента.

— Добрый вечер, Джин, — сказал он. — Я в постели, почитываю. Вы уже утрясли окончательный вариант?

Я рассказал о телефонном звонке и просьбе Лумиса. Он посмеялся, когда я передал ему некоторые выражения Барни в смягченном варианте.

— Мне кажется, вы приглаживаете Лумиса, — сказал он. — От него я слышал кое-что похуже. — Он помолчал. — Джин, дело обстоит так: примерно месяц назад Стив пришел ко мне и сказал, что Лумис просит его заняться юридическим оформлением одной сделки: он собирался приобрести какую-то нефтяную компанию. Мы оба решили, что, учитывая политические связи Стива с Белым домом, ему это не к лицу. Однако Стив пошел дальше и прервал все деловые отношения с «Учебными микрофильмами», о чем уведомил меня официально. Копию его письма я передал Лумису. Так что в этом отношении Барни прав, ничего не возразишь.

— Он сказал еще кое-что. Он утверждает, будто бы за вами какой-то долг и сейчас пора его вернуть.

— Да, — сказал президент. — Он выполняет мое особое поручение. Что ж, посмотрим, что можно сделать.

В конце концов было решено: если в Белый дом поступит запрос, я отвечу, что Грир отказался от юридической работы на «Уч-микро». Относительно слухов о финансовом крахе корпорации Лумиса президент посоветовал употребить выражение «необоснованные».

— Но если я это скажу, — возразил я, — мы окажемся с Барни в одной лодке. А что, если с «Учебными микро» все-таки что-то нечисто?

— Нет, — ответил он. — Я предпочитаю верить Барни.

— Хорошо, я пущу машину в ход. Вас больше не будут беспокоить. Постарайтесь выспаться, господин президент.

— Постараюсь, — сказал он. — Но мне уже не терпится. Хочется снова в дорогу, как в старое доброе время. Сидя подолгу на одном месте, можно заплесневеть или сойти с ума.

Прежде чем звонить Барни, я разработал свой план. К моему удивлению, он не стал возражать ни против текста заявления, ни против условий, при которых оно будет сделано.

Я сказал ему, что мы заранее подготовим ответы на любые запросы репортеров. Заодно посоветовал ему связаться через своих людей с телеграфными агентствами и обозревателями по финансовым вопросам и сказать им, чтобы они обращались за справками в Белый дом.

С вивисекторами речей я разделался только к девяти вечера, на сей раз окончательно, решительно, непреклонно, и точка. Больше никаких исправлений, разве что сам президент в последний момент внесет карандашом свои поправки.

Я вернулся в свой кабинет, и сразу же начались телефонные звонки. Сначала из АП, затем из ЮПИ, затем из нью-йоркской «Таймс», из лос-анджелесской «Таймс», из вашингтонской «Пост» — и так без конца. Я всем зачитывал наше заявление: «В ответ на многочисленные запросы Белый дом сообщает, что Стивен Б. Грир по собственному желанию несколько недель тому назад отказался вести какие-либо юридические дела компании «Учебные микрофильмы». О своем решении он известил президента Роудбуша, и тот одобрил его. Президент не усматривает никакой связи между исчезновением Стивена Грира и финансовым положением компании «Учебные микро» и считает всякие слухи о затруднениях Лумиса необоснованными».

К половине одиннадцатого дело было сделано. Я перепоручил дальнейшее Хильде и объяснил, как отвечать на остальные звонки. Только после этого я наконец выбрал время позвонить Джилл. Она сказала, что лаза́нья[18] перестояла, но что в запасе есть холодная баранина. Слава тебе господи, подумал я, после такой недели да еще лаза́нья — хуже не придумаешь!

Мы выпили, поели и с часок поболтали о разных разностях — обо всем, кроме Белого дома и Грира. И того и другого завтра нам будет более чем достаточно — мы это знали.

Было уже далеко за полночь, когда мы наконец улеглись на узкую кровать под раскрытыми окнами. В квартирке Джилл не было кондиционера, поэтому окна были распахнуты настежь, и в них изредка залетали порывы горячего ветра. Поздним летом ночи в Вашингтоне всегда удручающе жарки, а в ту ночь термометр, наверное, показывал не меньше девяноста градусов[19]. Мы устали от ласк и лежали неподвижно, длинные волосы Джилл прикрывали мне грудь. Голова ее покоилась на моем плече, и, как всегда в такие мгновения, она была тихой, как мышка.

Я изо всех сил пытался не заснуть. Если бы было можно, я проспал бы сейчас сутки, но я знал, что должен вернуться к себе и встать в половине девятого утра, чтобы поспеть на самолет в Чикаго. Нет, выспаться не удастся, и я уже заранее ощущал острую боль в затылке, которая ожидала меня завтра. Тем не менее я заснул и проснулся от шума душа в ванной и от голоса Джилл, напевавшей трогательную балладу горцев о смерти двух влюбленных.

Зазвонил телефон. В полусне я решил, что это прямая линия связи с Белым домом. Но кто это? Только Хильда могла позвонить сюда в такой поздний час. А это значит…

Я вскочил с постели, схватил простыню и завернулся в нее, как римский сенатор в тогу. Оба аппарата стояли на третьей полке книжного шкафа. По дороге я зацепился босой ногой за электрический шнур и больно ушиб палец.

— Алло, — сказал я, ожидая услышать голос Хильды. Я уже приготовился к тому, что она начнет острить, будто ей пришлось обратиться к детективу, чтобы разыскать Каллигана. Но вместо нее чей-то незнакомый голос пробормотал нечто невнятное. Это было какое-то слово, а может быть, просто междометие, я не разобрал. Затем — звук дыхания, и через несколько секунд — щелчок, трубку положили. Голос, несомненно, был мужской. Вешая трубку, я взглянул на аппарат. Конечно, я ошибся. Это не прямая линия связи с Белым домом. Это обычный городской телефон.

Я вернулся в постель, отбросил простыню, лег и уставился в потолок. Джилл вышла из ванной, стройная и обнаженная. Она скользнула в постель, потрепала меня за ухо и спросила:

— Ты еще любишь меня?

Я поцеловал ее, но не ответил. Какой-то мужчина звонил Джилл и сразу повесил трубку, услышав мой голос. Я давно предчувствовал, что подобный момент когда-нибудь наступит. Чего же еще ожидать — мне тридцать восемь, а ей двадцать четыре, и она… Естественно, что другие мужчины интересуются ею. Формально нас с Джилл ничто не связывало. Вот и дождался… Какая боль! Я лихорадочно пытался найти хоть какую-нибудь лазейку. Каллиган, говорил я себе, на что ты надеялся? Ты ведь заранее знал!.. Но в глубине души я был уязвлен и мучился от ревности.

— В чем дело, бэби? — спросила Джилл.

— Ни в чем, — ответил я. — Просто задумался.

Я обнял ее за плечи, и она прижалась ко мне.

— Не дуйся, — сказала она, щекоча мне шею. — А то как сейчас укушу тебя вот сюда. Хорош ты будешь завтра в Чикаго со следами моих зубов на подбородке.

— Ага, лучше не придумаешь.

— Ладно, бэби, — сказала она. — Хочешь погрустить, грусти один. А я посплю.

Несколько минут мы лежали молча, разделенные этим молчанием, но я знал, что она не спит.

И я не мог больше сдерживаться.

— Джилл, — сказал я, — тебе звонил мужчина.

Она зашевелилась рядом со мной.

— Да? Кто же это?

— Не знаю. Тебе позвонили, когда ты была в ванной. Я подошел, но он только пробормотал что-то и сразу повесил трубку, словно его ошпарили. И это во втором часу ночи!

— Он не назвал себя?

— Нет. Видимо, не имел ни малейшего желания говорить со мной.

Она приподнялась на локте и внимательно посмотрела на меня.

— Послушай, а почему ты думаешь, что звонили именно мне? А почему не Баттер?

— Сколько же мужчин у Баттер на крючке? — огрызнулся я. — Я думал, она сегодня со своим кретином.

— Да ты никак ревнуешь! — Она посмотрела на меня со счастливой улыбкой. — Ну, точно! Великий Юджин Каллиган ревнует. Кто бы мог подумать?

— Я старомоден, — пробормотал я. — Мне казалось, девушке достаточно одного мужчины.

— Джи-и-и-н! — Теперь она трясла меня за плечо. — Это звонили Баттер, клянусь! Ей все время звонит один ее вздыхатель в любое время. Его зовут Ник. Я знаю, потому что сама подходила к телефону много раз.

— Ник, а дальше?

— Просто Ник.

— Весьма убедительно. У каждого человека есть просто имя.

— Хорошо. Если не хочешь мне верить, не верь. — Она отодвинулась от меня и повернулась к стене. Снова наступило долгое молчание. Внезапно Джилл повернулась ко мне, обняла и, осыпая мое лицо легкими, страстными поцелуями, зашептала:

— Джин, я люблю тебя! Не надо ссориться. Клянусь, ты у меня один.

Любовь сильнее всяких рассуждений. Я поверил и сдался. Прижал Джилл к себе покрепче и нашел ее губы. Ах, девочка, девочка!.. Вскоре она заснула.

Одевался я почти в темноте, чтобы свет не упал на постель. Ночь была тяжелой и душной, и цикады снаружи звенели не умолкая. На цыпочках я добрался до ванной и выключил свет.

Теперь Джилл освещало только зарево из окон. Волосы обвились вокруг ее шеи. Одна рука лежала на простыне, другая все еще тянулась к тому месту, где только что был я. Грудь ее тихонько поднималась и опускалась в такт дыханию. Лицо было спокойным, свежеумытым и чуточку усталым. Никогда еще я не видел ее такой прекрасной и такой беззащитной. Мне до смерти не хотелось уходить. Она спала так невинно и доверчиво, а я смотрел на нее и думал: а вдруг я когда-нибудь женюсь на ней? Вопрос был явно несвоевременный. В комнате чувствовалась печаль, которую порождает любовь. Жизнь была слишком мимолетна, и обладание казалось безумной, тщетной попыткой удержать неудержимое. Потом я подумал: как странно, что эта девушка, такая юная и необычная, пробуждает во мне такую грусть. И потихоньку закрыл за собою дверь.

Уже у себя дома, за несколько миль от Джорджтауна, лежа в постели, я снова вспомнил о том телефонном звонке. Наверное, он был тогда пьян или не в себе, или то и другое вместе. С чего бы это человеку сразу бросать трубку, услышав мужской голос?.. В этой квартирке жили две женщины, и у любой из них могли быть друзья. Нормально? Нормально. Другое дело, если этот человек знал, что Баттер нет дома и Джилл одна. В таком случае Ник, или как его там еще, звонил именно Джилл. Однако он мог звонить Баттер, думая, что Джилл нет дома, но это маловероятно. У Баттер, кажется, всего один поклонник, и она бы так не оплошала. Подозрения мои крепли.

Два часа ночи — неподходящее время для размышлений о женском коварстве. Но все же я страдал и ворочался с боку на бок еще целый час, прежде чем погрузился в беспокойный сон, из которого меня, казалось, сразу же вывел звонок будильника. Надо было ехать на аэродром. Мы вылетали в Чикаго.

10

Мы кружили на высоте тридцати двух тысяч футов над побережьем Мэриленда. Уже вечерело. Бело-синий реактивный лайнер с изображением печати президента США на носу и американского флага на хвосте устойчиво выдерживал курс. Далеко внизу по темной сини Атлантического океана катились белые гребни. Временами появлялось побережье, тонкая серая линия, отделяющая воду от суши. Я знал, что расплывчатой кляксой на этой линии был Океан-Сити, а пятнышком подальше, — наверное, такой же курортный городок Рехобот Бич в штате Делавар. Безоблачное небо затянула легкая дымка, как от далекого костра. Казалось, что самолет плывет неведомо куда и время для него остановилось.

Я сижу напротив стола президента Роудбуша, в его личной кабине, расположенной сразу же за крыльями. Золотистые тона обивки глубоких удобных кресел придают кабине веселый солнечный вид. За спиной Пола Роудбуша на стене изображение президентской печати, а перед ним, через проход, большая карта мира с Вашингтоном в центре. Рядом со мной Дон Шихан, начальник секретной службы Белого дома, человек, тесно связанный с президентом. Шихан восхищается Роудбушем, принимает его безоговорочно и пытается ему подражать. Последнее время я что-то не видел Шихана в Белом доме, наверное, он улетал в Чикаго, чтобы подготовиться к нашему прибытию. Обычно настроение у него неустойчивое: то он сыплет понятными лишь для завсегдатаев Белого дома шуточками, то неизвестно почему погружается в скорбь. Сегодня, может быть не без причины, он замкнут и насторожен. По давней привычке Шихан сидит, полуобернувшись к проходу, чтобы держать в поле зрения обе двери. Одна из них ведет в передний салон на двадцать шесть пассажиров, вторая — в спальню президента. Позади спальни кабина для личного персонала и агентов охраны; там я был, пока президент не вызвал меня.

Мы с Доном неожиданно оказались в роли единственных слушателей президента, потому что Роудбуш вдруг заговорил, вернее — начал как бы размышлять вслух, на тему, какой в обычное время не стал бы касаться перед столь странной аудиторией, состоящей только из его главного телохранителя и пресс-секретаря. Он заговорил о том, что называл «необратимым», о растущих во всех странах запасах ядерного оружия, которое способно за считанные минуты уничтожить всю человеческую цивилизацию.

Если бы не целый ряд необычных и по-своему тревожных происшествий, случившихся в тот день, мы с Доном вряд ли бы когда-либо увидели Пола Роудбуша в таком настроении или услышали эти его взволнованные слова.

Вся сцена запечатлелась в моей памяти до мельчайших подробностей. Она давала ключ к пониманию роли американского президента — с его почти неограниченной властью и с почти непреодолимыми трудностями в осуществлении этой власти. Образ президента одинаково притягивает и тех, кто с ним работает, и сторонних наблюдателей. Я, например, не колеблясь променял бы год своей небезвыгодной газетной работы в Лос-Анджелесе на такие вот полчаса в золотистой кабине лайнера президента.

События, заставившие нас лениво кружить над Атлантикой и погрузившие президента в печальные размышления, развивались следующим образом.

Утром, перед самым приземлением на международном аэродроме О'Хара близ Чикаго, Роудбуш получил от председателя Комиссии по атомной энергии шифрованное сообщение о том, что в Китае, в провинции Синкан, недалеко от озера Лобнор взорвана еще одна водородная бомба мощностью около пятидесяти мегатонн. До этого взрыва Китай на протяжении многих месяцев не производил ядерных испытаний. Видимо, перерыв кончился. Роудбуш был удивлен и встревожен. После экстренного совещания, из-за которого пришлось отсрочить наш торжественный въезд в город, я опубликовал короткое заявление президента: он снова выразил свое беспокойство по поводу отказа Китая присоединиться к договору о запрещении атомных испытаний.

На стадионе Солджер Филд, где под палящим солнцем собралось восемьдесят тысяч человек послушать первую предвыборную речь Роудбуша, произошел не совсем понятный эпизод, вызвавший панику у нашей охраны. Чикагская полиция, заботясь о безопасности президента в столь торжественный день, по ошибке задержала нашего «атомного связного». Это был одетый в штатское майор ВВС; лишь маленький синий треугольник в петлице служил опознавательным знаком, что он агент секретной службы. У майора было только одно задание: лично поддерживать контакт между президентом и временным центром связи под трибунами стадиона. У президента был, конечно, прямой телефон, и майор лишь страховал его на случай повреждения линии. Только он и президент знали особый код, который удостоверял личность президента для штаба Пентагона на случай ядерного конфликта. Потому что только президент, и никто иной, мог отдать приказ о применении ракет или бомб, одной или нескольких, с ядерными боеголовками — с подземной пусковой установки, с подводной лодки или с самолета.

У нашего «атомного связного» была несчастная привычка закладывать руку за борт пиджака. Когда чикагский полисмен увидел человека, который приближался к президенту, как будто пряча руку во внутренний карман пиджака, он остановил его и хотел обыскать. Майор запротестовал, уверяя, что он сам из охраны президента, и указывая на свой значок в петлице. К полисмену присоединились еще двое чикагских патрульных. Больше всего на свете полицейские боялись, как бы не началась пальба, поэтому, не слушая никаких возражений, они потащили майора к выходу со стадиона.

Агенты секретной службы мгновенно пробились сквозь толпу к связному, однако полицейские были непреклонны. Они зашли уже слишком далеко, чтобы отступать. Казалось, еще немного, и начнется схватка между агентами и полицейскими. Они с пеной у рта спорили под трибуной стадиона, а несчастный майор не знал, что ему делать. Агенты секретной службы окружили связного и требовали, чтобы полиция его отпустила. К счастью, в этот момент появился Дон Шихан, таща за собой инспектора чикагской полиции, и спор был разрешен тут же на месте. Разумеется, федеральные силы победили. Агенты, в свою очередь окруженные со всех сторон чикагскими полицейскими, отвели нашего связного к трибуне, с которой говорил президент. Никто из них даже не подозревал, какую огромную роль играет этот коренастый человек в штатском. А упрямый майор ВВС сразу занял свое место возле трибуны, простоял там в течение всей речи и потом не отходил от Роудбуша до конца приема, устроенного чикагскими лидерами в Шератон-Блэкстоун отеле. Сейчас, измученный, но довольный собою, он раскладывал карты в кабине для персонала. Когда я уходил, майор обеспокоенно ощупывал пуговицы у себя на рубашке.

К счастью, хотя до репортеров сразу дошла история о стычке секретных агентов с чикагской полицией, инкогнито нашего «атомного связного» удалось сохранить. Когда мне задавали о нем вопросы, я ничего не выдумывал. Я только отвечал: «Вы видели его значок секретной службы? Видели. Имен агентов мы не разглашаем». Кстати, оглядываясь назад, можно извинить чикагскую полицию за излишнее усердие. Дело в том, что, когда кортеж президента появился на стадионе, какие-то юные паршивцы вскочили вдруг со своих мест и начали бегать по проходам между рядами с воплями: «Грир! Грир! Куда удрал? Наше пиво ты украл!» Полиция кое-кого похватала, а остальных утихомирила, прежде чем президент поднялся на трибуну.

Последний инцидент в сегодняшней драме из трех актов произошел полчаса назад уже на обратном пути из Чикаго. Самолет президента пролетал над Фронт-Ройял в штате Вирджиния и уже готовился к снижению на подходе к военной базе Эндрюс близ Вашингтона, когда наш пилот получил из Эндрюса предупреждение. Реактивный истребитель сообщил, что у него заело шасси и он будет садиться в Эндрюсе на брюхо. Поэтому аэродром был срочно закрыт примерно на час. Пилот доложил президенту, что мы можем приземлиться в Далласе на аэродроме Брендшип или же переждать в воздухе немного восточнее над побережьем Мэриленда. Поскольку существовало правило, запрещающее все полеты за пятнадцать минут до и на пятнадцать минут после взлета или посадки президентского самолета, наше приземление в Далласе привело бы к срыву многочисленных коммерческих рейсов. Не случайно неожиданное прибытие В.Г. (Высокого Гостя) всегда вызывало на аэродромах панику. Поэтому президент, который сегодня никуда уже не спешил, предпочел выжидательный вариант.

Вполне естественно, что вся эта серия инцидентов навела президента на размышления о большой бомбе и своей собственной ответственности перед страной. Сейчас, когда мы кружили высоко над Атлантикой, Шихан уверял президента, что отныне его секретная служба будет заранее инструктировать местных полицейских, чтобы не допустить повторения сегодняшней, к счастью, благополучии закончившейся истории с «атомным связным».

— Не думаю, чтобы какие-либо инструкции и репетиции могли гарантировать нас на все сто процентов, — сказал Роудбуш и покачал головой. Он сидел без пиджака, расстегнув ворот рубашки. — Скажу больше, Дон: я удивляюсь лишь тому, что это произошло впервые. Пока мы не откроем местной полиции, кто такой майор и какова его миссия, — а этого мы, разумеется, сделать не можем, — подобные ошибки почти неизбежны.

— Но мы можем свести их до минимума, — все так же мрачно возразил Шихан. — Если бы этот инспектор все время был при мне, как ему полагается, мы бы обошлись без шума.

— Это сопляки на трибунах, — сказал я, — своими идиотскими выкриками о Грире взбудоражили полицию. — Я надеялся этим замечанием навести президента на интересующую меня тему, потому что у меня голова трещала от мыслей, а карманы — от заметок о таинственном исчезновении Грира. Нужно было срочно утрясти не меньше дюжины вопросов, и желательно, до встречи с журналистами.

Но президент не захотел понять намека. Его трудно было отвлечь.

— Тысячи случайных событий могут взбудоражить полицию, — сказал он, глядя через иллюминатор вниз на далекий океан. Самолет по-прежнему описывал широкие спокойные круги. — Видите ли, — продолжал он, — весь этот день был символичен, и я не перестаю задавать себе один вопрос: возможно ли мириться с необратимым? — Он повернулся к нам. — Вся беда в том, что государственные деятели, — если таковые еще остались, — все эти дипломаты и политики тешат себя мыслью, будто можно жить рядом с атомной бомбой. Они говорят и действуют так, словно ядерные чудовища не более, чем новое оружие, конечно, страшное, но не страшнее, чем было огнестрельное по сравнению с луком и стрелами. Так сказать, еще один шаг на пути прогресса. Но в глубине души мы знаем: это неправда. Само существование огромных запасов атомных и водородных зарядов грозит неизбежными когда-нибудь «сумерками богов». Точно так же, как приход Гитлера к власти неизбежно вел к ужасам тотальной войны. Политиканы распускают слухи, противоречащие самой природе человека: будто бы никто больше не воспользуется атомной бомбой именно потому, что она так разрушительна.

Помолчав, президент продолжал:

— Сколько глупых речей мы выслушали о «вечном атомном пакте»! Сколько общих слов о том, как возрастает безопасность нации с каждой новой мегатонной, — словно каждая новая бомба это еще один кирпичик защитной стены, а не еще один шаг к преисподней. А наши бесконечные конференции по разоружению, когда каждая страна боится уступить хоть дюйм, словно от этого зависит спасение от всемирной катастрофы. Мы так любим утешительные выражения, вроде «атомного зонтика», — словно под ним нам будет сухо и покойно под градом бомб.

В кабине было очень тихо, если не считать приглушенного шипения реактивных двигателей снаружи. Шихан смотрел на президента с молчаливым угрюмым вниманием. Я тоже был под впечатлением его слов, но Дон Шихан, похоже, целиком разделял опасения Роудбуша.

— К счастью, многие люди знают правду. Они понимают! — Президент хлопнул ладонями по столу. — Многие из них, в отличие от тех, кто лишь болтает об атомной бомбе, намного опередили политиков и сейчас намного ближе к истине. Они знают, что с атомной бомбой мириться нельзя, ибо человек не может бесконечно жить рядом с огромными запасами ядерного оружия. Это конец нашей цивилизации. Они знают, что когда-нибудь — по ошибке или в припадке безумия, из-за неправильного расчета или по злому умыслу — атомные склады превратятся в огненный ад, который испепелит всю землю. Их не обманывают доводы, будто никто уже не применит атомную бомбу, раз никто не применял ее после Хиросимы и Нагасаки. Они знают, что человечеству не может везти до бесконечности. Я думаю, простые люди во всем мире это чувствуют. Дети говорят об этом. Молодежь ощущает это особенно глубоко. Они ненавидят бомбу. Мне кажется, даже неграмотные крестьяне, скребущие плугом скудную землю где-нибудь в Иордании или Пакистане, знают и помнят об этом. Кассир в нью-йоркском банке знает. И рабочий во Франции, России или Китае тоже знает. Бомба нависла над всеми как тень смерти, и не просто смерти, от которой никому из нас не уйти, а смерти всей нашей планеты со всей ее поразительной красотой.

Президент умолк, затем невесело рассмеялся.

— Знаете, просто невероятно, насколько политики отстают от простых людей… Мы, профессиональные государственные деятели, погрязли в рутине. Мы торгуемся, разглагольствуем и спорим о бомбе, словно это какое-то языческое божество, которое надо умилостивить. Еще ни один лидер — и я в том числе — не набрался мужества сказать прямо и просто: «С бомбой пора кончать. Отныне всю свою жизнь до последнего часа я отдаю на то, чтобы избавить мир от этой угрозы. Сейчас нет ничего важнее, ибо, если бомба не исчезнет, исчезнем мы. Отныне уничтожение всякого ядерного оружия будет главной моей задачей, и это должно стать целью всего человечества…» Конечно, может быть, не так дословно, но в этом смысле. Вы оба знаете, чтобы провозгласить это и не отступаться от своих слов, не требуется особого мужества. Ибо народы мира давно жаждут услышать такой призыв. И для этого нужны не только смелость, а также здравый смысл, умение понять природу атомной бомбы и природу человека.

Он снова умолк и испытующе посмотрел на нас. Ему не требовалось одобрения, потому что Роудбуш сейчас говорил о том, во что свято верил. Он был убежден: мир может измениться к лучшему, надо лишь постараться. Я давно в этом разуверился, но должен признать: Пол Роудбуш сейчас сумел разжечь во мне искру надежды.

— Ну хорошо, — сказал он, улыбаясь. — Прочел я вам целую проповедь… И все из-за того, что полиция схватила нашего связного. Как много зависит от пустяков! Предположим, мне пришлось бы немедленно принимать решение, нажать красную кнопку или нет, а в это время полицейские сражались бы с нашим майором, а телефонная линия была бы повреждена? Нет, вы только представьте: радиосвязь отказала, а ракеты откуда-нибудь из Азии уже приближаются к нашим городам! Можно нарисовать любую фантастическую картину, например: человечество пробирается через россыпи из миллионов яиц, стараясь не раздавить ни одного. Нет человека, который был бы достаточно мудр, чтобы безошибочно принять решение об атомном ударе. И люди вообще не достаточно устойчивы, — во всяком случае, далеко не все, — чтобы жить рядом даже с неиспользуемыми атомными бомбами изо дня в день, из года в год. С атомной бомбой примириться нельзя.

В дверь постучали. Когда Дон открыл ее, появился стюард в расшитой курточке.

— Эндрюс уже свободен, господин президент, — сказал он. — Мы приземлимся через пятнадцать минут.

Через несколько секунд тяжелый лайнер вышел на прямой курс к побережью и начал снижаться.

— Жаль, что в сегодняшнем вашем выступлении в Чикаго не было столько же страсти и убежденности! — заметил я.

Роудбуш усмехнулся.

— Во всяком случае, я наверняка произвел бы гораздо большее впечатление. А так мне все время казалось, что восемьдесят тысяч человек вот-вот заснут.

— Это все чертово солнце, — утешил я его. Но про себя подумал: сегодня президент многих разочаровал. Его речь была «общим обзором»: в экономике медленный, но неуклонный подъем; международный престиж США растет; вооруженные силы Америки за последние три года не сделали за границей ни одного выстрела, и так далее и тому подобное. В общем, утешительно, но не слишком вдохновляюще.

Шихан оставил нас, чтобы перед приземлением занять свое место в переднем салоне. Там летели помощники президента и секретарши Белого дома, агенты секретной охраны, два репортера телеграфных агентств, представители радио, телевидения и вообще прессы, один сенатор и пять конгрессменов из Иллинойса.

— Вы что-нибудь уже слышали о речи Уолкотта? — спросил Роудбуш.

Я протянул ему копию телеграфного отчета, которую мне кто-то передал на приеме. Президент бегло просмотрел ее. Ничего нового там не было — обычные призывы вернуть власть народу, ограничить права федерального правительства, обещания более мягкой налоговой политики и прочие посулы избирателям.

— Стэн пока не выдумал пороха, — заметил Роудбуш с явным облегчением.

— Однако, господин президент, — сказал я, радуясь возможности вернуться к знакомым темам, — самой большой сенсацией в завтрашних газетах будут не речи Роудбуша или Уолкотта, а выступления некоего Калпа из Луизвилля.

— Калп? — он был искренне удивлен.

— Хиллари Калп, — объяснил я, — председатель избирательного комитета Уолкотта в Кентукки. Телеграф передал полный текст. Он разворошил осиное гнездо. Сегодня вечером меня засыплют вопросами о Грире. Вам стоит познакомиться с этим опусом, пока мы не вернулись домой.

Я подал президенту копию телетайпной ленты, которую получил от корреспондента ЮПИ перед самым отлетом из Чикаго. Роудбуш достал очки из верхнего кармана пиджака, висевшего на спинке его кресла.

— Вступление можете пропустить, — предупредил я. — Самое интересное начинается с пятого параграфа.

Роудбуш мельком взглянул на вступление и начал читать с того места, которое я отметил.

Суть выступления Калпа заключалась в том, что он категорически отрицал, будто Стивен Грир мог бесследно исчезнуть «в стране с самой сложной и изощренной системой связи, в стране, где каждый человек с ног до головы занумерован и зарегистрирован всяческими способами, начиная от страховых полисов и кредитных карточек и кончая отпечатками пальцев, в стране, где самая многочисленная полиция, самые надежные компьютеры и прочие приборы, которые ищут, находят и опознают».

Калп поносил президента за то, что тот «одиннадцать долгих дней» не дает никакого объяснения американскому народу. Он намекал, что Белый дом утаивает информацию, собранную специальными агентами ФБР, и далее заявлял:

«До нас дошел из Вашингтона слух, циркулирующий среди приближенных Роудбуша, будто расследование установило, что мистер Грир каким-то образом связан с таинственным «доктором X», неким университетским профессором, и что этот «доктор X» так же бесследно исчез. Однако за одиннадцать долгих дней Белый дом не проронил ни слова об этом странном совпадении».

Роудбуш оторвался от чтения, когда стюард заглянул в кабину и предупредил:

— Прошу застегнуть ремни!

Самолет резко снижался, и линия побережья Мэриленда уже осталась позади. Роудбуш отложил тонкую ленту телеграммы, застегнул ремни, ворот рубашки и начал подтягивать узел галстука.

— Калп откуда-то разузнал о докторе Любине, — заметил он. — Это его выступление — ядовитая штука.

— Дальше будет хуже, — предупредил я.

Тяжелый лайнер вздрагивал: пилот выравнивал его, выводя на последнюю прямую.

— Я дочитаю в вертолете, — сказал Роудбуш. — Но что за этим кроется?

— Единственное, что я знаю, — ответил я, — так это, что Калп учился в одном колледже с Мэтти Силкуортом, главным распорядителем комитета Уолкотта. По слухам, они остались близкими друзьями.

Последовал легкий толчок. Мы были уже на земле и катились со скоростью ста шестидесяти миль в час. Затем раздался визг реверсирующих двигателей, и самолет резко снизил скорость. Пожарные и санитарные машины, обычно встречающие президента, быстро отстали. Лайнер еще раз изменил направление и уже не спеша покатился к площадке, где нас ожидали три вертолета. Впереди справа я увидел несколько грузовиков и дымящиеся обломки истребителя. Дон Шихан просунул голову в кабину.

— С летчиком все в порядке, господин президент, — сказал он. — Садился на брюхо. Успел выбраться до того, как истребитель загорелся.

— Пусть его разыщут, Дон, — сказал Роудбуш. — Я хочу с ним поговорить.

Четверо журналистов с нашего самолета уже дожидались нас у подножия трапа. Самолет с представителями печати, приземлившийся чуть раньше, изверг еще человек семьдесят корреспондентов; некоторые бежали к нам со всех ног. Когда президент ступил на землю, вокруг него образовалась целая толпа. Первый вопрос прокричал кто-то из задних рядов:

— Господин президент, председатель уолкоттовского комитета в Кентукки обвиняет…

Роудбуш успокаивающим жестом поднял обе руки.

— Пожалуйста, сейчас никаких вопросов. Юджин будет в вашем распоряжении, как только мы вернемся в Белый дом. А сейчас я хочу увидеть пилота истребителя.

Начальник аэропорта генерал-лейтенант ВВС в сопровождении трех полковников браво приветствовал президента.

— Что с летчиком? — спросил Роудбуш.

— Ни одной царапины, сэр. Он в санчасти. Просил передать вам свои извинения за задержку посадки.

— Попросите его зайти ко мне в вертолет, — приказал Роудбуш. — Хочу поговорить с ним.

Летчик, молоденький младший лейтенант с порванным рукавом комбинезона, вскоре поднялся в вертолет президента. Роудбуш встретил его широкой радостной улыбкой, поздравил со вторым рождением, затем начал расспрашивать о жизни, о службе. Я делал записи для печати, но мысли мои по-прежнему целиком занимал Стив Грир.

Вертолет поднялся с таким треском и дребезжанием, что у меня залязгали зубы. Президент снова принялся за речь Калпа и читал не отрываясь, пока мы тарахтели над автострадой к Анакостин-ривер, а затем уже по прямой вдоль Потомака.

Где-то в середине своей речи Калп выдвинул обычную версию всех политиканов, будто он выступает не как председатель комитета Уолкотта, а как «американский гражданин, которому по закону и по традиции дано право требовать отчета у тех, кто стоит у кормила власти в течение четырех лет». Посему он задает ряд прямых вопросов президенту Роудбушу относительно Стивена Грира. Он спрашивает, правда ли, что, по сведениям ФБР, Грир скрывается в Бразилии и какую еще «жизненно важную информацию» скрывает от народа президент. В заключение своей речи, проговорившись о «надежном источнике в Вашингтоне», Калп обрушил на Роудбуша залп вопросов:

«Господин президент, правда ли, что федеральные агенты проследили мистера Грира до аэропорта за пределами США?

Господин президент, если мистер Грир действительно за границей, обратились ли вы к всесильной сети ЦРУ, чтобы выяснить, где он и зачем?

Господин президент, кто этот таинственный «доктор X», каковы его отношения со Стивеном Гриром и где он сейчас?

Господин президент, располагал ли мистер Грир какими-либо секретными данными государственной важности, когда исчез в ночь на 26 августа?

Господин президент, что скрывает ваше правительство от народа и почему?

Господин президент, почему Белый дом молчит вот уже одиннадцать долгих дней?

Я гражданин свободного демократического общества, господин президент, и от имени моих сограждан-американцев я прошу ответить на мои вопросы».

Роудбуш свернул копию телеграммы и сунул во внутренний карман пиджака.

— Очень ловкий гражданин, — заметил он. — Что ж, политика есть политика.

Он взглянул через окно на автостраду Линкольна, сверкавшую под вечерним солнцем. Мы уже снижались, чтобы сесть на газоне за Белым домом. Было ясно, что президент решил выбросить из головы и Калпа и Кентукки, но я не мог этого себе позволить, потому что меня ждала толпа разъяренных корреспондентов.

— Надо что-нибудь подготовить для прессы, — сказал я.

— Мы не сунемся в эту ловушку, — твердо ответил Роудбуш. — Я не намерен отвечать на так называемые «вопросы гражданина Калпа». Оставьте это мне. Я что-нибудь набросаю. Позвоню вам примерно через полчаса.

И едва мы опустились на газон, президент выскочил из вертолета. Жара была опаляющая, последний заряд лета. Роудбуш сразу скинул пиджак на руку и на ходу распустил галстук. Дон Шихан и майор ВВС следовали за ним по пятам; майор нервозно теребил ворот рубашки. Я вспомнил сцену в золотистом салоне лайнера и размышления президента об атомной бомбе. Господи, какая ответственность! Но тут дело Грира снова возникло передо мной, и я бросился к себе в кабинет.

Джилл встретила меня, размахивая пачкой листков с записями о тех, кто мне звонил. Жаждущих было множество, среди них корреспонденты лондонских газет, гамбургского «Ди вельт», «Таймс оф Индия» и токийской «Асахи Шимбун». Дело Грира превратилось в мировую сенсацию. Джилл казалась просто оскорбительно спокойной и свежей среди хаоса моего кабинета и живо напомнила мне, что сам я далеко не в форме. Трехчасовой сон прошлой ночью был явно недостаточен, я не был готов к встрече со жгучим солнцем Чикаго. Вся кожа моя зудела, голову стискивала упорная глухая боль, и я лишь с трудом разбирал машинописный текст. Меня злил спокойный, свеженький вид Джилл — наверное, поспала прошлой ночью досыта — часиков девять. Казалось вопиющей несправедливостью, что мы так неравно расплачиваемся за часы любви.

Она подлетела с приветственным поцелуем, но я лишь коснулся ее губ. Почему эти женщины со своими интимностями не могут дождаться темноты?

— Выбрось записи о звонках из Лондона и Токио в мусорную корзину! — рявкнул я. — Пусть звонят своим вашингтонским корреспондентам. У «Асахи» их тут полдюжины.

— Прошу тебя, бэби, не злись.

— Перестань называть меня «бэби»! — На ней была какая-то розовая цилиндрическая штуковина, которая свисала с плеч, намного не доходя до колен. — И бога ради, одевайся на работе прилично. Это все-таки Белый дом, а не пляж в Монтего Бей.

— Ты раздражен. Почему?

— Хочу спать. По буквам: эс, пе, а, те, мягкий знак. Я еще могу выговорить это слово, хотя уже забыл, что оно означает. А теперь, пожалуйста, пошевели сама мозгами и расположи все звонки по степени важности, вместо того чтобы подсовывать мне идиотскую мешанину.

Я говорил не всю правду. Меня все еще терзала мысль о том телефонном звонке прошлой ночью. А что, если Джилл соврала мне, будто какой-то Ник, или как его там, имеет обыкновение звонить по ночам Баттер Найгаард, а не ей самой?

Джилл скрестила руки на груди и окинула меня внимательным взглядом, словно я вдруг предстал перед ней в новом освещении. Вот он, истинный мистер Каллиган!

— Надо было укусить тебя посильнее, — сказала она. — По крайней мере осталась бы память о твоей последней ночи в моей постели.

Она круто повернулась, простучала каблуками до своего стола и принялась яростно сортировать записи.

Я обхватил голову руками, пытаясь унять пульсирующую боль и сосредоточиться на копии выступления Калпа. Надо было предусмотреть тысячу и один вопрос, которые оно вызовет. Минут пять спустя раздался нежный голосок:

— Джи-и-ин!

Я поднял голову и увидел, что она сидит напротив, невинная и мудрая, как мадонна.

— Это из-за Калпа, да? — спросила она. — Ты думаешь, что-то просочилось отсюда?

— Просочилось! — я чуть не взвыл. — Да отсюда утекает целая река секретной информации, которая несет Уолкотта к победе!

— Надеюсь, ты не подозреваешь меня? — Она была очень серьезна и собранна. Я удивился.

— Тебя? С какой стати?

— Ты так себя вел… Я подумала…

— О, прости бога ради!

Она еще подулась с минуту.

— Джин, знаешь, что я думаю?.. Я думаю, Артур Ингрем что-то сказал кому-то, а этот кто-то поговорил с этим Калпом из Кентукки.

— Возможно, — кивнул я. — Но откуда Ингрем узнал о Любине, а главное, о том, что Стив якобы улетел в Рио?

— От своих агентов, — ответила она. И гордо заулыбалась, словно этот ответ разрешил все проблемы.

— Потрясающая логика, мисс Холмс!

Зазвонил телефон прямой связи с президентом. Он сказал, что ждет меня.

Роудбуш сидел, склонившись над столом. Он протянул мне лист желтой бумаги, на котором было написано карандашом:

«Белый дом отказывается комментировать речь мистера Калпа, полную неприличных нападок и совершенно безосновательных инсинуаций, типичных для политиканов. ФБР продолжает расследование по делу об исчезновении мистера Грира. Когда расследование закончится и Белый дом получит окончательный доклад, общественность об этом уведомят».

Я чуть не упал. После тридцатиминутного ожидания мне вручили ничего не говорящий набор слов. Хуже того, в последней фразе чувствовался вызов, который неминуемо раздразнит наших противников, а число их и злость и без того росли с каждым часом.

— Это не поможет делу, господин президент, — сказал я. — Если я оглашу такое, меня распнут вопросами, как на кресте!

— Постарайтесь как-нибудь выстоять, Джин, — ответил он. — Я не хочу от имени Белого дома отвечать на каждую инсинуацию или опровергать каждую выдумку из серии охотничьих рассказов.

Я взглянул на него, не веря своим ушам. Наверное, даже самый прозорливый и умный человек со временем теряет связь с жизнью, замуровавшись в стенах своего кабинета. Я уже представлял себе завтрашние истеричные заголовки и слышал праведные вопли приспешников Уолкотта. Неужели Роудбуш не понимает, чем оборачивается для него дело Грира?

— Господин президент, я считаю, пора сообщить прессе, что именно выяснило ФБР. Нам нечего скрывать. Мы ничего не потеряем, если скажем всю правду, а выиграем очень многое. А это… — я постучал пальцем по листу бумаги, — это запальный шнур. Завтра произойдет взрыв, и тогда… прости-прощай.

Он подумал с минуту, снова склонившись над столом, затем покачал головой.

— Нет, Джин, сведений ФБР мы не можем сообщить. Это будет нечестно по отношению к Стиву, к его семье, к ФБР, ко всем остальным. Надо подождать. И если нам будет жарко, ничего не поделаешь… придется потерпеть.

Ну да, подумал я, меня же первого освежуют и поджарят!

— Да, конечно, — сказал я. — Сделаю все, что могу. Но как ваш пресс-секретарь считаю долгом предупредить: из этого ничего хорошего не выйдет… И еще одно. Последняя фраза имеет привкус, что, мол, на «общественность» нам наплевать. Нельзя ли ее смягчить?

— Напишите, пожалуйста, что-нибудь сами.

Я зачеркнул последнюю фразу, подумал немного и написал свой вариант. Прочитав его, Роудбуш изменил два слова.

— Да, — сказал он, — так лучше. Благодарю. Надеюсь, теперь гражданин Калп отвяжется от меня… Вот, возьмите текст.

Я сунул листок в нагрудный карман рубашки.

— Кто, по-вашему, осведомляет Калпа? — спросил я.

Он грустно усмехнулся.

— У меня свой список подозреваемых.

— Калп и Силкуорт старые приятели. С Силкуортом говорил осведомленный человек. Может быть, это наш приятель с того берега? — Я кивнул в сторону Лэнгли, но президент не подхватил намека.

— Такого следовало ожидать, особенно перед выборами, — сказал он. — Я-то переживу, но меня тревожат Сью Грир и Гретхен. Некоторые догадочки мистера Калпа дурно пахнут. — Он передернул плечами. — Что ж, я думаю, вам пора кормить своих зверей.

Человек семьдесят пять корреспондентов — рекордное количество для периода летних каникул — столпились в моем кабинете. Это были самые тяжкие полчаса в моей жизни с момента исчезновения Грира из «Неопалимой купины». Наше заявление только подлило масла в огонь. Кто такой «доктор X»? Правда ли, что Грир, как сообщалось, перед побегом захватил из сейфа в своем кабинете все наличные? Занимается ли ЦРУ этим делом? Я отвечал одно и то же: «Мне нечего добавить к официальному заявлению». Мне пришлось повторять это столько раз, что я уже чувствовал себя магнитофоном службы времени. Постепенно неминуемое назревало и наконец разразилось. Корреспонденты обрушились на меня, как на злоумышленника. Что я скрываю? Какие доклады ФБР я видел сам? Репортер из балтиморской «Сан» ловко воткнул мне нож в спину, процитировав мое собственное выступление трехгодичной давности перед Американским обществом газетных издательств о свободе информации и печати. Не изменились ли мои взгляды? Разумеется, не изменились, ответил я, но в деле Грира пока нет доступной для печати информации. Меня приветствовали ехидный смех и ядовитые шуточки. Я чувствовал себя, как побитая собака, и даже ободряющие жесты Джилл, показывавшей со своего поста у двери, что я держусь «на большой», мне больше не помогали.

— Значит, не будет ничего нового до завтрашнего утра? — спросил кто-то.

— До вторника второго ноября[20], — прорычал другой корреспондент.

Старейшина постоянной группы аккредитованных журналистов, репортер Ассошиэйтед Пресс повернулся к выходу даже без традиционного «благодарим вас», и все стадо потянулось следом. Джилл не пришлось закрывать за ними дверь: последний корреспондент захлопнул ее сам.

Добил меня телефонный звонок, прозвучавший через несколько минут, когда я сидел, тупо глядя на пачку сигарет на углу стола — горькое напоминание о слабости моей воли.

— Это Дэйв Полик, — сказала Джилл. — Из Рио-де-Жанейро.

Я схватил трубку.

— Джин? — голос еле пробивался сквозь ритмичный гул.

— Да, это я, Дэйв!

— Какого дьявола… — в трубке трещало и хрюкало, — …паспорт… — поток неразборчивых слов, — …зафрахтовал корабль… — шум то нарастал, то слабел. — Я американский гражданин…

Голос оборвался.

Одно к одному. Расчудесный, праздничный День Труда. Сначала «атомный связной», затем гражданин Калп, а теперь — гражданин Полик.

Вторник оказался не лучше понедельника. Обстановка накалялась по мере того, как читатели поглощали все новые слухи о Стивене Грире, канувшем с поля для гольфа в небытие.

Телевизионная программа новостей посвятила Гриру целый час. Она включала основные отрывки речи Хиллари Калпа в Луизвилле, показывала сцены буйства подростков на стадионе и закончилась опросом «людей с улицы» по всей стране. Вывод напрашивался сам собой: Роудбуш прикрывает Грира, опасаясь, что разоблачение его приятеля поможет Уолкотту стать президентом. Один разговорчивый торгаш даже откопал где-то на свалке выраженьице времен Линдона Джонсона: «вакуум доверия».

Несколько часов спустя, в половине двенадцатого, Американская фондовая биржа приостановила прием акций «Учебных микрофильмов» после того, как их курс упал на шесть пунктов под напором распоряжений о срочной распродаже. Наше воскресное ночное заявление, видимо, не достигло цели. Тревога биржевиков еще более усилилась, когда в полдень Особая фондовая комиссия объявила о начале расследования в связи со слухами об «Уч-микро».

Мигель Лумис позвонил мне вскоре после полудня. Миссис Грир, по его словам, была на грани истерики из-за грязных намеков радио и телевидения об отношениях между Стивом и «доктором X». Один из комментаторов к тому же усомнился в благонадежности Грира, заподозрив, что он сбежал по политическим мотивам.

К середине дня Ассошиэйтед Пресс опубликовало выдержку из заявления президента Американской торговой палаты. Он сказал, что доверие бизнесменов поколеблено и может повториться «грировская паника», если президент США в ближайшие часы не внесет ясность в «дело Грира». К закрытию биржи курс акций упал, как никогда, за время президентства Роудбуша.

Эта пресс-конференция была самой дикой в моей жизни. Мне вручили петицию с подписями двадцати двух аккредитованных при Белом доме представителей прессы, в которой они требовали беседы с Роудбушем, ссылаясь на то, что он не встречался с ними с начала августа. Корреспонденты настаивали также на встрече с Питером Десковичем. Директор ФБР отказался от пресс-конференции. Один из журналистов обвинил меня во лжи. Я сорвался и приказал очистить помещение. Джилл сказала, что я не умею владеть собой. Тогда я обрушился на нее. Она заревела и сказала, что ноги ее больше здесь не будет.

Пока я пытался ее успокоить, мне позвонил полномочный представитель избирательного комитета Роудбуша и сообщил, что их заваливают письмами со всех концов страны. Лидеры в панике: молчание Белого дома относительно Грира подрывает доверие избирателей. Многие умоляют президента выступить по телевидению и рассказать народу правду о Грире.

И наконец позвонила Гретхен Грир. Она сказала, что президент должен поговорить с ее матерью как можно скорее, это необходимо. Миссис Грир на грани помешательства из-за всех этих жутких слухов. Я передал ее слова президенту. Он ответил, что очень сожалеет и немедленно сам позвонит миссис Грир, чтобы пригласить ее к себе в Белый дом на обед завтра вечером, — раньше он не сможет, все время у него расписано.

И как раз когда мы уже собрались закрывать наш кабак для умалишенных, Джилл принесла мне копию передовой завтрашнего выпуска кливлендской «Плейн Дилер». В этой передовой требовали моего увольнения на основании «некомпетентности, неспособности, дерзкого поведения с прессой и явного пренебрежения к неотъемлемому праву народа знать истину». Единственное утешение — Джилл была так возмущена передовицей, что поклялась не уходить с работы, пока я сам не откажусь от места пресс-секретаря.

Вечером в пять минут восьмого я исполнил последний свой долг: зашел в клинику Белого дома к дежурному врачу и вышел от него с кучей снотворных таблеток.

11

Мигель Лумис и Гретхен Грир нашли свободные табуреты в дальнем конце длинной стойки бара. Было всего девять часов, немножко рановато для «Диалога», — лишь позднее музыка, отдельные голоса и пьяный шум сольются в едином лихорадочном ритме. Бар обсели худосочные юнцы и девицы из джорджтаунского инкубатора: брючки в обтяжку, пиджачки в обтяжку, узкие галстуки, кислые улыбочки, отрывистый разговор, короткие приветствия. Почти все женщины, сидевшие на высоких табуретах, были в свитерах и юбках. На большой черной доске за стойкой расхваливались закуски: сандвичи, чилийский соус и тушеная говядина. На сцене в глубине зала трое гитаристов и трубач пытались освоить новый сентиментальный мотив.

— Я здесь впервые после колледжа, — сказала Гретхен. Ей было жарко в легком зеленом пальто, поэтому она сразу сложила его на коленях. — Ничего не изменилось, даже меню!

— Меня в это заведение привел Юджин Каллиган, — сказал Мигель. Он открыто любовался своей высокой серьезной спутницей. Было в ней какое-то необычное, уверенное спокойствие. Она ухитрилась рассеять страхи матери, взяла в свои руки хозяйство в доме и ни разу не приходила в отчаяние со дня исчезновения отца. — Развеселье здесь начнется примерно с полуночи, — добавил он.

— Этого нам не дождаться, — сказала она, — я не хочу оставлять мать одну.

Машина Белого дома приехала за Сусанной Грир в начале вечера. Условились, что она пообедает с Роудбушами, а потом президент собирался поговорить с ней наедине.

— Спасибо, Майк, что вытащили меня, — сказала Гретхен. — Я только сейчас вспомнила: я ведь не выходила из дому почти две недели, — разве что в то утро, в контору отца.

Бармен с черным галстуком-бабочкой, трепетавшим под огромным кадыком, поставил перед ними два коктейля — виски с мятным ликером и льдом. Они чокнулись.

— За ваш выходной вечер! — сказал Мигель.

Две недели, подумала Гретхен, и Мигель стал своим человеком. Она была ему благодарна за сдержанность, даже за некоторую резкость с ней. Если бы он вел себя как многие из этих обтянутых юнцов, для которых внезапная физическая близость была панацеей от всех бед, она бы, наверное, не вынесла. Но Мигель умело выдерживал дистанцию, хотя это и не мешало их искренней дружбе. И он нравился ей, такой симпатичный! Волосы черные как смоль, нос тонкий и длинный, кожа темно-золотистая. Короче, с Мигелем ей было хорошо.

Они проговорили целый час за обедом «У Франсуа» и почувствовали, что исчезновение Стивена Грира связало их незримыми, но прочными узами. Барни Лумис, вне себя от падения акций «Учебных микрофильмов», звонил в тот день дважды, и Гретхен получила от него свою порцию крепких выражений только потому, что первой подошла к телефону. Затем они заговорили о таинственном «докторе X», упомянутом в выступлении некоего политикана из Кентукки. Оба вдруг вспомнили, что на прошлой неделе их порознь расспрашивал агент ФБР о каком-то математике по имени Филип Любин. И оба они раньше никогда о нем не слышали.

Мигель рассказал ей, что за последним завтраком перед исчезновением Грир был очень беспокоен и явно торопился. Когда Гретхен спросила, о чем шел разговор, Мигель, взяв с нее слово молчать, рассказал о том, как ЦРУ подкупало молодых физиков. Благодаря ее отцу и Каллигану, сказал он, вербовка ученых через фонд Поощрения теперь прекращена.

Гретхен, в свою очередь, поделилась своей тайной: она нашла в личном сейфе отца десять тысяч долларов. И показала Мигелю записку Грира, засунутую под резинку, которая стягивала пачку банкнотов: «Гретхен, дорогая! Позаботься о матери. Я люблю вас. Папа».

За обедом они проанализировали каждое слово, пытаясь найти скрытый смысл. Было ли это написано, когда Грир уже знал, что исчезнет с поля «Неопалимой купины»? Или деньги лежали просто на всякий случай, помимо формального завещания? Гретхен показала записку Мигелю, но скрыла ее от матери. Стивен Грир все перепутал в жизни и отношениях близких людей.

— Странно, что отец так поступил с нами, — сказала Гретхен. — Я соврала маме насчет записки. Боялась… ну… оскорбить ее, что ли. Мне кажется, отец не хотел, чтобы она знала, что он считает меня самой сильной в семье, а ее слишком слабой… Но дело не только в записке. Матери, наверно, особенно неприятно другое. Я все думаю об этом докторе Любине…

— Но, если агенты говорили о нем с нами, они, наверное, расспрашивали и ее, — сказал Мигель.

— Наверное, — согласилась Гретхен. — Но об этом даже подумать страшно. Представьте себя на ее месте… О господи! Все это дикие сплетни и ни слова правды!..

— Однако радио и телевидение только и болтают, что о «докторе X», — не отступал Мигель. — Не верю, чтобы вы об этом не говорили с вашей матерью.

— С ней едва не была истерика, — сказала Гретхен. — Она расплакалась. Единственное, что мне оставалось, — попытаться успокоить ее. И все же, мой отец… Стивен Грир! Какая нелепость!

— Конечно, нелепость, — согласился Мигель. — Тем более, почему бы вам не объясниться с матерью? Она, наверное, места себе не находит: ей очень важно знать, расспрашивали вас о Любине или нет и что вы об этом думаете.

— И все этот мерзкий тип из Кентукки, Кипп, или Капп, или как его там еще. Я бы ногтями изодрала его пухлую рожу.

— Политика, — пробормотал Мигель. Но он знал, что это слабое утешение.

Гитаристы и трубач заиграли новую печальную мелодию, и некоторое время они слушали молча.

Вдруг Гретхен подтолкнула Мигеля локтем и шепнула, глядя в сторону:

— Сейчас не оборачивайтесь, но тут кое-кто вами заинтересовался.

Мигель осторожно покосился в дальний конец стойки. Там сидела женщина и улыбалась ему. У нее были лоснящиеся черные волосы, зачесанные наверх, широкий рот, обведенный кровавой помадой, она была уже достаточно пьяна. Груди ее мягкими холмами колыхались под свитером, и Мигель подумал, что она, наверное, не носит бюстгальтера. Все в ней было какое-то расплывчатое, зыбкое, даже улыбка.

— Смотри-ка! — в глазах у женщины мелькнуло торжество, она его узнала. Мигель нахмурился недоумевая. Она снова ему улыбнулась и передвинула к нему свой стакан по стойке. Потом слезла с табурета и последовала за стаканом. Усевшись рядом с Мигелем, она положила локти на стойку.

— Ну, точно, он самый, — сказала она. — Вы мистер Лумис. Я видела ваши фото в газетах, вас снимали в доме того удравшего адвоката, в Мэриленде или где-то еще. Правильно?

— Дайте человеку спокойно выпить, — сухо ответил Мигель и придвинулся к Гретхен.

— Ладно, можете не признаваться, но я-то все равно вас знаю. — По этому поводу она выпила. «У нее, наверное, неразбавленное виски», — подумал Мигель. — Но тогда и я вам не скажу, как меня зовут.

Мигель решил, что легко отделался, и ничего не ответил. Гретхен наклонилась вперед, чтобы разглядеть их новую соседку.

— Кто ваша знакомая? — спросила женщина.

— Никто. Просто знакомая.

— Так я и поверила! Ну ладно, не обращайте внимания. Я всегда говорю: живи и давай жить другим. Если не хотите говорить о вашей благоверной или кем она вам приходится, мне наплевать. — Она слегка пошатнулась на табурете. — А жаль, вы в моем вкусе. Жгучий южный мужчина. Не то что ваш приятель-адвокат, этот Грир, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Я не понимаю, что вы хотите сказать, — отрезал Мигель, надеясь прекратить разговор.

— Что, за живое задело, да? — В ней вдруг вспыхнула пьяная злоба. — Если вы так хорошо знаете вашего Грир а, скажите, что он был за человек?

— Хороший человек, — ответил Мигель, надеясь, что так ему удастся избежать скандала.

— Хороший человек! — повторила она. — Значит, вы думаете, у него все как у всех, да?

— Вот именно, — сказал он, глядя в свой стакан.

— Может, с виду и так, но поверь мне, приятель, таких двуличных типов не сразу раскусишь.

Гретхен насторожилась. Мигель углубился в карту коктейлей. Однако женщина не отставала:

— О чем, по-вашему, болтал недавно этот кентуккский политикан? Он говорил «доктор X». Это же умереть со смеху!

— Что здесь смешного? — холодно спросил Мигель.

— Если тот сморчок, который встречался с Гриром в одной квартире, доктор, тогда я — мать-настоятельница.

Мигель повернулся к ней:

— В какой квартире?

— В доме Уилмарт на Р-стрит, где я живу. Где же еще?

— Вы городите чушь.

— Да-а-а? Так разрешите вам сказать, пай-мальчик мистер Лумис: мне начхать на деньги вашего папаши, но я…

— Вы пьяны, — прервал он ее. — И вас никто не просил…

Гретхен тронула его за рукав.

— Нет, Майк, пусть говорит.

Женщина насмешливо поклонилась.

— Спасибо, дорогуша. — Затем повернулась к Мигелю. — Значит, вас зовут Майк, да? Так вот, Майк, если с вашим Гриром было все чисто, скажите, чем он занимался столько ночей со своим очкариком в квартире 4-Д?

— Откуда вы это взяли? — спросил Мигель.

— Я ниоткуда это не взяла, золотко, я это видела. А как я это видела? Да очень просто. Потому что живу напротив в том же коридоре, в квартире 4-С, вот как!

Она с вызовом уставилась на Мигеля. Помада расползлась в углах ее рта.

— Когда все это было? — спросил он.

— Я их застала три раза, — ответила она с торжеством. — Один раз у них в 4-Д, я туда заскочила, потому что они скандалили, будто мой проигрыватель орет слишком громко. Они хотели, чтобы им было тихо и уютно… О, мне этот Грир даже малость нравился. Если бы не его четырехглазый ублюдок, мы бы, наверное, познакомились поближе. У него хорошая улыбка, понимаете, что я хочу сказать? Вот поэтому я и подумала, что он двуличный.

— Как звали второго человека? — все еще холодно спросил Мигель.

— Не знаю, хоть убей! — Она откинула назад крашеные черные волосы наманикюренными малиновыми ногтями. — Когда приходят и начинают задавать вопросы, я умолкаю.

— Вас допрашивали? ФБР?

— Нет, так не пойдет. Я не сказала, кто ко мне приходил. Кроме всего прочего, меня просили не говорить… Но вы-то не старайтесь задурить мне голову с вашим Гриром, потому что я знаю то, что знаю. Понятно?

Она выпила еще, затем приложила палец к губам.

— Только между нами, ладно? Меня просили помалкивать, и я бы ничего не сказала, только очень уж вы воображаете…

Мигель взглянул на Гретхен. Она пристально изучала лицо женщины. Мигель позвал бармена и заплатил по счету.

— Нам пора, — сказал он.

— До скорого! — сказала женщина. — Только не болтайте об этом, ладно?

Мигель и Гретхен быстро вышли. Уже на улице Гретхен почувствовала, что ее бьет дрожь, и уцепилась за руку Мигеля.

— Бабьи сплетни, — сказал он, когда они шли к стоянке.

