А. Конан Дойл

До и после Шерлока Холмса

АЛМАЗ РАЗДОРА

Впервые опубликованные на русском языке и малоизвестные рассказы А. Конан Дойла

Составитель Константин Майевич Калмык

Переводчик Мария Юрьевна Павлова

СОДЕРЖАНИЕ

Алмаз раздора

The Stone of Boxmans Drift, Boy’s Own Paper, Christmas, 1887

Ветеран

That Veteran, All the Year Round, 2 Sep 1882

Выбор полковника

The Colonel’s Choice Lloyd's Weekly Newspaper. 26 Jul 1891

Глас науки

The Voice of Science, The Strand Magazine, Mar 1891

Головорезы из Маркет-Дрейтона

The Bravoes of Market Drayton, Chambers Journal, 24 Aug 1889

Джентльмен Джо

Gentlemanly Joe, All the Year Round, 31 Mar 1883

Домик на отшибе

The Lonely Hampshire Cottage, Cassell's Saturday Journal, 2 May 1885

Дуэли во Франции

The Duello in France, The Comhill Magazine, Dec. 1890

Жертвенный камень

The Blood‑Stone Tragedy: A Druidical Story, (ss) Cassell's Saturday Journal, 16 Feb 1884

Конец Джона «Дьявола» Хоукера

The End of Devil Hawker, The Saturday Evening Post, 23 Aug 1930

Повезло

Touch and Co: A Midshipman s Story, Cassell's Family Magazine, Apr 1886

Рассказ кэбмена

The Cabman’s Story: the Mysteries of a London 'Growler, Cassell’s Saturday Journal, 17 May 1884

Рейд отчаяния

The Death Voyage, The Saturday Evening Post, 28 Sep 1929

Точка зрения

A Point of View, Danger! and Other Stories, London: John Murray, 4 Dec 1918

Трагедия на «Флауэри Лэнд»

A True Story of the Tragedy of Flowery Land, Louisville Courier‑Joumal, 19 Mar 1899

Успеть к сроку

A Sordid Affair, People, 29 Nov 1891

Выборочная хронологическая библиография русских переводов произведений А. Конан Дойла

(Часть 1. Романы)

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

Новый иллюстрированный сборник — результат кропотливой работы К. М. Калмыка, российского библиографа А. Конан Дойла и создателя самого полного библиографического ресурса, посвященного его творчеству http://acdoyle.ru/.

В книгу вошли произведения, ранее не издававшиеся на русском языке. Удивительно, но факт — среди них нет рассказов заурядных. А некоторые, например «Жертвенный камень» или «Домик на отшибе», можно уверенно поставить в один ряд с признанными шедеврами писателя.

Здесь представлены разные жанры: исторический очерк и альтернативная история, мистика и психологический триллер, рассказы приключенческие и юмористические.

Издание уникально еще и наличием библиографии русских переводов произведений А. Конан Дойла, которая будет продолжена в следующем сборнике.

Создатели этого подарочного издания приложили все усилия, чтобы передать чарующую атмосферу далекой викторианской эпохи, в которую жил и творил писатель, подаривший миру великого сыщика с Бейкер — стрит.

Проект предусматривает издание второго сборника «Тайна бильярдного шара», на страницах которого вас ждет новая встреча с Шерлоком Холмсом — также впервые на русском языке!

ПРЕДИСЛОВИЕ

Творчество сэра Артура Игнатиуса Конан Дойла — ярчайшее явление не только мировой, но российской литературы. Общее число изданий и тиражей переведенных на русский язык произведений Конан Дойла сопоставимо с количеством публикаций на английском языке. Только в дореволюционный период вышло около семидесяти сборников и шесть собраний сочинений общим тиражом около 200 000 экземпляров. И это не считая отдельных изданий романов и многочисленных публикаций в журналах и газетах.

Хотя качество и полнота этих переводов были различны, тем не менее российский читатель в полной мере получил представление о творчестве великого создателя Шерлока Холмса.

В советское время было несколько периодов «затишья» и всплесков интереса к изданию А. Конан Дойла на русском языке:

С 1918 по 1929 год появилось более тридцати книжных изданий средним тиражом в 30 000 экз., а также множество журнальных публикаций.

С 1930 по 1943 год из печати вышло всего два романа и один отдельно изданный рассказ.

Начиная с 1944 года количество изданий неуклонно растет и тиражи достигают нескольких сотен тысяч и даже миллиона экземпляров. И, хотя собрание сочинений вышло только одно — знаменитый черный восьмитомник издательства «Правда» 1966–1967 годов, но зато тиражом 626 000 экземпляров! Сейчас такие тиражи просто невозможны.

Отдельно нужно сказать о сборниках под названием «Записки Шерлока Холмса». Начиная с «молодогвардейской» книги 1946 года и заканчивая 1990–м годом вышло 42 издания общим тиражом более чем десяти с половиной миллионов экземпляров! А с 1991 по 2011 год; к ним добавилось еще 37 изданий. Конечно, тиражи в последние десять лет сильно сократились, но мало какой автор мог бы похвастаться такими успехами в России.

К сожалению, погнавшись за количеством, издатели не всегда думали о качестве. Желая перехватить читателя у конкурентов, они часто необоснованно печатали рекламные слоганы — «Впервые на русском языке!». И ведь читатели попадались на это… Под такой манящей вывеской было издано целых 18 произведений, ошибочно приписанных А. Конан Дойлу. Не будем указывать здесь эти издания, но рассказы перечислить необходимо:

«Тайна черного чемодана», «Тайна Колверли — Корта», «Рука — призрак», «Карета призраков», «Джордж Венн и привидение», «Привидение из Лоуфорд — Холла», «Секрет комнаты кузена Джеффри», «Почему в новых домах водятся привидения», «Тайна задернутого портрета», «Дуэль на сцене», «Крепостная певица», «Плутовские кости», «Тайна замка Свэйлклифф», «Тайна особняка на Даффодил — Террас», «Тайна золотого прииска», «Гостиница со странностями», «Нож танцовщицы», «Разыскиваемый», «Смерть русского помещика».

Имена большинства настоящих авторов этих рассказов мало что скажут современному читателю, но в этом списке есть и великие писатели, например, сам Чарльз Диккенс, и достаточно популярные в свое время — такие, как «Дочь капитана Мэрриэта».

Но остались ли действительно не известные русскому читателю рассказы А. Конан Дойла?

Со дня смерти любимого всеми писателя прошло уже более 80 лет. Большинство архивов стали доступны для исследователей с 2004 года. Найден и опубликован первый роман А. Конан Дойла. Постоянно дополняется и список новых для нас рассказов. В 1982 году известные «дойлеведы» Р. Л. Грин и Дж. М. Гибсон впервые издали сборник «Неизвестный Конан Дойл. Рассказы, не вошедшие в книги», куда включили 33 истории, затерявшиеся на страницах периодики и в ранних пиратских изданиях. Эта книга, в основном, и явилась источником новых для нас рассказов.

Р. Л. Грину и Дж. М. Гибсону можно верить, так как они являются авторами самой полной англоязычной библиографии А. Конан Дойла.

Как бы то ни было, в результате почти детективного исследования малоизвестных писем и архивов А. Конан Дойла было доказано авторство писателя в отношении целого ряда неизвестных, но замечательных произведений.

Эта книга — первая публикация на русском языке многих забытых шедевров Артура Конан Дойла.

К. М. Калмык

АЛМАЗ РАЗДОРА

Солнце закатилось за далекие Грикваландские горы, оставив на западе редкие всполохи вечерней зари, которые постепенно гасли, из багровых становясь темно — розовыми, а затем сливаясь с серым цветом горного кряжа. Лиловая дымка лежала над вельдом — так здесь называют полупустыню, — над лощинами и неглубокими оврагами. Река Вааль, в сгущавшихся сумерках похожая на серебристую змею, извивалась по долинам и ущельям, пока не пропадала в тумане за горизонтом. Вдоль ее берегов тут и там тускло мигали желтоватые огоньки, похожие на светлячков, нанизанных на блестящую нить, — то были небольшие селения и городки, приютившиеся у русла великой южноафриканской голубой дороги.

Но как здесь оказались все эти поселения? И главное — почему? К северу лежат почти непроходимые джунгли Бечуаналенда, где тамошние первобытные аборигены ведут древнюю, как мир, войну за выживание с дикими зверями. К югу простираются пустынные, выжженные солнцем земли, где почти нет воды, а сухой чахлой травы еле — еле хватает для выпаса немногочисленных отар худосочных овец. На востоке и на западе все еще обитают кафрские племена, медленно, с затаенной злостью отступающие под натиском цивилизации. Почему же тогда люди, живущие в долине Вааля, готовы рисковать жизнью и своим скудным имуществом? Ответ известен еще со времен сотворения мира. Их привела сюда жажда богатства. Каждый из тысяч поселившихся здесь надеется, что когда-нибудь один — единственный удар киркой сделает его богачом и он с триумфом отправится на родину, где по праву займет место среди имущего сословия. В их светящихся надеждой глазах все эти ветхие и убогие хижины и лачуги представляют собой врата, ведущие к почестям, богатству, славе и положению в обществе — всему тому, что возвысит их над обычными людьми. Ибо в этой бесплодной долине, под спекшейся от жары глиной и галечником таится то, что может сделать жаждущего власти настоящим монархом, мечтающую стать очаровательной — непревзойденной красавицей; то, что радует алчную душу и ласкает привередливый взор. Как Калифорния прославилась золотом, а Невада — серебром, так и эти выжженные солнцем пустоши на юге Африки стали местом, где на сияющем троне восседает самое драгоценное по людским меркам творение природы — его величество алмаз.

Кто сможет сказать, в результате какого геологического катаклизма здесь оказались эти сверкающие кусочки углерода, разбросанные среди гнейса, полевого шпата и других своих более скромных кристаллических собратьев? Бедный бур, обитатель здешних мест, едущий в запряженном волами фургоне, вдруг замечает, как его дети играют с каким-то блестящим камешком. Пораженный его видом, он везет его в Наталь, где этот самый камешек оценивается и оказывается алмазом чистейшей воды. Новость эта мгновенно облетает весь мир. Забытая Богом и людьми долина с полной серьезностью объявляется чуть ли не сокровищницей Синдбада, где несметные богатства лежат прямо под ногами, стоит лишь наклониться. Со всех уголков земного шара, по суше и морем, пешком и верхом, на легких повозках и в тяжелых фургонах сюда устремляются охотники за алмазами. Ни здешние дикие племена, ни свирепые хищники — ничто не может их остановить. Поселения старателей растут, как грибы после дождя, повсюду устраиваются штреки и разрезы, богатства силой отбираются у природы и теперь служат безудержному в своей алчности человеку.

Но там, где деньги решают все, неизбежно появляется то, что эти деньги обслуживает, и то, где деньги можно потратить. В самом сердце дикой Африки небольшая лавочка постепенно превращается в некое подобие универмага, маленький кабачок со временем становится гостиницей. Появляются и другие необходимые атрибуты цивилизации — банк, полицейский участок и церковь. Так что к моменту описываемых мной событий деревушка у рудника Дю Туатспан успела разрастись в богатый город Кимберли, в то время как все остальные поселки, раскинувшиеся вдоль реки Вааль почти на сто километров, также начали укрупняться и процветать, как и подобает району, чей годовой доход составляет более миллиона фунтов стерлингов. Предметы роскоши стоили очень дорого, но они были доступны толстым кошелькам. На улицах изредка попадались люди в сюртуках, фетровых шляпах и даже цилиндрах. Время от времени неотесанные обитатели здешних мест преступали закон, споря при помощи револьверов и подкрепляя свои доводы ударами ножей, однако, несмотря на нечасто возникавшие перестрелки и поножовщину, такие заведения, как «Пениель», «Зимний приют», «Синий пиджак» и «Хеврон» слыли местами относительно безопасными. Постоянная тяжелая работа не способствовала мотовству. Удачливый старатель мог изредка «загулять» и кутить ночь напролет; наутро его находили где-нибудь на обочине мертвецки пьяным, однако его ждал тяжкий труд на участке, так что он просто — напросто не мог позволить себе часто напиваться. Пороки почти всегда становятся следствием праздности, а здесь все занимались делом.

В паре километров от большого лагеря старателей, разбитого сразу за «Зимним приютом», находится небольшое узкое ущелье, скорее овраг, под названием «Штрек Боксмана», представляющий собой расщелину в скале, по дну которой бежит ручеек. Это место неоднократно разведывали, даже сделали несколько пробных разрезов, но безрезультатно, так что в конце концов штрек забросили как пустой и бесполезный. Однако случилось так, что в 1872 году двое англичан, обнаружив, что все остальные участки заняты, построили здесь небольшую хижину и, в конце концов, добились успеха — то ли благодаря упорному труду, то ли простому везению. Как бы то ни было, все их усилия оказались вознаграждены. Через пару лет работы им удалось напасть на россыпь, и они смогли нанять двух кафров — чернорабочих. Оба англичанина отличались упорством, трудолюбием, крайней умеренностью в своих привычках и верностью друг другу. Они привыкли работать от зари до зари шесть дней в неделю. Однажды вечером они, как всегда, работали в разрезе, копая и промывая породу, пока не стало темнеть. Старший, Билл Стюарт, неохотно вылез наружу и протянул сильную руку своему напарнику, помогая тому выбраться наверх.

Алмазные копи Кимберли: Прорисовка старинной фотографии

— Я тебе так скажу, Билл, — начал тот, что помоложе, стройный блондин, — если мы хотим углубить разрез, нам понадобятся веревка и лебедка. Для великанов вроде тебя и так сойдет, но мне придется несладко, если я попытаюсь выбраться в одиночку.

— Скажем Помпею, чтобы вырубил ступени, — ответил Стюарт. — Что до глубины, то видишь вон ту трещину в скале? — Он показал лопатой на глубокий зигзагообразный разлом, проходящий по противоположной стороне участка. — Вот там-то и впрямь глубоко.

Думаю я, что достает она почти до центра Земли, а то и до доброй старой Англии. На марках здорово бы сэкономили, если б туда письма бросали, а?

— Да уж, и то правда, — согласился его напарник. — Когда ты поехал в Кимберли, я привязал к пивной бутылке всю бечевку, что у нас есть, а это метров с двести будет, и опустил вниз, но до дна так и не достал.

— Я бы сейчас с удовольствием использовал пивную бутылку по прямому назначению, безо всякой там бечевки. В горле как наждаком скребет, — произнес Билл, взваливая инструменты на плечо. — Выработка у тебя, Хедли?

— Все здесь.

— Тогда пошли, дома разберем, что к чему.

«Дом» представлял собой деревянную хижину прямоугольного сечения, построенную Стюартом, больше известным среди старателей как Большой Билл, исходя из его совершенно новаторских архитектурных предпочтений. Он обладал спокойным, несколько флегматичным нравом, но тотчас же преображался и становился вызывающим и даже дерзким, когда дело доходило до того, что кто-то брался советовать кое-что подправить или подновить на «Вилле Азалия», как гордо и высокопарно Билл называл свое Я творение. Было совершенно бесполезно указывать на очевидные изъяны или обсуждать их, поскольку Стюарт в ту же секунду принимался с жаром доказывать, что все задумано и исполнено в полном соответствии с его великим и оригинальным инженерным замыслом.

— Стены кривоваты? — вопрошал он. — Ну да, это вам не безликие квадратные чушки, отесанные машиной, что стоят на грош пятаков. Это авторский проект, сэр, со своим неповторимым стилем. Щели, говорите? Именно так, сэр, мне даже нравится. Они обеспечивают хорошую вентиляцию, а над этим ломают головы лучшие архитекторы. Я проделал их со специальным расчетом. Ах, дыры в крыше? Зато всегда знаешь, когда идет дождь, и не надо на улицу выходить, чтобы в этом убедиться. Кроме того, это удобно, когда очаг вдруг задымит. Мы бы тут давно задохнулись, если б я не оставил отверстия в крыше.

Так Билл обычно отвечал случайному любопытному знакомому, но если его подшучивания и подтрунивания заходили слишком далеко, в больших голубых глазах Стюарта загорался недобрый огонек.

— Этот дом, сэр — заявлял он — вполне устраивает моего друга и компаньона Хедли Дина. Он человек благородных кровей, так что, по-моему, он должен устраивать и вас!

При подобном переходе на личности знакомец, если был не дурак, переводил разговор на цену на камни или на очередные действия и промахи кейптаунского правительства.

Двое друзей — компаньонов, сидевшие по обе стороны ярко горящего очага, представляли собой почти полную противоположность друг другу. В Хедли Дине, с его аккуратно подстриженными курчавыми волосами и бородой, живыми блестящими глазами и несколько нервными, импульсивными движениями, было что-то кельтское, причем не только во внешности, но и в характере. Энергичный, активный, находящийся в постоянном движении, он производил впечатление человека, который непременно должен добиться успеха, пусть даже и не совсем честными методами и средствами. Большой Билл с его пышной пшеничного цвета бородой и открытым, чисто англосаксонским лицом, наоборот, обладал спокойным, несколько флегматичным и добродушно — веселым нравом. По характеру он был куда сильнее и тверже своего напарника, но сильно уступал ему по внутреннему содержанию, интеллекту и твердости характера, когда дело касалось принятия не очень важных и сиюминутных решений. Полная готовность Билла согласиться с мнением компаньона и уступить ему смотрелась несколько комично, принимая во внимание их столь разительную разницу в силе и вообще в «весовых категориях».

— Ну, и сколько мы сегодня насобирали? — спросил Стюарт, вытягивая поближе к огню ноги в заляпанных грязью башмаках.

— Не очень то много, — ответил Дин, потягивая чай из жестяной кружки и глядя на небольшую плоскую коробочку с их сегодняшним «уловом». — Там четырнадцать разных камней, но ни один из них не стоит больше нескольких шиллингов. Если мы выручим за все около трех фунтов — считай, что нам повезло.

Билл Стюарт присвистнул.

— Да наши рабочие расходы — почти два фунта в день! — взорвался он. — Так мы никогда не разбогатеем!

Хедли Дин снял с полки плоский жестяной ящичек, открыл его, а затем поставил на стол. Там имелось несколько отделений, наполовину заполненных алмазами, разделенными, в свою очередь, на различные категории.

— Вот эти три — нечистой воды, — сказал он. — Теперь у нас таких камней сто восемнадцать штук.

— Лучше всего — продать их все скопом, — предложил Билл Стюарт, разжигая трубку угольком, вынутым из огня.

— Лучше всего — не делать ничего подобного! — оборвал его напарник. — С тем же успехом можно их раздать просто так. Сейчас цены на рынке — ниже некуда!

— Тогда придержим их до поры до времени, — согласился Билл, философски попыхивая трубкой.

— Именно что. Вот двойниковые камни. Так, ничего особенного. Четыре с трещинами и два дымчатых. Из всех — лишь один чистой воды, да и то такой маленький, что не стоит почти ничего. И все же мы постоянно слышим о тех, которым вдруг ни с того ни с сего фантастически везет. Вот хотя бы тот парень из Мерфи, что накопал камушек аж на двадцать тысяч. Причем на участке, где до него четверо разорились в пух и прах. Почему нам-то не улыбается удача? Почему мы день и ночь вкалываем как проклятые, а лучшие годы знай себе уходят? Ты можешь тут сидеть, курить и делать вид, что все наши желания исполняются по мановению руки.

Он с громким лязгом захлопнул ящичек и бухнул его обратно на полку.

— Вот что я тебе скажу, дружище — неторопливо начал Большой Билл — По правде говоря, мы работаем так, что грех жаловаться. Даже если мы особо не богатеем, то и не прогораем, ведь верно? Мы платим нашим кафрам, вносим за разрешение на работу и уже отложили несколько сотен. В долине полным — полно разорившихся вчистую, которые бы с превеликим удовольствием поменялись бы с нами местами. Если мы сумеем более — менее продержаться, мы обязательно нападем на жилу. Просто надо не вешать носа и терпеливо ждать.

— Что-то мы слишком долго ждем! — раздраженно парировал Хедли.

— А уж как дождемся — то-то радости будет! Вот представим хотя бы на минуту, что нам попался настоящий чистой воды камень карат этак на сто. Ты получишь десять тысяч, и я столько же. Вот как ты распорядишься своей долей, а?

— Как распоряжусь? — задумался Дин, обхватив руками колено и мечтательно глядя на огонь. — Что я сделаю в первую очередь? Я верну себе прежнее положение в свете, я снова стану джентльменом. Я навсегда смою трудовую грязь со своих рук. Разве не надежда на все это заставляет меня копаться, словно крот, в этом мерзком песке или день ото дня стоять в штреке по колено в жидком месиве? Я вернусь к своей прежней жизни в светском обществе.

— Да… Так то оно так, — печально отозвался Билл. — Знаешь, мы с тобой за это время крепко сдружились и навидались всякого. Но если нам повезет, ты нацепишь фасонистую шляпу, крахмальную рубаху и без труда вольешься в изысканное общество, которое, возможно, с радостью примет тебя, но станет косо смотреть на твоего компаньона. Ты сделаешься сэр Эдуард такой-то, милорд сякой-то — и прощай старина Билл Стюарт.

— Не говори глупостей, приятель, — вспыхнул Хедли Дин, — удача никогда не изменит меня. Мы работали вместе и вместе пойдем по жизни, если нам повезет. Вот тебе моя рука. А ты, что ты сделаешь со своей долей, если нам улыбнется Фортуна?

— Построю дом, — без колебаний отозвался его напарник. — Огромный такой домище, и за всем буду следить лично. Стоять он будет в уютном местечке в самой лучшей части доброй старой Англии, где повсюду имения высшей знати. Построю я его точь-в-точь как загородные виллы каких-нибудь там герцогов или графов — большой и просторный с полусотней флагштоков на крыше, и на каждом из них будет реять «Юнион Джек». Никакого тебе серого камня, только светлый кирпич, балконы, увитые плющом стены, а вокруг вековые дубы. В главном зале будет красоваться огромное фамильное древо. Словом, все по высшему разряду.

Дин вяло рассмеялся, слушая рассказ пожилого старателя о том, каким он представляет себе дом своей мечты.

— Н-да… Нечто среднее между замком и частным сумасшедшим домом, — язвительно протянул он. — Однако боюсь, что в ближайшем будущем тебе не представится случая воплотить свои мечты в жизнь. Кстати, ты не видел мою трубку?

— Видел. Она лежит на участке, там, где мы закончили работу.

— Странно, что-то я не припомню, чтобы курил ее сегодня. Пожалуй, мне придется спуститься за ней, если ты туда нынче больше не пойдешь.

— Сегодня я из «Азалии» никуда, — твердо заявил Стюарт.

Хедли удивленно посмотрел на него, поскольку его добродушный напарник редко когда отказывался выполнить какие-нибудь мелкие поручения.

— Ну ладно, тогда пойду сам, — несколько обиженно сказал он и вскоре скрылся в темноте.

Оставшись один, его старший напарник встал и начал ходить из угла в угол, тихо посмеиваясь и потирая от удовольствия свои огромные ладони. Он так развеселился, что в конце концов с большим трудом заставил себя успокоиться и прислонился к дверному косяку. Услышав звук шагов, возвещавший о возвращении Дина, он снова придал лицу суровое выражение и уселся на стул у огня.

— Билл! — вскричал Хедли, влетая в дом с бледным от возбуждения лицом. — Билл!

— Ну, что там еще?

— Пошли-ка живо в разрез, Билл! Да оставь ты свою шляпу, пойдем быстрей! Давай, давай! — теребил он напарника за рукав нервно дрожавшими пальцами.

— Да что стряслось-то?

— Ничего не спрашивай, просто идем!

Словно в лихорадке Дин выскочил из хижины, чуть не силой таща за собой пожилого старателя, и буквально ринулся к шурфу. Ночь выдалась темной, к тому же тропинка вилась по крутому склону расщелины, но друзья спешили к краю выработки, не сбавляя шага. Когда они оказались у самого разреза, Хедли указал вниз дрожащим пальцем.

— Вот, гляди!

Перед ними предстало странное и вместе с тем чарующее зрелище. Весь шурф был залит светом — каким-то неясным, мерцающим, зеленоватым, равномерно наполнявшим всю выработку. Казалось, он шел отовсюду и освещал своим призрачным сиянием все — каждую щепку, каждый камешек и даже оставленную здесь Дином трубку. Если бы кто-то удосужился облить края и дно фосфором, они бы все равно не светились так ярко.

Билл Стюарт громко присвистнул, глазея на это удивительное явление.

— «Вот это да, дружище! — наконец произнес он, стараясь сдерживать волнение. — Там какой-то драгоценный камень.

— Огромный! Гигантский! — отозвался Хедли благоговейным шепотом. — Когда я спускался вниз, я схватился за кустик, росший на склоне. Он остался у меня в руках, и тут же весь разрез наполнился этим волшебным светом.

— Вот так дела! Камень наверняка прятался под корнями вырванного куста. Давай-ка я спущусь и потащу тебя на спине, чтобы ты там все как следует обсмотрел.

— Я уж и спускаться-то боюсь! — воскликнул Дин. — То-то будет удар, если там окажется что-то иное!

— Да ладно тебе, чему ж там еще-то быть? Такой странный отсвет дает только драгоценный камень. Давай, пошли, скоро мы достанем этого светлячка.

Вдвоем они спустились в разрез, и Стюарт, мощным рывком посадив напарника себе на плечи, почти вплотную прижал его к стенке шурфа. Дрожащими нервными пальцами тот нетерпеливо ощупал место, где рос куст, не пропустив ни единого углубления или трещинки.

— Здесь нет никакого камня, — наконец сказал он упавшим голосом.

— Да есть он там, есть! — раздался голос снизу. — Должен быть.

— Я там все обшарил, — уныло отозвался Дин.

— Эх, да чтоб тебя! Говорю же — камень там. Глянь еще разок.

— Опусти меня! — заорал вдруг Дин. — Не видишь, что у меня над головой?! Опусти меня, живо!

— Ну что еще? Что там такое над головой?

— Как что — моя тень! Не видишь разве? На стене.

— Ну и что? — спросил напарник — тугодум.

— А то, что если тень сверху, то свет идет снизу. Ну конечно, он исходит из корней упавшего куста. Какой же я болван, что раньше не догадался! Вот куст… Ага, а вот и камень! Ура! Ура!

Он исступленно запрыгал на дне шурфа, держа над головой огромный сверкающий и искрящийся кристалл.

— Ну и красавец, что и говорить! — заметил Стюарт, засунув руки в карманы. — Никогда ничего подобного не видел. Но вот только одного он сделать не сумеет. Он не избавит нас от простуды, если мы всю ночь проторчим в этой сырой дыре. Мы сможем восхищаться им в свое удовольствие, если вернемся домой.

Это прозаическое и практическое замечание вмиг охладило восторженный пыл его напарника.

— Ты прав, Билл, — согласился он. — Надо отнести его в безопасное место. Выбравшись на поверхность, они вернулись в хижину, где подвергли свою находку более тщательному осмотру.

Камень был размером чуть больше голубиного яйца и обладал ярким рубиновым оттенком, разве что с одной стороны присутствовало мутное пятно. На просвет он смотрелся совершенно прозрачным кроме того дефектного участка. Хедли Дин вынул из ящика ювелирные весы и с величайшей осторожностью и даже каким-то благоговением взвесил его.

— Сто четырнадцать каратов, — восхищенно выдохнул он. — Самый большой камень из всех найденных, пока я здесь. Вот только сбоку маленький изъян, но его уберут при огранке. Даже в таком виде он стоит целое состояние.

— Разумеется, — радостно согласился Большой Билл. — Теперь, дружище, чай будем пить не из жестянок.

Дин тем временем быстро убрал находку в самый дальний карман и сидел, погруженный в свои мысли, в задумчивости нахмурив брови и постукивая по столу костяшками пальцев. Он не слышал, да и не хотел слышать пустой болтовни своего напарника. Черная мысль, словно червь, проникла в его голову, и он уже не мог избавиться от нее. Она прочно укоренилась там и с каждой секундой все больше и больше овладевала им, пока не затмила и не смяла все хорошее и доброе в его душе.

— В здешних местах продавать такой большой камень, пожалуй, нет смысла, — тем временем продолжал Стюарт. — Надо распродать все, что у нас есть, а самим податься в Лондон. Вот там-то нам дадут за него настоящую цену! Потом ты вернешься в свои «высокие сферы», как ты сам говорил, а я займусь-ка постройкой дома. Но, ей-богу, нам никак нельзя терять друг друга из виду. Я буду часто навещать тебя в твоем высшем свете, а ты станешь гостить у меня, гуляя среди тенистых дубов.

Лицо Хедли Дина мрачнело все больше и больше с каждым словом, которое нашептывал ему демон алчности. Он положил руку на то место, где спрятал камень, брови его нахмурились еще больше, а взгляд сделался еще острее и коварнее.

— Двадцать тысяч! — воскликнул Билл. — А то и все тридцать! Сколько будет пополам-то? Пятнадцать! Вот это да — по пятнадцать тысяч каждому! Так, а сколько от них пять процентов-то? Ну-с, пять на десять — это пятьдесят, потом пятьдесят на пятнадцать, — считал он, загибая толстые красные пальцы, словно постаревший школьник. — Итого семьсот пятьдесят фунтов в год! Как тебе такой доходик, а? Да что с тобой такое, дружище? На вот, глотни-ка чуть-чуть. Ты, по-моему, слишком разволновался после всех наших с тобой ночных приключений.

— Нет — нет, — поспешно отказался Хедли Дин, отодвигая бутылку, протянутую Стюартом. — Мне не хочется бренди. Я хотел бы до конца прояснить наше с тобой дело, дабы между нами впредь не возникло никаких недомолвок и недоразумений. Мне кажется, ты несколько превратно представляешь себе наши отношения в связи с находкой. Разумеется, ты прекрасно знаешь — я хочу, чтобы между нами все было честь по чести, и ты знаешь, что я никогда не помыслю намеренно обмануть тебя.

— Конечно же, нет! — искренне согласился пожилой старатель.

— Однако, с другой стороны, хоть мы и друзья, но бизнес есть бизнес. Если бы мы работали вместе и вдвоем наткнулись на этот камень, тогда он бы, вне всякого сомнения, принадлежал нам в равных долях. Но в данном случае дело принимает совсем другой оборот.

— Как это так?! — вскричал Стюарт.

— В этом случае все совсем иначе. Это произошло случайно, когда я вовсе не искал камень, и тебя тогда рядом не было. Понимаешь? Я хочу только одного — решить все по справедливости. Предположим, ты бы нашел в шурфе золотой самородок. Я бы не претендовал на половину его стоимости, ссылаясь на то, что я твой компаньон. Это выходило бы за рамки нашего соглашения. Так и тут — это вне нашей договоренности. Разумеется, я никоим образом не хочу присвоить себе всю сумму. Если я выручу за него хорошие деньги, то ты, безусловно, получишь какую-то долю. Я лишь хочу, чтобы ты понял — у тебя нет права претендовать на половину.

Хедли говорил все это, отвернув лицо в сторону и пристально смотря на огонь, поскольку в какие бы пышные фразы он ни облекал бы свои надуманные доводы, он слишком боялся ощутить всю глубину своей низости и бесчестия.

Его компаньон несколько долгих минут хранил молчание, которое было красноречивее любых слов. Напряжение достигло такого предела, что тиканье ходиков и потрескивание поленьев в очаге казались громом небесным. Наконец, Стюарт заговорил холодным, бесстрастным голосом, чего за этим весельчаком никогда не водилось.

— Так ты хочешь сказать, что мне не причитается половина стоимости камня? — спросил он.

— У тебя нет на него никаких прав.

— Вот как!

Никакие физические страдания не могли вызвать у крепыша — старателя стона, вырвавшегося из его груди, когда он осознал всю глубину постигшего его вероломного предательства. Он больше не вымолвил ни слова, лишь надел свою широкополую шляпу, надвинув ее по самые брови, вышел из хижины и скрылся во мраке ночи. Он шел, тяжело ступая по доскам, окаймлявшим края шурфа, и вскоре его шаги смолкли вдалеке.

Ж.-Ф. Рафаэлли. Двое рабочих

Хедли Дин остался сидеть у огня, размышляя о событиях вечера и ночи. Как ни старалась загнанная в самые дальние уголки совесть убедить его, что он вел себя низко и недостойно, он пребывал. в полной готовности оправдывать свою подлость с помощью словесного крючкотворства, превратно толкуя в свою пользу условия, по которым что-то подлежало разделу между компаньонами, а что-то нет. Если решимость на несколько мгновений все же изменяла ему, достаточно было достать из кармана прекрасный сияющий камень, чтобы задавить всякие сомнения. Как же он сможет расстаться со своей кровной половиной, он, кто нашел этот самый камень! И что толку в каком-то пустячном доходе в семьсот с чем-то фунтов? Вот на пятнадцать тысяч действительно можно устроить что-нибудь этакое. Если отдать Биллу его полную долю, он растратит ее по пустякам на всякую мишуру. Разумеется, ему надо что-то дать, скажем, пятьсот или даже тысячу фунтов. Никто не скажет, что это не по-джентльменски.

Вот такие мысли одолевали Хедли Дина, пока он сидел и ждал возвращения своего компаньона. Прошел час, затем другой, а Билл все не появлялся. Молодой старатель подошел к двери и начал всматриваться в темноту. Стояла тишина, лишь где-то вдалеке слышалось уханье совы.

— Что же с ним могло случиться? — пробормотал он себе под нос. — Скорее всего, он обиделся и завалился на всю ночь в «Пениель» или в «Зимний приют». Ладно, мне-то какой резон полуночничать, ведь завтра надо ехать в Кимберли с первым утренним дилижансом.

После этих слов он не раздеваясь рухнул на свою койку, еще раз ощупав скрытый у самого сердца алмаз. Чуть больше часа он пролежал, глядя в потолок и все еще надеясь услышать шаги, но в конце концов забылся недолгим тревожным сном.

Проснулся он под утро со странным чувством грусти и уныния. Сквозь приоткрытую дверь хижины дул свежий утренний ветерок, но Дин чувствовал себя усталым и разбитым. Он сел на постели и приложил руку ко лбу, стараясь собраться с мыслями. Какая беда могла с ним приключиться? Его взгляд упал на пустую койку, стоявшую напротив, где обычно храпел его напарник. Ах да, конечно, теперь он все вспомнил. Никакая это не беда, а, наоборот, огромная удача. Тогда отчего ему так грустно? Такого с ним еще никогда не бывало за все годы скитаний. Он снова достал камень из потайного кармана, и тот вновь ослепительно засиял в лучах яркого утреннего солнца, начисто подавив в душе Хедли Дина последние робкие угрызения совести.

Он намеревался отправиться в Кимберли с самым первым дилижансом, чтобы показать свой камень специалисту — ювелиру и узнать его настоящую стоимость. После этого следовало добраться до Лондона, где было необходимо избавиться от алмаза. Окрыленный решимостью, Хедли наскоро проглотил завтрак, вышел из хижины и направился вдоль штрека, сжимая драгоценный камень в руке. Он шел, то и дело подставляя его лучам восходящего солнца, всякий раз любуясь, как он искрится, светится и играет. Он так увлекся этим занятием, что чуть было не налетел на своего оскорбленного компаньона, безмолвно и задумчиво стоявшего на краю разреза со скрещенными на широкой груди руками.

— А, доброе утро, Билл! — фальшиво улыбнулся Хедли, протянув руку в приветствии. — Я глаз не сомкнул, все ждал тебя.

Но Стюарт словно не заметил поданной ему руки.

— Если бы кто-нибудь сказал мне… — начал он. — Но хватит! Все равно без толку об этом говорить. Ты еще не передумал, ну, насчет того, что вчера вечером наговорил?

— Ты о чем, об алмазе? Билл, ну ты же знаешь закон старателей, и по нему ты никак не можешь претендовать на камень. Тебе это любой скажет. Что ты так взъелся по этому поводу? Тут просто бизнес и ничего больше. Кроме того, тысячу ты получишь — это я тебе обещаю. Я сейчас отправляюсь в Кимберли, чтобы оценить камень.

— Послушай, Хедли Дин, — заговорил Стюарт, тщательно выговаривая каждое слово. — Шесть лет я знаю тебя как честного человека, и если бы кто-то пришел ко мне и сказал, что ты вор, я бы прибил его на месте. Да, именно вор, как бы это слово ни приукрашивали. Я и сейчас не поверю, что именно ты совершаешь бесчестный поступок. Передо мной не тот старина Хедли Дин, которого я знал все эти годы. Я вижу злого духа, вселившегося в его тело. И я стану бороться с ним даже против твоей воли, дружище. Ты больше не сделаешь ничего, что смогло бы опозорить тебя до конца жизни. Отдай мне камень!