— Майк, я думаю, вам надо взглянуть на эту квартиру, — сказала она решительно.

В телефонной будке на стоянке он отыскал по справочнику адрес дома Уилмарт на Р-стрит. Гретхен хотела ехать туда немедленно.

В подъезде Мигель нажал кнопку под почтовым ящиком с номером 4-Д. Имени владельца на табличке ящика не было. Никто на звонок не ответил. Тогда Мигель отыскал управляющего. У человека, который открыл ему дверь, было серое лицо и бородавка на щеке. Мигель спросил Филипа Любина из квартиры 4-Д. Квартира не занята, ответил управляющий, а этого имени он не знает.

— Там живет такой коротышка в очках, — сказал Мигель.

— Был такой жилец, до первого числа этого месяца, — согласился управляющий. — Но его фамилия Клингман.

— Вы знаете его адрес? — спросил Мигель.

— Где-то на Чарлз-стрит, в Балтиморе. Но в чем дело? Ходят, выспрашивают… Я уже рассказал все, что знал.

Гретхен дожидалась Мигеля в затемненной машине за углом. Мигель рассказал, что ему удалось узнать.

— Но почему вы спросили про коротышку в очках? — удивилась она.

— По словам той дамы в «Диалоге», он примерно так выглядит, — ответил он. Затем добавил: — Кроме того, агент ФБР показал мне фотографию доктора Любина.

— И мне тоже, — проговорила Гретхен тихим, напряженным голосом. — Майк, я… — Она умолкла, пытаясь овладеть собой. Наконец это ей удалось. — Майк, лучше нам поскорее вернуться домой. Я хочу быть там до прихода матери… Майк, мне придется ей все рассказать.

Он развернул машину и погнал по дороге на Кенвуд. Ночь была прохладной — первая весточка осени. Гретхен поплотней запахнула пальто. Они ехали в тревожном молчании.

Сусанна Грир видела со своего места ажурную решетку балкона и широкую аллею, ведущую к Капитолию и памятнику Вашингтону. Она сидела за кофейным столиком напротив президента в овальной гостиной на втором этаже. Высокое окно было открыто, кондиционер выключен, и Сью наслаждалась ночной свежестью.

К счастью, Элен Роудбуш извинилась и оставила их. Зато обед был настоящей пыткой: Элен болтала о всяческих пустяках, словно Стива вообще не существовало. Пол Роудбуш рассказал несколько милых анекдотов, но его обычная приветливость казалась в тот вечер несколько деланной. Элен все время испытующе поглядывала на Сью, стараясь определить ее настроение и самочувствие, словно Сусанна только поправлялась после тяжкой болезни.

Лишь когда они остались с президентом вдвоем и поднялись на внутреннем лифте на второй этаж, Сью вздохнула с облегчением. Роудбуш провел ее через просторный холл, кивнув дежурному агенту охраны, и усадил в овальной гостиной, выдержанной в мягких желтоватых тонах.

Дворецкий принес кофе в серебряном кофейнике, и президент сам наполнил маленькие чашечки.

— Благодарю вас, господин президент, — сказала она.

— Пожалуйста, Сью, для вас я просто Пол.

— Право, я не могу вас так называть, вы же знаете! — Она рассмеялась в первый раз за весь вечер. Почему ей стало вдруг так легко, когда Элен ушла? — Когда я думаю, я называю вас «Пол», но сказать вслух не смею… Пожалуйста, поблагодарите еще раз Элен от меня. Она такая заботливая.

— Иногда Элен… — Мысль осталась невысказанной. Он помешал кофе серебряной ложечкой. — Сью, мне очень жаль, что мы не пригласили вас раньше. Представляю, чего вы натерпелись.

— Это были тяжкие недели, — сказала она. — Теперь, положа руку на сердце, я, наверное, смогу вынести все, кроме неопределенности. Пусть в этом замешана женщина. Пусть это какое-нибудь умственное расстройство. Пусть даже злостное банкротство, как там говорят на Уолл-стрит. Все, все, что угодно, только не эта страшная неизвестность. Это самое худшее. — Она чувствовала, как невольно торопится высказать все свои страхи. — Пусть даже то, о чем люди думают после этой ужасной речи в Кентукки. Сначала я была вне себя, но теперь…

— Вы говорите об этой грязной сплетне про «доктора X»? — спросил он.

— Да. Но даже с этим я могу теперь примириться. Это может показаться странным, но это так. Ничего не знать гораздо хуже. Видите ли…

Но как объяснить? Как рассказать о своих мыслях, когда она лежала прошлой ночью без сна и вспоминала, вспоминала… любовь Стива, его нежность, его теплый взгляд… Она действительно знала: даже если на суде докажут, что Стив был физически близок с мужчиной, она не поверит доказательствам. Никакие так называемые факты не поколеблют ее интуиции. Что бы там ни говорили люди, ей лучше знать. И если это нелогично, значит, логика противоречит истине.

Роудбуш терпеливо ждал, затем наклонился к ней.

— Сью, я хотел вас видеть сегодня главным образом из-за этой речи. Даже если бы Гретхен не позвонила, я все равно просил бы вас отобедать с нами… Вы знаете, какая жестокая вещь политика? Самое обычное оружие политиков — лживые обвинения, которые трудно опровергнуть. А что касается инсинуаций гражданина Калпа относительно «доктора X», то это вообще сплошная ложь, могу вас уверить.

— Меня не надо уверять, — сказала она. — Я слишком давно и слишком хорошо знаю Стива.

— А мне кажется, надо, — медленно начал он. — Независимо от ваших чувств к Стиву неуверенность будет разъедать вам душу. Маленькие, пустяковые сомненьица, крохотные подозреньица отравят вас. Такова человеческая натура, Сью… Поэтому давайте поговорим откровенно. Я скажу вам все, что могу. Видите ли, я ознакомился с донесениями ФБР и хочу рассказать по секрету о том, о чем пока нельзя говорить всей стране.

Она сразу воспрянула в предчувствии добрых вестей, отпила немного кофе и вся превратилась в слух.

— Во-первых, — начал Роудбуш, — доктор Х существует, хотя непонятно, как об этом узнал мистер Калп. Это доктор Филип Дж. Любин, профессор математики в университете Джона Хопкинса.

Она кивнула.

— Об этом я догадалась. Агенты ФБР показали мне фотокарточку и спросили, не знаю ли я этого человека под именем доктора Любина или Дэвида Клингмана. Но я его никогда в жизни не видела.

— Да, разумеется… — он сочувственно улыбнулся. — Во-вторых, Стив и доктор Любин действительно регулярно встречались около года. Почти каждую среду по вечерам.

— По средам? — она почувствовала себя обманутой, преданной. — Но Стив говорил мне, что у него по средам какие-то заседания. Он называл это Потомакским клубом.

— Да, — сказал президент. — Посторонним это нелегко понять, но мы с вами достаточно хорошо знаем Стива, чтобы поверить: он действительно изучал с доктором Любиным определенные проблемы.

— Какие проблемы? — Она снова ожила. — Но почему в такой тайне? Почему он не мог мне сказать?

Роудбуш пожал плечами и улыбнулся.

— Вы знаете Стива лучше, чем я. И вы знаете, как он иной раз действует. Помните, он вдруг увез всю семью на целый год в Харвард для изучения… кстати, чем он тогда увлекся, Сью?

— Восточным искусством, — сказала она слабым голосом. — Это было так давно! Но теперь-то? ФБР узнало, что они изучали и для чего?

— Филип Любин в своей области знаменитость, — ответил президент. — Поэтому следует предположить, что Стив изучал с ним высшую математику.

— Несколько лет назад он уже пробовал разобраться по книгам Гретхен в какой-то новой математике, — сказала Сью. — Вообразил, будто домашние счета надо вести по другой системе, кажется, на основе восьмеричного счета.

— Ну вот видите, все абсолютно точно.

— Право, не знаю. Для меня это очень странно.

Надежда снова покинула ее, уступив место уже привычному чувству угнетенности.

Роудбуш встал, сунул руки в карманы пиджака и прошел через всю гостиную к высокому окну, выходящему в сад. Большие деревья замерли в свете уличных фонарей. Он постоял немного, и, когда обернулся, голос его был спокоен и ровен.

— Сью, для меня, как и для вас, это нелегкие дни испытания. Стив, как вы знаете, мой ближайший друг, но не просто друг. Он мой единомышленник. Наши взгляды на мир порой так близки, что его суждения иногда кажутся выражением моих собственных мыслей. Поэтому мне его страшно не хватает, особенно сейчас, когда разворачивается предвыборная кампания. Я знаю, если бы он мог, он сейчас боролся бы плечом к плечу со мной. Тот факт, что его здесь нет, означает лишь одно: на это есть веские причины. Я уверен, что в свое время он расскажет об этих причинах и все объяснится к общему удовольствию. Сью, я незыблемо верю в Стива.

Он умолк. У него было странное выражение, словно он мучительно боролся с нерешительностью. Она чувствовала, что ее убаюкивают словами, которые должны были бы успокоить ее, но слишком много оставалось недосказанным.

— Может быть, лучше всего взглянуть на это дело так, — продолжал он. — Хотя ситуация не совсем ясна, некоторые вещи не вызывают ни у вас, ни у меня ни малейшего сомнения. Какие бы ни ходили слухи в отношении Стива, мы с вами знаем, что в них нет ни капли правды. А домыслы, что же, не стоит на них обращать внимания, потому что вы знаете факты.

Он сел в свое кресло.

— Во-вторых, Сью, Стив не связан ни с какой другой женщиной. — Он постучал пальцем по манильской папке, лежавшей на кофейном столике. — Стив любит вас. Вы знаете это лучше, чем я, но, во всяком случае, я могу вас заверить: тут нет никакой любовной связи.

Роудбуш закинул руку за спинку своего кресла.

— И в-третьих, Стив не замешан ни в каком финансовом скандале. Это проверено досконально.

Сусанна сразу насторожилась: значит, остальное проверено не досконально? Ей хотелось, чтобы президент выражался яснее.

— Вся эта волна слухов об «Учебных микрофильмах», здоровом солидном предприятии, сплошной вздор, — продолжал Роудбуш. — Стив вел кое-какие дела Лумиса, вы, наверное, знаете, но несколько месяцев назад отказался от них. Со всех точек зрения Стив в финансовом отношении абсолютно чист. Это установлено окончательно.

Он снова постучал пальцем по манильской папке, и Сью подумала: если там у него донесения ФБР, почему он просто не познакомит ее с ними? Президент смотрел на нее, стараясь понять, достиг ли он своей цели.

— По моему твердому убеждению, — заговорил он после паузы, — Стив сам вернется в должное время, может быть, через несколько недель. Я в это верю, и Стив поступил так потому, что твердо полагается на вас с Гретхен. Повторяю: я верю, но пока не могу сказать ничего конкретного. Хотел бы, но не могу. Однако, что бы ни случилось, вы должны вести себя так же мужественно… По чести говоря, Сью, я восхищен вашей храбростью и твердостью духа. Вы настоящая женщина!

К чему все эти слова? — подумала Сью. Вопросы без ответов по-прежнему осаждали ее, и она чувствовала себя одинокой и растерянной, как никогда.

— Вы знаете, где Стив, господин президент?

— В настоящий момент нет, — ответил он. — Разумеется, он оставил след, и ФБР смогло установить лишь часть его маршрута.

— Могу я узнать, он сейчас за границей? — Она взглянула на манильскую папку, словно в ней таился ответ.

— Да, по-видимому, след ведет в Рио-де-Жанейро, однако, что касается ФБР, они стараются проверить все варианты.

— Вы думаете, он жив. Пол? — В первый раз она нечаянно назвала его по имени.

— О да! Во всяком случае, он был жив и здоров, потому что несколько дней назад его видели. И нет никаких причин полагать, будто с тех пор с ним что-то случилось.

Роудбуш встал, и она поняла, что ей пора уходить.

— Я хотел бы сказать вам больше, но пока не могу. Вскоре, надеюсь, мы узнаем все подробности. А пока — верьте так же свято, как я.

Уже вставая, она сказала:

— В ту первую ночь я получила от Стива сообщение. Был анонимный звонок. Неизвестный назвал мое интимное прозвище, чтобы я знала, что звонят от Стива. ФБР об этом известно?

— Да, — он кивнул. — Я все это знаю. И так же, как вы, уверен: звонок был от Стива.

Она подобрала свою сумочку и крепко сжала ее в руках. Он проводил ее через холл к лифту и ласково пожал ей руку. Но, уже стоя в лифте, Сью вдруг поняла, что скоро снова останется одна.

— Все это так невероятно, — сказала она. — В этом нет никакого смысла. Никакого!

— Мы оба должны верить в Стива, — сказал Роудбуш. — Я думаю, вы верите.

— Я стараюсь, — сказала она. Но, когда маленький старомодный лифт начал спускаться, она уже была одна.

Мать с дочерью сидели в гостиной у себя, на Бруксайд Драйв, Сью на ковре, а Гретхен в любимом кресле Стива. Гретхен рассказала о женщине из «Диалога» и о том, что Мигель узнал в доме на Р-стрит, и крепко сжала руки матери в своих.

— Мама, я говорю прямо! — сказала она. — Я по-другому просто не умею.

Сью посмотрела на Гретхен.

— Твой отец, — спокойно сказала Сью, — так же нормален, как ты и я. Я знаю его не неделю, не месяц, а годы.

Она пересказала все, о чем говорил ей президент, невольно выдавая свои надежды и предположения за факты, словно сама читала донесения из манильской папки.

— Вот так объясняются вечера по средам в Потомакском клубе, — закончила она, не удержавшись от сарказма. Вспоминать про ложь Стива было по-прежнему горько.

— Но что они там изучали? — спросила Гретхен.

— Точно пока неизвестно… Но ты же знаешь отца. Высшая математика могла его увлечь.

— Но почему они не встречались здесь, в доме? — Гретхен уже теряла терпение. — К чему вся эта таинственность? А эта квартирка на Р-стрит?.. О, мама!

— Гретхен, — резко сказала Сью, — твои подозрения отвратительны.

— Я только пытаюсь понять.

— Нет, не пытаешься. Ты ведешь себя, как прокурор на суде.

— Не говори так, прошу тебя! — Гретхен соскользнула с кресла на ковер рядом с матерью. — Все это тянется уже столько дней. Боюсь, нам придется взглянуть правде в глаза. И надо постараться быть честными друг перед другом.

— Я стараюсь быть честной.

— Где сейчас доктор Любин? — спросила Гретхен.

Сью на секунду задумалась.

— Не знаю. Президент об этом не говорил. Но если тот человек из Кентукки прав, значит, он тоже исчез.

— Мама, — сказала Гретхен, — когда мы вернулись, Мигель попытался найти Филипа Любина в Балтиморе по телефону. Из его дома нам ответили, что он уехал и не вернется раньше февраля. Адреса для пересылки почты он не оставил. А исчез он в позапрошлое воскресенье, через три дня после исчезновения отца.

— Через три дня…

— Да. В воскресенье 29 августа.

— Это не значит, что…

— Нет, значит, — сказала Гретхен. — Может быть, им пришлось исчезнуть, а может быть, они этого хотели.

— О, Гретхен!

Сью обхватила дочь руками и уткнулась лицом ей в плечо. Навернулись слезы, и она заплакала, тихонько всхлипывая. Гретхен молча обняла ее, думая о том, что теперь их жизнь уже, наверное, никогда не будет такой, как прежде.

Час спустя Сью лежала в постели, вглядываясь в темноту. Сон не шел. Перед глазами ее была все та же злосчастная папка на кофейном столике в Белом доме, папка с ответами на все ее сомнения. И мысли о Стиве проносились в ее голове, как вагоны по бесконечному туннелю. Все ее инстинкты ослабели, отступили под натиском страха. Интуиция ничего не могла подсказать. Лишь одна сцена ярко всплывала в воображении: маленький неряшливый человек скорчился возле какой-то кучи, на которой стоял Стив. Человечек протягивал Стиву руку. Стив улыбался ему. И рука об руку они уходили вдаль.

Сью резко повернулась на бок.

Зазвонил телефон на тумбочке. Она попыталась снять трубку, но в темноте не нашла. Она включила лампочку над кроватью и только тогда ответила.

— Миссис Грир? — раздался резкий мужской голос.

— Да, Сью Грир у телефона.

— Миссис Грир, у меня для вас сообщение. Пожалуйста, слушайте внимательно. Начинаю: «Милая, дорогая Львишка, я жив и здоров. Рассчитываю вернуться домой в течение месяца. Тогда мы отпразднуем нашу двадцать шестую годовщину и разопьем ту самую бутыль. Ты найдешь ее в винном погребке за шампанским. А пока вся моя любовь с тобой и с Гретхен. Стив». Конец.

Раздался щелчок — и тишина.

Сью выбралась из постели, сунула ноги в шлепанцы, схватила с вешалки халат. Чуть не бегом спустилась она по двум пролетам лестницы в подвал.

Винный погребок, выгородка из толстых досок в углу подвала подальше от мазутного нагревателя. Сью дернула шнур, загорелась лампочка. Полки были плотно уставлены джином, виски и ромом, а в винном отделении лежали бутылки шампанского. Когда Сью просунула за них руку, она нашла то, что искала.

Это была серая глиняная бутыль, сплошь покрытая пылью, но Сью знала, что в ней имбирное пиво. Воспоминания нахлынули на нее. Их медовый месяц в том далеком июне в Нова Скотиа… Приглушенный крик чаек и крачек в тумане… Удары прибоя о скалы… Острый запах соли и рыбы… Дощатый коттеджик на самом берегу и их ежедневные прогулки в порт Мутон, где они всегда распивали здоровенную бутыль имбирного пива… Его резкий, освежающий вкус… Стив смеялся и говорил, что, когда они состарятся и растолстеют, они отметят какую-нибудь годовщину своей свадьбы имбирным пивом.

Она стояла и гладила чуть шероховатую бутыль, пока пальцы ее не покрылись пылью. Как это похоже на Стива — хранить все эти годы пиво и не говорить ей ни слова, как бесконечно глупо и сентиментально! Она снова спрятала бутыль за шампанское, выключила свет и чуть ли не вприпрыжку поднялась по лестнице.

Сначала ей хотелось сразу рассказать о звонке Гретхен, но под дверью ее комнаты уже не было видно света. Тем лучше! Она все расскажет завтра утром. А теперь она понаслаждается одна своей радостью… Вернется в течение месяца. Погоди-ка, что у нас сегодня? Восьмое сентября. Значит, восьмого октября. А может быть, он имел в виду четыре недели? Тогда какой это будет день? Шестое октября.

Она поуютнее устроилась под одеялом, радуясь, что ночной воздух пахнет осенью. Лето ушло, а Стива нет. Она проспала крепким сном до утра и впервые за две недели как следует отдохнула.

12

В тот вечер в последних числах сентября я принял окончательное решение. Если к следующему экстренному совещанию у президента мне не предоставят достоверных фактов и если Пол Роудбуш не удостоит меня своим доверием, я откажусь от должности пресс-секретаря Белого дома.

С тех пор как президент Роудбуш беседовал с Сусанной Грир, прошло три недели.

Хотя подобное решение пресс-секретаря для истории пустяк, ничто по сравнению, например, с угрозой подать в отставку государственного секретаря или министра обороны, в данном случае оно представляет известный интерес, как иллюстрация к критической стадии дела Грира. Потому что к этому времени загадочное исчезновение Стивена Грира поставило перед выбором между верностью долгу и личной гордостью гораздо более важных лиц, чем я.

Сенсации, как я успел понять почти за двадцать лет газетной работы, подчиняются своему особому ритму. После первой волны всеобщего возбуждения и любопытства любые сенсации постепенно блекнут и уплывают на задний план, пока их не подхватит следующая волна. Сенсационное убийство, например, может занимать все первые страницы газет чуть больше недели, затем сойдет до маленьких заметок почти в самом конце, пока подозреваемого не предадут суду и новые факты снова не сделают эту историю злободневной. Давно известно, что даже национальный кризис, даже война не могут бесконечно привлекать внимание читателей изо дня в день. Нам дороже свои личные переживания, и мы вновь и вновь обращаемся к тому, что, по нашему мнению, в данный момент угрожает обществу, морали или просто нашему благополучию.

Дело Грира не стало исключением. Недели две оно было главной сенсацией, ему посвящали первые страницы газет и вечерние передачи телевидения. Наивысшего взлета оно достигло после речи Калпа в Кентукки. Затем, когда Роудбуш отказался что-либо сообщить, помимо своего короткого ответа, за неимением новых фактов интерес к этому делу увял. Грир исчез, но куда, как и почему, никто не знал.

Это не означает, что ничего нового не произошло. Сомнения избирателей ослабили позиции Роудбуша, размывая его бастион в слабых местах и подрывая там, где он, казалось, был всего прочнее. Мы все в Белом доме это чувствовали. Сенат заваливал нас запросами, волновался, вносил предложения. Наши кандидаты в конгресс, чье политическое будущее зависело от успеха Роудбуша на выборах второго ноября, выражали частным образом всяческие опасения. Первоначальная уверенность нашего национального предвыборного комитета постепенно сменялась тревогой. Различные другие комитеты за переизбрание Роудбуша сталкивались с упадком энтузиазма, а главное — с недостатком средств, на которые они рассчитывали.

Мои собственные проблемы, хотя и носили личный характер, были от этого не менее жгучими. Лишь после долгих и мучительных размышлений я пришел к следующему выводу.

Я был убежден, что президенту известны точные факты благодаря донесениям ФБР. По-моему, он скрывал эти факты в слабой надежде отсрочить грандиозный скандал до своего переизбрания. В этом меня постепенно убедила его уклончивость во всем, что касалось дела Грира, и решительный отказ признать какую-либо связь между Гриром и Любиным. Тут он был тверд как алмаз. Я был также убежден, что никто из окружения президента не был в курсе дела Грира. Каким-то непонятным образом президент оказал давление на Питера Десковича и заставил его скрыть материалы ФБР. Я полагал, что, если Артур Ингрем и рассказал людям Уолкотта то, что он сам узнал, у него были к тому основания. Постепенно я пришел к убеждению, что трудно упрекать Ингрема, если он повел свое расследование через ЦРУ в нарушение приказа Роудбуша.

В ту ночь мы долго спорили обо всем этом с Джилл. Мы были все еще нежны друг к другу, хотя наша любовь уже не была столь безмятежной. Случай с таинственным телефонным звонком больше не вспоминался. То есть Джилл забыла о нем, но я по-прежнему время от времени задумывался над этой историей. Однако она твердила, что неведомый «Ник» звонил именно Баттер, а не ей, и открыто сомневаться я не мог, опасаясь сцен.

Мы проговорили тогда несколько часов, прежде чем я объявил ей о своем решении подать в отставку. Мы сидели на ее старой продавленной тахте под угловым окном ее квартирки. Баттер Найгаард еще не было, но она могла заявиться в любую минуту.

— Ты абсолютно прав, — сказала мне Джилл. — Президенту не к лицу так обманывать народ.

— На это мне наплевать, — ответил я. — Меня не интересует, что президент говорит или не говорит народу.

— Неправда, очень даже интересует! — Она сразу взвилась. — И в этом именно все дело…

— И вовсе не в этом, — возразил я. — Если Роудбуш хочет что-нибудь скрыть от страны, чтобы разделаться с Уолкоттом, это его право.

— Джин, мне кажется, ты слишком циничен.

— Если это тебя шокирует, на здоровье! — не выдержал я. Видимо, женщин гораздо больше оскорбляют отступления от общепринятой морали, чем наши измены. — Он имеет право на самозащиту. Ему нужно победить на выборах. Любой кандидат искажает истину, если ему это выгодно, а ставка достаточно велика. Роудбуш не составляет исключения…

— Джи-и-ин!

— Дай мне закончить. Народ и Каллиган — разные категории. Он может врать стране или чего-то недоговаривать, но врать мне — это уже нечто иное: он не имеет права хитрить со мной! Либо мы во всем заодно, либо пусть барахтается один.

— Ты морочишь мне голову, — сказала она. — Это точно. Ты разыгрываешь роль сверхциничного газетчика. На здоровье! Но до чего же все это фальшиво и тебе совсем не к лицу.

— Никому я не морочу голову, — ответил я. — Я только с тобой и говорю откровенно. А ты паришь на своем идеалистическом облаке и не хочешь видеть политику такой, как она есть. Господи, после трех с лишним лет работы в Белом доме… Да любая большеглазая простушка могла бы за это время кое-что понять.

Вместо того чтобы разозлиться, Джилл наградила меня покровительственной улыбкой, как добрая тетушка капризного племянника.

— О, ты меня не проведешь, Юджин Каллиган! Ты только хочешь казаться прожженным циником. Тебе стыдно признаваться в таком пороке, как альтруизм. Но я-то знаю тебя лучше. Ты оскорблен потому, что твой идеал, твой герой ради собственной шкуры утаивает информацию, которую народ имеет право знать. Ты понимаешь, что это аморально, и это тебя выводит из себя.

— О господи, замолчи! — взмолился я. — Если Полу хочется дурачить публику, это его дело. Но, когда он пробует одурачить меня, это уже мое дело.

— Бэби, — сказала она с нежным укором, — я тебе не верю. Почему мы стыдимся признаваться в лучших своих побуждениях?

И никакие доводы не смогли ее разубедить. В конце концов я сдался. Не дожидаясь прихода Баттер, я отправился домой, раздумывая по дороге о нашем с Джилл разговоре. Женская интуиция, на которую Джилл так уповала, на сей раз ее подвела. Мое решение не имело общественно-моральной основы. Я признавал за Роудбушем право замалчивать, приукрашивать или даже искажать факты — если это не грозило безопасности страны — ради победы на выборах. В политике это вообще обычное дело, а на сей раз ставка была особенно велика — верховная власть в стране. Но он не имел права лгать лично мне, даже просто уклоняясь от ответов. Поступая так, он выражал сомнение в моей преданности. Он как бы заявлял, что мне нельзя доверять до конца.

Однако Джилл так и не захотела меня понять. Даже на следующий день, когда я пытался разобраться в бумагах у себя на столе перед важной встречей, она сказала мне со всей серьезностью школьницы:

— Джин, я горжусь тобой и тем, что ты делаешь.

Увы, подумал я, даже ангел праведный не может взлететь на глиняных крыльях.

В тот день широкая приветственная улыбка Роудбуша мелькнула, как одинокий огонек в бушующем море. Кроме президента, присутствовали семеро мужчин и одна женщина, возглавлявшая женский избирательный комитет. Все мы были обескуражены, разве что кроме председателя Независимого комитета, дилетанта и новичка в политике.

Председатель Национального комитета не скрывал мрачного настроения. Он даже забыл угостить всех сигарами, словно хотел сказать: раз настали тяжелые времена, надо экономить на табаке. Руководитель избирательной кампании Дэнни Каваног, нервный маленький человек, всегда живой, как ртуть, сегодня сидел погруженный в раздумья и явно подавленный. На лицах остальных — нашего финансового распорядителя, председателя Молодежного комитета, эксперта по зондированию общественного мнения, имевшего дело с анкетами, опросами и компьютерами, — тоже не было радостных улыбок. А про меня нечего и говорить. Вообще-то сегодня с президентом должны были встретиться девять руководителей избирательной комиссии. Но старший из них, Стивен Б. Грир, числился без вести пропавшим вот уже тридцать четыре дня. Нам оставалось только поблагодарить Грира за сегодняшнее веселое настроение.

Разговор начался с того, что председательница женского комитета преподнесла нам свеженькую сплетню. Эстер Партинари, знаменитой вашингтонской ясновидящей, было очередное откровение о Грире, наверное в цветном изображении. Как мы узнали, ей привиделся высокий острый утес, с которого Стивен Грир падал то ли по своей, то ли по чужой воле — этого Партинари не смогла определить. Во всяком случае, Грир летел в бездонную пропасть. (Наверное, вверх тормашками, подумал я.)

Наша председательница взахлеб рассказывала, что мисс Партинари считает Грира мертвым и предсказывает, что о гибели его будет объявлено миру 21 января, через день после иногурации[21].

— Чьей иногурации? — спросил Дэнни Каваног с каменным лицом.

В другое время такая шуточка вызвала бы взрыв смеха, но сегодня никто не издал ни звука, и даже Роудбуш еле улыбнулся.

Но это было еще не все. Пророчица Эстер уже дает интервью представительницам печати в своей нелепой мастерской по производству духов и привидений. Очевидно, завтра газеты выйдут с некрологами Грира. Эксперт по общественному мнению быстро вставил, что у мисс Партинари предсказанные бедствия сбываются только на 37,5 %, значительно реже обычных 50 %, которых достигают даже средние ясновидцы. Это никого не утешило, поскольку для миллионов избирательниц по всей стране идиотские предсказания Эстер были вторым евангелием.

— Хоть у кого-нибудь есть приятные новости? — спросил Роудбуш.

Таких ни у кого не оказалось. А когда от потусторонних дел перешли к действительности, стало еще хуже. Финансовый распорядитель сообщил, что поступления взносов заметно уменьшились. В делах хаос и нервозность. Тайна Грира оказывает на индустриально-политический комплекс почти такое же влияние, как основные экономические факторы. Курс акций на бирже стабилизировался, правда, на пять пунктов ниже того уровня, который был до двух «грировских паник»; многие основные акции еще недостаточно поднялись. Например, акции «Учебных микрофильмов» до сих пор идут по 40 вместо нормального курса в 56 и 57. Видимо, «Уч-микро» стабилизируются на 45, потому что кое-кто начал их бурно скупать, главным образом Брэди Меншип, нью-йоркский спекулянт. Барни Лумис держится, однако дела его со сбором средств на избирательную кампанию явно не блестящи. Но тюрьма ему не грозит; СЭК[22] занялся расследованием финансового положения «Уч-микро» и, видимо, опровергнет сплетни. Кое-кто из крупных политиканов переметнулся к Уолкотту, и теперь некоторые букмекеры считают, что шансы Роудбуша, стоявшие в августе 12 к 5, сегодня упали до 8 к 5.

Председатель Национального комитета — символ глубочайшего пессимизма со своей незажженной сигарой — сказал, что энтузиазм избирателей падает. Добровольцев на местах не хватает. Председатели комитетов в штатах и провинциях брюзжат, а вчера четверо кандидатов партии из Айдахо прислали телеграмму с просьбой отменить выступление Роудбуша в их штате. Если уж местные кандидаты начинают отказываться от общенационального списка, держи ухо востро! Такие вещи заразительны и могут перерасти в эпидемию. Председатель рекомендует: Пол Роудбуш должен выступить по всем программам телевидения с обращением к стране. Тема речи одна — Стивен Грир.

Представитель молодых избирателей — в свои тридцать девять лет он уже не очень подходил для этой роли — сказал, что, хотя юные сорванцы одинаково высмеивают и Уолкотта и Роудбуша, стрелы, нацеленные в Роудбуша, отравлены ядом. Песенка под названием «Старый Грир, странный Грир» в исполнении «Обнаженных монахинь» разошлась по всей стране. Монтаж из речей Роудбуша и вопросов Калпа имеет бешеный успех. Ответы Роудбуша, взятые из его старых выступлений по телевидению, звучат смешно и нелепо. Пример: Калп спрашивает: «Господин президент, правда ли, что агенты Федерального бюро проследили мистера Грира до одного из аэропортов за границей?» Невнятный голос Роудбуша: «Федеральное правительство продолжает рассматривать вопрос о сверхзвуковых бомбах. Уверяю вас, я избран президентом вовсе не для того, чтобы сделать невыносимой жизнь на земле ради выигрыша нескольких минут в воздухе».

Наш молодежный деятель предупредил, что инциденты, подобные тому, который произошел во время выступления президента на прошлой неделе в Сиэтле, могут повториться почти всюду. Тогда группа студентов развернула лозунги: «Грир еще не под судом?», «Непорочное грехопадение в «Неопалимой купине», «Доктор Х или Доктор Секс?» В других студенческих городках юнцы с младших курсов усовершенствовали песенку с чикагского стадиона и теперь горланят уже совсем непристойное. Короче говоря, студенты университетов и молодежные группы, ратовавшие за Роудбуша, заколебались. Уолкотт завоевывает студенческие городки.

Я повторил уже всем известное: печать становится все враждебнее из-за нарушения закона о свободе информации. Несколько ранее дружественных к нам вашингтонских журналистов сейчас готовятся заклеймить Роудбуша. Что касается поддержки газет, то нам повезет, если на нашу сторону встанут хотя бы 35 % их, вместо 65 %, как мы рассчитывали летом.

Председатель Независимого комитета пытался вдохнуть в нас надежду. Он сказал, что наблюдаются признаки растущей симпатии к Роудбушу. Но никому из нас не передался его энтузиазм, ибо все мы знали, что председателем он стал только потому, что его жена — подруга Элен Роудбуш. Он был доброжелательным дилетантом, не более, и раньше соприкасался с политикой лишь тогда, когда добывал средства для бостонского поп-джаза. Суждения его стоили не больше пуговиц с его куртки.

Эксперт по общественному мнению, для которого любая катастрофа была прежде всего материалом для статистического анализа, выложил свои новости. Предстоящий завтра опрос Галлапа и Лу Гарриса, по его мнению, даст нам 45 % голосов при 45 % против и 10 % колеблющихся. Это будет страшным падением после первого опроса в августе. Цифры обескураживали. Наша кривая с каждой неделей опускалась все ниже, а график Уолкотта полз вверх. Выводы нашего эксперта неизменно указывали одну причину: Грир.

Как это ни странно, заключил статистик, Роудбуш страдает из-за собственной доброй репутации. Многие годы народ считал его искренним и надежным человеком, пусть не самым ловким в мире политиком, но всегда правдивым и заслуживающим доверия. А сейчас дело Грира запятнало этот образ. Люди считают, что Роудбуш кого-то прикрывает, прячет от них нечто очень важное. Они чувствуют себя оскорбленными, словно уличили во лжи отца, который пытается обмануть родных детей ради собственной выгоды. Специалист по общественному мнению упрекал президента в том, что он потратил столько времени, создавая свою безупречную репутацию, вместо того чтобы грешить, как все люди.

Дэнни Каваног нервно откашлялся. Пальцы его, похожие на птичьи лапки, забарабанили по ручкам кресла. Дэнни начал, словно размышляя вслух:

— Насколько я понимаю, господин президент, мы на грани кризиса…

Но тут послышался стук в дверь, и появилась Грейс Лаллей.

— Я думаю, вы сразу захотите с этим познакомиться, — сказала она, виновато улыбаясь, — единственная улыбка в кругу наших похоронных лиц.

Роудбуш взял желтый листок копии телетайпа и быстро просмотрел его, пока Грейс выходила из комнаты. Лицо его было бесстрастно, что означало — новости скверные.

— Можете прочесть это вслух, Джин, — сказал он мне.

Я взял листок и зачитал:

«ЮПИ—131 (Грир)

Сан-Луис, Стивен Б. Грир, таинственно исчезнувший друг президента Роудбуша, в течение года до этого, очевидно, встречался в одной вашингтонской квартире с неким университетским профессором. Об этом сообщается сегодня в статье сан-луисской «Пост-Диспетч» (авторские права сохраняются за газетой).

В статье говорится, что профессор, личность которого не установлена, и есть тот самый «доктор X», о котором упомянул в начале месяца Хиллари Калп, председатель уолкоттского комитета в Кентукки. С тех пор Калп еще дважды говорил о «докторе X» в своих речах.

«Пост-Диспетч» сообщает, что встречи Грира и «доктора X» происходили в среднем раз в неделю по вечерам в доме Уилмарт на Р-стрит в северо-западном пригороде Вашингтона. По сведениям газеты, профессор снимал там квартиру под именем Дэвида Клингмана, представителя компании «Кроун Артс». Адрес: Балтимор, Чарлз-стрит, дом 938. Статья указывает, что в Балтиморе нет такой компании и нет такого дома на Чарлз-стрит.

Настоящее имя профессора, продолжает «Пост-Диспетч», пока не уточнено, несмотря на все усилия. Известно только, что это сорокатрехлетний холостяк и что он отправился в автомобильное путешествие на запад США или в Канаду».

Наступило гнетущее молчание. Все были потрясены, кроме меня: потому что Мигель Лумис рассказал мне о своем посещении дома на Р-стрит и о тщетных звонках Любину в Балтимор. Они смотрели на Роудбуша, ожидая, что сейчас чудесным образом все объяснится. Молчание становилось невыносимым.

— ФБР подтверждает это, господин президент? — спросил наконец Каваног.

Роудбуш думал, сжав губы.

— Мне очень жаль, Дэнни, но я не могу ответить, — сказал он. И, помолчав, добавил: — Я говорил с самого начала, что это чисто личное дело, которое касается главным образом Стива и его семьи. Это не политическая проблема, и я не намерен ее обсуждать как таковую.

— Но, господин президент, — запротестовал Дэнни, — это именно политическая проблема, и другой у нас сейчас нет. Она стала политической с той первой ночи пять недель назад. И тут уж ничего не поделаешь.

— Возможно, — спокойно сказал Роудбуш, — но я не намерен подливать масла в огонь.

Пораженный Каваног оглядел нас всех, словно вопрошая: что случилось с нашим мудрым президентом? Как мог опытный политик настолько оторваться от действительности?

— Боюсь, вы не понимаете, о чем идет речь, господин президент, — сказал он, сам себе не веря. — Вы попали в скверную историю. Неужели вам не ясно?

— Возможно, дела мои не блестящи, — сухо ответил Роудбуш.

— Да мы говорим вовсе не о потере скольких-то процентов голосов! — взмолился Каваног. — Мы говорим о возможном поражении, господин президент. Если вы не примете срочных мер, Уолкотт победит на выборах.

— А вот в это я не верю, — сказал Роудбуш.

По мере того как Каваног повышал голос, он говорил все тише.

— Но это святая истина! — настаивал Дэнни. — Еще один такой месяц, и нас разнесут в пух и в прах.

— Полно, полно, Дэнни! Вы просто стараетесь меня напугать, чтобы я сделал то, что вам хочется.

— Да, стараюсь, черт побери! — рявкнул Каваног.

От него только что не валил пар, как от перегретого котла.

Роудбуш сложил руки на животе и улыбнулся.

— Чего же именно вы от меня хотите, Дэнни?

— Я хочу, чтобы вы выступили по телевидению, — ответил Каваног, — и объяснили стране все про Стивена Грира. Расскажите им то, что вы знаете об этом деле.

— Даже если я не знаю ничего определенного?

— Определенность не обязательна, — сказал Каваног. — Просто поговорите с людьми откровенно, будьте искренним, как вы умеете, будьте тем самым президентом Роудбушем, которого знают и любят.

Роудбуш задумался на мгновение.

— Нет, Дэнни, этого я не могу сделать.

— Почему это, сэр? — Каваног не собирался отступать. Я был удивлен: никогда еще он так не наседал на президента.

— Потому что, — медленно ответил Роудбуш, — многое все еще неясно. Если мы откроем половину правды — а на большее мы пока не способны, — мы можем страшно повредить Стиву.

— Стив не кандидат, — огрызнулся Дэнни. — Он… он просто призрак!

— Ничего не могу поделать, Дэнни.

— В таком случае отныне я ни за что не отвечаю, — сказал Каваног. — Я могу вынести многое на своих плечах, но только не призрака.

— Призраки ничего не весят, Дэнни, — попытался отшутиться президент.

— Этот весит целую тонну!

— Господин президент, — вмешался стареющий молодежный лидер, — если вы не хотите пока ничего говорить стране, может быть, вы введете в курс дела хоть нас — для общей ориентировки?

Роудбуш покачал головой.

— Расследование еще продолжается. Не думаю, чтобы обмен предположениями на этой стадии был кому-нибудь из нас полезен.

На всех лицах застыло оскорбленное выражение. Эти люди были столпами избирательной кампании. Они не щадили себя ради этого человека, и вот теперь он грубо отказывает им в доверии. Он заткнул им рот, захлопнул перед ними дверь.

Совещание продолжалось еще несколько минут. Было решено, что Каваног и еще двое отправятся с Роудбушем в Омаху, где ему предстояло на следующей неделе выступить перед фермерами. Распорядитель финансов и молодежный лидер расплывчато пообещали приложить все усилия. Затем вся группа потянулась из комнаты, и прощальные рукопожатия Роудбуша вряд ли воодушевили капитанов его избирательной кампании.

Я задержался, хотя президент об этом не просил. Он даже удивился, заметив, что я все еще стою перед его столом.

— Что-нибудь случилось, Джин?

— Да, сэр. — Для меня это был самый трудный момент за все годы работы в Белом доме. — Я ухожу из вашего пресс-центра, господин президент.

Он нахмурился, затем взглянул на меня недоуменно, как человек, который не верит своим ушам.

Я торопливо заговорил. Речь моя был не слишком логична, но одна мысль прошивала ее красной нитью: он может, если угодно, дурачить публику, но не имеет права так поступать с друзьями, которые несут на себе всю тяжесть его избирательной кампании, а особенно со мной.

— Может быть, это не очень принципиальный мотив, господин президент, — сказал я в заключение, — но я только так это понимаю.

— Пожалуйста, присядьте, Джин, прошу вас, — сказал он отеческим тоном.

Я сел. Он покинул свое вращающееся кресло, обошел стол и присел на край, на свое любимое место возле золотого ослика. Одна нога его раскачивалась в воздухе.

— Что именно вы хотели бы знать, Джин?

— Все, что вы узнали от ФБР, господин президент, — ответил я. — Я заслужил ваше доверие, сэр. Думаю, что и другие тоже, но сейчас я говорю о себе. В эту кампанию мне доставалось, как никому. Вы поставили меня в такое невыносимое положение перед прессой, что я… — Тут я полоснул себя ребром ладони по горлу. — Короче, с меня этого вот как достаточно, господин президент.

Он улыбнулся.

— Вы считаете, что я могу скрывать факты от народа, но не от вас, не так ли?

— Совершенно верно. — Я собирался высказать ему все, что думаю о Любине и Грире, но почему-то сейчас мне было трудно об этом заговорить. — Пока вы мне не доверяете, от меня здесь мало толку.

— Если вы сейчас подадите в отставку, — сказал он, — вы нанесете огромный вред и мне, и всей нашей партии.

— В этом я не уверен, — возразил я. — Это будет однодневной сенсацией, не более. Кроме того, я могу привести тысячу причин, — нервное истощение, язва, переутомление и тому подобное. Да и вообще, что бы со мной ни случилось, так больше продолжаться не может, господин президент.

— Ирландская гордость?

В другое время я бы взорвался, но теперь я чувствовал не гнев, а только горькую обиду. Больше всего мне хотелось поскорее с этим покончить.

— Человеческая гордость, — сказал я. — Если вы этого не понимаете, господин президент, нам не о чем говорить.

— Да, видимо, не о чем. — Он взглянул на меня как в былые дни, с симпатией и уважением. Затем вдруг наклонился вперед и крепко взял меня за плечо.

— Джин, — сказал он, — я знаю, что вы думаете. Вы думаете, ФБР раскопало нечто порочащее Стива, и я пытаюсь это скрыть, потому что боюсь скандала, боюсь поражения на выборах.

— Да, я так думаю, — сказал я. — Но не в этом дело, господин президент. Дело в том, что вы скрываете от меня факты, какие бы они ни были. А на всю эту историю мне, честно говоря, плевать!

— Что-то не верится, — проговорил он с хитрой улыбкой. — Вы на себя клевещете, Джин.

Я чуть не расхохотался. Ни моя девушка, ни мой босс не допускали и мысли, что у меня могут быть нормальные эгоистические побуждения. Как человеку понять себя, если даже самые близкие люди отказываются его понимать?

Роудбуш склонился к календарю.

— Сегодня двадцать девятое сентября, — сказал он. — Джин, вы можете дать мне еще десять дней?

Я был ошеломлен. Мысль о компромиссе не приходила мне в голову.

— Боюсь, что я вас не понимаю, — промямлил я.

Он полистал календарь.

— Десять дней, — сказал он. — Подождите до девятого октября. И тогда вы либо получите все донесения ФБР, либо уйдете и напишете целую страницу в «Нью-Йорк таймс», объясняя всем и каждому, почему вы ушли.

— Не улавливаю вашей мысли, — сказал я. — Что такого я узнаю через десять дней, чего вы не можете мне сказать сейчас?

— А между прочим, Джин, в общем-то вы правы. Я очень беспокоюсь за результаты выборов, гораздо больше, чем показал это на совещании. Но я надеюсь, — и донесения ФБР подтверждают мои надежды, — что нам все удастся уладить наилучшим образом через десять дней.

— Но к тому времени вы уже можете оказаться битым кандидатом, несмотря ни на что, — возразил я. — Боюсь, вы не представляете, как быстро падают наши шансы.

— Благодарю за «наши шансы», — сказал он с улыбкой. — Но, кажется, не это вас беспокоит. Вы хотите, чтобы я поверил в вас, а я с вами торгуюсь. Дайте мне эти десять дней. Джин, и я поверю.

— Не знаю…

— Я думаю, это будет разумно, — сказал он убеждающим тоном. — В конце концов, мы работаем вместе четыре с лишним года.

— Я ведь не многого прошу, — пробормотал я, чувствуя, что сдаюсь. — Я только хочу, чтобы от меня не скрывали факты, хорошие или плохие.

— А я говорю: вы будете полностью в курсе дела через десять дней, — сказал он. — Если не согласны, можете собрать все ваши секретные документы и отправить авиапочтой в Спрингфилд.

Теперь он улыбался мне открытой, теплой улыбкой. Она была неотразима. Решимость моя растаяла.

— Договорились? — спросил он, протягивая мне свою большую руку.

Я машинально пожал ее.

— Хорошо, господин президент.

И вскоре я уже шел в полутрансе к своему кабинету, живое доказательство того, что даже решительному человеку трудно устоять перед обаянием Роудбуша.

Джилл встала мне навстречу, уперев руки в боки.

— Тебя что, загипнотизировали? — спросила она.

— Вот именно, ты нашла нужное слово.

Я дошел до своего кресла и свалился в него, словно меня толкнули.

— Можно собирать вещи? — спросила она.

Я покачал головой.

— Мы остаемся.

Затем рассказал ей обо всем: и о совещании, и о нашем разговоре с президентом.

— Бэби, тебя купили за пряник, — сказала она. Длинные волосы обрамляли ее лицо, скорбное, укоризненное.

— Нет, это просто компромисс, на десять дней.

— Джин, — сказала она. — Ты непоследователен. Ты сказал, что уйдешь, но не ушел.

— Не так это просто. Президент был совсем другой сегодня. Нельзя так просто взять и хлопнуть дверью, когда он… когда он тебя просит.

— Ты не смог отстоять то, что считаешь правильным, — наставительно сказала она. — Тебе польстили, и ты попался на удочку.

— А ты бы что сделала на моем месте?

— Ушла. Я бы сказала ему, что не могу работать с человеком, который обманывает народ, — именно то, что думаешь ты.

Ну вот, теперь меня обвиняют в отказе от принципов, которых у меня никогда не было. От ее женской логики можно было рехнуться!

— Да, ты бы сказала, — усмехнулся я. — Тебе двадцать четыре года, но ты еще сама не знаешь, о чем говоришь, и ничего не смыслишь в политике.

Несколько секунд она внимательно изучала меня, затем села за машинку и начала яростно барабанить по клавишам. Вскоре треск прекратился, она выдернула из машинки лист бумаги, быстро пересекла кабинет, вручила мне листок и вернулась за свой стол.

Передо мной лежало следующее послание:

«29.9. Вашингтон, Желтый дом.

Дорогой сэр!

Мне осточертело не только лицемерие этого заведения, но и атмосфера трусости и беспринципности, которые кое-кто путает с преданностью.

Я не люблю низкопоклонства.

Я презираю самообман.

Я рада, что мне двадцать четыре года и у меня еще есть принципы.

Это заведение для выживших из ума.

Посему уведомляю о моем увольнении со вторника 3 ноября, поскольку это день моей свадьбы. Я намереваюсь обвенчаться в часовне вашингтонского собора в 3 часа пополудни.

Преданная вам

Джилл Николс.

P.S. Я выхожу замуж за типа по имени Юджин Каллиган в слабой надежде, что это сделает его решительным мужчиной, а меня — честной женщиной».

Передо мной все поплыло. Мне казалось, этот миг наступит когда-нибудь, очень не скоро, в далеком будущем.

— Как сказал Великий Человек, ты узнаешь ответ через десять дней, — сказал я.

— У тебя все равно нет выбора, — возразила Джилл. — А мне не у кого спрашиваться.

— Но твоя родня! — слабо запротестовал я. — Что подумает твоя мать, когда узнает, что ты выходишь замуж за престарелого циника, который играл в картишки, когда тебя еще не было на свете?

— Наверное, возненавидит тебя до конца своих дней. Другой тещи ты не заслуживаешь. — Она собрала бумаги в стопку. — А теперь за дела, которые так близки твоему сердцу. Мои записи в порядке. Надо ответить на пять звонков. Кроме того, двести студентов из Американского университета собираются завтра пикетировать Белый дом. Они уже рисуют неприличные карикатуры на Стивена Грира. Пресса интересуется, что ты собираешься предпринять по этому поводу.

— Ходить по улицам никому не возбраняется, — сказал я. У меня все еще кружилась голова от счастья. — Однако окружной закон запрещает выставлять в общественных местах непристойные изображения. Лучше посоветоваться со службой охраны. Вызови мне Дона Шихана.

— Слушаюсь, сэр!

Еще несколько минут я пребывал в обалделом состоянии и едва слышал нежный голос Джилл, говорившей по телефону:

— Они говорят, Дон Шихан сейчас в Омахе, — сказала она мне погромче. — Готовится встретить президента.

Мне пришло в голову, что этот Шихан недавно уже отлучался из Вашингтона. Странно, что начальник охраны Белого дома так часто сам занимается подготовительными операциями. Я чувствовал себя как на иголках. Мне срочно нужен был его совет. Эти хулиганские демонстрации сопливых школяров могли плохо кончиться.

— Ладно, — сказал я. — Тогда дай того, кто его заменяет.

Она соединила меня, с кем нужно. Несколько минут я обсуждал с заместителем Шихана, как мне выбраться с предстоящей в 4 часа пресс-конференции без тяжких телесных повреждений. С сопливыми мальчишками можно было разобраться и позже. Сейчас главное было — придумать, что говорить о статье в «Пост-Диспетч». Десять дней — до девятого октября — казались мне десятилетием!

— Уже четыре часа, — предупредила меня Джилл строго деловитым тоном опытной секретарши. — Разрешите их пригласить?

Но у двери она остановилась, держась за ручку.

— Джи-и-н… разорви то письмо, ладно? Я хочу, чтобы ты сам сделал мне предложение, когда наконец решишься… Я просто со зла так сделала.

— Не беспокойся. Без предложения ведь не женятся. Я все тебе скажу — через десять дней, — и сам, а не анонимно по телефону. — Все-таки не удержался от шпильки. — А пока давай посвятим дневные часы работе, ты не возражаешь?

Она кивнула и, все еще держась за дверную ручку, внимательно и серьезно оглядела меня, словно я был ненадежным присяжным.

— Хотела бы я знать, — сказала она, — что такое на самом деле любовь?

Неужели пропасть между поколениями непреодолима?

Она распахнула дверь, и толпа газетчиков с грохотом устремилась в кабинет.

13

Ларри Сторм закрыл машину, решительно сделал один шаг, но тут же остановился. Золотое послеполуденное солнце светило так ласково, что он блаженно прислонился к переднему крылу.

Был последний день сентября, и не исключено, что последний день темно-рыжего бабьего лета. Солнечное тепло разнеживало и расслабляло. Он стоял и смотрел, как пересмешник лениво взмахивает крылышками, снижаясь к телеграфному столбу, и слушал, как где-то рядом галдят играющие дети.

Он приехал сюда в третий раз, к этому дому на Бэттл-роуд в Принстоне, стоящему как раз между Олден-лейн и тупиком, за которым начинался травянистый подъем к Институту новых проблем. Глядя на Бэттл-роуд, он чувствовал одновременно и умиротворенность и досаду, потому что именно о такой улице он мечтал еще мальчишкой в своем Ньюарке… В нищей ньюаркской квартире с вечной вонью от неисправного клозета, с черной грязью, навечно въевшейся в трещины старого линолеума, с вечно орущим радио, которое тщетно пытался перекричать его папаша, когда ссорился с матерью.

Если мужья и ругают жен на этой мирной улочке, подумал он, то, наверное, только по ночам, когда соседи уже спят, вежливо и потихоньку, не повышая голоса. Ибо здесь царит мир и покой. Все здесь устойчиво — огромные дубы, густолистые сикоморы вдоль дороги, уже тронутые осенней желтизной, широкие прохладные газоны, окруженные живыми изгородями, дома, расположенные в глубине участков, словно они хотят уйти подальше от торгашеской суеты улицы. Это белый квартал, и Ларри, вступая в него, каждый раз ощущал обиду и зависть.

Работа была его убежищем от расовой нетерпимости и оскорблений. В Бюро цвет его кожи был только оселком, на котором они с Клайдом Мурхэдом оттачивали свои шуточки, добродушно насмехаясь друг над другом. В Бюро он был специальным агентом Ларри Стормом. Несколько других агентов считались не хуже Ларри, но лучше не было ни одного: ни белого, ни черного. Бюро, безжалостный хозяин, отнимало все его время, поглощало всю его энергию, и по ночам он засыпал измученный, но довольный собой. Бюро было требовательнее любой женщины, и слава богу!

Но сейчас после месяца работы на «Аякс» Ларри был обессилен и опустошен. Он трудился по восемнадцать часов в сутки и не имел еще ни одного дня отдыха. Метался взад и вперед по всему восточному побережью, выслеживал, расспрашивал, проверял все версии, даже самые дикие, и так до глубокой ночи. Единственной передышкой были два его путешествия за границу. В самолетах он хотя бы отсыпался.

Сначала было справочное бюро в Рио-де-Жанейро и неясный след, который неожиданно привел Ларри в порт. Здесь, после двухдневных поисков и отчаянных лингвистических схваток с переводчиком, он обнаружил, что Стивен Грир, или какой-то очень похожий на него американец, зафрахтовал судно и отплыл из Рио субботним вечером 28 августа. Ларри до сих пор вспоминал, как его поразило это открытие. Судно, стодесятифутовый траулер-краболов, под названием «Каза Алегре», ушло в неизвестном направлении, и с тех пор ни о траулере, ни о его бразильце-капитане не было ни слуху ни духу. Ларри вспоминал, как ему чудом удалось избежать нежелательной встречи. Однажды утром, приближаясь к порту, он вдруг заметил огромного, широкоплечего детину, явно американца, который через переводчика расспрашивал о чем-то портового грузчика. Ларри спрятался за пакгауз. Позднее он узнал, что это был вашингтонский издатель и журналист Дэвид Полик. Сообщение Сторма о Полике удивило Клайда Мурхэда не меньше, чем то, что Грир находится на борту «Каза Алегре».

Затем было второе путешествие, полет в Хельсинки и мучительно-кропотливая проверка списков пассажиров, улетевших за последнее время из финской столицы. Он нашел нужного ему человека, но вскоре снова потерял его след.

За эти последние две недели нервы его так сдали, что он готов был уже плюнуть на все, в том числе на ФБР. И все же он опять стоял на Бэттл-роуд в Принстоне. Сторм еще раз посмотрел на каменный дом. Он был хорош — с крутой шиферной крышей, старинной трубой, черной дверью и такими же ставнями. Два широко расставленных слуховых окна смотрели через тщательно ухоженную живую изгородь, как глаза удивленного ребенка. Ларри расправил плечи, стряхивая очарование мягкого солнечного дня, и двинулся к дому Феликса Киссича.

Теперь он знал о Феликсе Киссиче почти все. Он знал, что Киссич — физик, нобелевский лауреат, специалист по плазме, работающий в Принстонском университете, что он бежал из Венгрии во время второй мировой войны и натурализовался в Америке, что это добрый человек шестидесяти шести лет, выдающийся ученый, которым восхищаются его коллеги во всем мире. Единственное, и очень важное, чего Ларри Сторм не знал о Феликсе Киссиче, так это, где он сейчас находится.

Сторм позвонил. Почти сразу же узкая черная дверь открылась, и он увидел уже знакомую маленькую женщину с робкой улыбкой. За второй решетчатой дверью лицо ее виделось смутно, однако Ларри уловил настороженный взгляд. Дебора Киссич напомнила ему грациозную лань на склоне холма, которая замерла на миг, но готова сорваться с места при малейшем признаке опасности.

— О, мистер Сторм! — сказала она. — Не думала, что снова увижу вас. Неужели что-нибудь?..

Фраза словно повисла в воздухе. Миссис Киссич открыла решетчатую дверь неохотно, словно чего-то опасаясь. Он вспомнил, как это удивило его в первый раз. Лишь потом он понял: Дебора Киссич инстинктивно боится всяких расспросов.

— Разрешите? — Ларри поставил ногу на порог.

— О да. Входите. Извините меня. Я немного испугалась. Я подумала…

Снова робкая, незаконченная фраза. Ларри вошел в уютную гостиную, где все было по мерке хозяев дома. Ларри знал, что Феликс Киссич ростом всего пять футов шесть дюймов, а его жена и того меньше. Она нервно пригладила седой локон на виске.

— Пожалуйста, садитесь, мистер Сторм.

Голос у нее был такой же хрупкий, как она сама, и такой же добрый. Ларри ни за что на свете не хотел бы огорчить эту женщину.

Он сел на ореховый стул под блеклым чехлом с ручной вышивкой, сознательно отказавшись от глубокого старого кресла, которое явно принадлежало Феликсу Киссичу.

— Мне, право, неловко, миссис Киссич, — сказал он. — Вы, наверное, думаете, зачем это он снова явился.

— Да, я немного удивлена. — Она сидела очень прямо в качалке с высокой спинкой, руки ее были сложены на коленях.

— Миссис Киссич, — сказал он, — я хочу спросить вас, вернулся ли ваш муж из Хельсинки и дома ли он сейчас?

Ответ он знал заранее, потому что провел перед этим несколько часов в лаборатории физики плазмы, расспрашивая сотрудников Феликса Киссича. Там целая группа ученых старалась усмирить ужасающую энергию водородной бомбы и использовать ее в мирных целях.

— Феликса здесь нет, — ответила Дебора Киссич.

Ларри заметил, что она насторожилась.

— А мой первый вопрос? — напомнил он спокойно. — Он вернулся сюда из Хельсинки?

— Нет, — прошептала она, опустив глаза. Во время их первого свидания две недели назад она сказала, что Феликс собирался вылететь домой сразу после окончания конференции, двадцатого сентября.

— Миссис Киссич… — Ему так не хотелось огорчать эту хрупкую женщину!. Преследование далеко не всегда увлекательная игра. — Вы что-нибудь слышали о вашем муже? Прежде чем вы ответите, разрешите сказать вам, что мистер Киссич выехал из своего отеля в Хельсинки на второй день после открытия конференции.

Ларри видел все даты, часы и города, словно перед глазами его была полная картотека. Феликс Киссич вылетел из Нью-Йорка в Хельсинки в воскресенье пятого сентября и прибыл к открытию Международного конгресса по физике плазмы в понедельник. В числе многих прочих вещей Ларри узнал, что физика плазмы не угрожала роду человеческому, а изучала свойства высокотемпературных ионизированных газов, в которых заложена колоссальная энергия. Феликс Киссич выехал из своего отеля во вторник вечером, восьмого сентября, за целых двенадцать дней до окончания конференции. Сторм проследил его путь до Парижа, затем до Рима и наконец до Каира — физик проделал его на самолетах разных авиакомпаний. Но в Каире он как сквозь землю провалился. Феликс Киссич исчез в муравейнике столицы Египта.