— Ты что, возьмешь его у меня силой?! — вскричал Дин, видя, как его компаньон надвигается на него с самым решительным выражением на вмиг посуровевшем лице. — Так не пойдет, Стюарт! Не смей трогать меня!

— Отдай мне камень!

— Никогда!

— Тогда я сам его возьму! — и в ту же секунду Билл схватил руку своего напарника, в которой тот держал алмаз.

Хедли никак не мог тягаться с силачом Биллом, но нервное напряжение и решительность придали ему сил, так что в течение нескольких мгновений он сумел противостоять натиску великана. Но все же его пальцы разжались, алмаз выпал и, скатившись по склону, провалился в бездонную вулканическую расселину.

На какой-то миг оба они застыли, зачарованно глядя туда, куда исчез алмаз. Затем, испустив истошный вопль отчаяния, Хедли ринулся к краю излома и стал напряженно всматриваться в узкую трещину. Взору его предстала беспросветная и безмолвная тьма. где-то там, в далеких мрачных глубинах этот камень будет сиять и переливаться до тех пор, пока волею некоего природного катаклизма через многие века снова не предстанет пред оком человеческим. А что же он? Он потерял все — свой камень, свою честь, своего друга, он потерял даже уважение к самому себе. Что же тогда осталось? Он резко повернулся и, низко опустив голову, молча направился к хижине.

Теперь, когда исчезло дьявольское наваждение, вызванное камнем, Хедли Дин в полной мере осознал всю подлость и низость своего поведения. По характеру своему он не был бессовестным человеком и всегда старался следовать и руководствоваться кодексом чести. Однако его жизненные принципы, и без того не очень- то прочные, не выдержали испытания внезапным искушением. Надо отдать ему должное — испытанные им угрызения совести и безграничная печаль совершенно затмили горечь утраты драгоценного камня. Он скорбел по себе, а не по камню. Казалось, он мог решиться на все, лишь бы искупить свою вину перед Биллом и вернуть их отношения на круги своя. Буквально на все, лишь бы снова пожать его мозолистую руку и узнать, что он прощен. Что все алмазы Африки по сравнению с чувством собственного достоинства и дружбой такого честного, чистого человека? Но сейчас он все яснее понимал, что уже слишком поздно. Уронив голову на руки, он лихорадочно размышлял, как выказать всю глубину своего искреннего раскаяния и что сделать для того, чтобы хоть как-то загладить свою вину.

Снаружи раздались тяжелые шаги, и пожилой старатель не спеша вошел в хижину. Хедли Дин поднялся и встал напротив него, опустив глаза. Губы его дрожали.

— Даже не знаю, как тебе это и сказать, Билл, — начал он глухим, прерывающимся голосом. — Я повел себя гнусно, позорно и бесстыдно. Камень, как ты и говорил, стал чем-то вроде злого духа, который вселился в меня и вытащил наружу все плохое, что таилось во мне. Если бы я мог искупить свою вину, отрубив себе правую руку, я бы ни секунды не колебался. Конечно же, ты думаешь, что я говорю тебе все это оттого, что лишился камня. На твоем месте любой бы так решил. Но я все же сделаю одну вещь, чтобы доказать всю серьезность своих слов и намерений. В том маленьком ящичке лежат алмазы на тысячу фунтов, они принадлежат нам обоим. Так вот, ты можешь распоряжаться моей долей по своему усмотрению. Может, ты сочтешь зазорным взять их себе, но ведь можно пожертвовать их больнице в Кимберли. В любом случае я никогда больше к ним не прикоснусь.

Билл подошел к очагу и раскурил трубку.

— Так ты говоришь, если б камень был у тебя, ты бы распределил доли по справедливости? — спросил он.

— Если бы он был у меня, то распоряжался бы им ты, — ответил Дин.

— Я не держу на тебя зла, — сказал Стюарт. — Вот тебе моя рука.

Огромная красная лапища силача — старателя буквально поглотила белую дрожащую ладошку его компаньона. Когда Билл наконец отпустил руку, Хедли, побледневший как полотно, стоял, словно громом пораженный, уставившись в одну точку. Его протянутая рука как будто бы застыла, а на ладони красовался тот самый камень, который совсем недавно исчез во чреве земном.

— Вот те на! — воскликнул Большой Билл, бережно усаживая его на стул — Не очень-то ты силен, чтоб такие сюрпризы выдерживать! Ага, вот и щечки порозовели. Ну, ей — богу, нет тут никаких чудес. Расселина‑то не везде такая глубокая. Там, где ты смотрел, она и впрямь бездонная, но камень упал туда, где глубина ее метров двенадцать, не больше. Мне туда не протиснуться, узко слишком, так что я взял нашего мальчишку Джима и опустил его вниз на веревке. Он тут же камень-то и нашел, а потом сказал мне, что светился он так же ярко, вот только закатился за выступ, так что сверху его было не видать.

Ну вот, сам видишь, не пропал он!

Хедли Дин только и мог, что сидеть, слушать и не отрываясь смотреть на чудесный камень. Внезапная смена настроения словно парализовала его.

— Самое смешное, — продолжал Билл, громко хохотнув, — что этот камень находят уже в третий раз. Я наткнулся на него еще три дня назад. Однако, дружище, я часто замечал, какое наслаждение и удовольствие доставляет тебе найти что-то самому. Сам я человек грубый и простой, поэтому мне все эти сантименты ни к чему. Я решил, что найти его должен именно ты. Поэтому я спрятал в разрезе твою трубку, как сыр в мышеловке, и вытянул куст, потому что знаю, что ты за них цепляешься, когда поднимаешься или спускаешься. Потом я заложил камень за корни и подумал: когда мой напарник будет спускаться, он выдернет куст — и то-то удивится! В темноте-то камень светится. Ну вот, ты идешь, находишь камень, а после начинаешь играть в грязные игры с компаньоном; мы сцепляемся, и камень падает в расщелину. Мальчишка Джим живо достает его оттуда — и все по — старому, мир восстановлен. Ну, так кто из нас поедет в Кимберли к оценщику?

— Делай с камнем все, что тебе угодно, — глухо промолвил Хедли Дин, кладя его на стол. — Я полностью лишился как права на него, так и доли.

— Отлично, босс, — весело ответил Стюарт, пряча алмаз в карман брюк, — мы это обсудим по пути в Лондон. Если этот камушек не сможет вернуть тебя в твои «высокие сферы», ну, тогда он отправится на дно Атлантического океана; значит, и мне не видать дома с высокими стенами, балконами, флагштоками и прочими штучками. Все будет зависеть от этого алмаза раздора.

К рассказанному мной особо нечего добавить. За алмаз удалось выручить даже больше, чем ожидали, и теперь наши компаньоны — состоятельные люди, обитающие в тиши доброй старой Англии. Большой Билл построил дом своей мечты, являющийся неиссякаемым источником восхищения как для него самого, так и для всех соседей. Хедли Дин живет неподалеку, довольный обретенным покоем. Старые друзья часто встречаются и подолгу вспоминают былые годы и Африку, но можно смело утверждать, что ни один из них никогда ни единым словом не обмолвится о некогда случившемся с ними печальном недоразумении, к счастью, разрешившимся мирно и к полному обоюдному согласию.

ВЕТЕРАН

— Служил ли я, сэр? Так точно, сэр, — отчеканил сидевший напротив меня мужчина, одетый в старый потертый костюм. Он встал, вытянулся во фрунт и прикоснулся рукой к жалкому подобию шляпы. — Крымская кампания и Сипайское восстание, сэр.

— В каких войсках? — лениво спросил я.

— Королевская конная артиллерия. Спасибо, сэр, я пью горячий с сахаром. Было приятно встретить среди голых валлийских холмов хоть кого- то, нормально говорившего по — английски. Еще приятнее становилось оттого, что с этим кем-то можно было о чем-то поговорить. Последние десять миль я прошел через силу, в глубине души зарекаясь совершать пешие прогулки в одиночестве. Я дал себе слово в будущем никогда, ни при каких обстоятельствах не пересекать границу Уэльса. У меня сложилось столь нелицеприятное мнение о настоящих кельтах, их манерах, привычках, обычаях и более всего об их языке, что высказать его в приличном обществе представлялось решительно невозможным. Казалось, существом моей жизни стала резкая неприязнь, граничащая с ненавистью, ко всяким там Джонсам, Дэвисам, Моррисам и всем остальным великим уэльским родам. Однако теперь, когда я сидел в уютной маленькой таверне в Лангероде с бокалом горячего пунша на столе и с трубкой в зубах, жизнь и окружающие меня люди представлялись мне в розовом свете. Возможно, благодушное настроение, в котором я пребывал, а может быть, мужественное лицо и подтянутая мускулистая фигура моего визави стали причиной того, что я заговорил с потрепанным жизнью, одетым невесть во что человеком, сидевшим напротив.

— Что-то вид у вас не очень, да и выправка тоже, — заметил я.

— Все из-за этого, сэр, все из-за этого, — ответил он, стукнув ложечкой по бокалу. — Мне бы теперь полагалось семь шиллингов в день как отставному старшему сержанту, если б не это. Из-за этих рюмочек да стаканчиков я лишился всего — нашивок, хорошего жалованья и ветеранской пенсии. Они меня выжали, словно лимон, и выгнали со службы в сорок девять лет. Я дважды ранен — один раз в Крыму и один раз в Дели, и ничегошеньки за это не получил, а все потому, что не мог совладать с пьянством. Я вон вижу кисетик с табачком у вас… Благодарю, сэр, вы первый джентльмен, которого я встретил за много-много дней.

Севастополь? Боже правый, да я его знаю лучше, чем эту деревню. Вы, наверное, много о нем читали, а я вам все сейчас покажу наглядно. Каминная решетка — боевые порядки французов, а кочерга — русские траншеи. Напротив французов — Малахов курган, а напротив англичан — Большой Редан. Эта плевательница — Балаклавский залив. Между нами и русскими — овраги и всякие карьерные выработки, вон Сапун-гора, а вот тут — батарея из двадцати четырех орудий. Там-то я и прослужил всю войну. Теперь представляете, сэр?

— Более или менее, — с сомнением ответил я.

— Вначале неприятель удерживал овраги и выработки, они там здорово укрепились, отрыв везде траншеи и стрелковые окопчики. Нам это было как бельмо на глазу, русские нас постоянно изматывали. Не успеешь и носа высунуть, как тут же получишь пулю с той стороны. Наконец, наш генерал, которого все это довело до белого каления, приказал вырыть обходную траншею, так что мы оказались за сто метров от них и стали ждать ночи потемнее. И вот такая ночь настала, и мы без особого шума собрали отряд в пятьсот человек. По команде они ринулись к русским траншеям, взяли первую линию и начали колоть штыками всех, кто попадался. Наши не выстрелили ни разу, сэр, и все было сделано как можно тише. Русские сражались храбро, этого у них не отнять, и траншеи по несколько раз переходили из рук в руки, прежде чем мы все-таки выбили их оттуда. Они стояли до последнего и отступали очень медленно, так что нашим ребятам приходилось буквально выковыривать их из окопов. В ту ночь отличился тридцатый гренадерский полк. Там был один молодой лейтенант, имя сейчас уже не помню, но вот уж он был здоров так здоров. Лет девятнадцати, но ростом с вас, сэр, и куда покрепче. Говорят, что за всю войну он ни разу не вынул шпагу из ножен, а главным его оружием был орудийный банник, гибкий и прочный, с набалдашником размером с кокосовый орех. Страшное оружие в таких руках. Если кто шел на него с ружьем, то он сшибал противника с ног прежде, чем тот мог достать его штыком. Руки у него были длинные, да и сам он отличался ловкостью. Ребята из его роты рассказывали, что тогда в рукопашной он многих положил, двадцать только искалечил, а уж скольких убил, не знаю.

Ж.-Б. С. Шарден. Натюрморт с трубкой и кувшином

Мне показалось, что старый вояка оживился, предаваясь своим воспоминаниям. Возможно, возымел свое действие горячий пунш, а может быть, еще и потому, что нашелся благодарный слушатель. Ему требовалась лишь пара наводящих вопросов. Я заново набил трубку, устроился поудобней в своем кресле, положил уставшие ноги на каминную решетку и приготовился к продолжению рассказа.

— Эти русские — великолепные солдаты, доложу я вам. Так скажет любой, кому довелось воевать с ними. У нас, англичан, была с ними вроде даже какая-то, что ли, взаимная симпатия. С теми из наших, кто попадал к ним в плен, обращались очень даже хорошо, а когда было объявлено перемирие, мы весьма неплохо ладили с этими русскими. Они всегда наступали одним сильным рывком. В обороне они дрались чертовски стойко и достаточно метко отстреливались, но они не могли наступать долгим натиском под огнем, и вот тут-то мы их превосходили. Французов они сколько раз отбрасывали и заставляли бежать, конечно, если нас не было рядом. Я разок видел, как французы устроили вылазку — их перестреляли, как зайцев. Солдаты они были — хуже некуда, никогда таких не видал, кроме разве что зуавов, но те ведь совсем другого рода-племени. Зато французы эти — отпетые ворюги и мошенники, находясь рядом с ними, нельзя почувствовать себя в безопасности.

— Не хотите же вы сказать, что они вредили или наносили урон своим же союзникам? — недоверчиво спросил я.

— Именно так, сэр, если могли что-то с этого поиметь. Вот что случилось с несчастным Биллом Камероном, что служил у нас на батарее. Он получил письмо, что его жена тяжко захворала, да и сам он был слабого здоровья, так что списали его по болезни домой, в Англию. Он снял причитавшиеся ему двадцать восемь фунтов жалованья и совсем уж было собрался отплыть на родину, как вечером зашел во французскую кантону, лавку со спиртным, выпить, так сказать, отвальную, да и спустил там все свои денежки. Наутро его труп обнаружили на ничьей земле. Изувечили его так, что и не понять было, человек это или баранья туша. В ту зиму многих англичан убили, сэр, а многие французы обзавелись добротными британскими бушлатами.

— Я бы вам рассказал похожую историю, сэр, да боюсь утомить. Нет? Спасибо, сэр, просто не хотел вам докучать. Ну вот, мы вчетвером — я, Сэм Келси, Джек Бернс и Праут — были в гостях у французов, так сказать, на гулянке. По дороге назад Прауту вдруг пришла в голову интересная мысль. Он был парень башковитый, хоть и ирландец.

Р.К. Вудвилл. Атака легкой бригады в битве при Балаклаве

— Слышь, ребята, — говорит он, — если наскребете шесть пенсов, мы с вами нынче сможем заработать деньжат, да и повеселимся вдобавок.

Ну, мы сразу согласились, вывернули карманы, но набрали всего четыре пенса.

— Ничего, хватит, — сказал Праут. — Пошли во французскую кантину. Вы только притворитесь очень пьяными и на все мои вопросы отвечайте «да».

Тогда мы не имели ни малейшего понятия о том, что он задумал, но ввалились в кантину, словно еле стояли на ногах. Французы чуть не попадали со смеху, увидев нас, а мы на свои медяки заказали по рюмке бренди.

— Ну что, — спрашивает Праут, громко так, чтобы все слышали, — пора нам обратно в лагерь, а?

— Да, — отвечаем мы.

— Сэм, у тебя в кармане еще осталось тридцать фунтов?

— Да, — откликается Сэм.

— Билл, а ты получил жалованье за три месяца?

— Да, — говорю я.

— Ну, тогда пошли, да не шатайтесь так, не ровен час, упадете и расшибетесь.

Слегка пошатываясь, мы вышли из кантоны и скрылись в темноте. К тому времени мы уже догадались, к чему дело клонится, но когда мы отошли достаточно далеко, он остановил нас и все нам подробно растолковал.

— Они как пить дать пойдут за нами после того, что мы там наговорили. А мы вчетвером разделаем их под орех, вот увидите. Деньги у них в маленьких мешочках на шее, так что надо всего-то веревочку перерезать.

Ну вот, поковыляли мы дальше, все еще притворяясь пьяными, чтобы иметь преимущество внезапности, но не увидели ни души. Мы почти что дошли до своих траншей, как вдруг услышали шепот: Anglais! Anglais! По — ихнему это значит «англичане». И тут, сэр, в лунном свете мы заметили с дюжину фигур, приближавшихся к нам. Мы продолжали себе ковылять, будто мы пьяные и их вовсе не приметили. Скоро они остановились, и один из них, здоровый такой, подходит к Сэму Келси и спрашивает: «Сколько времени, не знаешь?» Сэм молчит и резко кренится в сторону, а француз, думая, что все в порядке, прыгает, стараясь схватить его за горло.

Это был сигнал к действию, и тут мы начали. Сэм был самым сильным на батарее, к тому же ужасный задира. Он хорошенько врезал в челюсть их главарю, так что тот дважды перевернулся вокруг себя и рухнул на землю, а изо рта у него хлынула кровь. Остальные ринулись на нас, но они умели лишь пинаться ногами и визжать, а мы колотили их, не давая подняться. Нам достались все мешочки, сэр, плюс к тому мы сняли кое-что с тех, что лежали на дорожке. Вернувшись к своим, мы насчитали пятьдесят пять золотых английскими и французскими деньгами, да еще были сапоги, теплые фланелевые блузы и много разной полезной всячины. После той ночи пьяных больше не преследовали, потому что не знали, заманивают их в ловушку или нет.

Ветеран умолк на несколько мгновений, чтобы отхлебнуть из своего бокала и выслушать мое одобрительное бормотание. Мне показалось, что его запас историй истощился, но он снова заговорил, время от времени попыхивая трубкой.

— Сэм Келси — я вам о нем говорил — был храбрый человек, но его брат Джо — еще храбрее, хотя и негодяй, что не редкость среди храбрецов. Когда я после войны служил на Гибралтаре, Джо Келси отбывал там срок на строительстве укреплений, его выслали из Англии за какие-то темные делишки. Его знали как дерзкого и решительного человека, поэтому надзиратели особенно строго следили за ним, боясь, как бы он не удрал. Как-то раз он работал на берегу реки и заметил плывущую по течению большую плетеную корзину. В таких обычно поставляют вино и снедь для офицерских пирушек. Так вот, выловил он эту корзину, выбил дно и спрятал ее в кустах. На следующее утро во время завтрака вбегает часовой и кричит: «Ребята, пошли! Подняли пятерку пик!» Пятеркой пик мы окрестили сигнальный флажок, который поднимали, когда сбегал заключенный. Мы все высыпали наружу и бросились обшаривать все вокруг, словно гончие на охоте, потому как нашедшему беглеца полагалась награда в два фунта. Обыскали все до последнего ручейка и кустика, но Джо как сквозь землю провалился. Наконец, мы прекратили поиски, решив, что он, должно быть, покоится на дне реки.

В тот день я стоял в карауле на крепостном валу и случайно заметил старую корзину, плывшую где-то в полумиле от берега. Сперва я не обратил на нее внимания, но минут через пятнадцать снова заметил ее и глазам своим не поверил.

— Эй! — крикнул я часовому на стене. — Видал, эта корзина движется все ближе и ближе к испанскому берегу. Чтоб мне лопнуть, но плывет она против ветра, течения и всех законов природы.

— Чепуха! — отвечает тот. — Тут в проливе полно всяких странных водоворотов и завихрений.

Это меня не убедило, поэтому я направился к командиру нашей батареи капитану Моргану. Он сидел и курил сигару. Я отдал честь и доложил о корзине. Капитан куда-то вышел и через минуту вернулся с подзорной трубой.

— Вот это да! — воскликнул он, глядя в трубу. — Из корзины руки торчат! Да это тот самый мерзавец, что сбежал нынче утром. Сейчас же дайте сигнал на эсминец.

Мы живо дали семафор, и через несколько минут в погоню за беглецом устремились две шлюпки. Если бы все шло как шло, Джо бы наверняка поймали, потому что он не знал, что его засекли, и плыл неторопясь, экономя силы, а пловец он был очень сильный и выносливый. Но капитан Морган вдруг сказал:

— Разверните-ка эту тридцатидвухфунтовку, мы положим ядро рядом с ним, и он тотчас остановится.

Ну вот, развернули мы орудие, сэр, капитан проверил прицел и выстрелил. Такого точного выстрела вы наверняка не видели. Все стоявшие на валу ахнули в один голос. Ядро попало в верхушку корзины, которая разлетелась в щепки, и мы были в полной уверенности, что он погиб. Однако когда улеглись брызги и рассеялся дым, мы увидели, как он изо всех сил выгребает в сторону испанского берега. Шлюпки гнались за ним буквально по пятам, и рулевой уже зацепил его багром, когда он карабкался на берег, но тот вырвался, и мы видели, как он плясал и показывал кукиши экипажам шлюпок. Раздались робкие аплодисменты и радостные восклицания, ведь такой бедовый и отчаянный парень заслужил свободу, что бы он там ни натворил… Но вы, наверное, устали. Скорей всего, сегодня много прошли пешком. Вам бы лучше отдохнуть.

Р. Гибб. Тонкая красная линия

Это замечание, сколь бы равнодушным тоном оно ни было произнесено, прозвучало весьма красноречиво, если учесть, каким жалобным взором мой собеседник смотрел на пустые бокалы. Он словно убеждался в том, что вечер воспоминаний подошел к концу.

— Не так часто, — пробормотал он, — случается бедному старому солдату встретить джентльмена столь благородного и достойного, как вы, сэр.

Не стоит и говорить, что мне не оставалось ничего иного, как позвонить и заказать вторую пару пунша.

— Вы говорили о русских, — продолжал он, — а я вам сказал, что они прекрасные солдаты. Среди них попадались удивительно меткие стрелки. Прошу прощения, это ваш бокал, сэр, а это мой. Наши снайперы оборудовали себе позиции из четырех мешков с песком. По одному слева и справа, один спереди и один сверху с опорой на боковые, чтобы быть прикрытым со всех сторон. Получалось, что стреляли они сквозь узенькое окошечко между передним и верхним мешками. Размером оно было самое большее сантиметров шесть или семь. Можете мне не верить, но я видел, как с расстояния в пятьсот метров в эти окошечки влетали пули размером с пчелу. Я сам свидетель, как за полчаса мы потеряли шестерых стрелков в таких песчаных ловушках, как их называли солдаты. Все шестеро были убиты прямыми попаданиями в глаз, ведь только его и видно в эту щелку.

Все это напомнило мне одну историю, которая может быть вам интересна. Был один русский парень, который устроил себе собственную стрелковую ячейку с такими же мешками с песком прямо перед нашими траншеями. Больше я таких упорных ребят никогда не встречал. Палить он начинал с самого рассвета и оставался там до темноты. Еду, наверное, с собой каждый раз приносил. Судя по всему, он испытывал настоящее удовольствие, и поскольку стрелял просто великолепно, не давая нам и головы поднять над бруствером, то в первой траншее его, мягко выражаясь, недолюбливали. Многих наших он отправил к праотцам. Уж сколько раз мы стреляли по нему из пушек, но ему наши ядра были все равно что апельсины.

Однажды я находился на переднем крае, когда появился командир сорок восьмого полка полковник Мэнкор, прекрасный стрелок, обожавший спорт, всевозможные состязания и пари. Отделение под командой сержанта углубляло траншею, и не успел полковник подойти к ним, как один из солдат рухнул замертво с пулей в голове.

— Чертовски меткий выстрел! Кто стрелял? — поинтересовался полковник, вставляя в глаз монокль.

— Никогда не видел ничего подобного, — продолжил Мэнкор. — Он высунулся буквально на мгновение, его даже заметить не успели, лишь чуть-чуть сбит верхний край бруствера. И часто он так стреляет?

— Он смертельно опасен, — отвечает сержант, — убил наших не меньше, чем все пушки на Большом Редане, вместе взятые.

— Ну-с, майор, — спрашивает полковник сопровождающего его офицера, — сколько поставите, если я его сниму?

— За какое время?

— В течение десяти минут.

— Ставлю пятьдесят фунтов.

— Скажите «сотню», и по рукам.

Майор согласился, и они заключили пари.

Этот полковник всегда очень тщательно засыпал порох, сначала опустошая патрон, а затем снова наполняя гильзу по своему вкусу. Примерно половина времени ушла у него на то, чтобы должным образом зарядить ружье сержанта. Наконец, все было готово, и он снова вставил монокль в глаз.

— Так, ребята, — обратился он к солдатам, — поднимите-ка беднягу Смита над бруствером. Он и так уже мертв, поэтому еще одна рана будет для него несущественна.

Солдаты начали медленно поднимать тело, а полковник стоял поодаль примерно в двадцати метрах от них, высматривая цель, словно рысь добычу. Как только над бруствером очутилась верхушка кивера Смита, мы увидели, как из песчаной ячейки показалось ружейное дуло, а когда над кромкой показалось лицо мертвеца, пуля со свистом попала прямо ему в лоб. Русский высунулся из ячейки, чтобы увидеть результат своей стрельбы. Он даже глазом моргнуть не успел, как ему настал конец. Полковник выстрелил с каким-то странным смешком, русский снайпер подпрыгнул вверх, пробежал в нашу сторону с десяток шагов и рухнул замертво лицом вниз.

— Удваиваю ставку и снимаю вон того справа, — невозмутимо произнес полковник, перезаряжая ружье.

Однако мне кажется, что майор тогда проиграл на одном выстреле достаточно большую сумму, чтобы решиться на вторую попытку. Кстати сказать, все деньги потом передали вдове Смита, ведь полковник был благородный человек, настоящий джентльмен, вроде как вы, сэр.

Вообще, бегущие мертвецы — штука очень загадочная. Возможно, вы с вашим образованием и сможете понять, что это такое, а я вот теряюсь. Хотя я видел таких, и довольно много раз. Помню, наш полковой доктор говорил, что чаще всего это случается с теми, кому попали прямо в сердце.

— Ваш врач был совершенно прав, — согласился я. — При расследовании довольно многих убийств выяснялось, что жертвы, получившие ножевые или огнестрельные ранения в сердце, покрывали после этого весьма значительные расстояния. Я ничего не слышал о подобных случаях на поле боя, но, с другой стороны, почему бы и нет.

— Однажды в Крыму случилось вот что, — продолжил мой собеседник. — Дивизия Кодрингтона шла вверх по реке Альме и завязала бой за большой редут. Наши глазам своим не поверили, когда один русский вдруг побежал на них вниз по склону с ружьем в руках. В него пару раз стрельнули, но, похоже, промахнулись, потому что он бежал до самых наших передовых цепей. Один сержант, старый такой вояка, засмеялся и бросил ружье ему под ноги. Русский споткнулся и рухнул замертво. Он получил пулю в сердце еще на самом верху, так что умер еще до того, как начал бежать. Ну, так нам сказал тот сержант, и мы ему поверили.

Там, на войне, произошел еще один очень странный случай. Как- то ночью в расположении гренадерской дивизии прямо на палатки рухнул жутко изуродованный труп. Наши долго гадали, откуда бы он мог взяться, да так ничего и не поняли. Гораздо позже перебежчики рассказали что к чему. Оказывается, на батарее у русских была одна очень старая пушка огромного калибра вроде мортиры. Ну вот, холодной ночью бедняга часовой решил спрятаться так, чтобы его никто не увидел. Заполз он, значит, в ствол того орудия, да и заснул там. А чуть позже пробили тревогу, канонир подбежал к пушке и поднес запал к фитилю, она и выстрелила. Часовой‑то тот и перелетел к нам по воздуху, словно ядро.

— Разницы-то почти никакой, — философски заключил ветеран. — Его бы все равно рано или поздно расстреляли за то, что он уснул на посту.

— Человеку, столько повидавшему на своем веку, — заметил я, — эта сонная уэльская деревенька, наверное, кажется такой дырой.

— Именно так, сэр, именно так. Вы попали в самую точку. Ей- богу, сэр, если бы каждый вечер я говорил с джентльменом вроде вас, я стал бы совсем другим человеком. Я вам расскажу, почему я здесь оказался. — Он доверительно понизил голос и подался вперед. — У меня в Лондоне жена, сэр, но сюда я приехал, чтобы бросить пить. И вы знаете, у меня получается, медленно, но верно. Вот три недели назад я не мог заснуть, если не выпивал пять стаканчиков, то теперь обхожусь всего тремя.

— Официант, бокал бренди с водой! — негромко крикнул я.

— Благодарю вас, сэр, благодарю вас. Верно вы сказали, что после всех жизненных передряг эта деревушка — словно затхлое болото. Я вам не рассказывал, как получил сержантские нашивки? О, за то, что повесил троих — вот этими самыми руками.

— И как это было? — сонно спросил я.

— А вот как, сэр. В 1850–м стояли мы на острове Корфу, три наших батареи. Один из офицеров, лейтенант, отправился в горы на охоту, да так и не вернулся. Его собака прибежала в столовую и давай выть да стонать, почти как человек. Ну, собрали поисковый отряд и двинулись за собакой, которая привела к канаве у горной дороги. Под ветками и папоротником он и лежал с перерезанным от уха до уха горлом. Его в полку очень любили, и наш командир поклялся, что отомстит. Среди тамошних греков царили смута и недовольство, подогреваемые священниками, «отцами» по — ихнему. Ну вот, вернулись мы в городок, капитан вызывает к себе всех «отцов», среди которых было трое, кто не мог внятно доказать, где они были и что делали. «Отцы» эти все время бледнели, путались и запинались. Состоялся военно — полевой суд, и всех троих приговорили к повешению. Тут-то и возникло затруднение, поскольку все знали, что если кто-то поднимет руку на священника, жизнь его потом не будет стоить и ломаного гроша. У греков с этим очень строго, к тому же все они мастерски владеют ножом. Капитан выкрикнул, есть ли добровольцы, и я выступил вперед. Я считал это своим долгом, сэр, потому что был у убитого ординарцем. Ну вот, солдат поставили в каре вокруг виселицы, и вздернул я всех троих повыше Олимпа. Когда все кончилось, капитан сказал: «Что ж, парень, теперь надо твою жизнь спасать». Он приказал каре сомкнуться, так что я оказался в центре, и мы маршем отправились в гавань. У пристани стоял пароход, готовый вот- вот отдать швартовы и отплыть в Англию. Меня быстро приняли на борт, а толпа на причале неистово волновалась, пытаясь расправиться со мной. Вы, наверное, никогда не слышали такого воя, которым они провожали отходивший корабль, зная, что им меня не достать. Я всю жизнь прожил бобылем, сэр, один, как перст, но тогда, пожалуй, один — единственный раз столько народу искренне горевало, что я уезжаю. Когда мы вышли в открытое море, мы тщательно обыскали корабль, и не сойти мне с этого места, но в трюме оказалось трое греков с ножами за поясом. Мы сбросили их за борт, и больше я о них не слышал. Может статься, они утонули. — Артиллерист самодовольно улыбнулся. — За это мне дали капрала, сэр.

— Кстати, как вас зовут? — спросил я.

Сон прямо-таки наваливался на меня, отчасти потому, что я пригрелся у камина, или же оттого, что мое тело сковывала такая тяжесть, которой я прежде никогда не испытывал.

— Сержант Тернбулл, вторая батарея, королевская конная артиллерия, сэр. Майор Кемпбелл, что командовал нами в Крыму, или капитан Онслоу, или еще кто из ветеранов, все будут рады узнать, что вы встречались со мной. Так не забудете, сэр, Тернбулл со второй батареи?

Я уже почти спал, потому и не ответил.

— А вот еще был смешной случай с одним зуавом, — слышал я сквозь вязкую пелену. — Он так напился, что перепутал русские траншеи с нашими. Они, значит, ужинают себе на Малаховом кургане, а он спокойно так идет мимо часового… пленный… прыгает… полковник… сбежал…

Когда я очнулся, я обнаружил, что лежу у почти потухшего камина. Огонек свечи еле — еле горел. В буфетной я был один. Издав беспричинный смех, я с трудом поднялся на ноги, но голова тут же пошла кругом, так что мне пришлось вернуться в исходное положение. Со мной явно было что‑то неладно. Я опустил руку в жилетный карман за часами. Там было пусто. Я ахнул от изумления. Бумажника тоже не было. Меня обчистили, и весьма тщательно.

— Кто там? — послышался встревоженный голос, и в комнату вошел маленький, щегольски одетый немолодой уже человек со свечой в руке. — Боже мой, сэр, жена мне сказала, что прибыл гость, но я думал, что вы давно уже спите у себя в комнате. Я хозяин этого заведения, но я весь день был на ярмарке в Ланморрисе.

— Меня обокрали, — прохрипел я…

— Обокрали?! — вскричал хозяин и чуть было не выронил от испуга свечу. '

— Часы, деньги — ничего нет, — уныло пробормотал я. — Сколько же сейчас времени?

— Почти час ночи, — ответил он. — Вы уверены, что тут нет никакой ошибки?

— Нет, никакой ошибки нет. Я заснул около одиннадцати, так что у него два часа форы.

— Часа полтора тому назад отправился ночной поезд. Как бы то ни было, он уже далеко, — заключил хозяин. — Вы так бледны, сэр, и, похоже, весьма ослабели. Ага! — добавил он, понюхав мой бокал. — Настойка опия, вот оно что. Вас опоили и ограбили, сэр.

— Вот мерзавец! — воскликнул я. — Одно утешает — я знаю его имя и биографию.

— Кто это был? — жадно спросил хозяин.

— Я заставлю всю королевскую полицию охотиться за ним. Это сержант Тернбулл, некогда служивший во второй батарее.

— Боже милосердный! — вскрикнул хозяин. — Это же я сержант Тернбулл, вторая батарея, имею медали за Крымскую кампанию и за Сипайское восстание, сэр.

— Тогда кто этот негодяй?

Лицо хозяина просветлело, словно от озарения.

— Это был высокий мужчина со шрамом на лбу? — спросил он.

— Именно так! — подтвердил я.

— Тогда это мерзавец, по которому плачет виселица. Ничего себе сержант! Да он никогда и формы-то не носил, разве что арестантскую робу. Это Джо Келси.

— То есть вы хотите сказать, что в Крыму он не был?

— Никак нет, сэр. Он и из Англии-то не уезжал, разве что на Гибралтар, откуда очень хитро сбежал.

— Но как он мне все рассказывал! — простонал я. — Значит, офицер с орудийным банником, полковник-снайпер, бегущие мертвецы и греческие священники — все это ложь?

— Это все чистая правда, сэр, только все произошло со мной, а не с ним. Он много раз слышал, как я пересказывал эти истории за стойкой, вот он вам зубы и заговаривал, улучая удобный момент, чтобы подмешать опий. Он давно уже «отошел от дел» и живет здесь очень тихо. Но оказаться один на один с состоятельным джентльменом вроде вас, увидеть ваши часы и бумажник — это было для него слишком. Идите спать, сэр, а я отправлюсь в полицию и расскажу там, как все было.

Итак, дорогой читатель, я представил вам целый букет солдатских баек. Не знаю, насколько высоко вы их оцените. Мне они стоили хороших часов с цепочкой, четырнадцати фунтов, семи шиллингов и четырех пенсов. По-моему, дороговато.

ВЫБОР ПОЛКОВНИКА

После помолвки тихого и исполнительного служаки полковника Болсовера с яркой и пленительной красавицей мисс Хильдой Торнтон по небольшому провинциальному городку Берчиспулю тотчас поползли недоуменные слухи. По правде сказать, к недоумению по поводу этого события примешивалась и жалость к этому бравому офицеру. Не то чтобы сей молодой особе приписывали что-либо по- настоящему компрометирующее. По крайней мере, она была хорошего рода, и никто не оспаривал ее успехов в свете. Однако несколько лет она вращалась в кругах, представители которых вели довольно легкомысленный и рассеянный образ жизни. Сами они называли себя «сливками общества», но суть от этого не менялась.

Хильда Торнтон была весьма миловидной дамой с пышными золотистыми волосами и обладала поистине королевской статью. Она слыла своего рода «королевой гарнизона», и очередной прибывший из училища в Вулвиче или Сандхерсте молоденький лейтенант обязательно падал к ее ногам. Однако лейтенанты со временем становились капитанами, капитаны — майорами, а ее положение не менялось. На званых балах бесконечной чередой сменяли друг друга саперы, артиллеристы, кавалеристы и гренадеры, но мисс Хильда Торнтон по-прежнему оставалась мисс Хильдой. Она уже начала было прибегать к таким уловкам, как мягкий и приглушенный свет, чтобы вечером казаться моложе, чем утром. И тут благородный и простодушный полковник Болсовер во время одного из своих немногочисленных выходов в свет вдруг увидел в ней идеал чистоты и красоты, после чего сделал ей предложение руки, сердца, аристократической фамилии, высокого положения в обществе и дохода примерно две тысячи фунтов в год. Правда, ко всему этому прилагались благородные седины и щуплое телосложение, но дама ни секунды не колебалась, и на следующий же день после помолвки ее оживленно обсуждали во всех гарнизонных столовых и городских гостиных.