— Муж один раз позвонил мне из Хельсинки, — сдержанно сказала миссис Киссич. Ларри видел, как она теребит носовой платочек тонкими пальцами.

— И больше он никак не сообщал о себе? — спросил он. — Ни по телефону, ни письмом, ни телеграммой?

— Я получила одно письмо, и это все, — ответила она. Голос ее был так тих, что Ларри пришлось наклониться вперед, чтобы его расслышать. — Оно пришло примерно через неделю после того, как вы были здесь.

— Понятно. — Упрекать ее не было смысла. Они оба знали, что она нарушила свое обещание помогать ФБР. — Значит, это было двадцать третьего сентября? Я был у вас шестнадцатого, вы, наверное, помните.

— Да, — сказала она поспешно. — Да, двадцать третьего.

— А какой там почтовый штемпель? Где было опущено письмо?

Она встревожилась, лицо ее порозовело.

— Письмо опущено в Нью-Йорке за день до этого. Феликс не написал мне, где он. Он только сказал, что его друг летит в Нью-Йорк и опустит там письмо… чтобы дошло побыстрее, понимаете?

Избегая смотреть на нее, Ларри сделал пометку в блокноте. Все это ему не нравилось. Дичь была слишком беззащитна, чтобы ее преследовать.

— Миссис Киссич, — сказал он, — вы можете не согласиться, но, если у вас нет возражений, я хотел бы взглянуть на это письмо.

Она затрясла головой, в глазах ее было смятение.

— Нет, если можно, я бы не… Оно очень личное… Но я могу рассказать вам, наверное, все, что вас интересует. Он пишет, что улетел из Хельсинки раньше срока и собирается путешествовать по Европе несколько недель до возвращения домой. Пишет, что очень устал и хочет побыть один. — Она говорила торопливо, но голос оставался еле слышным. — Феликсу бывает необходимо иногда побыть одному, понимаете? У него так много дел, так много конференций. С тех пор как он получил Нобелевскую премию, его не оставляют в покое.

— Я понимаю, — сказал Ларри. — И больше никаких телефонных звонков, никаких телеграмм не было?

— Нет, больше ничего, — ответила она. В комнате стало так тихо, что Ларри слышал сквозь решетчатую дверь даже отдаленные тоненькие голоса играющих детей.

— Мистер Сторм, вы не могли бы мне объяснить, что все это означает? Я ничего не понимаю. Феликс работает, можно сказать, только для правительства. Он отдал своей новой родине почти все лучшие годы жизни. И тем не менее — столько вопросов, столько анкет… а теперь вдруг это. Почему за Феликсом охотятся, словно он шпион, или предатель, или…

Голос ее угас.

— Мне бы хотелось вам объяснить, но я не имею права.

И не только в этом дело! — подумал Сторм. Я и сам ничего не знаю. Сначала Грир, затем Любин, теперь Киссич… и никакого разъяснения от Мурхэда. Охота вслепую, погоня за неведомыми призраками.

— Видите ли, миссис Киссич, я всего лишь агент. Мне только говорят, что надо делать, но не говорят зачем.

Она взглянула на него с сочувствием.

— Не хотите ли стакан чаю со льдом, мистер Сторм?

— Да, да, очень хочу.

Сторм сделал еще несколько записей, пока она была на кухне. Он улыбнулся ей, и несколько минут они сидели молча. Затем он вынул из внутреннего кармана фотографию и протянул ей.

— Вы когда-нибудь видели этого человека? — спросил он. Перед первым посещением Мурхэд запретил ему упоминать других лиц, связанных с операцией «Аякс». Но теперь, когда Киссич тоже исчез, этот приказ был отменен.

Она внимательно рассмотрела снимок, затем покачала головой.

— Нет, никогда.

— Вам знакомо имя Филипа Любина? — спросил он, пряча фотографию.

— Любин, — она словно припоминала это имя. — Филип Любин, математик?

Сторм кивнул.

— Да, — сказала она. — Я никогда с ним не встречалась, но слышала о нем. В кругу математиков он хорошо известен. Наверное, Феликс его знает.

— Вспомните, ваш муж упоминал о нем?

— Возможно. Он знает столько знаменитых ученых! Их так много бывает в лаборатории.

Сторм передал ей другую фотографию.

— А этот человек вам знаком?

— Разумеется, — быстро ответила она. — Это друг президента Стивен Грир, которого никак не разыщут. За последнее время я видела его снимки не раз.

— Вы когда-нибудь с ним встречались?

Она не ответила, только опустила глаза на стакан чаю со льдом. Затем покачала стакан, и льдинки звякнули о стекло.

— Мне кажется, мы встречались, но Феликс сказал, что я ошиблась. — Она снова помолчала. — В тот вечер, после того как исчез мистер Грир, я показала Феликсу его фотографию в газете и спросила, не тот ли это человек, который был у нас прошлой осенью. Кажется, в ноябре… Но Феликс сказал, что нет, того человека из Вашингтона звали Мартин или Мортон. Он сказал, что они очень похожи, но это совсем разные люди. Помню, мы даже поспорили.

— Вы были уверены, что это Грир? — спросил Сторм. — Значит, в ноябре прошлого года?

— Да, — ответила она. — Была уверена, пока Феликс не сказал, что нашего гостя звали Мортон или что-то в этом роде. Он меня не совсем убедил, но, конечно, Феликс знал, с кем он так долго беседовал, не правда ли?

— Да, наверное… Вы потом говорили с ним об этом?

— Нет. К тому же Феликс через неделю улетел на конференцию в Хельсинки.

— Приходилось мистеру Киссичу раньше отправляться в подобные путешествия без вас?

— Да, — ответила она. — Нечасто, но случалось. Ему необходимо иногда побыть одному. — Она постучала пальцем по лбу. — Эти люди, которые столько думают… Вы понимаете?

Сторм просмотрел свои записи, подумал, о чем бы еще спросить, но ничего не придумал. Он допил чай. Миссис Киссич встала, комкая в руке платочек.

— Знаете, ваше посещение встревожило меня, мистер Сторм. Вы не можете мне сказать, что случилось с Феликсом?

— Не думаю, чтобы с ним что-нибудь случилось, — ответил Ларри. — Я уже говорил, мне самому ничего не объясняют, а только приказывают.

— Но ваши вопросы о мистере Грире и докторе Любине?.. Я читала в газетах о «докторе X». Это доктор Любин? Но при чем здесь мой муж?

— Я и сам хотел бы это знать, миссис Киссич. Извините меня.

Она дошла с ним до двери, но тут скрестила руки на груди. Добрый взгляд ее стал враждебным.

— Иногда я ненавижу правительства, — сказала она. — Они требуют, они выведывают, они выпытывают, и негде от них укрыться.

— Я вас понимаю.

Ларри снова почувствовал смертельную усталость и прилив ненависти к своему Бюро.

На прощание она все-таки протянула ему руку. Пальцы были тоненькие и холодные. Он осторожно пожал их.

— Я должен снова просить вас о помощи, — сказал он. — Если вы что-нибудь узнаете о мистере Киссиче, сообщите нам сразу, мы будем вам очень признательны. Можете звонить по этому телефону.

Он протянул ей карточку с номером специального телефона оперативного отдела в Вашингтоне.

Она посмотрела на карточку, затем на Ларри.

— На этот раз я ничего не обещаю, мистер Сторм.

— Как вам угодно, — сказал он и пошел по дорожке к шоссе, обрамленному двумя рядами величественных сикомор.

Было еще несколько интервью: с двумя факультетскими друзьями Киссича в Принстонском городке и с управляющим в Нассау-клубе, где Киссич иногда завтракал. Ничего существенного не прибавилось. Это была стадия поисков вслепую. С ума сойти от этих новых методов ФБР!

Вечером Ларри поужинал один в зале старого ресторанчика в Нассау Он сидел в одной из полуоткрытых кабинок за деревянным столом, изрезанным инициалами сотен побывавших здесь студентов: БФД, 39. УА, 41. С. М. Дж, 57… Стены были увешаны трофеями Принстона, тут были фотографии команд-чемпионов, весло знаменитого гребца, портрет баскетболиста под номером 42, видимо Билла Брэдли. Был тут и снимок Бейкера, прославленного атлета времен Скотта Фитцжеральда, а на полке над баром стоял ряд старых призовых кубков.

Мужские голоса звучали под низким потолком с балками сердечно и уверенно, все здесь дышало Принстоном, его историей, легендами и традициями. У многих пожилых посетителей — их называли здесь «старые тигры» — был забавный акцент, смесь псевдобританского и бостонского, — они говорили как-то в нос, и гласные прилипали у них к небу, словно боясь вылететь изо рта.

Ларри выпил два дайкири и подождал, пока усталость сменится приятным возбуждением. Затем он заказал отбивную с салатом из латука по-итальянски, а на десерт — фруктовый пирог и кофе. Он знал, что вместе со стоимостью номера это влетит ему в копеечку, но о чем заботиться холостяку? И для чего, в конце концов, существуют деньги?

— Еще один «тигр» вернулся в логово? — спросил громкий рокочущий голос.

Сторм поднял глаза и увидел человека с бычьей шеей и огромной головой. Он держал в руке стакан-и понимающе ухмылялся. Сторм его узнал. Он видел его на причале в Рио. Дэвид Полик, вашингтонский журналист. В памяти Ларри промелькнула карточка из картотеки ФБР. Еженедельник «Досье»… гроза вашингтонских деятелей… серьезный тип… вытряхивает в своих статьях из людей душу, как фокстерьер из крысы.

— Мы разве встречались? — спросил Сторм.

— Почти, — небрежно ответил Полик. — Кажется, в Рио. Вы Ларри Сторм. — Он протянул здоровенную ручищу. — Дэйв Полик из «Досье». Не возражаете, если я присяду?

— Прошу вас, — Ларри чуть не добавил: «Очень рад», но удержался, потому что эта встреча его вовсе не обрадовала.

Значит, Полик тоже узнал о Киссиче. Иначе что ему еще делать в Принстоне? Значит, теперь Киссич в центре внимания…

Полик так тяжело опустился на противоположную скамью, что вся кабинка заходила ходуном. Большим глотком он отпил из бокала янтарный напиток.

— Надеюсь, вам повезло с Деборой Киссич больше, чем мне, — сказал он. — Феликс улетел в Хельсинки, и точка. Больше она ничего не говорит.

— Киссич? — осторожно переспросил Сторм. — Феликс?

Полик расхохотался.

— Бросьте это, Ларри! Кого вы думаете одурачить? Один из лучших специальных агентов Пита Десковича в Принстоне. Значит, он занялся Киссичем, кем же еще?

Полик был огромен. Казалось, он заполнял всю кабину, а его лапа со стаканом походила на перчатку хоккейного вратаря.

— Я только что с Бэттл-роуд, — сказал он. — По-видимому, вы посетили маленькую леди раньше меня. Робкое существо. Мне не хотелось ей надоедать, но какого черта! Если не будешь расспрашивать и искать, ничего не найдешь.

— Если не трудно, объясните, о чем речь? — спросил Сторм.

Полик снова громко рассмеялся.

— Ну, конечно! Поделимся пополам. Вы расскажете мне, а я расскажу вам.

— Вы же знаете, что это невозможно, Полик.

— Называйте меня Дэйв, — проворчал гигант. Он умолк, окинул Сторма оценивающим взглядом. — Знаете, мы могли бы помочь друг другу. Если вы скажете, что это вас не волнует, вы соврете… От Грира к Любину, от Любина к Киссичу, правильно? Похоже на тройную комбинацию в игре, будь она неладна.

— Извините, Дэйв, — обаяние этого верзилы было неотразимо. — Вы знаете правила. Я не могу говорить, даже если бы захотел.

— Некоторые говорят, — заметил Полик. Он сделал еще глоток и грохнул стаканом по изрезанному инициалами столу. — Я получал от вашего Бюро немало фактов, но должен сказать, с ЦРУ у меня это выходит лучше. Давайте сделаем так. Я расскажу вам кое-что из того, что я выяснил. И буду наблюдать за вашим лицом, чтобы узнать, все ли у нас совпадает. Договорились?

— Я никогда не отказывался слушать, — сказал Сторм. — За это мне и платят.

— Ну да, понятно. — Полик поднял на Сторма глаза. — Мы оба знаем, что Грир зафрахтовал одно корыто под названием «Каза Алегре» и отплыл из Рио. Но если вы знаете куда, значит, вы меня опередили.

Сторм выдержал взгляд Полика не шелохнувшись.

— Теперь Любин, это уже нечто другое, — продолжал Полик, понизив голос. Сторм сразу его раскусил: журналист любил таинственность. — После всех этих еженедельных встреч или свиданий с Гриром в квартире на Р-стрит Любин улетает в Лондон в воскресенье на той же неделе, когда исчез Грир. Затем на самолете Иберийской авиакомпании он летит в Мадрид. Но куда он делся из Мадрида?

Сторм улыбнулся, надеясь, что не выдал своего удовлетворения. Газетчик поработал отлично — он ведь не пользовался привилегиями агента ФБР, — что особенно чувствительно за границей, где удостоверение ФБР открывало все официальные двери.

Реакцию Полика на улыбку Сторма можно было предвидеть.

— Послушайте, — предложил он, — хотите чего-нибудь выпить? — Он взглянул на пустую бутылку Ларри и чашку из-под кофе. — Ликера, а?

— Нет, спасибо, — ответил Сторм. — Я уже свое выпил перед обедом. А завтра тяжелый день.

Полик понимающе кивнул, как профессионал профессионалу.

— О'кей… А теперь о Киссиче, этом великом нобелевском лауреате. Я не сразу до него добрался. Однажды он встретился с Гриром и Любиным в той квартирке на Р-стрит. Но он знал Грира раньше! Грир побывал у него здесь, на Бэттл-роуд, в прошлом году.

Лицо Сторма осталось бесстрастным, но он подумал: «Браво, Дэйв!» Ларри отдавал себе отчет, что Полик работает в одиночку — одна голова, одна пара глаз, — в то время как он получал по каналам ФБР тысячи сведений, намеков, фактов и фактиков. Мурхэд мог не объяснять ему, зачем и почему, но он говорил, где, кто и когда, — что узнать, куда отправиться, с кем повидаться. Ларри смотрел на Дэйва со все возраставшим уважением.

— Далее, — продолжал Полик, — через десять дней после исчезновения Грира Киссич тоже садится в самолет. В воскресенье, через неделю после того, как Любин якобы отправился в свое автомобильное путешествие, Киссич летит в Хельсинки, на Международный конгресс физиков. Конгресс подвернулся весьма кстати, потому что уже через два дня после его открытия Киссич покидает свою гостиницу и улетает в Париж. Не так ли?

— Мы договорились вопросов не задавать, — снова улыбнулся Сторм. — Для вас я просто человек, который только что неплохо пообедал.

Полик как будто не обратил внимания на его реплику.

— Затем Киссич летит в Рим, а оттуда в Каир на обычных пассажирских самолетах, — продолжал он, отхлебнув еще из своего стакана и не спуская со Сторма глаз. — И наконец Киссич вылетает заказным спецрейсом в Кейптаун.

Улыбка Сторма оставалась спокойно-вежливой, но он почувствовал, как участился его пульс. Долгие дни поисков в Каире не помогли ему выяснить этот факт. И если в Бюро знают об этом, Мурхэд даже не шепнул ему. Ларри надеялся, что Полик не заметил его волнения.

— Таким образом, — продолжал Полик, — как это ни странно, мистер Киссич тоже стремился на побережье. Вы только представьте себе! Маленький щуплый старичок шестидесяти шести лет от роду добирается до атлантического порта, нанимает судно, точно так же, как Стив Грир, и отплывает. Но зачем ему понадобилось уходить в океан на старом полуразвалившемся краболове «Мэри Л.»? Что он, такой уж любитель омаров? Если человек ради ловли крабов проделал такой долгий путь до Кейптауна в Южной Атлантике, он их, наверное, обожает.

У Сторма кровь стучала в висках, он изо всех сил пытался скрыть свое ликование. Возможно, Полик выдумывал, но вряд ли. До сих пор все, что он говорил, довольно точно совпадало со сведениями Сторма. Ларри мысленно снова и снова перебирал в уме даты, часы, города. Знакомый душевный подъем, восторг открытия окрыляли его.

— Я передумал, Дэйв, — сказал он. — Пожалуй, я все-таки выпью. Закажите коньяку.

Полик одобрительно взглянул на него и подозвал официанта.

— Один коньяк, а мне еще раз виски.

Когда заказ принесли, оба подняли бокалы.

— Тост! — сказал Сторм. — За чертовски ловкого сыщика! — Но, когда журналист польщенно осклабился, Сторм добавил: — Это все, чем я могу выразить свою благодарность, Дэйв.

— Если я понял вас правильно, больше мне ничего и не надо, — сказал Полик.

Он накрыл один из вырезанных на столе инициалов донышком своего стакана.

— Одно меня смущает, — сказал Полик, чуть помолчав, — этот доктор Любин. Неизвестно, для чего он летит в Лондон, а оттуда в Мадрид и там исчезает из виду. В чем тут дело?.. Если Любин и в самом деле питает симпатию к Гриру, как намекает Калп из Кентукки, какого черта Любину делать в Мадриде, когда Грир в Рио-де-Жанейро? И еще одно. Зачем им тогда третий человек, к тому же престарелый ученый?

Полик изучал лицо Сторма, словно надеялся прочесть на нем ответ.

— Концы с концами не сходятся, правда? Что-то здесь явно нечисто, но только дело не в сексе. Вы согласны?

— Не старайтесь, Дэйв, ничего не выйдет. Мне неприятно говорить это хорошему парню, но вы сами напрашиваетесь. Я… я не могу ничего сказать, и точка.

Они погрузились в молчание. Полик угрюмо смотрел в свой бокал. Сторм потягивал коньяк. Он чувствовал себя счастливым и в то же время виноватым. Как человек, который получил пять настоящих долларов в обмен на свою фальшивую пятидолларовую бумажку.

— Вы знаете, как я это раскопал? — спросил Полик.

— Не знаю. А как?

Полик быстро взглянул на него с широкой ухмылкой.

— О нет. В эту игру надо играть вдвоем. Я не скажу, откуда мне все это известно.

— Я вас не порицаю.

Разговор перешел на всякую всячину — о Принстоне, о ФБР, о «Досье», о женщинах, о политике. Немного помолчали, Сторм оплатил свой счет и извинился.

Он заставил себя идти медленно. А ему хотелось опрометью броситься к лифту. Мысли подхлестывали его. Города на побережье! Портовые города Южной Атлантики! Он давно знал все, что касалось маршрутов Грира и Любина, а сейчас Полик добавил к Киссичу Кейптаун, еще один город с оживленным портом, связанный со всем миром.

У своего номера на третьем этаже Ларри никак не мог попасть ключом в замочную скважину и сам подивился своей торопливости. Войдя в номер, он сразу запер дверь на задвижку, опустил предохранительную защелку, включил свет и, бросив пиджак на стул, достал из своего дорожного чемодана тисненую папку.

Из папки он вынул две большие цветные карты, развернул их прямо на полу и сложил вместе. В таком виде они изображали половину земного шара, ту половину, которую омывал Атлантический океан: Европу, Африку, Южную Америку, восточное побережье Северной Америки и Гренландию. Он вырвал эти карты из своего собственного атласа, чтобы наносить на них передвижение Грира, Любина и Киссича. Цветные линии отмечали путь каждого: красная — путь Грира, зеленая — Любина и простым черным карандашом — маршрут Киссича. Сторм еще раз быстро проследил глазами каждую линию.

Ларри смотрел на карту, вспоминая все, что ему удалось узнать. Насколько ему было известно, Киссич и Любин встречались за последний год по крайней мере четыре раза, этот раз — в машине близ Принстонского студенческого городка за неделю до исчезновения Стивена Грира. Грир виделся с Киссичем только дважды в ноябре прошлого года: вечером в доме Киссича на Бэттл-роуд, а затем в середине августа в квартире на Р-стрит, где встретились все трое. Однако Грир с Киссичем, должно быть, не раз говорил по междугородному телефону. А с Любиным Грир встречался каждую неделю на Р-стрит в Вашингтоне и всегда по средам, когда якобы заседал Потомакский клуб.

Ларри сидел на корточках, разглядывая карту Южной Атлантики. Он бился над загадкой в поисках ключа.

…Трое выдающихся людей с восточного побережья: юрист, математик и физик — часто совещаются о чем-то, а затем исчезают один за другим на протяжении десяти дней. И все они добираются окольными путями до портовых городов Южной Атлантики. Зачем?

Он сидел так над картами, пока не заломило ноги. Тогда он растянулся на животе и сосредоточился на южной части Атлантического океана. Взгляд его скользил по западному побережью Африки, по растянутому восточному берегу Южной Америки, по океанским просторам с разбросанными между ними мелкими точками островов.

И тут Ларри вскочил на ноги. Внезапная мысль поразила его, ошеломила, пронеслась, все сокрушая на своем пути, как шар на кегельной площадке. Знакомая радость открытия. Усталости как не бывало. Двумя шагами он подошел к телефону… Остановился. Нет, только не через гостиничный коммутатор. Не такой это разговор.

Он поправил галстук и надел пиджак. Карты положил в папку, спрятал в чемодан, запер чемодан и вышел из номера. Не дожидаясь лифта, сбежал по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Посмотрел на телефонную кабину в холле, но прошел мимо: в любую минуту мог появиться Полик.

Сторм вышел из гостиницы в ночь, все еще наполненную терпкими запахами бабьего лета. Пересек маленький парк и направился к магазинам на Палмер-сквер, отыскивая телефонную будку. Но ни одной не попадалось. Он свернул налево на Нассау-стрит, прошел мимо прогуливающихся принстонских студентов, мимо веселой группы молодежи перед ярко освещенной витриной с книжками в пестрых обложках. Ни одного телефона! Он посмотрел на свои часы: двадцать минут одиннадцатого. Мурхэд, наверное, уже дома, но через оперативный коммутатор до него можно добраться. Ларри свернул еще раз налево, прошел мимо прачечной, где студенты сидели над книгами перед сверкающими автоматическими стиральными машинами. Господи, неужели в этом городе люди не пользуются телефонами-автоматами? Наконец, пройдя квартал по Уайтерспун, он увидел перед заправочной станцией стеклянную кабину, одну из многих копилок, в которые, как в кружки для подаяний, сыпались миллионы монет, чтобы излиться золотым дождем в кассы телефонных компаний, а оттуда — в карманы акционеров. Верхний свет окружил его голову ореолом, когда он захлопнул за собой дверь. Он опустил десятипенсовик и набрал номер. Через минуту его уже соединили с квартирой Клайда Мурхэда.

— Клайд, это Ларри. Снова «Аякс». — Он говорил сухим официальным тоном, скрывая свое торжество, расчетливо выжидая подходящего момента для взрыва бомбы.

— Из Принстона?

— Ага. Снова беседовал с миссис К. И еще кое с кем. Хорошего мало.

— Так чего же ты не даешь мне спать? Может, ты привык шляться по ночам, а мне надо быть в нашей лавочке без четверти восемь.

— Послушай, Мурхэд, — сказал Ларри. — Кое-что есть, и, может быть, важное. Мне кажется, я догадался.

— Слушаю.

— Клайд, — медленно сказал Ларри, — здесь, в городе Д. П., тот самый, который занимается «Аяксом» на свой страх и риск. Понял меня?

— Конечно. Продолжай.

— Ну, ты его знаешь, черт, а не человек… Так вот, сегодня, когда я обедал в гостинице «Нассау», он вдруг подходит ко мне и усаживается рядом. Мы никогда не встречались, но он меня знает.

— На это мне наплевать, — сказал Мурхэд.

— Что мне было делать? Во всяком случае, говорил он, а я только слушал. Он знает все насчет К., и он тоже беседовал с миссис К… Но, Клайд, этот парень знает кое-что, чего я не знал.

— Да?

— Он утверждает, — Сторм заговорил еще медленнее. — Он утверждает, что К. улетел в большой город в республику ЮА… Ты понял?

— Нет, боюсь, что нет.

— Черный континент, ну, такой, как я… ЮА… Но живут там белые, такие, как ты… во всяком случае, у власти только белые… Большой город на К.

— Ясно, ясно, — перебил Мурхэд. — Продолжай.

— Хорошо. Он утверждает также, будто мистер К. поплыл из города К. по соленой воде на чем-то под названием «Мэри Л.»

— Все понял. Очень интересно.

— Слушай, Клайд. Мне кажется, я напал на что-то очень важное, как я уже сказал, но мне нужна помощь.

— Всегда рад служить, Ларри. Чего ты хочешь? Повышения в чине?

— Заткнись… Я знаю, ты давно проверяешь К. по другим каналам. Скажи мне, сведения Д. П. достоверны? Они сходятся с нашими?

Некоторое время Мурхэд молчал, затем промямлил:

— Прошу тебя, Ларри, не спрашивай об этом. Ты знаешь установку по «Аяксу». Никаких подтверждений.

— Но сейчас совсем другое дело. Если я буду уверен, я, наверное, смогу добить все до конца.

— Извини меня, дружище, — Мурхэд изо всех сил пытался смягчить отказ. — Самый главный так распорядился. Ты же знаешь.

— Но, Клайд, — взмолился Ларри, — если бы ты мне сказал, мы разделались бы с этим делом в два счета!

— Прошу тебя, Ларри! — в свою очередь, взмолился Мурхэд. — Не заставляй меня повторять все сначала. Мы уже говорили об этом десятки раз.

— А, чтоб вам!.. — Сторм задохнулся от ярости.

— Поспи, и все пройдет, — добродушно посоветовал Клайд. — У нас тут тоже нервишки сдают.

— Сон не поможет, — Сторм от злости уже не сдерживался. — Это самое поганое дело, в какое меня втравливали за все годы работы в нашем собачнике. Господи, да что я тебе, сопливый новичок? Как, черт побери, я могу работать впотьмах да еще с мешком на голове?.. Хотел бы я видеть великого Клайда Мурхэда на моем месте! Попробуй хоть раз, приятель, один только раз!

— Потише, Ларри. Не я устанавливаю правила. Не забывай, не один ты в таком положении. Мы все жаримся на одной сковородке. Скажи, что ты там учуял?

— Черта я тебе скажу! — рявкнул Сторм. Он вспомнил испуганную, загнанную миссис Киссич, вспомнил ее слова, что порой она ненавидит все правительства. — Раз ты мне не помогаешь, буду действовать сам. Но, если сведения Д. П. не подтвердятся, я окажусь в дураках. Я уже не говорю о потере времени. Можешь не благодарить. Не за что.

— Ложись-ка ты лучше спать, — ответил Мурхэд. — Позвони мне утром, когда язва не будет тебя мучить. А затем пришли мне отчет о миссис К. Чем раньше, тем лучше. Договорились, любовь моя?

— Ладно.

Ларри машинально повесил трубку, открыл дверь кабины и только тогда вспомнил, что забыл взять свой десятипенсовик, поскольку разговор по спецномеру не оплачивался.

Он медленно возвращался в гостиницу, глубоко засунув руки в карманы брюк. Радость открытия умерла, раздавленная бульдозером ФБР. Он сразу почувствовал усталость, ссутулился, появилась ноющая боль в спине. Теплая ночь была сплошным обманом. Лето прошло, и с ним ушла окрыленность, которую он испытывал в былые времена. Пора взглянуть правде в глаза. Он всего лишь рядовой детектив, занятый обыденной слежкой, человек, которому не доверяют и который, может быть, никому не нужен.

В номере было жарко. Он разделся догола, не стал даже вынимать из чемодана чистую пижаму, а растянулся в постели под одной простыней.

Снова и снова мысленно он возвращался к одному: почему? Почему? Почему его заставляют работать над «Аяксом» вслепую, впервые за все годы службы? Правда ли, что главный отдал такой приказ? Возможно. Пол Роудбуш прежде всего политик, он наверняка опасается за исход выборов, а потому решил заморозить это дело до второго ноября. Но предположим, Мурхэд ему соврал. Предположим, все эти указания исходят от Десковича. Нет, маловероятно. Питер осторожный человек и не стал бы самовольничать. Но что, если Дескович по каким-либо известным лишь ему одному причинам задумал провалить Роудбуша? В таком случае он постарается навредить главному, скрывая от него истину. Что, если разгадка проста и отвратительна, и Дескович собирается в нужный момент открыть все карты перед людьми Уолкотта?

И как все-таки быть с его собственной догадкой? Что ему делать?

Так, беспокойно ворочаясь с боку на бок, Ларри вдруг вспомнил, как однажды утром месяц назад он разговаривал с Юджином Каллиганом о Любине. Пресс-секретарь держал себя по-дружески, пригласил его заходить, чтобы поболтать на досуге. Каллиган был единственным, кого он знал в Белом доме. Может быть, в таком важном деле стоит обратиться к этому человеку, близкому к президенту?

Разумеется, тут же подумал он, за это его вышибут из ФБР. Почти ничто не выходило за стены Бюро. Поступить так — все равно что самому сунуть голову в петлю. Сунуть в петлю… голову… голову «Аякса». Наконец он начал засыпать.

Но, прежде чем заснуть, Ларри Сторм принял решение. Завтра, вместо того чтобы писать отчет в Бюро, он отправится со всем, что знает, — включая свою версию, — в Белый дом. Что касается петли, то поживем — увидим.

В другом номере гостиницы «Нассау», этажом выше, в тот же час принимал свое решение Дэйв Полик.

Время поджимало его. Судя по вчерашней статье в «Пост-Диспетч», вскоре вся пресса свяжет «доктора X» с Филом Любиным, — это вопрос дней. Разумеется, Полик все еще был далеко впереди других журналистов. Он знал о Киссиче, знал, что встречались и исчезли три человека, а не два. Он полагал, что ни один репортер не знает того, что знает он: Грир и Киссич оба уплыли в океан на маленьких судах. След Любина, если говорить честно, потерялся в Мадриде, но Полик считал, что, если бы у него было время проследить за ним, математик привел бы его к Киссичу и Гриру. Все трое, в этом он был твердо убежден, находились где-то вместе.

Почему?

Хотя ключ к разгадке все еще ускользал от него, Полик пришел к достаточно твердому убеждению. Сексуальная версия исключалась. С самого начала она была весьма шаткой, а теперь рухнула окончательно. Если предположить, будто Грир сбежал с какой-то дамой, опять-таки — зачем ему тогда эти ученые? Чепуха! Финансовый скандал? Нет, еще невероятнее. Предположим, запутался Грир. Возможно. Но Любин и Киссич? Ни тот, ни другой никогда не интересовались деньгами, а ведь в дело впутаны все трое.

Нет, его догадка была куда сенсационнее! Впервые она мелькнула у него в Кейптауне всего несколько дней назад. Молодой матрос, который не раз плавал на «Мэри Л.», рассказал ему, что в прошлом году «Мэри Л.» снабжала водой и топливом русский траулер, который промышлял омаров на отмелях в Южной Атлантике. Это замечание заставило Полика насторожиться. Он сразу вспомнил, что, судя по портовым записям, сделанным в начале месяца, другой краболов, «Каза Алегре» из Рио, дважды доставлял свежее мясо и овощи на русский траулер, облавливавший те же отмели. И родилась версия: Грир, Киссич и Любин, все трое, имели доступ к секретным сведениям, касающимся безопасности страны, и теперь все трое находятся на борту советского корабля где-то в Южной Атлантике.

Конечно, это было всего лишь смутной догадкой, но картина вырисовывалась захватывающая. В одном Полик был совершенно уверен: ФБР знало все, что знал он, и гораздо больше. Это означало, что дело Грира может в любой день взорваться, как бомба, разумеется, если Роудбуш не сумеет замять его из политических соображений. Учитывая конкуренцию, Полик, отчаянный игрок и борец, должен был опубликовать свою сенсацию раньше других газет. А его «Досье» выйдет самое раннее во вторник. Полик уже решил на следующей неделя вместо обычных восьми страниц выпустить шестнадцать и все их посвятить Гриру.

Но прежде надо было сдержать обещание, данное Каллигану. Во вторник после его возвращения из Кейптауна пресс-секретарь наконец дозвонился до Полина и передал просьбу президента: поговорить с ним, прежде чем Полик что-либо напечатает. Согласен ли он? Господи, он ухватился обеими руками за такую возможность выложить Роудбушу все свои сведения и выводы. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, какая у него при этом будет физиономия! И что бы Роудбуш ни сказал и ни сделал, это будет материалом для статьи, ибо ни один президент не посмеет указывать Полику, что ему печатать, а что не печатать в его «Досье».

Таково было его решение. Он не мог больше замораживать материал. Прав ли он или не прав в своих заключениях, собранных им фактов было достаточно для потрясающей статьи, самой сенсационной за всю его карьеру. Итак, завтра Каллиган и Роудбуш.

14

Утром в пятницу я допивал свой кофе и, как обычно, просматривал три газеты у себя на Кафедрал-авеню, когда меня начали настойчиво вызывать через междугородный из Принстона.

Оказалось, звонил Ларри Сторм, негр, агент ФБР, который расспрашивал меня о Филе Любине месяц назад. Сторм напомнил мне о той встрече, и хотя он не назвал имени Любина, однако сказал, что хотел бы встретиться со мной по тому же поводу. Он подчеркнул, что дело срочное, и поэтому он немедленно возвращается в Вашингтон, однако говорил осторожно я завуалированно. Я ответил, что поскольку мое бюро все равно уже превратилось в филиал сумасшедшего дома, то я для него выкрою время. Он сказал, что предпочитает не появляться в Белом доме, тогда я предложил встретиться где-нибудь накоротке за ленчем. Сторм ответил, что это его не устраивает. Его дело касается безопасности страны, поэтому требует осторожности. Не можем ли мы встретиться у него или у меня после полудня? Разговор займет не один час.

Я сказал ему, думая о том, сколько на меня посыплется дел сегодня из-за Грира, что это невозможно. Вместо этого я предложил встретиться у меня на квартире вечером. Мы чего-нибудь выпьем и закажем ужин из китайского ресторана. Ему не хотелось откладывать все до вечера, но в конце концов он согласился приехать ко мне в половине девятого. Очевидно, нервы его были на пределе, — не я один сходил с ума.

Когда я прибыл в свое бюро, Джилл уже погрузилась в хаос телефонных переговоров. Студенты Американского университета собирались выставить с десяти утра свои пикеты под лозунгом «Где Грир?», — правда, без неприличных карикатур, как сообщалось ранее. Мигель Лумис сообщил, что Сусанна Грир намерена подать в суд на одну из радиокомпаний за клевету. Они установили, что Фил Любин и есть таинственный «доктор X», и сочинили о нем и Грире целую историю, полную грязных намеков. Майк пытается ее отговорить. У агентства Рейтер тоже была своя версия о «докторе X», которым оказался Любин. Английское телеграфное агентство вспомнило, что Любин когда-то работал над секретным проектом по заданию ЦРУ, и намекало, что исчезновение Грира может даже посоперничать со старым скандалом Профьюмо, тоже связанным с вопросами безопасности. Вторая волна грировских сенсаций быстро нарастала, и часам к одиннадцати у меня уже раскалывалась голова.

Дэйв Полик по своему обыкновению с шумом и громом ворвался около полудня. Я его ожидал. Мы договорились провести его через внутренний коридор, чтобы он не появлялся в холле, где засели репортеры. Обычная самоуверенность этого верзилы сегодня действовала на меня особенно угнетающе. Он загорел, был бодр и задирист. Я знал, что Полик побывал в Рио и бог знает где еще.

— Прибыл, как обещал, — сказал он, когда Джилл закрыла за ним дверь.

— Могли бы предупредить хотя бы часа за два, — буркнул я. Его задиристость действовала мне на нервы.

— Не мог, — отрезал он. — Я только что из Трентона. — Его распирало от гордости, словно он получил исключительное право на репортаж о втором пришествии Христа.

— Трентон? Что там случилось, в Трентоне?

— Насколько я понимаю, мне назначена встреча с президентом, — ответил он с покровительственной улыбкой.

— Правильно, — сказал я. — Но вы могли бы по крайней мере объяснить мне свой дурацкий звонок из Рио-де-Жанейро. У нас было впечатление, что вы нажрались мыла и пускаете пузыри…

Он мотнул головой в сторону кабинета Роудбуша.

— Сначала поговорю с ним. Это главное.

— Хорошо.

Я позвонил Грейс Лаллей по прямому телефону и попросил уведомить президента, что его превосходительство Дэвид Полик ожидает аудиенции. Я надеялся, что Дэйву придется поскучать хотя бы с полчасика, но, к моему изумлению, — мне то и дело приходилось изумляться в последние дни — не прошло и минуты, как Грейс сказала, чтобы я проводил Полика к президенту.

Мы прошли через заднюю дверь и внутренний коридор в кабинет президента. Приветственная улыбка Роудбуша впервые показалась мне тусклой. Полик затмил ее: он весь светился торжеством гладиатора, который только что сразил всех львов и христиан. Он возвышался над президентом на целых четыре дюйма и держал себя так, словно обладал здесь не только физическим превосходством.

— Джин, — после небольшого вступления сказал президент, — мне кажется, нам лучше поговорить с мистером Поликом наедине.

Снова перед моим носом захлопнули дверь. На сей раз я не мог даже пожаловаться. Я этого заслужил, после того как президент выторговал у меня десятидневную отсрочку. И все же удар пришелся по больному месту, и ухмылка, которой проводил меня Полик, отнюдь его не смягчила. Господи, до чего же он сегодня самодоволен!

Как я ни был занят в тот день, я время от времени поглядывал на часы. Беседа Полика с президентом затянулась на час и все еще продолжалась. Я позавтракал у себя за столом сандвичем с латуком, беконом и помидорами и чашкой горячего шоколада. Прошло два часа, прежде чем Полик вернулся в пресс-бюро.

Его словно подменили. Джилл заметила это одновременно со мной и, едва посмотрев на Полика, бросила на меня удивленный взгляд. Полик медленно подошел к моему столу и остановился, неловко переминаясь. Он был хмур и жалок, словно только что навестил старого больного друга перед опасной операцией.

— Итак? — спросил я. — Когда «Досье» порадует мир сенсацией?

Он покачал головой.

— Сенсаций не будет.

— Что? Почему это?

— Спросите у него, — он кивнул в сторону кабинета президента.

Я ничего не понимал.

— Вы хотите сказать, что не будете писать о Грире… хотя потратили на розыски так много времени?

— Совершенно верно.

Впервые я видел его таким потрясенным, почти раздавленным. Наконец-то и он испил свою чашу! Мне было трудно скрыть чувство удовлетворения. Галерка всегда радуется унижению сильных мира сего.

— Я не буду вас больше беспокоить, — сказал Дэйв. — «Досье» пока займется мой помощник. А мне нужен отдых.

— Отдых? — В разгар самого сенсационного дела за многие годы? Это было нелепо и невероятно. — Дэйв, что с вами случилось, черт возьми?

— Спросите своего босса, — сказал он вяло. — Увидимся через две недели… Я уйду через черный ход.

С этими словами Полик повернулся и вышел, даже не попрощавшись с Джилл своим обычным насмешливым жестом. Она сидела онемев и смотрела ему вслед, пораженная не меньше меня.

— Ну, — сказал я, — как тебе это нравится?

— Чем дальше, тем интереснее. — Она удивленно покачала головой. — Сначала великий мужественный пресс-секретарь отказывается от своего решения подать в отставку. Затем мистер Борец за свободу печати перестает бороться за самую большую, по его словам, сенсацию века. Наверное, у Пола Роудбуша есть тайная моральная дыба, чтобы так выкручивать людям души.

— Нас нельзя сравнивать! Я работаю на Роудбуша, а Полик работает только на Полика.

— А если содрать с вас это «нас мужчин нельзя», что останется? Глина, нет?

— «Глина, да», а не «глина, нет». — У меня в голове мутилось. — Перестань, бога ради, переворачивать фразы, как миксер!

Она уже хотела ответить, но загудел зуммер прямого телефона.

— Слушаю, милая, — сказал я Грейс, но это была не Грейс, а сам президент.

— Прошу вас немедленно ко мне, — сказал он. И голос его исключал всяких «милых». Опять неприятности.

Я добежал до его кабинета в рекордное время. Он стоял у балконного окна. Когда я вошел, он круто повернулся и пошел мне навстречу. Его лицо без улыбки казалось каменным. Таким я его видел редко, но понял: Роудбуш был в ярости.

— Не понимаю, что стряслось с Поляком… — начал я.

Он отмахнулся.

— Об этом потом, — сказал он. — Я хочу поговорить о вас.

— Обо мне? Что я такого сделал… особенно в последнее время?

Он стоял перед мной, глядя мне прямо в глаза. И вовсе не собирался вежливо предложить мне сесть.

— Джин, — сказал он, — мне казалось, мы достигли соглашения. Договорились — во всяком случае, я так думал, — что все останется по-прежнему до девятого октября.

— Так и есть, сэр.

— В таком случае не будете ли вы любезны объяснить, каким образом люди Уолкотта узнали о нашей частной беседе? — спросил он тихо, еле сдерживаясь, и взгляд его был суров.

— Господин президент, извините, но я не представляю себе, о чем идет речь.

Все наваливалось на меня сразу. В каком еще преступлении обвинит меня Полик?

— Звонил Дэнни Каваног, — сказал Роудбуш. — Если бы здесь не было Полика, мы бы с вами разобрались на месте.

— Но, господин президент! Ей-богу, не понимаю, чего вы хотите.

— Дэнни, — продолжал он, не обращая внимания на мои слова, — получил сведения из своего источника в штабе Уолкотта, что Калп, их штатный палач из Луизвилла, готовит речь, в которой собирается рассказать о самых конфиденциальных подробностях нашего стратегического совещания, состоявшегося в эту среду. Он выступит через несколько дней.

Мои мысли помчались наперегонки. Дэнни, как я знал, устроил в штабе Уолкотта своего человека, который сообщал нам о тактике и стратегии противника. Дэнни не промах. Но, видимо, и Мэтти Силкуорт тоже не дурак. Кто-то из самых близких к Роудбушу людей продавал нас. Но кто?

— На совещании было девять человек, — сказал я, — но, если исключить вас, меня и Дэнни, останется шестеро, которые могли…

— Дело совсем не в этом, Юджин, — сказал он, и это официальное «Юджин» сразило меня. — Калп собирается также рассказать о вашей угрозе уйти в отставку и о нашем десятидневном соглашении. Мало того, он приводит все подробности разговора.

До меня дошло. Ведь во время того разговора в кабинете нас было только двое. Я вдруг почувствовал себя голым и беззащитным.

— Господин президент, — начал я, заливаясь краской, — я не знаю, что сказать. Я понимаю…

— Я тоже, — отрезал он. — Теперь ясно, почему вы так хотели уволиться.

Он обрушился на меня сразу с двух сторон, как из засады. Я смешался и на мгновение оцепенел. Только стоял и смотрел на него, и вид у меня, наверное, был преглупый.

— Господин президент, — сказал я наконец, — это не в моих правилах. Я так не поступаю.

— Это вы мне достаточно ясно дали понять в тот раз, когда клялись в верности. Но тут одна загвоздка, Юджин. Если вы помните, мы тогда разговаривали наедине. Остальные уже ушли.

— Знаю, сэр, — я уже оправился и лихорадочно искал объяснения.

— И еще одно, — сказал он. Голос его был холоден, как сталь в мороз. — Теперь я припоминаю, что многие подробности в первой речи Калпа тоже, несомненно, просочились отсюда. Например… первая — об исчезновении «доктора X», как он его называет. Вы узнали, что ФБР заинтересовалось доктором Любиным, и я вам это подтвердил. И вторая — сообщение о том, что Стив улетел в Бразилию. Об этом вы тоже знали, от Полика, насколько я помню.

Он бросил мне в лицо эти фразы, каждая из которых была обвинением в измене, а затем умолк, ожидая ответа. Я вернулся мысленно к первой неделе после исчезновения Грира — казалось, с тех пор прошли годы! — и начал выискивать, вспоминать, перебирать факты.

— Господин президент, обо всем этом я не говорил ни с кем, — сказал я. — И о нашей беседе во вторник тоже. Это все, что я могу сказать.

— Ни с кем? Это заведомая ложь.

И тут меня осенило. Господи, ведь ей я рассказывал почти обо всем! Я был так потрясен, что имя вырвалось у меня само собой.

— Джилл! — простонал я.

Он вопросительно взглянул на меня.

— Джилл Николс?

— Да, сэр… Я… мне и в голову не приходило. Она знает многое из того, что здесь происходит… Мы с ней… Но я не могу поверить!

Можно было больше ничего не говорить. Я знал, что он уже давно догадывался о нашей близости. А теперь узнал лишь то, насколько мы близки.

— Я считаю, нужно ее позвать, — сказал он.

— Прошу вас, не надо! — слабо запротестовал я. — Учитывая все обстоятельства, лучше я поговорю с ней сам.

Он посмотрел на меня без малейшего сочувствия. Лицо его было по-прежнему сурово.

— Нет, — отрезал он. — Мы поговорим с нею оба. — И добавил, не скрывая сарказма: — Учитывая все обстоятельства, я в этом деле лицо самое заинтересованное.

Не очень-то вежливо было с его стороны так явно выказывать мне недоверие. Но я был беспомощен: президент уже принял решение. Он опустил тумблер интерфона:

— Грейс, попросите Джилл Николс сейчас же зайти ко мне.

Джилл вошла, как школьница на очень интересный урок. Ей не хватало только учебника под мышкой. Она очаровательно улыбалась, и длинные волосы ее раскачивались в такт скользящей походке. Затем она заметила, как смотрит на нее президент — сурово, укоризненно, и с удивлением окинула взглядом нас обоих.

Президент указал ей на кресло.

— Прошу вас, мисс Николс. — Он кивнул мне на другое кресло, обошел стол. Мы чинно уселись.

— Мисс Николс, — заговорил Роудбуш, — произошла значительная утечка секретной информации из Белого дома. Судя по всему, в этом могут быть повинны только три человека. Один из них я. Поскольку разглашение этих фактов может сильно повредить именно мне, меня следует сразу исключить. Значит, остается Джин… и вы.

— Да, сэр, — ее дрожащий голосок еле доходил, словно откуда-то издалека.

Я смотрел на нее с жалостью и презрением. Меня обвинили напрасно, значит виновата Джилл. Я никому не говорил обо всем этом, кроме нее. Неужели наши свидания… Ее невинный вид маленькой феи… Я так ей доверял! Предательство имя твое, любовь!.. Я смотрел на нее как завороженный и думал: что же она изобретет, чтобы оправдаться?

Президент спокойно изложил ей суть сообщения Дэнни Каванога. Глаза Джилл расширились.

— Мне кажется, это нечестно, господин президент, — сказала она. — Если мы не хотим, чтобы люди Уолкотта шпионили за нами, мы не должны шпионить за ними.

Я был ошеломлен. Ее обвиняли в измене, но она считала себя морально выше своего обвинителя. Либо она была изумительной актрисой, либо ее наивность не имела границ. Президент тоже был поражен.

— Мы говорим сейчас не об этической стороне предвыборной кампании, мисс Николс, — наконец сказал он, — речь идет о лояльности двух моих сотрудников.

Он напомнил ей о первой речи Калпа месяц назад и указал на подробности, о которых уже говорил мне. Утечка информации, настаивал он, могла произойти по вине только двух людей, Юджина Каллигана или Джилл Николс.

— Джин сказал, что не говорил об этих делах ни с кем, кроме вас.

Джилл метнула в меня змеиный взгляд.

— Я не разглашаю секретных сведений, господин президент, — ответила она негромко, но с удивительной твердостью. — Я слышу здесь много всяких тайн: о подводных лодках с атомными ракетами, о радарной сети и тому подобное, — но я храню их про себя. Конечно, история с мистером Гриром это другое дело, но и о ней я не рассказывала никому, даже то немногое, что сама знала.

— Вы ни с кем не говорили о мистере Грире и связанных с его исчезновением подробностях? — настаивал президент.

— Нет, сэр, — она спокойно смотрела ему в глаза.

— Один из вас мне солгал, — сказал Роудбуш. — Вы уверены, что это не вы, мисс Николс?

Она покачала головой.

— Я не говорила о мистере Грире ни с кем, — сказала она и тут же добавила: — Разумеется, если не считать Баттер. Я с ней о многом говорю, даже о Джине.

Едва Джилл назвала имя Баттер, ее широко открытые глаза начали медленно темнеть. А в моей памяти сразу возникла та ночная сцена… Телефонный звонок. Мужской голос. Джилл в ванной. Ее уверения, которым я так до конца и не поверил, будто какой-то «Ник» иногда звонит Баттер Найгаард.

— А кто такая, скажите на милость, эта Баттер?

Президент был явно сбит с толку.

— Баттер Найгаард, — быстро ответила Джилл, словно одного этого имени было достаточно. Но, уловив непонимающий взгляд президента, добавила: — Мы живем с нею вместе.

— Понятно, — сказал Роудбуш. — И вы обсуждаете с мисс Найгаард все секреты Белого дома?

— О нет, сэр. Я никогда не говорю о государственных секретах: о бомбах, самолетах и прочем. Но Стивен Грир — это другое. С ним все было так непонятно. Вся страна говорила о мистере Грире… Я и не думала, что мы не должны даже упоминать его имя.

— Ну и ну! — сказал Роудбуш.

Он чувствовал себя одураченным, как человек, который замахивался на врага и вдруг увидел, что колошматит подушку.

— Но, если бы мне сказали, что Баттер что-то передает кому-то из людей губернатора Уолкотта, — заторопилась Джилл, — я бы не поверила. Баттер совершенно не интересуется государственными делами, а от политики ее тошнит. Она страшно аполитична, господин президент.

— Или хорошо скрывает свои политические взгляды, — проговорил Роудбуш.

— Нет, честное слово, сэр. Единственное, что ее по-настоящему интересует, это искусство, музыка и экзистенциализм. Подумайте сами: Баттер делает из железа скульптурные композиции! И вообще она не от мира сего… Иногда она курит зелье.

— Курильщица зелья? — на лице Роудбуша впервые за все время появилась слабая улыбка.

— Да, сэр. Это марихуана, вы знаете?

Он усмехнулся.

— Не беспокойтесь, Джилл, я не такой уж отсталый человек. Я знаю, что такое зелье.

— Баттер называет его «травкой», — добавила Джилл.

— В дни моей юности это называлось «чаек», — президент немного оттаял.

Он смотрел на Джилл, то хмурясь, то улыбаясь, и наконец расхохотался. Напряжение сразу разрядилось. Мы с Джилл присоединились к президенту, правда, не совсем уверенно. Как бы там ни было, мы хохотали все трое.

— Подумать только — сесть в лужу из-за курильщицы марихуаны! — сказал Роудбуш с грустной усмешкой и вытер глаза. — Что за мир! Я всегда не любил это зелье. Надо приказать Бюро по борьбе с наркотиками, чтобы они там построже…

Он умолк, глядя на Джилл с недоумением и симпатией. Этим человеком нельзя было не восхищаться. Даже в минуту грозной политической опасности он мог смеяться над самим собой. Любой другой президент, наверное, тут же уволил бы Джилл.

Однако, когда Роудбуш заговорил, он был снова серьезен.

— Отныне, юная леди, — сказал он, — вы не будете обсуждать дела Белого дома ни с кем, кроме работников нашего аппарата. Абсолютно ни с кем!

— Да, господин президент. — Она снова приуныла.

— Джилл, вы говорили мисс Найгаард о нашем недавнем стратегическом совещании? — спросил он.

— Да, сэр. — Она вспыхнула. — Понимаете, заговорили о Грире, и я сказала, что в Белом доме относятся к этому очень серьезно, и как-то обмолвилась про совещание и про ваш разговор с Джином…

— Это было с вашей стороны крайне неосторожно, — сурово укорил он ее. — Если бы вы только высказывали свои предположения о Грире, это еще можно понять, но сообщать постороннему человеку о секретном совещании в Белом доме… На мой взгляд, это непростительно, говорю вам честно.

— Теперь я это вижу, сэр, — сказала она. — Это все потому, что я думала, Баттер ничего не смыслит в политике и ничего не станет никому пересказывать. И еще мне казалось, что она понимает: разговоры о Белом доме не должны выходить за стены нашей квартиры. Даже сейчас трудно в это поверить… Если бы вы ее знали, господин президент, вы бы меня поняли.

На какое-то время он задумался.

— Джилл, — спросил он, — чем эта мисс Баттер зарабатывает на жизнь? — и едко добавил: — Торгует вразнос марихуаной? Или продает свои скульптуры?

Джилл покачала головой.

— Нет, она получает жалованье, служит секретаршей, кажется, в МСКО.

— МСКО? — спросил президент.

— Да, сэр. Международная служба культурных обменов. Это частная организация. Они приглашают артистов и музыкантов к нам, а наших посылают за границу.

Роудбуш нахмурился.

— И давно мисс Найгаард живет с вами?

— Вернее сказать, я живу у нее, — ответила Джилл. — Это ее квартира. Я к ней переехала, ну, наверное, года два назад, когда моя знакомая, с которой мы вместе жили, вышла замуж.

Разговор пошел легче, хотя президент ни на секунду не позволял нам забывать, что он в этом деле потерпевшая сторона и страдает по нашей вине. Под конец Роудбуш сказал, что, учитывая положение Джилл в Белом доме и нарастающее напряжение предвыборной кампании, ей благоразумнее сразу же переехать. Джилл поспешно согласилась.

— Арендный договор на имя Баттер, — сказала она. — Я заплачу свою долю за месяц вперед и завтра же переберусь, если мой босс даст мне выходной день.

Я живо согласился.

Затем мы заговорили о мисс Найгаард. Несомненно, она все передавала людям Уолкотта либо сама, либо через какого-то посредника. Нам было все равно, как она это делала. Главное — предотвратить утечку информации. В отношении самой мисс Найгаард президент ничего не хотел предпринимать. Случившегося не поправишь, а больше она нам вредить не сможет. Однако я настаивал: надо побольше узнать о Баттер. Сама мысль, что эта дилетантка с тяжелым подбородком — Баттер никогда не вызывала у меня теплых чувств — подложила нам с Джилл такую свинью, приводила меня в ярость. В конце концов президент разрешил мне произвести расследование, если только оно не отнимет слишком много времени. Его больше волновала предстоящая речь Калпа. Точное описание нашего «кризисного» совещания покажет всем, что в нашем лагере царит разброд и уныние. А сообщение о моей угрозе уйти в отставку только подольет масла в огонь.

— Придется вам с этим повозиться, Джин, — сказал Роудбуш.

— Ничего, я уже знаю, что буду делать, — ответил я. — Калп не пользуется доверием в нашем лагере. Его корыстные и злоумышленные намерения очевидны. Мы не собираемся комментировать политические нападки оппозиции, какими бы нелепыми они ни были. Точка.

— Надеюсь, все обойдется, — сказал президент, но в голосе его звучало сомнение.

Он встал, обошел стол и пожал мне руку.

— Извините меня, Джин.

— Это моя вина, господин президент!

Джилл тоже робко протянула руку. Президент пожал ее и потрепал Джилл по плечу.

— Отныне никаких Баттер, договорились? И не болтайте больше.

— Отныне и во веки веков, — сказала она. — Я не разговариваю даже во сне.

Едва мы вернулись в пресс-бюро, Джилл задала мне жару:

— Ну, мой честный преданный рыцарь, что скажете? Едва его прижали, он сразу закричал, что это я виновата! А почему ты решил, что все разболтала именно я? Ты сам ни с кем больше не говорил об этом?

— Я говорю о подобных вещах только с теми, кому верю, — ответил я. — Чего не скажешь о тебе, болтушка… Выбрать Баттер Найгаард в наперсницы!.. Господи, Джилл, неужели ты здесь ничему не научилась?

— Кое-чему научилась. Я узнала тебя, Джин Каллиган. По-видимому, ты легко теряешь веру в своих друзей.

Логика у нее была чудовищная, но я не дал сбить себя с толку.

— А когда ты выболтала ей последние новости? Прошлой ночью?

Она скрестила руки и обожгла меня взглядом.

— Я могла бы не отвечать, но отвечу. Мы говорили с ней позапрошлой ночью, после совещания и твоего заявления о том, что ты уходишь в отставку. А прошлой ночью, к твоему сведению, Баттер не было в городе.

Я подумал, что в таком случае Джилл могла бы позвонить и пригласить меня к себе. Эта мысль разозлила меня не меньше, чем ее остроумное заявление, будто во всем виноват я, а не она.

— А куда она отправилась? — спросил я.

— Понятия не имею.

— Ладно, позвони-ка этой Баттер-таттер на работу. Я хочу поговорить с ней по телефону.

Она бросила на меня уничтожающий взгляд, однако села за свой стол и принялась названивать.

— Она еще не вернулась, — сказала Джилл через некоторое время. — Из ее конторы отвечают, что она должна прибыть на Национальный аэродром в шесть тридцать восточным рейсом номер семьсот два из Чарльстона, Западная Виргиния.

Былой полицейский азарт пробудился во мне.

— Узнай, откуда прибывает в Чарльстон рейс семьсот два.

Вскоре она ответила:

— Из Хантингтона, а туда — из Луизвилла.

— Луизвилл, — повторил я. Поймав многозначительный взгляд Джилл, я понял, что ей пришла в голову та же самая мысль. — Интересный завязывается узелок.

— Баттер Найгаард, — сказала она шепотом, но в ее шепоте прошелестели отравленные стрелы.

Некоторое время мы работали молча, затем Джилл подошла к моему столу.

— Я хочу попросить прощения, — сказала она. — Мне бы сходить к психиатру, должно быть, я тронулась, если могла так довериться Баттер… Я-то думала, что могу с ней говорить, как с тобой! Этого никогда больше не будет. Джин.

— Хорошо, — сказал я, подавив желание прочесть ей нотацию. Упреков президента было, пожалуй, вполне достаточно для одного дня. — Забудем сейчас об этом. Я хочу послушать, что скажет сама Баттер.

Я решил встретить курильщицу зелья в аэропорту. Послеполуденная пресс-конференция прошла как и в предыдущие дни — я отделался обычными синяками и шишками, — а затем я отправился за своей машиной на стоянку в западном служебном секторе. Хотя мне в Белом доме полагалась машина с шофером, я редко ею пользовался. Делал вид, будто мне нравится самому сидеть за рулем. Но в действительности, принося эту небольшую жертву, я чувствовал себя скромным и добродетельным, а этими качествами я, право же, не был обременен.

Я пересек Потомак, наслаждаясь запахами догорающей осени и свежим ветром, который порывами налетал на реку. В запасе у меня было несколько минут. Я остановился перед утиным садком возле въезда в Национальный аэропорт и залюбовался синекрылыми чирками, красными утками и кряквами, которые плескались в водоеме. Предвечернее солнце зажигало пурпурные и розовато-лиловые блики на глянцевых зеленых головках селезней, и эта сверкающая их пестрота и безмятежность дня постепенно заставили меня позабыть шум и гам пресс-конференции.

Стоя за решеткой у входа № 12, я делал вид, что просматриваю последний выпуск «Стар».

Баттер появилась на трапе где-то в середине цепочки спускающихся пассажиров. Волосы ее были гладко зачесаны назад по моде «конский хвост». На губах, как всегда, ни следа помады, пористая кожа лица напоминала бетонное покрытие дорог. На ней был грязный плащ, на ногах — растоптанные мокасины. Баттер относилась к тем женщинам, которые стараются выглядеть как можно непривлекательнее, словно бросают вызов мужчинам: полюби, мол, меня за одну мою душу!

Я двинулся вперед, но тут заметил, что Баттер остановилась у подножия трапа и оглядывается. Вскоре к ней присоединился мужчина. Пожилой толстяк с багровым лицом без единой морщинки. Я видел его в Вашингтоне десятки раз. Это был сенатор от Небраски Оуэн Моффат, лидер оппозиции и главный стратег Уолкотта.

Я сразу отвернулся, поднялся по лестнице и спрятался в нише в конце длинного зала, в котором пассажиры получали багаж. Баттер и Моффат вошли вместе, подхватили чемоданы и направились к веренице такси. Держались они запросто, словно дедушка с внучкой. Я скользнул за руль своей машины, оставленной на разлинованной внутренней стоянке, и, заметив такси с Моффатом и Баттер, последовал за ними на приличном расстоянии.

Так мы проехали мост 14-й стрит, пересекли вашингтонский мемориальный комплекс и выехали на 15-ю стрит. Такси свернуло прямо на Джи-стрит, и здесь Баттер вылезла перед старым зданием Олби-билдинг. Она помахала на прощание рукой сенатору и прошла — или, вернее, я бы сказал, проковыляла в своих мокасинах — внутрь здания. Я обогнул квартал, поставил машину на стоянку на Ф-стрит и вернулся пешком к Олби-билдинг.

Международную службу культурных обменов я отыскал в указателе на стене холла и поднялся в лифте на пятый этаж. Я не очень-то старался остаться незамеченным, поскольку в старом Олби было множество редакций газет, все работники которых знали меня в лицо. Рассчитывать можно было только на удачу.

Повезло мне гораздо больше, чем я надеялся. Разыскивая № 513, я пошел не по той стороне коридора и вместо этого набрел на № 512. На маленькой табличке под этим номером, на металлической пластинке величиной не больше спичечного коробка было выгравировано «Фонд Поощрения». Меня бросило в жар. На двери не было звонка, и я попробовал ее открыть. Она была заперта, очевидно, рабочий день уже кончился. Сколько я ни стучал, мне никто не ответил.

№ 513 я нашел на другой стороне коридора. Дверь украшала большая пластинка полированной меди с полным названием «Международная служба культурных обменов». С минуту я смотрел на нее, думая о «Поощрении»… Мигель и его приятели-физики… Операция «Мухоловка»… ЦРУ. Но Мигель говорил, что фонд Поощрения находится в Нью-Йорке. Предстоящая встреча с мисс Найгаард приобретала все больший интерес.

На двери «культурных обменов» был звонок. Я нажал его дважды. Дверь открылась, и передо мной предстала Баттер в розовой блузке и вельветовой юбке, которая на дюйм не доходила до колен.

— Что, попали не к той девушке? — спросила она.

Улыбка у нее была хитрая, понимающая, словно мы с ней вдвоем знали какую-то тайну. Я всегда подозревал, что наша связь с Джилл приводила Баттер в состояние нездорового возбуждения.

— Входите, — сказала она довольно радушно. — Мне кажется, вы еще не видели мою контору.

Она провела меня через комнату с двумя пустыми письменными столами во внутреннее помещение, оклеенное обоями со странным рисунком — пурпурные бамбуковые заросли и среди них — розовые голубки. Одну стену от пола до потолка занимал книжный шкаф, напоминавший ступенчатую пирамиду. На полке у окна стоял ряд статуэток доколумбовой эпохи из красноватой глины. Некоторые из них плотоядно таращились, словно при виде какого-то соблазнительного зрелища. Стол Баттер был завален проспектами, письмами и газетами.

Напротив ее стола стояло несколько предметов из гнутого железа: низкая скамеечка, два стула и стеклянный столик, крышка которого держалась на одном железном пруте. Мы сели, и Баттер закурила сигарету.

— Так что у вас случилось, Джин? — спросила она. — Семейные неурядицы, и вы пришли поплакаться к старшей сестре? (К старшей! Баттер было всего двадцать шесть лет!)

— Нет, никаких сердечных травм, — ответил я. — Речь совсем о другом. Найдется у вас несколько минут?

— Разумеется. — Она заинтересовалась.

— Ну что ж, в таком случае… — я оглянулся. — А у вас тут уютное гнездышко. Вы давно здесь работаете?

— Почти три года, — ответила она. — Да, здесь неплохо. Куда лучше, чем служить в каком-нибудь затхлом правительственном склепе.

— Да, конечно. Вы ведь были на государственной службе. Только в каком департаменте? Я, по-моему, знал, да забыл.

Она отмахнулась.

— Вспоминать противно, такая была тощища? Я работала при комиссии, что-то вроде ИКК[23]. Нет, здесь мне по-настоящему нравится. К нам такие типы заходят сюда! Не соскучишься.

— А откуда ваша контора берет средства? — спросил я. — Частные пожертвования?

— В какой-то мере, — ответила она. — Но в основном деньги мы получаем от разных фондов.

— От фонда Поощрения? — спросил я как можно небрежнее.

Она нахмурилась и сделала быструю затяжку.

— Да, а в чем дело? Откуда вы знаете?

— Нет ничего проще: я видел название на двери № 512, через коридор.

— О-о-о! — равнодушно протянула Баттер, но я почувствовал, как она насторожилась.

— А я думал, фонд Поощрения находится в Нью-Йорке.

Это ее удивило.

— Находился раньше, но в прошлом месяце они перебрались сюда.

— Я почти ничего не знаю об этом фонде, — сказал я. — Что это такое? Какое-нибудь семейное заведение? Чье-нибудь наследство?

— Нет, — она сильно затянулась. — Главным образом это деньги бизнесменов, которые хотят благотворительностью облегчить свою совесть. Директор у них мистер Мори Риммель, человек бывалый. Но его здесь нечасто застанешь. Со всем справляется одна секретарша.

— Как же, знаю, Мори Риммель, тот самый парень с лицом, как луна, который искал Грира в первую ночь в «Неопалимой купине».

Она кивнула.

— Он самый, — сказала она. — Честно говоря, Риммель не в моем вкусе, но он поддерживает наши планы и не брюзжит.

— Кстати. Баттер, я как раз хотел с вами поговорить о Стивене Грире.

Это возымело действие. Лицо ее окаменело, и она сделала две быстрые затяжки.

— Вот как?

Я решил рискнуть:

— Вы не можете мне сказать, что вы делали в Луизвилле вчера и сегодня?

Она вспыхнула.

— Кто вам сказал, что я была в Луизвилле?

— Неважно. Я спросил: чем вы там занимались?

— Вам нет никакого дела до того, где я была и чем занималась. — Она жадно затянулась, отбросила сигарету и с вызовом посмотрела на меня. — Что все эта значит, Каллиган?

— Вы одна путешествовали?

— Хватает же у вас наглости! — Голос ее стал пронзительным. — Если это допрос, то знайте, — Маккарти, слава богу, давно умер!

Я уже думал, что сейчас меня выставят, но, очевидно, вирус любопытства оказался сильнее ее злости.

— Баттер, — твердо сказал я, — как вам известно, у нас в разгаре предвыборная кампания, а я получил сведения, что вы в сговоре с приближенными людьми сенатора Уолкотта.

— Это просто смешно! — она фыркнула. — Мне наплевать на политику. Никогда не интересовалась ею я не собираюсь… Впрочем, это тоже не ваше дело.

— Я вам не верю. Полагаю, ваша поза богемной, аполитичной художницы-дилетантки — сплошная фальшь. А в Луизвилле вы были в компании одного маститого сенатора, чтобы передать свой маленький пузырек с ядом лично мистеру Хиллари Калпу. Я думаю…

— Довольно! — Она вскочила и скрестила руки на розовой блузке. Вот когда она решилась выставить меня. — Вам лучше уйти!

Я медленно поднялся.

— Вы можете спать с моей подругой, на это вас еще хватает, — сказала она, — но запугать мена — это уж вам не по зубам.

— Сказано вежливо и ясно.

Вступать в словесную дуэль с женщиной? Нет, я не стал и пытаться.

— Должен сказать вам только одно, Баттер. Завтра Джилл уезжает от вас. Она больше не хочет, чтобы ее доверительные разговоры о Белом доме вы передавали Оуэну Моффату, Хиллари Калпу и Мэтти Силкуорту.

— Джилл Николс и сама может сказать мне о своих планах. — Она стояла, все так же скрестив руки, только теперь склонила набок голову. — А что касается ваших намеков, то это клевета. На вашем месте я бы поостереглась. Еще одно подобное обвинение, и я обнародую кое-какие факты о пресс-секретаре Белого дома и его Лолите[24].

— Вот уж это меня меньше всего пугает, — сказал я. — А на вас весьма похоже: распускать сплетни обо всем, что вы узнаете.

— Каллиган, — сказала она, — вы подлец.

— Ну, Баттер, вы могли бы придумать что-нибудь позабористее! Откуда у хиппи такие старомодные выражения?

— Убирайтесь отсюда! — Яда в ее голосе хватило бы на дюжину гремучих змей.

— Я ухожу. — Но в дверях я обернулся и спросил: — Кто такой Ник?

Она была поражена, потом вдруг так внезапно пришла в ярость, что, окажись у нее что-нибудь под рукой, она, наверное, запустила бы мне это в голову. Баттер пробормотала что-то невнятное, — я разобрал только «что б ты…» и какие-то непристойности.

Я посмотрел на нее. Бугристое лицо ее было искажено злобой. Затем я прошел через переднюю комнату и захлопнул за собой дверь. Казалось бы, эта стычка должна была принести мне облегчение, но я его не испытывал.

Когда я вернулся в Белый дом, в западном крыле не оставалось никого, кроме ночных агентов охраны и полицейских. Джилл, все служащие и пресса удалились на покой, наша лавочка опустела. Я дозвонился до президента: он был в спальне и переодевался к обеду. Роудбуш выслушал меня, не перебивая.

— Таким образом, — закончил я, — очевидно, что мисс Найгаард все время информировала обо всем штаб Уолкотта, а сегодня, наверное, также и Калпа в Луизвилле. Весьма вероятно, что она осведомительница ЦРУ, оплачиваемая через Поощрение, а может быть, и по ведомости.

— Это просто невероятно, — сказал он. — Артур дал мне слово закрыть фонд Поощрения.

— Не совсем так, сэр, — поправил я. — Насколько я знаю, это обещание касалось только субсидий физикам. Вспоминаете? Ингрем сказал: «Поощрение» больше не будет финансировать молодых ученых». Мне не пришло тогда в голову, что они начнут работать в других кругах.

— Да, вы правы. Артур ловко изворачивается.

И только тогда до меня дошла вся чудовищность ситуации: одна из наших секретных служб через своего рода живой подслушивающий аппарат шпионила за самим президентом Соединенных Штатов Америки!

— Может быть, я ничего не понял, — сказал я. — Все слишком запутано. Наверное, надо было проверить, где мисс Найгаард работала раньше. По-моему, она связана непосредственно с ЦРУ. Разрешите мне навести справки?

С минуту он молчал.

— Нет, Джин. Я займусь этим лично. — Он вздохнул. — Похоже, после выборов нам придется здесь многое основательно перетряхнуть.

Он сказал это так, словно не сомневался в благополучном исходе выборов. Я не разделял его уверенности. На прощание мы обменялись банальными любезностями, и он положил трубку.

Я сидел за столом и думал о парадоксальности нашей правительственной системы… Президент США под наблюдением агента ЦРУ, и агент этот к тому же Баттер Найгаард. Джилл два года жила с ней в одной квартире. Сколько же интимных подробностей, не говоря уже о секретных сведениях, накопилось за это время в электронной памяти компьютера ЦРУ?

Чем больше я думал об этом, тем злее становился. Почему Пол Роудбуш так спокоен? Будь я на его месте, я бы немедля вызвал Артура Ингрема и… Тут я подумал о предстоящем бурном объяснении Джилл с Баттер Найгаард. Надо предупредить Джилл.

Я набрал номер ее телефона, но никто не ответил.

И только тогда я вдруг вспомнил про Ларри Сторма. Он должен был прийти ко мне в восемь тридцать. Было уже десять минут девятого. Я схватил пиджак и выбежал.

Я так и не позвонил больше Джилл в ту ночь. Я совершенно забыл о ней, настолько захватил меня разговор со Стормом в последующие семь часов.

15

Мы с Ларри Стормом сразу спелись. У нас было много общего. Два холостяка примерно одного возраста. Ему только что исполнилось сорок, значит, он был всего на два года старше. Примерно одинакового роста и телосложения, мы оба считались малышами — всего шесть футов! — в наших баскетбольных командах, он в своем Гарвардском колледже, а я у себя в Лос-Анджелесе. Как позднее выяснилось, у обоих были ужасные семьи, в которых родители вечно ссорились, обвиняя друг друга в своих неудачах. Мы оба были государственными служащими высшего ранга, правда не из тех, кто вершит политику, но в отличие от огромной серой чиновничьей массы мы имели доступ к важнейшей информации. Единственное, что нас отличало друг от друга, если не считать, что я был разведен, а Ларри — холост, это цвет кожи. Ларри был весь кофейный, а я белый, с нежной ирландской кожей, которая мгновенно сгорала на солнце и слезала лохмотьями.

Я полагал, что Ларри пришел, чтобы поговорить о деле Грира. Если это так, несмотря на всю свою симпатию к нему, я решил держать уши открытыми, а рот в основном закрытым. История с Баттер Найгаард была еще слишком свежа в моей памяти.

До своей квартиры в доме № 4101 по Кафедрал-авеню я добрался как раз вовремя; Ларри тщетно звонил и теперь нерешительно топтался перед моею дверью. Мы решили сначала выпить и пообедать — дела подождут. Я смешал ему три дайкири, его любимого коктейля, а сам до обеда — если можно назвать обедом китайскую стряпню, доставленную в бумажных судках, — ограничился двумя мартини со льдом.

Таким образом, когда мы с Ларри наконец расположились в гостиной, мы успели уже переговорить о всякой всячине — о школьных днях, о политических взглядах, о нелюбви к собакам и кошкам и о том, что Ричард Бартон все-таки гораздо талантливее своей жены. В моей гостиной стояли друг против друга две длинные софы, а между ними — низкая тумба. Тумба служила мне для хранения журналов, газет и всяких официальных бумаг. Ларри устроился на одной софе, а я на другой. Мы давно уже сбросили пиджаки и распустили галстуки. Ноги мы задрали на тумбу; мои оказались как раз у пятифунтового бюджета правительства США. Я ненавидел эту коричневую книжищу. Она напоминала мне о дорогостоящих и зачастую тщетных попытках навести порядок в таком сложном обществе, как наше. Бумажный переплет был весь в колечках от стаканов и кофейных чашек.

— Ну, Ларри, — сказал я. — Давайте приступим.

— Разумеется, все, что будет сказано здесь этой ночью, здесь и останется? — Ответ он знал заранее, но считал, что осторожность не помешает.

— Разумеется! — подтвердил я таким тоном, словно тоже собирался ему что-то поведать. Теперь придется играть эту роль до конца.

Было видно, что он издерган не меньше меня. Ларри не курил, а я обходился без сигарет уже почти два месяца. Еще один день, завтра, и было бы ровно два. Мы оба держали в руках чашки с растворимым кофе и то и дело к ним прикладывались.

— Джин, — сказал он, — я занимаюсь делом Грира пять недель и за это время не видел ни одного донесения других агентов. Ни разу не получил никакой информации, кроме прямых указаний сделать то-то и то-то. Мне запрещено обмениваться сведениями с другими агентами. Мне не дают ознакомиться с материалами расследования. Впервые за девятнадцать лет я работаю вслепую.

Он работает вслепую! Побыть бы ему на моем месте!

— А как вы обычно работаете? — спросил я.

Он довольно подробно описал традиционные методы ФБР и в качестве примера привел случай киднэпинга, который им с Клайдом Мурхэдом удалось распутать. Сначала, сказал он, это очень походило на дело Грира.

— Метод ФБР, — продолжал он, — основан на обмене информацией. Понимаете, Джин, в другое время я бы каждое утро просиживал часа по три над донесениями десятков агентов. Все наши расследования ведутся таким образом. Кроме дела Грира. Здесь я отрезан от всех источников.

Он в общих чертах рассказал о своих затруднениях. Ему сказали, что приказ «заморозить» информацию исходит от самого президента. Что ж, возможно, особенно учитывая щекотливость этого дела в разгар предвыборной кампании. Однако чем больше Ларри узнавал, тем больше сомневался. А что, если на самом деле, предположил он, приказ исходит от Питера Десковича, который скрывает все эти сведения от Роудбуша? Старый приятель Сторма, Клайд Мурхэд, возможно, врет ему, или, что более вероятно, сам Мурхэд введен в заблуждение Десковичем и толком не знает, чей это приказ.

— Впервые слышу, что вы работаете по новой системе, — сказал я. — Мне казалось, старое Федеральное бюро работает себе как работало.

— Теперь вы понимаете, почему я засомневался, — сказал он. — Если это приказ главного, ладно, все в порядке. А если нет? В таком случае, подумал я, он должен об этом узнать. Может, кто-то в Бюро ведет двойную игру, чтобы президентом стал Уолкотт? Трудно в это поверить, но такая возможность не исключена.

Меня вдруг осенило: неужели Артур Ингрем и Питер Дескович сговорились и тайком передают секретную информацию людям Уолкотта? Мне хотелось откровенно рассказать Сторму и про Баттер Найгаард, и про ЦРУ, но я сдержался. Кто обжегся на молоке…

— И поэтому вы пришли ко мне? — спросил я.

Он кивнул.

— Я никогда не говорил о делах Бюро с посторонними. Но сейчас речь идет о президенте. Если метят в него, его нужно предупредить.

Похоже, Ларри считал, что я видел все донесения ФБР и могу ему точно сказать, о чем президент знает, а о чем не знает.

— Вы можете не поверить мне, — сказал я, — но меня тоже отстранили от дела Грира. По мнению президента, я ничего не должен знать, чтобы мне не пришлось сознательно врать журналистам.

Я объяснил ему вполне откровенно, что моя собственная версия дела Грира основана на одних предположениях. Например, я сказал ему, что узнал о Филе Любине только после того, как сам Ларри начал меня о нем расспрашивать. Я собирал сведения по крохам: в Белом доме, от Мигеля Лумиса и тому подобное. Разумеется, я не сказал Сторму о нашей размолвке с президентом и о своем сегодняшнем визите вежливости к Баттер Найгаард. Короче, я говорил довольно долго и ничего не сказал. Ни одного слова о делах Белого дома. Президент ни в чем не сможет меня упрекнуть.

— Черт побери! — выругался Сторм. Он уставился на меня, пытаясь определить, насколько я искренен. Видимо, результат наблюдений его удовлетворил, потому что он сказал: — А я-то думал, они скрывают это только от меня.

— С моей стороны, это только догадки, — предупредил я. — И у меня не сходятся концы с концами. Если Грир и Любин педерасты, значит, я ни черта не понимаю в людях. Ведь даже если это так, зачем им удирать куда-то вместе? Нет, дурацкая история.

Сторм покачал головой.

— Они удрали не вместе. Грир отправился в Рио-де-Жанейро. Любин удрал совсем в другую сторону.

— В самом деле? — спросил я, надеясь хоть что-нибудь узнать. Однако Сторм снова уставился на меня еще пристальнее.

— Вы не хитрите со мной? — спросил он. — Вы действительно ничего не знаете о Любине?

— Я знаю, что он исчез из Балтимора, — ответил я. — Но куда он делся, не знаю.

— А президент, по-вашему, знает?

— Честно, не могу вам сказать, Ларри. — На мгновение я задумался. — По-моему, нет, но это лишь предположение.

— Вы не видели ни одного доклада ФБР? — спросил он.

— Нет. Ни одного.

Он встал с софы, сунул руки в карманы брюк и прошелся по комнате. Затем повернулся ко мне.

— Джин, — сказал он, — я влип. Когда я договаривался с вами о встрече, я думал, вы знаете все, что знает президент.

— Ларри, толком я не знаю почти ничего, — сказал я. — Тут вы ошиблись, Ларри.

Его большие карие глаза смотрели пристально. Он снова как бы оценивал меня.

— Ну что ж… пожалуй, в таком случае, мне лучше ничего больше не говорить. Надеюсь, вы понимаете… Тут такое дело…

Я видел, как он борется с собой, и выжидал. Он прошелся по комнате и снова сел на софу.

— Какое дело, Ларри? — спросил я. — Что вас мучит?

— Я котел сравнить мои сведения с вашими, — ответил он. — Если бы мои подозрения не оправдались, прекрасно, я бы вернулся к себе, лег спать и забыл обо всем. Но, если бы ваши сведения подтвердили мою версию, вы могли бы рассказать все это президенту.

— Не понимаю, какая разница. Скажите мне, что вас тревожит, беспокоит? Если это важно, я сообщу президенту. Если нет, мы об этом забудем, как вы сказали.

— Но если президент спросит, откуда вам это известно, что вы ответите?

— Скажу, от вас, — ответил я. — От Ларри Сторма из ФБР.

— Нет, — сказал он. — Я думаю, мои подозрения справедливы, но вдруг это не так, представляете, каким я буду выглядеть дураком?

— Все мы ошибаемся. Что в этом страшного?.. Это единственное, что вас беспокоит?

Он нахмурился, но не ответил.

— Боитесь, что вас выставят.

— Нет, черт побери! Вы не знаете Бюро. Если они пронюхают, что я говорил о наших делах — даже с вами! — они засадят меня в отдел отпечатков пальцев до конца моих дней. Сотрудника, который разглашает служебные тайны, из Бюро уже не выпустят.

Я ему сочувствовал, но, понятное дело, больше думал о себе. Конечно, я сгорал от любопытства, однако главное было не в этом: и я воспринимал как личное оскорбление то, что меня держали в неведении. Теперь передо мной сидел человек, который многое знал о деле Грира. Плохой же я пресс-секретарь, если не заставлю Ларри разговориться.

— Давайте вернемся назад, Ларри, — сказал я. — Насколько я понимаю, вы пришли сюда потому, что думаете, будто Пит Дескович скрывает от президента важные сведения, и считаете, что президента нужно предупредить. Так?

— Да, так.

— Ну а какие сведения? Что-то важное или просто интересные, но несущественные подробности?

— Важное? — воскликнул он. — Да если свора Уолкотта узнает об этом — а, по-моему, кое-что, до них уже дошло, — вашему боссу на выборах нечего делать!

— Простите, но почему это вас так заботит? — спросил я. — Роудбуш, Уолкотт — вам-то какая разница? ФБР, как река, течет себе и течет, а что там, на берегу, неважно.

Но тут до меня дошло. Это же было ясно — стоило взглянуть на Ларри. У Роудбуша не было ни на унцию расовых предрассудков, и негры это знали. Он обращался к ним как к равноценным американцам, без снисходительности и высокомерия. А что скажет Уолкотт, негры не знали. Он мог в этом расовом вопросе оказаться вторым Роудбушем, а мог и не оказаться. Все было предельно просто.

— Насколько я понял, Ларри, вы не хотите говорить о своей версии, потому что боитесь, как бы ваше начальство не узнало, что сведения исходят от вас.

— Если узнают, я конченый человек.

— Но я и сейчас мог бы погубить вашу карьеру. Стоит мне позвонить Питу Десковичу и сказать ему, что здесь сидит его болтливый агент, который пытается убедить меня, будто директор ФБР ведет двойную игру с президентом США.

Сторм выдавил из себя улыбку.

— Вы дали слово, что все останется между нами.

— Конечно, дал, — сказал я. — Так почему бы не поверить мне до конца? Вы пришли, надеясь, что я скажу, есть ли основания для ваших подозрений. Этого я вам сказать не могу. О Грире мне самому ничего не говорят. Но я неглупый человек. Почему бы нам не подумать вместе?

— Что вы хотите сказать?

— Послушайте, расскажите мне все, что вы знаете. Если это покажется и мне таким же важным, я завтра же все передам президенту. И не скажу, откуда я это знаю. Если он будет настаивать, я сошлюсь на вас только при условии, что он не назовет вашего имени, и у вас не будет никаких неприятностей в Бюро. Согласны?.. Роудбуш такой человек, которому можно довериться.

— Но тогда я буду в ваших руках.

— Да, конечно, — сказал я. — Однако не забывайте, вы в моих руках с тех пор, как позвонили и пришли сюда.

— Пожалуй. — Чуть подумав, он наконец решился: — Договорились.

Ларри явно почувствовал облегчение. И я тоже. Все-таки выдирание больных зубов не моя профессия.

— Джин, — сказал он, — начнем с того, что ваш приятель улетел в Африку, в Анголу.

— В Анголу?

— Да, в столицу Анголы, Луанду.

— С ума сойти!

— А вы знаете, куда отправился Киссич?

— Киссич? Кто такой Киссич?

Сторм пристально посмотрел на меня.

— Вы на самом деле никогда не слышали этого имени?

— От вас впервые, — ответил я. — Он что, торгует коврами?

— Феликс Киссич, — медленно сказал он, явно удовлетворенный моим невежеством, — лауреат Нобелевской премии.

— Не говорите так укоризненно. Нобелевских лауреатов сотни. И далеко не все из них знают меня.

Он не улыбнулся.

— Киссич — профессор, специалист по физике плазмы из Принстонского университета. Он тоже исчез восьмого сентября, вскоре после открытия Международного конгресса в Хельсинки. Пропали не два человека, Джин. Исчезли трое.

— Об этом я ничего не знаю. — Я вновь ощутил прилив ненависти к той стене, которую президент воздвиг между мною и делом Грира. — Может быть, я кое-что пойму, если вы начнете с самого начала — с той ночи, когда исчез Грир.

Ларри рассказал о своем первом разговоре с Сусанной Грир, о том, как узнал о существовании несуществующего Потомакского проблемного клуба. Постепенно он дошел до своих розысков на четырех континентах. Это была захватывающая детективная повесть, и я мог только восхищаться дотошностью и терпением Ларри Сторма. Он рассказал, как обнаружил машину Любина и как его сразу же перебросили вслед за Гриром в Рио-де-Жанейро. Кстати, заметил он, все эти новые задания, по его мнению, преследовали одну цель: чтобы он случайно не узнал слишком много об одном каком-нибудь аспекте дела Грира.

В Рио Сторм вместе с переводчиком-португальцем обошел около шестидесяти гостиниц и пансионатов, пока не напал на след. Американец, по описанию в общем-то похожий на Грира, поселился в маленькой гостинице для моряков «Балде Азул» вечером в пятницу 27 августа, примерно через сутки после исчезновения Грира из Вашингтона. Он зарегистрировался под именем Стюарт Уолфорд, довольно похожим на имя губернатора штата Иллинойс Уолкотта — видимо, Грир избрал его из озорства, возможно, неосознанного. Когда спустя неделю Сторм показал фотографию Грира хозяину гостиницы, тот не смог ответить ничего определенного. Может, это «Уолфорд», а может, и нет. Но он вспомнил, что капитан краболова «Каза Алегре» как-то звонил американцу и долго разговаривал с ним, а на следующий день вечером «Каза Алегре» — «Счастливый дом» — отплыла с Уолфордом на борту. Запись в портовом журнале гласила, что у «Счастливого дома» нет определенного места назначения. Краболов будет облавливать омаровые отмели в Южной Атлантике в течение двух месяцев, и все. В этот период Ларри едва не столкнулся нос к носу с Дэйвом Поликом из вашингтонского еженедельника «Досье».

Тут я едва удержался, чтобы не рассказать Ларри о долгой беседе Полика с президентом сегодня утром и о том, что после этой беседы Полик, всем на удивление, решил ничего не писать о Грире и отправиться «на отдых». Вместо этого я только рассказал ему о невнятном телефонном звонке Полика из Рио.

— Я до сих пор ничего не понимаю, — закончил я.

— По-моему, я догадываюсь, — сказал Сторм. — Наверное, сначала Полик решил, что Грир нанял «Счастливый дом», чтобы подыскать себе укромное местечко на побережье. Сейчас, наверное, он так не думает, но тогда думал, потому что тоже пытался зафрахтовать рыбачье судно. Бразильские власти сказали, что ему, как иностранцу, придется подождать с неделю, пока выправят документы. Он обозлился и бросился к нашему консулу, как я потом узнал. Пытался на него нажать, а когда это не удалось, позвонил вам.

— Настырный парень!

Охотничий пыл Дэйва всегда заставлял меня чувствовать себя дичью.

Сторм продолжал свой рассказ. Он так и не узнал, что случилось с «Каза Алегре», потому что ему приказали вернуться в Вашингтон и выяснить подноготную Грира до его исчезновения. Занимаясь этим, Сторм кстати просмотрел аккуратную пачку квитанций за междугородные переговоры, которые Грир сохранял для налогового ведомства. По квитанциям Ларри узнал, что Грир неоднократно звонил в Принстон Феликсу Киссичу, изредка на дом, но чаще в лабораторию физики плазмы, где Киссич работал.

Выяснилось, что Киссич тоже вылетел за границу, якобы для того, чтобы присутствовать на международной конференции физиков в Финляндии. Ларри договорился о свидании с Клайдом Мурхэдом. Он хотел уточнить, имеет ли Киссич какое-нибудь отношение к делу Грира. С Мурхэдом Ларри встретился в половине восьмого утра в оперативном штабе и увидел, что его друг еле держится на ногах, Мурхэд сказал, что работал до четырех, пока не свалился на диван в своем кабинете. Если бы не это, заметил Сторм, он бы никогда не узнал о деле Грира того, что знает. В нормальных условиях Мурхэд сдержан и осторожен и такой оплошности ни за что бы не допустил.

Взъерошенный, с красными от недосыпания глазами Мурхэд сидел за столом и пил кофе. Они обменялись обычными шуточками, а потом Ларри бросил на стол Мурхэда папку в манильском переплете, набитую сведениями о Феликсе Киссиче. Дальнейший разговор, насколько помнил Сторм, выглядел примерно так:

Сторм: Здесь все, что я выудил, Клайд. Когда прочтешь, увидишь, предстоит веселое и далекое путешествие. И отправлюсь в него, по-видимому, я.

Мурхэд: Путешествие? Тебе понравилось? Ты уже пошатался по свету в свое удовольствие. Куда ты еще собрался, черт побери?

Сторм: Куда? Кончай темнить. Сам знаешь куда.

Мурхэд не стал читать отчет Сторма, который тот положил ему на стол. Вместо него он взял подшивку бумаг и начал просматривать первую страницу.

Мурхэд: Давай-ка посмотрим. По нашим сведениям, он испарился из Балтимора двадцать девятого августа. Вылетел в Лондон. Тридцатого августа улетел в Мадрид. Оттуда в Анголу, в Луанду… И все обычными пассажирскими рейсами. В последний раз его видели во вторник второго сентября в Луанде, хотя и не опознали точно. Отплыл, как полагают, в Аккру на дизельном судне со смешанным грузом. Но это судно в Аккру не прибыло.

Мурхэд закрыл дело и отодвинул в сторону.

Мурхэд: Ну, Ларри, что ты предлагаешь? Попутешествовать неделю-другую по Атлантике в поисках Любина?

Ларри опешил. Значит, Фил Любин отплыл на судне из Анголы? Мурхэд ухмыльнулся.

Сторм: Клайд, как я понимаю, ты говоришь о Филипе Любине. Но ты приказал мне забыть о нем еще до того, как я вылетел в Рио. Я занимаюсь третьим человеком, Феликсом Киссичем.

Мурхэд в смятении протер глаза, пододвинул к себе папку в манильском переплете и торопливо отхлебнул кофе.

Мурхэд: Извини меня, Ларри. Не высыпаюсь, голова кругом идет. Ты ничего не слышал, договорились? Если Пит когда-нибудь узнает о моем промахе… да ты сам знаешь инструкции! Господи Иисусе…

Сторм: Перестань терзаться, Клайд. Мы слишком давно работаем вместе. Я тебе скажу: этого не случилось бы, если бы мы придерживались обычных наших методов. Тогда бы, черт побери, мы оба знали все… Ладно, не беспокойся. То, что я услышал, останется при мне. А теперь о Феликсе Киссиче.

Но Мурхэд так и не пришел в себя и, когда они расставались, еще раз попросил Сторма забыть все, что он узнал от него про фила Любина.

— Я до сих пор не пойму, в чем тут дело, — добавил Ларри. — Возможно, Мурхэд в самом деле дал маху, а может, он просто хотел таким образом рассказать старому приятелю о том, о чем по инструкции не имел права рассказывать. Я все же думаю, он просто оплошал. Клайд не такой уж блестящий актер, и он действительно был тогда не в себе.

— Вы считаете, сведения о Любине верны? — спросил я.

— Первая часть совпадает со сведениями Дэйва Полика. Вчера в Принстоне он сказал мне, что проследил Любина до Мадрида, но затем потерял его след.

— А какие дела у Полика в Принстоне?

— Сейчас объясню. Дайте сначала договорить о Киссиче.

Мурхэд приказал собрать сведения о Киссиче, поэтому Ларри отправился в Принстон и начал расспрашивать разных людей, в том числе и миссис Киссич. На следующий день он вылетел в Хельсинки. Там он узнал, что Киссич уехал из гостиницы неизвестно куда восьмого сентября, задолго до окончания конференции. Знавшие Киссича физики, с которыми Ларри беседовал, считали, что Киссич внезапно заболел и отправился домой. По словам ночного дежурного в гостинице, Киссич жаловался на головокружение и боли в животе. Однако Ларри узнал, что Киссич вылетел в Париж, затем в Рим, а оттуда в Каир. В Каире Сторм потерял его след, несмотря на трехдневные розыски. Когда он позвонил в Вашингтон, запрашивая дальнейшие инструкции, Мурхэд приказал ему вернуться и продолжать расследование в Вашингтоне, Балтиморе и Принстоне. Сторм думает, что розыски Киссича в Каире поручены другому агенту, однако не уверен в этом.

Ларри описал случайную встречу с Поликом в Нассау-отеле, разговор с Мурхэдом и, наконец, рассказал о решении поделиться своей догадкой — а также сомнениями и подозрениями — не с Мурхэдом, а со мной. Сегодняшний день был для него особенно трудным. Он вернулся в Вашингтон вскоре после полудня, позвонил Мурхэду и пожаловался, что валится с ног от усталости. Его шеф требовал немедленного письменного отчета о расследовании в Принстоне, но Сторму удалось отговориться и перенести все на завтра.

Ларри встал с софы, потянулся и заходил по комнате. Он проговорил часа два подряд.

— Можно мне еще кофе? — попросил он. — А потом я вам кое-что покажу.

Я включил электроплитку на полную мощность, вскипятил воды и приготовил еще две чашки кофе. Было уже около полуночи. Ларри с наслаждением отхлебнул свежего кофе. Затем дотянулся до своего пиджака и достал из кармана два толстых листа бумаги. В развернутом виде они оказались северной и южной половинами большой карты Атлантического океана. Ларри разложил их на полу, соединив обе части. Разрез был чуть южнее двадцатой параллели — он проходил севернее нашей базы Гуантанамо на Кубе и шел дальше на восток через Сахару и середину Красного моря.

— Идите сюда, — показал он мне на пол рядом с собой, и мы оба поставили наши чашки с кофе на ковер. Двумя пятнами больше — какая разница!

— Так вот, — сказал Ларри. — Я исхожу из того, что сведения Мурхэда о передвижениях Любина верны. А так же из того, что Полик не солгал, будто он проследил Киссича до Кейптауна. А теперь смотрите. — Он указал на карту. — Красная линия — это Грир. Зеленая — Любин. Черная — Киссич.

Красная линия Грира вела от точки близ Вашингтона к Атлантик-Сити, далее в Нью-Йорк, а оттуда на юго-запад через Тринидад и выступ Бразилии прямо в Рио-де-Жанейро. От Рио в море отходила короткая пунктирная линия с вопросительным знаком в конце.

Зеленая линия Любина образовывала как бы половину большого квадрата. От Нью-Йорка через Атлантический океан она шла в Лондон, затем на юг в Мадрид, затем на юго-запад в Дакар на западной оконечности Африки и далее на юго-восток в Луанду, портовый город Анголы. Короткая пунктирная зеленая линия в океан так же заканчивалась вопросительным знаком.

Черная линия Киссича была сложнее. От Нью-Йорка она вела на северо-восток в Хельсинки, затем на юго-запад в Париж, затем на юго-восток в Рим, еще дальше на юго-восток в Каир и, наконец, на юг в Кейптаун, и здесь карандашный пунктир с вопросительным знаком уводил в океан.

— Грир сматывается в порт Рио-де-Жанейро и уходит в океан, — сказал Сторм. — Любин сматывается в порт Луанда и уходит в океан. Киссич сматывается в порт Кейптаун и тоже уходит в океан.

Я изо всех сил старался понять, от напряжения голову стягивало, как обручем. Я сидел на полу, скрестив ноги, и мне казалось, линии, начерченные Стормом, выпирают из карты как в стереокино.

Ларри поглядел на нижнюю часть карты, затем решительно отодвинул в сторону верхнюю.

— Если моя теория правильна, нам нужна только Южная Атлантика, — сказал он, задумчиво барабаня пальцами по карте. Я нагнулся и увидел примерно в середине обширного синего пространства надпись:

«Конские широты» близ тропика Рака и Козерога являются зоной слабых переменчивых ветров. В отличие от экваториальной полосы воздух здесь чист и свеж».

— Встреча на «конских широтах»? — спросил я.

Ларри присел на корточки и нахмурился, сосредоточенно глядя на меня.

— Может быть, да, а может, и нет. — Он принял более удобное положение. — Что мы знаем, Джин? Три человека: юрист, математик и физик, все люди выдающиеся, а один из них друг президента, — неожиданно исчезают один за другим в течение нескольких дней. Все трое запутанными путями, явно пытаясь замести следы, добираются до портов Южной Атлантики. Все трое уплывают, как они надеются, тайно, на маленьких судах, разумеется, мореходных, но не на больших кораблях. Ни у одного из этих суденышек нет ни определенного маршрута, ни расписания. Каждый из троих вступает на борт своего судна уже через несколько часов после прибытия на побережье. Это говорит о предварительной договоренности и о чертовски сложном, продуманном заранее плане.

Ларри отхлебнул кофе из чашки и выжидательно посмотрел на меня.

— Кто же разработал этот план? — спросил он. — Совершенно ясно, что не Грир и не Любин, потому что они никогда не покидали надолго пределов страны. Киссич, правда, часто бывал за рубежом, но, по нашим сведениям, лишь в тех городах, где проходили научные конференции, если не считать последнего случая, когда он уехал из Хельсинки. При этом ни одна из конференций не проводилась ни в Бразилии, ни в Анголе, ни в ЮАР. Они могли, конечно, списаться с нужными людьми, но мы не обнаружили следов подобной переписки. К тому же предварительно договориться по почте с владельцами маленьких частных судов, приписанных к портам разных стран, практически немыслимо.

Он помолчал.

— Нет, я думаю, что этим занимался кто-то еще, некий посредник зафрахтовал для них эти суда, наметил сложные маршруты и точное расписание. Но кто?

— «Кто», — это лишь одна сторона дела, — заметил я. — Главное — для чего?

— Правильно, — Ларри кивнул. — Кто и для чего?.. Но одно совершенно ясно. Тот, кто подготовил все это, имел возможность передвигаться чертовски быстро, без всяких ограничений и почти по всему миру, — он указал рукой на карту. — Сначала я думал, что это сам президент Роудбуш. Грир — его лучший друг, и Грир долго беседовал с ним за два дня до того, как исчезнуть. Но какой смысл Роудбушу тайно посылать трех человек в отдаленные порты, а затем отправлять их куда-то на трех корытах? Ради того, чтобы они встретились? Какого дьявола, он может устраивать у себя в Белом доме сверхсекретные совещания хоть каждую ночь! Может, это океанографическая или еще какая-нибудь там научная экспедиция? Если так, то зачем столько таинственности и зачем им юрист?

Здесь Ларри принялся перебирать все возможные предположения о целях Роудбуша. Он отверг все версии, рассудив, что каждая из них была бы слишком рискованной перед самыми президентскими выборами. Любое секретное предприятие неминуемо оттолкнуло бы от Роудбуша множество избирателей. И доказательством тому служит последний предварительный опрос. Роудбуш надеялся на легкую победу, однако опрос показывает, что эти выборы будут настоящими скачками с препятствиями. Дело Грира страшно повредило Роудбушу.

Я не был в этом уверен. Взять, например, наш с Роудбушем договор: он дал мне понять, что через десять дней — теперь уже через восемь — поступят добрые вести. А что случилось с Дэйвом Поликом? Он ворвался к президенту как лев, а ушел от него как ягненок, а для того, кто хотя бы раз видел смущенного, присмиревшего Полика, это незабываемое зрелище. А Сусанна Грир? Я не знаю, что сказал ей президент в тот вечер в начале сентября, но с тех пор она совершенно успокоилась. Ни истерик, ни нервных приступов. По словам Мигеля, она бодра и порой даже безмятежна и ни разу больше не сорвалась, если не считать ее угрозы притянуть к суду телевизионную компанию.

Я рассказал Сторму о том, как изменилось поведение Сью Грир после беседы с президентом. Впрочем, он, видимо, и сам об этом знал.

— Да, да, — поспешно закивал он. — Но все это очень легко объясняется. Когда она вернулась в тот вечер из Белого дома, ей позвонили по телефону. Мужской голос передал ей сообщение от мужа. В этом сообщении Грир, называя ее шуточным прозвищем, просил не беспокоиться, обещал вернуться примерно через месяц. Там говорилось и что-то еще — о подарке, который он приберег к годовщине их свадьбы. Когда миссис Грир рассказала мне это, я попросил держать все в тайне. Она уже поделилась со своей дочерью Гретхен, но я уверен, даже Мигель Лумис ничего не знает. Миссис Грир просто радуется, что вскоре увидит мужа.

А я-то ничего этого не знал! Вся эта сцена казалась мне фантастической. Вот сидит специальный агент ФБР и как автор детективного романа рассказывает любопытную историю помощнику президента. А за окном первый резкий осенний ветер взвизгивает на перекрестках и гудит по улицам, как в туннелях.

— Знаете, что я вам скажу? — сказал Сторм, помолчав. — По-моему, миссис Грир еще очень долго не увидит своего мужа. Возможно даже — никогда. Что же до президента, то он просто блефует, работает на публику. Наверное, он рассчитывает на порядочность своего доброго друга Стивена Грира. Он верит в него и надеется, что тот вскоре объявится сам и все объяснит. Но сдается мне, президент ставит не на ту карту. Он проиграет.

— Почему?

— Потому что, я думаю, Пол Роудбуш не знает того, что происходит. Он не получает всех донесений ФБР. Я сильно подозреваю, что Пит Дескович скрывает их от него и подтасовывает факты. Если это так, то Дескович связан с Уолкоттом, и в один прекрасный день они выдадут сенсацию, которая угробит Роудбуша.

— Это мало вероятно! — запротестовал я, подумав, что тогда совсем уж непонятно удивительное превращение Полика. К тому же я знал, что Уолкотта скорей всего осведомляет Артур Ингрем благодаря услугам Баттер Найгаард.

— А я в этом уверен! — настаивал он. — И готов хоть сейчас поспорить: Роудбуш никогда не слышал о Киссиче. А Киссич — ключ ко всему делу.

— Каким это образом?

Ларри взял чашку с уже холодным кофе, встал с ковра и уселся на софу. Я направился к другой софе, радуясь этому: от сидения на полу у меня затекли ноги.

— Джин, — сказал Сторм, — этот Киссич, наверное, знаком со многими советскими учеными. Вот уже несколько лет он проповедует свободный обмен идей, выступает за тесные контакты. В его лаборатории плазмы постоянно работают два-три русских физика. Киссич участвует во всех международных конференциях по физике, даже если там не обсуждается его тема. Он так часто ездит в Советский Союз и обратно, словно он дипломатический курьер.

Но это еще не все. Киссич из тех борцов за мир, которые думают, что Советский Союз искренне желает мира, а мы нет. Он глубоко и страстно убежден, что Советский Союз готов вести политику, которая покончит с войнами надолго, — политику постоянной разрядки напряженности, как ее называют дипломаты. Но он также убежден, что Соединенные Штаты не пойдут на это, что мы погрязли в трясине «холодной войны». Он думает, что причина — в огромном влиянии нашего военно-промышленного комплекса на конгресс. Он убежден, что это заранее обрекает на бездействие любого нашего президента. Когда Киссич был еще молодым физиком, его идеалом был Лео Сцилард, тоже венгерский эмигрант, который тайно боролся за то, чтобы мы не сбрасывали атомную бомбу на Хиросиму. Киссич очень искренний человек, и он свято верит, что судьба мира зависит от соглашения с русскими. По его убеждению, русские готовы договориться хоть сейчас, но его вторая родина никогда на это не пойдет, во всяком случае при его жизни.

— Если это так, — сказал я, — то он ошибается. Каждый год мы подписываем с русскими все новые соглашения.

Ларри покачал головой.

— Киссич считает, что очень медленно и не по самым основным вопросам. Он не верит, что все эти подписанные нами договоры приближают нас к решению главной проблемы… Но прав Киссич или нет, он имеет огромное влияние на Любина и Грира. Возьмите, скажем, Любина. Он не только блестящий математик, интересы его гораздо шире. Я узнал кое-что о вашем друге Любине, чего вы, держу пари, не знали. Он убежденный интернационалист. Он не верит в национальный суверенитет. По его мнению, человечество уже прошло эту стадию.

— Да, его космополитические взгляды известны, — ответил я. — Мне довелось слышать, как он рассуждает на эту тему, но я никогда не слышал, чтобы он заходил так далеко, будто нация — понятие устаревшее.

— Он в этом убежден, — твердо ответил Сторм. — Оба они, Киссич и Любин, принадлежат к тем ученым, которые стремятся сочетать науку с общественной деятельностью. Они не уверены, что сумеют спасти мир, но стараются это сделать.

Он ненадолго задумался, затем продолжал:

— Теперь о Грире. Я считаю, что эти еженедельные встречи с Любиным были посвящены каким-то научным дискуссиям. Честно говоря, не понимаю, почему на них не присутствовал Киссич. Может, ездить было неудобно. Но во всяком случае, Киссич и Грир довольно часто говорили по телефону. Эти разговоры и встречи с Любиным, видимо, подготавливали Грира к решительному шагу.

Вам надо разобраться в Грире. Под внешностью серьезного, консервативного юриста скрывался человек, который любит всяческие авантюры и готов на самые внезапные, неожиданные, я бы сказал, отчаянные поступки. Он тоже стал интернационалистом. В последнее время он начал сетовать, что мы в Соединенных Штатах почти ничего не делаем, чтобы предотвратить мировую катастрофу. Из разговоров с миссис Грир и другими людьми я узнал, что его глубоко волновали мировые проблемы. Он стремился к активным действиям.

Ларри снова закинул ноги на тумбу и уселся поглубже. Некоторое время он молча смотрел в потолок. Казалось, Ларри собирается с мыслями.

— Знаете, — сказал он задумчиво, — в нашем деле приходится быть психологом. Я провел без сна немало ночей, стараясь проникнуть в душу Стивена Грира, и скажу вам вот что: я убежден, у него сложный комплекс вины. Грир честный человек, работает, не жалея сил, но за последние годы он загреб кучу денег почти без всякого труда… Обычный для Вашингтона политический рэкет… Он известен как близкий друг президента, поэтому юридическая контора Грира завалена выгодными делами выше головы. Наверное, Грира это смущало и тревожило, и он подумал: какого черта, совершу-ка я что-нибудь выдающееся, не думая о выгоде! Он месяцами слушал речи Киссича и Любина и наконец решился начать большую игру, не страшась последствий… Все это и натолкнуло меня. Я уверен, Джин, дело обстоит именно так.

Ларри наклонился вперед, не спуская с меня напряженного взгляда. Я уже чувствовал, что последует дальше.

— Эти трое, — сказал он, — отправились в Россию. Разными запутанными путями они добрались до портов, тайно вышли в море и встретились с одним из крупных океанографических советских кораблей где-нибудь в Южной Атлантике. А сейчас плывут на его борту в Советский Союз.

Так вот она, его версия! Меня она отнюдь не потрясла и показалась неубедительной. Стив Грир — перебежчик? Слишком много концов не сходилось с концами, слишком много мостов было переброшено через неведомые реки. Честно говоря, уверенность Ларри меня удивила.

— Ну нет, этого никто не проглотит! — сказал я. — Предательство теперь не в моде. За каким чертом людям сейчас перебегать в чужой лагерь, когда они могут отстаивать свои взгляды в своей стране?.. Ларри, вы там, у себя в ФБР, помешались на русских шпионах, предательстве и прочем.

— Вы не знаете всего, что знаем мы, — сказал он. — В деле Грира все типично: неожиданность исчезновений, сложность летных маршрутов, таинственность, маленькие суда. Русские любят такие многоплановые комбинации. Держу пари, это они все подготовили заранее для трех беглецов. Доказательств у меня пока нет, но две маленькие подробности я выяснил. «Каза Алерге» из Рио дважды доставляла провизию советским траулерам-краболовам. А в Каире из надежного источника я узнал, что Киссича в гостинице посетил русский агент. Я понимаю, это мелочи, и тем не менее…

Помолчав немного, он продолжал:

— Вспомните другие подробности. Два телефонных звонка к миссис Грир с сообщениями от ее мужа. Оба раза — мужские голоса. Типично русские штучки… Грир удирает через ограду с поля для гольфа. Вы бы так поступили? Нет, черт возьми! И Грир тоже. Если бы он решил сам, он бы упаковал свой чемодан, отправился куда-нибудь в Рим или Париж по делам и затерялся бы там. А что сообщила «Правда» или московское радио об исчезновении Грира? Все газеты мира кричат об этом деле, и только Москва молчит.

— Вы не правы, Ларри, — возразил я. — ТАСС опубликовал первые сообщения.

— Знаю, но, наверное, по ошибке. И с тех пор ни единого слова о пропавшем американском империалисте или о скандале в среде миллионеров.

Я покачал головой. Версия его была слишком хлипкой.

— Послушайте, Ларри, — сказал я, — если они хотели отправиться в Россию, зачем столько сложностей? Все эти путаные маршруты, маленькие суда и прочая чушь? Почему они просто не вылетели в Москву прямым рейсом?

— Наверное, русские их испытывали и в то же время отрезали им путь к отступлению, — ответил он. — Попробуйте встать на их место. Три такие важные птицы готовы хоть сегодня перейти к коммунистам, но что они запоют потом? Если они прилетят прямым рейсом на обыкновенном пассажирском самолете, а через некоторое время передумают, они могут так же просто улететь и сказать, что были в Москве по делам или с научными целями и тому подобное. Зато после того, как русским удалось вовлечь Грира, Любина и Киссича в эту подозрительную комбинацию, которая завершилась тем, что все они плывут в Россию на советском корабле, эти трое окончательно скомпрометированы. Птичкам уже не вырваться.

— Все равно, вы меня не убедили, — сказал я.

И Киссич, и Любин, и Грир, подумал я, давно знают русских. Знают их обычаи, знают людей. Киссич и Любин — в академических кругах, Грир — в политических. Версия Ларри была особенно неосновательна в отношении Грира. Стив был опытным человеком, досконально изучившим изнанку международной политики. И все же сообщение о том, что эти трое уплыли на трех суденышках в неизвестном направлении, было трудно переварить. Да к тому же я знал о деле слишком мало, а Ларри не только расследовал его, но и был своего рода специалистом.

— Видите ли, Джин, — продолжал Ларри, — я убежден, Дескович обманывает президента. Как это началось, я не знаю. Наверное, когда Пит услышал об исчезновении Грира и занялся этим делом, он сразу понял, что оно дурно пахнет, и решил завязать нам глаза и заткнуть уши, чтобы ни один агент не узнал ничего лишнего. Возможно, вначале он сообщал президенту об этом. Затем, когда начали поступать новые сведения и становилось ясно, что это государственная измена, он мог рассказать президенту о своих подозрениях. Наверное, президент взбеленился, отказываясь верить в предательство своего друга. Возможно, Дескович обращался к нему не раз со все новыми доказательствами. Но президент ничего не хотел слышать. Такой тип, как Дескович, вряд ли мог долго выдержать. После двух-трех попыток, получив две-три головомойки, он скорее всего предпочел сообщать президенту лишь то, что, по его мнению, Роудбушу хотелось знать. Видимо, так все было… Однако не исключена возможность, что Дескович утаивал от президента факты с самого начала, считая, что тот не осмелится сказать народу правду в разгар предвыборной кампании…

Обо всем этом я могу лишь догадываться. Но я уверен, что сейчас президент не знает и половины того, что известно мне. Как я уже сказал, пари держу, он не знает о Киссиче… А если так, Дескович в подходящее время, может быть, в эту субботу или воскресенье якобы проговорится перед репортерами. Знаете, у ФБР свои средства. Или он может кое-что сообщить людям Уолкотта. В любом случае Роудбуш не пройдет в Белый дом.

— Вы действительно уверены, что Грир не вернется?

Этот главный вопрос стоял у меня, как кость в горле.

— Да, уверен, — ответил он. — Я думаю, все эти трое скоро воспользуются трибуной Москвы для изложения своих идей. Может быть, состоится большая шумная пресс-конференция, где Грир, Киссич и Любин будут уверять, что Соединенные Штаты — единственная непреодолимая преграда на пути к всеобщему миру.

— Вы опять говорите о них, как о перебежчиках, — заметил я. — В это я ни за что не поверю. Любин и Киссич — еще может быть, но Стив — никогда!

— Бывают перебежчики открытые, но бывают и замаскированные, — сказал он. — Они могут сказать, что уехали в Москву в знак протеста и останутся в Советском Союзе, пока мы не одумаемся. Но все это лишь предположения… Единственное, в чем я уверен, так это в том, что наша троица в эту минуту ведет с русскими очень серьезную и опасную игру.

Я задумался, тупо глядя на кучу журналов и документов, сваленных на тумбу. Теория Сторма была фантастической, и все же… Много ли я знаю? Если бы вчера кто-нибудь мне сказал, что шеф ЦРУ Артур Ингрем ведет слежку за Белым домом через Баттер Найгаард, я бы назвал такого человека психопатом. А сейчас передо мной сидел заведомо искренний Ларри Сторм и утверждал, будто директор ФБР скрывает от президента, что его лучший друг изменник. Несмотря на свою предполагаемую политическую интуицию, я был сбит с толку и сам это понимал.

— Значит, вы хотите, чтобы я рассказал президенту всю эту историю?

— Да, — ответил Сторм. — И я хочу, чтобы меня оградили от неприятностей.

— Об этом не беспокойтесь. Я дал вам слово… Но ваша теория, Ларри, ошибочна с начала до конца. С другой стороны, пусть сам президент скажет вам это. Постараюсь поговорить с ним сегодня же утром.

Мы оба посмотрели на часы. Было двадцать пять минут четвертого.

— Вы сможете быть у себя дома около десяти? — спросил я.

— Да. Сначала мне надо побывать в Бюро, но потом я вернусь и буду ждать. С десяти я у себя.

Я проводил его до двери. Чувство разочарования и сомнения угнетали меня. Чудовищность того, что он мне рассказал, словно удваивалась от воя ветра за ночными окнами, и вся эта ночь казалась мне нереальной.

— Нет, вы не правы, Ларри, — сказал я. — Если это так, Роудбушу не быть президентом.

— Не обязательно, — возразил он. — По крайней мере он сможет сам все рассказать народу, и это, наверное, вызовет к нему сочувствие. В любом случае будет лучше, если страна узнает правду от него, а не от мистера Калпа или из Москвы.

— Какого черта! — выругался я. — Так и так ему крышка. Либо он сам повесится, либо его повесят. Конечно, если вы правы.

— Думаю, что я прав, — сказал он. — И, как это ни печально, нужно, чтобы президент это знал.

Мы пожелали друг другу доброй ночи, и я закрыл за ним дверь.

С президентом я увиделся только в четверть десятого утра. Несмотря на то, что я старался говорить как можно короче, мой рассказ занял не менее получаса. Он слушал, не прерывая, серьезный и встревоженный.

— Джин, — сказал он, когда я закончил, — все это невероятно. Откуда у вас подобные измышления?

— Я уже предупредил вас, господин президент, мой источник, опасаясь последствий, не хочет, чтобы упоминалось его имя. Он поставил мне условие не открывать его.

— Но это же просто фантастика! — воскликнул Роудбуш. — Я непременно должен знать ее автора. Подумайте, какие это может иметь последствия для всей страны, для нашей партии, для меня лично!

— Я дал слово, сэр.

— Но я хотел бы сам расспросить этого человека.

— Он сказал, что я могу назвать его имя только в том случае, если вы обещаете не выдавать его никому.

— Разумеется, — сказал президент. — Обещаю. Никому и ни при каких условиях.

— В таком случае его имя Ларри Сторм. Он один из специальных агентов ФБР и занимается делом Грира с самого начала.

— Сторм, — повторил он. — Да, я слышал о нем хорошие отзывы. Где он сейчас?

— Наверное, ждет у себя на квартире или скоро вернется из города. Я должен позвонить ему после разговора с вами.

— Немедленно пригласите его ко мне, — приказал он. — Пусть его проведут с заднего хода.

— Слушаюсь, сэр.

Он щелкнул тумблером интерфона.

— Грейс, через несколько минут здесь будет Ларри Сторм из ФБР. Пошлите человека, чтобы встретил его у заднего хода и сразу привел ко мне.

Уже у двери президент поблагодарил меня. Он был взволнован, рассеян и даже не пошутил на прощание.

Ларри ждал моего звонка. Когда я сказал, что президент дал слово и просит его срочно прибыть, он ответил, что немедленно выезжает в Белый дом.

С тех пор он как сквозь землю провалился — ни слуху ни духу. Я думал, он позвонит мне через час или два, но он молчал — ни звонка, ни записки, никакого объяснения. С полудня я начал сам названивать ему на квартиру и звонил в течение всего дня, но никто ни разу не отозвался. Перед тем как уходить из пресс-центра, я попросил телефонистку проверить его телефон. Она сказала, что аппарат в порядке. Просто никто не отвечает.

После тяжелого объяснения с Баттер Найгаард у Джилл была сумасшедшая суббота. На время она перевезла свои вещи на квартиру двух других секретарш Белого дома. Затем уже вечером она пришла ко мне поужинать. Мы разобрали мисс Найгаард по косточкам, однако старались при этом даже не упоминать Белый дом. Упреки президента все еще звучали в наших ушах.

Несколько раз я просил извинения и снова пытался дозвониться до Ларри, вплоть до полуночи.

Подобно Дэйву Полику, Ларри Сторм просто-напросто исчез. По моим подсчетам теперь выходило, что пропало без вести уже пять человек.

16

Он прошелся по палубе, вглядываясь в линию горизонта на востоке. Брызги взлетали над поручнями при каждом ударе волны. Западный ветер порывами дул в корму. «Педро Альфонсо» делал сейчас больше восемнадцати узлов, скорость, с которой грузовоз шел весь долгий путь от Рио-де-Жанейро.

Море было бурным для этих широт и для этого времени года. В Южной Атлантике октябрь — второй весенний месяц, однако яростные шквалы хлестали еще по-зимнему. Солнце взошло два часа назад, но лишь бледный свет сочился над свинцовыми волнами.

Он открыл дверь, вышел в коридор и вскарабкался по крутой лестнице на огороженный мостик. Капитан кивнул ему, затем указал вперед сквозь толстое штормовое стекло.

Билл Хьюз, взглянув туда, увидел неясно маячившее пятно на фоне грязно-серого неба.