Но даже теперь над ее почти предрешенным замужеством висела тень сомнения. Старые девы наперебой изрекали мрачные пророчества, а шустрые молоденькие лейтенанты вовсю заключали пари. До этого Хильда уже дважды находилась в двух шагах от алтаря, и дважды возвращалось кольцо вместе с расторгнутым обетом. Причины этих матримониальных неудач так и остались покрыты тайной. Одни поговаривали о непостоянстве и врожденной порочности всех без исключения мужчин. Другие рассказывали о ее эскападах, намекая при этом на подробности весьма пикантного свойства, которые, достигнув ушей повергнутых в ужас обожателей этой особы, навсегда отвращали их от нее. Знавшие же больше всех предпочитали помалкивать, лишь печально покачивая головами при одном упоминании имени полковника.

Примерно за неделю до назначенного дня свадьбы полковник Болсовер сидел в своем кабинете, раскрыв чековую книжку и глядя на уже начавшие прибывать огромные счета от обойщиков и краснодеревщиков, когда его навестил старинный друг майор Барнс, служивший в Индийской конной гвардии. Они вместе прошли две пограничных кампании, и для Болсовера явилось в высшей степени приятной неожиданностью вновь увидеть тонкое загорелое лицо и худощавую подтянутую фигуру «бенгальского улана».

— Дорогой мой! — воскликнул он, раскрывая объятия. — Я даже не знал, что вы в Англии!

— Отпуск на полгода, — ответил его товарищ, тепло приветствуя полковника. — Меня в Пешаваре желтуха прихватила, и врачи решили, что свежий воздух родины пойдет мне на пользу. Однако вы прекрасно выглядите, Болсовер.

— Иначе и быть не может, Барнс. Я недавно получил подарок судьбы, такой подарок, которого я вряд ли заслуживаю. Вы уже, полагаю, все слышали. Можете поздравить меня, старина. Со следующей среды я женатый человек.

Индийский ветеран пожал протянутую ему руку, но как-то необычно вяло, при этом отведя глаза.

— Надеюсь, у вас все сложится к лучшему, Болсовер.

— Что значит — сложится к лучшему? Дорогой мой, она самая очаровательная девушка во всей Англии. Заходите к нам нынче вечером, и я вас ей представлю.

— Благодарю вас, Болсовер, но мне кажется, что я уже встречал эту юную даму. Мисс Хильда Торнтон, если не ошибаюсь? Я вчера ужинал с офицерами саперного полка и слышал, как они обсуждали это дело.

Барнс говорил неловкими, отрывистыми фразами, что разительно отличалось от его всегдашней свободной и откровенной манеры. Он тщательно подбирал слова, при этом то и дело почесывая подбородок. Полковник посмотрел на него вопросительным взором.

— Вы что-то не договариваете, Джек, — произнес он.

— Знаете, старина, я тут подумал… то есть мы тут подумали… ваши старые товарищи, так сказать… Боже, лучше бы они сами пришли и сами все сказали…

— А, так вы, значит, представитель, своего рода депутат? — Болсовер поджал губы и нахмурился.

— Ну, понимаете ли, мы об этом говорили, ну, вы знаете, Болсовер, и нам кажется, что ваша женитьба — очень ответственный шаг, знаете ли…

— Ну, уж вам-то лучше знать, — ответил полковник с легкой улыбкой. — Вы же были дважды женаты.

— Ну да, но в каждом случае — даю вам слово, Болсовер — я действовал осторожно и осмотрительно. Я узнавал все о своей жене, ее родственниках и окружении, клянусь честью!

— Я не совсем понимаю, к чему вы клоните, Барнс.

Анджело Дзоффоли. Представление

— Видите ли, старина, я не мастер говорить на подобные темы. Не в моих это правилах, но я уверен — вы меня простите. Мы не можем видеть нашего товарища в опасности и не предупредить его об этом. Я знаю Тресиллиана по Индии. Во время Афганской кампании мы жили с ним в одной палатке. Так вот, Тресиллиан знал мисс Торнтон лучше, чем кто-либо. У меня есть все основания полагать, что когда он проходил здесь службу пять лет назад…

Полный негодования, полковник Болсовер вскочил с кресла.

— Ни слова больше, Барнс! — оборвал он его, подняв ладонь. — Вы и так сказали слишком много. Я уверен, что вы желаете мне добра, но я не хочу слушать ваших рассуждений на эту тему. Этого не позволяет моя честь.

Барнс тоже поднялся с кресла, и теперь два солдата смотрели друг другу прямо в глаза.

— Вы окончательно утвердились в своем решении, Болсовер?

— Абсолютно.

— И ничто его не поколеблет?

— Ничто на свете.

— Тогда покончим на этом. Я более не произнесу ни слова. Возможно, я ошибаюсь, а вы, возможно, правы. Позвольте же от всего сердца искренне пожелать вам счастья.

— Благодарю вас, Джек. Останьтесь пообедать. Все почти готово.

— Нет, спасибо, дружище. У двери ждет кэб, мне надо в город. Я хотел уехать утренним поездом, но я чувствовал, что не могу покинуть Берчиспуль, не предупредив… то есть не поздравив старого боевого товарища. Сейчас я должен бежать, но до пятницы обязательно черкну вам несколько строк.

На том и завершилась миссия майора Джека Барнса, первая и последняя попытка поколебать непреклонную решимость Перси Болсовера. Через неделю Хильда Торнтон стала Хильдой Болсовер, и осыпаемая цветами счастливая чета отправилась на Берчиспульский вокзал, а оттуда в свадебное путешествие на Ривьеру.

Почти полтора года в семье Болсоверов царили совет да любовь. Они поселились в большой вилле с ухоженным садом на окраине Берчиспуля и устраивали приемы с завидной регулярностью и размахом, поражая тех, кто знал, с каким солдатским аскетизмом жил полковник, будучи холостяком. На самом же деле его вкусы не изменились. Жизнь в роскоши претила ему. Однако он боялся, что слишком резкая перемена стиля жизни станет для его жены чересчур суровым испытанием. В конце концов, он был на двадцать лет старше ее, и с какой бы стати ей обязательно все время подстраиваться под него? Это он обязан пожертвовать своими привычками. Это его долг. Ему должно навсегда расстаться со своими старыми вкусами и пристрастиями. И он начал выполнять эту задачу с энергией и методичностью старого солдата, так что вскоре балы и званые обеды у Болсоверов сделались главным и неотъемлемым атрибутом светской жизни Берчиспуля.

Зимой во время второго года их супружества небольшой городок давал грандиозный бал в честь почтившей его своим присутствием августейшей особы. Весь цвет графства совместно с офицерами гарнизона приложили все усилия, чтобы он увенчался успехом. На балу собрались все многочисленные окрестные красавицы. Но Болсовер, глядя на кружащиеся пары, был уверен, что никто не может сравниться с его женой. В своем светло — сером с кружевами платье, отороченном искусно вывязанными яблоневыми цветами, с бриллиантовой эгреткой, сиявшей в ее золотистых волосах, она казалась образцом и воплощением царственной англосаксонской красоты. При свете свечей словно сгинули первые следы неумолимо и безвозвратно бегущего времени, глаза ее блестели от радостного возбуждения, щеки разрумянились, и она сделалась столь очаровательной, что даже августейшая особа, слывшая весьма пресыщенной во всем, касавшемся красоты, выразила ей свое особое внимание. Полковник стоял среди пальм и рододендронов, не отводя от нее влюбленных глаз, и всякий раз переполняясь гордостью, видя, как вслед ей поворачиваются головы и раздается завистливый шепот, когда она шла сквозь пеструю праздничную толпу.

— Вас можно поздравить, полковник, — сказала леди Шиптон, жена командира бригады. — Ваша супруга нынче королева бала.

— Весьма польщен вашим мнением, миледи, — ответил тот, потирая ладони от удовольствия.

— Ах, оставьте, вы же сами так думаете, — кокетливо возразила дама, легонько хлопнув его по руке веером. — Я прочла это в ваших глазах.

Полковник слегка покраснел и рассмеялся.

— Она и впрямь веселится от души, — заметил он. — Правда, она несколько привередлива касательно кавалеров, и когда я вижу, что она танцует два танца подряд с тем же партнером, я уверен, что она довольна.

Дама посмотрела на вальсирующие пары, и по лицу ее пробежала легкая тень.

— Ах, кавалер! — воскликнула она. — Его-то я и не заметила.

— Похоже, в свое время ему здорово досталось, — отметил полковник. — Вы его знаете?

— Да. Его часть стояла здесь незадолго до вашего приезда. Потом он получил назначение и отправился в Индию. Это капитан Тресиллиан, он офицер штаба Мадрасского корпуса.

— Должно быть, приехал в отпуск?

— Да. Он прибыл на прошлой неделе.

— Ему нужна смена обстановки, — заключил Болсовер. — Однако оркестр нынче действительно в ударе. Только что объявили лансье. Позвольте вас пригласить?

Лицо, привлекшее внимание полковника, действительно выделялось среди остальных — смуглое, с тонкими, несколько ястребиными чертами, чуть впалыми щеками и глубоко посаженными глазами, скорее итальянскими, нежели английскими, судя по их темному цвету и блеску. Древняя кельтская кровь проявлялась в стройной и гибкой фигуре, нервных, стремительных движениях и оживленной жестикуляции, которой ее обладатель подкреплял каждое свое слово. Войдя в бальную залу и увидев этого офицера, Хильда Болсовер сначала побледнела так, что ее губы сделались мертвенно-белыми, но потом они протанцевали два танца подряд, а когда объявили третий, пара присела отдохнуть под сенью пальмовых ветвей. Здесь-то их и увидел полковник, неспешно идя по залу, пока танцоры готовились к котильону.

Франческо Брунери. Визит жениха

— Хильда, дорогая, это же твой любимый танец! — изумился он. — Неужели ты его пропустишь?

— Спасибо, Перси, но я немного устала. Позволь представить тебе моего старого друга, капитана Тресиллиана, только что прибывшего из Индии. Я, наверное, тебе о нем рассказывала. Мы с ним знакомы очень давно.

Полковник Болсовер протянул было руку в теплом приветствии, но Тресиллиан вдруг резко повернулся и стал рассеянно смотреть на танцующих, как будто ничего не слышал. Затем, внезапно слегка пожав плечами, словно покорившись судьбе, он вновь обернулся и пожал руку полковника. Тот посмотрел на капитана с некоторым удивлением, поскольку он вел себя весьма странно, глаза его горели каким-то бешеным огнем, а ладонь была горячей, как у человека, мучимого лихорадкой.

— Полагаю, вы совсем недавно приехали?

— Да, прибыл на прошлой неделе.

— Долго пробыли в Индии?

— Всего лишь три года.

— О, тогда, по-вашему, дома мало что изменилось?

Капитан Тресиллиан горько рассмеялся.

— О нет, я вижу здесь массу перемен. Огромные перемены. Изменилось почти все.

Его смуглое лицо потемнело еще больше, а тонкие руки совершали нервные бессмысленные движения.

— Я думаю, Перси, — заторопилась Хильда Болсовер, — что наш экипаж уже готов и ждет. Всего наилучшего, капитан Тресиллиан. Мы будем счастливы видеть вас у нас в Мелроуз Лодж.

— Разумеется! — воскликнул полковник. — Все друзья моей жены — желанные гости. Когда же вас ждать?

— Да, да. Я, конечно же, навещу вас, — несвязно отвечал Тресиллиан. — Премного вам обязан. Всего хорошего.

— Знаешь, Хильда, — заметил полковник, когда они тряслись в своей крытой повозке по дороге домой, — я заметил нечто очень странное в поведении этого твоего друга, капитана Тресиллиана. Он показался мне прекрасным человеком, но временами он смотрит и говорит как-то диковато. По-моему, он еще не совсем отошел от палящего индийского солнца.

— Очень даже возможно. К тому же, мне кажется, у него большие неприятности.

— Ах, вот оно что. Тогда это меняет дело. Что ж, мы должны постараться, чтобы ему у нас понравилось.

На следующий же день капитан Тресиллиан посетил гостеприимный дом Болсоверов, после чего стал появляться там почти ежедневно. Он прогуливался с Хильдой, ездил вместе с ней верхом, непринужденно болтал с ней в саду и сопровождал ее в город, когда полковник уезжал по делам. Через неделю по Берчиспулю поползли сплетни, через месяц город пребывал на грани форменного скандала. Мужчины сдержанно посмеивались, женщины перешептывались, кто-то сочувственно, кто-то издевательски. Среди этого бурного водоворота, казалось, один лишь полковник Болсовер продолжал сохранять полное спокойствие. Лишь однажды леди Шиптон осмелилась заговорить с ним на эту животрепещущую тему, но он осадил ее с той же твердостью, что и своего старого боевого товарища во время помолвки, разве что в более деликатной форме.

— Я доверяю ей целиком и полностью, — заявил он. — Я знаю ее я лучше, чем кто бы то ни было.

Однако настал тот день, когда полковник понял, что больше нельзя закрывать глаза на то, что происходит в его доме. В тот раз он — вернулся домой под вечер, как всегда, застав капитана Тресиллиана в гостиной, в то время как его жена разливала чай на маленьком столике у камина. Они оживленно о чем-то говорили, но как только он вошел, их беседа тотчас же приняла исключительно светский характер. Болсовер расположился у окна, задумчиво потягивая чай из поданной ему женой чашки и время от времени поглядывая на Тресиллиана. Он заметил, как тот достал из кармана блокнот, вырвал оттуда листок и торопливо написал на нем несколько слов. Затем он поднялся со своей пустой чашкой, шагнул к столику и передал ей чашку вместе с запиской. Все было проделано очень искусно, но Хильда чуть замешкалась и не успела плотней прижать записку к блюдцу, так что маленький листок бумаги упал вниз. Тресиллиан нагнулся, чтобы поднять его, но Болсовер опередил его, шагнув вперед и подхватив листок с ковра.

— Тебе записка, Хильда, — тихо произнес он, подавая листок жене. Сказал он это очень спокойно, но его губы угрюмо сжались, а в глазах мелькнул зловещий огонек.

Она секунду подержала записку в руке, а затем снова протянула ее мужу.

— Прочти, пожалуйста, вслух, — попросила она.

Он взял листок и, чуть помедлив, решительно швырнул его в огонь.

— Пусть это останется непрочитанным, — твердо заявил он. — Хильда, я думаю, тебе лучше подняться к себе.

Что-то в этих словах, сказанных спокойным и сдержанным тоном, заставило ее беспрекословно повиноваться. Он вдруг предстал ей совсем новым, незнакомым человеком. До этого она никогда не видела в нем проявлений его непреклонной решимости и стальной воли. Именно так он вел себя и отдавал приказы в тот страшный день, когда стоял под градом сипайских пуль у стен Дели и поднимал в штыковую атаку смешавшихся гренадер только что убитого Николсона. Хильда встала, бросила на Тресиллиана испуганный, полный упрека взгляд и оставила мужчин одних.

Полковник быстро закрыл за ней дверь и тотчас повернулся к гостю.

— Что вы можете сказать по этому поводу? — резко и решительно спросил он.

— В этой записке не содержалось ничего предосудительного, — ответил Тресиллиан, прислонившись плечом к каминной доске. Его худое смуглое лицо приняло презрительно-дерзкое выражение.

— Как вы смеете писать моей жене тайные послания?! Что там было такого, что нельзя было сказать вслух?

— Ну, уж вам-то представилась прекрасная возможность прочесть записку. Вы бы нашли ее содержание в высшей степени невинным. В любом случае, она никоим образом не порочила безупречную репутацию миссис Болсовер.

— Я не нуждаюсь в ваших заверениях касательно ее добродетели. В равной степени от ее и от своего имени спрашиваю вас, что вы можете сказать по поводу записки?

— Мне нечего сказать за исключением того, что вам следовало бы ее прочесть.

— У меня нет привычки читать письма своей жены. Я целиком и полностью доверяю ей, однако моим долгом является защитить ее честное имя от всякого рода дерзких выходок и нескромных кривотолков. Когда я только начинал служить, существовал действенный способ осуществить это. Теперь же я могу лишь заявить вам, что вы мерзавец и что отныне вы никогда не переступите порога моего дома, а также любого уважаемого дома в городе. Поверьте, мне это по силам.

— Вы выказываете образчик хорошего вкуса, оскорбляя меня, когда я нахожусь в вашем доме, — огрызнулся капитан. — Я никогда более не переступлю вашего порога. Что же касается действенного способа, то вы убедитесь, что я очень старомоден в своих суждениях, если вы соблаговолите предложить мне прибегнуть к нему. Желаю вам всех благ.

Он взял с рояля свою шляпу и перчатки и направился к двери. Уже взявшись за ручку, он обернулся и взглянул на Болсовера. Полковник увидел лицо человека, снедаемого страстью и мучениями.

— Однажды вы меня спросили, многое ли изменилось в Англии за мое отсутствие. Тогда я ответил вам, что очень многое. Теперь я объясню почему. До своего перевода я служил здесь и любил одну девушку. Она тоже любила меня, понимаете, любила! Между нами состоялась тайная помолвка. Я тогда был беден и жил на скудное офицерское жалованье, она же привыкла к роскоши. Я подал рапорт о переводе в Индию именно для того, чтобы собрать достаточное состояние, дабы я смог удержать ее. Я работал в штабе и в полевых частях, я экономил каждый пенс и влачил такое существование, которое может показаться просто немыслимым для британского офицера в Индии. Наконец, я, как мне думалось, накопил вполне достаточно, и вот я вернулся на родину. Я безумно волновался и переживал, поскольку за эти годы я не получил от нее ни единой строчки. И что же я увидел? Что ее купил человек вдвое старше меня, купил, как покупают… — Он задохнулся и поднес руку к горлу, прежде чем смог заговорить вновь. — Вы сетуете… вы выставляете себя оскорбленным! — воскликнул он. — Бог свидетель, у кого из нас больше причин возмущаться — у вас или у меня.

Полковник Болсовер отвернулся и позвонил в колокольчик. Однако прежде чем появился слуга, его гость уже исчез, и снаружи хозяин дома услышал его торопливые шаги. Некоторое время он сидел в глубокой задумчивости, подперев подбородок руками. Затем он встал и поднялся в спальню жены.

— Я хотел бы поговорить с тобой, Хильда, — тихо произнес он, взяв ее руку и усаживаясь рядом с ней на оттоманку. — Скажи мне, только честно: ты счастлива со мной?

— Перси, дорогой, отчего ты спрашиваешь?

— Ты не жалеешь, что вышла за меня? Хоть сколько-нибудь? Хотела бы ты стать свободной?

— О Перси, не задавай мне таких вопросов!

— Ты никогда мне не рассказывала, что между тобой и тем офицером что-то было до его отъезда в Индию.

— Да ничего особенного. Мы просто дружили, и все.

— Он упомянул о помолвке…

— Нет, нет… Все было не совсем так…

— Ты любила его?

— Да, любила.

— Возможно, ты и теперь?

Она отвернулась, нервно теребя пальцами кружевные пряжки на пеньюаре. Ее муж ждал ответа, и его лицо исказилось гримасой боли, когда он его услышал.

— Этого довольно, — сказал он, бережно выпуская ее руку из своей. — По крайней мере, ты откровенна. Я понадеялся на слишком многое. Прости меня, я оказался последним дураком. Но все еще можно исправить. Я больше ничем не стану омрачать твою жизнь, Хильда.

На следующий день к превеликому удивлению начальствующих чинов военного министерства им доставили письмо от заслуженного артиллерийского офицера Перси Болсовера, в котором он убедительно настаивал на включении его в состав сил планировавшейся на северо- западе Индии крупной войсковой операции, сулившей чрезвычайно много опасностей и очень мало почестей.

Начальство в недоумении медлило с ответом, но тут вмешалась ее величество Судьба и решила все по-своему.

Никто так и не узнает причин пожара в Мелроуз Лодж. То ли вспыхнул керосин в подвале, то ли от непогашенного камина занялись ближние к нему деревянные балки. Как бы то ни было, но полковник проснулся в два часа ночи от едкого, удушливого запаха горящего дерева. Выскочив из своей спальни, он увидел, что лестница и весь первый этаж представляли собой море огня. Громко зовя жену, он ринулся наверх, своими криками разбудив служанок. Полуодетые, визжа от страха, они спустились в его спальню.

— Смелей, Хильда! — крикнул полковник. — Попробуем прорваться по лестнице!

Они вместе добежали до первой площадки, но огонь распространялся с ужасающей быстротой. Сухое дерево вспыхивало свечкой, и вихрь огня и едкого дыма оттеснил их обратно в спальню. Полковник захлопнул дверь и ринулся к окну. Под окнами, в саду и на подъездной дорожке уже собралась толпа, но пожарные кареты еще не успели подъехать. Снизу раздались крики ужаса и жалости, когда в окне показались человеческие фигуры. Видя объятый пламенем первый этаж и взлетавшие вверх огненные языки, все поняли, что путь к отступлению и спасению полностью отрезан.

Но полковник был старым солдатом, он не спасовал перед лицом опасности и не поддался панике. Он распахнул все окна, стянул с кровати толстую пуховую перину и выбросил ее наружу.

— Держите ее прямо под окном! — крикнул он.

Толпа издала возглас восхищения, сразу поняв его план.

— До земли не больше двенадцати метров, — спокойно произнес он. — Ты не боишься, Хильда?

Его хладнокровие, казалось, передалось ей.

— Нет, — тихо ответила она, — я не боюсь.

— У меня тут есть веревка. В ней всего метров шесть, но перина обязательно смягчит удар. Сперва пусть спускаются служанки, Хильда. Ничего не поделаешь, положение обязывает!

Время неумолимо летело, с каждой секундой приближая гибель. По ту сторону двери вовсю трещал огонь, и маленькие язычки пламени уже прорывались сквозь щели. Первую служанку обвязали веревкой, пропустив ее под мышками, и сказали ей падать вниз, как только она повиснет в воздухе. Ей не очень повезло, поскольку она упала косо, ударившись о край перины и закричав от сильной боли. Вторая упала прямо на мягкое и отделалась легким испугом. Наверху остались только полковник с женой.

— Отойди от окна, Хильда, — сказал он. Затем он нежно поцеловал ее в лоб, словно девочку. — Прощай, дорогая, — прошептал он. — Будь счастлива.

— Но ты же последуешь за мной, Перси?

— Или пойду пред тобою, — ответил он с грустной улыбкой. — Ну же, дорогая, обвяжись веревкой. Да хранит тебя Господь!

Он опускал ее очень медленно, как можно дальше высунувшись из окна, чтобы сократить ее падение хотя бы на метр. Она храбро и спокойно посмотрела на лежавшую внизу перину, свела ноги вместе, и стрелой упала прямо посередине ее. Услышав радостные крики, он понял, что она цела и невредима. В то же мгновение позади него раздался громкий треск, и в спальню с ревом ворвался огромный язык пламени. Полковник стоял, окаймленный оконным проемом, и смотрел на толпу. Он оперся плечом о край окна и опустил голову, словно погрузившись в раздумья. За его спиной бушевал огонь, снопы искр метались у него над головой. Сотни голосов кричали ему: «Прыгай, прыгай!» Он выпрямился, как будто принял окончательное решение, снова взглянул на толпу, а затем, повернувшись кругом, шагнул вперед и исчез в поглотившем его огненном вихре.

Таков оказался выбор полковника. В протоколе дознания в графе «Причина смерти» стояло «Несчастный случай при пожаре», ходили многочисленные разговоры и пересуды о том, что он потерял сознание от удушья или поскользнулся, но среди всех была, по крайней мере, одна женщина, которая могла поведать о том, на какое самопожертвование способен истинно любящий человек.

ГЛАС НАУКИ

Миссис Эсдейл из Линденса, пригорода Берчиспуля, славилась своими выдающимися научными достижениями. Являясь секретарем женского отделения местного Эклектического общества, она ослепительно сияла на небосводе науки. Ходили даже восхищенные слухи, что во время лекции профессора Томлисона с глубокомысленным названием «О перигенезисе пластических трансформаций» она единственная из всех женщин в аудитории нашла в себе силы выслушать лектора до того места, когда он полностью огласил название доклада. В пасторальном уединении Линденса она поддерживала Дарвина, смеялась над Майвартом, подвергала сомнению Геккеля и скептически качала головой над трудами Вайссманна со столь глубоким знанием предмета, что это снискало ей искреннее уважение университетских профессоров и вызывало ужас у тех немногих студентов, что отважились посетить ее ученый, но вместе с тем гостеприимный дом. У миссис Эсдейл, конечно же, имелись хулители и недоброжелатели, что является привилегией любого человека, обладающего исключительными достоинствами. Досужие дамские язычки судачили о лихорадочном зазубривании целых статей из энциклопедий и учебников перед каждым ученым собранием, а также о том филигранном искусстве, с которым в ее доме все разговоры тотчас переводились на темы, знакомые хозяйке. Имели место даже сплетни, что ее блестящие речи писались мужским почерком и эти выступления сия честолюбивая дама заучивала наизусть, впоследствии оглашая их как импровизированное дерзновенное проникновение в самые неизведанные области современной науки.

Поговаривали также, что все эти информационные массивы время от времени наслаивались друг на друга в голове ученой дамы, так что к великому недоумению слушателей после лекции по энтомологии она вдруг углублялась в геологические дебри. Все это, разумеется, было досужей болтовней злых языков, поскольку все хорошо знавшие ее единодушно соглашались, что миссис Эсдейл — очаровательнейшая и умнейшая особа.

Было бы странно, если бы она не пользовалась известностью среди местных ученых и естествоиспытателей, поскольку ее чудный дом, ухоженный сад и радушное гостеприимство, которое может дать ежегодный доход в две тысячи фунтов, всегда были в их распоряжении. На дивных лужайках летом, а зимой у камина в гостиной велись интеллектуальные беседы о микробах, лейкоцитах и стерилизации бактерий. Именно там худощавые, аскетичные материалисты из Университета провозглашали торжество Жизни, в пух и прах разбивая закоснелых конформистов и тучных церковников из Собора. В разгар пафосного и бескомпромиссного спора, когда фундаментальная наука яростно обрушивалась на зыбкую веру, одно слово умной вдовы или же невинная перебранка о ключах, в самый подходящий момент поднятая ее хорошенькой дочерью Роуз, тотчас же возвращали жизнь к ее всегдашней гармонии.

Роуз Эсдейл только что исполнилось двадцать лет, и она считалась одной из красавиц Берчиспуля. Ее лицо, возможно, было слишком вытянутым, чтобы соответствовать канонам совершенства, но оно отличалось приятным выражением красивых глаз и восхитительным, здоровым румянцем. Ни для кого также не было секретом, что по завещанию отца ей причиталось пятьсот фунтов в год в полное ее распоряжение. С такими достоинствами и преимуществами девица куда более скромного звания, чем Роуз Эсдейл, привлекла бы в провинциальном городе всеобщее внимание.

В небольшом частном доме весьма нелегко организовать «научный салон», тем не менее мать и дочь не спасовали перед трудностями. В то утро, когда я писал эти строки, они сидели, обозревая результаты своих трудов и радуясь тому, что единственное, что им осталось сделать, — принимать поздравления своих многочисленных друзей.

С помощью Руперта, сына хозяйки дома, в Берчиспуле и его окрестностях были собраны все предметы, представлявшие научный интерес. Теперь они украшали длинные столы, расставленные по всей гостиной. Впрочем, всевозможные экспонаты, буквально заполонившие все комнаты, предназначенные для приема ученых гостей, за недостатком места перенесли вниз по широким ступеням и разместили в столовой и в коридорах. Вся вилла превратилась в музей. Огромная коллекция, включавшая образцы флоры и фауны с Филиппинских островов, трехметровый панцирь галапагосской черепахи, лобную кость горного быка, добытого капитаном Чарльзом Бизли на охоте в тибетских Гималаях, желатиновую культуру палочки Коха и великое множество других ценных вещей, располагалась на столах, которые две дамы любовно обозревали в то утро.

Дж. Стюарт. Леди Голасмит в «пежо» в Булонском лесу

— Мама, у тебя все получилось просто замечательно, — заметила юная леди, наклонив шею, чтобы запечатлеть на щеке матери восторженный поцелуй. — Сколько трудов ты положила, чтобы все это обустроить.

— Думаю, вот так будет в самый раз, — довольно промурлыкала миссис Эсдейл. — Очень надеюсь, что фонограф не подведет и будет работать как надо. Ты ведь знаешь, что на последнем заседании Британского биологического общества я уговорила профессора Стандертона специально для записи повторить его замечания о происхождении червеобразной медузы.

— Как же это все-таки забавно! — воскликнула Роуз, смотря на большой, похожий на ящик, аппарат, стоявший в центре гостиной на почетном месте. — Подумать только, что эта коробка из дерева и железа начнет говорить как человек!

— Ну, далеко не как человек, дорогая. Разумеется, эта штуковина не скажет ничего больше того, что говорят в нее. И тебе заранее известно, что от нее можно ожидать. И я все-таки очень надеюсь, что она заработает без сбоев.

— Ей займется Руперт, когда вернется из сада. Он разбирается во всех этих машинах. Ах, мама, я так волнуюсь.

Миссис Эсдейл озабоченно посмотрела на дочь и ласково погладила ее по пышным каштановым волосам.

— Я понимаю, — кивнула она, пытаясь успокоить Роуз. — Я все понимаю.

— Мама, нынче вечером он ждет ответа.

— Поступай, как тебе велит сердце, дитя мое. Я уверена, что ты будешь руководствоваться осмотрительностью и здравым смыслом. В подобных вещах я не имею права что-либо тебе диктовать.

— Мам, ты такая у меня хорошая. Конечно, как говорит Руперт, мы очень мало знаем о Чарльзе… то есть о капитане Бизли. Но опять же, мам, знаем мы его только с лучшей стороны.

— Именно так, дорогая. Он музыкален, весьма начитан, с добродушным характером и, безусловно, очень хорош собой. Кроме этого, из его разговоров можно заключить, что он вращается в самых высоких кругах.

— Да, в Индии на самом верху. Он был близким другом генерал-губернатора. Ты сама слышала, что он вчера говорил о семействе Дарси, о леди Гвендолен Ферфакс и о лорде Монтегю Гросвеноре.

— Ну что ж, дорогая, — безропотно произнесла миссис Эсдейл. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы знать, чего ты хочешь. Я не буду пытаться навязать тебе свою волю. Со своей же стороны я возлагаю надежды на профессора Стерза.

— Ой, мам, ну он же такой некрасивый!

— Зато какое у него положение, милая моя. Чуть за тридцать, а уже член Королевского общества.

— Мам, я не могу. Честное слово, не могу, вот если бы кто другой… Ой, я так волнуюсь, так волнуюсь, ты просто себе не представляешь, какие у него серьезные намерения. И ответ я должна дать нынче вечером. Боже, через час они уже соберутся. Не пора ли нам идти к себе и начинать одеваться?

Обе дамы встали, и тут на лестнице послышались быстрые мужские шаги. В комнату буквально влетел энергичный молодой человек с кудрявыми черными волосами.

— Все готово? — осведомился он, окидывая взглядом ряды уставленных экспонатами столов.

— Все готово, дорогой, — ответила его мать.

— О, как здорово, что застал вас обеих! — воскликнул он, засунув руки в карманы. Его лицо выражало сильное беспокойство. — Я вот о чем хотел с вами поговорить. Слушай, Роузи, флирт — это, конечно, очень мило, но неужели у тебя хватает ума, чтобы думать, что с этим Бизли у тебя может быть что-то серьезное?

— Мой дорогой Руперт, постарайся все-таки воздержаться от подобных резкостей! — Миссис Эсдейл осадила сына энергичным взмахом руки.

— Я видеть не могу, как они воркуют, словно голубки. Не хочу показаться занудой, Роузи, но мне невыносимо видеть, как ты губишь свою жизнь из-за человека, у которого нет ровным счетом ничего, кроме красивеньких глаз да усов. Будь же благоразумна, Роузи, и не говори ему ни единого слова.

— Руперт, в этом деле у меня куда больше прав принимать решения, нежели у тебя, — с достоинством заметила миссис Эсдейл.

— Нет, уважаемая мамаша. Дело в том, что мне удалось кое‑что разузнать. Младший Чеффингтон, служащий в Королевском стрелковом полку, знает его по Индии. Так вот он говорит, что…

Но сестра прервала сенсационные разоблачения.

— Мама, я и секунды здесь не останусь, чтобы слушать, как на него клевещут за глаза! — решительно воскликнула она. — О тебе он никогда не говорил ничего плохого, Руперт, и я не знаю, отчего ты так на него ополчился. Это жестоко, не по-братски, в конце концов!

Роуз резко повернулась и ринулась к двери. Щеки ее пылали, глаза сверкали, грудь вздымалась от негодования. Следом за ней бросилась мать, стараясь утешить ее. В дверях она обернулась, окинув сына испепеляющим взглядом. Руперт Эсдейл стоял, засунув руки в карманы, все глубже и глубже втягивая голову в плечи, снедаемый острым чувством вины. Он никак не мог понять, в чем же все-таки виноват — в том, что наговорил чересчур много, или в том, что сказал слишком мало.

Фонограф. Фотография начала ХХ века

Прямо перед ним на столе стоял фонограф. Провода, батареи, рупор — все было готово для увеселения гостей. Увидев аппарат, Руперт медленно вынул руки из карманов, с вялым любопытством подсоединил аккумулятор и нажал кнопку пуска. Из машины раздался резкий хриплый звук, как будто бы кто-то откашливался, затем свистящий, но ясно различимый голос начал читать лекцию знаменитого ученого.

Дж. Тиссо. В консерватории

— Из всех вопросов, — проскрипела машина, — вставших перед нами в результате последних исследований в области морской фауны, наибольший интерес вызывает ретроградный метаморфизм, характерный для усоногого рака. Разделение аморфной протоплазменной массы…

Тут Руперт Эсдейл отсоединил провод от батареи, и смешной звякающий голос тотчас же смолк.

Молодой человек с улыбкой смотрел на это словоохотливое творение из дерева и металла. Вдруг его улыбка сделалась еще шире, а в глазах мелькнули озорные огоньки. Он хлопнул себя по колену и исполнил какой-то зажигательный танец, словно человек, только что совершивший великое открытие. Юноша очень осторожно вытащил металлические пластины с записью лекции ученого профессора и положил их рядом для дальнейшего использования. Затем он вставил в прорези новые пластины, взял фонограф под мышку и удалился к себе. За пять минут до прибытия первых гостей аппарат снова стоял на столе, полностью готовый к работе.

Не было ни малейших сомнений в том, что научный салон миссис Эсдейл имел оглушительный успех. Все проходило в высшей степени мило и очаровательно. Люди смотрели в микроскопы, брались за руки, чтобы ощутить электрический разряд лейденской банки, восхищались галапагосской черепахой, лобной костью горного быка и всеми прочими любопытными предметами, которые миссис Эсдейл собрала с таким неимоверным трудом. Декан богословского факультета, недовольно выпятив губу, слушал профессора Маундерса, державшего в руке кусок окаменелости триасового периода и в пух и прах разбивавшего ветхозаветную догму о шести днях творения. В углу несколько биологов жарко спорили около чучела утконоса. Миссис Эсдейл порхала от группы к группе, знакомя, поздравляя, смеясь с истинной грацией и шармом ученой светской дамы. У окна рядом с ее дочерью сидел капитан Бизли с пышными усами. Парочка обсуждала свои проблемы, древние, как мезозойская эра, и такие же загадочные и непонятные.

— Но мне действительно надо идти и помочь матушке принимать гостей, капитан Бизли, — наконец произнесла Роуз, робко пытаясь встать.

— Не уходите, Роуз. И не называйте меня капитаном Бизли, зовите меня просто Чарльз. Право же!

— Ну, хорошо, Чарльз.

— Как прелестно это звучит из ваших уст. Нет, нет, не покидайте меня. Я не вынесу разлуки с вами. Я слышал о любви, Роуз, но сколь странным кажется, что я, прожив свою жизнь в блеске и великолепии света, лишь здесь, в провинциальном городке, узнал, что существует и настоящая любовь!

— Вот вы так говорите, а на самом деле это лишь мимолетное увлечение.