— Вот он, — сказал капитан по-португальски. — Шесть дней. Если бы двигатель не барахлил, мы добрались бы за пять, как я обещал.

— Поганый денек, — отозвался Билл Хьюз тоже по-португальски.

— Через час бросим якорь на рейде, — сказал капитан.

Его морщинистое лицо заросло щетиной. На нем была вязаная шапочка и тяжелый плащ. Несмотря на стеклянное ограждение, на мостике было сыро и зябко.

Хьюз взял со штурманского столика бинокль и настроил по своим глазам, поглядывая вперед. Это был коренастый брюнет, с зелеными глазами и расплющенным, дважды переломанным носом, с багровыми рыхлыми щеками — видно сразу, что он не дурак выпить и закусить. На нем был желтый клеенчатый шторм-костюм с капюшоном, откинутым на плечи. А под костюмом свитер-водолазка, брюки хаки, фланелевая рубашка и, наконец, теплое нижнее белье.

— Уже видно вулкан, — сказал Хьюз и засмеялся, опуская бинокль. По мнению капитана, этот Хьюз смеялся слишком часто, порой без всякой причины.

— Когда станем на якорь, будет не до шуток, — сказал капитан. — В такую погоду ни один островитянин не выйдет в море на маленькой лодке.

— Тогда я возьму одну из ваших шлюпок, чтобы добраться до берега, — отозвался Хьюз.

— Вы поплывете один. У этого острова каждый год тонут люди.

В голосе капитана звучало неодобрение. Этот янки псих, подумал он. Кто еще выложит 28000 американских долларов аванса за прогулку туда и обратно до одного из островов Тристан-да-Кунья, более чем в двух тысячах миль от Рио? И кто еще рискнет плыть сквозь такой прибой к предательским скалам Тристана?

В течение следующего часа, по мере того, как «Педро Альфонсо», зарываясь в волны, продвигался на юго-восток, остров постепенно вырисовывался. Сначала появился вулкан, Хьюз знал, что высота его 6700 футов. Срезанная вершина его торчала над крутыми черными склонами, вокруг которых сейчас клубились тучи, — казалось, вся гора шевелится. Затем на склонах стали заметны пятна зелени, скудная весенняя растительность. Еще через некоторое время Хьюз разглядел маленькое плато, где ветер волнами пробегал по луговой траве. Этот плоский пятачок был крохотным, на нем не уместился бы даже маленький аэродром. И наконец можно было разглядеть поселок Эдинбург — семь десятков каменных домишек под соломенными крышами на самом изолированном и отдаленном острове из всех британских островов.

Пока грузовоз боролся с волнами, Хьюз раздумывал. Здесь ли нужный ему человек? Если здесь, что он ему скажет, как объяснит свое появление? И почему молчит радио острова, единственная нить, связывающая его с миром, если не считать редких почтовых кораблей из Кейптауна?

Капитан «Педро Альфонсо» застопорил машину в полумиле от миниатюрной гавани Тристан-да-Кунья, где у причала покачивалось на волнах с полдюжины рыбачьих суденышек. Якорь «Педро Альфонсо» плюхнулся в воду и ушел в глубину.

Хьюз сошел на палубу и надвинул клеенчатый капюшон, защищаясь от ветра. Воздух был холодный, влажный, солоноватый. Хьюз рассмотрел гавань в бинокль. Прибой вздымал у мола фонтаны брызг. В гавани метались на якорях открытые шлюпки и два моторных баркаса. В зловещей полосе, отделявшей «Педро Альфонсо» от острова, волны достигали четырех-пяти футов, и на гребнях их пенились барашки.

Толпа человек в двести собралась недалеко от причала. Здесь было много детей. Хьюз различал на головах женщин белые «каппи», платки, повязанные по кейптаунской моде. На мужчинах и подростках были свитера или куртки и остроконечные войлочные шапки. Все смотрели на корабль.

Высокий мужчина в штормовке выступил из толпы и поднес ко рту мегафон, видимо с батарейным усилителем: Хьюз разглядел в руке мужчины небольшую черную коробку с идущим от нее проводом.

Рядом с Хьюзом появился капитан «Педро Альфонсо» с таким же электромегафоном. Хьюз поблагодарил его и стал ждать.

— Кто вы? — вопрос, заданный по-английски, прогремел над волнами, перекрывая свист ветра.

— «Педро Альфонсо» из Рио, — ответил Хьюз.

Фраза прозвучала оглушительно, словно великан завладел его голосом и швырял на остров слова, как грохочущие глыбы.

Какое-то время слышен был только посвист ветра, затем с острова спросили:

— Вы пришли с грузом?

Акцент у него явно американский, подумал Хьюз.

— Нет, — ответил он. — Нам надо высадить одного пассажира.

— Это невозможно. — Каждый слог звучал раздельно и четко. — Маленькую лодку разобьет о скалы. Слишком сильный прибой.

— Мы все же рискнем, — беспечно отозвался Хьюз. — У нас несчастный случай.

— Здесь нет врача. — Фраза прозвучала как предостережение.

— Врач не понадобится, — сказал Хьюз. — Наш пассажир хочет только почувствовать под собой твердую землю.

— Он может разбиться о скалы, — прогремел голос с берега. Да, акцент американский, подумал Хьюз, наверное, этот тип с восточного побережья. — Предупреждаем! Мы не станем рисковать чьей-либо жизнью, спасая вас.

— Я все равно рискну, — ответил Хьюз.

— Вы идиот.

— Всегда таким был, приятель. Но я малость подожду. Может, ветер поуляжется.

Хьюз вкратце пересказал капитану по-португальски разговор.

— К вечеру ветер переменится на восточный, — сказал капитан, указывая на клочок голубого неба среди туч. — Если подождете до завтра, море, наверное, будет как зеркало.

Хьюз покачал головой.

— Мое дело не ждет, капитан.

Следующие четверть часа он провел в своей каюте, собирая необходимые ему вещи, рассовывая их по карманам. Зубную щетку и пасту он уложил в задний карман шторм-костюма и застегнул его. Паспорт завернул в целлофан и сунул в нагрудный карман рубашки. Трубку, табак и бритву, тщательно завернув, привязал к поясу. Специальный клеенчатый карман был предназначен для бумажника. Когда Хьюз упаковался, он почувствовал себя, как нафаршированный гусь. Тем не менее он был доволен своей предусмотрительностью. Тогда, после разговора с капитаном «Педро Альфонсо», он потратил целых полдня, готовясь к разным неожиданностям, которые могли его подстерегать на суровых берегах Тристана-да-Кунья.

Когда Хьюз вылез на палубу, капитан и двое матросов стояли возле одной из четырех шлюпок. Брезент был снят, и матросы готовились спустить шлюпку на воду.

— Вы сошли с ума, — сказал капитан. — Подождите хотя бы до вечера, будет гораздо тише.

— Нет, сейчас самое время. Вы забываете, я счастливчик.

— А что будет с моей шлюпкой? — спросил капитан. — Если она погибнет, это обойдется вам еще в тысячу долларов.

— Ладно, присылайте счет, грабитель, — весело сказал Хьюз. Он покосился на капитана и, чтобы тот все понял, заговорил медленнее: — Вы ждете меня здесь. Сутки, а то и двое. Таков был уговор. Ведь мы обо всем условились раньше, не так ли?

Капитан сдвинул свою вязаную шапочку на макушку и показал большим пальцем через плечо на шлюпку.

— Отваливайте, я буду ждать.

Хьюз перебрался через планшир в шлюпку, сел на среднюю скамью и схватил одно из весел. Шлюпка пошла вниз под скрип талей. Едва она опустилась на гребень волны, Хьюз быстро отцепил крюки на носу и корме. Шлюпку ударило о борт, и его тут же сбило с ног. Капитан, перегнувшись через поручни, дико ругался по-португальски, размахивая обеими руками. Хьюз вскочил, изо всех сил оттолкнулся веслом от борта, вставил весла в уключины и начал грести к берегу.

Уже через минуту он пожалел, что покинул борт «Педро Альфонсо». Вода заливала шлюпку, волны подбрасывали ее вверх, и, хотя с каждым могучим гребком он продвигался вперед на несколько футов, ветер за то же время сносил ее почти на такое же расстояние в сторону. Хьюзу в одиночку приходилось управляться со шлюпкой, рассчитанной на четырех гребцов. Когда он оглянулся на остров, чтобы выправить курс, и взял правее, его левое весло начало все чаще выскакивать из воды. Вся команда «Педро Альфонсо» выстроилась у поручней и следила за этим поединком.

За четверть часа Хьюз прошел меньше половины расстояния до узкого входа в гавань. Одна большая волна ударила в правый борт неуклюжей лодки и подбросила ее, как поплавок. Вода, заливавшая шлюпку, пенилась вокруг кожаных сапог Хьюза. Спину ломило, руки еле двигались. Хьюз обливался потом под своей тяжелой одеждой, а ледяной ветер хлестал по обнаженному лицу, как мокрыми тряпками. Однако Хьюз считал, что ему все же повезло. Попытайся он высадиться вчера или позавчера, он сразу же отправился бы на дно. Западный ветер свирепствовал уже три дня и только сегодня утром немного спал. Он дул со скоростью около десяти миль в час, иногда переходя в шквалы в полтора раза сильнее. Все еще грозное, море сегодня тоже поуспокоилось. Шлюпка рывками поднималась на гребни и соскальзывала в провалы между волнами. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Прошло не менее получаса, прежде чем он оказался под защитой выступа лавы, который, словно мол, полукругом прикрывал гавань с одной стороны. Второй мол был искусственный, сложенный из обломков лавы. Хьюз проскочил в узкий проход между ними и расслабился, считая, что здесь, в более спокойных водах гавани, ему больше ничто не грозит. В это мгновение высокий мужчина на берегу рявкнул в мегафон:

— Возьми вправо, скорей!

Но было уже поздно. Деревянное днище с размаху ударилось о вулканический риф, а следующая волна развернула шлюпку бортом к скалистому берегу. Хьюз потерял весло, корма врезалась в подводный камень, и лодка раскололась посередине. Хьюз очутился в воде футах в пятнадцати от берега. Следующая волна подтащила его ближе к берегу, словно тюк мокрого белья. Он ударился плечом о камень, и волны начали перекатывать его с боку на бок. Ему удалось встать на четвереньки, и он вцепился в камни, чтобы отбегавшая волна не утащила его в море.

Высокий человек в штормовке, отбросив свой электромегафон, бежал к воде. Хьюз почувствовал, как его схватили за руки и вытаскивают на усыпанный галькой берег.

Через мгновение он с трудом встал на ноги. Остатки шлюпки и два весла бились о мол среди пены и брызг. Пригодятся для постройки домов на Тристане, подумал Хьюз. Наверное, здесь все деревянное сделано из таких обломков. Он откинул клеенчатый капюшон и пощупал лоб. У правого виска была царапина, кровь сочилась возле глаза.

— Вам сейчас окажут первую помощь, — сказал незнакомец.

Раскаты португальских проклятий гремели над морем с борта «Педро Альфонсо». Хьюз прислушался, затем пожал плечами.

— Бандит, — сказал он. — Уже требует денег за свою шлюпку. А обо мне ни слова.

— Как вы себя чувствуете? — спросил незнакомец.

У него было немного загорелое удлиненное лицо. Горожанин, подумал Хьюз. На незнакомце была новая брезентовая шляпа и полурасстегнутая штормовка с вязаными манжетами и воротником.

Хьюз ухмыльнулся, ощупал руки и ноги, сделал несколько осторожных шагов.

— Все на месте. Вроде ничего не потерял.

— Вы знаете, какого дурака сваляли? Могли разбиться насмерть.

Хьюз машинально попытался определить по акценту, из какого он штата. Делавар или Мэриленд? Да, там смягчают окончания слов именно так, но сегодня поди узнай: вся Америка на колесах!

— Мне обычно везет, — сказал Хьюз, тяжело отдуваясь. — Я верю в удачу.

Незнакомец подобрал мегафон и повел Хьюза прочь от берега, осторожно ступая по скользким камням, из которых была выложена тропинка вверх. Величественная гора стояла совсем близко, клубящийся туман смягчал ее суровые очертания. На узком плато Хьюз увидел быка, запряженного в деревянную повозку с камнями. Животное низко наклоняло рога, идущий рядом возчик в грубой шерстяной шляпе и толстом свитере тоже наклонялся вперед навстречу ветру.

Жители острова собрались на поляне в нескольких сотнях ярдов от пристани. Все смотрели на чужака.

— Островной комитет в полном сборе, торжественная встреча, — сказал высокий человек, когда они вышли на дорогу, и протянул Хьюзу носовой платок. Хьюз прижал его к царапине на лбу.

— Я вас, кажется, где-то видел, а? — спросил Хьюз.

— Может, да, а может, нет, — ответил высокий. — Знаю только, что я вас никогда не видел. — Он протянул руку. — Зовите меня Джо.

— Ладно, — согласился Хьюз. — А как полное имя?

— Я сказал: можете называть меня Джо.

Это было сказано достаточно твердо, и Хьюз почувствовал, что расспрашивать дальше бесполезно. Многообещающее начало, подумал он.

Хьюз снова поглядел на него, все пытаясь вспомнить, где видел это лицо. Самое обыкновенное, без особых примет или запоминающихся черт, оно казалось ему смутно знакомым. Где же он его видел? В Штатах? Бразилии? В Европе?

— А как вас зовут? — спросил Джо.

— Билл Хьюз. Билл настоящее имя, Хьюз — тоже.

— По какому делу вы прибыли?

— По государственному.

— А из какого государства?

— Вы еще не догадались, несмотря на мое произношение? Соединенные Штаты, конечно.

— А, — сказал Джо. Он указал на судно, пляшущее среди пенных барашков. — А «Педро Альфонсо»? Долго он здесь простоит?

Хьюз кивнул.

— Пока я не вернусь на борт. Я его нанял. Пришлось отвалить порядочный кусок.

— Ему здесь нельзя оставаться, — сказал Джо. — Он должен отплыть немедленно.

Он поднес мегафон ко рту и щелкнул включателем.

— Ничего не выйдет, разве что вы знаете португальский, — Хьюз снова ухмыльнулся. — На борту «Педро Альфонсо» никто не понимает по-английски.

Джо опустил мегафон.

— Тогда скажите им сами. Скажите, что остаетесь на острове, а судно может возвращаться в Рио или еще куда, — не знаю, из какого оно порта.

Хьюз не взял мегафона.

— Прошу прощения. Я дал им свои инструкции. Они останутся здесь, пока я не вернусь на борт… А почему им нельзя стоять на якоре?

На это Джо не захотел ответить.

— Вы не можете покинуть остров. Ни один местный житель не станет рисковать своей шкурой, чтобы доставить вас на судно.

— Скоро погода улучшится, — добродушно заметил Хьюз. — Я верю в удачу.

— Я тоже верю в удачу, — сказал Джо. — И по счастливой случайности Норман Грин, мэр — или, как его здесь называют, старейшина острова — неплохо знает португальский.

Внезапный порыв ветра ударил по ним, клеенчатый шторм-костюм Хьюза вздулся и затрещал.

— Пойдемте, — сказал Джо.

Он повел своего незваного гостя к группе островитян. Они смотрели на них молча, с любопытством, загорелые лица были уже мокрыми от сырого ветра. Хьюз тоже поглядывал на них с интересом. Он знал, что многие из них покинули остров во время извержения вулкана в 1961 году и вернулись два года спустя. Это были суровые, работящие и гостеприимные люди.

— Мистер Уильям Хьюз из Соединенных Штатов, — представил его Джо толпе. — Он погостит у нас некоторое время.

Хьюз помахал рукой.

— Приветствую вас всех!

Кое-кто нерешительно ответил ему, маленькие девочки захихикали. Вперед выступил небольшой щуплый человек. Черная с сединой борода обрамляла его лицо. Одного переднего зуба не хватало. На нем был грубый синий свитер и суконная фуражка с коротким козырьком.

Джо представил его Хьюзу:

— Норман Грин, старейшина острова.

Хьюз уже знал об этом человеке. Грин был прямым потомком одной из первых семей, поселившихся на острове полтораста лет назад. Он говорил на старом, архаическом английском языке и гордился этим. Он был главным лицом на острове, и ему подчинялись все двести пятьдесят жителей Тристана.

Когда они обменялись любезностями, Джо сказал, понижая голос:

— Норман, наш новый друг отказывается дать приказ «Педро Альфонсо» сняться с якоря. — Он протянул мегафон старейшине. — Скажите им вы по-португальски, что мистер Хьюз задерживается здесь на неопределенное время и поэтому они должны вернуться в Рио.

— Пойдемте, Хьюз. — Джо схватил упирающегося гостя за руку и потащил за собой через поляну, на которой ветер пригибал зеленую траву. — Идемте ко мне.

Было слышно, как Грин, запинаясь, отрывисто выкрикивает через мегафон в сторону моря португальские фразы.

Они шли молча. Ветер хлестал в лицо Хьюзу. В небе на востоке всплывало тусклое желтое пятно: солнце тщетно пыталось пробиться сквозь холодный туман.

— Где Стивен Грир? — спросил Хьюз.

Джо даже не замедлил шага. Он только взглянул на Хьюза без всякого удивления и сказал:

— Здесь задаю вопросы я, а не вы… Но об этом позднее. Когда вы обсохнете.

— Вы хотите сказать, что я в плену? — Хьюз опять ухмыльнулся.

— Похоже, вам это нравится.

— Я повидал всякое. Бывает, единственное, что можно сделать, это сидеть, ждать и не огорчаться.

— Так вот, — сказал Джо, — вы останетесь на этом острове до тех пор, пока я не разрешу вам его покинуть. Разве что вы захотите это сделать вплавь.

Каменный домик Джо угнездился в небольшой лощине. Вдоль одной его стены поднималась сложенная из камней труба. Чуть поодаль стоял приземистый каменный хлев. Перед дверью дома они обернулись, чтобы еще раз взглянуть на берег. Крестьяне по-прежнему стояли тесной кучкой. С «Педро Альфонсо» доносилась затейливая португальская брань.

Хьюз рассмеялся.

— Не думаю, что он послушается. Этот пират требует денег за свою шлюпку.

Внутри дома все было сделано из плавника и обломков давно погибших кораблей. Стены обшиты досками. Выкрашенные в зеленый цвет балки поддерживали деревянный потолок. Мебель была простая — два деревянных стула, грубо сколоченный стол на скрещенных, как у козел, ножках, и две кровати. Камин не горел. Дерево на Тристане считалось драгоценностью. Комната отапливалась керосиновой плитой, которая чадила. В общем, дом уютный, подумал Хьюз, но, наверное, в нем всегда холодно.

Джо порылся в металлической коробке, нашел пластырь и заклеил царапину на лбу Хьюза. Затем показал на угол, отгороженный одеялом.

— Там ванная. Чистое полотенце на стене. Я согрею воды, а пока вам лучше переодеться.

Джо поставил на плиту два ведра. Затем положил на стул сухую одежду и теплые шерстяные носки.

— Наденьте это, — сказал он. — Обычно мы обходимся одним ведром, но вы как гость получите два.

В дверь постучали, и вошел Норман Грин.

— «Педро Альфонсо» снялся с якоря и направился на северо-запад, — сказал он. — Мы его больше не увидим.

— Как вам это удалось, Норман? — спросил Джо.

— Я сказал, пусть лучше отплывают поскорее, — ответил Грин. Он снял свой вязаный колпак и теребил его в руках. — Я сказал, пассажир ранен и будет здесь долго лечиться.

— И больше ничего?

— Хм, почти. Еще про шлюпку и про шторм… Я сказал, мистер Хьюз не будет платить за шлюпку, потому дерево гнилое. Потом сказал, наше радио обещает к ночи северный ветер в шестьдесят узлов, а то и больше. — Он кивнул в сторону моря. — Эти бразильские шкиперы не любят северный ветер, особенно в наших широтах.

— Вы просто гений, Норман! — воскликнул Джо. — Совестно вас просить, но мне нужна еще одна услуга. Не могли бы вы или кто-нибудь из ваших кузенов приютить у себя одного человека? Мне придется выставить Делани, чтобы освободить место для мистера Хьюза. Нашему гостю будет лучше под одной крышей со мной.

Грин кивнул.

— Пришлите Делани ко мне, у нас найдется койка.

Хьюз, переодевшись, вышел из-за одеяла сразу после ухода бородатого старейшины.

— Услужливый лгунишка, — сказал он.

— Просто помощник.

— Итак, вы прогнали «Педро», мой плавучий дом на чужбине. — Широкая улыбка раздвинула пухлые щеки Хьюза. — Теперь я и в самом деле пленник.

— Вы всегда так ухмыляетесь?

— Всегда. — Хьюз набил табаком свою короткую трубку, прикурил от спички и жадно затянулся. — Пронес под сердцем на голом пузе, — объяснил он, отвечая на вопросительный взгляд Джо. — Спасибо за одежонку… господин надзиратель.

— Сейчас приготовлю чего-нибудь выпить, — сказал Джо. — На Тристане это означает чай.

Заварив чай, он протянул Хьюзу выщербленную чашку без блюдца.

— А теперь начнем, — сказал он, и на его длинном лице не было ни тени улыбки. — На кого вы работаете?

— Я уже говорил, на правительство США. — У Хьюза вокруг глаз были мелкие морщинки, словно он всегда над чем-то посмеивался про себя. — Мой босс важная шишка. Впрочем, в Вашингтоне хватает шишек, не люблю этот город.

— Перестаньте вилять, здесь не место для этого, — сказал Джо. — Вы сейчас в полутора тысячах миль от Святой Елены и в двух тысячах миль от ближайшего материка…

— На острове, где не может приземлиться самолет и ни одно судно не может подойти к берегу ближе чем на полмили, — подхватил Хьюз. Он помахал трубкой. — Я все это знаю… Затерянный в Южной Атлантике, вдали от автомобильных пробок, телевидения, толчеи и психоза городов… Поистине идеальное местечко!

— Бросьте эту игру. Мы зря теряем время.

— Все на свете игра, — сказал Хьюз. — И, видит бог, я провел половину жизни, играя в разные игры, главным образом разгадывая ребусы… Вот вы, например, мой надзиратель и, очевидно, телохранитель Стивена Грира. Я угадал?

— Ничего не выйдет, Хьюз, — Джо явно забавляли его уловки, хотя он и не показывал вида. — Я уже сказал: здесь вопросы задаю только я.

— Хм, — Хьюз отхлебнул чаю. — Похоже, что так… Кстати, называйте меня Билл. Мы ведь не на официальном приеме.

— Вы сказали, Билл Хьюз — ваше настоящее имя. Это правда?

— Святая правда. Жаль, нет визитной карточки. Никогда их не ношу с собой. Все, что мне нужно, это трубка и деньги, деньги налогоплательщиков. Самые лучшие… О, я и не пытался бы представиться вам под псевдонимом. Мой паспорт в кармане рубашки, сухонький, в целлофане… К тому же, я полагаю, у вас есть масса способов связаться с большим миром, самых удивительных способов, вроде почтовых голубей, бутылок, брошенных в море, и прочего, не говоря уже о чертовски хорошем радиопередатчике, который, кстати, почти ничего не передает. Сегодня утром мы четыре раза вызывали Тристан с «Педро Альфонсо». Никакого ответа.

— Я хочу точно знать, с кем имею дело. — Джо поставил свою чашку на пол и наклонился к Хьюзу, положив руки на колени. — По-моему, вы работаете на ЦРУ. Так?

— Не имею права отвечать на подобные вопросы. Да и какой в этом смысл? Игра есть игра, и надо соблюдать правила. Скажем, я лично и по работе знаком с Артуром Ингремом, если вы о нем что-нибудь слышали. Такой ответ вас удовлетворяет?

— Нет, — ответил Джо. — Он может означать, что вы работаете на кого угодно, — на ФБР, госдепартамент, даже на казначейство.

— Боже упаси, только не казначейство! — воскликнул Хьюз с деланным ужасом. — Такой огромный и мрачный домина! И всегда в дефиците. До сих пор не пойму, как они со всеми их гарвардскими умниками еще не довели страну до банкротства. Сам я из Пенсильванского университета. — Он затянулся и отхлебнул чаю, не переставая ухмыляться. — Ладно, надзиратель, выкладывайте ваши правила игры. Что до меня, то я хочу отыскать здесь мистера Грира, а может быть, и некоего математика по имени фил Любин, узнать у них, какого черта они здесь делают, и быстренько отправить радиограмму своему боссу.

Джо покачал головой.

— Здесь никто не отправляет радиограмм без моего разрешения. А вам я запрещаю даже приближаться к радиостанции.

Где же я видел его лицо? — напряженно думал Хьюз.

— А не слишком ли вы задаетесь? — спросил он вслух. — Как-никак это британская территория, и радиостанция Тристана работает согласно законам старой бедной империи.

— Итак, это первое правило игры.

— Но, господи, они же подумают, что я утонул или купил себе на их деньги ферму! Из-за вас я могу потерять работу.

— Значит, не всегда вам везет, Хьюз, — сказал Джо. — Наверное, началась полоса невезения.

— Ну уж нет, приятель. Я всегда выворачивался. — Он снова прикурил и запыхтел трубкой, как паровоз, набирающий пары. — Вспомните мою высадку на Тристан! Впечатляющее зрелище, не правда ли?.. Кроме того, Джо, я вам вовсе не враг. Либо я ничего не понимаю в акцентах, либо вы чертовски способный лингвист, но мне кажется, что обоим нам близки и дороги старые добрые США, звезды и полосы, родная сторона, сандвичи с сосисками и наши матери — честь им и слава! По-моему, вы разумный человек. Так почему бы нам не договориться. Вы делаете свое дело, в чем бы оно ни заключалось, а я свое. И пока мы подписываем договор, называйте меня Билл. По рукам?

— Хорошо, я буду называть вас Билл. Подлейте себе горячего чая и не стрекочите, как швейная машина. — Джо впервые улыбнулся. — Но прежде, чем подписывать какой-нибудь договор, я хочу знать, что вам понадобилось на Тристане-да-Кунья.

— Вы неправильно произносите это название, — усмехнулся Хьюз. — Как большинство американцев Все мы провинциалы. Правда, сам я говорю на четырех языках. Разумеется, не в совершенстве, но достаточно хорошо, чтобы объясниться с мадам в любом заведении… Итак, что я здесь делаю? Я вам скажу… — Хьюз передернул плечами. — Ну и холодина, господи! Пожалуй, лучше мне сначала принять ванну. Не возражаете?

— Как хотите.

Джо вылил в оцинкованное корыто оба ведра горячей воды, от которой валил пар, и сунул Хьюзу кусок мыла.

Хьюз начал плескаться за одеялом в корыте, не переставая болтать:

— Чертовски неудобная штука! Из первого же путешествия на большую землю привезите душ, ладно?.. Так почему я на Тристане? Хорошо. Я ищу известного вашингтонского адвоката по имени Стивен Байфилд Грир. Одну мою кузину зовут Байфилд. Когда-то я был от нее без ума. Красивая женщина, но слишком большая лошадница. Теперь я избегаю лошадниц. Все эти скачки по полям и через изгороди отвлекают их от мыслей о мужчинах. Да и пьют они как лошади. Грог интересует их больше, чем секс. Никогда не встречал лошадницы, которая могла бы забыть о лошадях даже в постели… Ну ладно… Так вот, Стив Грир. Мне поручено поговорить с ним и с его приятелем Филом Любиным из университета Джонса Хопкинса. Похоже, они около года снимали уютную квартирку на Р-стрит в Вашингтоне, а затем вдруг — бац! — и оба испарились. Вы все это, конечно, знаете, Джо. Мое начальство поручило мне одно дельце в Бразилии, затем другое, и, когда Грир улетел в Рио, я пытался его отыскать. Нелегкое было дело, поверьте мне. Наконец узнаю, что он уплыл на траулере «Каза Алегре». А куда, неизвестно. Но вот «Каза Алегре» возвращается в порт, и я наваливаюсь на капитана. Крепкий орешек. Но деньги любит… Слава богу, что еще существует коррупция, иначе мы бы остались без работы! Вам, наверное, тоже приходилось с этим сталкиваться.

— Не пытайтесь таким образом узнать, чем я занимаюсь, — ответил Джо. — Коррупция? Да, приходилось слышать.

— В таком случае вы знаете. Коррупция — это смазка в машине честной коммерции… Господи, какое маленькое корыто!

— А вы встаньте, — посоветовал Джо.

— Блестящая идея! — Хьюз встал, намылился, поплескался и вылез из корыта. Яростно растираясь полотенцем, он продолжал: — Так или иначе шкипер бразилец заговорил, получив тысчонку из карманов налогоплательщиков. Я сам плачу налоги, а потому никогда не трачу лишнего. Капитан сказал мне, что доставил мистера Грира на остров Тристан-да-Кунья… Обратили внимание, как я это произношу? Без акцента… «Каза Алегре» простояла у острова целый день из-за мерзкой погоды, но в конце концов капитан доставил своего пассажира на берег. Узнал я об этом и на другой же день нанял маленькое, но быстрое суденышко «Педро Альфонсо». Оно может делать до восемнадцати узлов. Японское производство. Прекрасные мастера эти японцы. Чертовски ловкие ребята… В общем, машина была прекрасная, чего не скажешь о бразильских механиках. Капитан обещал домчать меня за пять дней, но мы застряли на целый день где-то на полпути. И шесть дней торчали на «Педро Альфонсо», где меня угощали премерзкой стряпней и дурацкими разговорами! И наконец на берегу острова Тристан-да-Кунья меня встречает добрый спаситель в штормовке, поистине радушный хозяин. К моим услугам ванна, чай, сухая одежда, все, что есть в доме. Одно только плохо — этот гостеприимный человек угоняет мое судно.

— Неправда. Оно отослано ради его же безопасности.

— Какая разница? — с шутливой беззаботностью спросил Хьюз. — Выиграешь на карусели, проиграешь на чертовом колесе. Выходит одно и то же. — В свитере, брюках и шерстяных носках он просеменил по комнате и снова набил трубку. — Впрочем, я не удивляюсь. Наверное, этот бандит с радостью отказался от шлюпки, лишь бы поскорее вернуться в Рио. Не порицаю его… А теперь, мой надзиратель, может быть, и вы мне что-нибудь скажете? Какого черта делает здесь анонимный мистер Джо? Ведет хозяйство Грира и Любина? Для чего и по чьим указаниям?

Джо вытянул ноги и внимательно посмотрел на Хьюза.

— Хладнокровный вы парень, Билл. Вы мне даже нравитесь, хотя таких болтунов я еще не встречал. Ладно, можете говорить, я послушаю. Что касается меня, то я получил приказ, выполняю его, и это все.

— Скучная жизнь, — сказал Хьюз, широко улыбаясь. — Что же мне теперь делать?

Джо покачал головой.

— Это уж ваша забота. Скажу одно: вы покинете остров только тогда, когда нас здесь уже не будет. Здесь есть люди, которые прибыли сюда на время. Кое-кого вы можете узнать. — Он помолчал. — Есть два пути. Либо вы дадите мне слово, что будете твердо придерживаться правил, либо я запру вас в этом доме под стражей. Если вы дадите слово, то сможете бродить где хотите, при соблюдении некоторых условий.

— Правила внутри правил? — привычная ухмылка застыла на лице Хьюза. — Знакомая игра. Что же это за условия?

— Первое, — начал Джо, — не говорить на острове ни с кем, кроме меня и старейшины Нормана Грина. Второе, не делать никаких записей. Третье, не подходить к радиостанции. Это дом с антенной. Четвертое, не приближаться к дому, который здесь называют «Мэйбл Кларк». Если вам интересно знать, его назвали так потому, что он выстроен из обломков парусника с таким же названием, который потерпел здесь кораблекрушение лет сто назад. Я покажу вам этот дом… Да, пятое и последнее: не подавать никаких сигналов, если какой-нибудь корабль будет проплывать мимо или приблизится к острову… А так — остров в вашем распоряжении. Конечно, он невелик, и мы будем за вами присматривать.

— Премного благодарен! — Хьюз затянулся и выпустил изо рта серию колечек дыма. — А если я не дам вам слова джентльмена, хотя мы уже забыли, что это означает, мне придется сидеть в этой конуре, без центрального отопления и без всяких удобств?

— Вот именно. Мы дадим вам одежду, журналы и книги. Но вы будете сидеть взаперти и ходить в сортир под охраной.

— И надолго это?

— Не знаю. Может быть, мы отправимся отсюда через несколько дней, а может быть, и задержимся.

— Так дела не делают, это не честно! — возмутился Хьюз. — Я рассказываю вам все, а вы не говорите мне ничего.

— Что поделаешь!

Хьюз докурил трубку, заглянул в нее.

— Я выбираю свободу, — сказал он. — В конечном счете, свобода всегда относительна, не так ли? Если даже ее не ограничивают женщина, босс, предрассудки или какой-нибудь ветхозаветный пророк со своими предписаниями на все случаи жизни, обязательно найдется что-нибудь еще. В данном случае это остров. Хорошо, я согласен на остров. — Он встал и церемонно поклонился. — Я даю вам слово.

Джо кивнул.

— Прекрасно. Правила вы знаете. Но при первой же оплошности, мистер агент, вас запрут в этой лачуге.

Они скрепили договор рукопожатием.

— А теперь, — сказал Джо, — одевайтесь, я покажу вам остров. Если хотите, можете узнать его историю от Нормана Грина.

Они прошли через маленький поселок до берега, а оттуда по травянистому склону к подножию грозной горы с зазубренной вершиной. Одинокий охотник встретился им недалеко от утесов. Он нес двух больших птиц. Джо объяснил, что это знаменитые желтоклювые альбатросы, из них готовят вкуснейшие блюда по-тристански.

Позднее Хьюз долго беседовал о том, о сем с Норманом Грином. Он узнал немало интересного о Тристане-да-Кунья, но не выудил ничего, ни одного намека на то, кто такой «Джо» и другие гости острова. Старейшина — как это понял Хьюз — считал себя их союзником, посвященным в важную тайну. Норман Грин был вежлив, ироничен и словоохотлив, но, когда речь заходила об «этих», как он их называл, он сразу становился почтительным и сдержанным. Что было тому причиной — признательность, преданность или страх, Хьюз не смог определить.

Позднее он спустился к гавани и заметил, что обломки шлюпки уже вытащили на берег подальше от прибоя. Перед самым заходом солнца он вернулся в домик Джо подремать.

Вечером они с Джо поужинали — омар, картошка и консервированный горошек. Джо слушал, Хьюз говорил. Джо преподнес ему один сомнительный комплимент. Он сказал, что Хьюз в монологах не имеет себе равных. Когда ужин был съеден, а тарелки вымыты, Джо снова ушел. У него было дело в «Мэйбл Кларк».

Вернулся он далеко за полночь, и оба вышли на несколько минут постоять перед каменным домиком. Западный ветер, тугой и влажный, все еще не утихал, однако тучи разошлись, очистив в небе черную дорожку, на которой, как мерцающие жемчужины, были рассыпаны звезды. Странно, этот высокий, сдержанный тип, который пока не сказал о себе ни слова, казался Хьюзу надежным другом. Единственно, что их разделяло, — Хьюз это интуитивно понимал, — непонятная, сложная миссия Джо на Тристане.

— Никогда не мог усвоить теорию бесконечности, — сказал Хьюз, глядя на ночное небо. — Если всему этому нет конца, с чего все началось? Бесконечная материя — для моих мозгов это слишком.

Кто-то приближался к ним в темноте. Человек шел размашисто, быстро, но, когда заметил Хьюза, замедлил шаг. Он остановился в нерешительности, переводя взгляд с одного на другого.

— Все в порядке, — успокоил его Джо. — То, что мистер Хьюз услышит, он никому не сможет рассказать.

— Да? — Незнакомец все еще сомневался.

Он стоял, глубоко засунув руки в карманы кожаной куртки.

— Выкладывай, Делани! — нетерпеливо сказал Джо. — В чем дело?

— Кто-то пытается связаться с нами, — сказал Делани. — Вызывают открытым текстом без опознавательного сигнала.

— В это время мы не отвечаем никому, кроме Башни, и только по кодовым позывным.

— Знаю. Это не Башня. Однако станция мощная. Очень. Киловатт у них хватает. Я подумал, что вам следует знать.

— Неприятная история, — сказал Джо. — Кто бы мог быть, по-твоему?

— Понятия не имею, — ответил Делани. — В первый раз такое.

— Ладно, придерживайся правил, и все.

— Понял. Не отвечать никому, кроме Башни и Кейптауна по утрам, как обычно.

— Хорошо. Увидимся утром.

Делани обошел дом и побежал к радиостанции. Джо взглянул на своего гостя.

И только сейчас в темноте что-то на секунду забрезжило в памяти Хьюза. Этот человек… Хьюз вглядывался в его лицо, стараясь вспомнить… Нет, мгновение пронеслось. Но эта реакция памяти ободрила Хьюза. Он знал, что вскоре вспомнит. Если не сегодня ночью, то завтра.

— Значит, вас смущает теория бесконечности? — спросил Джо.

— Смущает — не то слово. Бесконечность нагоняет на меня хандру, а я не люблю хандрить. Все эти астрофизики и математики бахвалятся, будто они понимают, что такое бесконечность. А я вот сомневаюсь.

— И почему?

— Если нет конца, как же может быть начало?

Оба взглянули на полоску неба, где звезды были такими яркими, как не бывает никогда в северных широтах.

— А я вот знаю человека, который думает, что начало еще впереди, — сказал Джо.

— То есть здесь, на земле?

— Да. — Джо пнул кусок вулканической лавы. — Это замечательный человек и в то же время деловой.

Хьюз оторвался от созерцания звезд и посмотрел на Джо.

— Может быть, меня обманывают глаза, — сказал он, — но чтоб мне провалиться, если я не видел сегодня в поселке двух китайцев. Я не ошибся?

Джо только улыбнулся.

— Китайцы на Тристане-да-Кунья, — задумчиво проговорил Хьюз. — Коммунисты? Гоминдановцы?

Джо покачал головой.

— Извините, Билл, я ничего не могу вам сказать.

— Может быть, один из них и есть ваш замечательный и в то же время деловой человек?

Джо опустил руку на плечо Хьюза.

— Вы забываете, кто здесь задает вопросы, — сказал он.

Они постояли еще с минуту. Затем Джо потянулся.

— Пора спать, — сказал он. — Что-то мы припозднились сегодня.

Джо повел своего незваного гостя в дом, а вслед им по-прежнему дул западный ветер, шурша соломой на крыше и пригибая траву на лугах.

Артур Ингрем задумался над чашкой кофе. Он отобедал один в своей личной директорской столовой в здании ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния. Две большие свечи помаргивали в канделябрах позади букета желтых хризантем, стоявшего посредине стола. Льняная скатерть гармонировала с обоями столовой, на которых сейчас играли тени от свечей. Сквозь широкое окно открывался вид на темные холмы Лэнгли, и Ингрем видел за Потомаком огни Мэриленда и зарево над Вашингтоном. Он закурил послеобеденную сигарету «кемел» и потягивал ее, обдумывая последние сообщения. Потом зажег верхний свет, надел очки для чтения и снова пробежал только что дешифрованные телеграммы:

ОТ ДЖОНА ИЗ РИО.

ВИКУ В ВАШИНГТОНЕ.

КАПИТАН «КАЗА АЛЕГРЕ» ЗНАЕТ О ГРИРЕ. ПРОСИТ 1000 ДОЛЛАРОВ. ЖДУ РАЗРЕШЕНИЕ ПЛАТИТЬ.

26.9 18:03.

ОТ ВИКА ИЗ ВАШИНГТОНА.

ДЖОНУ В РИО.

РАЗРЕШАЮ. ДАЛЬНЕЙШЕМ ИСПОЛЬЗУЙТЕ ФОНДЫ МЕСТНОГО ФИЛИАЛА. ДЕЛО СРОЧНОЕ.

26.9 18:49.

ОТ ДЖОНА ИЗ РИО.

ВИКУ В ВАШИНГТОНЕ.

КАПИТАН «КАЗА АЛЕГРЕ» ГОВОРИТ, ДОСТАВИЛ ГРИРА ОСТРОВ ТРИСТАН-ДА-КУНЬЯ. ПРЕДЛАГАЮ: ЗАФРАХТОВАТЬ ДИЗЕЛЬНОЕ СУДНО 18 УЗЛОВ ИЗ ТРИСТАНА. ЖДУ ИНСТРУКЦИИ.

27.9 14:11.

ОТ ВИКА ИЗ ВАШИНГТОНА.

ДЖОНУ В РИО.

ТРИСТАН НЕМЕДЛЕННО. ОТЧЕТ КАК МОЖНО СКОРЕЕ.

27.9 15:01.

ОТ ДЖОНА ИЗ РИО.

ВИКУ В ВАШИНГТОНЕ.

ОТПЛЫВАЕМ ТРИСТАН ЧЕРЕЗ ЧАС. РЕЙС ТУДА И ОБРАТНО 28.000. СУДНО БРАЗИЛЬСКОЕ, «ПЕДРО АЛЬФОНСО». РАДИО «ПЕДРО» НЕНАДЕЖНО. СВЯЖУСЬ ЧЕРЕЗ РАДИО ТРИСТАНА ПО ПРИБЫТИЮ. ПЛЫТЬ ПЯТЬ ДНЕЙ. ЖДИТЕ СООБЩЕНИИ САМОЕ ПОЗДНЕЕ 3 ОКТЯБРЯ НОЧЬЮ.

28.9 05:15.

Ингрем постучал очками по тоненькой стопке телеграмм. Был уже вечер четвертого октября — и никаких вестей от Джона. Двадцать четыре часа прошло после крайнего срока. Ингрем сделал еще несколько затяжек — его это успокаивало, потом собрал со стола все бумаги и прошел по толстому ковру холла в свой кабинет. Ночной дежурный офицер поздоровался с ним по дороге. Больше никого в этот час здесь не было.

В кабинете Ингрем зажег лампу на столе и опустился в одно из коричневых кожаных кресел. Как бы ища поддержки, он взглянул на эмблему ЦРУ — орла с розой ветров — и обрамленную цитату Эйзенхауэра: «…герои невоспетые и ненагражденные». Он немного посидел, стараясь привести в порядок свои мысли, затем подошел к маленькому кремовому коммутатору и нажал кнопку вызова ночного дежурного. Через несколько секунд в дверях появился молодой офицер. Он был без пиджака и в тусклом полумраке кабинета казался изнуренным и серьезным.

— Дик, вы когда-нибудь слышали об острове Тристан-да-Кунья? — спросил Ингрем.

— Кажется, слышал, сэр, но где он, боюсь сказать.

— Это британское владение в Южной Атлантике. Население — несколько сотен человек. У них есть правительственная радиостанция. Скажите отделу связи, пусть выяснят позывные и волну и свяжутся с ними. Доложите сразу же.

— Слушаюсь, сэр.

— И еще одно, Дик. Не давать наших позывных. Чтобы англичане не знали.

— Да, сэр.

Молодой дежурный офицер быстро вышел.

Ингрем снова задумался. «Леди Игрек» разоблачена благодаря Юджину Каллигану, этому наглому пресс-секретарю Белого дома. Хотя он и не обвинил прямо мисс Найгаард, но ясно дал понять, что подозревает ее в сотрудничестве с ЦРУ. Например, он заинтересовался, кто такой «Ник». А на следующий день секретарша Каллигана, Джилл Николс, внезапно съехала с квартиры Баттер Найгаард.

Каллиган почти наверняка сообщил президенту о своих подозрениях насчет мисс Найгаард, однако… Почему же Роудбуш молчит? Очень странно, что Пол Роудбуш, человек на редкость прямой, все эти три дня не вызывал к себе Ингрема. Ни для объяснения, ни для выговора, ни для окончательного разрыва, — не вызывал, и все!

Ингрем ждал этого вызова, заранее представлял себе сцену в кабинете президента и знал, что никакие оправдания ему не помогут.

Ни один человек, даже президент, не смирится с беспардонными действиями разведки, если он сам не варился в этом котле годами. Для того чтобы быть по-настоящему эффективной, разведка должна знать все, абсолютно все. Ей недостаточно общих данных. Разведка — самая дотошная из всех профессий, куда дотошнее юриспруденции, медицины и даже физики. Она приносит все на алтарь одного божества — информации, и любые человеческие отношения — родственные, дружеские, любовные — для нее лишь каналы для добывания жертв этому божеству. Ингрем видел перед собой надпись в холле на стене, мимо которой он проходил каждое утро и каждый вечер: «И ты узнаешь правду, и правда сделает тебя свободным». Правда была Бог, и алтарем его была абсолютная, полная информация. И ради нее, Ингрем это знал, он пожертвует всем и всеми, даже собственной женой, если понадобится.

Разумеется, президент Роудбуш не поймет и не примет этой фанатичной одержимости разведки. Роудбуш расценит поведение «леди Игрек» как подлое шпионство в своем собственном доме. Он не поймет, что эти методы немногим отличаются от операций ЦРУ на Даунинг-стрит, в Ватикане или в Москве. К тому же ему неизвестно, что Артур Ингрем совершенно случайно обнаружил этот источник информации из Белого дома. Дело чистого случая. Задача «леди Игрек» ограничивалась сбором сведений от писателей и художников, приезжающих и уезжающих по приглашениям Обменного фонда Поощрения, пока по счастливой случайности в одной с ней квартире не поселилась мисс Николс. Баттер Найгаард была добросовестной и толковой доносчицей. Она сообщала лишь об интересном и важном, отсеивая чепуху.

Вот так вот действует разведка, господин президент, подумал Ингрем. Это не мерзость и не преступная слежка, а своего рода… искусство… Но как объяснить Роудбушу? Нет, он не поймет. Пол Роудбуш не тот человек.

А что делать со Стивеном Гриром? До сих пор Ингрем не знал ничего определенного. Запрет президента заставил его отказаться от расследования этого дела через обычные каналы ЦРУ. Ингрем осмелился доверить следствие только Джону, своему лучшему агенту в Южной Америке. Но даже лучший агент очень мало мог сделать, не снабжай его информацией управление. Через мисс Найгаард Ингрем знал, что доктор Любин исчез из Балтимора после того, как целый год регулярно встречался с Гриром в квартире на Р-стрит. Теперь об этом заговорила уже вся печать. Ингрем также знал, что Роудбуш скрывает от своих приближенных донесения ФБР и что его собственный пресс-секретарь Юджин Каллиган грозился уйти в отставку, однако по договоренности с президентом остался на десять дней. Ингрем посмотрел в свой настольный календарь — теперь осталось пять. Что все это значит?

Ингрем вспомнил, что именно это побудило его отправить мисс Найгаард вместе с сенатором Моффатом в Луизвилл, чтобы снабдить Хиллари Калпа нужными сведениями для его выступления по телевидению. Президент Роудбуш зашел слишком далеко, пытаясь сохранить дело Грира в тайне. И если Калп станет обвинять президента США в двуличности, ему понадобятся неопровержимые факты. Ингрем считал, — и Моффат с ним согласился, — что телефон для этого не подходит. Лучше, если Баттер сама сообщит все Калпу с глазу на глаз, тогда не будет ни ошибок, ни недоразумений, ни недомолвок. И все бы обошлось прекрасно, подумал Ингрем, если бы не этот Каллиган…

В дверь тихонько постучали. Вошел молодой дежурный офицер.

— Радио Тристана не отвечает, сэр. Отдел связи считает, что у них нет круглосуточного дежурства. Конечно, мы можем попробовать через южноафриканскую станцию… Мне сказали, у Кейптауна ежедневная связь с Тристаном-да-Кунья.

— Нет, — Ингрем покачал головой. — Может быть, завтра… И еще одно, Дик. Вашему сменщику необязательно знать об этом.

— А в журнале сделать запись?

— Нет. И это необязательно.

— Слушаюсь, сэр.

Когда дежурный офицер ушел, Ингрем несколько минут посидел, собираясь с мыслями, затем набрал номер домашнего телефона сенатора Моффата. Полчаса спустя Моффат вошел в его кабинет. Розовое, как всегда, лицо его было без морщинки, и костюм сидел на нем, как перчатка на руке.

— Вечерами становится прохладно, — сказал он после обычных приветствий. — Я бы не прочь выпить.

— Как обычно? — спросил Ингрем. Моффат кивнул, Ингрем подошел к столику вишневого дерева с мраморной доской и налил два стакана виски с содовой. Стакан с более темной смесью он протянул Моффату. Оба уселись в глубокие кресла лицом к широкому окну, за которым виднелись лесистые холмы, а вдалеке — огни Вашингтона. Весь кабинет был погружен в полумрак — горела только настольная лампа.

— От Роудбуша до сих пор ничего? — спросил Моффат.

— Ни слова, — ответил Ингрем. — И я не знаю, чем это объяснить.

— А мне кажется, все достаточно ясно, — сказал Моффат. — Потребуй он у вас отчета за деятельность мисс Найгаард, он тем самым признал бы, что вы нанесли ему оскорбление. А с этим нельзя было бы мириться. Ему пришлось бы вас выгнать. На данном же этапе предвыборной кампании он не может себе этого позволить. Пол Роудбуш знает: вы слишком популярны в конгрессе, да и во всей стране.

— Но это молчание вовсе не в его характере, — настаивал Ингрем.

А что в характере Артура Ингрема? — подумал Моффат. Он знал директора ЦРУ многие годы, но только недавно понял, как он фанатично предан своему ведомству. Он готов был на все в этом запутанном деле Грира, даже на то, чтобы мисс Найгаард сопровождала Моффата в Луизвилл и сама пересказала свои сплетни Хиллари Калпу. Что руководило Артуром Ингремом? Какие скрытые побуждения? Ревность к ФБР, которому единолично доверили разбираться с Гриром? Неприязнь к Роудбушу? Или просто шпиономания?

По правилам политической игры Моффат мог делать что угодно, — начиная от рыцарского вызова и кончая ножом в спину из-за угла, — лишь бы угробить Пола Роудбуша. Такая уж это была игра. Но Ингрем! Он ведь был шефом государственной разведки, членом президентского комитета безопасности, украшением тесного круга Белого дома.

— Как насчет речи Калпа? — спросил Ингрем.

Моффат не ответил: он все еще думал об этом человеке. Стэнли Уолкотт тайно пообещал Ингрему оставить его директором ЦРУ, если он, Уолкотт, станет президентом. Но как поведет себя Ингрем потом, с новым президентом, Стэнли Уолкоттом, если он уже сейчас готов предать нынешнего президента, Пола Роудбуша? Теперь уже Моффат засомневался, был ли он прав, когда просил Уолкотта обещать Ингрему эту должность. Единожды предавши, не предашь ли снова, Ингрем?

— Я говорю о речи Калпа, Оуэн, — повторил Ингрем.

— О да, — сказал Моффат. — Простите, Артур, я задумался… Видите ли, на второй отсрочке я сам настоял. Я думал, не стоит затевать дело, пока нет ничего определенного. Но все же условлено, договорились на вечер в четверг. На семь вечера по восточному времени. Теперь все зависит от вас… и от Джона.

Ингрем поднял свой стакан, который стоял у него на ручке кресла.

— В том-то все и дело, Оуэн, — сказал он. — От Джона ни слуху ни духу. Все сроки вышли.

Он рассказал о безуспешных попытках ЦРУ связаться с Тристаном-да-Кунья.

— Я ничего не понимаю, — признался Ингрем. — Может быть, Джон на острове, но передатчик не работает. Или он так и не добрался до Тристана. А может… В общем, все это мне не нравится.

— А если поговорить с тем судном? Как его, «Педро…»? Какой-то Педро?

— Я уже пытался. — Ингрем покачал головой и мрачно уставился в свой стакан с виски. — Джон предупредил, что корабельное радио ненадежно. Связи нет. Конечно, можно обратиться в Норфолк, у них там в ВМФ океаноскоп, они сразу дадут координаты «Педро Альфонсо», но при наших обстоятельствах, я думаю, это неосмотрительно.

— Да, вы правы. Не только неосмотрительно, а я бы сказал: рискованно… Артур, вы уверены, что другое судно, «Каза» — как его там, доставило Грира на Тристан? Вы не ошибаетесь?

— Я верю Джону, — сказал Ингрем. — Если он дает сведения, то это сведения № 1А. Это значит, как вы знаете, что он абсолютно уверен в надежности источника и точности информации. Не говоря уже о том, что он заплатил тысячу долларов капитану «Каза Алегре», который доставил Грира на Тристан. Может быть, капитан и соврал, но Джон способен отличить ложь от правды на четырех языках.

— Тристан, — задумчиво сказал Моффат. — Я прочел об этом острове все, что мог найти, когда вы мне о нем рассказали. Чепуха какая-то. Зачем Гриру и Любину этот богом забытый кусок лавы вдали от всего света?

Ингрем осторожно покачал свой стакан.

— Не забегайте вперед, Оуэн, — сказал он. — У нас нет сведений, что Любин тоже на Тристане-да-Кунья. Мы вообще не знаем, где он. Единственное, что мы знаем: ФБР сидит у него на пятках, видно, так же плотно, как и у Стивена Грира.

— Н-да, — сказал Моффат. — И в связи со всем этим как объясните вы уверенность Роудбуша, что через несколько дней у него будут добрые вести? Его разговор с Каллиганом явно свидетельствует об этом.

— Вы знаете мою версию, Оуэн, — ответил Ингрем.

И он снова повторил все свои гипотезы. Стивен Грир и Филип Любин были педерастами, которые в течение года тайно встречались в квартире на Р-стрит. Пол Роудбуш каким-то образом узнал об этом, вызвал Грира к себе в Белый дом в четверг вечером в конце августа и сказал ему всю правду в глаза. Оба знали, что такой скандал не то что повредит Роудбушу на выборах, а просто убьет его. И тогда Грир под влиянием минуты решил пожертвовать собой. Двумя днями позднее, не выдержав нервного напряжения, Грир покидает страну. Любин следует за ним. Грир, прихватив солидную сумму из своего личного сейфа, решает обосноваться в Бразилии. Однако, когда ФБР, неосмотрительно направленное по его следу Роудбушем, отыскало его в Рио-де-Жанейро, Грир нанял траулер-краболов и укрылся на острове Тристан-да-Кунья. Там с помощью денег или угроз он принудил местные власти хранить о нем полное молчание. Однако Роудбуш через ФБР узнал, где прячется его бывший друг, и отправил кого-то, чтобы тот вернул Грира в США. Если это удастся, президент сможет объявить всей стране, что Грир выполнял его секретное поручение, — мало ли он дает подобных поручений! А если Грир не согласится, Роудбушу придется рассказать народу всю правду о своем бывшем друге, надеясь, что такая искренность вызовет симпатию избирателей. Так или иначе Роудбуш надеялся справиться с этим делом в течение ближайших дней.

— Знаете, все это кажется мне маловероятным, — сказал Моффат, когда Ингрем закончил. — Особенно в отношении доктора Любина. Зачем ему-то так таинственно исчезать, даже если ваши предположения об отношениях Грира и Любина верны?.. Нет, я думаю, либо речь идет о грандиозном финансовом скандале, в котором так или иначе замешаны Грир и Любин, либо о какой-то тайной миссии президента, о которой он с торжеством объявит всей стране.

— Мир теперь слишком мал для тайных миссий, — сказал Ингрем. — Попробуйте сделать хоть что-нибудь, о чем не узнали бы в нашем управлении… А что касается финансового скандала, Оуэн, то здесь им и не пахнет.

Моффат отхлебнул виски с содовой и, нагнувшись вперед, постучал своим стаканом по колену Ингрема.

— Все дело в том, Артур, — сказал он, — что ничего определенного мы не знаем. При таких обстоятельствах Стэнли Уолкотт должен оградить себя от всех неожиданностей. Я разговаривал об этом с Мэтти Силкуортом, и мы договорились. Дело в том, что, когда вы позвонили мне, я собирался звонить вам. Мэтти считал, что я должен встретиться с вами незамедлительно, сегодня вечером. — Он помолчал. — Сейчас Уолкотта может спасти только одно… И это вы, Артур.

— Что же я могу? — Ингрем взглянул на него настороженно.

— Подать в отставку, — сказал Моффат.

— В отставку? — У Ингрема был вид человека, которого выбрали для жертвоприношения.

— Да, в отставку, — твердо повторил Моффат. Вот и решающий момент, подумал он. Если Ингрем согласится предать правительство Роудбуша, которому поклялся в верности, он, Моффат, никогда ни в чем ему не поверит. А если откажется, то рухнет их тайный политический союз.

В наступившем молчании Моффат смотрел, как лицо Ингрема становилось все беспомощнее. Моффат вздохнул. Он знал, что Ингрему придется согласиться. Ингрем слишком глубоко увяз. Он тайно связался с оппозицией и уже потому стал почти беззащитен. Игра эта, подумал Моффат с легким угрызением совести, называется шантаж. Старомодное слово, но точное.

— Боюсь, я вас не понимаю, — сказал Ингрем.

О, еще как понимаешь! — подумал Моффат. — Понимаешь все, с начала до конца. Он чувствовал себя судьей, выносящим приговор осужденному.

— Видите ли, Артур, — сказал он, — поскольку нам недостает фактов, мы можем вызвать недоверие народа к президенту, и только. Его лучший друг улетел за границу. Это факт, на котором мы можем сыграть. Стивен Грир, посвященный в важные государственные тайны, покинул страну. И в такой критической ситуации президент Пол Роудбуш пользуется услугами одного ФБР, в общем-то внутреннего ведомства. Почему он не привлек к этому делу Центральное разведывательное управление, располагающее всеми средствами и возможностями для сбора сведений за границей? Почему он отверг предложение всем известного и уважаемого директора этого управления использовать опыт и таланты агентов ЦРУ для розысков Стивена Грира? Может быть, Пол Роудбуш готов поставить на карту безопасность Соединенных Штатов ради репутации своего друга и победы на выборах?..

Такой вопрос, — продолжал Моффат, — должен задать себе и Артур Ингрем. Но, будучи патриотом и не находя ответа, он приходит к единственному решению — уйти в отставку. Иначе он поступить не может. Совесть и честь Артура Ингрема не могут мириться с этим.

— Вы говорите, как будто пересказываете выступление Калпа по телевидению, — заметил Ингрем. Он нервно облизал губы, затем глотнул из своего стакана.

— Да, именно так, — Моффат улыбнулся. — Мы с Мэтти в основном уже договорились по телефону. Калп объявит, разумеется, если вы согласитесь, что вы подали президенту Роудбушу заявление об отставке за несколько часов до выступления Калпа по телевидению… А затем вы сможете еще больше помочь нам, если выступите в воскресенье по широковещательной сети. — Моффат наклонился вперед. — Вы человек слова и долга, Артур. И как я уже сказал, иначе поступить вы не можете. И вы сами это знаете.

— Я не собирался прибегать к столь радикальным мерам, — сказал Ингрем. И в голосе его был шелест опавших листьев.

— А вот это меня удивляет, Артур, — сказал Моффат. — Вы отдали лучшие годы разведке. Вы предлагаете бросить все ее силы на поиски Грира. Однако Пол Роудбуш захлопывает дверь перед вашим носом. Возможно, это звучит слишком драматически. Но от фактов не уйдешь.

— Да, это так, — согласился Ингрем. Но в голосе его не звучало торжество. Он был в смятении.

— Разумеется, — продолжал нажимать Моффат, — с политической точки зрения ваша отставка будет лишь эпизодом, который поможет Уолкотту одержать верх. Не мне вам говорить, вы сами знаете о том, каким значительным лицом являетесь вы в глазах конгресса, прессы, общества. Я не взываю к вашему честолюбию, говоря, что ваша… — слово «измена» едва не сорвалось с языка Моффата, — отставка нанесет правительству Роудбуша ни с чем не сравнимый удар. Честно говоря, Артур, это будет сенсацией!

— Знает ли Стэнли Уолкотт об этом… варианте? — спросил Ингрем.

— Нет. Это придумали и продумали мы с Силкуортом и Калпом. Думаю, Уолкотт будет так же удивлен, как вся страна. Но, разумеется, приятно удивлен. Он дал вам слово, что вы останетесь директором ЦРУ. Таким образом, по существу, вы просто уйдете в отпуск, самое большее на три месяца, в заслуженный отпуск, верьте мне, Артур.

Ингрем встал и подошел к широкому окну.

— Конечно, вы понимаете, — сухо продолжал Моффат, — если Роудбуша переизберут, ваш отпуск затянется, и надолго. Точнее, он станет постоянным. После истории с «леди Игрек», не говоря уже о Мори Риммеле, доносчике из клубной раздевалки, я думаю, Роудбуш выставит вас за порог сразу же после переизбрания.

Ингрем стоял спиной к Моффату. При слабом свете настольной лампы он черным силуэтом выделялся на фоне окна. Тяжело вздохнув, Ингрем повернулся к Моффату.

— Подождите до завтра, Оуэн, — сказал он. — Я должен подумать. Все это слишком неожиданно.

Моффат покачал головой.

— Я должен сегодня до полуночи позвонить Мэтти и сообщить ваш ответ. Если вы скажете «нет», придумаем что-нибудь другое. Видимо, придется открыть публике наши источники информации. Мы с вами знаем, что это за источники… Решайтесь, Артур.

Моффат старался не встретиться глазами с Ингремом. Он знал ответ заранее. Но Моффат не был садистом. Ему не доставляло удовольствия зрелище раздавленного человека. Целую минуту длилась мертвая тишина.

— Что ж, да будет так, — голос Ингрема был холоден, сух. — На этой неделе я подам в отставку. День и час определите вы с Силкуортом.

Моффат протянул ему руку. Это рукопожатие было коротким, и Ингрем едва ответил на него.

— Спасибо, Артур, — сказал Моффат. — Мы никогда не забудем, чем вы для нас пожертвовали.

Никогда, подумал Моффат, никогда. Он вышел из кабинета по толстому ковру. Миновал зачехленные машинки в приемной, запертые сейфы и полупрозрачные пластмассовые корзины для мусора с традиционной красной надписью «СЖЕЧЬ!».

В ярко освещенном коридоре Моффат обернулся и бросил прощальный взгляд на скромную черную табличку на желтой директорской двери: «7Д 60. ДРУ».

За этой дверью было святилище второго по могуществу человека в Вашингтоне. Было. Теперь за нею остался человек, лишенный всего. Моффат пожал плечами. Он сделал то, что должен был сделать. Артур Ингрем был у него в руках.

Сенатор Оуэн Моффат быстро шел к лифту, и шаги его гулко отдавались в пустом коридоре.

17

Капитан ВМФ А. Гарри Кулидж стоял на правом боковом мостике, слегка пружиня ногами в такт легкому покачиванию авианосца. Сквозь солнечные очки небо и океан казались ему дымчатыми, и он ощущал свежесть соленого ветра на лице. Шестьдесят семь градусов по Фаренгейту, огромное солнце стоит высоко, пенистые гребни разбегаются, как белые кролики, а ветерок нежен и чист. Весна в «конских широтах»! И поскольку капитан Кулидж был здесь всего один раз много лет назад, он радовался этой весне, как встрече со старой знакомой.

Справа от него простирался открытый океан, где маячил только знакомый силуэт сопровождающего эсминца, а внизу с шипением и всплесками расступалась вода под натиском «Франклина Д. Рузвельта», который шел полным ходом в двадцать пять узлов. Весь корабль вибрировал от напряженной работы машин. Снизу, с взлетной площадки авианосца доносились звуки утренней приборки. Гарри Кулидж перегнулся через поручни и оглядел свои владения.

Снова взгляд его остановился на транспортных самолетах, столь непривычных на авианосце. Обычно на «ФДР» базировались четыре эскадрильи реактивных истребителей и бомбардировщиков, а теперь, кроме них, на корме стояли два больших транспортных самолета, надежно закрепленные. В случае необходимости их можно было откатить в самый конец взлетной полосы и поднять на воздух с помощью ракетных ускорителей. Но взлетев, они уже не смогли бы вернуться на, авианосец.

Рядом с транспортными самолетами были закреплены три геликоптера с опущенными на кургузые фюзеляжи лопастями. Все девять дней плавания от Мейпорта во Флориде они находились в трюме, и только сегодня их подняли на палубу.

Кулидж взглянул на часы. Вахтенный офицер, хотя и занятый управлением корабля, уловил это движение и подсказал:

— Одиннадцать ноль-ноль, сэр.

Кулидж кивнул… Одиннадцать по Гринвичу. По всем расчетам, они должны были уже подходить к Пункту Альфа. Да, если штурман правильно учел все ветры, и течения, авианосец приближался к намеченной точке на 30° южной широты и 15° западной долготы.

Минуту спустя рядом с Кулиджем появился штурман, высокий капитан третьего ранга, в такой же расстегнутой на груди рубашке цвета хаки.

— Пункт Альфа, сэр, — сказал он. — С точностью до четверти мили.

— Хорошо, — сказал Кулидж. — Позовите моего помощника и зайдите с ним ко мне в кабину.

В сопровождении своего неизменного вестового Кулидж прошел на корму, а затем спустился на четыре палубы ниже в свою каюту. Вестовой, военный моряк, встал за дверью на караул.

Капитанская каюта была выдержана в сочных коричневых тонах, стены отделаны панелями, мебель тяжелая, привинченная к полу медными болтами. Позади письменного стола стоял небольшой сейф. Кулидж набрал нужную комбинацию и вынул из сейфа длинный конверт. В углу его стоял красный штамп: «Совершенно секретно». На конверте было написано: «Капитану А. Гарри Кулиджу. Вскрыть по прибытии в Пункт Альфа».

Вошел вестовой и, отдав честь, доложил:

— К вам капитаны Файфилд и Огден, сэр.

Кулидж кивнул и позвал:

— Входите, джентльмены!

Он показал офицерам на стулья.

— Садитесь. И давайте посмотрим, какой нам сюрприз приготовили.

Он вскрыл конверт разрезальным ножом в форме дельфина, вынул лежавший там листок бумаги и прочел про себя:

«От Командующего Флотами.

Капитану авианосца «Франклин Д. Рузвельт».

1. По особым каналам вам были переданы инструкции по возможности быстрее прибыть в Пункт Альфа.

2. Если до прибытия в Пункт Альфа вами были получены последующие достоверные приказы, отменяющие предыдущий, уничтожьте это письмо как недействительное. В противном случае вы должны:

а) направиться к Пункту Браво, в 30 милях к северу от острова Тристан-да-Кунья. Не отдаляться от острова более чем на 25 миль, оставаясь вне пределов видимости с берега;

б) прибыть в Пункт Браво в 00 часов 00 минут 6 октября;

в) до нового приказа соблюдать полнейшее радиомолчание.

3. Более полные инструкции вы получите в Пункте Браво.

М. Р. Фристоун».

Кулидж пододвинул к себе морскую карту, с минуту разглядывал ее, отмеряя большим и указательным пальцами расстояние, затем позвонил вахтенному офицеру в рубку:

— Проложить новый курс на 170 градусов и снизить скорость до двадцати узлов.

Только после этого он протянул листок с приказом своему помощнику.

— Прочтите вслух, Файфилд, — сказал он. — Здесь не говорится, что я должен это скрыть от моих офицеров.

Помощник капитана прочитал приказ медленно, без выражения, словно счет от бакалейщика.

— До этого острова, по моим предположениям, около 480 миль, — сказал Кулидж. — Снизив скорость до двадцати узлов, мы прибудем в Пункт Браво завтра примерно в половине десятого вечера. Как, по-вашему, Огден?

— Разрешите взглянуть, сэр. — Штурман вынул из кармана курвиметр, склонился над картой и провел приборчиком по новому курсу. — Да, примерно так. Может быть, чуть позже, если этот северный бриз сменится западным ветром. Метеослужба его обещает.

— Хорошо, — сказал Кулидж. — Значит, пока пусть будет двадцать узлов. Затем вычислите точно курс и скорость, чтобы прибыть в Пункт Браво в срок.

Он откинулся в кресле и посмотрел на своих офицеров.

— Итак, что вы на это скажете? Я лично ожидал получить в Пункте Альфа более ясные указания. А теперь нам придется утюжить воду возле Тристана-да-Кунья, пока адмирал Фристоун не соизволит посвятить нас в свою тайну.

— Это мое первое плавание вслепую, — сказал штурман.

Кулидж насмешливо вскинул брови. Он знал, что капитан третьего ранга Огден увлекался детективами и кабина его была завалена книжками в пестрых обложках. Штурману явно не хватало приключений — корабельная служба казалась ему слишком прозаичной.

— Да, — сказал Кулидж. — Для меня это тоже внове. Однако не скажу, чтобы мне это нравилось. После двадцати шести лет службы на флоте я предпочитаю домыслам факты.

Они начали высказывать предположения. По мнению Кулиджа, готовился поход к Антарктиде. Но к чему тогда вся эта секретность? Штурман вспомнил о двух местных конфликтах в Африке. Помощник капитана сказал, что может быть тайно запущен новый спутник вне программы и им предстоит подобрать капсулу. Все эти догадки звучали не слишком убедительно. Чего-то в них не хватало.

— А не связано ли это с делом Стивена Грира? — сказал штурман.

— Я тоже так подумал, — согласился Кулидж. — Но при чем здесь мы?

Трое моряков переглянулись, но вопрос так и остался без ответа. Дело Грира, о котором каждый день сообщало корабельное радио в выпусках новостей, казалось им далеким, странным, не имеющим никакого отношения к флоту.

— Ясно одно, — сказал помощник капитана, — наверное, нам прикажут поднять транспортники. Видимо, надо будет на геликоптерах доставить каких-то людей с Тристана-да-Кунья и отправить их на транспортных самолетах. Как по-вашему?

— Гм, — Кулидж плавно взмахнул своими пилотскими очками. — На Тристане и в самом деле нет аэродрома, но для геликоптеров это не проблема.

— А при чем тут наши новые пассажиры? — спросил штурман.

Кулидж взглянул на своего помощника.

— Кстати, когда они должны прибыть, Файфилд?

— Через пару часов, сэр, — ответил помощник. — Точнее, в четырнадцать ноль-ноль… Слишком уж точно рассчитано. Без радионаведения, не зная наших координат… Видно, в штабе были уверены, что мы дойдем до Альфа точно в срок.

Кулидж посмотрел на него с упреком. Он всегда приходил точно в срок, и с радио, и без радио.

— Должны прибыть двое? — спросил он.

— Двое, сэр. Имен мы не знаем. Вылетели из Рио на двухместном истребителе с дополнительными баками.

— Ни черта не понимаю! — сказал Кулидж. — Какое они имеют отношение к нашей миссии?.. Впрочем, может быть, они сами объяснят. А если нет, узнаем что-нибудь завтра утром.

— Если только штаб не заставит нас неделю болтаться здесь без новых приказов, — заметил штурман.

Видимо, эта перспектива ему улыбалась.

— Мол Фристоун не подложит мне такую свинью, — возразил Кулидж не очень уверенно. — Ладно, хватит гадать… Какая ожидается погода, Пат?

— Вполне хорошая, если верить метеорологам, — ответил штурман. — Ветер стихает.

Кулидж встал, давая понять, что совещание окончено.

— Все по местам, — сказал он. — Двадцать узлов, Пат, курс прежний, пока не сделаете всех расчетов. Тогда сообщите мне.

Оставшись один, Кулидж еще раз перечитал приказ и спрятал его в сейф. Он походил немного по своей палубе, затем поднялся четырьмя этажами выше на мостик и встал у поручней, глядя на длинные океанские валы, катившие внизу.

Что же дальше? С самого начала это было странное плавание. Прежде всего в Мейпорте на авианосец погрузили два пассажирских самолета и выдали полный запас, как для дальнего рейса. Цель рейса, сказали ему, участвовать в тренировках летного состава у флоридского побережья. Однако на второй день, когда эскадрильи вернулись на корабль, командующий воздушной группой сразу зашел к Кулиджу в каюту и вручил запечатанный приказ. Когда Кулидж вскрыл его, он узнал, что это вовсе не учебное плавание. Ему предписывалось взять курс на юго-восток к Пункту Альфа в Южной Атлантике, которого он должен был достичь около полудня во вторник пятого октября.

Это означало — скорость все двадцать пять узлов, и не снижать хода в течение девяти дней, — отнюдь не легкое испытание для такого почтенного авианосца, как «ФДР». Кроме того, ему предписывалось хранить полное радиомолчание — предосторожность, совершенно непонятная в мирное время. А внутри пакета был еще один строго секретный конверт, который надлежало вскрыть только в Пункте Альфа. И это тоже было крайне необычно.

На огромном, как завод, авианосце служило, включая летный состав, три тысячи семьсот человек, и весь корабль гудел от слухов. Люди изучали ежедневные сводки судового радио, пытаясь найти в сообщениях о международных конфликтах хоть какое-то объяснение их таинственному, стремительному и безмолвному плаванию. Ибо команда вскоре узнала, что корабельный передатчик молчит. Они только принимали сообщения, а сами ничего не передавали в эфир, и никто из находящихся на корабле не мог ответить даже на самые срочные вызовы родственников. Кулидж заметил, что люди за последние дни все чаще поглядывают на мостик, словно вид капитана мог им что-то подсказать.

И был еще один странный приказ. Капитану предписывалось по возможности избегать встречных судов и оставаться вне пределов видимости. Поэтому каждый раз, когда радар обнаруживал на пути корабли, авианосец сразу сворачивал, временно меняя курс, а потом увеличивал скорость, чтобы наверстать потерянное время.

Что же это за миссия? Капитан Кулидж, как и его штурман, не мог не вспомнить о таинственном деле Грира. Оно по-прежнему занимало центральное место среди новостей, о которых ежедневно сообщало судовое радио. Может быть, Грир причастен к какому-нибудь международному конфликту, который вот-вот разразится?

Подбор летного подразделения, переведенного на авианосец с флоридского побережья, тоже немало удивил Кулиджа. Оно состояло в основном из ветеранов, участвовавших в боях. По сути дела, это были самые опытные летчики на всем атлантическом флоте. Мало того, и самолеты, и корабельные орудия получили боезапас по нормам военного времени. Авианосец был готов к бою… Но тогда зачем два транспортных самолета? Две новенькие скоростные машины дальнего радиуса действия? Может быть, просто для маскировки? Ведь в случае сражения транспортные самолеты пришлось бы сразу убрать.

Однако Кулидж понимал, что знает слишком мало. Его друг, Мол Фристоун, командующий всеми флотами, послал его на юг в благодатные «конские широты», а оттуда к маленькому одинокому островку. Что ему там делать?

Но, если Кулидж и не понимал, что это за миссия, в остальном ему пока везло. После ухода из своих прибрежных вод «ФДР» не попался на глаза ни одному кораблю. Возможно, кто-то засек его радаром, но и то навряд ли. Собственный радар авианосца имел такой большой радиус действия, что с ним могли потягаться лишь немногие корабли. Едва появлялся подозрительный сигнал, они тотчас меняли курс. Поэтому вполне вероятно, что об авианосце не знал никто и он не был отмечен даже на обзорном экране океаноскопа в Центре регистрации морских передвижений в Норфолке. Он был кораблем-призраком, который стремился к крохотному островку в южных водах.

Кулидж осмотрел пустынный океан, где шли только эсминцы сопровождения. Солнце сияло сквозь белую дымку, как ослепительный шар. На небе не было ни облачка, ни голубого просвета. Завтра — Тристан-да-Кунья.

В Норфолке, штат Вирджиния, в Центре регистрации морских передвижений был самый обычный будничный день.

Лейтенант ВМФ Престон Армитейдж сидел в своей затемненной комнатке перед океаноскопом и вел наблюдения. Экран перед ним был размером чуть больше, чем у крупного телевизора. Работа была нудная, и молодой Армитейдж с трудом подавлял зевоту.

Нажатием кнопки Армитейдж мог сфокусировать на экране изображения любого масштаба, от всего Атлантического океана до участка в сто квадратных миль. Океаноскоп представлял собой визуальный выход информации от гигантского компьютера «160», который час за часом переваривал донесения из самых разных источников о передвижениях судов по Северной и Южной Атлантике и определял их местонахождение. Группа молодых морских офицеров программировала компьютер, вводя в него всевозможные факты: сообщения о маршрутах торговых судов, радиограммы о встречах в океане, сигналы и бесчисленные сведения о местонахождении разных кораблей, достаточно крупных, чтобы иметь на борту хоть какой-нибудь радиопередатчик. В экстренных случаях, как, например, в дни кубинского конфликта в 1962 году, океаноскоп оказывал неоценимую помощь разведке. В военное время он позволял руководить морскими операциями. Но в обычные, мирные дни он служил главным образом для оказания помощи судам, терпящим бедствие, и для тренировки операторов. За свое двухчасовое дежурство — с часовым перерывом, чтобы не притуплялось внимание, — лейтенант Армитейдж должен был докладывать оперативному штабу обо всех мало-мальски необычных передвижениях судов. Океаноскоп не был волшебным зеркалом. Он только проецировал данные компьютера. Однако внимательный оператор иногда замечал, что на его экране происходит нечто необычное. За год с лишним Армитейджу повезло дважды. Первый раз он заметил две советские подлодки, одна из которых шла с севера, а другая с юга, и решил, что, видимо, они должны встретиться у побережья Северной Каролины. В результате в тот квадрат были посланы противолодочные гидросамолеты, которые затеяли с русскими игру в кошки-мышки. Второй раз он догадался, что английский эсминец, о котором не было сведений целый день, видимо, терпит бедствие. Высланные с Азорских островов патрульные самолеты обнаружили эсминец, беспомощно болтавшийся на волнах: на нем был пожар и радио его не работало. Всю команду удалось спасти, а лейтенанту Армитейджу занесли в послужной список благодарность. Однако это были редкие исключения среди бесконечных часов дежурств у экрана океаноскопа. Главное — постоянно, быть начеку и помнить, что лишь ты можешь добавить человеческую интуицию к холодным сведениям компьютера. При каждом нажатии кнопки, проецирующем на экран все новые участки океана, Армитейдж старался определить, нет ли чего-либо необычного в этом изображении.

В тот день Армитейдж вел систематический обзор Южной Атлантики, обследуя участки по пятьсот квадратных миль в каждом. Неожиданно его внимание привлекли два объекта, к востоку от одинокого островка Тристан-да-Кунья. Корабли выглядели на экране круглыми пятнышками со стрелками, указывающими их курс. Рядом с каждым пятнышком стоял шифр, под которым этот корабль значился в электронной памяти компьютера.

Два таких пятнышка и заметил Армитейдж восточное Тристана. Один корабль двигался на запад, другой — на юг. Судя по стрелкам, они держали курс на Тристан. Одно пятно имело шифр Х—114, другое — М—276. Через Х компьютер обозначал военные корабли, через М — торговые суда. Армитейджу показалось, что один из этих кораблей ему знаком и он уже запрашивал о нем компьютер. Но уверенности у него не было. За день он видел на экране сотни кораблей. Однако что-то засело у него в памяти.

Армитейдж нажал клавишу Х на боковой панели, а затем цифровые кнопки: один, один, четыре. Таким образом, он как бы обращался к компьютеру: «Прошу сведения о корабле Х—114».

Ответ почти мгновенно появился в углу экрана:

«Х—114. «Дзержинский». Советский крейсер-ракетоносец класса «Свердлов». Девять шестидюймовых орудии. Сдвоенные установки для управляемых ракет. Водоизмещение 15.500 тонн. Вышел из Финского залива 18 сентября. Место назначения неизвестно. Трижды наблюдался визуально. (Далее следовали широты и долготы, в которых крейсер видели в Атлантике.) Южноатлантический курс примерно 180°. Предполагаемая скорость 23 узла. Радио молчит».

Армитейдж списал эти сведения в свой блокнот, затем набрал на панели другой шифр. И снова почти тотчас в углу серого экрана вспыхнули белые буквы:

«М—276. «Хо Пинг-Хао». Торговое судно Китайской Народной Республики. Дизельный двигатель. 15000 тонн. Отплыл из Шанхая 11 сентября. Груз неизвестен. Назначение неизвестно. Одно визуальное наблюдение в Южной Атлантике (широта и долгота). Курс 269°. Предполагаемая скорость 14 узлов. Ни одного зарегистрированного радиосигнала».

Армитейдж списал все дословно и снова переключил океаноскоп на пятисотмильный квадрат восточнее Тристана. Он попытался оценить ситуацию. Только два корабля в этом районе, оба из коммунистических стран, оба слишком далеко от своих берегов, оба упорно избегают выходить в эфир и — почти наверняка — оба направляются к острову Тристан-да-Кунья, куда, кроме редких судов из Южной Африки с почтой и грузами, не заходит никто, а поблизости появляются лишь случайные траулеры и краболовы.

Армитейдж оставил океаноскоп на попечение младшего лейтенанта, своего помощника, и вышел в галерею над оперативным залом, где в стеклянных кабинах работали офицеры.

Перед столом дежурного офицера Армитейдж остановился и протянул капитан-лейтенанту свои выписки. Пробежав их глазами, дежурный офицер вопросительно посмотрел на Армитейджа.

— Оба корабля в квадрате восточнее Тристана-да-Кунья, — сказал Армитейдж. — Похоже, направляются к острову. Может, все это чепуха, а может быть, и что-то интересное.

Дежурный офицер поскреб подбородок.

— Нда-а, — протянул он, — эти двое вряд ли встречаются для маневров — крейсер и торгаш. По-вашему, они хотят устроить пикник на острове? Остров, кажется, английский?

Армитейдж кивнул. Дежурный офицер снял трубку и набрал номер.

— Капитан Джеттер?.. Говорит Фрейзер, сэр, из оперативного. Наш «орлиный глаз» лейтенант Армитейдж заметил нечто не совсем обычное на океаноскопе. — Он объяснил суть дела и зачитал сведения с двух листков. — Да, сэр… Слушаюсь, сэр.

Дежурный поднял глаза на Армитейджа.

— Он запросит британского офицера связи. Побудьте здесь. Сейчас выясним.

Несколько минут оба офицера говорили о том, о сем, пока на столе дежурного не зазвонил телефон.

— Понятно, сэр… Разумеется, сейчас. — Он накрыл микрофон ладонью и спросил Армитейджа: — А другие корабли есть в этой зоне?

Молодой офицер помотал головой. Дежурный еще некоторое время совещался со своим начальником. Наконец он сказал:

— Капитан хочет, чтобы вы осмотрели все пространство вокруг Тристана. Нет ли там еще кого-нибудь поблизости?

Армитейдж вернулся к своему экрану и сфокусировал изображение на обширном участке океана с Тристаном-да-Кунья в центре. На сей раз перед ним был огромный квадрат со сторонами в 1200 миль. Он запросил компьютер, сделал записи и доложил дежурному офицеру:

— В пределах шестисот миль от Тристана еще только один корабль. Но он, по-видимому, тут ни при чем. Это маленькое моторное судно под названием «Педро Альфонсо». Держит курс, очевидно, на Рио и уже почти вышло из зоны. Часа два назад сообщило в Рио свои координаты. Сигнал очень слабый. Видимо, у них сел передатчик.

Дежурный офицер передал эти сведения начальству, зажимая трубку между плечом и ухом, и одновременно что-то записывая на углу карты. «Слушаюсь, сэр», — закончил он разговор.

— Задачка! — сказал он Армитейджу. — Капитан Джеттер говорит, что, по словам британского связного, радиостанция на Тристане, по-видимому, вышла из строя… Приказано не спускать глаз с этого сектора и докладывать обо всех продвижениях Х—114 и М—276.

— Ясно, — сказал Армитейдж. — Только боюсь, ничего нового мы не узнаем. Эти корабли не выходят в эфир, а поблизости нет больше никого, кто бы что-нибудь сообщил о них.

— Постарайтесь, Армитейдж, — сказал дежурный офицер.

Весь этот разговор со вниманием слушал майор ВВС за соседним столом. Он был связным военной разведки при Центре морских передвижений. Похожий на бочонок толстый майор, видимо, вел безуспешную войну с ожирением. В принципе его должны были знакомить со всей информацией, поступавшей в Центр, но опыт показал, что быстрее и проще добывать ее самому, чем надеяться на официальные уведомления. Моряки лишь терпели его, как никчемного бюрократа, и не торопились сообщать о своих морских делах сухопутным крысам.

Когда Армитейдж ушел в свою темную комнатку на очередное свидание с компьютером, майор позвонил по своему прямому телефону в РМО в Пентагоне. Он повернулся спиной к дежурному морскому офицеру и заговорил, понизив голос:

— Пожалуйста, соедините меня с генералом Полфреем. — С минуту он подождал. — Генерал? Говорит майор Спиар из Центра передвижений. Моряки заметили два красных корабля, советский крейсер и китайский купец, оба, по-видимому, направляются к острову Тристан-да-Кунья в Южной Атлантике. — Он повторил, насколько мог по памяти, данные кораблей, их скорость и курс. — Морячки тут забегали, сэр. Они вызвали британского связного и узнали, что радио Тристана не работает. Все подробности я, конечно, выясню потом, но решил, чем скорее вы будете знать… Да, сэр… Займусь немедленно, сэр.

А в это время внизу под галереей за стеклянной перегородкой гигантский компьютер продолжал трудиться, электрические сигналы бесконечным потоком текли через миллионы незримых дверок, открывая одни, захлопывая другие. Океаноскоп неустанно обшаривал Южную и Северную Атлантики, выслеживая и отмечая все суда в океане. Или почти все, как полагал командир авианосца «Франклин Д. Рузвельт» капитан Кулидж.

Артур Ингрем внимательно и напряженно слушал своего специалиста по Китаю, костлявого профессора, говорившего четко и ясно, без всяких экивоков, свойственных арго правительственных теоретиков.

Один из пяти телефонов на полке за столом Ингрема требовательно зажужжал. Ингрем узнал его по звуку. Это был зеленый аппарат прямой связи с Разведуправлением министерства обороны в Пентагоне.

— Прошу извинить меня, Джефф, — сказал Ингрем.

Не сказав ни слова, китаевед доктор Джеффри Пейдж вышел из кабинета и прикрыл за собой дверь.

Ингрем снял трубку и услышал трубное приветствие шефа РМО генерал-лейтенанта Марвина Полфрея.

— Что вы знаете о двух коммунистических кораблях, один из них советский крейсер, — спросил генерал, — идущих к острову Тристан-да-Кунья в Южной Атлантике?

Тристан! Название сразу насторожило Ингрема. Он помолчал, торопливо обдумывая новость.

— Ничего, Марвин, — сказал он, надеясь скрыть досаду: обидно было признаваться сопернику в том, что он не так уж всезнающ. — Пожалуйста, объясните, в чем дело.

Полфрей рассказал ему о сведениях, полученных от майора-летчика.

— Похоже, ребята из Центра забеспокоились, — закончил он.

— Ничего удивительного, — сказал Ингрем и чуть не поперхнулся. Мысли его закружились вихрем. Стивен Грир на Тристане… Радиостанция острова либо вышла из строя, либо намеренно не отвечает на вызовы… И никаких сведений от Джона!

— Что у вас известно об этих кораблях? — спросил Полфрей.

— Ничего, — ответил Ингрем и подумал, что на сей раз не соврал. В ЦРУ по этому делу не было ни досье, ни подборки сведений, никаких официальных документов. Только личная переписка с Джоном и его предположения.

— Давайте обменяемся информацией, — предложил Полфрей. — Я бы хотел подготовиться на случай, если позвонит президент. А он может сделать это, когда узнает, что там, в Норфолке, засуетились. Конечно, возможно, это простое совпадение. Атлантика чертовски большой океан. Но все же история с подозрительным запашком. Вы не находите, Артур?

— Да, пожалуй. Вот что я вам скажу, Марвин. Я сейчас попробую закинуть удочку, а когда что-нибудь выужу, сразу позвоню вам.

— Прекрасно, — сказал Полфрей. — В половине пятого у меня партия в гольф в «Неопалимой купине», но я оставлю в клубе посыльного. Если вы позвоните, я буду у телефона через десять минут.

— Не беспокойтесь! — Эта предстоящая партия в гольф была как нельзя более кстати: Ингрем хотел быстро и без помех разобраться в новой версии. — Может быть, мы найдем ответ. Во всяком случае, я посмотрю, что там есть у нас.

— Спасибо, Артур, — сказал Полфрей.

Повесив трубку, Ингрем подошел к двери и позвал Джеффри Пейджа, ожидавшего в приемной. Аналитический обзор специалиста по Китаю сразу приобрел новое значение.

Пейдж, подумал Ингрем, один из самых блестящих его сотрудников. Ему еще нет сорока лет. Он неутомим, обладает железной логикой и поистине юношеским энтузиазмом. Ингрем сам его откопал и очень гордился, что ему удалось переманить Пейджа к себе в ЦРУ.

— Итак, — быстро заговорил Пейдж, проглатывая окончания, — не оставляет сомнений, что министр обороны и генерал Фенг действуют заодно. Возможны два варианта. Первый: министр и генерал устроили демонстрацию своей военной мощи, дабы убедить одновременно и премьер-министра и народ, что сила и правота — правота в том смысле, как она определена в старом молитвеннике Мао Цзэ-дуна, — на их стороне. В этом случае предстоит длительный бурный период, пока три главных действующих персонажа будут бороться за поддержку народа… Второй вариант. Министр и генерал готовят военный переворот, который может произойти в любую минуту.

— И вы склоняетесь ко второй версии? — спросил Ингрем.

— Да, Артур, — ответил Пейдж. — Если проанализировать донесения наших агентов за последнюю неделю, мы увидим, что у пятерых из шести они совпадают. Что касается шестого агента, я, честно говоря, никогда ему особенно не доверял.

— Я тоже.

— Он хорош только для сбора очевидных фактов, — продолжал Пейдж. — Но когда дело доходит до анализа… Однако пять агентов убеждены, что новая линия, проводимая премьером с июня месяца, линия относительно дружелюбного отношения к Соединенным Штатам — а сегодня менее воинственное поведение Китая можно истолковать как дружелюбие — сбивает народ с толку. Слишком крутой поворот. Поэтому так воспряли духом генерал Фенг и министр обороны, старые маоисты до мозга костей. Кроме того, все пять агентов считают, что министр и генерал пользуются поддержкой вооруженных сил, а последние события, по их мнению, указывают, что переворот назревает. Мне остается лишь присоединиться к ним.

— Вы никогда не боялись рисковать головой, Джефф, — с восхищением заметил Ингрем.

— Семи смертям не бывать, а одной не миновать, — Пейдж усмехнулся. — Лучше пусть меня выгонят из ЦРУ с треском, чем с приторной улыбочкой.

— Как вы думаете, почему премьер пошел на такое долгое перемирие с нами? Вот уже четвертый месяц пекинские пропагандисты нас не обстреливают, и за все время — всего одно ядерное испытание.

— Я думаю, премьер Ванг Кво-пинг здравомыслящий и мудрый человек, — ответил Пейдж. — Он считает, что Китаю пора прекратить опасную игру, которая может кончиться мировой катастрофой.

— Однако в прошлом месяце вы сами подготовили обзор, где сказано, что правительство Ванга пытается помочь переизбранию Роудбуша! — запротестовал Ингрем.

— Совершенно верно, — сказал Пейдж. — Но и в данном случае политика премьера объясняется его искренним стремлением к миру. Как я уже сказал, он мудрый человек… А Стэнли Уолкотт для него темная лошадка, не забывайте.

Ингрему хотелось посоветоваться с Пейджем о последних непонятных событиях, о китайском торговом судне и русском крейсере, которые шли к одинокому островку, где, несомненно, находился Стивен Грир. Но он сдержался. Сначала надо хорошенько все обдумать самому.

— Жаль, что Фрейтаг и его колдуны до сих пор не разгадали новый китайский код, — сказал вместо этого Ингрем. — Мы бы могли проверить наши предположения. Если переворот неминуем, сейчас в эфире должно быть полно шифрованных посланий.

— Согласен, — сказал Пейдж. — И могу добавить: приказ президента о свертывании «Мухоловки» сделал ЦРУ глухим на одно ухо. Мы не только не установили контакта с немногими физиками, которые бывают в Китае, но и упустили других ученых, разъезжающих по всему свету и знакомых с китайской политикой. «Мухоловка» была ценным начинанием. Мы уже получали интересные сведения.

Ингрем мрачно кивнул.

— Не хотелось этого говорить, однако президент Роудбуш, к сожалению, не знает азов настоящей разведки. Но что сделано, то сделано. — На мгновение он задумался. — Джефф, я считаю, нужно составить новый обзор положения в Китае, сокрушительный обзор. Можете вы со своей группой подготовить рабочий документ, скажем… завтра к полудню?

— Разумеется, — с энтузиазмом согласился Пейдж.

— Хорошо. Если назревает переворот, надо немедленно сообщить президенту. Но я не хочу с этим лезть к нему, пока не буду уверен. — Он улыбнулся. — Вы ведь тоже могли ошибиться, Джефф, не правда ли? Во всяком случае, мне нужна официальная оценка положения со всей документацией от наших агентов. Итак, завтра в полдень?

— Справлюсь.

И доктор Джеффри Пейдж со счастливой улыбкой отправился в свое темное царство картотек, документов, компьютеров и расшифрованных донесений от тайных агентов ЦРУ из Китая.

Ингрем поручил своей секретарше обзвонить всех членов Штаба разведок США и сообщить, что на завтра, на 13:00, назначено экстренное совещание.

— Не звоните только Фрейтагу, — добавил он, спохватившись. — С ним я поговорю сам.

Ингрем связался по прямому проводу с Управлением национальной безопасности.

— Фрейтаг слушает, — ответил через секунду знакомый насмешливый голос. — Опять скверные новости, Артур?

— Добрый день, Джером, — Ингрем ясно представил себе его лисью мордочку, ехидную улыбку. — Я назначил на завтра, на 13:00, совещание штаба. Снова Китай.

— Я не опоздаю. Что-нибудь еще?

— Удалось вам разобраться в китайских цветочках? — Фрейтаг ответил не сразу, и Ингрем поспешил уточнить: — Я говорю о новом коде.

— О да, — сказал Фрейтаг. — Прогресс, Артур, прогресс. Кое-что уже начинает проясняться. Собираемся порадовать вас в ближайшее время.

— Лучше бы сегодня, — сказал Ингрем. — Нам это нужно позарез, Джером.

— Делаю все, что могу, Артур… У меня тут слишком многие заражены вирусом гениальности, а гениев нельзя подгонять пинками. Я это знаю. Уже пробовал… Ладно, увидимся завтра в час.

Ингрем сидел за столом еще некоторое время, размышляя, сопоставляя, строя догадки. Грир на Тристане… Радио Тристана молчит… Где Джон?.. Русский крейсер и китайский торгаш идут к Тристану-да-Кунья.

Затем он начал дозваниваться до сенатора Оуэна Моффата и отыскал его через несколько минут в Метрополитен-клубе. Сегодня утром конгресс наконец-то отложил заседания до следующего года.

— Оуэн, — сказал Ингрем, — нам надо немедленно еще раз поговорить. Я изменил свое решение относительно мотивировки… Получены новые сведения. Оуэн, я думаю, Грир собирается переметнуться.

В это же время директор Управления национальной безопасности Джером сидел в своей цитадели из колючей проволоки близ Форта Мид в штате Мэриленд и внимательно изучал стопку радиограмм.

Фрейтаг солгал Артуру Ингрему.

Он сказал ему о «прогрессе» в дешифровке нового китайского кода. На самом деле это был не прогресс, а успех, великолепный, полный, блистательный триумф.

После долгих недель работы дешифровщики и компьютеры Фрейтага наконец раскололи китайский код. Удручающее богатство флоры — замысловатые сообщения, где цвели дельфиниумы, фиалки, ноготки, нарциссы, лютики и розы, превратились теперь в стройные колонки понятных китайских слов. Специалисты УНБ отныне точно знали, что сообщает Пекин, а сообщал он настолько поразительные вещи, что Фрейтаг все еще не мог до конца поверить содержанию радиограмм.

Найти ключ помог далекий остров в Южной Атлантике, Тристан-да-Кунья.

Всем дешифровщикам давно известно: если хочешь расколоть новый код, узнать, что именно старается скрыть в словесной мешанине твой противник, надо сузить поиски до одной какой-нибудь темы или объекта. Например, если подводная лодка всплывает по ночам и сообщает одним и тем же кодом свои координаты, специалист дешифровщик в конечном счете выделит слова «широта» и «долгота», сопровождаемые цифрами, и это станет ключом ко всему коду. Или, другой случай, — если шифрованные сообщения передаются на какой-нибудь склад боеприпасов, а оттуда шлют ответы, и если об этом складе уже кое-что известно — имена офицеров, род войск, местоположение или тип запросов, — дешифровщик, пустив в ход таран интуиции, может разрушить стену таинственности.

Так было и с Тристаном. Прежде всего обнаружилось загадочное явление: радио Тристана, которое годами разговаривало с Кейптауном на нормальном английском языке, начало вдруг через центр связи ВМФ в Пентагоне обмениваться шифрованными радиограммами с кем-то в Вашингтоне. Понять эти послания было невозможно, потому что в них код содержался в коде. Затем последовала одна не менее таинственная радиограмма, явно предназначенная не Вашингтону. Затем, всем на удивление, Тристан отправил два сообщения русским дипломатическим шифром. И наконец последовал обмен кодированными радиограммами между Тристаном и Пекином. Общим для всех посланий было использование кода внутри кода. Первый свет забрезжил в этой путанице, когда удалось предположительно определить «Башню», «Утес» и «Альфу». Все это разворачивалось рывками и скачками в течение воскресенья и понедельника. Но только сегодня утром главный криптоаналитик Фрейтага пришел к нему с рядом своих соображений и предположений, тут же переваренных и проверенных компьютером. И внезапно китайский код рассыпался, как глиняный горшок от сильного удара.

Когда Артур Ингрем позвонил, Фрейтаг как раз раскладывал перед собой все расшифрованные радиограммы на Тристан и с Тристана-да-Кунья, перехваченные за последний месяц. Их было немного, всего девятнадцать, но содержание их оказалось настолько поразительным, что Фрейтаг решил сообщить о своем открытии только одному человеку из правительства Соединенных Штатов, и этим человеком не был Артур Ингрем.

Ибо Джером Фрейтаг пришел к неопровержимому выводу, что «Башня», к которой обращался Тристан, это не кто иной, как президент Пол Роудбуш.

18

Джером Фрейтаг ехал на заднем сиденье своего служебного лимузина, прижимая правым локтем плоский чемоданчик с замочком. Впереди сидели шофер и охранник из Управления национальной безопасности, оба вооруженные полицейскими пистолетами в кобурах под мышкой, — под пиджаками их было незаметно.

Утренний час пик уже миновал, и автострада Балтимор — Вашингтон по мере приближения к столице становилась все свободнее. Фрейтаг покинул свою крепость за колючей проволокой в четверть десятого, потому что обещал прибыть в Белый дом к десяти. Солнце, скрытое в дымке от первых заморозков, зажигало сполохи в осенней листве вдоль шоссе. Однообразные зеленые тона уже уступали место желтым, коричневым и рыжим, а через несколько дней весь этот отрезок пути от Форта Мид до Вашингтона зальет медная река листопада. Холода наступили в этом году неожиданно, и Фрейтаг радовался теплу от автомобильного обогревателя.

Если бы кто-нибудь сейчас заговорил с Фрейтагом, он отделался бы ядовитой репликой и саркастической остротой — сработала бы защитная реакция. Но на самом деле Фрейтагу было не до острот, в душе его боролись противоречивые чувства. Тут были, разумеется, и гордость, и глубокое удовлетворение профессионала, готовые перейти в эйфорию, если бы их не заглушали другие чувства: смятение перед лицом неведомого и чувство вины.

Странным было это чувство. Оно шло откуда-то из глубины, как подземная река, подмывая его гордость и самоуверенность. Да, вот так-то оно выходит, думал Фрейтаг, усмехаясь. Иконоборец, ниспровергатель авторитетов, человек, который вечно издевался над слоновьей неповоротливостью правительства и высмеивал в издевательских куплетах его учреждения, законы и правила, сегодня чувствовал себя виноватым, потому что обошел одно из этих правил, нарушил чиновничью иерархию. Вместо того чтобы доложить о своем открытии Артуру Ингрему, как он это должен был сделать по закону и установленному обычаю, Фрейтаг через голову Ингрема обратился прямо к президенту.

Почему же он пошел по этому пути? Перед ним не было ни карты, ни схемы, ни дорожных знаков, которые бы ему этот путь указывали. Он знал, что Ингрем невзлюбил его, как любой директор ЦРУ невзлюбил бы человека, который вечно прерывает литургию разведки фривольными или еретическими замечаниями. Однако они работали с Ингремом без особых трений, несмотря на взаимную антипатию. Насколько Фрейтаг помнил, в деловых отношениях с Ингремом ему до сих пор не приходилось прибегать ко лжи.

До вчерашнего вечера. Вчера он обманул Артура Ингрема, сказав, будто они достигли «прогресса», в то время как дешифрованный китайский код уже лежал у него на столе.

В этот самый час благодаря ключу, найденному в посланиях с Тристана, вся группа фрейтаговских криптографов составляла программу для компьютера, вводя в него тысячи усыпанных цветами депеш, внутренних и внешних, дипломатических. Фрейтаг знал, что к ночи затрещит печатающий аппарат компьютера и выдаст полмили китайских посланий на простом английском языке. И тогда они заглянут в душу официального Китая.

Фрейтаг был восхищен этим подвигом и горд своими специалистами. И все же он ничего не сказал Артуру Ингрему, главе всех разведывательных служб. Это вышло инстинктивно, однако теперь, анализируя свой поступок, Фрейтаг уже мог выделить и определить мотивы.

Все началось на совещании в Штабе разведслужб США. Сначала та сцена, более месяца назад, когда Пит Дескович отказался сообщить Ингрему или кому-либо еще из членов штаба, как идет следствие по делу Стивена Грира. Затем на двух последующих совещаниях из желчных замечаний Ингрема стало ясно, что президент категорически запретил ЦРУ участвовать в поисках Грира. Однако вчера Фрейтаг убедился, что Грир находится на острове Тристан под кодовым обозначением «Флаг» и что об этом знает президент, или «Башня» по коду Тристана.

И тогда Фрейтаг принял решение. Он представит самому президенту пачку расшифрованных депеш и попросит инструкций, что с ними делать дальше. Когда он позвонил вчера в Белый дом, Роудбуш назначил ему встречу на десять утра и приказал пока ни с кем не говорить на эту тему.

Лимузин въехал через восточные служебные ворота, подкатил к заднему входу в Белый дом и остановился под балконом. Едва Фрейтаг вышел из машины, два секретных агента охраны подошли к нему с двух сторон и проводили через розарий до длинной галереи. Президент Роудбуш вышел из своего кабинета, поежился от утреннего холодка и протянул Фрейтагу руку. Через несколько секунд оба уже сидели в кабинете Роудбуша.

— Я должен поздравить вас с расшифровкой китайского кода, — сказал президент.

Фрейтаг обратил внимание, что Роудбуш, который обычно начинал с разговоров о всяких посторонних пустяках, сегодня перешел прямо к делу.

— Благодарю, — сказал он. — Это удалось главным образом благодаря серии радиограмм с Тристана-да-Кунья и ответов на них. Учитывая их поразительное содержание, господин президент, я решил обойти обычные каналы и представить документы прямо вам.

— Я рад, что вы так поступили.

Фрейтаг отпер свой чемоданчик и положил на стол президента папку в манильском переплете с расшифрованными депешами. Роудбуш начал их читать одну за другой. Он не был удивлен. Скорее, как показалось Фрейтагу, он лишь просматривал уже знакомый материал. Он был серьезен и сосредоточен, и только один раз улыбка промелькнула на его лице. Закончив, президент аккуратно подровнял листы и спрятал их в папку.

— Что еще интересного дала расшифровка кода? — спросил он.

— К вечеру начнем получать отпечатанный текст с компьютера, — ответил Фрейтаг. — Сейчас мои люди заново программируют его. Скоро мы будем в курсе всех последних новостей.

— Как вы обычно расшифровываете код? — спросил Роудбуш. — С чего начинаете?

— Видите ли, сэр, наши специалисты по шифрам просто взломщики. Они взламывают код и проникают в него. По правилам все расшифрованные материалы мы передали бы сегодня Артуру Ингрему, как главе наших разведок. После предварительной оценки и сортировки в ЦРУ копии этих телеграмм были бы розданы различным разведуправлениям в зависимости от их специфики — Пентагону, Атомной комиссии и так далее.

Немного подумав, президент сказал:

— В данном случае, Джерри, я прошу все тристанские депеши, равно как и все китайские материалы, хранить у себя в УНБ, пока не получите новых инструкций.

— Насколько я понимаю, — сказал Фрейтаг, — я не должен обсуждать этот вопрос с мистером Ингремом.

— И ни с кем другим до поры, — подтвердил Роудбуш. Он помедлил мгновение, наблюдая за Фрейтагом, — Джерри, я думаю, вы понимаете, что обмен посланиями с Тристаном связан с событием необычайной важности.

Фрейтаг кивнул.

— Конечно, я догадался, хотя и не представляю, о чем, собственно, идет речь.

— Обстоятельства складываются так, — сказал Роудбуш, — что некоторое время придется соблюдать абсолютную секретность. Поэтому я прошу вас на этот срок не прибегать к обычной процедуре.

— Понятно, — сказал Фрейтаг. — Все недавно расшифрованные сообщения будут храниться как сверхсекретные в УНБ до получения новых инструкций от… скажем, от «Башни».

Роудбуш улыбнулся.

— Джерри, вы не могли бы мне объяснить механизм дешифровки? Признаюсь, я имею об этом самое смутное представление.

Фрейтаг попытался его просветить. Президент слушал, откинувшись в кресле. Фрейтаг заметил его неподдельный интерес и углубился в такие подробности, что не каждый мог бы в них разобраться. Он трещал без перерыва минут десять.

Внезапно в кабинет без стука вошла Грейс Лаллей, приблизилась к президенту и что-то спросила шепотом.

— Нет, мы будем говорить по-китайски, — громко ответил Роудбуш. — Не прерывайте связь. Объясните, что через несколько минут у нас будет переводчик. Пришлите Неда прямо сюда.

Мисс Лаллей торопливо вышла.

— Премьер Ванг звонит из Пекина, — объяснил Роудбуш Фрейтагу. — Нет, можете оставаться. Вы уже достаточно много знаете… Продолжайте свой рассказ, Джерри, пока не будет все готово.

Фрейтаг, пытаясь сохранить невозмутимый вид, снова начал объяснять тонкости криптографии с того места, на котором остановился, но почти тотчас Роудбуш прервал его:

— Скажите, Джерри, как вы справились с внутренним кодом американских радиограмм?

— Понимаете ли, у меня было всего несколько депеш. Однако я почти сразу догадался, что «Башня» это несомненно вы.

— Я это сам придумал, — признался Роудбуш. — Конечно, в таких делах я только любитель, и мне было интересно, сколько времени понадобится директору УНБ, чтобы догадаться.

— Кроме того, — продолжал Фрейтаг, — я почти точно знаю, кто такой «Флаг», но меня смущают «Баржа» и «Душитель».

Роудбуш улыбнулся.

— Надеюсь, скоро узнаете.

Грейс Лаллей открыла дверь и впустила худощавого молодого человека. Он был очень деловит я держался официально. Роудбуш представил его как Неда Янга, и Фрейтаг подумал, что он, наверное, из американских китайцев.

— Пожалуйста, Нед, располагайтесь возле этого телефона, — сказал президент.

Янг придвинул кресло к столу Роудбуша и сел. Президент подал ему трубку, затем крикнул:

— Все в порядке, Грейс! Мы готовы!

Переводчику он сказал:

— Прошу вас, Нед, сначала поблагодарите премьера за его звонок и скажите, я надеюсь, что он и его супруга в добром здравии.

Нед Янг заговорил по-китайски. Фрейтагу его поющая речь показалась слишком длинной для приветствия.

Послушав немного, Янг сказал президенту:

— Премьер Ванг говорит, что самочувствие его и его жены хорошее и он надеется, что вы и миссис Роудбуш тоже чувствуете себя превосходно.

Последовал довольно длинный обмен банальными любезностями. Президент спрашивал о погоде в Пекине. У них моросит, отвечал премьер, но он надеется, что в Вашингтоне погода лучше. Премьер также надеялся, что его звонок не причинит неудобств президенту. Напротив, отвечал президент, он в любое время считает за честь беседовать с премьером. Фрейтаг про себя соображал, во сколько же долларов за минуту обходится этот светский разговор Китаю.

— Премьер говорит, — голос Янга стал резче, — что в Народной Республике создалось напряженное положение. Министр обороны и генерал Фенг неправильно оценили политику премьера, политику доброй воли и взаимопонимания, и пытаются запугать народ. Ситуация может стать критической. Поэтому премьер просит, если только возможно, изменить ранее намеченную программу.

Роудбуш с минуту подумал.

— Скажите, что я с удовольствием приму любые предложения премьера при условии, что цель останется прежней… Что имеет в виду премьер?.. Только, Нед, пожалуйста, сформулируйте мой вопрос как можно вежливее.

Янг заговорил по-китайски, выслушал ответ и сказал:

— Премьер полагает, что сейчас самое главное — быстрота, — такова его точка зрения. Он спрашивает, можно ли ускорить программу, не затруднит ли это президента, не обеспокоит ли его.

— Никоим образом, — быстро ответил Роудбуш. — Скажите ему, чем скорее, тем лучше, насколько это возможно.

Янг перевел ответ, затем долго слушал, делая пометки в блокноте.

— В таком случае, — сказал он, — премьер предлагает, чтобы пекинская фаза осуществлялась согласно первоначальному плану, а Вашингтон по возможности ускорил свою программу. Он отмечает, что Вашингтон может действовать быстрее благодаря более простой системе транспортировки. Если вы согласны, сэр, он хочет знать, когда Вашингтон сможет осуществить свою часть программы.

— Скажите ему, если не возникнет препятствий, вашингтонская фаза начнется завтра в полдень по вашингтонскому времени. Спросите, удовлетворен ли он?

Янг перевел, выслушал ответ, затем сказал:

— Премьер вполне удовлетворен. Но договоренность о том, что это не означает официального одобрения со стороны Китайской Народной Республики, остается в силе.

— Понятно, — Роудбуш кивнул. — Скажите ему: об этом мы условились с самого начала. В заявлении будет указано, что премьер Ванг Кво-пинг благожелательно относится к нашей конечной цели, однако не может предвосхищать решения китайского правительства, точно так же, как я — американского. Спросите, достаточно ли это ясно и убедительно?

— Достаточно ясно и убедительно, — сообщил Янг после короткого обмена репликами по-китайски. — Со своей стороны, премьер постарается в срок осуществить китайскую часть плана. Он надеется, что президент позволит «Меркурию» прибыть в Пекин на «Хо Пинг-Хао» и далее самолетом, как было условлено.

— Да, — сказал президент. — Это будет превосходно… А теперь, Нед, чтоб уж не оставалось никаких сомнений, спросите премьера, значит ли это, что он согласен, чтобы вся программа была осуществлена, как договорено, за единственным исключением — вашингтонская фаза будет ускорена.

Янг перевел вопрос, довольно долго слушал ответ, несколько раз переспросил премьера и сделал много стенографических записей.

— Премьер согласен, — сказал он. — Остается только одно затруднение. Премьер опасается, как бы в Москве не оскорбились, узнав о вашей частной договоренности. С другой стороны, он боится, что сейчас ему будет трудно разговаривать с Кремлем из-за разногласий по другим вопросам. — Янг помолчал, разбирая свои записи. — Поэтому не будет ли президент любезен взять на себя объяснения с Москвой?

— Нед, дайте мне секунду поразмыслить, — сказал Роудбуш. Он развернул свое кресло к окну и некоторое время смотрел на осенний сад. — Да! — наконец проговорил он. — Значит, так, Нед… Скажите ему, я буду рад взять на себя… хм… переговоры с Москвой относительно изменения наших планов. Однако спросите его, желает ли он, чтобы я изложил Москве истинные причины или чтобы я прибег к дипломатическому языку?

Янг перевел, затем улыбнулся Роудбушу.

— Премьер смеется, — объяснил он. — Он говорит, что восхищается вашими дипломатическими способностями, а потому предпочитает, чтобы вы прибегли к дипломатическому языку, которым так хорошо владеете.

Роудбуш посмотрел на Янга, затем на Фрейтага и тоже улыбнулся.

— Скажите ему, что я не совсем понимаю, это комплимент или… какой-то намек?

— Это комплимент, — ответил Янг после короткого обмена китайскими фразами.

— В таком случае поблагодарите его за доверие, — сказал Роудбуш. — Выразите мои надежды, что премьер сумеет преодолеть внутренние затруднения и окажет поддержку нашим действиям в Вашингтоне.

Переговорив с премьером, Янг улыбнулся.

— Премьер говорит, что, если вы справитесь с губернатором Стэнли Уолкоттом, он тоже справится со своим министром обороны и генералом Фенгом… В заключение он выражает свою искреннюю благодарность за вашу доброжелательность, сочувствие и понимание его трудностей.

Еще несколько минут ушло на взаимные комплименты и прощание.

— Спасибо, Нед! — Роудбуш пожал переводчику руку. — Это была чистая работа.

Когда Янг вышел из кабинета, Роудбуш с облегчением откинулся на спинку кресла и чуть застенчиво усмехнулся.

— Я рад, что вы были здесь, Джерри. Мне может понадобиться свидетель этого разговора в случае каких-нибудь осложнений.

— Мне кажется, господин президент, я начинаю кое-что понимать.

— Прошу вас, держите это про себя, — попросил Роудбуш. — Я сказал премьеру: завтра в полдень, но все зависит от стольких обстоятельств… Теперь вот еще русские. Я должен связаться с ними немедленно.

— Вот что еще я хотел сказать, господин президент, — сказал Фрейтаг. — Артур Ингрем назначил экстренное совещание Штаба разведки США. Оно должно состояться завтра в час пополудни. Меня попросят доложить, как обстоят дела с китайским кодом, и…

— Завтра экстренное совещание? — президент был поражен. — По какому поводу?

— Ингрем сказал, что нам представят сенсационный обзор по Китаю. Судя по последним событиям, видимо, предполагается сделать сообщение о нажиме военных властей на премьера Ванга.

— Этого нельзя допустить. Никаких совещаний. Я займусь этим немедленно… Джерри, что бы ни случилось, не спускайте глаз с этих китайских шифровок, а особенно с тристанских радиограмм. Ни одно слово не должно просочиться за стены вашего кабинета.

— Понятно, сэр.

Когда Фрейтаг шел к двери, президент уже взял трубку телефона.

На обратном пути к Форту Мид Фрейтаг вкратце записал беседу президента с премьером Вангом. Придя к себе в кабинет, он вызвал программистов и приказал снять с печатающего устройства компьютера только один экземпляр расшифрованных китайских депеш и немедленно доставить Фрейтагу, никому больше не показывая. Затем он заперся на ключ и целый час дополнял и перепечатывал свои записи на машинке. Закончив, он поставил внизу свою подпись, время и дату: Дж. Фрейтаг, 6.10. 13:51.

Фрейтаг вложил меморандум в свой вашингтонский дневник и спрятал его в особое отделение сейфа, где хранил свои личные бумаги. Затем из стопки тристанских сообщений он отобрал восемь радиограмм, принятых центром связи ВМФ в Пентагоне.

Из телефонного разговора президента с премьером Вангом он заключил, что все разъяснится уже завтра. Однако его профессиональное любопытство было слишком велико, чтобы терпеть еще двадцать четыре часа. Подобно любителю ребусов, осененному очередной догадкой, он снова разложил депеши в хронологическом порядке:

БАШНЕ ОТ АНГЕЛА.

ПРЕДВАРИТЕЛЬНО АЛЬФА ПРИБЫВАЕТ 10:00 БЕЗ МЕРКУРИЯ УТЕС БЕЗОПАСЕН. ФЛАГ ТРЕБУЕТ ОБЕСПЕЧИТЬ СТРАДАЛЬЦА.

8.9 18:08.

АНГЕЛУ ОТ БАШНИ.

УВЕДОМИТЬ ФЛАГ. СТРАДАЛЕЦ ВЫЛЕТАЕТ ПОСЛЕ БЕСЕДЫ С БАШНЕЙ. ЖЕЛАЮ УДАЧИ.

9.9 04:12.

БАШНЕ ОТ АНГЕЛА.

МЕРКУРИЙ ПРИБЫЛ БЛАГОПОЛУЧНО. С АЛЬФОЙ ВСЕ В ПОРЯДКЕ ВОПРОС: МЕРКУРИЮ ОТПРАВЛЯТЬСЯ НА БАРЖЕ? ЗДЕСЬ НЕУВЕРЕННОСТЬ.

17.9 12:00.

АНГЕЛУ ОТ БАШНИ.

ДА, МЕРКУРИЮ НА БАРЖЕ. ПРОШУ КРАЙНИЙ СРОК АЛЬФЫ.

17.6 13:14.

БАШНЕ ОТ АНГЕЛА.

СРОК АЛЬФЫ ПРИМЕРНО 8.10–10.10.

17.9 15:24.

Фрейтаг отметил далее перерыв между радиограммами в десять дней.

БАШНЕ ОТ АНГЕЛА.

СРОК АЛЬФЫ ТЕПЕРЬ 7.10.

27.9 17:05.

АНГЕЛУ ОТ БАШНИ.

ХОРОШО. ЧУДОВИЩЕ ДОСТИГАЕТ УТЕСА 6.10.

28.9 20:18.

Далее следовал перерыв еще в шесть дней и последнее сообщение:

БАШНЕ ОТ АНГЕЛА.

ДУШИТЕЛЬ ПРИБЫЛ НА «ПЕДРО АЛЬФОНСО» ИЗ УСТЬЯ БОЛЬШОЙ РЕКИ. ПЛАН № 4. СРОК АЛЬФЫ ТЕПЕРЬ 6.10.

4.10 13:20.

Уже ближе к вечеру, когда Джером Фрейтаг все еще ломал голову над загадкой Тристана-да-Кунья, в кабинет вошел его помощник.

— Вот еще три послания из тристанской серии.

БАШНЕ ОТ АНГЕЛА.

ЧУДОВИЩЕ БЛИЗ УТЕСА. ПРОШУ ИНСТРУКЦИИ.

6.10 15:07.

АНГЕЛУ ОТ БАШНИ.

ВСЮ АЛЬФУ НЕМЕДЛЕННО ЭВАКУИРОВАТЬ НА ЧУДОВИЩЕ. ИЗМЕНЕНИЙ ПОТРЕБОВАЛА ГОРА, БАШНЯ СОГЛАСНА. ПЛАН ВЕРХНИЙ. МАКСИМАЛЬНО УСКОРИТЬ. ОДНО ИСКЛЮЧЕНИЕ. МЕРКУРИИ НА БАРЖЕ, КАК УСЛОВЛЕНО. ДАЙТЕ ТОЧНОЕ ВРЕМЯ ОТПРАВЛЕНИЯ.