— Нет, никогда! Я не оставлю вас, Роуз, разве что вы отвергнете меня. Не будьте же столь жестоки, не разбивайте мое бедное сердце.

Его грустные голубые глаза смотрели на нее с такой печалью, что Роуз готова была расплакаться от жалости.

— Мне будет больно причинить вам хоть малейшее огорчение, — ответила она дрожащим голосом.

— Тогда обещайте мне, что вы непременно…

— Нет, нет, сейчас не время говорить об этом. Видите, все собираются у фонографа. Пойдемте послушаем. Это так забавно. Вы когда-нибудь слушали фонограф?

— Нет, никогда.

— Это вас премного позабавит. Я уверена, что вы ни за что не догадаетесь, о чем эта машина нам расскажет?

— Так о чем же?

— Нет, нет, не скажу. Сами услышите. Давайте сядем у двери, там прохладнее.

Сгорая от любопытства, все собравшиеся окружили диковинный аппарат. Послышалось шиканье, Руперт Эсдейл подсоединил провода, а его мать тем временем мерно покачивала рукой из стороны в сторону, словно задавая такт словам, что вот-вот должны были раздаться из рупора.

— Как насчет Люси Араминты по прозвищу «Велосипед с буферами»? — рявкнул визгливый голосок. Среди слушателей пронесся озадаченный ропот и хихиканье. Руперт украдкой взглянул на капитана Бизли. Он увидел отвисшую челюсть, вытаращенные глаза и желтое, цвета сыра, лицо.

— А как насчет малышки Марты Хоувдин из кордебалета? — продолжал сипеть голос.

Хихиканье сделалось громче. Миссис Эсдейл в полном замешательстве смотрела по сторонам невидящим взглядом. Роуз вдруг расхохоталась, а у капитана челюсть отвисла еще больше, к желтому цвету лица добавился зеленоватый оттенок.

— Кто это спрятал туза в офицерском казино в Пешаваре? Кто в конечном итоге спустил все состояние за карточным столом? Кто…

— Боже милосердный! — вскричала хозяйка дома. — Что это за чушь? Машина наверняка сломалась. Руперт, выключи ее. Это не лекция профессора. Но, Боже правый, куда же запропастился наш друг капитан Бизли?

— Боюсь, что ему стало дурно, мама, — сказала Роуз. — Он выбежал из комнаты.

— Дело совсем не в этом, — промолвил Руперт. — Вон он, бежит по проспекту что есть мочи. Не думаю, что мы когда- нибудь еще увидим его. Однако я должен извиниться. Я поставил не те пластины. Вот на этих, мне кажется, и записана лекция профессора Стандертона.

Роуз Эсдейл теперь стала Роуз Стерз, а ее муж — один из самых перспективных ученых графства. Несомненно, она очень гордится его интеллектом и растущей известностью, но, тем не менее, она нет-нет да и вспомнит голубоглазого капитана, каждый раз недоумевая, отчего же он столь скоропостижно ее покинул.

ГОЛОВОРЕЗЫ

ИЗ МАРКЕТ-ДРЕЙТОНА

К северу от реки Рекин, среди пасторальных холмов на границе графств Шропшир и Стаффордшир, лежит идиллический уголок доброй старой Англии, один из немногих, что еще сохранились в наших местах. Далее к юго-западу простираются знаменитые стаффордширские керамические мануфактуры, а еще южнее, под сумрачным дымным покровом, лежит земля угля и стали. Тем не менее все еще уцелели разбросанные по берегам реки Торн очаровательные деревеньки и сонные ярмарочные городки, мало изменившиеся за последнюю сотню лет; разве что еще шире разрослись плауны, да еще сильней поблекла некогда яркая кладка красного кирпича. Путешественник, во времена наших дедов проезжавший эти дивные места на козлах экипажа, следовавшего из Ливерпуля в Шрусбери, восторгался и умилялся поистине легендарной простоте здешних крестьян. Он мог с уверенностью утверждать, что простодушие и наивность, давным-давно исчезнувшие из больших городов, все еще могли найти прибежище в этих тихих краях. Скорее всего, он лишь недоверчиво улыбнулся бы, узнав, что ни в притонах Ист-Энда, ни в трущобах Бирмингема нравы не были столь распущенными, а жизнь человеческая не стоила столь дешево, как в этом чудесном райском уголке, которым он так восторгался.

Сейчас уже трудно понять и определить, каким образом сложилось подобное положение вещей. Весьма возможно, что именно спокойствие и красота этих мест невольно притупили бдительность тех, кому должно в зародыше пресекать любое преступление. Четко организованной полиции, впоследствии учрежденной сэром Робертом Пилем, еще не существовало. Даже в Лондоне правопорядок держался только на местных «городовых», получивших прозвище «Чарли». На смену им пришла охранная и сыскная служба Ричарда Форда, да и то лишь после того, как столицу чуть было не захлестнула волна преступности. Поэтому можно предположить, что среди яблочных садов и овечьих пастбищ Шропшира рука Правосудия, какой бы могучей и карающей она ни была, могла мало что сделать для охраны закона. Безусловно, мелкие правонарушения, оставшись безнаказанными, неизбежно вели к более крупным и к более тяжким. Это продолжалось до 1828 года, когда множество крестьян объединились, чтобы сообща попирать закон и защищать друг друга от возмездия за свои преступные деяния. Это «тайное общество» немало бы преуспело в своих целях, если бы не беспримерная и поистине нечеловеческая жестокость одного из его членов, чье запредельно злодейское и эгоистичное поведение затмевает даже хладнокровное изуверство его сообщников.

В 1827 году крестьянин по имени Томас Эллсон, не лишенный привлекательности молодой мужчина в расцвете сил, был арестован в местечке Маркет-Дрейтон сразу по двум обвинениям — за кражу картофеля и за кражу овец. В те времена второе из правонарушений каралось виселицей. Доводы обвинения рухнули в самый последний момент по причине необъяснимого отсутствия важного свидетеля по имени Джеймс Гаррисон. Судебный глашатай трижды выкликал его имя, но каждый раз безрезультатно. После этого обвинение было снято, и Томаса Эллсона освободили из‑под стражи со строгим предупреждением. Нужен был глас куда более громкий, чтобы воскресить Джеймса Гаррисона, который был предательски убит. Тело его лежало в наскоро вырытой могиле буквально в миле от здания суда.

Джон Гримшоу. Полнолуние

Очевидно, что у членов шайки, бесчинствовавшей в тех краях, помимо их бесчисленных пороков, была также одна сомнительная добродетель — их суровая и непоколебимая верность друг другу. Ни один шотландец, стремящийся вызволить своего собрата по клану из узилища захватчиков — англичан, не выказал бы столь твердой и злодейски беззаветной преданности. Их сплоченность усиливалась еще и тем, что все они так или иначе были связаны между собой — либо кровными узами, либо брачным свойством. Когда стало ясно, что освободить Эллсона можно, лишь заставив Джеймса Гаррисона замолчать, не было, по — видимому, ни малейших сомнений в том, каким способом это осуществить.

Главными зачинщиками в этом деле были Энн Гаррис, приходившаяся Эллсону матерью, и Джон Кокс, его тесть. У Кокса, старика с жестоким и необузданным нравом, было также двое взрослых сыновей, унаследовавших все его повадки. Миссис Гаррис же описывали как приятную розовощекую крестьянку, отличавшуюся лишь блеском глаз и живостью взгляда. Эта пара простолюдинов сговорилась и решила, что Джеймса Гаррисона нужно отравить, и наилучшим средством будет мышьяк. Поэтому они стали обращаться к аптекарям, но безуспешно. Наглядной иллюстрацией общего плачевного состояния нравов в тогдашнем Маркет-Дрейтоне служит то, что миссис Гаррис, будучи спрошенной в местной аптеке, зачем ей мышьяк, простодушно ответила, что лишь затем, чтобы «отравить этого негодяя Джеймса Гаррисона». Она получила отказ, однако ответ ее восприняли как нечто совершенно обыденное, поскольку не было предпринято никаких шагов, чтобы поставить в известность власти или же предупредить человека, над которым нависла опасность.

Убедившись в бесплодности попыток достигнуть своей цели с помощью яда, мать и тесть задумали прибегнуть к насилию. Будучи сами старыми и немощными, они решили нанять для этого дела убийц, что, очевидно, не было ни рискованным, ни дорогостоящим предприятием в тамошних краях. За пять фунтов стерлингов они «подрядили» троих крепких молодчиков, готовых лишить человека жизни с той же легкостью, что и отпетый головорез с большой дороги. Двое из них были сыновья старика Кокса, Джон и Роберт. Третьим оказался молодой парень по фамилии Пью, квартировавший в одном доме с предполагаемой жертвой. Вид троих переодетых в рабочие блузы английских мужланов, продающихся по 33 шиллинга 4 пенса за голову, чтобы убить человека, не сделавшего им ничего плохого, — зрелище, к счастью, исключительное и пока единственное в своем роде в истории криминалистики.

Они честно отработали свои «кровавые деньги». Вечером следующего дня Пью предложил ничего не подозревавшему Гаррисону пойти украсть немного бекона. Подобное предложение было, по всей видимости, необоримым искушением для любого тогдашнего жителя Дрейтона. Гаррисон составил ему компанию в этом «предприятии», и вскоре на пустынной окраине они встретили двух Коксов. Один из них копал что-то в придорожной канаве. Гаррисон поинтересовался, что бы это была за работа в столь поздний час. Он и вообразить не мог, что смотрит в собственную могилу. Внезапно Пью схватил его за горло, Джон Кокс сделал ему подножку, они повалили Гаррисона наземь и задушили его. Затем они уложили тело в яму, аккуратно засыпали землей и преспокойно вернулись в свои кровати. На следующее утро, как уже отмечалось, тщетно выкликал его имя судебный глашатай, и Томас Эллсон снова стал свободным человеком.

После освобождения его сообщники, конечно же, открыли ему средство, с помощью которого они заставили замолчать свидетеля обвинения, и сделали это не без известной доли ликования. Молодые Коксы, Пью и его мать — все поведали ему одну и ту же историю. Незадачливая миссис Гаррис успела пожалеть о содеянном, поскольку Пью, являвшийся, безусловно, самым закоренелым негодяем из всей шайки, уже начал вымогать у нее дополнительные деньги, пользуясь тем, что знал все от и до. Роберт Кокс также «клятвенно заверил» ее: «Если ты не дашь мне еще денег, я притащу труп и прислоню его к твоей двери». Эти беспринципные подонки, казалось, узрели путь к пивным рекам, беззастенчиво играя на чувствах простой пожилой женщины.

Сторонний наблюдатель может рассудить, что эта история в самой полной мере продемонстрировала всю глубину подлости человеческой, однако Томас Эллсон, ускользнувший от правосудия, сумел превзойти в ней даже своих сообщников. Спустя примерно год после освобождения он был задержан по подозрению в краже домашней птицы. Чтобы избежать пустякового наказания за это незначительное нарушение закона, он тотчас же рассказал всю историю расправы с Джеймсом Гаррисоном. Будь его признание обусловлено тяжестью совершенного им преступления, оно явилось бы достойным похвалы. Однако все обстоятельства дела указывали, что это был хладнокровно продуманный ход с целью избежать небольшого наказания, пусть даже и ценою жизни собственной матери и своих сообщников. Сколь бы глубока ни была их вина, они, по крайней мере, подвергали себя опасности, чтобы спасти этого бессердечного негодяя от участи, которую он вполне заслуживал.

Джон Гримшоу. Браконьеры

Последовавший за этим суд вызвал живейший интерес во всей Англии. Энн Гаррис, Джону Коксу-младшему, Роберту Коксу и Джеймсу Пью было предъявлено обвинение в убийстве Джеймса Гаррисона. Останки убитого были эксгумированы из придорожной канавы. Жертву смогли опознать лишь по одежде и цвету волос. Все доводы против обвиняемых основывались на крайне зыбких свидетельствах и показаниях, за исключением заявления Томаса Эллсона, сделанного им с такой ясностью и точностью, что даже перекрестный допрос не прибавил существенных подробностей. Эллсон подробно пересказывал многочисленные разговоры, во время которых все обвиняемые, включая его мать, признавали свою вину. Рассказывал он столь спокойно и невозмутимо, как будто бы обвиняемые ровным счетом ничего для него не значили. С самого начала, когда Пью «выманил его (Гаррисона) из дома идти воровать бекон», и до финала трагедии, когда он «схватил его за горло», — все было изложено по порядку и во всех деталях. Он спокойно смотрел в глаза матери, когда клялся под присягой, что она по секрету поведала ему, что добавила от себя пятьдесят шиллингов, лишь бы свидетель был поскорее устранен. Не было еще в истории британского правосудия столь отвратительного зрелища, когда хладнокровный негодяй преспокойно обрекает на смерть родную мать, чье преступление явилось следствием ее безграничной любви к нему, — и все это ради того, чтобы избавить самого себя от «временного неудобства».

Канцлерский суд. Гравюра XIX века

Мистер Филипс, представитель защиты, сделал все возможное, чтобы подвергнуть сомнению показания Эллсона. Хотя защитник и вызвал резкую неприязнь и даже отвращение всего суда к Эллсону своими искусными приемами, с помощью которых он выявил и раскрыл все намерения и сам характер негодяя, ему так и не удалось вызвать недоверие к фактам, содержавшимся в его заявлении. Всем четверым членам шайки был вынесен вердикт «виновен» с последующим смертным приговором каждому из них.

Четвертого июля 1828 года этот суровый приговор был приведен в исполнение в отношении Пью и Джона Кокса-младшего, прямых и непосредственных убийц покойного Джеймса Гаррисона. Пью заявил, что смерть является для него избавлением, поскольку жертва денно и нощно преследовала его. Кокс же, напротив, принял смерть угрюмо, без малейшей тени раскаяния в страшном преступлении, за которое он поплатился жизнью. Томас Эллсон присутствовал при казни в принудительном порядке, что явилось ему строгим предупреждением, дабы он впредь и не помышлял ни о каком нарушении закона.

Миссис Гаррис и Роберт Кокс, которым смертная казнь была заменена пожизненной каторгой, были отправлены в Австралию, где провели недолгий остаток дней своих в мрачных застенках для особо опасных преступников, располагавшихся там, где ныне раскинулся прекрасный город Сидней. После того как со злодейской шайкой было покончено, воздух шропширских холмов вновь обрел свою прежнюю свежесть. Доподлинно известно, что это громкое дело явило собой наглядный пример и преподало всем без исключения предметный и назидательный урок в несокрушимом главенстве закона, а также в том, что с чисто коммерческой точки зрения ремесло наемного убийцы никогда не станет процветать на земле Британии.

ДЖЕНТЛЬМЕН

ДЖО

Именно так его прозвали в банковском доме «Дукат, Гульден и Дукат». В любом случае именно это прозвище он получил в процветавшем филиале солидного банка, расположенном в большом торговом городе Берчиспуле. Однако любому непосвященному хватило бы и нескольких минут, чтобы понять, что пятеро его коллег дали мистеру Джозефу Смиту сию на первый взгляд, безусловно, лестную характеристику скорее из иронии, нежели в качестве признания исключительно благородного происхождения и безукоризненных манер своего сослуживца. Даже обычный клиент, увидев его самодовольную ухмылку и чудовищных размеров цепочку для часов или же наблюдая, с какой напыщенной важностью он слюнявил большой палец и перелистывал гроссбух, понимал, сколь разительно данное ему определение не соответствовало действительности. Для нас же, кто, так сказать, сидел у его ног и наблюдал его войну за независимость с аристократическим произношением — сражения с придыхательными согласными и стычки с твердым «г», — для нас это странное прозвище являлось воплощением сарказма в чистом виде. Если что и могло нас еще больше позабавить, так это то, с какой искренней и наивной серьезностью наш коллега принял сей сомнительный титул и после недолгих увещеваний раз и навсегда стал считать его принадлежащим ему по полному праву.

Обстоятельства присвоения этого титула заслуживают того, чтобы быть изложенными подробно. До появления мистера Джозефа Смита, прибывшего прямо из отцовской конюшни (его папаша, некогда удачливый скаковой «жучок», сумел выбиться в инструкторы по верховой езде), наш филиал блистал аристократизмом и изысканностью манер. Уэлстед, старший делопроизводитель, приятный молодой человек двадцати шести лет, происходил из старинного шотландского рода. Он время от времени туманно намекал на некогда существовавшее графство Стерлинг. Даллан и Морби окончили Оксфорд, где получили превосходное образование и обзавелись широкими связями. Спаркинс был сыном одного из иерархов Англиканской Церкви, я же вел свою родословную от древней валлийской аристократии. Поэтому легко понять наше уязвленное самолюбие, когда в конторе появился сей крикливо одетый, худощавый и импульсивный молодой субъект небольшого роста с галстуком, демонстрирующим самые фантастические цвета спектра, да в придачу еще прихваченным булавкой в виде подковы. К тому же он устроился на конторском табурете, где совсем недавно сидел мой старый университетский товарищ Вернон Хокинс — само воплощение благородства и доброты.

Первые несколько дней мы присматривались к поведению и привычкам этого молодого человека. Его вульгарность граничила с дерзостью, к тому же он обладал поразительной невосприимчивостью ко всякого рода намекам, так что все наши деликатные критические замечания пропадали втуне. Но когда он начал называть нас «ребятами» и дошел до того, что весьма бестактно разыграл Спаркинса, наше терпение стало иссякать, и Уэлстед, как всегда, выступил выразителем общего мнения.

— Видите ли, Смит, — заметил он нейтральным тоном, — вы у нас в конторе сравнительно недавно, но мы уже успели почерпнуть от вас много нового и интересного. Ваша природная жизнерадостность свидетельствует о том, что вам надлежит блистать в самых избранных кругах. До вашего появления мы понятия не имели, что дам, оказывается, следует называть «кобылками». Мы также не имели чести слышать об «истинных джентльменах», посещающих заведение вашего отца. Все это чрезвычайно интересно и доставляет нам огромное удовольствие. Позвольте же нам в знак признательности за ту честь, что вы оказываете нам своим присутствием, наречь вас Джентльменом Джо, заранее прося прощения за вольное обращение с вашим именем в угоду благозвучию.

Очевидно, что мистер Джозеф Смит большей частью не понял содержавшихся в этой речи язвительных намеков в свой адрес, но никогда еще убийственный сарказм не производил столь парадоксального эффекта. Вместо того чтобы оскорбиться, на что мы наивно надеялись, он громко расхохотался, в восторге хлопнув себя по колену линейкой из слоновой кости.

— Ха, ха! — загрохотал он, ерзая на высоком конторском табурете. — Отец-то что скажет, ха! Боже, подумать только! Джентльмен Джо, а? Хотя вы правы, сто раз правы и не стыдитесь в этом признаться. Когда я сюда устраивался, я сказал: «Отец, я их там научу уму-разуму». И ведь научил, верно же? Конечно, тут мы все джентльмены, клерков всегда за таких держат, но есть ведь разница, когда встречаешь истинного джентльмена из высшего общества. Пожалуйста, зовите меня Джентльмен Джо, с великим моим удовольствием, только не думайте, что все остальные здесь не такие. Хотя, может, вы и не видали, как аристократ в жокейском костюме поддает папаше стеком по ребрам и орет что есть мочи: «Ты отпетый мошенник, Смит, но дело свое знаешь!»

От одной мысли о том, каких комплиментов удостаивается подагрический и страдающий несварением родитель Смита со стороны благородного сословия, лицо Уэлстеда приобрело такое нелепое выражение, что мы все дружно расхохотались. Этим и закончилась наша первая и последняя попытка вывести провинциала Джо из себя и заставить его призадуматься. Жизнь его проходила в атмосфере постоянных подшучиваний и поддразниваний, и его прозвище настолько крепко прилепилось к нему, что заменило его настоящее имя. Однако он обладал таким добродушием и таким чудесным даром превращать колкости в комплименты, что расстроить или обескуражить его было практически невозможно. Все замечания касательно его шляпы, галстука и прочих предметов туалета встречались неизменным гоготом и серьезнейшими предложениями отправить его в «командировку», чтобы купить то же самое для всех нас.

— Нет у вас в Берчиспуле настоящего шика, — говаривал он. — Вот дома я знаю одно место, где можно сделать оторочку воротников лисьими головами. Это куда импозантнее, чем просто белый цвет, который сам по себе невыразительный и скучный.

По-моему, он думал, что мы отказывались покупать расхваливаемые им предметы роскоши лишь потому, что нуждались в деньгах. Поэтому наш Джо постоянно намекал, что «нам это будет стоить буквально гроши», при этом звеня монетами в карманах брюк.

Жизнь в городе никоим образом не пошла Джозефу на пользу. Наоборот, она еще больше испортила его, и он стал превращаться в настоящее посмешище. За первые полгода, что он почтил нашу контору своим присутствием, Джо не только не расстался с привычками, обретенными в конюшне своего родителя, но и приобрел все отрицательные черты городского сноба. Первыми тревожными симптомами этой опасной болезни явились подозрительная гладкость и блеск десятка волосков, украшавших его верхнюю губу, а также появление большого кольца с бриллиантом, имевшим стеклистый блеск и зеленоватый оттенок. Следующим его приобретением стал монокль. Наконец, он облачился в длинное пальто в крупную черную клетку, в котором он выглядел, словно носил на себе настоящую металлическую клетку — сверху торчала голова, а снизу — ноги.

— Такое носят только настоящие джентльмены, — важно заметил он. — По одежке ведь сразу видать, кто аристократ, а кто плебей.

Мы единодушно согласились с этим глубокомысленным умозаключением.

Несмотря на все его странности и причуды, мы не только научились терпеть нашего Джентльмена, но в какой-то степени даже полюбили его. На самом деле мы даже не подозревали, насколько сильно в нас развилось это чувство, пока он не уехал на две недели домой в отпуск, увезя с собой пальто, монокль, кольцо и все прочие атрибуты, с помощью которых он рассчитывал встряхнуть затхлое провинциальное болото и показать всем, что значит настоящая «голубая кровь». Без него контора опустела. Мы, оставшись впятером, снова оказались на одном уровне друг с другом, и наша жизнь утратила былую веселость и пикантность. Даже Уэлстед, невзлюбивший Джо с самого начала, как-то признался, что наш Джентльмен — забавный малый и что он скучает по нему. В конце концов, смеялся он хоть и бесцеремонно, но от души, а его по — деревенски хитрое и грубоватое лицо светилось искренностью и добродушием. И вот однажды утром мы с неподдельной радостью услышали раздавшееся с улицы его громогласное приветствие, и через несколько мгновении наш товарищ с важным видом вошел в контору, одетый более ярко, более безвкусно и, хоть это казалось невозможным, более вульгарно, чем прежде.

Ньюсом, наш управляющий, был прекрасным человеком и очень хорошо относился ко всем нам. Будучи все, как один, холостяками, чей круг общения весьма ограничен, мы с радостью посещали его гостеприимный дом, где почти каждую неделю устраивались музыкальные вечера, заканчивавшиеся легким, но вкусным ужином, на которые миссис Ньюсом была великая мастерица. На этих мероприятиях, куда Джо приглашали из чувства элементарной вежливости, наш Джентльмен неизменно появлялся во всем своем блеске — в накрахмаленной манишке с пышным белым жабо, на котором тускло мерцал еще один стеклообразный предмет. Все это в сочетании с цепочкой для часов, больше напоминавшей якорную цепь, представляло собой его оригинальную концепцию красоты и изящества, поскольку он не уставал повторять:

— Негоже показывать, что ты богаче других, даже если это и так. А то ведь прямо как плутократ какой, а?

Джо служил неиссякаемым источником веселья и постоянным объектом шуток и подтрунивания со стороны Сисси Ньюсом, единственной дочери управляющего, озорной, темноглазой миниатюрной брюнетки восемнадцати лет. Мы все по очереди влюблялись в нее, но всякий раз отступали, обнаружив, что ее сердце принадлежит другому. Чарльз Уэлстед знал ее с детства, и юношеская симпатия со временем переросла во взаимную любовь. Редко встретишь влюбленных, столь нежно привязанных друг к другу, которым улыбалось бы столь же блистательное будущее. Поскольку старина Уэлстед являлся лучшим другом Ньюсома, перед Чарльзом открывались самые радужные перспективы.

В эти дивные вечера, которые я уже упоминал, всех очень забавляло зрелище, когда Джо буквально стрелой влетал в гостиную и во что бы то ни стало старался занять место поближе к юной даме, не обращая ни малейшего внимания на робкие замечания родителей девушки. Если же ему удавалось сесть на вожделенное местечко рядом с Сисси, он откидывался на спинку стула с, как ему казалось, аристократической небрежностью и начинал бомбардировать ее бесчисленными анекдотами о лошадях и собаках, изредка отвлекаясь на рассказы о том, с какими «большими шишками» ведет дела его папаша. В такие моменты Сисси презабавно передразнивала его, глядя ему в глаза деланно застенчивым и притворно невинным взором. Уэлстед же стоял, прислонившись к роялю, не совсем уверенный, что же ему делать — смеяться или негодовать. Однако даже он обычно терял терпение, если разговор заходил об «изящных манерах» и этикете, и Джо, как истинный джентльмен, высказывал свое мнение о том, когда «надобно снимать шляпу», а когда нет. Дискуссия по этому тонкому предмету почти всегда заканчивалась всеобщим взрывом смеха, моментально поддержанным оглушительным гоготом Джозефа, после чего тот громогласно заявлял, что не понял шутки.

Федерико Андреотти. Настойчивый ухажер

Не стоит лишний раз повторять, как опасно играть с огнем. Я никогда не мог с уверенностью сказать, знал ли Смит, какие отношения связывали Уэлстеда и юную даму. Я склонен думать, что поначалу он пребывал в полном неведении. Возможно, если бы кто-то в самом начале разъяснил ему сложившуюся ситуацию, Джо смог бы совладать со своими чувствами и тем самым облегчил бы свои мучения. Но мы, прошедшие через все это раньше, внимательно следили за развитием событий и предпочитали помалкивать, боясь расстроить надвигавшееся грандиозное шутовское действо. Очевидно, что и Сисси прекрасно видела и осознавала все происходящее — женщины славятся чрезвычайной прозорливостью в подобных вопросах. Однако она со свойственным ей озорством поощряла его ухаживания. Смит же продолжал «любовную осаду» с упорством и решительностью, поразившими всех нас. Во время работы он словно грезил наяву, рассеянно восседая за конторкой подобно некой мудрой птице и размышляя о чем-то очень отвлеченном, постоянно путался в счетах и ведомостях, а вечерами старался навязаться в компанию к Уэлстеду, чтобы посетить дом на углу Элдон-стрит.

Наконец, случилось то, что должно было случиться, — катастрофа. Никто не проронил ни слова, когда однажды утром наш Джо, вопреки своему обыкновению, тихо и незаметно вошел в контору. Весь его вид говорил о проведенной им бессонной ночи: всклоченные волосы, унылое бледное лицо и опухшие, слезящиеся глаза. Мы так и не узнали всех обстоятельств его «отставки». Скорее всего, ему недвусмысленно дали понять, что между ним и Сисси Ньюсом не может быть ровным счетом никаких иных отношений, кроме приятельских. Он достойно воспринял этот удар судьбы и всеми силами старался удержать эту боль в себе, пряча ее от насмешливых взоров окружающих. Как бы то ни было, но он стал другим человеком. То, что явилось для нас преходящим увлечением, в его душе превратилось в чувство настолько глубокое, что он, как ни старался, никак не мог его в себе подавить. Перенесенные им душевные муки настолько изменили его характер, что и следа не осталось от прежней вульгарности и бесцеремонности. Хотя он иногда и позволял себе громогласное «ха, ха!», но звучало оно деланно и фальшиво, напоминая скорее горький плач, нежели искреннее веселье. Хуже всего было то, что с каждым днем он делался все мрачнее и мрачнее. Мы всерьез начали сомневаться, не слишком ли поверхностно мы оценили характер этого человека, в глубине души которого таились такие чувства, о коих мы даже не подозревали.

Прошло четыре месяца. Никто из нас особо не изменился, за исключением Джентльмена. Кроме как в конторе, мы его почти не видели. Что он делал во внеслужебное время — оставалось тайной. Как-то раз поздним вечером я встретил его в порту. Он шел нетвердой походкой, то и дело спотыкаясь о кнехты и тросы, совершенно безразличный к тому, что любой его неосторожный шаг может стать последним. В другой раз я видел, как фигура в плаще скрылась в тени деревьев неподалеку от дома на Элдон-стрит и при моем появлении торопливо юркнула за угол. Джо никогда не отличался здоровым цветом лица, теперь же оно приобрело такой бледно — трупный оттенок, что его рыжеватые брови и усы казались темными на его фоне. Одежда болталась на нем, как на огородном пугале. Монокль куда‑то подевался. Даже некогда роскошное кольцо, казалось, померкло и потускнело, словно сочувствуя своему владельцу. Его манеры утратили прежнюю дерзость и бесцеремонность, теперь Джо сделался скромным и застенчивым. Сомневаюсь, что кто-либо из его провинциальных приятелей узнал бы знакомого им расфуфыренного франта Джозефа в шаркающем неопрятном человеке, похожем, скорее, на призрак, что появлялся в конторе банка «Дукат, Гульден и Дукат».

Близилось окончание срока помолвки Уэлстеда. Согласно ранее достигнутой договоренности, сразу после женитьбы его ждало повышение до управляющего филиалом банка в отдаленном уголке страны. Предстоящее расставание с ним сблизило нас еще больше, и общая гармония нарушалась лишь тем, что один из наших коллег находился в полном расстройстве и смятении чувств. Мы бы его подбодрили, если бы смогли, но весь его вид, несмотря на напускное высокомерие, говорил о том, что он не примет никаких сочувственных слов по этому крайне болезненному для него вопросу. Джо изо всех сил старался держаться легко и непринужденно, когда в субботний полдень все мы собрались у Уэлстеда, чтобы пожелать ему счастья и благополучия. Свадьба была назначена на понедельник, и все мы пребывали в полной уверенности, что в следующий раз мы увидим Чарльза уже в качестве новобрачного. Как же жестоко мы ошибались!

Я прекрасно помню тот субботний вечер. После погожего январского денька над всем огромным городом в ясном, чистом небе пламенел закат. Стоял легкий морозец, и подмерзшие лужицы звонко хрустели у нас под ногами. Я и мой коллега Даллан весь день не отходили от Смита, поскольку в его глазах читались неистовость и исступленность, граничившая с безумием, и мы поняли — оставлять его одного нельзя ни в коем случае. Мы пообедали в ресторане, потом зашли в театр, где мертвенно — бледное лицо Джо, сидевшего в партере, произвело донельзя удручающее впечатление на актеров, игравших веселую пантомиму. Было уже за полночь, когда мы не спеша возвращались домой после позднего ужина, как вдруг мы заметили отдаленное багровое зарево. Вскоре мимо нас с грохотом и лязгом пронеслась повозка с пожарной командой. Она промчалась с такой скоростью, что мы смогли мельком увидеть лишь огромных коней с лохматыми гривами, раскачивающиеся фонари и головы пожарных в блестящих касках.

Я всегда питал слабость к пожарам. Есть что-то величественное и завораживающее в буйной пляске необузданного пламени. Я могу рассуждать о пожарах столь же пространно, как Шатобриан философствовал о водопадах. Даллан полностью солидарен со мной в этом вопросе, а наш Джентльмен был готов идти куда угодно, лишь бы отвлечься от своих мрачных мыслей, так что мы бросились туда, где бушевал огонь.

Сперва мы бежали вялой трусцой вместе с постоянно растущей толпой людей спешивших туда же, куда и мы. Затем, очутившись в знакомых нам кварталах, мы невольно ускорили бег, пока не оказались на перекрестке, где мы знали каждый камень. Запыхавшись, мы повернули за угол и, остановившись на полном ходу, мрачно переглянулись. Примерно в ста метрах от нас высился дом на Элдон стрит — тот самый дом, под чьим гостеприимным кровом мы провели немало счастливых часов. Весь его первый этаж был объят пламенем, бившим изо всех окон и щелей, а плотная стена дыма закрывала верхние этажи и крышу.

Мы ринулись сквозь толпу и вскоре оказались на небольшом открытом пятачке, где пожарные соединяли брандспойты и рукава. Осмотревшись, мы увидели босого, полуголого человека с всклоченными волосами. Он о чем‑то отчаянно умолял брандмейстера, то и дело хватая его за рукав и показывая вверх, где сквозь темные тучи дыма виднелись ползущие кверху языки пламени.

— Слишком короткая! — пронзительно кричал он. По голосу мы с ужасом узнали в этом человеке нашего управляющего мистера Ньюсома. — Этого не может быть, этого не должно быть! Наверняка есть еще лестницы. О Боже, Боже, она же там сгорит, задохнется, погибнет! Делайте же что-нибудь! Спасите ее! Дитя мое, мое прекрасное, единственное дитя!

В отчаянии он упал перед пожарным на колени и продолжал молить его о помощи.

Я стоял, пораженный происходившей на моих глазах трагедией. Сквозь клубы дыма можно было разглядеть окно комнаты Сисси Ньюсом, а гораздо ниже виднелась верхняя ступенька пожарной лестницы. Их разделяли почти четыре метра отвесной стены. Весь первый этаж представлял собой море огня, так что оттуда прорваться к окну не представлялось возможным. Меня охватило вязкое, отвратительное чувство бессилия. Я смотрел в темный оконный проем, пытаясь заметить там хоть малейшее движение, но тщетно. Между тем языки пламени все ближе подбирались к окну, а снопы искр уже доставали до верха рамы. Я помню, что в глубине души надеялся, что девушка задохнулась во сне, тем самым избавив себя от страданий.

Я уже говорил, что несколько мгновений мы стояли, словно громом пораженные. Однако вскоре от оцепенения не осталось и следа.

— Сюда, сюда, ребята! — послышался решительный голос.

Чарли Уэлстед с пожарным топориком в руках ринулся вперед. Мы последовали за ним и рванулись к черному ходу для прислуги. Дверь была заперта, но Чарльз разнес ее в щепы несколькими ударами топора. Мы устремились вверх по лестнице. Со всех сторон на нас сыпалась отставшая штукатурка, а каменные ступени раскалились настолько, что дымились подошвы ботинок. В конце лестницы мы увидели еще одну дверь, гораздо прочнее первой, но она прогорела почти насквозь.

— А ну, расступись! — прохрипел Уэлстед, размахивая топором.

— Не надо, сэр! — крикнул дюжий пожарный, хватая его за руку. — Там же сплошной огонь, нам не пройти!

— Пусти меня! — взревел Чарли.

— Нам всем конец, если дверь рухнет!

— Пусти меня!

— Бросьте топор, сэр, бросьте!

После недолгой борьбы топор с грохотом свалился на каменные ступени. Не успел он упасть, как кто-то его подхватил. Из-за густого дыма я не разглядел, кто именно. Рядом с пожарным промелькнула какая-то фигура, послышался звон сбиваемого замка, затем из дверного проема вырвался огромный язык пламени, в одно мгновение накрывший нас. Я почувствовал, как раскаленная волна ударила мне в лицо, и больше я ничего не помню. Когда я пришел в себя, я стоял, прислонившись к дверному косяку, жадно ловя ртом свежий ночной воздух, а Уэлстед, весь обожженный, продолжал яростную борьбу с пожарным, который держал его сзади за руки и изо всех сил оттаскивал от лестницы, превратившейся в сплошную огненную полосу.

— Да назад же, сэр! — рычал голос пожарного. — Одной жизни разве мало? Этот парень, невысокий такой, в гетрах, который еще дверь-то взломал, — так вот, он погиб. Сам видел, как он прыгнул прямо в огонь. Его уже не вернуть!

Осторожно поддерживая Чарльза под руки, мы с Далланом отвели его на улицу. Всех нас шатало, словно пьяных. Пламя поднялось еще выше, но верхний этаж и крыша продолжали возвышаться над ним подобно темному острову в огненном море. Темное окно комнаты мисс Сисси по-прежнему оставалось закрытым, а между тем рамы уже дымились. Внутри не было видно ни малейших признаков движения. Бедняга Уэлстед упал мне на грудь, рыдая, как ребенок. Я вдруг ощутил безумное желание увидеть там пламя. Тогда бы я знал, что все кончено, что пришел конец ее боли и страданиям. Через мгновение я услышал звон выбитого изнутри стекла и опустил голову, чтобы не видеть того, что я жадно хотел лицезреть всего несколько секунд назад. И тут же до меня донесся тысячеголосый крик, полный такой безумной радости и ликования, какого, я надеюсь, никогда больше не услышу.