6.10 16:22.

БАШНЕ ОТ АНГЕЛА.

ОТПРАВЛЯЕМСЯ НА ЧУДОВИЩЕ В 16:22 ВАШЕГО ВРЕМЕНИ. ПРИБУДЕМ К БАШНЕ РАНО УТРОМ 7.10. МЕРКУРИИ ЖДЕТ БАРЖУ. С УТЕСА ВСЕ.

6.10 17:40.

Фрейтаг прибавил новые листки к уже разложенным на столе.

Сумерки уже заползали в кабинет директора УНБ, а Фрейтаг все еще продолжал разбирать эти послания. Он уже знал многое, однако полной ясности все еще не было. Постукивая себя карандашом по лбу, он хмуро смотрел на последние три депеши.

Совершенно очевидно, что некая группа «Альфа» покидала остров Тристан-да-Кунья, чтобы вылететь по приказу Роудбуша в Вашингтон. Планы были ускорены по просьбе «Горы», премьер-министра Китайской Народной Республики. Но что это была за «Альфа», кто в нее входил и каковы ее цели, этого Фрейтаг не знал.

19

Джилл вернулась к своему столу, без сил шлепнулась в кресло, опустила руки на машинку. У нее был вид умирающей страдалицы.

— Джин, — сказала она тихим детским голоском, — не будь я такой разбитой, я бы сейчас разревелась.

Я ее понимал. Вскоре после ленча мы были вынуждены запереться в пресс-бюро. Наша маленькая группа официальной информации — впрочем, в последние дни информации не было и в помине, — превратилась в осажденный аванпост, который выдерживал беспрерывные атаки прессы и был полностью отрезан от главнокомандующего. Все телефонные линии — пять на столе у Джилл и три у меня — были забиты вызовами с оплаченным ответом. Репортеры врывались к нам когда вздумается, игнорируя правило, по которому входить в пресс-центр разрешалось только по нашему приглашению.

Когда Джилл, наконец, повернула в замке ключ, в дверь сначала забарабанили, а потом забухали ногами. Мы очутились в осаде.

Я подошел к Джилл и погладил ее по плечу. Она жалобно улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она. — Иногда я от души желаю, чтобы этот Стив Грир и на свет не родился. Не знаю, сколько еще дней я выдержу.

— Это я виноват, Джилл. Если бы у меня хватило ума — впрочем, тут особого ума и не нужно, — мы давно посадили бы в приемной еще одного помощника, чтобы он хоть часть ударов принимал на себя. А теперь уже поздно. Пройдет не меньше недели, прежде чем мы его натаскаем по вопросам, в которых и сами не разбираемся. — Я продолжал гладить ее плечо. — Шла бы ты в служебную комнату, прилегла хоть немного.

— Нет. Сейчас пройдет. Просто нервы сдали. Не беспокойся.

Через несколько минут она пришла в себя. Посмотрелась в зеркальце, подкрасила губы и откинула волосы с лица. Затем нажала одну из кнопок под мигающей лампочкой и сказала: «Пресса». В голосе ее звучала растерянность и настороженность, словно она была в арьергарде отступающей армии.

Но мы не отступали. Мы просто тонули в потоке бесчисленных запросов. Уж не знаю, где и как, плотину вдруг прорвало. Город захлестывали всевозможные слухи, и, казалось, каждый журналист, каждый радио-  и телерепортер звонил к нам, чтобы справиться насчет какого-нибудь из этих слухов.

Эй-Би-Си[25] спрашивала, правда ли, будто русская армада внезапно появилась в Южной Атлантике. «Нью-Йорк таймс» узнала, что экстренное совещание Штаба разведок США было внезапно отменено. Корреспондент «Ньюсуик» в Пентагоне требовал прокомментировать сведения о том, будто бы генерал Марвин Полфрей, шеф Разведуправления министерства обороны, обвиняет главнокомандующего флотов адмирала Фристоуна в том, что он скрыл от него жизненно важную информацию. Эн-Би-Си имела сведения, что Хиллари Калп в своей завтрашней речи по всем программам радио и телевидения собирается объявить, будто Грир и Любин сбежали в Россию. Лос-анджелесская «Таймс» спрашивала, верно ли, что агент ФБР Ларри Сторм уволен, потому что знал слишком много подробностей о деле Грира. Издатель маленькой местной газеты из Колорадо выдал самую идиотскую версию за весь день. Он якобы узнал из «не вызывающего сомнений источника», — кто же сомневается в своем источнике, когда речь идет о сенсации? — что Дэйв Полик из «Досье» убит теми же самыми заговорщиками, которые похитили Стивена Грира. Когда я ответил, что все это полнейшая чепуха, он сердито потребовал доказательств. И тут я сообразил, что и сам не знаю, где сейчас Полик, живой или мертвый.

Кроме того, звонили сотрудники Белого дома, которые обычно легко проникали к президенту, жаловались, что не могут до него добраться. Биржевая следственная комиссия подготовила доклад, в котором обвиняла Мори Риммеля и Брэди Меншипа в злоупотреблениях в связи со спекуляцией акциями «Учебных микрофильмов». Комиссия просила у президента разрешения начать дело. Могу ли я с ним связаться? Нет, не могу… Мигель Лумис, позвонив из дома Грира, сообщил, что Сусанна Грир из спокойной, сдержанно переносящей свое одиночество женщины превратилась в восторженную болтливую особу, и все это в течение часа. Видимо, она получила от Стива добрые вести, но на все вопросы Мигеля Сью отвечала молчанием. Не знаю ли я чего-нибудь? Нет, я ничего не знаю… Телефонистки Белого дома обычно не отвечали на идиотские вызовы, но какая-то чокнутая дамочка по имени Беверли Уэст обошла их и дозвонилась до меня. Она, мол, лично сообщила агенту ФБР, что Грир и Любин снимали квартиру в доме на Р-стрит, и какого черта президент прикрывает этих паршивцев и так далее, и тому подобное. Похоже, она была не в своем уме и так вопила, что я сообщил ее имя и адрес секретной службе… Затем позвонил Дэнни Каваног, председатель нашего предвыборного комитета. Он был вне себя от злости. Дэнни сказал, что ему позарез нужно поговорить с президентом, однако Грейс Лаллей его не соединяет. Губернатор Монтаны, один из столпов партии Роудбуша, готов переметнуться к Уолкотту из-за этого чертова Грира. Дэнни хотел, чтобы Роудбуш немедленно позвонил губернатору и постарался его уговорить.

— Грейс не желает меня и слушать, черт бы вас всех побрал! — орал он. — Что происходит? Может быть, и Роудбуш исчез тоже?

Я ничем не мог помочь Дэнни. Единственное, что я знал, так это что сегодня утром к президенту явился собственной персоной Джером Фрейтаг, директор УНБ. И то лишь потому, что Грейс мне сказала об этом, когда я попытался проникнуть к президенту. Он был невидим и неуловим.

Первый приказ от Роудбуша я услышал только в три часа пополудни, и тогда все завертелось.

— Президент хочет вас видеть, — сообщила мне Грейс, даже не пошутив вопреки обыкновению.

— Когда? — спросил я.

— Немедленно, — ответила она и бросила трубку. Видимо, сегодня нервы у всех были натянуты как струны.

Когда я вошел, президент оторвался от бумаг, указал мне на кресло и продолжал быстро читать. Ни слова приветствия, ни радушной улыбки. Он был серьезен, но отнюдь не удручен. Роудбуш нетерпеливо перелистал последние страницы документа.

— Сожалею, что не мог вас принять, Джин, — сказал он. — Произошло слишком многое и слишком быстро… Я вызвал вас потому, что сейчас прибудет наш приятель с того берега, Артур Ингрем. Я пытался от него отделаться. У меня действительно нет времени, но он был необычайно настойчив. Сказал, что дело не терпит отлагательства… Я хочу, чтобы вы присутствовали при нашем разговоре, а затем его записали. Разумеется, не здесь. — Он улыбнулся. — Используйте свою знаменитую репортерскую память.

Я хотел ответить, что моя память уже не та, но тут появилась Грейс Лаллей и кивнула президенту. Вошел Артур Ингрем. Грейс исчезла, тщательно прикрыв за собою дверь.

— Добрый день, господин президент, — сказал Ингрем. Глаза его обежали комнату и остановились на мне. И снова в них появилось брезгливо-удивленное выражение, словно я был невоспитанным слугой, у которого не хватало такта удалиться, когда предстоял разговор о семейных делах.

Ингрем был одет как преуспевающий банкир. Коричневый костюм свежеотглажен, галстук аккуратно повязан под самым воротничком, дорогие туфли из мягкой кожи начищены до блеска.

— Здравствуйте, Артур! — приветствовал его Роудбуш. — Пододвигайте кресло и садитесь.

Ингрем сел очень прямо, словно у него не гнулась спина, затем, слегка изменив позу, отвернулся от меня.

— Я бы предпочел поговорить с вами наедине, господин президент, — сказал он.

— О, не обращайте на Джина внимания! — ответил Роудбуш. — Он до некоторой степени стал моим доверенным человеком во всем, что относится к ЦРУ.

— У меня личное дело, — сказал Ингрем. Он сидел напряженно, вцепившись в ручки кресла.

— Которое не имеет отношения к ЦРУ?

— Разумеется, имеет, — ответил Ингрем. — Однако я считаю, что оно касается только вас и меня.

— А я полагаю, Джину лучше остаться.

Он не обсуждал этот вопрос. Он решил.

— Он что, приставлен ко мне?

На губах президента мелькнула кривая усмешка.

— Даже если и так, Артур, вряд ли мы с вами за один раз сквитаемся.

Этот более чем прозрачный намек на Баттер Найгаард остудил и без того холодную атмосферу. Ингрем сидел в кресле как изваянный.

— Я помню одно ваше замечание, — сказал Роудбуш. — Неполные сведения не являются разведывательными данными, а всего лишь информацией. Должен сказать, Артур, вы не пожалели труда, чтобы сведения об этом кабинете и о том, что здесь говорится, подошли под рубрику разведывательных данных.

— Это можно объяснить, господин президент, хотя и не к вашему удовольствию, но тем не менее можно. Я не намеревался…

— Не сейчас, Артур, — прервал его президент. — У нас для этого будет предостаточно времени. А сегодня я очень занят. Вы сказали, что у вас срочное дело…

— Да, сэр, — Ингрем скрестил руки на груди, словно для того, чтобы почувствовать себя увереннее. — Господин президент, я пришел вручить вам заявление об отставке.

— Ясно. — Роудбуш откинулся в своем вращающемся кресле; он чуть-чуть расслабился, а Ингрем еще больше напрягся. — И с какого числа, разрешите узнать?

— С сегодняшнего. Я изложил все письменно.

Ингрем вынул из внутреннего кармана пиджака лист бумаги, встал и вручил его президенту.

Роудбуш надел очки, пробежал текст — насколько я мог видеть со своего места, он состоял всего из одного абзаца, отпечатанного на машинке, — и отбросил заявление. Листок перевернулся, запорхал над столом и наконец опустился на пачку документов перед Роудбушем. Президент поднял очки надо лбом.

— В чем причина, позвольте узнать?

— Пожалуйста. — Ингрем снова выпрямился. — Вы категорически запретили моему управлению участвовать в розыске двух пропавших без вести людей, несмотря на то, что один из них, как выяснилось, оказался за пределами Соединенных Штатов, и несмотря на то, что оба они имели доступ к секретной информации государственной важности. Такое недоверие ко мне, пренебрежение или страх говорят о том, что я не могу быть более полезен как директор ЦРУ.

— А почему, как вы думаете, я отдал такой приказ? — спросил Роудбуш.

— У меня нет точных данных. Я могу только предполагать.

— И ваши предположения, по-видимому, упираются в политику, — насмешливо сказал Роудбуш. — Кандидат боится, что раскрытие некоторых фактов уменьшит его шансы на переизбрание. Не так ли?

— Это очевидно. Мы оба с вами это знаем, господин президент. Однако выражение «уменьшит шансы», по-моему, слишком мягкое.

— Благодарю вас. — Роудбуш сжал губы и посмотрел на Ингрема с нескрываемой антипатией. — Что-нибудь еще?

— Да. Несколько часов назад вы отменили назначенное на завтра экстренное совещание Штаба разведок. — Ингрем говорил как бухгалтер, подготовившийся к ревизии. — Я считаю это решение опасным, граничащим с безответственностью. Наша разведка доносит о возможности военного заговора против премьера Ванга, а вы задерживаете важнейший прогноз по Китаю. Столь грубое нарушение элементарных правил разведки может привести к печальным последствиям.

— Вообще-то может, — спокойно согласился Роудбуш. — Но в данном случае нам не нужен такой прогноз. Я уже знаю о давлении, которое военные оказывают на Ванга… Дело в том, Артур, что сегодня утром Ванг звонил мне по телефону из Пекина.

Ингрем был поражен. Он тупо уставился на президента, затем опустил взгляд на свои очки, которые держал двумя руками и пальцы его аккуратными ромбами обрамляли стекла. Я тоже не знал, что подумать. Президент говорил по телефону с китайским премьер-министром? О чем?

— Я, конечно, удивлен, — сказал наконец Ингрем. — Но это лишь новое звено в цепи последних событий. И оно тоже означает, что директор Центрального разведуправления явно не пользуется доверием президента. Следовательно, ценность его минимальна. Если и нужен был еще один повод для моей отставки, вы его сами подсказали.

Роудбуш внимательно разглядывал Ингрема. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, сложив руки на животе, и вид у него был задумчивый.

— Артур, — сказал он, — меня интересует один вопрос. Губернатор Уолкотт, наверное, обещал вам, что вы снова будете директором ЦРУ, если его изберут, не так ли?

Для Ингрема это было вторым потрясением за эти несколько минут. Он окаменел, хотел что-то сказать, заикнулся. Наконец ответил, тщательно выбирая слова:

— О своих намерениях губернатор Уолкотт может известить вас сам.

— Разрешите понимать это как утвердительный ответ… Так я и думал! — Роудбуш наклонился вперед с такой внезапностью, что пружины его кресла взвизгнули. Положив ладони на стол, он гневно смотрел на Ингрема. — Артур, я мог бы не перечислять причины, по которым вашу отставку следует принять, не сходя с места. Но зачем тратить время, доказывая очевидное? Вы и так их знаете — от операции «Мухоловка» до юной леди по имени Баттер Найгаард, не говоря уже о внезапном появлении агента ЦРУ на острове Тристан-да-Кунья…

Я следил за Ингремом. Он сидел неподвижно. Я мучительно пытался сообразить, что к чему. При чем здесь агент ЦРУ и остров Тристан?

— Как я уже сказал, — продолжал Роудбуш, — я должен был бы принять вашу отставку немедленно. Но я этого не сделаю. Можете взять, — он указал на письмо на столе, — и хранить пока у себя. Само собой разумеется, к этому вопросу мы вернемся после выборов.

— Формально вы можете принять или не принять мою отставку, мне это безразлично, — сказал Ингрем. — Я ухожу.

Президент вынул платок и принялся протирать стекла очков — обычный его прием, чтобы выиграть время.

— Артур, — наконец сказал он, — мы оба знаем, что ваша отставка сейчас поставит меня в трудное положение. Кампания вступает в завершающую фазу. — Он пристально взглянул на Ингрема. — А ваша репутация в конгрессе и у представителей печати очень высока — не будем сейчас говорить, заслуженно это или нет. Однако внешность зачастую бывает важнее сущности, а ваш внешний облик почти безупречен.

— Вам не к лицу сарказм, господин президент, — холодно заметил Ингрем.

Может быть, сарказм и был не к лицу Полу Роудбушу, но сейчас он был вполне уместен. Я чувствовал, что ярость кипит в душе Роудбуша.

Ингрем зашевелился, словно собираясь встать.

— Я полагаю, продолжать эту дискуссию нет смысла, — сказал он с видом человека, которого сдерживает только дисциплина.

— Смысл есть, да еще какой! — возразил Роудбуш. — Когда вы объявите о своей отставке, вам придется изложить причины. Но вы забываете об одном: президент Соединенных Штатов тоже может выступить перед народом. И поверьте мне, в данном случае я это сделаю. Не думаю, чтобы американский народ с уважением отнесся к человеку, который вербовал шпионов среди молодых ученых, который приткнул своего осведомителя в спортивный клуб, посещаемый высшими гражданскими и военными чинами его же собственного правительства, и который, наконец, докатился до предела — начал подслушивать частные разговоры своего президента!

Роудбуш начал говорить спокойным голосом, но постепенно тон его повышался.

— В этом поединке — увы, не очень красивом — победителя предугадать нетрудно: вы им не будете, Артур Виктор Ингрем.

Он наставил на него палец как пистолет.

— Разглашение секретной информации ради политических выгод всегда было проклятием нашей системы, — сказал Ингрем. — Однако…

— Политические выгоды! — взорвался Роудбуш. — Может быть, вы объясните мне, кто добивался политических выгод, когда ваша платная осведомительница мисс Найгаард отправилась с сенатором Моффатом в Луизвилл к мистеру Калпу? Один бог знает, что вы еще накрутили, основываясь на доносах этой девицы!

Президент попытался взять себя в руки, но снова не выдержал.

— Черт побери, Ингрем, да вы понимаете, что это такое — установить тайную слежку за своим президентом? Может быть, истинное проклятие нашей системы в том, что вас нельзя за это повесить.

— Разумеется, но эта система позволяет вам уволить меня, — спокойно сказал Ингрем. Чем больше горячился Роудбуш, тем он становился холоднее. — Однако документы покажут, что я сам подал в отставку.

На этот раз Ингрем встал с кресла и едва заметно пренебрежительно наклонил голову… Это уже походило на вызов.

— С вашего разрешения, сэр, — сказал он. — Дальнейший разговор бесполезен.

Президент вскочил, быстро обогнул стол. Они стояли лицом к лицу, меряя друг друга враждебными взглядами.

— Когда же вы объявите о вашей отставке? — спросил Роудбуш.

— Завтра, — ответил Ингрем. Он сделал шаг к дверям.

— Одну минуту! — остановил его Роудбуш. — Возможно, вы и кончили, а я еще нет.

Ингрем замер. Он стоял, как ледяная статуя, и смотрел на Роудбуша.

— Артур, если вы объявите о своей отставке завтра, вы выставите себя последним дураком перед всей страной, — медленно проговорил президент, словно темп речи мог обуздать его ярость.

— Пусть народ сам решит, дурак я или нет, — сказал Ингрем.

— Последним дураком, — повторил Роудбуш. — И знаете почему? Потому что вы совершенно не поняли сути дела Грира. Формально вас за это нельзя порицать. Я подчеркиваю слово «формально», потому что вначале я хотел вас полностью информировать, но изменил свое решение, когда узнал о вербовке молодых физиков. Эта история лишний раз подчеркнула, какая пропасть лежит между нашими представлениями об основах демократической системы.

Ингрем ничего не ответил. Он держался все так же враждебно.

— Мое решение скрыть от вас некоторые факты оказалось правильным, — продолжал Роудбуш. — На прошлой неделе я узнал, что более двух лет вы при посредстве мисс Найгаард беззастенчиво контролировали мои частные разговоры. В свете этого я оказался бы в дураках, если бы доверился вам в деле Грира. А ведь я собирался это сделать, хотя вряд ли это свидетельствует о моем умении разбираться в людях…

Президент умолк и снова взглянул на Ингрема.

— Тем не менее даже после всего, что случилось, я хотел как бы отдать должное если не вам, то вашему учреждению, рассказав вам о Стиве. Я думал, что будет несправедливо, если ЦРУ окажется неподготовленным к финалу дела Грира. Но вдруг, к моему вящему удивлению, я узнаю, что вы нарушили мой категорический приказ и послали одного из своих агентов на остров Тристан. Это свидетельствовало о вашем вызывающем неповиновении. Оно могло привести к трагическим последствиям, если бы не усилия многих людей, в том числе Стивена Грира и агента моей секретной службы Дона Шихана.

Услышав про остров Тристан, я вспомнил Ларри Сторма, склонившегося над картой Южной Атлантики… Грир, Любин и Киссич отплыли из атлантических портов — на Тристан?.. Неужели и давно не попадавшийся мне на глаза Дон Шихан был на том же острове?

Ингрем оцепенел. Он стоял перед Роудбушем не в силах шевельнуться. Президент махнул рукой.

— Но все это сейчас уже ненужные слова, — продолжал он. — Дело в том, Артур, что вы исходили из неправильной предпосылки. Что это была за предпосылка, я не знаю, но, видимо, она была в корне ошибочна… Стив Грир с самого начала действовал с моего согласия и одобрения. Его миссия сулит очень многое Соединенным Штатам и всему миру. О результатах ее мы узнаем завтра.

Он скрестил на груди руки, не спуская глаз с Ингрема. Во взгляде его была враждебность и в то же время — или это мне почудилось? — жалость. Роудбуш был не из тех людей, кому доставляет удовольствие унижение ближнего.

— Так вот, Артур, — сказал он, — я только предупреждаю вас, хотя ничего еще не могу сказать наверняка, — вы совершите трагическую ошибку, если объявите завтра о своей отставке.

— А я думаю, вы заблуждаетесь, — ответил Ингрем. — И уверен, что ошибку совершаете вы.

— Вот как?

— Да, сэр, — Ингрем опомнился и перешел в атаку. — Когда страна узнает, что мы лишились важнейших разведданных из-за того, что вы свернули операцию «Мухоловка»… Когда страна узнает, что накануне переворота в Китае вы запретили своему штабу разведок обсудить этот вопрос, имеющий огромное значение для Соединенных Штатов… Когда страна узнает…

— Уверяю вас, Артур, — перебил его президент, — чем больше вы получите места в печати, тем глупее будете выглядеть. Но в свете грядущего сомневаюсь, чтобы вам предоставили много места.

— И все же я рискну, — отрезал Ингрем. — Когда всплывут все факты, я думаю, вы поймете, что недооценивали свой народ.

Трудно было разобраться, кто из противников одержал верх. Предельное напряжение обоих говорило, что ни тот, ни другой не уверен в себе до конца. А моя интуиция потонула в потоке новых впечатлений и неожиданных фактов.

Роудбуш пожал плечами.

— Кто из нас прав, пока не ясно. Однако ради дела, которое я считаю главным, а также ради своей политической репутации я бы не хотел, чтобы воду мутили посторонние стоки, вроде Артура Ингрема. Но если вы настаиваете, что ж, продолжим борьбу! Но предупреждаю: вам несдобровать.

— Разрешите удалиться, господин президент?

— Разумеется.

Не говоря больше ни слова, Ингрем повернулся и направился к двери. Когда он уже взялся за ручку, президент сказал:

— Это будет вашей самой страшной ошибкой, Артур.

Ингрем оглянулся.

— Или вашей, господин президент.

Он расправил плечи, вышел и решительно закрыл за собой дверь.

Роудбуш покачал головой.

— Слава богу, с этим покончено.

Я хотел встать, но президент удержал меня. Он вернулся за свой письменный стол, скинул пиджак и повесил его на спинку кресла. Затем сел и откинулся с видимым облегчением.

— Джин, — сказал он, — этот разговор надо сейчас же записать. Не уединиться ли вам на часок в кабинете наверху? Джилл как-нибудь справится в вашей лавочке.

— Это не лавочка, — сказал я. — Это сумасшедший дом.

— Завтра будет еще хуже. — Он полистал свой настольный календарь. — Давайте-ка посмотрим. Наше джентльменское соглашение, — кстати, мы с вами, наверное, последние джентльмены — истекает когда?

— Девятого октября. В субботу.

Это я знал и не заглядывая в календарь.

— Неувязка, — сказал он. — Если все пойдет как задумано, вы все узнаете завтра… Джин, я должен перед вами извиниться. Несмотря ни на что, вы работали великолепно и доказали свою преданность. Я хотел довериться вам с самого начала, но не мог. Миссия Грира была слишком важной и сложной. Малейшая утечка информации могла оказаться роковой.

— Да, мне пришлось туго, — сказал я.

— Понимаю. Но вы были неодиноки. Почти никто из правительства ничего не знал. Это было самой строжайшей тайной со времен Манхэттенского проекта, и посвящено в нее было гораздо меньше людей. Мы исходили из принципа: привлекать к делу только абсолютно необходимых… Я хочу поблагодарить вас за поддержку. Насколько мне помнится, мы за все это время поругались всего два раза. Вы терпеливый человек, Джин.

— А до завтра все-таки придется ждать?

— Да, — он посмотрел на свои часы. — Еще примерно двадцать часов. Однако за это время вам надо кое-что подготовить. Я хочу представить группу людей — среди них будут иностранцы — на очередной пресс-конференции в госдепартаменте. Впрочем, не совсем очередной и к тому же не совсем обычной. Я хочу изложить нашу историю, не отвечая на вопросы прессы. Материалов им хватит и так… Время я бы назначил около полудня. Лучше — поближе к часу. И я хотел бы, чтобы радио и телевидение… Кстати, это главный вопрос: успеют они подготовиться, если мы оповестим их часа за два-три до пресс-конференции?

— Вы хотите сказать: оповестим, не упоминая о Грире?

— Почему же. К тому времени вы сможете объявить всем, что будет сделано важнейшее сообщение по делу Грира.

— В таком случае не беспокойтесь, — сказал я. — Но мне нужно по крайней мере три часа форы, чтобы они там на теле-  и радиостудиях успели изменить программы и подготовиться.

— Три часа у вас будут, — успокоил меня Роудбуш. — Итак, ориентировочно пресс-конференция в полдень. Исходите из этого.

— Ясно, — сказал я. — Я-то уж не опоздаю!

— Если не проспите, — сказал он, — сможете увидеть кое-что интересное.

— Понятно, сэр. — Судя по тому, как развивались события, я не удивился бы, если бы завтра увидел даже тройной восход солнца. — Еще один вопрос, сэр. Моя пресс-конференция назначена на четыре. Сейчас три пятнадцать, а вы хотите, чтобы я немедленно отстукал мемо…

— Отложите прессу, — посоветовал Роудбуш. — Думаю, ваши ребята потерпят до половины шестого.

— А что я им скажу… насчет Грира?

— Ничего, — ответил он. — Ни единого намека на то, что будет завтра. Мы не можем допустить осечки в самый последний момент.

— Слушаюсь, сэр. — Я поднялся, уже предчувствуя град ехидных вопросов и оскорблений, которые на меня посыплются в половине шестого. И только тут вспомнил: — Кстати, сэр, — сказал я, — нас ожидает сюрприз. Великая сенсация Калпа. Будет передаваться завтра вечером по всем программам. Комитет Уолкотта заранее оплатил время. Влетело им больше, чем в триста тысяч.

На мгновение Роудбуш смешался.

— Посмотрим, — сказал он медленно. — Может быть, удастся избавить людей губернатора от лишних расходов.

Я отбарабанил меморандум о последнем разговоре Роудбуша — Ингрема всего за час. Память у меня оказалась лучше, чем я думал, и слова сами ложились на бумагу.

Пресс-конференция, таким образом, тоже опоздала только на час. Когда стадо репортеров выкатилось из пресс-центра в пять сорок пять, в кабинете остался ошалелый, вальками выкатанный и досуха выжатый мученик, а не пресс-секретарь. Раны мои кровоточили, но я исполнил свой долг. Дело Стивена Грира оставалось для прессы таким же загадочным, каким было в первые лихорадочные августовские дни.

Джилл пришла ко мне вечером и приготовила обед. Я был в таком настроении, что мог бы выпить не менее полдюжины мартини, однако, зная, какой нас ожидает день, после каждых двух бокалов делал паузу.

И разумеется, мы заснули только далеко за полночь. Строили предположения, обменивались догадками. А в конце концов признались, что оба мы были не правы. Однако Джилл подошла к истине гораздо ближе, чем я, о чем она с мягкой снисходительностью женщины никогда потом не давала мне забывать.

20

Мы с Джилл явились в пресс-центр в чертову рань, к шести утра. И даже после второй чашки кофе из термоса, который прихватила Джилл, мы чувствовали себя немного лучше, чем мумии фараонов, и не могли даже снять плащи. Западное крыло Белого дома казалось заброшенным и запущенным — так выглядят ранним утром холлы роскошных отелей. Где-то вдалеке в одной из комнат гудел пылесос. Странно было сидеть в этом кабинете, сейчас таком пустом и тихом, и ничего не делать. Нам оставалось только ждать.

Мы сидели у моего стола, потягивая кофе, когда зажужжал телефон. Это звонила Грейс Лаллей. Она коротко, сухо уведомила нас, что мы должны быть в саду за домом, если хотим увидеть «кое-что интересное». С кружками кофе в руках мы вышли через западный коридор во внутренний дворик. Грейс стояла среди розария, придерживая руками воротник пальто: в этот ранний час было холодно. Вокруг не было никого из служащих Белого дома. Мы подошли по газону к Грейс. Ломкая от заморозка трава похрустывала у нас под ногами. Легкая пелена тумана затягивала выемки газона, а большие деревья кутались в пурпурно-серые вуали. Солнце должно было вот-вот подняться на востоке над зданием Казначейства. Казалось, мы втроем были одни в еще спящем городе, и тишина застенчиво и нежно оберегала нас.

Трое агентов секретной службы появились из главного подъезда под балконом. Затем вышел президент, ведя под руку женщину, которая оживленно разговаривала с ним. Президент заметил нас, и, когда они подошли пожать нам руки, я увидел, что эта женщина Сусанна Грир. Без шляпы, в шикарном синем новеньком плаще, она пребывала в превосходном настроении.

— Смотри, она сделала новую прическу, — прошептала Джилл. Даже если бы я описывал эту сцену во всех подробностях, такая деталь ускользнула бы от меня.

Роудбуш был в широкополой шляпе и рыжеватой куртке с поднятым воротником. Вместе с миссис Грир они остановились рядом с агентами.

Несколько секунд спустя мы услышали гул и рокот вертолета. Он неловко перевалил через холм и начал снижаться к Белому дому.

Вертолет снизился с треском и звоном, словно в какой-то кухне вдруг все горшки посыпались на пол, и замер в нескольких шагах от президента. Первым появился в дверях кабины Дон Шихан. Он победоносно помахал рукой президенту и пальцем указал себе за спину. Вторым вышел Стивен Грир. Он спрыгнул на землю, улыбнулся и поднял сжатые руки в боксерском приветствии. Стив был в брюках цвета хаки, спортивной рубашке и старой кожаной куртке. Сью Грир бросилась к нему навстречу, и они обнялись. Стив поднял жену по крайней мере на фут над газоном. Потом Стив, ведя Сью под руку, подошел поздороваться с Президентом.

Третьим человеком — теперь это меня уже не очень удивило — оказался Фил Любин. Он растерянно улыбался и, видимо, не знал, как себя держать. Далее появились еще трое — в них я узнал армейских связистов, прикрепленных к Белому дому. Еще двое, спустившиеся из вертолета, удивили и меня и Джилл. Она дернула меня за рукав и спросила:

— Ты веришь своим глазам?

Первым был Ларри Сторм в штормовке и джинсах. Вторым — огромный Дэйв Полик, который, едва ступив на землю, начал быстро приседать и размахивать руками, разминаясь. Я заметил, что он давно не брит.

Все эти люди приблизились и окружили Роудбуша. Я не знаю, что там, собственно, происходило: мы видели, как все пожимают друг другу руки, как Грир представляет президенту связистов; до нас доносился лишь гул голосов. Настроение у этой компании было радостным и добродушным. Роудбуш по-медвежьи обнимал Фила Любина и хлопал Грира по спине.

Вертолет поднялся и улетел. Почти тотчас же другой вертолет появился из-за холма, направляясь к нам. Толпа вокруг президента выстроилась в ряд, словно кто-то напомнил им о правилах хорошего тона. Из второго вертолета высадилось шесть человек. Один из них походил на азиата, еще одного — могучего детину с длинными руками и грубым загорелым лицом — я видел уже сотни раз. Это был Барни Лумис.

Вновь прибывшие потянулись цепочкой к президенту. Все, кроме Барни, держались выжидательно и настороженно, как туристы, впервые попавшие в незнакомую страну. Лумис энергично потряс руку президента, остальных официально представил Стивен Грир. После бесчисленных поклонов и рукопожатий Роудбуш пригласил всех в Белый дом. Вертолет улетел, подняв целую бурю в листве магнолий вокруг газона.

— Ну и ну! — ничего остроумнее я не мог придумать.

— Но что все это значит? — спросила Джилл.

— Операция Альфа, — ответила Грейс Лаллей.

Она улыбнулась, довольная, что лишь сейчас выдала тайну, и направилась в приемную. На пороге она потопала ногами, чтобы стряхнуть с туфель капельки — трава на газоне уже была покрыта инеем.

Вот и все, что мы с Джилл узнали в тот ранний час. Президент вызвал меня только около восьми и поручил заранее оповестить журналистов и радио. Я должен был объявить, что в полдень состоится открытая пресс-конференция с участием самого президента. Тема — дело Грира. Больше он ничего не сказал, и я понял, что сейчас не время выпытывать у него подробности.

Целый час я висел на телефоне, обзванивая всех, в том числе и Уайт Сулфур Спрингс, где отдыхал директор КБС[26]. Переговоры отняли время, но все устроилось. Магическое слово «Грир» действовало безотказно. До полудня мы могли спокойно отдыхать. Затем в девять тридцать я сделал заявление для прессы.

Зал государственного департамента начал наполняться сразу же после того, как эта новость появилась на телетайпах ЮПИ и АП[27]. ЮПИ ударило во все колокола и напечатало с тройной разрядкой:

ЭКСТРЕННОЕ СООБЩЕНИЕ:

СЕКРЕТАРЬ БЕЛОГО ДОМА ПО ДЕЛАМ ПЕЧАТИ ЮДЖИН Р. КАЛЛИГАН ЗАЯВИЛ, ЧТО В ПОЛДЕНЬ СОСТОИТСЯ ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ, НА КОТОРОЙ БУДЕТ СДЕЛАНО ВАЖНЕЙШЕЕ СООБЩЕНИЕ ПО ДЕЛУ СТИВЕНА ГРИРА. НА ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИИ В ЗАЛЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО ДЕПАРТАМЕНТА БУДУТ ПРИСУТСТВОВАТЬ ПРЕЗИДЕНТ РОУДБУШ И ДРУГИЕ. ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЯ ТРАНСЛИРУЕТСЯ ПО ВСЕМ КАНАЛАМ ТЕЛЕВИДЕНИЯ.

7.10 09:36.

Поток репортеров к зданию госдепартамента превратился в наводнение, когда несколько минут спустя на телетайпах появилось дополнительное сообщение:

ЮПИ—21 (ГРИР)

ВАШИНГТОН. ИЗ ДОСТОВЕРНЫХ ИСТОЧНИКОВ.

В САДУ ЗА БЕЛЫМ ДОМОМ СЕГОДНЯ НА РАССВЕТЕ ПРИЗЕМЛИЛИСЬ ДВА ВЕРТОЛЕТА.

В БЕЛОМ ДОМЕ РАСПРОСТРАНИЛИСЬ СЛУХИ, ЧТО СРЕДИ ПРИЛЕТЕВШИХ НАХОДЯТСЯ ДОЛГОЕ ВРЕМЯ ПРОПАДАВШИЕ СТИВЕН Б. ГРИР, БЛИЗКИЙ ДРУГ ПРЕЗИДЕНТА РОУДБУША, И ДОКТОР ФИЛИП ЛЮБИН ИЗ УНИВЕРСИТЕТА ХОПКИНСА, В КОТОРОМ НЕКОТОРЫЕ РЕПОРТЕРЫ ОПОЗНАЛИ ПРЕСЛОВУТОГО «ДОКТОРА X» ВПЕРВЫЕ УПОМЯНУТОГО ХИЛЛАРИ КАЛПОМ, ПРЕДСЕДАТЕЛЕМ ПРЕДВЫБОРНОГО КОМИТЕТА УОЛКОТТА В ШТАТЕ КЕНТУККИ.

ЛИЧНОСТЬ ДРУГИХ ПАССАЖИРОВ ПОКА УСТАНОВИТЬ НЕ УДАЛОСЬ.

7.10 09:51.

ЮПИ—24 (ГРПР)

РИО-ДЕ-ЖАНЕЙРО. КАК СООБЩИЛИ СЕГОДНЯ, ЛИЧНЫЙ САМОЛЕТ ПРЕЗИДЕНТА РОУДБУША ТАЙНО ВЫЛЕТЕЛ НОЧЬЮ ИЗ МЕЖДУНАРОДНОГО АЭРОПОРТА РИО В ВАШИНГТОН.

ЛИЧНОСТЬ ПАССАЖИРОВ НЕ УСТАНОВЛЕНА, ОДНАКО ОДИН ИЗ НАШИХ КОРРЕСПОНДЕНТОВ ПОЛАГАЕТ, ЧТО СРЕДИ НИХ НАХОДИЛСЯ СТИВЕН Б. ГРИР, ИСЧЕЗНУВШИЙ 2 МЕСЯЦА НАЗАД, ВАШИНГТОНСКИЙ ЮРИСТ, БЛИЗКИЙ ДРУГ ПРЕЗИДЕНТА РОУДБУША.

ПАССАЖИРЫ ПЕРЕСЕЛИ НА САМОЛЕТ ПРЕЗИДЕНТА С ДВУХ ТРАНСПОРТНЫХ САМОЛЕТОВ, ПРИБЫВШИХ В РИО ИЗ НЕИЗВЕСТНОГО ПУНКТА.

7.10 10:02.

ДЛЯ ИНФОРМАЦИИ ИЗДАТЕЛЬСТВАМ И КОРРЕСПОНДЕНТАМ ЮПИ: ВВИДУ ПРЕДСТОЯЩЕЙ КОНФЕРЕНЦИИ В БЕЛОМ ДОМЕ НЕ ПУБЛИКОВАТЬ НИКАКИХ ДОМЫСЛОВ ПО ДЕЛУ ГРИРА. СЕГОДНЯ БУДУТ ГОТОВЫ ТОЧНЫЕ ДАННЫЕ ПО ЭТОМУ ДЕЛУ.

Немного позднее позвонил один из вице-президентов телевидения и от лица своей компании сообщил, что интерес к предстоящей пресс-конференции настолько велик, что операторы хотели бы ретранслировать ее на весь мир через спутник. Не будет ли у нас возражений? Я сразу же получил ответ президента через Грейс Лаллей. Он был бы «в восторге». Итак, с этим уладилось. Конференция будет транслироваться на все страны.

Я послал Джилл в госдепартамент, и в половине двенадцатого она сообщила, что огромный зал набит битком. Служители из нашего пресс-центра поставили в широких проходах складные стулья и установили еще два ряда кресел перед трибуной. Но даже этого оказалось мало, и репортеры теснились вдоль стен, нарушая все противопожарные правила. В одиннадцать тридцать пять служители закрыли двери, оставив толпу разочарованных газетчиков в коридорах. Приблизительный подсчет показал рекордное число газетных, радио-  и телевизионных репортеров, журналистов и фотографов. В застекленных кабинах над залом сгрудились лучшие обозреватели и комментаторы экстракласса, многие начали передавать свои репортажи за полчаса до начала пресс-конференции.

Без четверти двенадцать меня снова вызвали в сад за Белым домом. Там собралось человек двенадцать во главе с президентом. Кое-кого я видел впервые. Среди собравшихся были две женщины — возбужденная Сью Грир и еще одна, пожилая, худенькая дама, которую я не знал.

Мы втиснулись в четыре лимузина и двинулись к госдепартаменту вслед за машиной секретной службы. Впереди ехали полицейские на мотоциклах. В машине президента, кроме Дона Шихана и еще одного агента охраны, находились Стив Грир и Фил Любин, Роудбуш сидел между ними. Вплотную сзади шла еще одна машина секретной службы. Я оказался в компании государственного секретаря, министра обороны и командующего флотами адмирала Фристоуна. Разговор шел о полнейших пустяках. Они обменивались мнениями о кинобоевиках и о правительственном законопроекте о повышении зарплаты, который сенат не успел утвердить до каникул.

За сценой зала госдепартамента президент сам выстроил всех нас, словно мажордом почетных гостей перед официальным банкетом. Он наслаждался придуманным им ритуалом. Обычно на пресс-конференциях я входил в зал сразу за президентом. Но сегодня я оказался в хвосте — меня отделяло от него человек двенадцать. За президентом следовали Стивен Грир, две женщины, затем китаец в строгом черном костюме, мужчина, который оказался русским, еще несколько незнакомых мне людей, Филип Любин, Бернард Лумис, затем государственный секретарь, министр обороны и адмирал Фристоун. Джилл стояла за кулисами неподалеку от моего кресла, на голове у нее были наушники, чтобы следить за работой комментаторов телевидения. Входя в зал, я заметил, что Ларри Сторм и Дэйв Полик сидели на приставных стульях в первом ряду.

Разговоры в толпе корреспондентов перешли в гул, когда Стив Грир прошел вдоль всей сцены и остановился у крайнего кресла. Президент стоял в центре. Он попросил нас сесть, а сам взошел на трибуну. Она была украшена большой печатью президента Соединенных Штатов и вся ощетинилась множеством микрофонов.

То, что следует далее, является точной стенограммой с моими комментариями и наблюдениями по ходу пресс-конференции.

Президент: «Леди и джентльмены, представители печати, мои соотечественники и наши друзья за океаном, которые смотрят эту передачу или слушают ее по радио… С гордостью и радостью я обращаюсь к вам сегодня. Мой добрый друг Стивен Грир благополучно вернулся, исполнив важную миссию на благо нашей страны и всего мира. Цель еще не достигнута, но основа заложена. То, о чем я мечтал ночами и днями, станет началом новой эры для вас, для меня, для всего человечества. Но предупреждаю, это только начало. Нужно сделать еще очень многое, и от всех нас потребуется терпение, терпимость и взаимопонимание. Но это начало великих свершений, и я приветствую его от всей души.

Несколько слов специально для вас, мои друзья, представители всех видов службы информации. Эта пресс-конференция будет необычной. Вам не придется задавать вопросы. История, которую вам расскажут сегодня, сама по себе достаточно красноречива и драматична.

К тому есть еще одна причина, и я надеюсь, дух честного соревнования, свойственный журналистам, побудит вас со мной согласиться. Один из представителей вашего братства, мистер Дэвид Полик, издатель еженедельника «Досье», не так давно явился ко мне. Я узнал, что в результате настойчивых и трудных поисков ему удалось раскрыть очень многое относительно того, что в узком кругу участников мы называли операцией Альфа. Поскольку раскрытие наших планов в тот момент нам могло сильно повредить, я рассказал мистеру Полику все, и попросил его не оглашать эти сведения еще дней десять. Он согласился. Я считаю, что он поступил как настоящий патриот. Но патриотизм патриотизмом, а дело делом. Мистер Полик журналист и своего не упустит. Он потребовал компенсации. Я решил отправить его самолетом на место операции Альфа, чтобы он мог получать сведения из первых рук. Его сопровождал мистер Ларри Сторм, специальный агент ФБР, которому был поручен сбор сведений для официального доклада об этом проекте. Короче, завтра в специальном выпуске мистер Полик познакомит всех с наиболее красочными подробностями операции Альфа. Я думаю, что это честная сделка. Я всегда считал, что смелость и инициатива должны окупаться сторицей».

Полик сиял: он торжествовал победу, с обычной своей беззастенчивостью наслаждаясь международной рекламой, которую устроил ему президент. Однако большинству корреспондентов, только сейчас заметивших Дэйва в первом ряду, не очень-то понравилось такое восхваление личной инициативы их собрата. Я уже убедился, что газетная братия любит в соревнованиях всех, кроме победителя.

Президент: Однако это не означает, что мы отказываемся отвечать на вопросы об операции Альфа. На следующей неделе, во вторник или в среду, я созову еще одну пресс-конференцию и постараюсь удовлетворить ваше любопытство. Потому что операция Альфа перестала быть тайной. Пусть прольется на нее свет, и да положит она начало новой эры человечества!

Еще несколько отступлений, прежде чем мы перейдем к сути дела. Один человек немало пострадал ради торжества Альфы. Его предприятие было опорочено, его акции на бирже упали, и даже в его порядочности начали сомневаться. И все же, если не считать одного случая, когда он с полным основанием выразил свое недовольство, он хранил молчание, потому что знал, как велика ставка. Ученые в его лабораториях разработали один очень сложный прибор, чрезвычайно важный для успеха наших планов. О нем вам расскажут позднее, а сейчас разрешите представить вам превосходного человека и патриота, президента компании «Учебные микрофильмы» мистера Бернарда Лумиса Барни…

Лумис, который мог бы в самоуверенности потягаться с Поликом, встал и поклонился. Пораженные репортеры уставились на него.

Президент: А теперь я хочу отдать должное замечательному человеку и ученому, который бежал от фашистской тирании из Венгрии и приплыл к нашим берегам. Он стал американским гражданином и давно стократ воздал нашей стране за все, что она могла ему дать. Это нобелевский лауреат, выдающийся исследователь в области физики плазмы, ведущий ученый Пристонской лаборатории в Нью-Джерси доктор Феликс Киссич.

Феликс Киссич был близким другом ныне покойного великого Лео Сцилларда, тоже выходца из Венгрии. Вы, может быть, помните, что Сциллард, после того как помог нам создать первую атомную бомбу, обратился с просьбой к правительству своей новой родины не сбрасывать бомбу на Японию, а только продемонстрировать ужасающую мощь нового оружия. Его просьбам не вняли, но неудача лишь разожгла в сердце Сцилларда пламя любви к миру. Несколько искр этого пламени запало в душу его друга Феликса Киссича… Доктор Киссич, как и Сциллард, оказался человеком, который видел яснее и дальше государственных мужей и политиков. Достаточно сказать одно: без Феликса Киссича не было бы проекта Альфа.

Доктора Киссича здесь нет. В этот момент он на пути в Пекин, столицу Китая, где ему предстоит продолжить свое дело. Но жена Киссича, прелестная и храбрая женщина, сегодня с нами, и представляет здесь своего мужа… Миссис Дебора Киссич!

Хрупкая, маленькая женщина, которую я видел утром на газоне за Белым домом, поднялась, робко улыбнулась и быстро села. Несколько корреспондентов, видимо специалистов по научной тематике, знакомые с ее мужем, зааплодировали. Остальные молча глазели.

Президент: Кроме нее, здесь присутствует еще одна мужественная женщина и мой добрый друг миссис Сусанна Грир.

Сью Грир прямо-таки сияла от гордости и счастья. Когда она выступила вперед, ее встретили жидкими хлопками, но их покрыл нарастающий гул разговоров.

Президент. Я еще выступлю в конце пресс-конференции. А сейчас полагаю, что пора предоставить слово тем, кто непосредственно участвовал в операции Альфа. Для начала представляю вам моего старого доброго друга мистера Стивена Байфилда Грира.

Стивен Грир: Мои дорогие соотечественники и все, кто слушает меня сейчас… Как уже заметил президент, об этом нужно было бы рассказывать Феликсу Киссичу, истинному создателю Альфы. Я признателен за то, что мне позволили его заменить.

Однако президент Роудбуш слишком скромен. Если бы Пол Роудбуш не был таким смелым и прозорливым президентом, мы бы не собрались здесь сегодня. Альфа нуждалась в поддержке деятеля мирового масштаба. И нашла такого в лице Пола Роудбуша.

Я думаю, вы сумеете лучше разобраться во всем, если я просто, по порядку, расскажу вам, что случилось лично со мной.

Для меня Альфа началась три года назад однажды вечером в Нью-Йорке на заседании дирекции Всемирного юридического фонда, членом которого я состою.

Этот фонд, как вы, наверное, знаете, организован для того, чтобы законность и порядок пришли на смену насилию и шовинистическим распрям, которые всегда определяли и до сих пор определяют политику государств. В сегодняшнем мире нации провозглашают своим суверенным правом, даже долгом, прибегать к вооруженной силе для достижения своих целей. В мире завтрашнего дня не сила, а интернациональный всеобщий закон будет разрешать конфликты между народами.

Фантазеры давно мечтали раз и навсегда установить единый закон для всех, единое мировое законодательство, если угодно.

Однако многие из нас чувствовали, что существует более реальный путь: постепенное установление законности в различных областях, пока почти все, если не все, вопросы не подпадут под юрисдикцию общепринятых кодексов и договоров. Да, мы уже добились кое-каких успехов. Уже существуют международные соглашения о мореплавании, о рыбном промысле, об использовании воздушного пространства и космоса.

Сегодня, например, никто даже представить себе не может, чтобы какая-либо нация затеяла войну, добиваясь бесконтрольного права использовать в коммерческих целях воздушное пространство над чужой территорией. Здравый смысл подсказывает, что в интересах каждой нации строго соблюдать договоры, обеспечивающие взаимные права на приземление пассажирских и грузовых самолетов. И страны с обширными общими рынками сегодня сочли бы безумием войну за особые привилегии, — эдакий торговый империализм, который прежде толкал правительства на вооруженные конфликты. Сегодня международные законы и обычаи полностью регулируют человеческие взаимоотношения в самых различных областях.

На нашем совещании три года назад мы выслушали многих ораторов, предлагавших еще шире распространить международное право. Один из них выступал с красноречивым призывом запретить атомное оружие. Он подчеркивал, что самое существование этих чудовищных убийц — даже если они не используются — подрывает идею нового мира законности, потому что они олицетворяют насилие. Он говорил, что сочетание термоядерных боеголовок с фантастическими межконтинентальными ракетами угрожает целым городам и нациям, которые могут быть уничтожены за считанные часы. Какой-нибудь дурак или психопат способен за полдня смести с лица земли половину человечества, наплевав на все законы! Даже люди доброй воли могут вызвать мировую катастрофу из-за ошибочных расчетов или ответив массированным контрударом на одну случайную бомбу противника.

Предел идиотизма, говорил этот человек, относить атомное оружие к той же категории, что и другие обычные виды вооружения, или утверждать, будто водородная бомба ничего не изменила в жизни народов.

Как вы знаете, некоторые утверждают, что, мол, нации, обладающие атомными и водородными бомбами, в сущности, мало чем отличаются от тех, кто имеет на вооружении обычные многотонные авиабомбы и шестнадцатидюймовые морские орудия.

Различие есть, говорил наш оратор, и оно прежде всего заключается в том, что даже самые крупные склады обычных видов оружия не угрожают существованию человечества, в то время как огромные запасы термоядерных бомб грозят самой жизни на Земле. И это различие приводит к глубоким изменениям в психике людей. Ибо если у людей нет надежной защиты от вооруженного атомной бомбой диктатора-безумца или не в меру воинственной республики, что им заботиться о законности? Что им всякие договоры, конференции, международные суды и советы безопасности? Все это лишь крохотные светлячки в тени водородной бомбы.

Так в тот вечер три года назад нам было сказано, что человек и закон не могут мирно сосуществовать с нависающей над ними лавиной атомных и водородных бомб, которые способны уничтожить сотни миллионов людей и все их законы в мгновенье ока.

Слова эти были мне знакомы, и я вспомнил, что слышал нечто подобное в кабине президентского самолета в День Труда, когда мы кружили над побережьем близ Мэриленда. Это говорил Пол Роудбуш, и я помню, какое глубокое впечатление он произвел на меня и Дона Шихана. Я взглянул на Дона, стоявшего позади наших кресел, и мы понимающе улыбнулись друг другу. Потом я посмотрел на Джилл. Похоже, что она уже вчера вечером кое о чем догадалась.

Стивен Грир: Этого человека звали Феликс Киссич. Подобные рассуждения я слышал не раз за последние годы и не обращал на них внимания. Но в тот вечер его неумолимая логика, соединенная с огнем и страстью, заставила меня пересмотреть свои взгляды. Сперва я не был так уж убежден в его правоте, что самым важным и неотложным делом человечества является атомное разоружение, уничтожение всех атомных и водородных бомб и запрещение атомного оружия. Но он задел меня за живое. В результате мы с доктором Киссичем встретились еще несколько раз в том же году в Нью-Йорке. Порой наши беседы затягивались до глубокой ночи. Постепенно я стал его единомышленником и пришел к твердому убеждению: атомная бомба должна исчезнуть.

Все вновь обращенные неизбежно становятся миссионерами, и вот как-то вечером в конце того года при встрече с президентом Роудбушем в Белом доме я заговорил на эту тему. Я был приятно удивлен, узнав, что президент думает примерно то же самое. Фактически он уже разделял наши взгляды, во всяком случае с философской и моральной точек зрения, хотя и не встречал никогда доктора Киссича. Однако наш президент — человек дела, поэтому в заключение нашей долгой беседы он сказал: «Я согласен с тобой, Стив. Но что дальше? Как нам за это взяться?»

За этим последовали две новые встречи в Белом доме, на которых присутствовали президент, доктор Киссич и я. Мы пришли к неутешительному выводу, что на нашем веку, а то и вообще никогда людям не добиться атомного разоружения путем дипломатических переговоров. Кое-какой прогресс, правда, уже достигнут: договор о запрещении атомных испытаний, соглашение о запрете загрязнения окружающей среды, договор о запрещении использования атомного оружия в космосе. Но все это были пустяки по сравнению с основной проблемой, которой они даже не касались. И даже в этих второстепенных соглашениях оставались дыры. Франция и Китай, например, до сих пор не подписали договора о запрещении атомных испытаний.

Мы пришли к заключению, что государственные деятели во всем мире подвергаются слишком большому давлению, их связывают бесчисленные факторы: национальная гордость, древний предрассудок, будто каждая страна имеет неотъемлемое право вооружаться до зубов, страх перед коварством соседей, печальный опыт последних конференций по разоружению, убежденность многих офицеров, что армия без атомного вооружения для агрессора все равно что сидящая на воде утка для охотника, и так далее и тому подобное.

И тогда мы втроем выработали то, что я бы назвал предварительным планом. Вкратце он заключался в следующем:

Поскольку главы правительств по психологическим и политическим причинам не в состоянии решительно покончить с атомной бомбой, эту миссию вопреки традиции должны взять на себя сами ученые: физики-атомники, математики, химики и инженеры, которые делают бомбы, и создают теории для производства еще более страшного оружия. Если группа ведущих ученых предложит план атомного разоружения, практический план, с которым согласятся ученые всех атомных держав, возможно, что престиж такого неофициального международного союза людей повлияет на государственных деятелей. Каким образом использовать этот престиж — через Организацию Объединенных Наций, путем обращения к мировой общественности или менее гласно, к самим главам правительств, мы еще не думали. Главное было попытаться.

И тогда доктор Киссич принялся за дело. Сначала он повел переговоры со своими друзьями, нобелевскими лауреатами, а позднее — со многими учеными, связанными с ядерными исследованиями. Разумеется, все переговоры были строго секретными. Доктор Киссич, несмотря на свои шестьдесят шесть лет, человек поистине неутомимый, и его страстная проповедь мира, свободного от атомной угрозы, захватила его коллег. Правда, надо сказать, Киссич вспахивал плодородное поле, ибо те несколько секунд, в течение которых погибла Хиросима, привели большинство ученых-атомников к логическому и моральному решению: оружие, над которым они работают, должно быть уничтожено. Как бы там ни было, доктор Киссич ездил по всему свету, вербуя союзников. Он посетил многие столицы в коммунистических и некоммунистических странах, он присутствовал на всех конференциях, где собирались ученые.

Я переглянулся с Ларри Стормом, который сидел в первом ряду. Он виновато развел руками. Во время нашего ночного разговора у меня дома Ларри довольно точно определил взгляды Киссича, но выводы сделал совершенно неверные. Он упустил из виду существенную деталь — полное согласие между физиком и президентом Роудбушем. Теперь и я начал кое-что понимать.

Грир: Более года тому назад — это было 11 августа — доктор Киссич и я снова встретились с президентом в Белом доме. Мы вместе пообедали, а потом проговорили до четырех утра в овальной гостиной на втором этаже. Феликс Киссич преуспел сверх всех ожиданий. В строжайшей тайне он завербовал в свою армию сто девять ученых-атомников. Почти, все они были выдающимися теоретиками из одиннадцати стран, обладательниц атомного оружия, главным образом из великих держав: Китая, Франции, Великобритании, Советского Союза и Соединенных Штатов. Но Феликс пошел еще дальше. Все эти мужчины и женщины объединились в союз и поклялись хранить тайну. Организация получила название «Альфа» — первая буква греческого алфавита, символ начала, — и целью ее было уничтожение всякого атомного оружия.

Позвольте мне сделать маленькое отступление. Доктор Киссич был одним из ведущих в группе ученых, которая создала в Лос-Аламосе, штат Нью-Мексико, первую атомную бомбу. Но с тех пор он наотрез отказывался участвовать в каких бы то ни было работах, связанных с атомным оружием. Вместо этого он в своей Принстонской лаборатории плазмы целиком посвятил себя поискам возможностей использовать гигантскую энергию водородной бомбы в мирных целях.

Личный пример доктора Киссича, продиктованный глубокой внутренней убежденностью, лег в основу деятельности общества Альфа. Члены Альфы поклялись прекратить всякую работу над атомным оружием через полтора года. Иными словами, общество дает главам держав пятнадцать месяцев, чтобы они за этот срок достигли соглашения об уничтожении существующих запасов атомных бомб и запрещении их производства на будущее. Если такое соглашение не будет достигнуто, общество Альфа начнет всемирную атомную забастовку.

Разумеется, эти сто девять ведущих физиков способны только затормозить ядерные исследования, но не в состоянии остановить производство оружия. Однако количество новых членов общества быстро растет. За последний месяц в их списке значилось уже 472 имени, и это позволяет членам Альфы, надеяться, что, когда всему миру станет известно об их обществе и его целях — а именно ради этого я и выступаю сегодня, — к ним примкнут многие сотни, а со временем и тысячи. И запомните — не только ученых. В общество Альфа вступают техники, служащие и администраторы, без которых атомное производство невозможно. Члены общества уверены, что с этими новыми союзниками они сумеют остановить производство атомного оружия.

Было слышно, как зашуршали по всему залу ручки и карандаши, — журналисты лихорадочно записывали эту потрясающую новость. Я уже представлял себе, какие заголовки появятся в экстренных выпусках информационных агентов — «Стивен Грир говорит: Роудбуш подбивает ученых объявить всемирную забастовку, чтобы остановить производство атомных бомб».

Грир: Но я продолжаю свой рассказ. Когда Феликс Киссич четырнадцать месяцев назад поведал нам в Белом доме о создании и задачах Альфы, президент Роудбуш мгновенно оценил, какое значение это имеет для будущего. Думаю, не будет нескромным процитировать сейчас его слова. Помню, как президент посмотрел на Киссича с озадаченной улыбкой и сказал: «Феликс, вы настоящий шантажист… во имя мира!» Гениальный физик принял это определение и сказал, что оно может стать прекрасным девизом его нового общества.

Исходя из этого, мы разработали в тот вечер 11 августа прошлого года план дальнейших операций. Было решено, что Киссич договорится с членами Альфы во всех атомных странах, чтобы они избрали по два человека в организационный комитет. Это потребовало от Киссича всей его ловкости и упорства. Каждый шаг приходилось окружать глубочайшей тайной, ибо комитет Альфа, не имея официального статута, сразу попал бы под наблюдение контрразведки, если бы хоть одно слово о его существовании просочилось наружу. Любая оплошность Киссича могла возбудить подозрение в достаточно сильном лагере сторонников атомной бомбы и вызвать преждевременный провал всего предприятия. После долгих месяцев предварительных переговоров доктор Киссич убедился, что комитет из представителей одиннадцати наций будет слишком громоздок и сразу привлечет к себе внимание. Поэтому он ограничил круг своих поисков пятью главными атомными державами, решив отобрать всего десять делегатов, по два от каждой страны. Но даже это было невероятно сложно, потому что все десять человек должны были быть избраны своими соотечественниками, коллегами по Альфе, должны были превосходно знать все тонкости атомного производства и в то же время быть достаточно опытными политиками, чтобы предполагаемое соглашение в отличие от всяких утопий сделать практически осуществимым.