Уэлстед и я подняли головы. Балансируя на узком карнизе, в оконном проеме стоял человек. Позади его горела рама. Изорванная одежда висела на нем обгорелыми лохмотьями, волосы дымились. Сквозняк, возникший из‑за выбитого стекла, еще больше раздул пламя, так что за его спиной бушевал огненный вал, а от земли его отделяло двадцать с лишним метров. И все же на этой узкой кромке, по обе стороны которой его ждала неминуемая гибель, возвышался Джо Смит, тот самый грубый и косноязычный простолюдин. Он связывал вместе концы простыней. Стоявшие внизу женщины плакали, а мужчины подбадривали его, и все, как один, молились и благословляли нашего Джозефа. Он вдруг пошатнулся и исчез столь внезапно, что все подумали, что он упал, но через мгновение он вновь появился в оконном проеме. На сей раз он был не один, а с девушкой, которую он ринулся спасать, чье бесчувственное тело было перекинуто через его плечо. Наш храбрец, очевидно, сомневался в прочности этой импровизированной веревки, поскольку, преодолевая эти смертельные четыре метра, сам Смит держался за раскаленную почти докрасна водосточную трубу, удерживая мисс Ньюсом другой рукой, которой он вцепился в простыни. Они спускались долго, бесконечно долго, но вот, наконец, его ноги коснулись верхней ступеньки пожарной лестницы. Возможно, мне послышалось, как наверху чей-то голос произнес: «Порядок, малышка», прежде чем все потонуло в громких возгласах радости и восхищения.

Пожар в Лондоне. Гравюра XIX века

Мисс Сисси, гораздо более напуганную, нежели пострадавшую от пожара, тотчас же вверили заботам ее наполовину обезумевшего от всего пережитого отца, в то время как я помогал снимать нашего Джентльмена Джо с лестницы. Он лежал на земле, тяжело дыша, весь ободранный и обожженный. Его элегантное пальто превратилось в обгорелые лохмотья, но по странному капризу судьбы его галстук радужной расцветки и булавка в виде подковы избежали столь плачевной участи и представляли собой в высшей степени странный оазис посреди выжженной пустыни. Он не шевельнулся и не произнес ни слова, пока мимо него не прошли Сисси Ньюсом и ее отец, направлявшиеся к кэбу. Джо сделал слабый жест рукой, давая понять, что хочет поговорить с ней. Она остановилась и наклонилась к нему. Никто, кроме меня и нее, не слышал, что же он прошептал.

— Не волнуйтесь вы так, мисс. Ну, не та лошадь пришла первой — так оно ведь бывает. Он славный парень, куда лучше меня, и сделал все, что мог, но ему не свезло.

Не образец красноречия, но от этих слов милые глазки Сисси покраснели и увлажнились; я же не могу поручиться, что сам пару раз не всхлипнул.

В конторе воцарилось настоящее запустение. Уэлстед и наш Джентльмен оказались в больнице, так что мы остались вчетвером, и после недолгих восторгов охватившее нас настроение едва ли можно было назвать веселым и приподнятым. Я припоминаю одно-единственное замечание, высказанное на следующий день после случившегося. Монотонное скрипение перьев продолжалось больше часа, когда Спаркинс вдруг оторвался от гроссбуха.

— Полагаю, что в конечном итоге он все же заслуживает звания настоящего джентльмена, — заявил он.

— В гораздо большей степени, чем вы, — прорычал Даллан, и все мы дружно продолжили скрипеть перьями.

Я присутствовал на бракосочетании Чарли Уэлстеда и Сисси Ньюсом, которое состоялось, несмотря на все непредвиденные задержки. Согласно изначальной договоренности я должен был выступать на их свадьбе в качестве шафера, но в силу обстоятельств моя почетная обязанность перешла к некоему вульгарному и бесцеремонному молодому человеку невысокого роста, чей вид, казалось, говорил о том, что последние несколько недель ему постоянно ставили припарки из горчицы. Как бы прозаично это ни выглядело, сей юноша не только выполнил все свои обязанностью с элегантнейшей легкостью и беззаботностью, но и отплясывал на последовавшем банкете с необычайной живостью и изяществом. Поговаривают, что все описанное выше в сочетании с чрезвычайно интересными анекдотами о лошадях и собаках оказало столь сильно влияние на некую впечатлительную молодую особу, что существует вероятность повторения брачной церемонии в самом ближайшем будущем. Если это так, я надеюсь, что все-таки выступлю в некогда предназначенной мне роли шафера.

ДОМИК

НА ОТШИБЕ

Джон Рантер, некогда владевший пабом «Битва при Детингене» в Саутгемптоне, был не из тех людей, с кем хотелось бы дружить, а уж враждовать — тем более. В свои пятьдесят два года он оставался высоким и сильным, имел внушительный вид, но. угрюмый и замкнутый характер, и даже всепобеждающее время не смогло смягчить его строптивый нрав и умерить его пыл. Возможно, что невзгоды, постоянно преследовавшие его, возникали из-за природной грубости и жестокости, однако причиной всех несчастий и неудач всегда являлись его вспыльчивость и раздражительность. Еще в юные годы он напрочь разругался с родителями и ушел из дома. Благодаря своему упорству достигнув скромного положения в обществе, он влюбился в первую попавшуюся красотку. В результате женился на робкой, бесхарактерной женщине, которая стала ему скорее обузой, чем помощницей. Плодом этого брачного союза явился единственный сын, но Джон Рантер как- то раз избил парнишку до полусмерти за какой-то мелкий проступок, после чего тот сбежал, поступил юнгой на корабль и ушел в море. Ходили слухи, что он утонул во время гибели судна «Королева Запада». После этого жизнь содержателя паба дала трещину. Его несдержанность и вспышки ярости отпугивали посетителей, так что они все реже стали «участвовать» в «Битве при Детингене», пока, наконец, Рантеру не пришлось продать свое заведение. Вырученной суммы хватило на то, чтобы купить небольшой дом рядом с дорогой, связывающей Портсмут и Саутгемптон, в пяти километрах от последнего, обосноваться там вместе с женой и начать жить, отгородившись от окружающего мира и ненавидя всех и вся.

Странные вещи говорили об этом одиноко стоящем домике с голыми кирпичными стенами и низко свисающей по краям соломенной крышей, из‑под которой на проезжавших злобно взирали ромбовидные окна. Кучера в придорожных тавернах рассказывали о темнолицем, седоватом мужчине, который якобы целый день сидел в саду, примыкавшем к самой дороге, и о каком-то бледном грустном лице, время от времени смотрящем на них из‑за приоткрытой двери. Без пристального внимания также не остались слышавшиеся изнутри громкая перебранка, глухие удары и жалобные женские крики. Как бы ни устали лошади, их все равно хлестали кнутом и пускали крупной рысью, если в сумерках кому-то случалось оказаться у низких деревянных ворот этого пользовавшегося дурной славой дома.

Однажды погожим осенним вечером Джон Рантер стоял, опершись локтями об эти самые ворота, и задумчиво посасывал свою черную глиняную трубку. Он размышлял о том, как ему следует жить дальше. То ли продолжать повседневное обыденное существование, то ли собрать остатки средств и попытаться изменить свою судьбу к лучшему? Сейчас он жил хоть и непритязательно, но, по крайней мере, спокойно. Вполне возможно, что он мог потерять все, ввязавшись в какое-нибудь рискованное предприятие. Однако, с другой стороны, Джон чувствовал, что еще не утратил былой энергии и задора и вполне смог бы заняться чем-то новым. Он подумал, что будь жив его сын, который пятнадцать лет тому назад сбежал из дома, он стал бы ему хорошим помощником в любом начинании. Его отчего-то охватили грустные воспоминания и какая-то смутная, щемящая сердце тоска по прежним благополучным временам. Так он стоял, предаваясь своим размышлениям, как вдруг на фоне заходящего солнца увидел одетого в длинное серое пальто мужчину, шагавшего по дороге со стороны Саутгемптона.

Джордж Иннеcс. Пейзаж с фермой

Мимо дома Джона Рантера проходило и проезжало множество всякого люда, но этот человек почему-то сразу приковал к себе внимание хозяина. Был он высокий, атлетического сложения, с пшеничными усами и загорелым обветренным лицом. Шляпу он носил необычного фасона — из мягкого фетра, с широкими, загнутыми вниз полями. Возможно, именно эта шляпа, а быть может, и серое пальто заставили бывшего кабатчика поближе приглядеться к незнакомцу. На плече у него висел большой черный мешок на широком кожаном ремне — с такими букмекеры обычно появляются на скачках. Поначалу у Рантера сложилось впечатление, что перед ним как раз и есть представитель скакового или игрового сообщества.

Когда молодой человек приблизился к воротам, он сбавил шаг и в нерешительности оглянулся. Затем он остановился и обратился к Джону, говоря каким-то странным голосом, в котором прозвучали металлические нотки.

— Послушайте, дружище, — начал он, — по-моему, мне придется топать всю ночь, если я вознамерился к утру попасть в Портсмут.

— По-моему, придется, — угрюмо ответил Рантер, передразнивая незнакомца, — вы ведь только-только вышли.

— Ну вот ведь незадача! — огорчился путник. — Я бы, конечно, остановился на каком-нибудь постоялом дворе в Саутгемптоне, если б мог. Подумать только, провести первую ночь на родине в каком-то портовом клоповнике!

— А что бы вам и вправду не переночевать в номерах? — поинтересовался Джон Рантер.

Незнакомец хитро подмигнул ему.

— От трактирщика до вора — один шаг, — назидательно сообщил он. — В любом случае здесь не Калифорния, хотя… Люди-то везде одинаковы. Когда у меня с собой что-то ценное, я за милю обхожу гостиницы и всякие прочие ночлежки.

«Ага, так у тебя, значит, имеется при себе что-то ценное?» — насторожился старый мизантроп, тотчас же придав своему лицу как можно более приятное выражение и украдкой посмотрев на черный кожаный мешок.

— Тут дело вот какое, — доверительно продолжил молодой человек. — Я работал на приисках, сперва в Неваде, потом в Калифорнии, и напал на жилу, причем очень богатую, говорю я вам. Когда я решил, что обеспечил себя на всю жизнь, то отправился домой на посудине «Мэри Роуз», что ходит из Сан-Франциско в Саутгемптон. Пришвартовалась она сегодня в три, но эти вымогатели на таможне мариновали нас аж до пяти, прежде чем мы сошли на берег. Я сразу решил добираться до Портсмута, где у меня имеются друзья-приятели, но перед выходом как-то не рассчитал пути, а это, оказывается, совсем не близко. К тому же мешок этот не так-то легко на себе переть.

— А что, ваши друзья в Портсмуте ждут вас? — спросил Рантер.

Незнакомец поставил мешок на землю и расхохотался с такой силой, что ему пришлось прислониться к воротам, чтобы не упасть.

— В том-то вся и штука! — воскликнул он. — Они не знают, что я уехал из Штатов.

— А, так это шутка такая, вроде розыгрыша?

— Именно что. Вот сидят они, значит, завтракают или там обедают, это уж как получится, и тут заявляюсь я с этим вот самым мешком, открываю его и… Дзинь-ля-ля — высыпаю все на стол! — он снова расхохотался, отчетливо представив себе эту сцену.

— А все — это что? — поинтересовался Джон.

— Ну, это… Монетки золотые, доллары то есть.

— Вы что же, хотите сказать, что носите все добытое золото с собой? Это же целое состояние! — поразился Рантер.

— Все состояние золотом? Нет, босс, не так. Оно в основном в банкнотах и облигациях, и упаковал я их, как надо. Отдельно я отложил всего-то восемьсот долларов, чтобы устроить им это представление. Но что-то мне кажется, что ночью туда добираться без толку, так что придется все-таки ночевать в номерах.

— Не делайте этого, — с серьезным видом предостерег его бывший кабатчик. — Тут в гостиницах да номерах полно негодяев, и не счесть моряков, которые поутру просыпались с пустыми карманами. Вам лучше всего найти честного, добропорядочного человека и попроситься к нему на ночлег.

— Э-э, прошу прощения, я тут, кажется, маленько заплутал, — смутился золотоискатель. — Если вы покажете мне дорогу туда, где можно надежно пришвартоваться, буду вам премного благодарен.

— Ну, если речь об этом, — ответил Джон Рантер, — то у нас есть свободная комната, и мы будем очень рады, если вы у нас переночуете. Мы с женой люди простые, но что касается теплой спальни и горячего ужина — то милости просим.

— Вот спасибо! Лучше и не скажешь, — просиял путник и пошел вместе с хозяином по узкой, усыпанной гравием дорожке.

На землю уже опускалась ночь, и в соседнем лесу мрачно прокричала сова.

За тридцать лет миссис Рантер превратилась из некогда миловидной девушки в унылую седую старуху с поблекшим лицом и несмелым взглядом забитого существа. Она сдержанно поприветствовала гостя, улыбнувшись ему грустной, вымученной улыбкой, и начала жарить ломтики бекона, которые срезала с огромного свиного бока, свисавшего со стропила прямо в закопченной кухне. Молодой человек положил свой мешок под стул, затем уселся прямо над ним, достал трубку и раскурил ее. Рантер последовал его примеру, то и дело украдкой поглядывая на незнакомца из-под густых бровей.

— Вы бы пальто-то сняли, — сказал он как бы между прочим.

— Нет, я останусь в нем, если вы не возражаете, — ответил гость. — Я никогда его не снимаю.

— Как угодно, — согласился Джон, попыхивая трубкой. — Я подумал, вам будет жарко у огня. Однако, говорят, в Калифорнии всегда жара, так что, возможно, здесь, в Англии, вам и прохладно.

Ответа не последовало, и они оба молча смотрели на ломтики свинины, шипевшие и брызгавшие каплями жира на сковороде.

— Вы на каком судне приплыли? — наконец спросил хозяин.

— На «Мэри Роуз», — ответил гость. — Это трехмачтовая шхуна, и пришла она с грузом кожи и прочего товара. С виду она неказиста, но в море ходит отменно. У мыса Горн мы попали в такой шторм, что не всякая посудина его выдержала бы. Три дня мы шли только на топселе с двойным рифом, и то еле проскочили. Я не мешаю, миссис?

— Нет-нет — торопливо ответила хозяйка. Все это время гость пристально всматривался в ее лицо.

— Думаю, что шкипер и все ребята будут гадать, что же со мной сталось, — продолжал он. — Я так спешил, что не успел с ними и словом перемолвиться. В любом случае все мои пожитки остались на борту, так что они поймут, что я не провалился сквозь землю.

— А вы с кем-нибудь говорили после того, как сошли на берег? — небрежно спросил Рантер.

— Нет.

— А почему вы не забрали свой багаж, если хотели отправиться в Портсмут?

— Дружище, вы никогда не сходили на берег после долгого плавания, иначе бы вы меня не спрашивали. Знали бы вы, какое это удовольствие — размять, наконец, ноги и как следует пройтись пешком. Я бы шел себе и шел, если б не стемнело.

— В кровати вам будет гораздо удобней, — заметил Рантер. — А вот и ужин поспел, так что приступим. В кувшине — пиво, в бутылке — виски, и вы совершите большую ошибку, если не угоститесь.

Все трое сели за стол и прекрасно поужинали. Открытое, улыбающееся лицо и юношеская непосредственность гостя произвели на хозяйку дома такое впечатление, что от ее изможденного вида не осталось и следа; пару раз она даже робко попыталась вступить в разговор. Возвращавшийся домой местный почтальон в изумлении остановился, заметив в окне яркий свет и услышав звонкий смех, далеко разносившийся в ночной тишине.

Если бы кто-нибудь удосужился внимательно понаблюдать за сидевшими за столом, он бы без труда заметил, какой живейший интерес Джон Рантер проявлял к серому пальто своего гостя. Он не только пристально рассматривал сей предмет верхней одежды, но и дважды под пустяковым предлогом проходил совсем рядом с молодым человеком, каждый раз как бы случайно касаясь пальто рукой. Ни незнакомец, ни хозяйка, казалось, не обратили ни малейшего внимания на несколько странное поведение бывшего кабатчика.

После ужина оба мужчины снова подсели ближе к огню, а пожилая женщина стала убирать со стола. Путешественник принялся рассказывать о сказочных богатствах Калифорнии и о той великой свободной стране, где он провел лучшие годы жизни. Он говорил о состояниях, которые сколачивались на золотых приисках, и о золотых жилах, которые мог разрабатывать любой, кому посчастливится их найти. Рантер молча слушал, пока его глаза снова не вспыхнули.

— А сколько может стоить туда доехать? — спросил он.

— О, для начала вполне хватит ста фунтов или около того, — ответил молодой человек в сером пальто. — Это не очень‑то и много.

— Я вот никак в толк не возьму, — продолжал золотоискатель, — зачем торчать в Англии, когда там деньги валяются прямо под ногами. А теперь, дружище, прошу меня простить, но я привык ложиться рано и вставать с петухами. Буду признателен, если хозяйка покажет мне мою комнату.

В.Хаймбах. Мужчина со свечой

— Еще виски? Нет? Ну, так спокойной ночи. Лиззи, проводи мистера…

— Мистера Гудолла, — подсказал гость.

— Проводи мистера Гудолла в его комнату. Желаю вам спокойного сна.

— Я всегда сплю крепко, — сказал молодой человек в сером пальто и поклонился.

Затем он взял свой мешок и тяжело затопал по деревянной лестнице, в то время как пожилая хозяйка шла с фонарем впереди него, с трудом преодолевая каждую ступеньку.

Когда гость поднялся наверх, Джон Рантер засунул руки в карманы, вытянул ноги и мрачно уставился в огонь, наморщив лоб и задумчиво надув губы. Мысли вихрем проносились у него в голове, и он был так поглощен ими, что не заметил, как его жена вернулась в кухню, и даже не услышал, как она заговорила с ним. Гость отправился спать в половине одиннадцатого, настала полночь, а Джон Рантер все еще сидел в прежней позе, глядя на почти потухшие угли. Он пришел в себя, только когда жена спросила его, собирается ли он идти спать.

— Нет, Лиззи, — ответил он гораздо более благожелательным тоном, чем обычно. — Мы с тобой нынче немножко пополуночничаем.

— Хорошо, Джон, — согласилась бедная женщина, радостно улыбнувшись. Вот уже много лет он не удостаивал ее разговором.

— Этот наверху в порядке?

— Кто? Ах, мистер Гудолл? Да, я отвела его в спальню.

— Ты думаешь, он спит?

— По-моему, да, Джон. Он там уже почти полтора часа.

— Ключ в двери торчит?

— Нет, дорогой. Однако какие у тебя странные вопросы.

Джон Рантер на некоторое время умолк.

— Лиззи, — наконец произнес он, взяв кочергу и начав нервно вертеть ее в руках, — никто на всем белом свете не знает, что этот человек пришел сюда нынче вечером. Если он не выйдет отсюда, никто не узнает, что с ним сталось, и никто не подумает разыскивать его.

Его жена ничего не ответила, но побледнела так, что даже губы побелели.

— У него в мешке восемьсот долларов, Лиззи, что больше полутораста фунтов на наши деньги. Но это не все. Под подкладку его серого пальто зашиты золотые самородки. Вот почему он отказался его снимать. Я видел выпирающие кругляши, и мне удалось их даже потрогать. Этих денег, милая моя, хватит, чтобы мы с тобой уехали в ту страну, где он все это добыл.

— Ради Бога, Джон! — вскричала его жена, падая ему в ноги и сжав его колени своими слабыми руками. — Ради меня, ради нашего мальчика, который годится в ровесники этому молодому парню, — забудь об этом! Мы уже старые, Джон, и, в богатстве или в бедности, через несколько лет все равно перейдем в мир иной. Не обагряй напоследок рук своих кровью! Пощади его! Мы не безгрешны, но ведь это же смертный грех!

Но Джон Рантер, казалось, не слышал слов жены и продолжал смотреть в огонь с суровой решительностью на лице. Когда Лиззи посмотрела ему в глаза, ей показалось, что она увидела там то, чего не видела никогда в жизни, — злобный, жуткий и свирепый взгляд хищного зверя.

— Это наш единственный шанс, — произнес он, — другого такого не будет. Многие не задумываясь воспользовались бы им! К тому же, Лиззи, на карту поставлена моя жизнь или его. Ты помнишь, что сказал мне доктор Казинс, когда мы ездили в Портси. Я подвержен апоплексии, и переживания, волнения или нервное перенапряжение могут в любой момент вызвать удар. В нашей нищенской жизни всего этого хватает с лихвой. Если бы у нас были деньги, мы бы смогли начать все заново, и все стало бы просто замечательно. Говорю тебе, женщина, что я решусь! — И он сжал кочергу своей огромной рукой.

— Ты не решишься, Джон, и не сделаешь этого.

— Сделаю, да еще как! Пусти меня!

Он собрался силой оттолкнуть ее, когда заметил, что она в глубоком обмороке. Подняв ее на руки, он перенес жену в дальний угол. Затем он вернулся, снова взял кочергу и взвесил ее в руке. Она вдруг показалась ему слишком легкой, поэтому он отправился в чулан, пошарил в темноте и вернулся с небольшим топориком. Он помахал им вверх- вниз, и тут взгляд его упал на нож, которым его жена разделывала ломти бекона. Он провел пальцем по острию. Как бритва. «Удобней и надежней!» — пробормотал он, затем подошел к буфету и залпом выпил стакан неразбавленного виски, после чего скинул башмаки и начал бесшумно подниматься по старой лестнице.

Из кухни до небольшой площадки вели двенадцать ступенек, а оттуда еще восемь отделяли его от спальни гостя. Первую дюжину ступеней Джон Рантер одолевал целую вечность. Доски прогнили, перила расшатались, так что все скрипело под каждым его тяжелым шагом. Сперва он пробовал ступень правой ногой, затем медленно переносил на нее свой немалый вес. Потом он осторожно поднимал левую ногу и, затаив дыхание, прислушивался к малейшим звукам, которые могли донестись сверху, после чего ставил на ступеньку вторую ногу. Ничего не нарушало тишины, кроме монотонного тиканья часов на кухне да совиных криков где-то вдали. Было что‑то ужасное в этой темной фигуре, которая в тусклом, мерцающем свете кралась вверх по старой обветшалой лестнице — двигаясь, останавливаясь, выжидая. С каждым шагом — выше и выше.

Дойдя до небольшой площадки, он увидел дверь, ведущую в спальню золотоискателя. У Рантера отвисла челюсть. Через узкую щель в приоткрытой двери пробивался золотистый лучик света. Значит, гость еще не спал? Джон изо всех сил прислушался, но из комнаты не доносилось ни звука. Он еще долго стоял, напрягая слух, но все было тихо.

Джон Миллес. Серая леди

«Если он не спит, — подумал Джон, — он бы ворочался, и я бы все равно хоть что-нибудь, да услышал».

Он начал бесшумно преодолевать оставшиеся восемь ступенек, пока не оказался прямо перед дверью спальни. Внутри по — прежнему царило молчание. Несомненно, гость по своей американской привычке оставил свет на ночь. В разговоре он упомянул, что спит очень крепко. Рантер забеспокоился, что, если он как можно быстрее не покончит с этим делом, его жена придет в себя и поднимет шум. Сжав нож в правой руке, левой он еще немного приоткрыл дверь и просунул голову внутрь. Ему в висок тотчас же уперлось холодное дуло револьвера.

— Входи, Джон Рантер, — произнес гость спокойным голосом, — но сперва брось оружие, иначе мне придется выстрелить. Ты в моих руках.

И вправду, гость дверью зажал голову бывшего кабатчика так, что тот не мог двинуться ни вперед, ни назад. Рантер застонал от ярости и бессилия и с грохотом уронил нож на пол.

— Я не замышлял ничего плохого, — прохрипел он, протискиваясь в комнату.

— Я жду тебя почти два часа, — сказал человек в сером пальто, на всякий случай не опуская револьвера.

Он был одет так же, как за ужином, а злосчастный мешок лежал на неразобранной кровати.

— Я знал, что ты придешь.

— Как… Почему? — выдавил из себя Джон.

— Потому что я знаю, кто ты таков. Потому что я увидел взгляд убийцы в твоих глазах, когда ты стоял со мной у ворот. Потому что я заметил, как ты ощупывал мое пальто, ища там самородки. Вот поэтому я и ждал тебя.

— У тебя нет никаких доказательств против меня, — огрызнулся Рантер.

— Они мне не нужны. Я мог бы пристрелить тебя прямо здесь, и закон бы меня оправдал. Посмотри на мешок на кровати. Я тебе сказал, что там деньги. Как ты думаешь, зачем я привез их в Англию? Они предназначались тебе — да, тебе. И это мое пальто, что стоит пятьсот долларов — тоже для тебя. Ага! Ты, кажется, начинаешь понимать, какую ошибку ты в свое время совершил.

Джон Рантер пошатнулся и прислонился к стене, его лицо словно перекосило на одну сторону.

— Джек! — с трудом выдохнул он. — Джек!

— Да, Джек Рантер, твой сын. Вот кто я.

Молодой человек засучил рукав и показал синюю татуировку на руке.

— Ты разве не помнишь, как Волосатик Пит наколол мне буквы «Д. Р.», когда я был еще мальчишкой? Ну что, узнал меня? Я сколотил немалое состояние и вернулся, искренне надеясь, что ты мне поможешь распорядиться им. Я заехал в «Битву при Детингене», и там мне сказали, где тебя найти. Когда я увидел тебя у ворот, я решил, что надо испытать вас с мамой и понять, остались ли вы такими, как и прежде. Я приехал, чтобы сделать тебя счастливым, а ты попытался убить меня. Я не стану тебя наказывать, я просто уеду, и ты больше никогда не увидишь ни меня, ни моих денег.

Когда Джек Рантер говорил эти слова, лицо его отца исказилось судорогами и конвульсиями. Наконец, он сделал шаг вперед, поднял руки над головой и с хриплым ревом рухнул на пол. Его глаза остекленели, дыхание сделалось сиплым, на посиневших губах выступила пена. Не требовалось особых медицинских познаний, чтобы понять — он умирает. Его сын наклонился над ним и ослабил ему ворот и пояс.

— Последний вопрос, — произнес он глубоко искренним тоном. — Мама как-то участвовала во всем этом?

Джон Рантер, несомненно, понял смысл сказанного, потому что покачал головой, и после этого акта вышнего правосудия его черная душа покинула сей грешный мир. Советы и опасения врача оказались верными — нервное напряжение и взрыв эмоций резко ускорили наступление исподволь назревавшего апоплексического удара. Сын бережно перенес его на кровать и прочитал над ним заупокойную молитву.

— Возможно, это и к лучшему, что все случилось именно так, — грустно сказал он и вышел из комнаты, чтобы разыскать свою мать, чтобы в меру сил утешить и поддержать ее в обрушившемся на нее несчастье.

Молодой Джон Рантер вернулся в Америку и благодаря своей энергии, предприимчивости и таланту вскоре сделался одним из богатейших людей в Соединенных Штатах. Теперь он окончательно обосновался там и никоим образом не задумывается о возвращении на родину. В его роскошной резиденции живет пожилая женщина с седыми волосами и грустным лицом, все желания которой неукоснительно выполняются, и все домочадцы и слуги относятся к ней с глубочайшим почтением. Это старая миссис Рантер, и ее сын надеется, что со сменой обстановки, с течением времени и благодаря общению с новыми людьми она все-таки сможет забыть тот ужасный вечер, когда молодой человек в сером пальто появился в одиноко стоящем домике, расположенном в графстве Гемпшир.

ДУЭЛИ ВО ФРАНЦИИ

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

В одном из бесчисленных кодексов, учрежденных во Франции с целью если не обуздать, то хоть как-то урегулировать практику дуэлей, есть статья, запрещающая посылать или принимать вызов, если дело не может быть разрешено менее чем за два с половиной пенса. Это умеренное во всех смыслах ограничение показалось слишком крутой мерой для тех, кому оно предназначалось. В долгой истории дуэльных поединков есть множество случаев, когда истинная причина была куда менее значительной, чем эта скромная сумма. Смешение отважных и мужественных племен, которые с течением времени составили французскую нацию, — галлов, бретонцев, бургундов, норманнов и готов — породило народ, по воинственности своей далеко превосходящий других обитателей Европы. Помимо нескончаемых войн, которыми отмечена вся история Франции, эта страна безоговорочно удерживает пальму первенства в области поединков и связанных с ними жертв. Этот кровавый шлейф стелется сквозь века, уподобляясь то узким ручейкам, то мелким речушкам, а зачастую напоминая широкие бурные потоки, которые вполне можно объяснить внезапными эпидемиями массовых помешательств и убийств. Не столь давние события убедительно доказывают, что эта черта национального характера по-прежнему сильна, и что искусство дуэли, ставшее анахронизмом во всех европейских странах, все еще живет в этом храбром и доблестном народе, чье гипертрофированное представление о чести зачастую берет верх и заставляет забыть о благоразумии.

Не подлежит сомнению, что дуэль уходит своими корнями в древние религиозные обряды и происходит от так называемого «Божьего суда», когда само Провидение было на стороне острого копья и праведного меча. Подобная догма была очень близка по духу жестоким племенам, сокрушившим Римскую империю. Если они и пренебрегали другими правилами и наставлениями тогдашнего христианства, то подобная «концепция» святости силы встретила у них самый восторженный отклик. Германцы, франки, готы, вандалы и особенно бургунды превратили бога в верховного судью, председательствовавшего на их состязаниях и разрешавшего все их споры. Из тех далеких веков до нас доносится звон мечей, заглушающий шепот молитв. Нам видятся люди, облаченные в кольчуги и латы, сошедшиеся в смертельной схватке по причине, могущей показаться нам пустяковой, но для них представлявшей вопрос жизни и смерти. Доблестный молодой Ингельгерий, один из первых графов Анжуйских, отрубает голову негодяю и очернителю Гонтрану — и честь графини Гасконской спасена. Королеву Гундебергу избавляет от навета ее благородный и бесстрашный кузен, наповал сразив лжеца и клеветника Адалульфа. В те давние времена поединок был средством пусть и жестоким, но не всегда бесполезным. Среди варварского хаоса он стал предпосылкой закона, каким бы несовершенным и слабым (призрачным) он ни был. По крайней мере, бесспорно одно — оскорбленные дамы не испытывали нужды в воинах-заступниках, вероятнее всего — рыцари-защитники остро нуждались в оскорбленных дамах.

По мере становления рыцарства и распространения его кодекса и уклада среди высших классов к поединку «вышнего суда» также добавляется единоборство «во имя чести и славы». Так продолжается многие века, особенно во время Столетней войны. Молодые английские рыцари с яркими плюмажами на шлемах оставляют свои ряды и на полном скаку сшибаются с такими же безрассудными французскими шевалье. Шотландец Ситон подъезжает к воротам Парижа и, согласно данному им обету, в течение получаса сражается со всеми оказавшимися там французскими рыцарями, после чего возвращается в ряды британцев с галантным «Премного благодарен, господа, премного вам благодарен». Тридцать храбрецов-англичан сходятся в схватке с тридцатью бретонцами при Плермеле и едва успевают унести ноги. Та же участь постигает семерых британцев в Монтендре. При любой ситуации — будь то публичная ссора или личная вражда — бросается перчатка и принимается вызов.

Поединки «во имя торжества закона и справедливости», однако, не теряются среди многочисленных хроник рыцарских турниров. В конце четырнадцатого века произошло полное драматизма состязание между маркизом Монтаржи и главарем шайки разбойников. Уже в эпоху Просвещения, в 1547 году, состоялся один из последних и, пожалуй, один из самых известных поединков «вышнего суда» между Франсуа де Вивонном, сеньором де Шатеньере, и Ги Шабо, сеньором де Жарнаком.

Чезаре Дети. Перед турниром

Шатеньере и Жарнак, оба принадлежавшие к высшей французской знати, вступили в раздор касательно добродетели матери супруги Жарнака. Это дело вызвало интерес самого короля, и в конечном итоге он высочайше повелел, что эта усобица должна быть разрешена посредством оружия. Как оказалось, Шатеньере был одним из лучших фехтовальщиков Франции, поэтому Жарнаку пришлось проявить чудеса изобретательности. Он «сконструировал» клинок весьма необычной формы, с помощью которого надеялся выступить с Шатеньере более-менее на равных. Тридцать видов холодного оружия были представлены Высокому Королевскому суду, который, к великому огорчению Жарнака, отклонил их все и вынес решение в пользу меча. Почти отчаявшись, де Жарнак испросил совета у пожилого бретера-итальянца. Тот, как мог, постарался ободрить вельможу и обучил его хитроумному фехтовальному приему, который придумал сам и который был неизвестен никому из смертных. Вооружившись этой уловкой, Жарнак отправился на ристалище, где два соперника должны были сойтись лицом к лицу в присутствии короля Генриха II и всей высшей знати. Шатеньере, уверенный в своем мастерстве, начал яростно наседать на менее опытного Жарнака, когда вдруг тот, к удивлению всех присутствующих, применил дотоле никем не виданный обманный выпад и резким ударом рассек сухожилие на левой ноге противника. Мгновение спустя Жарнак тем же манером ранил своего оппонента в правую ногу, и несчастный Шатеньере упал наземь как подкошенный. кое-как поднявшись на колени, он пытался продолжить бой, делая выпады в сторону своего соперника. Однако вскоре меч был выбит у него из рук, и он упал, сдавшись на милость победителя. Хитроумный Жарнак намеревался, вопреки тогдашним обычаям, подарить побежденному жизнь, тем не менее поверженный и искалеченный Шатеньере был не в силах снести столь глубокого унижения — он по своей воле отказался от всякой помощи и истек кровью. Так называемый «Удар Жарнака» сохранился в фехтовании по сей день, напоминая нам об этом драматичном поединке.

Дуэль в нашем современном понимании с ее кодексами и правилами распространилась по Европе из Италии. В течение полувека, до самого конца правления Франциска I, французские войска постоянно находились в Италии, где переняли не самый лучший обычай потомков римлян. В начале шестнадцатого столетия, сразу после возвращения французской армии на родину, по Франции прокатилась эпидемия убийств и кровопролития. Жизнь Дюпре, барона де Витэ может послужить типичным образцом биографии тогдашних бретеров-аристократов. Писатель Пьер де Бурдейль Брантом назвал эту интереснейшую личность «образцом француза», поэтому его жизнеописание дает нам прекрасную возможность узнать, кто же снискал громкую славу в самом конце средневековья. Еще не достигнув двадцати лет, он заколол барона де Супэ, который, безусловно, оскорбил его, ударив канделябром по голове. Его следующим «достижением» была смерть некоего Гунелье, с которым у Дюпре была семейная ссора. За это деяние он был выслан, но очень скоро вернулся. С двумя соучастниками он напал на барона де Митто и буквально растерзал его на улицах Парижа. Гуар, фаворит короля, осмелился выказать недовольство негласным вежливым запросом, что Дюпре надо бы амнистировать за все свои злодеяния. За это «оскорбление» молодой головорез напал на него в его собственном доме и жестоко убил. Это преступление оказалось, однако, последним в недолгой, но бурной жизни Дюпре, поскольку вскоре он сам был заколот братом одной из своих жертв. «Он был очень утонченным человеком, — пишет Брантом, — хотя многие утверждали, что он убивал не столь галантно, как то было должно». Карьера этого негодяя знаменует собой переходный период, когда тщательно регламентированные рыцарские поединки уходили в прошлое, а строгий дуэльный кодекс еще окончательно не сформировался.

Однако ближе к концу шестнадцатого века, во время правления Генриха III, дуэли все больше стали проходить по установленным правилам. От итальянцев был перенят нелепый обычай, когда секунданты вступали в поединок вслед за главными участниками дуэли, что превращало одиночный вызов в небольшую битву. До нас дошло описание схватки между двумя придворными, Келюсом и Д’Антрагэ. Риберак и Шомберг были секундантами Д’Антрагэ, Можерон и Ливаро — секундантами Келюса. Риберак спросил Можерона:

— Не лучше ли нам помирить этих двух господ, нежели позволить им убить друг друга?

— Сударь, — отвечает Можерон, — я пришел сюда не рукоделием заниматься, а сражаться.

— И с кем же? — спрашивает Риберак.

— С вами, если быть точным.

Они тотчас же схватились и прокололи друг друга насквозь. Тем временем Шомберг и Ливаро обменялись ударами шпаг, в результате чего Шомберг погиб на месте, а Ливаро получил рану в лицо.

Келюс был смертельно ранен, а его противник получил сквозной укол шпагой. Таким образом, поединок один на один закончился смертью четырех человек, еще двое были тяжко изувечены. Какие бы обвинения ни выдвигались против тогдашних французских дуэлянтов, нельзя было заявить, что их намерения были недостаточно серьезными. В период правления Генриха IV дуэли достигли своего апогея. По некоторым данным, за это время в поединках погибло более четырех тысяч дворян.

Историк Шавалье пишет, что только в городе Лимузене на протяжении семи месяцев было убито сто двадцать человек. Малейшее расхождение во взглядах вело к поединку. К тому времени в самой полной мере относится замечание Монтескье, что окажись трое французов в ливийской пустыне, двое мгновенно послали бы друг другу вызовы, а третий тотчас бы сделался секундантом.

Вызываемый на поединок порой очень странным образом использовал свое право выбора оружия и условий проведения дуэли. Так, человек очень маленького роста настоял, чтобы его противник исполинского сложения надел стоячий воротник, утыканный шипами. Таким образом, он почти не мог бы двигать шеей, и ему было бы трудно уследить за своим низкорослым соперником. Другой дуэлянт добился того, чтобы вызывавший его был в кирасе с небольшим отверстием прямо над сердцем, поскольку ему особенно удавался именно такой выпад. Какими бы нелепыми ни были выдвигаемые условия, они, по крайней мере, давали вызываемой стороне некоторые преимущества; более того, становилось гораздо трудней втянуть человека в ссору.

Иногда находились люди, имевшие достаточно мужества, чтобы отклонить вызов. Некто де Рейи, армейский офицер, привел в качестве аргументов своего отказа цитаты из Библии и свода законов Империи. Однако его противник, полностью уверенный, что имеет дело с отъявленным трусом, вместе с сообщником подкараулил его на улице и предательски напал из‑за угла. Молодой офицер не спасовал и заколол их обоих, силой доказав свое право не ввязываться в конфликты.

Лорд Герберт Чербери, английский посол при дворе Людовика XIII, сам будучи известным дуэлянтом, оставил немало интересных свидетельств тому, какой славой и почетом пользовалось бретерство во французских аристократических кругах. Он писал: «Все было готово к началу бала, все стояли на своих местах. Я находился рядом с королевой, ожидая, когда танцоры начнут первый тур, как вдруг раздался стук в дверь, стук слишком громкий для подобной церемонии. Вошел мужчина, и я отчетливо помню, как среди фрейлин и дам пронесся шепот: «Это мсье Балаги». Я наблюдал, как придворные и в особенности дамы наперебой приглашали его присесть рядом с ними. Более того, когда он пребывал в обществе одной дамы, другая говорила: «С вас уже довольно, милочка, позвольте же и мне переговорить с ним». Я был поражен столь язвительной и вызывающей вежливостью, однако еще более я был удивлен тем, что этого человека едва ли можно было счесть привлекательным. Его волосы, подстриженные очень коротко, были сильно тронуты сединой, его камзол был чуть ли не из мешковины, а кюлоты — из простой серой ткани.

Этьен Берн-Белькур. На дуэли

Разговорившись с соседями, я узнал, что это один из храбрейших людей на свете, поскольку он уложил восьмерых или даже девятерых в одной схватке; и именно поэтому он пользовался таким успехом у дам. Француженки обожают бравых мужчин, полагая, что ни с кем другим их добродетель не будет в большей безопасности». Чуть позже мы обнаруживаем, что лорд Герберт сам искал случая затеять ссору с этим Балаги, однако его попытки не увенчались успехом. Тем не менее нарисованный лордом Чербери портрет мрачного дуэлянта, вращающегося среди разодетых придворных, весьма красноречив.

К той же эпохе принадлежит и некий де Бутевилль, прославившийся своими бесконечными дуэлями и совершенно невообразимого размера усами. «Вы все еще думаете о жизни?» — спросил его епископ Нантский, когда того вели к виселице, которая давно стенала по нему. «Я думаю только о своих усах — лучших во всей Франции!» — отвечал шедший на смерть головорез.

Людовик XIV пытался, и небезуспешно, покончить с этим порочным и вредящим престолу обычаем. Его далеко шедшие планы могли быть реализованы только ценой крови подданных короны, и он искренне скорбел по всем павшим, кроме тех, что были убиты на дуэлях. На самом же деле за все его долгое правление для «благородных клинков» нашлось столько работы за пределами Франции, что даже самые отчаянные храбрецы не могли пожаловаться на неутоленную жажду опасности и приключений.

И все же, несмотря на указы и суровые кары, дуэли по-прежнему цвели пышным цветом. Даже миролюбивый Лафонтен вызывает драгунского капитана за то, что тот слишком часто наведывается к его жене. Затем, в момент раскаяния, он вновь посылает ему вызов, поскольку тот совсем оставляет его супругу своим вниманием. Или же доблестный одноногий маркиз де Риво, получив вызов от некоего Мадальона, посылает сопернику комплект хирургических инструментов, тем самым намекая, что примет вызов, когда тот окажется с маркизом на равных — на одной ноге.

Во время беспутного правления Людовика XV дуэли становятся чуть ли не забавой знати. Шпаги звенят прямо в окрестностях дворца или в полуденный час в садах на набережной Тюильри. Финансисты посягают на исконные привилегии «благородного сословия», и некто Скочман Лоу, родом с Миссисипи, владеет клинком не хуже, чем конторскими счетами. Самые завзятые дуэлянты и бретеры — герцог де Ришелье, графы дю Виган, Сент-Эвремон и Сен-Фуа. Последний отличался не только грубостью и жестокостью, но и своеобразным чувством юмора. Однажды он получил вызов от некоего дворянина, которого спросил, отчего тот испускал «недостойный аромат». Сен-Фуа, вопреки обыкновению, вызова не принял. «Если вы меня заколете, то не станете пахнуть лучше, — заявил он. — Если же я вас заколю, то вы завоняете гораздо хуже».

Недолгое и трагичное правление Людовика XVI ознаменовано появлением по крайней мере двух выдающихся дуэлянтов: «шевалье в юбке» Шарля де Эона и мулата Сент-Джорджа. Де Эон умер в Лондоне в 1810 году, и хотя не было никаких сомнений по поводу его «половой принадлежности», ни его современники, ни историки не смогли представить убедительных доказательств, почему он почти четверть века одевался в женское платье. Мулат Сент-Джордж очень быстро сделался лучшим фехтовальщиком и стрелком и подтвердил свою репутацию во многих поединках. Несмотря на славу дуэлянта, он слыл весьма покладистым человеком и избегал ссор, насколько это было возможно. Одним из самых известных случаев является следующий. Как-то Сент-Джордж, занимавший место в партере, сделал замечание маркизу де Тентеньяку, что тот сидит слишком близко к кулисам. Аристократ воспринял это как личное оскорбление. «Дамы и господа! — заявил он. — Завтра будет дана пьеса «Укрощение строптивого партера» в стольких актах, сколь того пожелает публика. Автор — маркиз де Тентеньяк». На этот воинственный вызов аристократа все сидевшие в партере не обратили ни малейшего внимания.

Наполеоновские войны на некоторое время положили конец дуэлям, однако в период реставрации Бурбонов они возродились с новой силой. Бушевали социальные страсти, бонапартисты люто ненавидели роялистов, кипела вражда между французами и иностранными оккупационными войсками. В этой обстановке конфликты и столкновения возникали сплошь и рядом. С одной стороны, старые наполеоновские офицеры приходили в бешенство, видя оккупантов, фланирующих по парижским улицам, и жаждали искупить свои поражения на поле брани доблестными подвигами в Булонском лесу. С другой стороны, молодые придворные-роялисты были полны решимости ответить клинком и пулей на любое оскорбление в адрес законного монарха и правящей династии.

В своих интересных мемуарах граф Гронов ярко описывает Париж того времени. Дуэли между французами и офицерами стран Коалиции были обыденным делом и в большинстве случаев заканчивались в пользу первых, поскольку они владели оружием более искусно. Больше всего они ненавидели пруссаков, и поэтому очень часто французы безо всякого соблюдения дуэльного кодекса врывались в кафе Фуа на площади Пале-Рояль, излюбленное место встреч прусских офицеров, и затевали схватку с посетителями. В одном из таких столкновений погибло четырнадцать пруссаков и десять французов. Англичане также потеряли многих достойных офицеров. Однако Гронов, находившийся тогда в Париже, приводит множество примеров, когда британцы выходили победителями. На юге, в Бордо, где французы переходили мост через Гаронну с единственной целью оскорбить английских офицеров, они понесли столь тяжкие потери, что это отбило у них всякую охоту повторять подобные вылазки. Д — р Джон Миллинген, чья монография, посвященная дуэлям, представляет собой поистине кладезь информации по этой теме, был свидетелем тех событий и сообщил интересные детали. Французы, по его словам, несравненно лучше владели оружием, однако молодые англичане, обладая более высокой «физической подготовкой», с такой силой и полным презрением к опасности бросались на противников, что им очень часто удавалось поразить наповал своих ошеломленных врагов.

Искусство дуэли во Франции не исчезло, и это подтверждается тем фактом, что в течение двадцати лет после Ватерлоо оно было с успехом перенято «низшими сословиями». Вполне могло случиться, что то, с чем не могли покончить указы королей, умрет под градом насмешек, когда конкуренты — бакалейщики станут посылать друг другу вызовы или же владелец бань пошлет секундантов к печнику за то, что тот сложил ему негодную печь. Тем не менее эти «плебейские единоборства» зачастую не уступали по накалу дуэлям воинов или вельмож. В городе Дуэй медник и галантерейщик были найдены мертвыми после поединка на саблях. Все споры по любому предмету и поводу разрешались одним и тем же нелепым способом. Двое критиков выпускают друг в друга четыре пули по поводу достоинств и недостатков классицизма и романтизма. Дюма-отец стреляется с драматургом Гайяром и в своем стремлении отстоять авторство драмы рискует сделаться участником трагедии. И наконец, в Бордо драгунский офицер вызывает старьевщика, после чего едва избегает расправы со стороны разъяренных иудеев-ортодоксов.

Хуан Гонсалес. Дуэль

Потрясшая всю Европу дуэль между мсье Дюлонгом и генералом Бужо являет собой апофеоз жестокости и бессмысленности этого обычая. Дюлонг был мирным адвокатом и депутатом Национального собрания, а Бужо — профессиональным солдатом и метким стрелком. Дюлонг как член законодательного органа произносит в парламенте критическую речь, после чего тотчас получает вызов от пламенного «правдолюбца». Напрасно он заявляет, что в его выступлении не было ни малейших намеков на какие-либо личности. Он обязан принять вызов, иначе подвергнется суровому общественному порицанию. Они оба выходят на дуэль, и опытный стрелок убивает своего гражданского соперника прежде, чем тот успевает выстрелить в воздух. Тут мы задаемся теми же вопросами, что и оксфордский профессор математики, прочитавший «Потерянный рай» Мильтона. Что доказал этот меткий выстрел? Восторжествовали ли истина и справедливость? Это навсегда останется тайной.

Англичане едва ли имеют право резко и критично осуждать дуэли, поскольку наша история столь же изобилует кровавыми пятнами, как и история Франции. Однако наконец-то настало время, когда и в Британии, и в странах Содружества дуэль сделалась таким же историческим анахронизмом, как применение пыток и сожжение ведьм на кострах. Франция лишь тогда сможет считать себя равной англосаксонским народам по уровню развития общества, когда навсегда избавится от этого мрачного пережитка прошлого.

ЖЕРТВЕННЫЙ

КАМЕНЬ

— Тихо! — вдруг сказал мой попутчик, подняв руку и взглянув на свою жену, которая уютно устроилась в углу, закутавшись в шаль. — Замолчите, прошу вас!

— Но, сударь мой! — ошеломленно возразил я. — Мое упоминание о докторе Прайсе…

— Молчите! — прервал меня мой спутник, чуть повысив голос. — Ни слова больше!

Его поведение показалось мне, по меньшей мере, странным. Господин, оборвавший меня на полуслове, и его жена сели в поезд в Регби, и мы уже больше часа коротали дорогу, обсуждая последние новости. Наш разговор плавно перетекал от одной темы к другой, и среди всего прочего я коснулся наделавшего много шума репортажа о некоем докторе Прайсе, который попытался возродить древние ритуалы друидов, кремировав умершего младенца. К моему великому удивлению, вскользь произнесенная фамилия этого врача привела моего попутчика в состояние, близкое к панике. Вот почему он столь резко оборвал меня.

— Да, все хорошо, — произнес он, наклонившись и посмотрев на жену. — Она спит. Давайте-ка пересядем в дальний угол, чтобы она не слышала нашего разговора, если вдруг проснется.

Я неохотно повиновался, попутно пытаясь догадаться, к чему это вдруг такие предосторожности.

— Прошу простить великодушно, — виновато посмотрел он на меня, кивнув в сторону мирно дремавшей женщины. — Для нее это очень болезненная тема. До сих пор не могу забыть, как у нее случился приступ мании преследования при одном лишь упоминании об этом.

— О чем именно?

— О друидах и их обрядах.

— Подумать только! — вырвалось у меня.

— Всю неделю я старательно прячу от нее газеты, — продолжал мой случайный знакомый, — чтобы она не узнала о дикой выходке этого доктора. Я убежден, что это нанесло бы ей глубокую душевную травму.

— Да что вы! — удивился я, в своих мыслях все больше склоняясь к тому, что у моего собеседника не все в порядке с головой.

— Ах да, вы же ведь ничего не знаете, — улыбнулся он, перехватив мой изумленный взгляд. — Дело в том, что незадолго до нашей свадьбы — а с той поры минуло почти десять лет — моя супруга пережила тяжелейшее потрясение, причиной которого стал именно друидизм. В газеты это не попало, однако осталось много свидетелей, способных подтвердить факт этого происшествия. Оно оказало совершенно губительное воздействие на ее нервную систему, и малейшее напоминание о случившемся надолго выводит ее из равновесия.

После этого короткого предисловия мой попутчик наклонился ко мне и полушепотом рассказал о выпавшем на ее долю совершенно невероятном приключении, то и дело поглядывая на спящую жену. Я попытался с наибольшей точностью воспроизвести его слова, но мне не под силу передать ни его мрачную и порой даже жутковатую манеру изложения, ни эффект, производимый мигавшим вагонным фонарем, бросавшим зловещие отсветы на лицо мирно дремавшей героини этой истории.

— Мне неизвестно, хорошо ли вы знаете Уэльс, — начал он, — но даже если это и так, то вряд ли вы когда-нибудь добирались до местечка под названием Аландуран. Эта захолустная деревушка находится на севере, почти у самого моря. Ее не на всякой карте и отыщешь, а туристы если туда и забредают, то по чистой случайности. Осенью 1872 года мы волею судеб оказались в тех краях и были столь очарованы их первозданной пасторальной красотой, что решили там немного задержаться. Компания у нас составилась довольно большая: мой брат Стивен с женой, моя невеста с двумя братьями и трое моих лондонских друзей. Мы от души веселились, весьма удивляя и порой раздражая мирных обитателей тех патриархальных мест, как вдруг это едва не ставшее для моей невесты трагическим происшествие не положило конец нашему беззаботному отдыху.

Должен вам сказать, что моя жена — тогда еще мисс Мэдисон — в юности отличалась весьма смелым характером, который зачастую граничил с безрассудством. Казалось, ей неведомо чувство страха. Я постоянно выговаривал ей, что она неоправданно рискует, ее братья вторили мне, но все напрасно. Чем больше мы говорили, тем более дерзкой она становилась. Когда мы совершали какое-то более-менее серьезное восхождение, нам приходилось идти первыми и прокладывать путь, оставляя ее замыкать цепочку, чтобы с ней не случилось несчастье.

Однажды утром, спустившись к завтраку, мы с удивлением узнали, что хозяин постоялого двора видел, как на рассвете мисс Мэдисон вышла на улицу в своем прогулочном платье и направилась в сторону гор. Скорее всего, она намеревалась обмануть нашу бдительность и в одиночку взобраться на одну из вершин, где мы успели побывать без нее. Мы не на шутку встревожились, узнав о вздорной выходке этой взбалмошной девицы, но наше беспокойство вскоре сменилось всепоглощающим страхом, поскольку день клонился к закату, а она словно в воду канула. Тамошние горы известны своим коварством. Они хоть и не очень высокие, но изобилуют крутыми обрывами и глубокими ущельями. В тот год там произошло несколько смертельных случаев. Поэтому неудивительно, что сердце мое сжималось от недобрых предчувствий, когда в тот вечер я с факелом в руке шел во главе спасательного отряда, вышедшего на поиски девушки, которую я любил.

Далее я продолжу рассказ как бы от ее лица и изложу вам то, что мы чуть позже услышали из ее собственных уст.

Джордж Коул. Окрестности Долгелаи в Северном Уэльсе

Так вот, выйдя с постоялого двора и посмеиваясь над тем, как ловко ей удалось нас провести, она уходила в горы все дальше и дальше. Утро выдалось прекрасное, свежий, бодрящий горный воздух придал ей сил и поднял настроение, поэтому она шла довольно долго, прежде чем почувствовала усталость. Она шла, не придерживаясь какого-то определенного направления, а просто шагала по извилистым, еле заметным козьим тропам, которые вели ее то вверх, то вновь спускались в небольшие долины, окруженные горными уступами. Внезапно она обнаружила, что все знакомые ориентиры куда-то исчезли, и она оказалась в мрачном, безлюдном лабиринте. Со всех сторон ее обступали отвесные скалы. Многие женщины, окажись они на ее месте, пришли бы в ужас, но она, как я уже говорил, обладала стойким характером. Поэтому, убедившись, что вернуться той же дорогой у нее не получится, девушка двинулась вперед, надеясь выйти на высокое место, осмотреться и попытаться определить, где она находится.

Она продолжила свой путь, и с каждым шагом пейзаж вокруг нее становился все более унылым и зловещим. Горы в тех краях производят гнетущее впечатление. В них нет того яркого колорита, который обычно привлекает туристов, к тому же на их голых каменистых склонах невозможно что-либо возделывать, так что люди там не селятся. Девушке то и дело приходилось обходить огромные валуны, когда она шла вдоль устья давным — давно пересохшей речушки. По обе стороны от нее вздымались величественные гранитные утесы. Наконец, она добралась до места, где некогда был небольшой водопад, поскольку устье горного потока образовывало там отвесный уступ высотой около десяти метров. Надеясь, что, взобравшись наверх, ей удастся как-то осмотреться и определить, где же она находится, моя невеста начала карабкаться по крутому склону и после недолгих усилий одолела его, оказавшись на маленькой ровной площадке, напоминавшей миниатюрное плато.

Оттуда ее глазам открылся потрясающий вид. Небольшая прогалина, где некогда журчала горная речушка, открывала путь в лощину, со всех сторон окруженную темными скалами. Эта скрытая горами ложбина представляла собой пространство более-менее правильной формы примерно двести пятьдесят метров в длину и пятьдесят в ширину, обрамленное елями, росшими у подножия скал. В самом центре помещалась большая каменная плита, вокруг которой двойным кольцом стояли камни поменьше. Это сооружение, несомненно, было рукотворным, и моя жена огляделась в поисках людей. К ее великой радости, среди деревьев она увидела нечто вроде хижины. Со всех ног девушка поспешила туда, надеясь немного передохнуть и разузнать, как ей добраться до Лландурана.

Грубо сколоченная деревянная дверь была приоткрыта. Мисс Мэдисон несколько раз постучала и, не услышав ответа, нерешительно вошла внутрь.

Она оказалась в маленькой комнатке, вся скромная «меблировка» которой состояла из сваленных в углу козлиных шкур, служивших, скорее всего, постелью, и стоявшего посередине огромного деревянного чурбака, очевидно, использовавшегося как стол, поскольку на нем лежали обглоданные кости. Но больше всего в этом необычном жилище девушку поразили стены, сплошь испещренные надписями на каком-то незнакомом ей языке, вероятно, валлийском. В глаза ей бросился символ или талисман, представлявший собой одну букву, крупно выведенную в различных начертаниях по центру каждой стены и над дверью.

Моя невеста стояла на пороге, с любопытством рассматривая это странное помещение, как вдруг боковым зрением заметила быстро промелькнувшую тень. Обернувшись, она увидела в высшей степени поразившее ее человеческое существо. Перед ней стоял пожилой мужчина с длинными развевающимися волосами и густой седой бородой, спадавшей ему на грудь. Росту в нем было под два метра, а его широкие плечи и длинные, жилистые руки свидетельствовали о недюжинной силе. Толстая палка, на которую он опирался, могла служить ему как посохом, так и грозным оружием. Одежда его представляла собой изодранный балахон, некогда белый, но со временем посеревший от дождей, грязи и пыли. Но больше всего девушку удивили не его диковатый вид и облачение, а глаза — светло-голубые, чуть навыкате, горевшие каким-то непонятным огнем. Они постоянно рыскали по сторонам, ни на чем надолго не задерживаясь.

— Привет тебе, о дева! — воскликнул он, шагнув к мисс Мэдисон, и продолжил хорошо поставленным голосом. — Я ждал тебя пять долгих лун. Отчего ты так задержалась?

Высокопарные слова, произнесенные этим эксцентричным существом, скорее изумили и позабавили девушку, нежели напугали ее. Однако она опасливо отступила на пару шагов, увидев, как надвигавшаяся на нее человеческая фигура стала ритмично размахивать руками.

— Жертвенный камень высох! — вскричал хозяин хижины. — Он высох! Разве не сказано, что в день пятнадцатый месяца аватара достопочтенному мужу должно чествовать богов, а чистой деве возлечь на жертвенный камень? Лишь достойнейшие из дочерей бриттов возлегали на это холодное ложе. Эта великая честь выпала тебе, дева. Щеки твои румяны, и руки твои чисты. Именно такой надлежит быть избраннице богов.

Моя невеста начала потихоньку понимать, что перед ней сумасшедший, одержимый навязчивой идеей, хотя она не до конца уяснила смысл его слов. Она постаралась как можно лучше скрыть свой испуг и выиграть время, всеми силами пытаясь успокоить этого помешанного субъекта.

— Сэр, вы, как я вижу, живете очень уединенно, — как можно мягче произнесла она. — Кто вы и что привело вас в эти края?

— Кто я?! — вскричал он, воздев к небу свои длинные жилистые руки. — Я — Ап-Гриффит из рода Арисденны, семнадцатый наследник верховного жреца Морлы, младшего брата королевы Боудикки. Я — последний из друидов, дева. Куда ни взгляни, — продолжил он скорбным тоном, — все позабыли древнюю веру. Никто больше не чтит великих богов. Верны им остались только мы с тобой, дева, — жрец и благодатная жертва.

Не на шутку перепугавшись, моя невеста стала потихоньку двигаться к единственному выходу из лощины, но маньяк, пришедший в чрезвычайное возбуждение, схватил ее за руку и потащил туда, где стояли камни.

— Разве я не старался! — восклицал он. — Камней было куда меньше, но теперь моими стараниями круги замкнулись. Чего же еще остается желать? Вот жертвенный камень, — он показал на большую плиту в центре. — Многие годы он оставался сухим, но когда ты, дева, возляжешь на него и посреди ревущего пламени на нем вскипит твоя кровь — вот тогда боги увидят, что еще остались верующие в них. Нет, не трепещи и не пытайся отвратить неотвратимое. Твое грешное тело обратится в прах, но дух твой вознесется к звездам, испытав блаженство, которое невозможно описать словами. Взгляни на камни. Тридцать четыре снаружи и тридцать три внутри, как завещал верховный жрец Морла. Вокруг камня пролегает свежая борозда, и орудие мое готово. — С этими словами он вытащил из-за пазухи длинный острый нож. — Все давно приготовлено, не хватало лишь жертвы, но великие боги, наконец, послали мне и ее.

Как я вам уже говорил, моя невеста отличалась стойким характером и самообладанием. Ей стало ясно, что ускользнуть от такого ловкого и сильного противника она не сможет. Оставалось надеяться лишь на то, что ей каким-то образом удастся перехитрить его, делая вид, что она во всем ему потакает. Поэтому, собрав в кулак всю свою волю и стараясь выглядеть как можно спокойнее, она повернулась к нему и задала страшный вопрос:

— Когда меня предадут богам?

— В полночный час, — твердо ответил сумасшедший.

Девушка инстинктивно чувствовала, что умолять этого безумного фанатика совершенно бесполезно. Солнце уже клонилось к закату, и пройдет всего лишь несколько часов, прежде чем ее распластают на этом ужасном камне. Так что у нее оставался единственный шанс — за остававшееся время что-то придумать, найти какой-то выход и всеми силами попытаться избежать уготованной ей печальной участи.

— Мне неведомо очень многое из того, о чем вы говорите, — тихо начала она, покорно потупив взор. — Я должна это узнать, прежде чем умру.

— Ты права, дева, — согласился он. — В наше греховное время не осталось никого, кто помнил бы древнюю веру, за исключением тех, в чьих жилах еще течет кровь жрецов. Пойдем же в мое жилище, и я поведаю тебе то, чего ты не знаешь. Когда душа твоя освободится от связывающих ее мирских уз, она сама увидит означенный ей путь.

Йохан Дал. Мегалитическая гробница зимой

С этими словами друид, как я его назову, провел мисс Мэдисон в хижину и приказал ей сесть на грубую деревянную скамью, стоявшую напротив двери. Сам же он расположился у ее ног на козлиных шкурах и начал свой долгий монолог. Из его рассказа она почти ничего не поняла. Говорил он очень серьезно и цветисто, то и дело перемежая свою речь какими-то лишенными всякого смысла стихами. Девушка догадалась, что он излагал ей основные постулаты древней бриттской веры. Бедняжка была настолько перепугана, что повествование о многочисленном языческом пантеоне вызывало у нее лишь отвращение. Ее ждала неминуемая гибель, мучительная смерть, так что все эти напыщенные разглагольствования она воспринимала не иначе как пустое сотрясение воздуха. Сквозь полуоткрытую дверь она видела, как сгущаются сумерки и надвигается ночь. Друид, очевидно, тоже это заметил, поскольку он вдруг умолк на полуслове, вскочил на ноги и схватил прислоненный к стене огромный колун.

— Я должен на время оставить тебя, дева, — высокопарно объявил он. — Еще многое нужно сделать, прежде чем падет тьма. Мне должно нарубить дров для погребального костра, и клянусь тебе, что никто из возлегших на это ложе не испытал такого дивного блаженства, какое предстоит тебе, о дева.

Сказав это, он выбежал из хижины. Услышав тяжелые удары топора, мисс Мэдисон предположила, что он рубил одну из сосен, росших по краям лощины.

На какое-то мгновение ее озарил луч надежды. А что, если попытаться проскользнуть мимо него, пока он поглощен своей работой, а затем незаметно пробраться к выходу из ущелья? Она поднялась, полная решимости рискнуть во что бы то ни стало, как вдруг к превеликому ужасу обнаружила, что пока маньяк сидел у ее ног, ему каким- то непостижимым образом удалось опутать ее лодыжки веревкой, так что она оказалась накрепко привязанной к скамье. Только тогда она в полной мере осознала необычайную хитрость, изворотливость, невыразимую жестокость и безумную одержимость чудовища, в лапы которого она угодила. Она принялась жалобно звать на помощь, хотя знала, что крики ее так же бесполезны, как и ее отчаянные попытки освободиться. Она была полностью во власти маньяка.

Услышав ее вопли, он вернулся и застыл у двери, с укоризной глядя на девушку. Уже почти стемнело, и она с трудом различала его лицо.

— Дева, — покачал он головой, — ты разрушаешь все мои надежды. Неужели в решающий час ты падешь духом и отступишься? Боги оказали тебе великую честь тем, что выбрали именно тебя. Так будь же достойна их выбора. И знай, что кричать бессмысленно, поскольку на много километров вокруг нет ни одной живой души. Ты не единственная, кому в эту ночь уготована смерть. Когда свет погребального костра озарит вершины Кодморриса и твое сожжение завершится, тогда Ап-Гриффит, последний из жрецов, отправится на остров блаженных, до конца выполнив свое предназначение. Моя жизнь, как и твоя, дева, закончится с приходом пятнадцатого дня месяца аватара, который, по моему разумению, наступит в нынешний полночный час.

Доведенная до отчаяния, бедная девушка принялась молить безумца о пощаде, изо всех сил пытаясь разжалобить его, дабы он отказался от своего чудовищного замысла. Однако все ее увещевания и уговоры возымели прямо противоположный эффект, поскольку в приступе ярости друид бросился к ней и силой усадил ее на скамейку, к которой она была уже привязана.

— Коварная, неблагодарная женщина! — взревел он, обвязывая ее веревкой и затягивая узлы. — Тебе не удастся поколебать мою веру! Ни слова больше, или я заставлю твой язык замолчать! Ты и так уже совершила тяжкий грех!

С этими словами он схватил топор и вернулся к своей работе, принявшись колоть огромные поленья и укладывать дрова вокруг жертвенного камня.

На лощину постепенно опустилась ночная тьма. Бедная девушка, ни жива ни мертва, лежала на деревянной скамье, связанная по рукам и ногам. Снаружи виднелась долговязая фигура безумца, без устали орудовавшего топором с какой-то дьявольской решимостью. Вдруг удары стихли, и еле различимый силуэт куда-то исчез. Когда выглянула луна, девушка снова увидела его. Он стоял на коленях среди камней, ритмично качая головой и размахивая руками в молитвенном экстазе. Затем он поднялся и разразился хриплым, заунывным пением, жутким звукам которого вторило эхо крохотной долины.

Все это время мисс Мэдисон лихорадочно перебирала в голове возможные варианты побега, но все они представлялись ей невыполнимыми. Все ее чувства были напряжены до предела. Внезапно ей показалось, что где-то вдалеке раздался странный звук. Она изо всех сил напрягла слух, и вновь легкий ветерок как будто бы донес до нее протяжное гудение. Неужели рожок? А вдруг это ее друзья, спешащие к ней на выручку? Она замерла, слыша частое биение своего сердца. Минут пять тишину нарушало лишь монотонное завывание безумца. Затем до ее ушей донеслось то же призывное гудение, только теперь оно было громче и гораздо ближе. Похоже, друид также услышал его, поскольку он оборвал свои молитвенные заклинания и беспокойно заметался из стороны в сторону.

По ее расчетам, время приближалось к одиннадцати вечера, так что оставалось чуть больше часа до того момента, когда маньяк начнет осуществлять свой зловещий замысел. Ожидание становилось нестерпимым. Она лежала, закрыв глаза и отсчитывая секунды, и ждала, когда же вновь прозвучит далекий рожок. Но вокруг царила тишина кладбища.

Медленно текли минуты. Минуло полчаса, но ее спасители, казалось, сквозь землю провалились. Прошло еще пятнадцать минут, и безумец, любовно оглядев результаты своих трудов, приступил к последним приготовлениям. С помощью кремня и кресала он развел огонь, а затем поджег сухой мох и щепки, лежавшие под сложенными горкой дровами. Сухие смолистые поленья с треском занялись, и длинные языки пламени метнулись к краям жертвенного камня. Маньяк подошел к двери хижины.

— Время пришло, дева! — торжественно объявил он.

Вы только представьте себе это жуткое зрелище! Взметнувшийся к небу столб огня, пляшущие на скалах тени елей и языческих камней, а на фоне пламени — безумец в разодранном балахоне, наклонившийся над съежившейся от ужаса девушкой! Он совсем было собрался разрезать веревки, как вдруг у входа в лощину раздалось звонкое пение рожка и громкий гомон голосов. Спасательный отряд заметил полыхавший костер.

Друид заметался, словно загнанный в угол зверь.

— Поздно! — проревел он. — Слишком поздно! Судьба твоя предрешена, и ты умрешь!

Он схватил скамью с лежавшей на ней ничком девушкой и с невероятной быстротой побежал к костру, где он положил ее ряде с бушевавшим пламенем и достал из-за пазухи свой длинный нож. Последнее, что запомнила моя невеста, — это искаженное яростью лицо, безумные горящие глаза и занесенное над ней сверкающее лезвие ножа.

* * *

Когда она пришла в себя, ее окружали улыбающиеся лица друзей. Голова ее покоилась на моей груди, и первым произнесенным ее словом было мое имя. Чуть педаль лежал друид с кровавой раной в голове. Сам не пойму, как я умудрился сломать трость о его череп. Понимаете, все произошло спонтанно, и опоздай я хоть на секунду этот безумец пронзил бы ей сердце.

Мы со всей возможной осторожностью перенесли ее на постоялый двор в Лландуране, но на следующий день у нее началась мозговая лихорадка, и несколько недель она находилась между жизнью и смертью. Все пережитое так сильно сказалось на ее здоровье, что малейшее напоминание о тех событиях наносит ей душевную травму. Вот почему я тщательно скрываю от нее все, что касается происшествия с доктором Прайсом.

— А что же друид? — спросил я.

— О, им оказался весьма известный историк и археолог. На почве своих изысканий он тронулся умом, и его поместили в психиатрическую лечебницу. Однако за полгода от описанных мной событий ему удалось оттуда бежать, после чего он как в воду канул. Очевидно, он укрылся в том горном ущелье, где стал совершать языческие обряды. Он охотился на диких коз и питался тем, что удавалось добыть.

— И что с ним сталось дальше?

— А вот это самое загадочное во все этой истории. Не знало, то ли от моего удара у него в голове шарики встали на место, то ли еще что… Но факты таковы, что когда он очухался, он вновь сделался нормальным, как мы с вами, и, насколько мне известно, таковым и остался. Его какое-то время подержали в лечебнице, опасаясь рецидива, но, в конце концов, выпустили. Тсс! Кажется, она просыпается. Да уж, судя по всему, следующая сессия парламента выдастся на редкость веселой! А ты как думаешь, дорогая?

КОНЕЦ ДЖОНА

«ДЬЯВОЛА» ХОУКЕРА

На углу улицы Друри Лейн есть прелюбопытная лавка гравюр и эстампов. Открыв тяжелые дубовые двери и оказавшись внутри, где царит полумрак и пахнет музейной пылью, вы словно попадаете в коридор, ведущий в прошлое, потому как здесь повсюду вас окружают картины минувших дней. Но особенно мне нравится тот столик, что слева, на котором в некоем хронологическом порядке лежит большая стопка портретных гравюр. Здесь те кто стоял у трона королевы Виктории, тогда еще совсем юной, — Мельбурн, Пиль, Веллингтон. Далее идет время виконта Дорсей и леди Блессингтон, еще дальше — длинная череда фаворитов — советников и временщиков; среди них выделяется великий и в то же время малоизвестный, державшийся в тени Джон Дойль, который в свое время по существу и управлял страной. Почти в самом низу — блестящие щеголи и знаменитые боксеры времен регентства — самодовольный Джексон, здоровяк Крибб, бонвиван Браммелл, круглолицый Олвейни. И тут вам, возможно, попадется лицо, на котором ваш взгляд поневоле задержится дольше, чем на других. Оно вполне могло сойти за лик Мефистофеля — тонкое, смуглое, вытянутое, с густыми бровями и резким, пронизывающим насквозь взглядом горящих глаз. На раскрашенной гравюре этот человек изображен в полный рост — высокий, прекрасно сложенный, с широкими плечами и узкой талией. Одет он в застегнутый на все пуговицы зеленый камзол, бриджи из оленьей кожи и высокие сапоги. Внизу надпись: «Сэр Джон Хоукер». Это и есть легендарный «Дьявол» Хоукер.

Всю свою короткую, но полную приключений жизнь, финал которой мы опишем позднее, Хоукер был настоящим возмутителем спокойствия. Люди далеко не робкого десятка буквально шарахались от его яростного, надменного и злобного взгляда. Он был знаменитым фехтовальщиком и великолепным стрелком. Достаточно сказать, что он трижды попадал прямо в коленную чашечку соперника, нанося ему самую болезненную и увечную рану из всех возможных. Но, кроме того, он был лучшим боксером — любителем своего времени, и, как знать, если бы он посвятил себя рингу, то, возможно, его звезда засияла бы очень ярко. Его манера ведения боя отличалась исключительной жестокостью, и излюбленным развлечением Хоукера было вызывать новичков в зале у Крибба, своем любимом месте, где он давал себе волю и демонстрировал силу своих кулаков. Его самолюбивая натура тешилась тем, что Хоукер бравировал своим мастерством и одновременно причинял боль другим. Именно здесь, в залах Крибба, и начинается наш рассказ. Подобно театральному режиссеру я проведу вас по ним и постараюсь показать, что это было за место и что за люди собирались там в те славные, но кровавые и жестокие времена.