На этой стадии в игру вступил я. Мы решили, что я буду присутствовать на собраниях общества не как делегат, а как неофициальный представитель президента Соединенных Штатов, в качестве советника по политическим и юридическим вопросам.

С самого начала мы поняли, что сложнее всего будет с Китаем, — спешу добавить для наших слушателей во всем мире, что в моих словах нет ни тени враждебности. Мы просто констатировали тот факт, что, несмотря на вступление в Объединенные Нации, Китай продолжал оставаться как бы в стороне от мирового сообщества. Это объяснялось историческими причинами, о которых я здесь не буду распространяться. Скажу лишь, что положение было именно таково. Мы не знали, что ожидает нас впереди, но чувствовали: для успеха дела представитель президента должен как следует познакомиться с современным Китаем, проникнуться его духом, понять его образ мышления.

Поэтому мы решили, что, помимо изучения основ атомной физики и математики, я пройду ускоренный курс китайского языка, познакомлюсь с китайскими обычаями, историей и идеологией.

Именно для этого я и встретился с пресловутым доктором X, о котором многие из вас, наверное, писали и строили всяческие догадки. Я долго не видел американских газет и лишь вчера узнал, какую бурю подняли мы с доктором X. Кстати, замечу между скобок: буква «икс» и слово «секс» не рифмуются.

Волна хохота прокатилась по залу. Грир подождал, пока стихнет веселье, затем повернулся к своей жене и доктору Любину. Мой друг Фил был явно смущен таким внезапным вниманием. Наконец Грир поднял руку, прося тишины.

Грир: Доктор X, как большинство из вас уже знает, это Филип Любин из университета Джона Хопкинса. Он входит в десятку крупнейших математиков мира и немало сделал для атомной промышленности. Доктор Любин знает пять языков, в частности бегло говорит по-китайски. Более того, он хорошо знаком с идеологией современного Китая, его культурой и политикой — это, если угодно, его хобби. Наконец, Фил Любин был первым американским членом Альфы, завербованным доктором Киссичем. Именно Киссич и решил, что Любин будет для меня идеальным наставником, потому что он достаточно знает и об атоме, и о Китае.

Мы начали заниматься с доктором Любиным более года назад, встречаясь вечерами по средам в одной вашингтонской квартире. Даже моя жена не знала, где я провожу эти вечера. Занятия были до крайности напряженными, потому что ни я, ни Любин не знали, когда Киссич завершит подготовку к конференции. Так недели сменялись месяцами, и я уже начал разбираться в основных проблемах атомных исследований и производства атомных бомб. С китайским языком обстояло хуже. Несмотря на то, что я часами просиживал за домашними заданиями, запершись у себя в кабинете, я научился только понимать собеседника, но говорил с трудом. Однако оставим пока эту тему.

Феликс Киссич завершил наконец подготовку в апреле этого года. У него было десять делегатов, по два выдающихся ученых-атомника от каждой из пяти атомных держав. Он и доктор Любин представляли США, как члены общества Альфа, а я — как неофициальный консультант Белого дома.

Теперь дело было за президентом Роудбушем. Он должен был получить разрешение — или, лучше сказать, благословение — от глав заинтересованных государств. Особенно важно было заручиться санкцией глав Советского Союза и Китайской Народной Республики, потому что без согласия высших инстанций их ученым было бы крайне трудно выехать за границу с секретной миссией.

Президенту пришлось вести сложные, напряженные переговоры. Они отняли немало месяцев, и рассказ о них занял бы целый том в истории Альфы. Сейчас не время останавливаться на подробностях, поэтому я отмечу лишь основные этапы. Феликс Киссич заложил основы для взаимопонимания с Россией. Он приехал в Москву с письмом президента Роудбуша к премьер-министру Кузневу и два вечера беседовал с ним наедине. После этого премьер и Роудбуш несколько раз беседовали по телефону. Наконец соглашение было достигнуто. Что касается премьер-министра Китайской Республики Ванга, то с ним президент Роудбуш имел предварительный разговор по телефону. Затем доктор Л. Л. Ченг, китайский член Альфы, долго совещался со своим премьером, подчеркивая, в частности, искренность намерений американского президента, с которым Ченг познакомился лично. После этого премьер и президент еще раз пять разговаривали по телефону через переводчиков. И в этом случае было достигнуто взаимопонимание. Согласие британского премьер-министра было получено после переговоров в Белом доме, когда премьер-министр Брайс приезжал в Вашингтон для встречи с президентом в июне этого года.

Хочу подчеркнуть, что в то время и речи не шло о каком бы то ни было правительственном соглашении о запрещении атомной бомбы. Основным тезисом президента была следующая мысль: Мы, главы правительств, в течение долгих лет только болтали об атомном разоружении. Мы пытались достичь согласия и потерпели неудачу. Почему бы не предоставить самим ученым-атомникам возможность договориться? Если они выработают практическое решение, мы снова посовещаемся. Но давайте, по крайней мере, дадим им зеленый свет: пусть встретятся и поговорят.

Франция, к сожалению должен сказать, доставила нам больше всего хлопот и, может быть, из-за нашей собственной оплошности. Предварительные переговоры Киссича с французскими членами Альфы показали, что обращение президента Роудбуша к президенту Франции Дюбуа может быть встречено с недоверием. В Белом доме шли бесконечные дискуссии, как лучше взяться за это дело. В конце концов два французских делегата решили, что явятся на организационную конференцию без согласия своего правительства. По их мнению, слишком опасно было ставить эту тайную встречу в зависимость от французского президента, который мог дать неопределенный или вообще отрицательный ответ.

Президент Роудбуш всегда считал, что это несправедливо по отношению к президенту Дюбуа, и чувствовал себя весьма неловко. Тем не менее он согласился с решением французских ученых. Однако на прошлой неделе, как только Альфа закончила работу над проектом, он сам позвонил президенту Дюбуа и подробно рассказал обо всем. Мы оба, президент и я, считаем, что должны извиниться перед французским народом. Во всяком случае, мы верим: Франция будет соблюдать предварительное соглашение так же неукоснительно, как другие державы. Разумеется, обструкция со стороны какой-нибудь из крупных держав, обладающих атомным оружием, как Франция, или не обладающих им, сильно затруднила бы осуществление нашего плана.

Джилл сняла наушники — она следила за одной из радиопрограмм, — вышла из-за кулисы и, наклонившись ко мне сзади, прошептала:

— НБС только что срочно передало: Хиллари Калп отказался выступать сегодня вечером по радио.

Я кивнул. Я был готов заключить пари, что об отставке Артура Ингрема не будет объявлено, как он угрожал, ни сегодня, ни в ближайшие дни. Если уж Калп отказался от роли палача, отрубающего голову священному голубю мира, то Ингрему это тем более ни к чему.

Грир: Честно говоря, у нас тоже были свои политические затруднения. Мы спрашивали себя: имеем ли мы право проводить секретную операцию такого размаха и мирового значения в разгар предвыборной кампании? Тут были свои опасения Например, если сведения об Альфе просочатся, устоит ли наше движение под перекрестным огнем наших политических противников? Не обвинят ли президента в том, что он затеял тайную авантюру до успешного завершения, когда можно будет рассказать обо всем открыто, как сегодня, не будет ли это нечестно по отношению к кандидату оппозиции. Или более простой вопрос, смогу ли я, всем известный как друг президента, взять и скрыться так, чтобы мое исчезновение не истолковали как политическую акцию? Если говорить совершенно откровенно, на встрече в Белом доме в начале июля я просил президента отложить операцию Альфа до окончания выборов. Фил Любин согласился со мной. Однако Киссич возразил, что с политической точки зрения подходящий момент никогда не наступит. Не будет выборов в Америке, подойдут выборы в Китае. И если мы начнем отодвигать сроки, заявил Киссич, мы, может быть, никогда не достигнем той степени готовности, которая существует сейчас.

Президент согласился с Киссичем, и голоса разделились поровну. Но, как вы знаете, в таких случаях последнее слово остается за президентом… Итак, мы решили начинать.

А теперь передаю слово моему другу и наставнику Филу Любину, поскольку я говорил уже более чем достаточно.

Президент: Спасибо, Стив. Итак, имею честь представить вам одного из основоположников общества Альфа и участника операции Альфа доктора Филипа Любина.

Филип Любин: Я плохой оратор и никогда еще не выступал перед такой огромной аудиторией, не говоря уже о телезрителях, поэтому заранее прошу извинить, если не всегда буду достаточно красноречив.

Возможно, вы удивляетесь: зачем понадобилась вся эта секретность? Почему мы не собрались запросто и не провели открытую конференцию, предварительно объявив о ней в газетах? Так вот, мы… гм… так сказать, опасались, что всяческие дебаты и шумиха лишат нас шансов на успех прежде, чем мы приступим к настоящему делу. Не знаю, должен ли я говорить здесь об этом, — он бросил взгляд на президента, — но в нашей стране есть немало экстремистов, с которыми приходится считаться. Они фанатически верят в пресловутую широкую кампанию по сбору петиций с обычными в таких случаях искажениями фактов, сея панику, пробуждая животный страх и угрожая нам расправой. Они могли обвинить президента Роудбуша в том, что он замышляет обезоружить страну, в то время как другие государства сохраняют свою атомную мощь, хотя о таком одностороннем разоружении никто из нас никогда и не помышлял.

И мы боялись, что в других странах тоже начнутся споры и раздоры. А мы отчаянно нуждались в благожелательном отношении правительств, хотя бы на время наших переговоров.

И еще одно. Иностранные ученые, почти все без исключения, отказывались участвовать в конференции, если президент Роудбуш не гарантирует полного невмешательства Центрального разведывательного управления в наши дела. Заслуженно это или нет, о ЦРУ за границей создалось весьма нелестное мнение. Итак, президент Роудбуш поручился своим честным словом, что ЦРУ не будет допущено к операции. Он дал обещание, что разведывательные службы США не будут информированы о нашем начинании. Он сделал лишь одно исключение, введя в курс дела Питера Десковича, директора Федерального бюро расследований. Об этом президент расскажет позднее сам.

Таким образом, я полагаю, об операции Альфа в правительстве США знало всего несколько человек: государственный секретарь, министр обороны, командующий флотами адмирал Фристоун, директор ФБР, шеф внутренней секретной службы Белого дома мистер Дон Шихан, секретарша президента мисс Грейс Лаллей и, разумеется, сам президент… Я не ошибся, господин президент? Список полный?

Президент кивнул. Я заметил, что многие газетчики, сообразив, что мое имя в списке отсутствует, смотрят на меня уже не так враждебно, как в последние недели. В своих чувствах я пока не разобрался. С одной стороны, меня избавили от необходимости врать и выкручиваться, с другой — я оказался в роли пресс-секретаря Белого дома, которому президент не во всем доверяет. Царственная усмешка Дэйва Полика подбавила соли в рану. Он-то был облечен полным доверием и не считал нужным умалять свое торжество излишней скромностью.

Любин: В свою очередь, президент потребовал от глав трех держав, чтобы их разведывательные службы не контролировали нас во время конференции и в период подготовки к ней. Мы имеем все основания полагать, что они сдержали свое обещание.

Вместо этого каждый из глав правительств направил на конференцию своего полномочного представителя, не связанного с армией или разведкой. Три таких наблюдателя, глаза и уши своих премьеров, составили компанию Стивену Гриру. Итого на конференцию должно было прибыть четырнадцать человек: от Франции только два делегата, а от остальных четырех стран по два делегата и одному наблюдателю.

Кроме того, мы привлекли к работе конференции двух переводчиков, каждый из которых свободно владел четырьмя языками: русским, французским, английским и китайским. Один из них был из Советского Союза, другой — из Великобритании.

После этого возник вопрос, где организовать встречу. Нужно было найти уединенное место подальше от вашей назойливости, леди и джентльмены, представители прессы. Нам нужно было найти такое место, где нас не могли бы опознать горожане или случайные приезжие. В то же время нам была необходима постоянная радиосвязь для сообщения с главами правительств.

После долгих поисков мы наконец выбрали один из островов, Тристан-да-Кунья, расположенный в Южной Атлантике. Это маленький изолированный островок вулканического происхождения, принадлежащий Великобритании. На нем всего 250 жителей и достаточно надежная радиостанция. Но особенно привлекало нас то, что на острове нет посадочной площадки и нет порта, если не считать маленькой гавани для мелких рыбачьих судов. Все корабли с товарами или пассажирами вынуждены становиться на якорь не ближе полумили от берега, а затем переправлять все грузы к острову на шлюпках. Обычная связь Тристана-да-Кунья с внешним миром ограничивается доставкой почты с рейсовым судном из Южной Африки, которое приходит сюда шесть-семь раз в году. Таким образом, Тристан подходил нам во всех отношениях, и мы избрали его местом встречи.

В начале июля премьер-министр Брайс отправил на Тристан с торговым судном из Кейптауна своего представителя. Это был один из английских делегатов Альфы. Он долго беседовал со старейшиной острова, мистером Грином, объясняя ему, что встреча, которая произойдет на Тристане, может иметь огромное значение для всего человечества. Мистер Грин, человек со своеобразным философским складом ума, охотно предоставил Тристан для нашей конференции, согласился сохранить все в строжайшей тайне и помочь нам выгрузить специальное оборудование, чтобы увеличить мощность радиостанции острова. Позднее, когда конференция началась, мы более подробно рассказали ему о наших задачах.

На Тристан-да-Кунья предстояло переправить четырнадцать известных представителей пяти наций и еще двух переводчиков и сохранить все в абсолютной тайне. Скоро мы убедились, что для того, чтобы подготовить путешествие американской делегации, нам придется прибегнуть к помощи некоторых высших офицеров. Президент возложил эту задачу на Дональда Шихана, шефа внутренней секретной службы Белого дома. Наши зарубежные друзья сразу запротестовали. Они говорили, что Шихан принадлежит к разведывательной службе и что это, мол, нарушает предварительное соглашение. В конце концов нам удалось рассеять их заблуждение, объяснив, что единственная разведывательная задача Шихана заключается в сборе сведений об отдельных лицах или группах лиц, которые могут организовать покушение на жизнь президента Соединенных Штатов. Он никоим образом не связан со шпионажем в обычном смысле этого слова. Итак, Шихан взялся обеспечить переброску американцев, Грира, Киссича и меня.

Шихан предварительно побывал на острове. Он вернулся в Вашингтон, пробыл здесь до окончания торжеств по случаю Дня Труда, а затем снова отправился на Тристан, чтобы обеспечить безопасность участников конференции.

Три китайских представителя сначала прилетели в Буэнос-Айрес, затем зафрахтовали небольшую моторную яхту и на ней достигли острова. Русские делегаты прибыли на Тристан-да-Кунья на советской подводной лодке, которая пересекла почти всю Южную Атлантику, не всплывая на поверхность. Французов и англичан доставил английский эсминец. Мы, американцы, добрались до места встречи разными путями. Мистер Грир, как вы знаете, покинул поле для гольфа в «Неопалимой купине» при обстоятельствах, которые многим из вас могут показаться излишне театральными. Действительно, для Стива был разработан куда менее драматичный план, но в последнюю минуту от него пришлось отказаться и изобрести другой буквально на ходу. Полагаю, сейчас не стоит вдаваться в подробности ни о путешествии Грира, ни о моем, ни о странствиях доктора Киссича. Вы об этом узнаете из статей мистера Полика или услышите на следующей пресс-конференции. Главное, что все мы благополучно прибыли на место.

Я заметил, как Дэйв Полик что-то шепнул Ларри Сторму. Если уж он не опубликует раньше всех в своем «Досье» подробнейший маршрут Грира и других американцев, значит, я его переоценил!

Любин: Предварительные беседы начались на Тристан-да-Кунья 8 сентября еще без Киссича. Мы кое-чего достигли, но только после его появления 17 сентября переговоры пошли полным ходом. Дело в том, что многие из нас встретились впервые, в то время как. Феликс был старым другом каждого из собравшихся ученых. Все прекрасно знали, что последние пятнадцать лет Киссич решительно отказывался участвовать в совершенствовании атомного оружия. Все безоговорочно верили ему и разделяли его глубокое убеждение, что с бомбой пора покончить. Он был своего рода катализатором Альфы.

Основная проблема, которая нас особенно беспокоила, это международный контроль над разоружением ядерных боеголовок. Как вы знаете, Россия и Китай категорически протестовали против инспектирования их территорий и в течение многих лет отказывались изменить свою позицию по этому вопросу. Так и на сей раз; хотя русские и китайские ученые согласились на международный контроль, представители премьер-министров этих стран сразу указали, что могут возникнуть серьезные препятствия политического характера. Не будь этого, проект Альфа можно было бы разработать за неделю.

В конце концов мы вышли из этого тупика благодаря мистеру Бернарду Лумису, главе концерна «Учебные микрофильмы». Вот уже несколько лет ученые в его лабораториях, сотрудничая с Комиссией по атомной энергии, пытались создать такой прибор, который мог бы на расстоянии выявлять атомное оружие на складах или в процессе окончательной сборки. Другими словами, этот прибор должен, не дожидаясь взрывов, обнаруживать атомные бомбы на расстоянии многих сотен и даже тысяч миль.

Как вы знаете, сегодня обнаружение возможно только в случае атомного взрыва. Если нет характерной детонации, нельзя с уверенностью говорить о наличии атомного оружия, пусть даже воздушное наблюдение и сведения агентуры свидетельствуют, что оружие, вероятно, имеется.

Но вот прошлой зимой был усовершенствован и испытан новый детектор, создание которого явилось качественным скачком в области выявления запасов ядерного оружия. На этот прибор мы возлагали большие надежды, когда планировали операцию Альфа. Прошлой весной Феликс Киссич подробно ознакомился с его действием.

Когда Киссич рассказал на конференции об этом изобретении, зарубежные коллеги встретили его сообщение с вполне понятным недоверием. Они не сомневались в правдивости Киссича, однако полагали, что он сильно переоценивает возможности нового детектора. Тогда, в конце сентября, Барни Лумис сам явился на Тристан-да-Кунья. Он вылетел в Рио-де-Жанейро, а оттуда на зафрахтованном грузовом судне доплыл до острова, если не ошибаюсь, 29 сентября.

Мистер Лумис рассеял все сомнения. Он не только подтвердил и дополнил технические объяснения доктора Киссича, но и зачитал список, в котором были перечислены все предприятия по производству атомного оружия и все склады атомных бомб в мире, обнаруженные новым детектором. Это прозвучало как гром с ясного неба! Список в точности соответствовал сведениям ученых о расположении атомных предприятий и складов в их странах. Кроме того, Лумис продемонстрировал записи детектора, чтобы каждый мог убедиться, что этот список составлен не по данным агентов разведки.

Таким образом, Феликс Киссич получил возможность утверждать, что теперь инспекционным группам незачем появляться на чужой территории. Возразить на это было нечего. Отныне любой обман обнаруживался на расстоянии, и за соблюдением договора об атомном разоружении можно было следить из Женевы или, если угодно, из Гренландии.

Если среди ученой братии еще остались скептики, пожалуйста, с детектором могут ознакомиться эксперты любой страны. Президент Роудбуш не намерен его засекречивать на этой решающей стадии операции Альфа.

В то же время я хочу подчеркнуть: все ученые, которые приняли участие в переговорах на Тристан-да-Кунья, так же безоговорочно поддержали идею контрольных инспекционных поездок, как и использование замечательного детектора мистера Лумиса.

Большинство присутствующих теперь с почтением взирало на суровое загорелое лицо Барни Лумиса. Странно было впервые за все время, что мы были знакомы, видеть Барни смущенным. Я догадывался, в чем дело. Он так вжился в роль жестокого властного бизнесмена, что сейчас ему было трудно освоиться с ореолом одного из сподвижников провозвестника мира.

Любин: Преодолев это главное препятствие, мы быстро завершили работу два дня назад, пятого октября, во вторник вечером. Все десять членов Альфы подписали соглашение. Последним поставил свою подпись Феликс Киссич ровно в восемнадцать часов пятьдесят минут по времени острова Тристан-да-Кунья. Ни один из личных представителей глав правительств не стал подписываться, потому что каждое правительство сохранило за собой право дополнить, изменить или даже отвергнуть этот документ.

А теперь, с разрешения президента Роудбуша, я зачитаю соглашение. Копии будут розданы вам при выходе из зала после окончания пресс-конференции. Мы постарались сформулировать соглашение как можно яснее и короче. Вот его текст:

Соглашение на Тристане-да-Кунья:

1. В устав Объединенных Наций отныне будет внесена поправка о запрещении производства, хранения или использования атомного оружия любого типа и любой мощности всем странам, группам и отдельным лицам.

2. Все существующее атомное оружие, где бы оно ни находилось, должно быть уничтожено немедленно или по истечении одного года со дня утверждения основ этого соглашения Объединенными Нациями.

3. Генеральная Ассамблея Объединенных Наций должна избрать комитет из пятнадцати человек, по одному от каждой страны, обладающей атомной промышленностью, и не более одного от любой из других стран, которому будет поручено контролировать выполнение параграфа № 2 настоящего соглашения согласно процедуре, методам и правилам, предложенным комитетом.

Это все. Некоторым может показаться, что параграф третий не обеспечивает выполнения условий параграфа второго — об уничтожении всех существующих атомных и водородных бомб. Скептики могут сказать, что третий параграф превращает соглашение в еще одну пустую бумажонку. Мы, члены общества Альфа, так не думаем.

Во-первых, соглашение поддержали, пусть даже не подписав его, четыре личных представителя глав Великобритании, Советского Союза, Китая и Соединенных, Штатов.

Во-вторых, глава одной из самых мощных атомных держав президент Роудбуш недвусмысленно скрепил своим авторитетом Тристанский договор.

В-третьих, мы верим, что наши сегодняшние выступления вызовут широкий отклик во всем мире и мировая общественность поддержит начинание Альфы. Уже сейчас у нас нет причин сомневаться, что премьеры Великобритании, Советского Союза и Китая примут соглашение как официальный документ. Точно так же мы не сомневаемся, что Франция присоединится к нему, как и все другие страны с атомным потенциалом. И даже если какая-то нация отвергнет соглашение, мы надеемся, что давление мировой общественности заставит эту нацию подчиниться большинству. Мы верим: народы всего мира не упустят возможности навсегда избавить Землю от страшной угрозы атомной катастрофы.

Наконец, если даже соглашение натолкнется на решительную оппозицию и не будет принято сейчас, мы верим, что попытка Альфы избавить мир от смертоносных атомных чудовищ рано или поздно увенчается успехом. Ибо не следует забывать — Стивен Грир уже говорил об этом, — если основные пункты Тристанского пакта не станут через пятнадцать месяцев международным законом, члены Альфы поклялись прекратить работы, связанные с атомным вооружением. В нашем обществе сейчас 472 человека, это ведущие ядерщики и ученые смежных областей всех национальностей. Не сомневаюсь, что число это быстро возрастет. Доктор Киссич уверен, что уже через несколько недель к нам примкнет не менее 95 % специалистов-атомников всего мира.

Забастовка ученых-атомников во всех странах практически остановит все ядерные исследования. Но, когда членами Альфы станут также инженеры, рабочие и служащие, атомные заводы во всем мире тоже остановятся. Мы надеемся, этот акт окажет непреодолимое давление на все атомные державы. Вначале мы намеревались объявить о Тристанском соглашении одновременно в Лондоне. Вашингтоне, Москве и Пекине. Но в последнюю минуту угроза преждевременного разглашения и другие обстоятельства заставили нас срочно вылететь в Вашингтон на эту пресс-конференцию. Правда, трансляция через спутник так или иначе обеспечила нам всемирную аудиторию. Тем не менее через несколько дней в трех других столицах будут сделаны дополнительные заявления. Члены китайской делегации вместе с доктором Киссичем и одним русским ученым сейчас на пути в Пекин. Одновременно две другие смешанные группы с Тристана отправились в Москву и в Лондон.

Думаю, это все. Многие из нас устали и хотят спать. Поэтому я заканчиваю. Добавлю только одно: участие в операции Альфа было самым интересным и удачным экспериментом в моей жизни. Я свято верю: дело, начатое на Тристане, победит! Благодарю вас за внимание.

Президент: Хорошо сказано, доктор Любин. Вы недооцениваете своих ораторских способностей… А сейчас я хотел бы представить других деятелей, сидящих перед вами. Вы хорошо знаете государственного секретаря, министра обороны, командующего флотами и вашего излюбленного козла отпущения Джина Каллигана. Но, кроме них, здесь присутствуют четыре высоких гостя, которые, надеюсь, скажут нам несколько слов. Первый из них — выдающийся китайский физик, член общества Альфа и участник конференции на Тристане доктор Л. Л. Ченг.

Доктор Ченг (через переводчика): Мне выпала высокая честь первым поставить свое имя под Тристанским соглашением. Я верю, что свет этого дня рассеет сумрак ужасающей атомной опасности. Я горжусь своей принадлежностью к обществу, которое поклялось не успокаиваться, пока с атомной бомбой не будет покончено.

Президент: Следующий, всемирно известный советский физик-теоретик, лауреат и обладатель высших ученых званий своей страны, Юрий Поляков.

Доктор Поляков (через переводчика): Приветствую и поздравляю моего старого друга Феликса Киссича, человека, чья мудрость может изменить сегодня облик мира. Я был первым из неамериканцев, кто вступил в общество Альфа. Я целиком поддерживаю Тристанское соглашение. Уверен, что мое правительство присоединится к нему и сделает все, чтобы его решения осуществились.

Президент: Следующий, великий физик-ядерщик и один из самых обаятельных людей Англии, сэр Генри Марлоу-Хайд.

Сэр Генри: Я также убежден, что Тристан может открыть нам путь в новый мир, избавленный от атомной угрозы. Все сказанное здесь сегодня вызывает у меня лишь одно возражение. (Он повернулся к президенту.) Мы, члены Альфы, не шантажисты, господин президент. Скорее нас можно назвать сторонниками доктрины гражданского неповиновения, столь убедительно и волнующе изложенной вашим великим писателем и философом Генри Торо[28]. Отныне мы отказываемся участвовать в производстве атомных бомб. Мы не будем раздувать пламя, которое может испепелить всю Землю. И за это дело мы готовы отдать жизнь — не как французы, китайцы, русские, американцы и англичане, а как граждане мира.

Президент: И наконец, человек, получивший Нобелевскую премию за выдающиеся исследования изотопов, человек, который участвовал в разработке первой французской водородной бомбы, доктор Жак Жильбер Мартель.

Доктор Мартель (через переводчика): В жизни мне довелось подписывать немало важных документов, но ни один из них я не подписывал с таким удовлетворением, как этот. Я уверен, моя страна присоединится к требованию, чтобы Объединенные Нации как можно скорее осуществили Тристанское соглашение.

Президент: От имени американского народа благодарю вас всех. Такова вкратце история Альфы.

В заключение я хотел бы добавить несколько слов. Прежде всего необходимо подчеркнуть, что ни одно из правительств, подданные которых присутствуют здесь сегодня, еще не подписало и не утвердило Тристанское соглашение. Тем не менее я лично, как президент Соединенных Штатов, целиком поддерживаю его. Разумеется, в текст придется внести кое-какие поправки, но мне бы хотелось, чтобы соглашение было утверждено как международный закон без существенных изменений.

Поэтому, когда в январе соберется новый созыв конгресса, я в первый же день отправлю Тристанский текст в сенат и потребую по нему вотума доверия. Как вы знаете, до 20 января я еще буду президентом независимо от исхода выборов…

Тристанский документ еще не международный договор, и от сената не потребуется официальных действий. Но он является отражением политики моего кабинета. Я хотел бы, чтобы мир узнал, что сенат Соединенных Штатов одобряет эту политику. Хочу добавить, что сегодня утром я говорил по телефону с лидерами обеих партий в конгрессе и сообщил им уже известные вам факты. Их первая реакция обрадовала меня. Да я бы никогда и не решился отдать столько времени и сил на подготовку операции Альфа, если бы сомневался в поддержке сената.

Поэтому сейчас я хочу принести извинения тем членам кабинета, которые не были посвящены в тайну операции Альфа Если кто-нибудь из моих верных друзей и помощников чувствует себя обойденным, могу сказать, что даже вице-президент оставался в неведении, и лишь на прошлой неделе я посвятил его в суть дела. Разумеется, если бы я вышел из строя, государственный секретарь и министр обороны тотчас уведомили бы вице-президента обо всем.

Ирония истории! Когда в 1940 году создавалась первая атомная бомба, в эту тайну были посвящены сотни людей, а о героических усилиях общества Альфа избавить мир от этой же атомной бомбы знало только несколько американцев.

А теперь поговорим о будущем.

Мысленно я уже слышу громкие голоса наших противников. Среди них найдется немало влиятельных людей на всех континентах. Они будут утверждать, что национальная безопасность американцев, китайцев, итальянцев, египтян — в зависимости от принадлежности ораторов — поставлена под угрозу. Им я отвечу: огромный арсенал разрушительного термоядерного оружия не обеспечивает безопасности наций. Только глупец надеется уберечь свой дом, скапливая у себя в подвале запасы динамита.

Найдутся и скептики, которые будут твердить, что человек по своей природе хищное животное и что никакие клочки бумаги не помешают ему воспользоваться самым мощным и самым смертоносным из всех видов оружия для уничтожения своих врагов. Им я скажу: это не исключено. Однако человек в то же время разумное животное с могучим инстинктом самосохранения. Он не может вечно мириться с существованием оружия, которое способно уничтожить его вместе с его врагами.

Будут и другие маловеры, которые станут утверждать, что достаточно какой-нибудь одной стране, большой или малой, не подписать Тристанский пакт, чтобы подорвать все наше дело. Им я напомню слова доктора Любина. Если правительства не смогут обеспечить безопасность рода человеческого, ученые сами начнут всемирную стачку, чтобы остановить производство атомных чудищ. Называйте их шантажистами во имя мира, как назвал их в шутку я, или сторонниками гражданского неповиновения, как их назвал сэр Генри, суть дела не изменится. Члены Альфы едины в своем убеждении, что род человеческий не может более мириться с необратимым. И они не успокоятся, пока не будет уничтожена последняя атомная бомба. Я благодарю создателя за людей, подобных Лео Сциларду, благодарю за дальновидность Феликса Киссича и всех ученых, у которых достало мудрости, и самоотверженности, и прежде всего мужества, чтобы присоединиться к обществу Альфа.

При других обстоятельствах я бы отказался вести переговоры с теми, кто приставляет мне пистолет к виску, — а ведь совершенно очевидно, что ученые Альфы угрожают всем политическим лидерам. Но в руках у членов Альфы не пистолет. Их оружие выковано из великодушия, доброты и глубочайшего здравого смысла самых мудрых людей Земли.

А теперь несколько слов о нашей американской политике. Вы люди опытные и хорошо знаете, что американский президент, несмотря на все свои полномочия, далеко не всесилен. У каждого президента в запасе определенный политический капитал, который он должен тратить с большой осмотрительностью. Президент не может одновременно усовершенствовать железные дороги страны, покончить с катастрофами на автострадах, поднять уровень жизни на всех континентах, отменить таможенные сборы, очистить воды и атмосферу, искоренить нищету и послать космонавта на Юпитер. Президент, старающийся сделать все, подобен человеку, который идет на приступ Гибралтара с пугачом. Нет, президент обязан строго учитывать свой капитал, взвешивать свои силы и направлять их на достижения немногих, но реальных целей. В данном случае, пробуду ли я у власти еще несколько месяцев или останусь на новый срок — тогда это будет четыре года и несколько месяцев, — я намерен добиваться одной главной цели — осуществления Тристанского пакта.

Это возвращает нас к нынешней предвыборной кампании. Политика, как и природа, не терпит пустоты — это аксиома. Поскольку я ратую за Тристанское соглашение, следовало ожидать, что губернатор Стэнли Уолкотт выступит против него. Я предвидел такую ситуацию и считал ее нормальной. В таком случае развернулась бы весьма полезная, широкая и оживленная дискуссия по одной из самых существенных проблем, стоящих перед свободным обществом.

Но я опасался, что столкновение двух основных кандидатов по данному вопросу — особенно при накале последних недель предвыборной борьбы за пост президента — может расколоть страну и похоронить надежду, которую несет нам всем Тристанское соглашение.

Поэтому прошлой ночью я позвонил в Спрингфилд губернатору Уолкотту и в общих чертах рассказал обо всем, что вы здесь узнали сегодня. Разумеется, у меня еще не было текста соглашения, но я знал его суть. Губернатор подробно расспросил меня, и мне кажется, я отвечал ему достаточно искренне и убедительно. После более чем часовой беседы губернатор сказал, что хочет все как следует обдумать. Сегодня утром в семь пятнадцать моя секретарша Грейс Лаллей продиктовала текст соглашения секретарю губернатора. Затем к телефону подошел сам губернатор и пообещал в течение ближайших часов сообщить о своем решении.

Он позвонил мне в одиннадцать двадцать. Губернатор сказал, что, хотя и не может ручаться за других лидеров своей партии, лично он будет поддерживать если не букву, то дух Тристанского соглашения. Подробное заявление об этом он сделает в Спрингфилде сегодня.

Я приветствую губернатора Уолкотта, как великого американца и мудрого гражданина мира. Его позиция означает, что независимо от дальнейшей судьбы Тристанского соглашения оно не станет яблоком раздора между двумя главными кандидатами на пост президента… У нас с губернатором достаточно расхождений по другим важным вопросам… Его позиция означает также, что, кто бы ни победил на выборах второго ноября, президент Соединенных Штатов приложит все усилия, чтобы воплотить идеи Альфы в жизнь.

Такова, друзья мои, история операции Альфа, мужественного начинания, порожденного блестящим умом нобелевского лауреата по физике, такова сага, которая, всем сердцем надеюсь, завершится только тогда, когда последняя атомная бомба исчезнет с лица Земли.

Я хотел бы, чтобы все, кто слышит и видит нас сегодня, в какой бы стране они ни находились, прислушались к своему разуму, заглянули в глубину своей души и присоединились к самому благодарному из крестовых походов, цель которого — сохранение рода человеческого.

Альфа — наше начало!

Эпилог

Был ясный, свежий июньский день, похожий на только что умывшуюся с утра школьницу. Ветерок шелестел в листве, кардиналы распевали на ветках, еще не просохших после свежего ночного дождя, и легкий ветерок холодил кожу.

Мы с Ларри Стормом, Дэйвом Поликом и Мигелем Лумисом ждали завтрака, сидя в баре «Неопалимой купины», откуда открывался вид на поле для гольфа, с которого Стивен Грир начал свое необычайное путешествие десять месяцев тому назад. Мы сидели у открытого окна и наслаждались сияющим днем.

Настроение у всех было приподнятое. Конечно, мы уже выпили, но у нас было что отпраздновать. Мы только что обыграли команду, состоявшую из президента, Стивена Грира, Барни Лумиса и Джерома Фрейтага. Мы опередили стариков на восемь очков, и проигравшие перед отъездом в Белый дом, где собирались позавтракать, подписали чек на все, что мы за них выпьем.

Пол Роудбуш организовал этот субботний матч по тройному поводу: в честь Тристанского соглашения, а также в честь Джерри Фрейтага и Ларри Сторма.

В начале недели Объединенные Нации обеспечили проведение в жизнь Тристанского соглашения, утвердив его подавляющим большинством голосов. Были приняты меры по внесению в устав ООН соответствующих изменений и избран комитет для выработки правил и предписаний по уничтожению всех запасов ядерного оружия к пятому октября, к первой годовщине со дня подписания Тристанского пакта.

За неделю до этого Джерри Фрейтаг поразил конгресс и всю страну, потребовав закрытия своего собственного ведомства. (Фрейтаг стал директором ЦРУ в конце ноября, после того как Артур Ингрем ушел в отставку.) В специальном послании конгрессу президент Роудбуш просил утвердить закон о роспуске Центрального разведывательного управления.

Призывая распустить ЦРУ, Роудбуш предложил передать его военный отдел армейской разведке, дипломатический отдел — государственному департаменту, стратегический отдел — министерству обороны, а отдел тайной пропаганды — официальному информационному агентству правительства США. К посланию было приложено письмо Фрейтага, где он перечислял причины, по которым ЦРУ должно быть закрыто. Президент принял доводы Фрейтага за основу своего решения: «Колоссальное секретное агентство, наглухо отгороженное от народа и неконтролируемое народом, несовместимо с организациями, традициями, целями и чаяниями свободного общества».

Что касается Ларри Сторма, то он был назначен одним из помощников директора ФБР и фактически стал третьим по значению человеком в Бюро.

У меня была чисто личная причина радоваться этому дню, хотя президент и не включил ее в число достойных чествования событий. Джилл исполнилось в этот день двадцать пять лет, и мы с ней пригласили к себе Сторма, Полика и Мигеля. Мигель собирался прийти с Гретхен Грир, которая приехала из Нью-Йорка на уик-энд. Все приглашенные присутствовали третьего ноября, сразу после выборов, на нашей с Джилл свадьбе, и Мигель был моим шафером.

Мы все были связаны одной нитью — это началось с «дела Грира», переросло в операцию Альфа и завершилось Тристанским соглашением. Может быть, эта связь была не очень прочной, но в душе мы чувствовали себя столь же причастными к Альфе, как и ее зачинатели. Мы как бы принадлежали к особому обществу, не тайному и не запретному, но тем не менее к обществу избранных. Во-первых, мы безмерно гордились своим участием в этом предприятии, которое — теперь это было несомненно — должно изменить облик мира. А во-вторых, только мы знали об Альфе подробности, недоступные для непосвященных.

Полик многое рассказал в своем «Досье», вышедшем сразу после той пресс-конференции. Он был любителем острого словца и хлесткой фразы, но факты излагал достоверно. Самые любопытные материалы его отчета относились к странному исчезновению Стивена Грира и к сложной проблеме — как сообщить об этом миссис Грир.

По первоначальному плану Грир должен был сослаться на нервное истощение от перегрузки и отправиться в уединенный охотничий домик, который компания Барни Лумиса содержала в Грейт Смокиз в нескольких милях от Гэтлинбурга в штате Теннесси. Для жены, друзей и компаньонов по фирме было придумано объяснение: ему необходим абсолютный покой, чтобы он мог возглавить избирательную кампанию в последние решающие недели. Но, добравшись до охотничьего домика, он должен был на следующий же день тайно отправиться сначала электричкой, а потом заказным рейсом на самолете в Рио-де-Жанейро. Оттуда ему предстояло инкогнито отплыть на «Каза Алегре», что он в конечном счете и сделал. По этому плану миссис Грир, конечно, была бы избавлена от мук неизвестности. Она думала бы, что ее муж набирается сил на свежем горном воздухе и что недель через пять он вернется домой.

Узнай пресса о путешествии, предпринятом Гриром, сообщение об этом, разумеется, попало бы в печать, но предполагалось, что репортеры не станут беспокоить Стива в его охотничьем домике. А если и будут сделаны такие попытки, сторож домика, старый приятель Барни Лумиса, как-нибудь постарается избавиться от газетчиков и прочих любопытных. План казался безупречным.

По графику Стив должен был сообщить о своем отъезде жене и друзьям в ночь с пятницы на субботу, с 27 на 28 августа, приехать с вещами к себе в контору, а оттуда в воскресенье 29 августа отправиться на автомашине в Грейт Смокиз.

Однако вечером в среду Барни Лумис по телефону сообщил президенту дурную весть. В охотничьем домике вспыхнул пожар, сторож со своим единственным помощником пытался сбить пламя, но получил тяжелые ожоги и сейчас лежит в Гэтлинбургской больнице. Домик наполовину сгорел. Первоначальный план требовал немедленных изменений. В четверг озабоченный президент встретился с Гриром за завтраком в Белом доме. Оба понимали, что на разработку нового сложного плана не остается времени. Русские, китайцы и англичане уже были на пути к Тристану.

Стив предложил вариант побега с поля для гольфа. Он всегда играл там по четвергам. В сумерках на поле почти не оставалось игроков. Четвертая площадка находится совсем близко от Бердетт-роуд. Если на Бердетт его будет ждать машина… Поскольку лучшего никто из них придумать не мог, предложение было принято. Они быстро договорились с нужными людьми и заказали спецрейсы на самолетах.

Но тут возникла новая проблема: что сказать миссис Грир? Президент предложил включить Сью Грир в узкий круг лиц, осведомленных об операции Альфа. Поступить иначе, говорил он, было бы по отношению к Сью излишней жестокостью. Она может не выдержать. Стив ответил: нет! Если открыть тайну его жене, придется обо всем рассказать и Деборе Киссич, и это будет лишь справедливо, потому что миссис Киссич много старше и здоровье у нее гораздо слабее. Но расширять таким образом круг доверенных лиц, по мнению Стива, было рискованно. Тем более что ни одна из жен иностранных делегатов не знала об операции Альфа.

Стив сравнил мое положение пресс-секретаря с положением обеих женщин. Он напомнил президенту, что тот решил не посвящать меня в тайну Альфы из опасения, как бы я случайно не проговорился в беседах с репортерами. К тому же мне пришлось бы без конца изворачиваться, и я мог запутаться в собственной лжи. Точно так же и с обеими женщинами, утверждал Стив. Они могут выдать себя каким-нибудь намеком, недомолвкой, поведением, взглядом, которые тотчас будут подмечены репортерами. Кроме того, говорил Стив, президент забывает о Гретхен Грир. После исчезновения Стива она наверняка приедет к матери, а Гретхен — сильная, уверенная в себе девушка, ее спокойствие и самообладание будут для Сусанны надежной опорой. Президент тем не менее продолжал настаивать, чтобы Сью Грир сказали всю правду. В конце концов друзья согласились на компромисс, и Стив решил прибегнуть к анонимным звонкам, которые должны были успокоить его жену.

Об этих телефонных звонках Полик написал в своем «Досье», но он не сообщил, кто разговаривал с Сусанной Грир. Только мы, члены братства Альфа, знали, что это был Питер Дескович. Он должен был не только изменить свой голос, но и говорить с ней таким тоном чтобы успокоить Сью и рассеять ее страхи. Но у Питера при всей его основательности не хватало воображения. Он оказался слабым актером и сыграл свою роль из рук вон плохо. Оба раза он резко бросал трубку. И уж во всяком случае, его первый звонок не успокоил Сью, а скорее усилил ее тревогу.

Многие из тех, кто прочел рассказ Полика, изменили свое мнение о Стивене Грире и стали считать его бесчувственным, холодным человеком, которому безразличны переживания собственной жены. Но, по-моему, это несправедливо. Конечно, Стив хотел бы избавить Сью от всех треволнений, но он считал дело Альфы слишком важным и не мог подвергать его ни малейшему риску из личных соображений. Кроме того, в то утро 26 августа и он и президент буквально были приперты к стенке: у них не оставалось ни пространства для маневра, ни времени для иных решений. Разумеется, все это: и тревога за жену, и внезапное изменение планов — отразилось на Стиве, поэтому он был так беспокоен и нетерпелив, когда мы с Мигелем встретились с ним за ленчем в тот памятный четверг.

Однако этот случай дает ключ к-пониманию характеров Пола Роудбуша и Стивена Грира. Президент готов был рискнуть и довериться Сью Грир. Ее муж этого не захотел. Позднее во время одного интервью Сью сказала, что вера мужа в ее самообладание и духовную стойкость наполняет ее гордостью и что она никогда не простила бы ему, если бы он поставил ее в привилегированное положение по отношению к миссис Киссич.

Помимо этих чисто человеческих черточек, раскрытых Поликом, мы, сопричастные делу Альфы, знали многие подробности, неизвестные широкой публике. Например, лишь очень немногие знали, что одной из причин, по которой Роудбуш принял отставку Артура Ингрема без традиционного письма с сожалениями «Дорогой Артур, Ваш уход…» — и так далее, — было использование Ингремом Баттер Найгаард для тайного наблюдения за кабинетом президента.

Были и другие не получившие огласки, но тем не менее многозначительные эпизоды… Недоброй памяти операция «Мухоловка»… Телефонный разговор Роудбуша с китайским премьер-министром в октябре, который ускорил развязку Альфы и помог разрядить обстановку в Пекине… Тот факт, что испытательный взрыв водородной бомбы в Китае, который так огорчил президента, был произведен, несмотря на возражения Ванга… Тайный союз сенатора Моффата с Ингремом… Появление в последнюю минуту на острове Тристан-да-Кунья Билла Хьюза, известного в высших сферах ЦРУ под кличкой «Джон»… История о том, как Дон Шихан — тот самый «Джо», который встретил Билла Хьюза, фигурировавший под псевдонимом «Ангел» в радиограммах с Тристана, — договорился с Хьюзом, не раскрыв своего инкогнито… Или хотя бы истинная причина, по которой Мори Риммель перестал быть членом клуба, в котором мы сидели за завтраком в этот субботний июньский день.

Мы вспомнили о Риммеле, может быть, потому, что Джон Хопкинсон, помогавший ему в поисках Грира в ту августовскую ночь, сейчас закусывал за соседним столом.

— Мне все-таки жаль Мори, — сказал Полик, понижая голос. — Он не вредный парень. Просто он из тех, кто считает, что деньги не пахнут.

— Ты становишься сентиментальным, Дэйв, — сказал я. — С каких это пор незадачи лоббистов вызывают у тебя слезы?

— А я согласен с Дэйвом, — сказал Мигель Лумис. — Не думаю, чтобы Комитет фондовой биржи доказал свои обвинения против него.

— Твой отец, Майк, и без доказательств знает, что он мошенник, — заметил Сторм. — Совершенно ясно, что Риммель и Брэди Меншип пытались сбить цену на акции «Учебных микрофильмов», распуская ложные слухи.

— Но Риммель ушел из клуба вовсе не потому, и вы это знаете, — вмешался Полик. — Он был уверен — президент знает о его небескорыстной службе у Ингрема, — а это означало, что его могли в любой момент разоблачить и выгнать как мелкого доносчика.

— Роудбуш не проронил бы об этом в клубе ни слова, — сказал я. — По-своему он сочувствовал Риммелю.

— Наверное, у Мори пробудилась совесть, — предположил Полик. — Такое иногда случается.

— Увы, не слишком часто, — вздохнул Сторм. — Как, по-вашему, есть совесть у Силкуорта и Калпа?

Эти два имени в кругах, близких к Альфе, звучали как сигнал бедствия. Они пробуждали воспоминания о последних сумасшедших неделях президентских выборов. Губернатор Уолкотт сдержал слово. Он поддержал Тристанское соглашение в своей речи в ночь перед выборами, разумеется, не столь горячо, как Роудбуш, но вполне определенно.

Другое дело — Мэтти Силкуорт и Хиллари Калп. За спиной Уолкотта они столковались с лидерами проатомной оппозиции, которая начала создаваться уже через несколько часов после пресс-конференции о соглашении на Тристане. Внешне избирательный штаб Уолкотта присоединился к позиции своего кандидата в отношении Альфы. Но скоро из Спрингфилда дошел слух, что, если Уолкотт будет избран, Тристанское соглашение истлеет в долгом ящике. Благодаря этому маневру Уолкотт приобретал поддержку сразу двух противоборствующих группировок — честных членов своей партии, которые одобряли его официальную программу борьбы за мир, свободный от атомной угрозы, и тех членов обеих партий, которые были против Тристанского соглашения и полагали, что слухи из Спрингфилда отражают истинную позицию Уолкотта.

Из достоверного источника в штабе Уолкотта мы узнали, что Силкуорт и Калп ведут подпольную кампанию. Они тайно встречались с проатомными лидерами и использовали часть фондов избирательного комитета Уолкотта для борьбы против Альфы. Мы не знаем, подозревал ли Уолкотт лично Силкуорта и Калпа, но нам сообщили, что он созвал своих стратегов и предупредил, что не допустит извращений его официальной программы.

События подтвердили, насколько прав был Роудбуш, когда сказал на Тристанской пресс-конференции, что «политика не терпит пустоты». Многие американцы искренне опасались последствий Альфы. Они боялись, что уничтожение атомного оружия нарушит мировое равновесие сил в пользу Китая с его огромной наземной армией, и неистощимым резервом рабочих рук. По принципу выбора «наименьшего из двух зол» эти люди должны были неизбежно примкнуть к Уолкотту. Собственно, главное, чего добились Силкуорт и Калп, заключалось в том, что они поддержали, поощрили и углубили эту тенденцию.

В последние дни кампании стало очевидным, что большое число избирателей настроено против Тристанского соглашения. Роудбуш в этот критический момент вынужден был защищать себя и свою идею и выступал почти ежедневно. Многие кандидаты в конгресс и на правительственные должности обвиняли его в фантазерстве и некомпетентности, называли «мягкотелым идеалистом», который готов по глупости задешево продать свою страну на новой атомной Ялтинской конференции. Некоторые лидеры из партии самого Роудбуша отступились от него в последний момент. Возможно, Уолкотт чувствовал себя во всей этой истории довольно неловко, но так или иначе он унаследовал сотни тысяч голосов противников Альфы.

Когда Роудбуш был все-таки переизбран, он получил всего 53 % голосов, ничтожное большинство, которое никак не могло бы послужить символом всенародного движения за запрет атомной бомбы.

Поэтому сразу же после выборов Пол Роудбуш сам возглавил новую кампанию, всячески агитируя американцев за дело Альфы. Другие люди занимались тем же за границей. Члены Альфы действовали почти во всех странах, и многие главы правительств и государственные деятели официально примкнули к их движению. Однако мир понимал, что Соединенные Штаты остаются главным полем боя, ибо, если нация, породившая бомбу, откажется ее похоронить, сторонники Альфы в других странах соберут скудный урожай.

Президент исколесил тысячи миль, и на его страстные проповеди ушли тонны газетной бумаги. Он надолго стал центральной фигурой современной истории.

Все помнят его полет в Рим на конференцию в Ватикане, за которой последовал горячий призыв папы римского уничтожить атомное оружие… И как президент шел во главе гигантской процессии в честь Альфы по Пятой авеню… И какое потрясающее, страстное обращение он написал, взывая к «духу Тристана»… И его многочасовую блестящую язвительную речь по телевидению, когда он пункт за пунктом разбил все доводы крайне правых организаций, которые заваливали конгресс письмами — по пятьдесят тысяч в день, — называя его «безумцем с Тристана» и коммунистическим агентом, стремящимся подорвать оборону страны.

Голосование в Организации Объединенных Наций стало наградой для многих, но особенно для Пола Роудбуша за его энергию и упорство. Однако победа пришла как раз вовремя. Мы все уже начали опасаться за здоровье Роудбуша. Он не щадил себя. И меня преследовал по ночам кошмарный призрак нового Вудро Уилсона[29] в Белом доме, измученного и подавленного, павшего жертвой в неравной борьбе за свой идеал.

Теперь все это осталось позади. После голосования в ООН Роудбуш проспал двенадцать часов и наутро проснулся полный сил и бодрости. Он обладал изумительной способностью быстро входить в форму. Энтузиазм и жизнерадостность переполняли его. Своей энергией он заражал нас всех. Жизнь снова стала прекрасной!

Мы заговорили о всяких пустяках, заказали еще по бокалу и принялись обсуждать сегодняшний матч. Мы сыграли две партии пара на пару. В первой партии против Грира и Джерри Фрейтага выступали Ларри Сторм и Мигель Лумис. Грир хорошо пошел с самого начала и впервые в жизни сразу положил мяч в трудную четвертую лунку.

— Стив сказал мне одну вещь сегодня утром, — вспомнил Мигель. — Сначала я как-то не обратил внимания… Не знаю, почему, играя в гольф, он вдруг заговорил об Артуре Ингреме.

Бармен принес вино, и Мигель подождал, пока нас обслужат.

— Стив сказал, что высоко ценит многие качества Ингрема, — продолжал Мигель. — С его упорством и целеустремленностью Ингрем мог бы стать великим человеком, не будь у него некоторых недостатков.

— У Ингрема их, слава богу, хватает, — едко заметил Полик. — Который же из них Стив имел в виду?

— Сейчас скажу, — ответил Мигель. — Этакая ироническая деталь в славной истории Альфы. Все помнят тот вечер за два дня до знаменитой пресс-конференции, когда министерство обороны и ЦРУ получили донесение от военно-морской разведки? Об обстановке в районе острова Тристан-да-Кунья?

— Это было в четверг пятого октября, — сказал я. — В тот самый день, когда на Тристане подписали соглашение.

— Совершенно верно! — Мигель посмотрел в окно на длинную зеленую дорожку. — Так вот, Стив говорит, что в тот день Ингрем сделал маленькую, но очень характерную для него ошибку. Когда генерал Полфрей сообщил ему по телефону о русском крейсере и китайском торговом судне, которые шли к Тристану, Ингрем мог бы еще избежать конфуза, если бы уточнил одну деталь.

— Какую? — спросил Полик.

— Он мог бы выяснить, что означает название китайского судна.

— «Хо Пинг-Хао», — сказал Сторм.

— Да, — подтвердил Мигель.

Мы понимающе переглянулись. Весь мир теперь знал, что «Хо Пинг-Хао» означает «Корабль мира».

— Забавно, но так ли уж характерно? — спросил Полик. — Нет, по-моему, главной бедой Ингрема было слепое преклонение перед разведкой, ставшей для него самоцелью. Он считал, что ЦРУ и он сам оберегают Америку от опасностей «холодной войны», хотя к тому времени «холодная война» уже начала оттаивать. Он по природе своей сторожевой пес, а не стратег и не новатор. Например, я не могу представить, чтобы Артур Ингрем возглавил какое-либо начинание, подобное Альфе.

Этот неожиданный психологический экскурс удивил нас. Полик всегда был донельзя прям и прост.

— Возможно, — проговорил Мигель. С минуту он смотрел в свой бокал. — А чем, в сущности, Роудбуш отличается от Ингрема?

— Что ты хочешь сказать? — спросил Ларри Сторм.

— По мнению Дэйва, Ингрем считал, что цель — как он ее понимал — оправдывает средства, — ответил Мигель. — А чем лучше Роудбуш? Вместо того чтобы прямо обратиться к народу с призывом запретить атомную бомбу, он придумал секретную операцию. Он поощрял Киссича на шантаж, это его собственное слово. Решил устроить так, чтобы и сам он, и весь мир отказались от атомного оружия под угрозой забастовки ученых. Все делалось тайком, со всевозможными предосторожностями… Как, по-вашему. Джин, почему он избрал этот путь?

— Не могу сказать, — признался я. — Я знаю Пола и в то же время я его не знаю. Он честный рыцарь без страха и упрека, и он же ловкий политик. Наверное, он убедился на горьком опыте, что народ и его руководители редко внимают голосу разума или моральным доводам. Их может сдвинуть с места лишь решительный нажим. В данном случае такой нажим, и немалый, оказали ученые Альфы.

— Выходит, Роудбуш — второй Ингрем, не так ли? — спросил Мигель.

Некоторое время мы молча смотрели друг на друга. Я не знал, допускает ли наше взаимное уважение к Роудбушу объективный ответ.

— Выражайтесь точнее, Майк, — сказал Сторм. — В каком именно смысле?

Мигель ответил вопросом на вопрос:

— Цель оправдывает средства?

— Да, если это стоящая цель, — быстро сказал Полик.

— Вы слишком циничны, Дэйв, — усмехнулся Сторм.

— Что ж, подождем, пока Ингрем изложит свое мнение, — сказал Полик. — Я слышал, он пишет книгу.

— А кто напишет истинную историю Альфы? — спросил Мигель.

— У нас Дэйв писатель, — сказал я. Полик выглядел польщенным. Помедлив, я добавил: — Но и у меня накопился кое-какой материал… Записи разговоров Роудбуша с Ингремом, во время которых я присутствовал… Адмирал Фристоун обещал предоставить мне его приказы авианосцу «Франклин Д. Рузвельт»… Дневник Джерри Фрейтага…

— Не говоря уже о семичасовом ночном разговоре со мной, — добавил Сторм и ухмыльнулся.

Я взглянул на Полика.

— Ты проиграл, Дэйв, впервые в жизни.

Полик развел руками.

— С такими друзьями можно обойтись и без врагов!

На следующий вечер я начал писать первую главу «Исчезнувшего» и закончил книгу ровно через год.

Я не умалчивал ни о чем существенном из истории Альфы, дабы пощадить чьи-то чувства. Ни один факт не был подтасован в пользу президента или кого-либо из моих друзей, все эпизоды пересказаны без изменений, все беседы приведены дословно. Моей целью было рассказать правду, ничего не упустив из повествования об исчезновении Стивена Грира. Когда я писал, я старался быть верным только Истории. Что же касается вопроса Мигеля о президенте Роудбуше, то на него я не знаю ответа.

Юджин Р. Каллиган,

Вашингтон, 20 июня.

Примечания

1

©Издательство «Молодая гвардия», 1973 г.

2

В. И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 14, стр. 407–408.

3

Калтэх — Калифорнийский технологический институт.

4

КАЭ — Комиссия по атомной энергии.

5

ЦРУ — Центральное разведывательное управление (здесь и далее примечания переводчика).

6

Лоббиист — от англ. lobby — кулуары; в США — высокооплачиваемые закулисные деятели, агенты крупных банков и монополий, оказывающие влияние в кулуарах конгресса на конгрессменов. (Орфография 1973 г. — прим. верстальщика).

7

Карт — небольшой открытый автомобильчик, в данном случае с электромотором, специально для разъездов по полю для гольфа.

8

Премия Пулитцера присуждается за лучший репортаж.

9

ЮПИ — Юнайтед пресс интернейшнл — телеграфное объединенное агентство.

10

«Кто есть Кто» — справочники с краткими сведениями об известных людях.

11

«Оверсиз Квик-Фрайт Инкорпорейтед» — Объединенная компания по скоростным грузовым заморским авиадоставкам.

12

ЮСИБ — Юнайтед стейтс интеллиндженс боард — Штаб разведок Соединенных Штатов.

13

УНБ — Управление национальной безопасности.

14

РМО — Разведка министерства обороны.

15

ДРУ — Директор разведывательного управления.

16

ИБМ — крупнейший концерн по производству компьютеров и прочего электронного оборудования.

17

Ксерокс — компания по производству ксерографических аппаратов и других копировальных и канцелярских машин.

18

Лаза́нья — итальянское блюдо из макарон с острой мясной подливкой.

19

По Фаренгейту, то есть выше тридцати градусов по Цельсию.

20

Первый вторник после первого понедельника в ноябре — день выборов президента США.

21

Иногурация — торжественное введение в должность; здесь — президента США. (Орфография 1973 г. — прим. верстальщика.)

22

СЭК — Специальный экономический комитет по расследованиям о злоупотреблениях на бирже.

23

ИКК — Интерстейт коммерс каммишн — Комиссия по регулированию торговли между штатами.

24

Лолита — героиня одноименного романа В. Набокова.

25

Эй-Би-Си и Эн-Би-Си — американские радиовещательные корпорации.

26

КБС — Колумбиа броадкастинг систем — американская радиовещательная компания.

27

АП — Ассошиэйтед Пресс — информационное агентство.

28

Торо Генри Давид (1817–1862) — американский писатель, публицист, философ.

29

Уилсон Вудро (1856–1924) — американский политический деятель, президент США в 1913–1921 годах.

Content

Флетчер Нибел
ИСЧЕЗНУВШИЙ

Фантастика, детектив и время

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Эпилог

Примечания