Начнем с места действия. Это дом на углу Пентон-стрит. Над широкой, зашторенной алой тканью дверью красуется вывеска «Томас Крибб. Табачная и винная торговля», увенчанная национальным гербом. Дверь ведет в отделанный плиткой коридор, по левой стороне которого открывается вход в общий зал со стойкой. За ней всегда, кроме особых случаев, царит атлетического сложения мужчина с честным, широким, чуть приплюснутым лицом. Ему помогают двое мужчин, с виду напоминающие боксеров. Они подают напитки и закуски и при этом все трое поглощают за счет заведения гораздо больше, чем требует их спортивная форма. Том уже начинает раздаваться в талии, что доставит ему с тренером немало хлопот перед очередным боем. Хотя, может статься, старина Крибб уже оставил ринг, отстояв напоследок честь Англии в поединке с темнокожим Молинэ «Чугунная Челюсть», которую он сломал ему в своей последней схватке.

Если же не сворачивать в общий зал, а идти дальше по коридору, то вскоре покажется обитая зеленым сукном дверь с надписью «Гостиная» на стеклянной табличке вверху. Откройте ее, и вы очутитесь в просторном удобном помещении. Пол в нем посыпан опилками, тут и там стоят деревянные кресла с подлокотниками и круглые карточные столы. В углу небольшой бар «под командованием» мисс Люси Стегг, дамы, которую можно обвинить в чем угодно, но только не в застенчивости. По стенам развешаны литографии с изображениями спортивных состязаний. В дальнем конце — вращающиеся двери с надписью «Боксерский зал», ведущие в огромную комнату с голыми стенами и обтянутым канатами боксерским рингом посередине. Стены, впрочем, не совсем голые — на них висят боксерские перчатки, принадлежащие по большей части состоятельным кутилам и искателям острых ощущений, которые берут уроки у чемпиона, уступающего лишь мистеру Джексону с Бонд-стрит.

Было довольно рано, тот памятный вечер еще не начался, поэтому Крибб сам прибирал в пустой гостиной в ожидании большого наплыва высоких гостей. За стойкой Люси лениво протирала бокалы. У входной двери за столом зеленого сукна сидел маленький человечек по имени Билли Джейкс, с остреньким сморщенным личиком — прожженный ловчила и букмекер, всегда готовый услужить: принять ставку, продать пса-крысолова или петуха для боев. За право обделывать здесь свои делишки он каждый год платил — Тому весьма кругленькую сумму. Поскольку «клиенты» еще не собрались, Билли лениво направился к бару.

— Что-то как-то тихо сегодня, Люси.

Та подняла на него глаза, продолжая протирать бокал.

— Скоро будет шумно, мистер Джейкс, уж будьте покойны. Рано еще.

— А ты, Люси, все хорошеешь. Придется мне все-таки на тебе жениться.

— Ой, мистер Джейкс, что вы такое говорите!

— А вот скажи-ка мне, Люси, ты хочешь немного заработать?

— Да все хотят, мистер Джейкс.

— Сколько ты сможешь поставить?

Жан-Луи Форен. Ложа в опере

— Ну, фунтов пятьдесят наскребу.

— А хотела бы превратить их в сотню?

— Ну конечно.

— Сараческа бежит в Оуксе. Я дам тебе два к одному, это больше, чем остальным. Она фаворит, так что не сомневайся.

— Ну, мистер Джейкс, если оно так… Деньги у меня наверху, в шкатулке. Но если и впрямь два к…

По счастью, честный Том Крибб краем уха слышал этот диалог. Он грубо схватил Билли за рукав и резко развернул его к столу.

— Ах ты пес паршивый! Хочешь у бедняжки все сбережения вытянуть!

— Ладно, ладно, Том. Я пошутил! Билли Джейкс чуток пошутил!.. Люси, со мной не проиграешь!

— Хватит! — прорычал Том. — Люси, не слушай его. Пусть деньги лежат в шкатулке.

В этот момент зеленые вращающиеся двери распахнулись, и гостиная начала наполняться кутилами в черных, коричневых, зеленых и лиловых камзолах и фраках. Джейкс тотчас же завизжал своим пронзительным голосом, и комната задребезжала от его криков.

— Итак, мои благородные состязатели, — надрывался он, — делайте ваши ставки! Вас ждет мешок золота, только руку протяни! Как насчет поставить на Вудстока в Дерби? Или на Сараческу в Оуксе? Четыре к одному! Четыре к одному! Три к одному — на одну лошадь!

Прожигатели жизни ненадолго обступили столик букмекера, поскольку эта трескотня их забавляла.

— Это же еще нескоро, Джейкс, — добродушно заметил лорд Рафтон, крупный магнат и землевладелец.

— Но ставок все меньше с каждым днем. Теперь ваше время, мои благородные игроки! Пришло время заронить семя! Золото валяется под ногами и ждет, пока вы его возьмете! Я люблю отдавать его вам. Мне приятно видеть вокруг счастливые, улыбающиеся лица. Итак, ваше время наступило!

— Ха, половину претендентов как пить дать снимут до старта, — хохотнул сэр Чарльз Тревор — невозмутимый Чарльз, — чье имение было несколько раз перезаложено из-за безумных излишеств его хозяина.

— Нет скачек — нет денег. Фирма гарантирует каждому игроку шанс попытать счастья. Те, кто понимает, уже в деле. Сэр Джон Хоукер поставил пять сотен на Вудстока.

— Да уж, «Дьявол» Хоукер знает, откуда ветер дует, — произнес лорд Эннерли, молодой бесшабашный кутила.

— Поставьте полсотни на кобылку в Оуксе, лорд Рафтон. Четыре к одному, а?

— Очень хорошо, Джейкс, — согласился аристократ, доставая купюру. — Думаю увидеться с вами после забега.

— Здесь, за этим самым столом, милорд. Тут мое постоянное место. У вас фаворит, милорд.

— Ну-с, — решился молодой завсегдатай, — если уж и впрямь фаворит, то и я ставлю пятьдесят.

— Хорошо, мой благородный состязатель. Я запишу три к одному.

— Только что было четыре!

— Было. А теперь три. Вам повезло, пока не стало два. Выигрыш желаете получить ассигнациями или золотом?

— М-м-м, золотом.

— Прекрасно, сэр. Вы найдете меня ожидающим вас с мешком золота в десять на следующий день после скачек. Это будет мешок зеленого сукна с пришитой к нему ручкой, чтобы вам удобнее было нести.

Кстати, есть у меня бойцовый петух — еще ни разу не проигрывал. Если кто из господ желает…

Но тут дверь распахнулась, и показалась стройная фигура и зловещее лицо сэра Джона Хоукера. Остальные попятились к стойке бара. Сам Хоукер ненадолго задержался у столика букмекера.

— Привет, Джейкс. Как всегда, доишь деньги с дурачков?

— Ну — ну, сэр Джон, вы же меня знаете.

— Знаю я тебя, мерзавца! Ты из меня две тысячи вытянул и глазом не моргнул. Слишком хорошо я тебя знаю.

— Осталось всего чуть — чуть. Вы скоро все отыграете, сэр Джон.

— Придержи язык, говорю. С меня хватит.

— Не хотел вас обидеть, мой благородный состязатель. Есть у меня в конюшнях терьер тигрового окраса — лучший во всем Лондоне охотник на крыс.

— Вот интересно, почему же он тебя-то до сих пор не укусил?.. Привет, Том.

Крибб вышел поздороваться с завсегдатаем.

— Добрый вечер, сэр Джон. Наденете нынче перчатки?

— Ну, посмотрим. Что там у вас?

— С полдюжины новичков из Бристоля. Их тут полно, как сельдей в бочке.

— Ну что ж, тогда с одним можно и попробовать.

— Только полегче, сэр Джон. В прошлый раз вы здорово пересчитали ребра парню из Линкольна. Он надломлен, он уже не боец.

— Рано или поздно это все равно бы случилось. Что в нем толку, коли он не может держать удар?

В гостиную вошла парочка молодых мужчин. Один из них был пьянее некуда, второй — немногим потрезвее. Эти двое были из тех кутил, кого называли «Том и Джерри». День и ночь они слонялись по кругу от Хеймаркета до Пентон-стрит и дальше к Сент-Джемс Сквер, воображая, что тем самым вращаются в полусвете и познают жизнь. Пьяный — неотесанный мужлан из провинции — шумел и задирался. Его приятель пытался как-то угомонить своего дружка.

— Да ладно тебе, Джордж, — уговаривал он своего собутыльника, — давай пропустим здесь по стаканчику. Потом заглянем в «Дайв» и в «Погребок», а под конец завалимся к мамаше Симпсон на жареные свиные ребрышки.

Название блюда произвело какое-то движение в пьяном мозгу гуляки. Пошатываясь, он двинулся в сторону Тома.

— Жареные ребрышки! — взвизгнул он. — Слыхал? Хочу жареных свиных ребрышек! Подать сюда тарелку, нет, большое блюдо с жареными ребрышками! Да живо! Под страхом… страхом… наказания!

Крибб, давно привыкший к такого рода посетителям, продолжал свой разговор с Хоукером, не обратив на пьяницу ни малейшего внимания. Они обсуждали возможного соперника Тома Шелтона по прозвищу «Землекоп», когда Джордж распетушился не на шутку.

— Где, черт подери, мои жареные ребрышки? Зй, хозяин! О, старина Том Крибб! Том, быстренько принеси мне тарелку жареных ребрышек, или я дам тебе тумака.

Поскольку Том даже и бровью не повел, загулявший кутила сделался более агрессивным.

— Значит, нет тут жареных ребрышек?! — заорал он. — Прекрасно! Тогда защищайся!

— Не лезь к нему, Джордж, — встревоженно отозвался его приятель. — Он же чемпион.

— Вранье это все. Я — чемпион. Как вот врежу ему! Прямо сейчас.

Впервые за все время Том медленно повернулся к нему.

— Здесь запрещено танцевать, сэр.

— Я не танцую. Я боксирую.

— Все равно не надо, что бы то ни было.

— Я вызываю тебя. Вот как дам старине Тому в челюсть!

— В другой раз, сэр. Я занят.

— Где ребрышки? Последний раз спрашиваю.

— Какие ребрышки? О чем это он?

— Прости, Том, но тебе надо всыпать по первое число. Да, Том, нужно тебя хорошенько проучить.

Пьяница провел серию резких ударов, но бил он по воздуху и на солидном расстоянии от Тома. В конце концов, ноги его подкосились, и он рухнул на колени. Его дружок бросился его поднимать.

— Что ж ты такой дурак-то, Джордж!

— Я его почти побил.

Том с укоризной посмотрел на того, что был потрезвее.

— Вы меня поражаете, мистер Трелоуни.

— Что ж тут поделаешь, Том. Намешал портвейн с бренди.

— Вы должны вывести его отсюда.

— Джордж, ну давай же! Нам пора уходить.

— Уходить? Нет уж — второй раунд! Приготовились! Гонг!

Том Крибб сделал знак рукой, и крепкий слуга — вышибала перекинул разбушевавшегося Джорджа через плечо и вынес из гостиной, не обращая внимания на его яростные вопли и брыкания. Полупьяный Трелоуни поплелся следом. Крибб расхохотался.

— Редко когда обходится без такого вот представления.

— Со мной бы он так не вольничал, — отозвался Хоукер. — Его бы вынесли отсюда, да такого, что мать родная не узнала бы.

— У меня рука не поднимается таких тронуть. Пусть себе потом бахвалятся, что врезали чемпиону Англии.

Тем временем гостиная начала наполняться. В одном углу тесный кружок образовался у столика букмекера. В другом углу, у небольшого бара, группа молодых повес наперебой отпускала Люси весьма двусмысленные комплименты, которые та, тем не менее, с достоинством парировала, ибо умела постоять за себя. Крибб скрылся за вращающимися дверьми зала, чтобы приготовить все к боксерским поединкам. Хоукер слонялся от кружка к кружку, оставляя среди этих бесстрашных людей, закаленных наездников и всякого рода бесшабашных смельчаков почти ощутимое чувство отвращения, выражавшееся в сдержанных ответах на его приветствия. Он остановился у одной группки, занятой оживленной болтовней, и насмешливо посмотрел на юношу, который стоял несколько в стороне и внимательно слушал, но сам не вступал в светскую словесную пикировку и любезный обмен колкостями. Это был хорошо сложенный молодой человек с красивым лицом и гордо посаженной головой, увенчанной буйными каштановыми кудрями. Он был бы воплощенный Адонис, если бы не странно подогнутая кверху нога, обутая в уродливой формы ботинок.

Жерар Портелье. Игра в карты

— Добрый вечер, Хоукер, — сказал он.

— Добрый вечер, Байрон. Это один из ваших часов досуга?

Намек был на только что выпущенный молодым аристократом сборник стихов «Часы досуга», разнесенный критиками в пух и прах.

Поэт был явно уязвлен, задетый за живое.

— Нынешний мой день уж никак досужим не назовешь, — парировал он. — Я сегодня проплыл три мили по течению от самого Ламбета, что вам нечасто удавалось.

— Прекрасно! — воскликнул Хоукер. — Я слышал о вас много лестного в манежах у Анжело и у Джексона. Но для фехтования нужны быстрые ноги. На вашем месте я бы сосредоточился на плавании.

Он красноречиво перевел взгляд на сведенное колено молодого поэта.

Серо — голубые глаза Байрона вспыхнули огнем негодования.

— Коль скоро мне будет нужен совет касательно моих занятий, сэр Джон

Хоукер, я сам к вам обращусь за ним.

— Нисколько не хотел вас задеть, — беспечно ответил Хоукер. — Я человек прямой и говорю, что думаю.

Лорд Рафтон осторожно дернул Байрона за рукав.

— Довольно, хватит, — прошептал он.

— Конечно, — добавил Хоукер. — Если кому-то что-то во мне не нравится, меня всегда можно найти в клубе «Уайт» или в моих апартаментах на Чарльз-стрит.

Байрон, отважный до безрассудства и, несмотря на свою молодость, готовый сразиться с любым, совсем уже было собрался отпустить едкую реплику в адрес Хоукера, невзирая на недвусмысленное предупреждение лорда Рафтона, как тут появился Том Крибб и прервал их словесную дуэль.

— Все готово, благородные господа. Бойцы уже на ринге. Начнут состязание Джек Скроггинс и Бен Берн.

Вся компания потянулась ко входу в боксерский зал. В этот момент Хоукер быстро подошел к беспечному бонвивану, баронету сэру Чарльзу Тревору, и тронул его за плечо.

— Чарльз, нам надо поговорить.

— Я хочу занять место у ринга, Джон.

— Это несущественно. Дело срочное.

Наконец, гостиная опустела. «Дьявол» Хоукер и сэр Чарльз остались одни, если не считать Джейкса, считавшего деньги в дальнем углу, и Люси, прибиравшей в своем закутке. Хоукер провел Тревора к столику в центре комнаты.

— Я хотел бы переговорить с вами, Чарльз, о трех тысячах фунтов, что вы мне должны. Мне все это ужасно неприятно, но что поделать? Мне надо как-то рассчитываться и со своими долгами, а это не так-то просто.

— Я помню о долге, Джон.

— Но я в стесненных обстоятельствах.

— Я верну долг, не беспокойтесь. Дайте мне время.

— Сколько же времени?

— В моем имении в Селинкорте рубят лес. Думаю, к осени рубку закончат. Тогда я смогу получить аванс и сполна рассчитаться с долгами.

— Не хочу вас торопить и уж тем более настаивать, Чарльз. Но если вы готовы рискнуть и решить все в одно мгновение, я к вашим услугам.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, положим, удваиваем или мы квиты. Шесть тысяч или ничего. Если не боитесь рискнуть, я пойду вам навстречу.

— Вы сказали «боитесь», Джон. Мне не нравится это слово.

— Вы же смелый игрок, Чарльз. Поступайте, как хотите, но вы сможете избавиться от долга, открыв одну лишь карту. С другой стороны, если вы продадите свой лес, то шесть тысяч или три — для вас это будет несущественно.

— Ну что ж, заманчивое и вместе с тем рисковое предложение. Говорите, открыть карту. Значит, просто тянем один раз?

— Отчего нет? Игра судьбы. Все или ничего. Что скажете?

— Согласен.

Хоукер протянул свою длинную руку и взял с соседнего столика лежавшую там колоду карт.

— Эти подойдут?

— Разумеется.

Взмахом руки Хоукер веером раскинул карты по столу.

— Желаете перетасовать?

— Нет, Джон. Пусть так и лежат.

— Тянем каждый по одной? По старшинству без масти?

— Конечно.

— Вы первый?

Сэр Чарльз Тревор был опытным игроком, но впервые на одну — единственную карту было поставлено три тысячи фунтов. Но он обожал риск и азарт и от души расхохотался, вытянув даму треф.

— Вы проиграли, Джон.

— Возможно, — холодно ответил Хоукер, открыв туза пик.

— Я думал, что отыграл долг, а теперь он уже шесть тысяч! — вскричал Тревор, с трудом поднимаясь из-за стола. Ноги едва держали его.

— Я подожду, пока закончат рубку, — сказал Хоукер. — А в сентябре я снова напомню вам о долге. А покамест, возможно, вы дадите расписку…

— Вы не верите моему слову чести, Джон?

— Разумеется, верю, Чарльз. Однако дело есть дело. Меня вполне устроит ваша расписка.

— Очень хорошо. Завтра вы ее получите по почте. Ну что ж, проиграл так проиграл, все без обид. Фортуна была на вашей стороне. По стаканчику за ваш выигрыш?

— Вы всегда умели достойно проигрывать, Чарльз.

Они встали и вместе направились к небольшому бару в углу гостиной.

Если бы кто-то из них оглянулся, увиденное зрелище весьма бы удивило его. Во время всего происходившего маленький букмекер сидел, уткнувшись в свои бумажки, но время от времени своим пронзительным взглядом окидывал игроков. С его места мало что можно было разобрать из их разговора, но их жесты и движения говорили сами за себя. Джейкс с поразительной быстротой подкрался к столику, схватил с него одну карту, спрятал ее за пазуху и тотчас же вернулся на свое место. Освежившись, двое аристократов двинулись в сторону боксерского зала. Сэр Чарльз скрылся за вращающимися дверьми, откуда раздавались глухие удары, тяжелое дыхание боксеров и возгласы одобрения или недовольства.

Хоукер тоже было собрался последовать за ним, как тут ему в голову пришла какая-то мысль. Он вернулся к ломберному столику и начал собирать рассыпанные карты. Внезапно он обнаружил, что рядом с ним стоит букмекер и своим злобным пронзительным взглядом смотрит прямо ему в глаза.

— Не лучше ли будет их пересчитать, мой благородный состязатель?

— Что ты несешь? — Густые брови «Дьявола» сошлись на переносице, а его глаза сверкнули, словно молнии.

— Пересчитайте и увидите — одной не хватает.

— Что ты скалишься на меня, мошенник?

— Одной карты не хватает, мой благородный состязатель. Выигрышной карты — туза пик. Козырной карты, сэр Джон.

— И где же она?

— У маленького Билли Джейкса. Вот здесь. — Он похлопал себя по нагрудному карману. — Маленькая карта с ногтевым крапом в углу рубашки.

— Ах ты мерзавец этакий!

Джейкс был не робкого десятка, но он поневоле отшатнулся от искаженного злобой ужасного лица.

— Руки прочь, мой благородный состязатель! Руки прочь, для вашего же блага! Вы можете меня избить. Это легко. Но дело этим не кончится. Я позову сэра Чарльза, и вмиг набежит полная комната свидетелей. Тогда вам конец, распрекрасный мой.

— Ты все врешь, врешь!

— Совершенно верно. Скажите это вслух, если вам угодно. Позвать всех, чтобы вы доказали, что Билли врет? Или мне показать карты лорду Рафтону и всем остальным?

Смуглое лицо Хоукера исказила судорожная гримаса. Руки его тряслись от желания переломить этого хорька о колено, словно прутик. Огромным усилием воли он все же совладал с собой.

— Погоди, Джейкс. Мы же всегда были друзьями. Чего ты хочешь? Говори тише, иначе девчонка услышит.

— Вот это деловой разговор. Вы только что сняли шесть тысяч. Я хочу половину.

— Три тысячи фунтов! Зачем, за что?

— Вы же разумный человек и сами знаете, за что. У меня есть язык, и я могу придержать его за определенную плату.

Хоукер на мгновение задумался.

— Ну, предположим, я соглашусь.

— Тогда на этом и порешим. Вот сейчас…

— Ни слова больше. Будем считать, что мы договорились.

Сэр Джон отвернулся, лихорадочно размышляя, как выиграть время и выпутаться из этого неприятного положения. Но Джейкса не так-то легко было обвести вокруг пальца. Многие дорого заплатили, чтобы лишний раз в этом убедиться.

— Погодите, мой благородный состязатель. Одну секундочку. Черкните пару строк, чтобы скрепить наш договор.

— Тебе, пес, слова чести недостаточно?!

— Нет, сэр Джон, ну что вы. Нет, если ударите, я закричу. Руки лучше уберите. Говорю вам, мне нужна ваша подпись.

— Ни единого слова.

— Прекрасно! На том и покончим. — Джейкс направился к дверям зала.

— Стой же! Что я должен написать?

— Писать буду я.

Билли подошел к нише, где Люси, давно привыкшая к ругани и перепалкам, дремала среди бутылок и бокалов.

— Эй, радость моя, проснись! Мне нужны перо и чернила.

— Да, сэр.

— И бумага тоже.

— Есть бланк счета. Подойдет? Ай, Господи, вином испачкали!

— Ничего, сойдет и такой.

Билли уселся за стол и начал что-то старательно писать, в то время как Хоукер смотрел на него испепеляющим взглядом. Наконец, Джейкс подошел к нему с готовым текстом. Сэр Джон начал читать, бормоча себе под нос:

— В знак благодарности за оказанные услуги… — он остановился и свирепо посмотрел на букмекера.

— Ну, все верно, а? Вы ведь не отдадите половину выигрыша Вильяму Джейксу, эсквайру, просто так, за красивые глазки?

— Будь ты проклят, Джейкс! Будь ты проклят вовеки!

— Отведите душу, мой благородный состязатель. Выпустите пар, иначе лопнете. Ну, прокляните меня еще разочек. А потом подпишите бумагу.

— Я обещаю выплатить Вильяму Джейксу три тысячи фунтов после разрешения договора между мной и сэром Чарльзом Тревором… Так, давай сюда перо, и покончим на этом. Вот! Теперь отдай мне карту.

Джейкс засунул бумагу глубоко за пазуху.

— Отдай мне карту, говорю!

— Только когда получу деньги, сэр Джон. Так будет по-честному.

— Ах ты сатана!

— Слов подходящих не найдете, а, сэр Джон? Не трудитесь — по-моему, их еще не придумали.

В тот момент Джейкс был на волосок от смерти. Ярость «Дьявола» Хоукера достигла того предела, когда он не остановился бы ни перед чем даже под страхом быть разоблаченным. Но в эту секунду дверь зала распахнулась, и в гостиную вошел Крибб. Он с удивлением посмотрел на эту совершенно разнородную пару.

— Итак, мистер Джейкс, время, отводимое вам здесь, давно истекло, и вы это знаете.

— Конечно, Том. Однако у меня была важная беседа с сэром Джоном Хоукером. Не так ли, сэр Джон?

— Вы пропустили первый бой, сэр Джон. Идемте, сейчас Джек Рэндалл сразится с новичком.

Хоукер бросил на букмекера последний зловещий взгляд и направился в зал вслед за чемпионом. Джейкс собрал свои бумаги, засунул их в саквояжик и подошел к небольшому бару.

— Двойной бренди, дорогуша, — обратился он к Люси. — Нынче выдался удачный вечер, правда, понервничать тоже пришлось немало.

В конце сентября вековые дубы в Селинкорте были вырублены и проданы подрядчику, так что владелец имения, наконец, получил на свой счет достаточно большую сумму, чтобы рассчитаться со своими самыми неотложными долгами. На следующий же день сэр Джон Хоукер скакал по столбовой дороге близ Ньюмаркета. В кармане у него лежала расписка сэра Чарльза на шесть тысяч фунтов. Его конь был под стать седоку — огромный черный жеребец, такой же сильный, злой и норовистый, как и хозяин. Сэр Джон размышлял о своих весьма неблаговидных делах, касавшихся большей частью способов добывания денег, как вдруг сзади послышался цокот копыт. Его нагнал Билли Джейкс на своей знаменитой коренастой гнедой кобыле.

— День добрый, мой благородный состязатель, — произнес он. — Я искал вас в конюшне, но когда увидел, что вы уже отъехали, я решил, что пришло время нам с вами поговорить. Мне бы хотелось разрешить наше дело, сэр Джон.

— Какое еще дело? Ты это о чем?

— О вашем письменном обязательстве выплатить мне три тысячи. Мне известно, что деньги вы уже получили.

— Я не знаю, о чем это ты говоришь. Убирайся прочь с дороги, или я тебя огрею плеткой!

— Ах вот даже как! Что ж, примем к сведению. Так вы отрицаете, что бумага подписана вами?

— Бумага у тебя с собой?

— А вам-то что с того?

Да, Билли Джейкс, неумно было с твоей стороны затевать деловой разговор с одним из опаснейших людей в Англии, да еще и на пустынной дороге. На этот раз твоя жадность пересилила всегдашнюю хитрость и осторожность.

Своими зловещими черными глазами Хоукер быстро огляделся по сторонам, и на голову букмекера обрушился мощный удар тяжелой охотничьей плетки. Тот со вскриком рухнул наземь со своей кобылы. Едва Джейкс упал, как «Дьявол» выпрыгнул из седла и, левой рукой придерживая под уздцы рвавшегося коня, правой быстро обшарил карманы лежавшего ничком Билли. Сэр Джон грязно выругался, убедившись, что, как бы беспечен ни был Билли Джейкс, он был не настолько глуп, чтобы брать с собой подобного рода бумаги.

Хоукер поднялся, посмотрел на своего лежавшего без сознания противника и затем медленно провел шпорой по его лицу. Секундой позже он уже вскочил в седло и помчался по направлению к Лондону, оставив окровавленную фигурку лежать в придорожной пыли. «Дьявол» ликующе хохотал, поскольку месть доставляла ему наслаждение, и он редко когда упускал случай повеселиться от души. А что ему мог сделать Джейкс? Если он подаст на него в суд за уголовное преступление, так ведь подобные телесные повреждения были обыденностью в те жестокие времена. Если же, с другой стороны, он даст ход делу о карте и о соглашении, то это была уже давняя, почти забытая история. Да и кому больше поверят — отъявленному мошеннику-букмекеру или ему, одному из известнейших в Лондоне людей? Разумеется, все это расценят как подлог, шантаж и вымогательство. Хоукер взглянул на шпору с уже застывшими капельками крови и остался доволен тем, как удачно прошло утро.

кто-то из проезжавших сердобольно помог Джейксу подняться, после чего его привезли обратно в Ньюмаркет в полубессознательном состоянии. Три дня он не выходил из комнаты, залечивая раны и вынашивая планы мщения. На четвертый день Билли поехал в Лондон и в тот же вечер отправился в Олбани, где постучал в дверь, на которой красовалась блестящая медная табличка с именем сэра Чарльза Тревора.

Был первый вторник месяца, по этим дням обычно собирался совет попечителей клуба «Уотиерс». С полдюжины из них уже проследовали в огромный зал заседаний с большими картинами в тяжелых рамах на стенах, полированной мебелью красного дерева, сверкавшей на фоне алого ковра ручной работы размерами во всю стену. Герцог Бриджуотерский, блестящий аристократ, румяный седовласый джентльмен, пожилой, но еще крепкий, вошел своей обычной хромающей походкой, тяжело опираясь на трость с янтарным набалдашником. Он приветливо улыбнулся уже ожидавшим его членам совета.

— Как ваша подагра, Ваша светлость?

— Иногда чертовски досаждает. Но я еще могу вдеть ногу в стремя. Ну-с, ну-с, полагаю, нам пора перейти к делу.

Он занял свое председательское место в центре полукруглого стола в конце зала. Герцог оглядел присутствующих, поднеся к глазам лорнет.

— А где лорд Фоули?

— На скачках, сэр. Сегодня он не придет.

— Вот ведь хитрец-проказник! Он манкирует своими обязанностями. Я бы и сам не прочь сейчас очутиться на ипподроме в Хите.

— Полагаю, сэр, все остальные тоже.

— Ах, это вы, лорд Рафтон! Здравствуйте, полковник Дакр! Бенбери, Скотт, Пойнтц, Ванделер — день добрый! А где сэр Чарльз Тревор?

— Он в общем зале, сэр, — ответил лорд Рафтон. — Он сказал, что подождет, когда Ваша светлость его вызовет. Обстоятельства таковы, что у него есть личный интерес в деле, что нам предстоит рассмотреть, поэтому сэр Чарльз решил, что не должен участвовать в его обсуждении.

— Ах, да, дело! И весьма деликатного свойства! — Герцог взял листок с повесткой дня и посмотрел на него сквозь лорнет. — Боже мой, Боже мой! Член клуба обвиняется в карточном мошенничестве! И кто — сэр Джон Хоукер! Один из самых уважаемых членов клуба! А кто его обвиняет?

— Букмекер по фамилии Джейкс, Ваша светлость!

— Знаю такого. Держит конторку у Тома Крибба. Пройдоха и жулик еще тот. Однако надобно все прояснить. Кто доложит дело?

— Изложить суть дела попросили меня, — сказал лорд Рафтон.

— Я не уверен, — заметил глава совета попечителей, — что нам должно обращать внимание на высказывания подобного субъекта в адрес члена клуба. Безусловно, это прерогатива суда общей юрисдикции.

— Совершенно согласен с Вашей светлостью, — веско произнес импозантный джентльмен, сидевший слева от герцога. Это был генерал Скотт, про которого говорили, что он питается одними сухарями, а из напитков употребляет только воду и при этом выигрывает по десять тысяч в год у своих менее трезвых партнеров.

— Хотел бы обратить ваше внимание сэр, что заявленное мошенничество было совершено в отношении сэра Чарльза Тревора, являющегося членом клуба. Однако дело инициировал не сам сэр Чарльз. Между этим Джейксом и сэром Джоном Хоукером произошла ссора с применением насилия, результатом которой и явились представленные обстоятельства.

— Тогда букмекер затеял все это из соображений мести, — заявил Его светлость. — Надо действовать с предельной тщательностью и осторожностью. Полагаю, сначала надо выслушать сэра Чарльза. Попросите его войти.

Высокий лакей в красной плисовой ливрее скрылся за дверью. Мгновение спустя перед советом предстал обходительный и улыбающийся сэр Чарльз.

— Добрый день, сэр Чарльз, — обратился к нему герцог. — Дело в высшей степени неприятное.

— Согласен, Ваша светлость.

— Как я понимаю из изложенного в памятной записке, третьего мая сего года вы встретили сэра Джона в заведении Тома Крибба и вместе с ним вынимали карты из колоды по три тысячи за карту.

— Мы вынимали всего по одной карте, Ваша светлость.

— И вы проиграли?

— К сожалению, сэр.

— Итак, подозревали ли вы в тот раз, что игра каким-либо образом велась нечестно?

— Никоим образом, сэр.

— Тогда у вас нет обвинений против сэра Джона?

— У меня лично нет. Однако у других есть, что сказать по этому поводу.

— Что ж, мы выслушаем их в свое время. Не угодно ли присесть, сэр Чарльз? Хоть вы и не голосуете, не вижу возражений против вашего присутствия. Сэр Джон явился?

— Да, сэр.

— А свидетель?

— Да, сэр.

— Ну что ж, господа, дело весьма серьезное, и я отдаю себе отчет, что сэр Джон — весьма непростой в общении человек. Однако мы не можем делать никаких исключений. Присутствующие здесь вполне составляют кворум для вынесения решения и, я уверен, обладают достаточно высоким положением в обществе, чтобы полностью и окончательно разрешить это дело. — Он позвонил, и появился лакей. — Поставьте в центре стул, пожалуйста! И скажите сэру Джону Хоукеру, что он премного обяжет совет, если пройдет сюда.

Минутой позже в дверях появилось зловещее лицо и исполинская фигура «Дьявола». Окинув членов совета недобрым взглядом, он большими шагами прошел вперед, поклонился герцогу и сел напротив расположившихся полукругом джентльменов.

— Во-первых, сэр Джон, — начал глава, — позвольте мне вместе с другими членами клуба выразить сожаление по поводу того, что нам выпала неприятная обязанность просить вас присутствовать здесь. Не подлежит сомнению, что дело сведется к простому недоразумению, однако общее мнение таково, что и ваша репутация, и репутация клуба требуют, чтобы дело было разрешено скорейшим образом.

— Ваша светлость, — отвечал Хоукер, подавшись вперед и подчеркивая свои слова взмахами сжатого кулака, — я решительно протестую против подобного разбирательства. Я прибыл сюда потому, чтобы пресечь всякие кривотолки. Разумеется, я готов выслушать любое обвинение, каким бы бессмысленным оно ни было. Однако хочу заявить вам, господа, что ничья репутация не сможет остаться незапятнанной, если уважаемый совет клуба готов принимать во внимание всякого рода клевету на любого из членов клуба.

— Лорд Рафтон, будьте любезны, зачитайте текст обвинения.

Тот взял листок с повесткой дня и поднес его к глазам.

— Настоящим заявляется, — начал он, — что в десять часов вечера вторника третьего мая в заведении Тома Крибба «Под гербом» сэр Джон Хоукер с помощью крапленых карт выиграл у сэра Чарльза Тревора денежные средства. Оба они являются членами клуба «Уотиерс».

Хоукер буквально подпрыгнул со стула.

— Это ложь! Грязная ложь! — вскричал он.

Герцог остановил его протестующим жестом.

— Несомненно, несомненно! Однако я полагаю, сэр Джон, что это вряд ли можно назвать «всякого рода клеветой».

— Это чудовищно! Где гарантия, что подобное обвинение не будет выдвинуто против Вашей светлости? Как бы вы, сэр, отнеслись к тому, чтобы быть выставленным на судилище перед членами вашего клуба?

— Прошу меня простить, сэр Джон, — вежливо перебил его герцог. — Сейчас вопрос стоит об обвинении, предъявленном не мне, а вам. Вы, я уверен, оцените разницу. Что вы предлагаете, лорд Рафтон?

— Моя неприятная обязанность, сэр Джон, — произнес тот, — состоит в том, чтобы представить уважаемому совету свидетельства и доказательства. Уверен, что вы не заподозрите меня в какой-либо личной предвзятости по этому делу.

— Я расцениваю вас, сэр, как зловредного сплетника и подхалима.

Герцог негодующе вскинул холеную руку, унизанную перстнями.

— Боюсь, сэр Джон, что я вынужден попросить вас быть осторожнее и тщательней выбирать выражения. Для меня это не столь существенно, однако мне известно, что генерал Скотт возражает против нелицеприятных оборотов речи. Представляя дело, лорд Рафтон лишь исполняет свой долг.

Хоукер пожал плечами и заявил:

— Я протестую против подобного рода разбирательства.

— Ваш протест будет должным образом занесен в протокол. Прежде чем вы вошли, мы выслушали показания сэра Чарльза Тревора. У него нет к вам личных претензий. Насколько я понимаю, здесь никакого дела нет.

— Ха! Вы, Ваша светлость, здравомыслящий человек. Случалось ли когда-нибудь, чтобы доброе имя благородного человека порочилось под столь ничтожным предлогом?

— Имеются еще свидетельства, Ваша светлость, — напомнил лорд Рафтон. — Я вызову мистера Вильяма Джейкса.

По звонку величественный слуга отворил массивную дверь и проводил в зал Джейкса. Со времени стычки прошел почти месяц, но ссадина от шпоры все еще алела на его впалой щеке. Сжав в руке холщовую кепочку, он подобострастно согнулся пред высоким собранием, однако его хитрые глазки сверкали из-под рыжих бровей с наглым любопытством, если не сказать бесстыдством.

— Вы Вильям Джейкс, букмекер? — спросил глава совета.

— Известнейший на весь Лондон мошенник, — вставил Хоукер.

— В трех ярдах отсюда познаменитее меня найдутся, — огрызнулся коротышка. Затем он повернулся к герцогу: — Я Вильям Джейкс, Ваша милость, известный в Таттерсалле как Билли Джейкс. Если захотите поставить на лошадку, Ваша милость, купить бойцового петуха или же пса — крысолова, устрою по лучшей цене…

— Помолчите, сэр, — прервал его лорд Рафтон. — Подойдите к стулу.

— Конечно, мой благородный состязатель.

— Не садитесь. Встаньте рядом.

— К вашим услугам, господа.

— Мне допросить свидетеля, Ваша светлость?

— Да, сделайте одолжение.

— Как я понимаю, Джейкс, вы были в дальней гостиной у Крибба вечером третьего мая сего года?

— Да господи, сэр, я там каждый вечер бываю. Я там встречаюсь со своими благородными состязателями.

— Как я понимаю, это нечто вроде игорного дома.

— Ну, милорд, особо много я про то не расскажу.

За столом раздалось хихиканье, и тут в разговор вмешался герцог.

— Осмелюсь заметить, что все мы в разное время пользовались гостеприимством Тома, — произнес он.

— Именно так, Ваша светлость. Я помню, как однажды вы танцевали на скрещенных табачных трубках.

— Пусть свидетель говорит по существу, — улыбнулся Его светлость.

— Расскажите нам, что произошло между сэром Джоном Хоукером и сэром

Чарльзом Тревором.

— Я все видел своими глазами. Уж поверьте маленькому Билли Джейксу. Они собирались доставать карты по очереди. Сэр Джон потянулся за колодой, что лежала на соседнем столе. Я заметил, что чуть раньше он брал ее в руки и пометил одну или две карты ногтем большого пальца.

— Ты лжешь! — вскричал сэр Джон.

— Простой такой приемчик — пометишь, никто и не заметит. Я сам… то есть, знаю я одного типа, который тоже так умеет. Ноготь должен быть длинным и острым. Вот, хоть у сэра Джона посмотрите.

Хоукер вскочил со стула.

— Ваша светлость, долго я буду подвергаться подобным унижениям?

— Сядьте, сэр Джон. Ваше возмущение вполне понятно. Полагаю, что ваш ноготь на правом большом пальце действительно не…

— Разумеется, нет.

— Пусть покажет! — крикнул Джейкс.

— Возможно, вы не будете возражать и покажете ноготь.

— Не сделаю ничего подобного.

— Конечно же, вы имеете право отказаться, вполне! — заметил герцог. — Вы, безусловно, тщательно обдумали, повлияет ли ваш отказ в какой‑то мере на разрешение дела или нет. Прошу вас, Джейкс, продолжайте.

— Ну, тянули они карты, и сэр Джон выиграл. Когда он отвернулся, я взял выигравшую карту и увидел, что она помечена. Я показал ее сэру Джону, когда мы остались одни.

— И что он сказал?

— Ну, милорд, я не хотел бы повторять все сказанное им в таком благородном обществе. Он ругался на чем свет стоит. Но потом понял, что никуда ему не деться, и согласился отдать мне половину своего выигрыша.

— Таким образом, — сделал вывод председательствующий, — вы, по вашему собственному признанию, стали соучастником преступления.

Джейкс скорчил смешную гримасу.

— Судей-то нету! Здесь ведь не суд, а? Просто, так сказать, частный дом, где один джентльмен беседует с другими. Ну вот, так я и сделал.

Глава совета пожал плечами.

— В самом деле, лорд Рафтон, не понимаю, как мы можем придавать значение словам такого свидетеля. Из его собственных заявлений следует, что он отпетый мошенник.

— Ваша светлость, я удивляюсь вам!

— Я не признаю виновным никого — тем более члена нашего уважаемого клуба — на основании показаний этого человека.

— Совершенно согласен с вами, Ваша светлость, — произнес Рафтон. — Однако имеются некоторые подтверждающие документы.

— Да, мои благородные состязатели! — возбужденно вскричал Джейкс. — Много еще чего есть. В запасе у Билли такая штучка, что решит все дело. Как вам вот это? — Он вынул из кармана колоду и вытащил из нее одну карту. — Это та самая колода. Гляньте на туза. Метку еще видно.

Герцог внимательно рассмотрел карту со всех сторон.

— Да, метка, безусловно, имеется, — заключил он. — Метка, вполне возможно, нанесенная острым ногтем.

Сэр Джон снова вскочил. Его лицо потемнело от гнева.

— В конце-то концов, господа, должен же быть предел этим дурацким выходкам! Конечно, это те самые карты. Неужели не очевидно, что после нашего с сэром Чарльзом ухода этот молодчик собрал их и пометил, чтобы потом шантажировать меня? Мне просто интересно, не подделал ли он какой-нибудь документ, чтобы навести на меня это чудовищное обвинение? И чтобы я признался?

Джейкс в изумлении всплеснул руками.

— Боже мой, вот это наглость! Я всегда говорил — мне бы уверенность в себе и выдержку «Дьявола» Хоукера! Да он способен и не такие дела проворачивать. Вот бумага, о которой он говорит. — Билли передал листок лорду Рафтону.

— Извольте зачитать документ, — приказал Его светлость. Рафтон прочел:

— В знак благодарности за оказанные услуги я обещаю выплатить Вильяму Джейксу три тысячи фунтов после разрешения договора между мной и сэром Чарльзом Тревором. Подписано — Джон Хоукер.

— Явная подделка! Я так и полагал! — воскликнул сэр Джон.

— Кто знает подпись сэра Джона?

— Я, — откликнулся сэр Чарльз Бенбери.

— Это она?

— Да, пожалуй, что так.

— Тьфу ты, да он же прирожденный фальсификатор! — вскричал Хоукер.

Герцог перевернул листок и прочитал:

— Томасу Криббу, торговцу с патентом на продажу пива, вина, крепких напитков и табака. Несомненно, это бумага из упоминавшегося заведения.

— Там ее сколько угодно.

— Именно так. Свидетельство никоим образом не убедительно. В то же время, сэр Джон, вынужден вам заметить, что ваши опасения и ваша реакция на сеи документ произвели на меня весьма неприятное впечатление.

— Я знал, на что способен этот молодчик.

— Вы признаете, что близко общались с ним?

— Разумеется, нет.

— И не имели с ним ничего общего?

— Не так давно я ударил его плеткой за вызывающую дерзость. Отсюда и надуманное обвинение против меня.

— Вы редко общались с ним?

— Практически не общался, сэр.

— Вы не переписывались?

— Разумеется, нет.

— Тогда кажется странным, как он сумел скопировать вашу подпись, не имея на руках ваших писем.

— Мне об этом ничего не известно.

— Вы недавно с ним повздорили?

— Да, сэр. Он вел себя дерзко, и я ударил его.

— Были ли у вас причины полагать, что вы повздорите?

— Нет, сэр.

— В таком случае, не кажется ли вам странным, что в течение нескольких недель он хранил эти карты, чтобы подкрепить ими ложное обвинение, если он и понятия не имел, что когда-либо представится случай вам это обвинение предъявить?

— Я не могу отвечать за его поступки, — ответил Хоукер глухим голосом.

— Конечно, нет. В то же время, сэр Джон, я вынужден повторить, что ваши опасения по поводу данного документа показались мне именно такими, каковых можно ожидать от человека с сильным характером, которому известно, что таковой документ существует.

— Я не отвечаю за утверждения этого человека, я также не могу повлиять на умозаключения Вашей светлости. Осмелюсь лишь сказать, что поскольку они ставят под сомнение мою честь, они суть ничтожны и абсурдны. Я передаю свое дело на рассмотрение совета. Вы знаете или же можете легко узнать, что представляет собой этот Джейкс. Возможно ли, что ваше суждение будет основано на заявлениях этого сомнительного субъекта, а не на словах человека, долгие годы являющегося достойным членом уважаемого клуба?

— Я собираюсь заявить, Ваша светлость, — вступил в разговор сэр Чарльз Бенбери, — что хоть я и согласен со всеми высказанными вами замечаниями, я все же придерживаюсь мнения, что предъявленные свидетельства носят столь недостоверный характер, что нам не представляется возможным предпринять на их основании какие-либо действия.

— И мы того же мнения, — вторили ему некоторые члены совета, и из-за стола послышались одобрительные возгласы.

— Благодарю вас, господа, — сказал Хоукер, вставая. — С вашего разрешения я хотел бы закончить заседание.

— Прошу прощения, сэр. У нас имеются еще два свидетеля, — остановил его лорд Рафтон.

— Джейкс, вы можете удалиться. Оставьте документы у меня.

— Благодарю вас, милорд. Всего доброго, мои благородные состязатели. Если вам понадобится петух или терьер…

— Довольно! Покиньте помещение.

Беспрестанно кланяясь и подобострастно оглядываясь, Вильям Джейкс исчез из зала.

— Я хотел бы задать несколько вопросов Тому Криббу, — объявил лорд Рафтон. — Пригласите его.

Минутой позже в дверях показалась плотная фигура чемпиона, и он, тяжело ступая, вошел в зал. Одет Крибб был как типичный англичанин среднего достатка — в синий камзол с блестящими медными пуговицами, тускло — коричневые штаны и высокие сапоги. Его лицо также соответствовало национальному типажу — широкое, несколько настороженное и очень спокойное. На голове он носил шляпу с загнутыми полями и низким верхом, которую тут же снял и засунул под мышку. Простоватый Том заволновался больше, чем когда-либо на ринге, и теперь беспомощно озирался, словно бык, попавший в незнакомый загон.

— Мое почтение, благородные господа! — несколько раз повторил он, смущенно приветствуя собравшихся.

— Доброе утро, Том, — приветливо отозвался герцог. — Присядьте-ка на стул. Как дела?

— Чертовски жарко, Ваша светлость. То есть я хотел сказать — очень тепло. Понимаете, сэр, нынче я сам себе импресарио. Так что если сперва в Ковент-Гарден, потом в Смитфилд, а затем снова бегом сюда да ежели еще набрал лишних двадцать восемь фунтов веса…

— Мы все прекрасно понимаем. Скоро мы вверим вас заботам нашего метрдотеля.

— Хочу спросить вас, Том, — начал лорд Рафтон. — Вы помните, что произошло у вас в заведении вечером третьего мая?

— Я слышал, что пошли какие-то слухи, и постарался припомнить все, что смог, — ответил он. — Да, я хорошо помню тот вечер, потому что тогда новичок здорово всыпал старине Бену Берну. Боже мой, вот смеху-то было. Бен ушел в нокдаун в первом же раунде, и не успел он отдышаться, как…

— Это к делу не относится. Вернемся к поединку позже. Вы узнаете эти карты?

— Ну да, это карты из моего заведения. Я закупаю их дюжинами, по шиллингу за колоду у Неда Саммерса с Оксфорд-стрит, того самого, что…

— Ну что ж, с этим все ясно. Теперь скажите, вы видели в тот вечер присутствующих здесь сэра Джона Хоукера и сэра Чарльза Тревора?

— Да, видел. Помню, как сказал еще сэру Джону, чтобы он полегче боксировал с новичками, потому что был один парень по имени Билл Саммерс, из Норвича, и когда сэр Джон…

— Оставим это, Том. А скажите-ка, вы в тот вечер видели вместе сэра Джона и букмекера Джейкса?

— Джейкс был там, он еще спросил девушку за стойкой: «Сколько у тебя денег, дорогуша?» А я ему: «Ах ты, пес…»

— Достаточно, Том. Вы видели вместе этого Джейкса и сэра Джона?

— Да, сэр, когда вошел в гостиную после боя между Шелтоном и Скроггинсом. Они были там одни, и Джейкс сказал, что у них был деловой разговор.

— Они были настроены дружелюбно?

— Ну, это как сказать. Кажется, сэр Джон был чем‑то недоволен. Но ей-богу, в такие вечера я занят по горло, и если мне врезать по голове, я даже не замечу.

— Больше ничего не хотите нам сказать?

— Да я и не знаю, что и говорить-то. Мне бы сейчас вернуться к стойке.

— Очень хорошо, Том. Вы можете идти.

— Хотел бы напомнить благородным господам, что в следующий вторник у меня бенефис в Файв Корт, что на Сент-Мартин Лейн. — Том несколько раз поклонился своей коротко стриженной круглой головой и наконец вышел из зала.

— Немного же мы узнали, — заметил председательствующий. — На этом дело закончено?

— Остался еще один свидетель, Ваша светлость. Пригласите девицу Люси Стегг. Она прислуживает там за стойкой.

— Да, да, помню, как же! — оживился вдруг герцог. — Гм, то есть, я хотел сказать — конечно же, пригласите. И что может знать эта молодая особа?

— Полагаю, что она присутствовала при всем этом.

Пока лорд Рафтон говорил, Люси появилась в дверях. Она очень нервничала, но вместе с этим была довольна, что ей выпал случай надеть лучшее воскресное платье.

— Не переживайте, милочка. Вот стул, садитесь, — радушно произнес лорд Рафтон. — И не надо книксенов. Сядьте же.

Девушка робко села на краешек стула. Внезапно она встретилась глазами с величественным председателем.

— Ай, Господи! — вскричала она. — Да это же малыш-герцог!

— Тише, милочка, тише. — Его светлость остановил ее, подняв пухлую ладонь.

— Вот те на! — удивилась Люси и начала хихикать, прикрыв залившееся краской лицо платочком.

— Ну же, довольно! — сурово сказал герцог. — Дело очень серьезное. Чему это вы смеетесь?

— Да не могла сдержаться, сэр. Я тут вспомнила, как однажды вечером у стойки вы поспорили, что пройдете по отмеченной мелом линии с бутылкой шампанского на голове.

За столом раздался оживленный смех, глава совета тоже рассмеялся.

— Боюсь, господа, что тогда я уже принял пару бутылок внутрь, прежде чем решился на подобный подвиг. Итак, милочка, мы пригласили вас сюда не затем, чтобы предаваться воспоминаниям. Вы могли видеть нас в более непринужденной обстановке, однако оставим это. Были ли вы в баре третьего мая?

— Я всегда нахожусь там.

— Постарайтесь припомнить тот вечер, когда сэр Чарльз Тревор и сэр Джон Хоукер доставали карты из колоды за деньги.

— Я хорошо помню это, сэр.

— После того как все вышли, сэр Джон и человек по имени Джейкс предположительно остались в гостиной.

— Да, я видела, они остались.

— Это ложь! Это какой-то заговор! — крикнул Хоукер.

— Сэр Джон! Я решительно попросил бы вас соблюдать тишину! — Теперь допрашивал сам герцог. — Расскажите нам, что вы видели.

— Ну, сэр, начали они говорить о какой-то колоде карт. Сэр Джон поднял руку, и я уже было собралась позвать Дика — он вышибалой служит у нас, как вы знаете, сэр, — но никто никого не ударил, и они серьезно так разговаривали. Потом мистер Джейкс попросил бумагу и что‑то написал. Вот и все, что я знаю, только сэр Джон был какой- то очень расстроенный.

— Вы когда-либо раньше видели этот лист бумаги? — Его светлость взял листок и показал его Люси.

— Ну да, сэр. Похоже, это бланк счета мистера Крибба.

— Именно так. Такой ли лист вы дали упомянутым господам в тот вечер?

— Да, сэр.

— Вы могли бы распознать его?

— Ну, сэр, я так думаю, что да.

Хоукер вскочил на ноги. По его лицу прошла судорога.

— С меня довольно этой чепухи! Я ухожу.

— Нет, нет, сэр Джон. Сядьте на место. Ваша честь требует вашего присутствия. Итак, милочка, вы сказали, что можете узнать этот листок.

— Да, сэр, могу. Он был испачкан, сэр. Я наливала бургундское сэру Чарльзу и немножко пролила на стойку. Вот бумага сбоку и испачкалась. Я еще подумала, стоит ли им давать такой грязный листок.

Лицо герцога потемнело.

— Господа, дело крайне серьезное. Как вы видите, на краю листа имеется красное пятно. Что вы можете сказать по этому поводу, сэр Джон?

— Это заговор, Ваша светлость! Изощренная, дьявольская интрига с целью опорочить честь джентльмена!

— Можете идти, Люси, — сказал лорд Рафтон, и буфетчица вышла, беспрестанно хихикая и делая книксены.

— Вы заслушали ее показания, господа, — объявил председательствующий.

— Многие из вас имеют представление о репутации этой девицы, которая по всем статьям является безупречной.

— Уличная девка.

— Не думаю, сэр Джон. Подобные утверждения никак не способствуют упрочению вашего положения. Каждый из вас, господа, составит собственное мнение, насколько правдивым было изложение событий этой девицей, и носило ли оно обвинительный характер. Вы заметите, что если бы она хотела навредить сэру Джону, то самым простым способом достичь этого было бы заявить, что она подслушала разговор, пересказанный нам другим свидетелем, Джейксом. Она этого не сделала. Ее показания, однако, в немалой степени подтверждают…

— Ваша светлость! — крикнул Хоукер. — С меня довольно этого судилища!

— Мы вас долго не задержим, сэр Джон Хоукер, — ответил председатель. — Но на это непродолжительное время мы настаиваем на вашем присутствии.

— Настаиваете, сэр?

— Именно так, настаиваем.

— Это в высшей степени странно.

— Садитесь, сэр. Это дело должно довести до конца.

— Ну что ж! — Хоукер снова опустился на стул.

— Господа! — объявил герцог. — Перед каждым из вас лист бумаги. Согласно уставу клуба извольте изложить свое мнение и передайте бумаги мне. Мистер Пойнт? Благодарю вас. Ванделер! Бенбери! Рафтон! Генерал Скотт! Полковник Тафтон! Благодарю вас, господа. — Он просмотрел поданные листки. — Именно так. Единогласно! Могу сказать, что я целиком присоединяюсь к вашему мнению. — Его добродушное румяное лицо в одно мгновение посуровело, глаза сверкнули стальным блеском.

— Как прикажете все это понимать, сэр?! — вскричал Хоукер.

— Принесите клубную книгу, — приказал глава совета.

Лорд Рафтон взял с небольшого столика объемистый том и, немного полистав, раскрыл перед председателем на нужном месте.

— Ага, вот и буква X. Посмотрим! Хьюстон, Харкорт, Хьюм, Хэмильтон, герцог. Нашел — Хоукер. Сэр Джон Хоукер, ваше имя навсегда вычеркивается из списка членов клуба «Уотиерс». — Произнеся эти слова, герцог прочертил пером жирную линию вдоль страницы. Хоукер тотчас же вскочил на ноги.

— Этого не может быть! — неистово вскричал он. — Подумайте сами, сэр! Это же бесчестие, крах! Где я смогу показаться, если буду исключен из клуба? Мне даже на улицу будет не выйти! Пересмотрите решение, сэр, отмените его!

— Сэр Джон Хоукер, мы можем лишь адресовать вас к параграфу девятнадцатому устава. Он гласит: в случае если кто-либо из членов клуба будет уличен в действиях или поведении, недостойных лица благородного звания, и вышеназванное деяние будет установлено и подтверждено единодушным согласным мнением совета, вышеозначенный член клуба подлежит исключению без права обжалования решения.

— Господа! — взмолился сэр Джон. — Умоляю вас не быть столь поспешными и опрометчивыми в своем решении! Вы выслушали показания мошенника — букмекера и какой‑то подавальщицы! Разве этого достаточно, чтобы погубить жизнь джентльмена? Я погиб, если вы так поступите!

— Дело рассмотрено, и решение по нему вступило в силу. Извольте справиться с девятнадцатым параграфом.

— Ваша светлость, вы не знаете, что это будет для меня значить. Как мне жить? Куда мне идти? Прежде я никогда не просил человеческой милости или снисхождения. Но сейчас прошу. Я умоляю вас, господа! Пересмотрите свое решение!

— Параграф девятнадцатый.

— Это крах. Говорю вам — позор и крах!

— Параграф девятнадцатый.

— Позвольте мне уйти самому. Не исключайте меня.

— Параграф девятнадцатый.

Питер Ван Штеенвик. Аллегорический натюрморт

Все было тщетно, и Хоукер знал это. Он шагнул прямо к столу.

— Будь прокляты ваши параграфы! Будьте прокляты вы, безмозглые болтуны и фаты! Будьте вы все прокляты — вы, Ванделер, и вы, Пойнтц, и вы, Скотт, старый маразматик, игрок-аскет, живущий на сухарях и воде! Вы кровавыми слезами вспомните день, когда опозорили меня! Вы еще ответите за это — каждый из вас! Все до единого! Я отомщу, клянусь Богом! Начну с вас, Рафтон. Одного за другим я скошу вас, словно сорную траву! На каждого отолью пулю! С личным номером!

— Сэр Джон Хоукер, — невозмутимо ответил герцог. — Посещать этот клуб имеют право только его члены. Позвольте попросить вас удалиться.

— А если я откажусь? Что тогда?

Герцог повернулся к генералу Скотту.

— Попросите слуг из общего зала пройти сюда.

— Ладно! Я уйду! — взревел Хоукер. — Я не позволю вышвырнуть себя на посмешище всей Джермин-стрит. Но вы обо мне еще услышите, господа. Вы меня еще вспомните! Мерзавцы! Негодяи и подлецы!

Именно так, сквернословя и топая ногами, размахивая огромными кулаками, «Дьявол» Хоукер навсегда исчез из клуба «Уотиерс» и из светской жизни Лондона.

Это было начало конца. Тщетно он посылал дерзкие вызовы членам совета. Сэр Джон сделался изгоем, парией, и никто не осмеливался запятнать себя общением с ним. Напрасно Хоукер пытался напасть на сэра Чарльза Бенбери у входа в отель «Лиммерс». Наемные молодчики выследили «Дьявола» и в отместку за это избили его до полусмерти. Даже букмекеры не хотели иметь с ним дела и предупредили его, чтобы он и близко не подходил к ипподрому. Хоукер опускался все ниже и ниже, утешаясь и взбадриваясь вином, пока не превратился в жалкое, до синевы испитое подобие того, кем когда-то был сэр Джон Хоукер.

И наконец, однажды утром в его апартаментах на Чарльз-стрит дуэльный пистолет, столь часто служивший ему орудием мщения, сделался для него орудием избавления от земной юдоли. Сэра Джона нашли мертвым только на следующий день, и лицо его, ужасное даже после смерти, чернело на пропитанной кровью подушке.

Так положите же портрет обратно в стопку. Лучше повесьте на стену гравюру с изображением простоватого Тома Крибба или даже женоподобного, изнеженного щеголя Браммелла. Но «Дьявол» Хоукер никогда никому не принес счастья — ни при жизни, ни после смерти. Оставьте же его там, где ему самое место — в старой пыльной лавке на Друри Лейн.

ПОВЕЗЛО

РАССКАЗ ЮНГИ

Есть ли в природе что-нибудь более прекрасное и грандиозное, чем вид на бескрайний океан, над которым дует легкий ветерок, а солнце сверкает на длинных зеленых горах волн с белоснежными пенными шапками? Редкое сердце не обрадуется их веселому плеску, когда они с грохотом обрушиваются на берег. Однако иногда этот великан сердится, тяжко дыша и высоко вздымая свою могучую грудь. Все те, включая меня, кого швыряло и бросало по темным водам в непроглядном мраке ночи, когда огромные валы, подгоняемые ураганным ветром, яростно захлестывают утлое суденышко, уже никогда не посмотрят на море другими глазами. Каким бы мирным оно ни казалось, они всегда будут видеть в нем злобного демона, таящегося под на первый взгляд безмятежными водами. Каждый моряк знает, что это дикое чудовище с коварным, непредсказуемым нравом, обладающее неизмеримой силой.

За все те долгие годы, проведенные мною в море, я один-единственный раз оказался в полной власти этого взбесившегося гиганта. В тот роковой день обстоятельства сложились таким образом, что под угрозой оказалась не только моя жизнь. Я решил с наибольшей краткостью и точностью описать случившееся со мной приключение, имевшее удивительные последствия.

В 1861 году мне исполнилось четырнадцать лет, и я толь ко что вернулся из своего первого плавания на лайнере «Парагвай», одном из лучших судов, ходивших по трансатлантической линии, где я служил юнгой. По прибытии в Ливерпуль наш корабль был поставлен на ремонт на целый месяц, так что я отправился в отпуск, чтобы навестить свою семью, которая жила на севере в районе реки Клайд. Я поспешил туда с гордостью и нетерпением мальчишки, впервые побывавшего заграницей, и встретил самый теплый и радушный прием со стороны родителей и моей единственной сестры. Для молодого человека, нежно любящего своих родных, нет большего праздника, чем вернуться в отчий дом после долгой разлуки.

Семейство мое обитало в небольшой деревне под названием Радмор, расположенной в одном из красивейший уголков на берегу Клайда. Именно тамошняя дивная природа и близость к реке окончательно убедили моего отца его решении купить в тех краях небольшой дом. Наши «владения» простирались до самой реки и включали в себя маленькую деревянную пристань. Рядом с ней стояла на якоре легкая яхта, принадлежавшая прежнему владельцу и купленная вместе с домом и землей. Это был изящный клипер водоизмещением примерно три тонны, и глаза мои сразу загорелись, когда я увидел его. Я тут же решил, что непременно испытаю его мореходные качества.

В то время у нас гостила подруга моей сестры Мод Самтер, и мы втроем часто совершали долгие прогулки по окрестностям и иногда отправлялись на рыбалку в устье Клайда. Во всех наших «водных экспедициях» нас неизменно сопровождал пожилой рыбак Джок Рейд, которому отец полностью доверял. Сперва мы радовались обществу старика, и нас веселили его досужая болтовня и воспоминания о былых временах. Однако спустя некоторое время нам стала претить мысль о том, что к нам приставлен опекун. Особенное недовольство вызывало это у меня, поскольку я, как и всякий бы юнга на моем месте, неизбежно пал жертвой небесно — синих глаз и золотистых волос подруги моей сестры, и у меня были все основания полагать, что в отсутствие нашего «надсмотрщика» мне представится масса возможностей выказать ей свою рыцарскую учтивость и симпатию. К тому же казалось вопиющей несправедливостью, что настоящему моряку, хоть и четырнадцати лет от роду, обогнувшему мыс Горн, не доверяли управлять простой лодкой в каком-то тихом шотландском заливчике. Мы втроем все это обстоятельно обдумали и пришли к единогласному решению поднять бунт против нашего престарелого капитана.

Осуществить наше намерение не представляло особого труда. Как- то раз погожим зимним днем, когда ярко светило солнце, а свежий ветерок рябил воду, мы объявили, что хотим отправиться на прогулку по реке. Как обычно, вызвали Джока Рейда, жившего неподалеку, чтобы он сопровождал нас. Я прекрасно помню, как старик, полный сомнений, посматривал то на барометр у нас в доме, то на восток, где собирались темные кучевые облака.

— Далече-то не надо бы нынче уходить, — задумчиво произнес он, качая седой головой. — Похоже, к вечеру заштормит.

— Нет, нет, Джок! — хором закричали мы. — Нам бы просто недалеко прокатиться.

Старый моряк спустился вместе с нами к лодке, ворча себе под нос, что погода скоро испортится. Я шествовал за ним с важным видом главного заговорщика, а за мной робко шли моя сестра и Мод, восхищаясь моей смелостью и отвагой. Когда мы оказались на борту яхты, я помог Джоку поставить грот и кливер, и он уже собрался отдать швартовы, когда я разыграл козырную карту, которую до этого держал в запасе.

— Послушай, Джок, — сказал я, украдкой сунув ему в руку шиллинг, — боюсь, как бы ты не замерз, когда мы выйдем на большую воду. Пойди-ка выпей чего-нибудь, пока мы не отплыли.

— И вправду, сударь, — с благодарностью согласился он. — Я уже не тот, что раньше, а кофе ох как согревает.

— Ступай быстро в дом, — ответил я, — а мы подождем, пока ты вернешься.

Бедняга Джок, не подозревая о подвохе, пошел в сторону деревни и скоро пропал из виду. В то же мгновение шесть маленьких рук начали ослаблять швартовочные канаты, и не прошло и минуты, как мы отчалили и весело неслись в сторону залива Ферт-оф-Клайд. Под напором свежего ветра, наполнившего паруса, наша маленькая яхта кренилась так, что чуть не черпала бортами воду, а когда мы рассекали волны, брызги накрывали всю палубу от носа до кормы. Далеко на берегу мы видели старика Джока, который от деревенских узнал о нашем бегстве. Он беспокойно бегал туда — сюда и яростно размахивал руками. Как же мы смеялись над его бессильным гневом, и как же было приятно ощущать на губах соленый вкус волн! Мы пели, возились, играли, а когда немного притомились, девочки уселись на свернутые паруса, а я держал румпель и не переставая рассказывал о своем первом и пока что единственном морском плавании.

Йоханнсс Схотел. Шторм на море

Сперва мы колебались, куда нам отправиться и какой держать курс, но после короткого «военного совета» единогласно решили плыть к устью реки. Старик Джок всегда опасался выходить с нами в открытое море, поэтому мы подумали, что теперь, когда мы избавились от нашего «верховного главнокомандующего», нам представилась прекрасная возможность показать, на что мы способны в его отсутствие. Ветер дул с запада, что также способствовало осуществлению нашего плана. Мы насколько возможно растянули грот и, держа румпель прямо, буквально понеслись в сторону моря.

Позади нас кучевые облака собирались в огромную черную тучу, но солнце все еще ярко светило, отчего гребни волн искрились, словно огненные полоски. Берега залива, ширина которого достигает девяти километров, покрыты густыми лесами, и нашему взору предстали множество прекрасных домов и величественных замков, живописно разбросанных среди деревьев почти у самой воды. Далеко за кормой, почти у самого горизонта, виднелись темные размытые линии — это дым заводов Гринока и Глазго, где трудились многие тысячи людей. Прямо по курсу возвышалась гора Гоутфелл, что на острове Арран, вокруг ее вершины клубились редкие облака. Дальше на север, сколько хватало глаз, простирались лиловые очертания гор, сквозь легкую дымку причудливо смотревшиеся под яркими лучами солнца.

Мы отнюдь не в одиночестве плыли по этой гигантской артерии, связывающей промышленные и торговые центры западной Шотландии с морем. Навстречу нам или обгоняя нас шло множество всяких судов. Упрямо пыхтели маленькие пароходики, направляющиеся в Глазго или из него. Тут и там сновали яхты, баркасы и рыбацкие лодки. Одна из них пересекла нам дорогу, и заросший бородой детина что-то нам оттуда прокричал, но ветер унес его слова прочь. У самого выхода в море мимо нас торжественно проследовал океанский лайнер. Из его желтой тубы валили клубы дыма, а его басовитый гудок словно говорил судам поменьше — дайте дорогу. Пассажиры на палубе с интересом смотрели на нас, когда мы пронеслись мимо, чрезвычайно гордые нашей яхтой и самими собой.

Мы взяли с собой бутерброды и бутылку молока, так что не было никаких причин сокращать наше плавание. Мы держали курс прямо, пока не оказались у города Ардроссан, расположенного в самом устье реки и прямо напротив острова Арран, лежащего уже в открытом море. Их разделяет пролив шириной километров в десять, и мои две спутницы стали упорно настаивать на том, что мы непременно должны пересечь его.

— Похоже, будет шторм, — пытался возразить я, поглядывая на собиравшиеся позади нас тучи. — Думаю, нам надо возвращаться.

— Ой, ну пожалуйста, давайте отправимся на Арран! — с восторгом воскликнула Мод.

— Арчи, ну пожалуйста! — отозвалась моя сестра. — Ты ведь не боишься, нет?

Сказать по правде, я боялся, потому что лучше них знал, что погода портится. Но упрек в небесно — синих глазах Мод заставил меня забыть о всякой осторожности.

— Если ты хочешь, тогда вперед! — мужественно ответил я, и мы поплыли из устья реки через пролив.

До этого защитой от ветра нам служили расположенные позади горы, теперь же, когда мы вышли в открытое пространство, его порывы сделались сильнее и яростней. Мачта гнулась, словно прут, и наверняка бы сломалась, не будь у меня достаточно опыта, чтобы взять два рифа на гроте. И все равно лодка давала опасный крен, так что нам приходилось цепляться за фальшборт с наветренной стороны, чтобы не соскользнуть в воду. Волны здесь были куда выше, чем в проливе, и мы набрали столько воды, что мне несколько раз пришлось вычерпывать ее своей шляпой. Девчонки хлопали в ладоши и визжали от восторга каждый раз, когда нас накрывало волной, но мне было не до смеха, поскольку я знал, чем это грозит. Увидев мое мрачное лицо, они вмиг растеряли всю свою игривость и веселость. Впереди возвышалась гора с покрытыми густым лесом склонами. Вершину ее закрывали облака, а у самого подножия виднелись домики и ярко-желтая полоса песчаного берега. Позади нас сгущались черные грозовые тучи, изредка озаряемые изнутри огненными всполохами, что не сулило ничего хорошего. Становилось ясно, что очень скоро ветер превратится в шквал и разыграется шторм. Нельзя было терять ни секунды, и нам надо было как можно скорее возвращаться в устье реки. Я уже не раз горько пожалел о том, что мы покинули ее спасительные берега.

Мы, как могли, развернули лодку, что оказалось нелегкой задачей для детских рук. Когда же мы, наконец, взяли курс на шотландский берег, то сразу поняли, как трудно нам будет вернуться. Пока мы шли с попутным ветром, волны также придавали нам ходу и лишь иногда захлестывали нас. Однако сейчас, когда мы повернулись бортом к морю, нас буквально заливало водой, которую мы едва успевали вычерпывать. Зазубренная, словно пила, вспышка молнии вспорола потемневшее небо на востоке, и тут же раздался оглушительный раскат грома. Стремительно надвигался шторм, и мне стало ясно, что если он застигнет нас в теперешнем положении, нам уготована неминуемая гибель. С огромным трудом мы снова выровняли парус и пошли по ветру, который изменился на пару градусов к северу, так что взятый курс должен был привести нас к южной оконечности острова. Теперь нас заливало меньше, чем прежде, однако с каждой минутой мы уходили все дальше и дальше от родного берега, от дома, в бурное Ирландское море.

Ветер бушевал, и волны ревели с такой силой, что мы едва слышали друг друга. Моди примостилась рядом со мной и взяла меня за руку, а сестра уцепилась за перекладину у борта.

— Как ты думаешь, — спросила она, — быть может, нам доплыть до какой-нибудь бухты на Арране? Я знаю, там есть такая бухта Бродик, она прямо напротив нас.

— Нам лучше вообще держаться подальше оттуда, — ответил я. — Мы наверняка разобьемся, если приблизимся к берегу. Это верная гибель, лучше уж попытать счастья в открытом море.

— Так куда же мы тогда плывем?! — вскричала она.

— Плывем по воле ветра, — вздохнул я. — Это наш единственный шанс. Не плачь, Моди, мы обязательно вернемся домой, вот только шторм утихнет.

Я старался успокоить их, как мог, потому что они ревели в три ручья, да и сам я, по правде сказать, то и дело всхлипывал — надо же было мальчишке попасть в такую передрягу.

Когда на нас обрушился настоящий шторм, вокруг потемнело так, что мы едва различали очертания лежавшего перед нами острова. Мы буквально летели по морю, несясь по бурным волнам, а ветер свистел и завывал в наших снастях с такой силой, точно против нас ополчились все демоны моря. Девочки съежились на дне лодки, дрожа от ужаса, а я старался в меру сил подбодрить их, в то же время пытаясь держать яхту по ветру. Наступал вечер, мы все больше отдалялись от берега, а шторм все крепчал. Огромные темные валы поднимались уже выше мачты, и когда мы оказывались на «подошве», то впереди и сзади не видели ничего, кроме стоявшей стеной черной воды. Потом мы взлетали на «горку», откуда была видна лишь бушевавшая водная стихия. Затем мы снова скатывались вниз, чтобы потом в очередной раз подняться на гребень волны. От неминуемой гибели нас спасали лишь малый вес и исключительная плавучесть нашей лодки. То и дело нас накрывали водные громады, как будто стремясь раздавить нас, но всякий раз наша доблестная яхта взмывала вверх, сбрасывая потоки воды, словно птица, отряхивающая перья.

Я никогда не забуду ту ужасную ночь! Уже почти стемнело, когда невдалеке мы рассмотрели неясные очертания огромной скалы, и мы поняли, что проходим мимо острова Крейг. В каком-то смысле было отрадно узнать, что суши можно уже не опасаться и на камни нас точно не выбросит, но с другой стороны — перед нами простиралось бушующее Ирландское море. В те мгновения, когда водяная пыль и морось немного рассеивались, вдалеке мы замечали мерцающие огоньки маяков на шотландском берегу. Днем шторм страшен сам по себе, но ночью он просто ужасен. Куда лучше видеть вздымающиеся над тобой волны, чем лишь слышать их шум и рев где‑то высоко над головой, смутно различая в темноте только их белесые пенистые гребни. Один — единственный раз в разрывах туч показалась луна, и нашему взору предстало леденящее душу зрелище бескрайней разъяренной водной стихии. Тут налетели рваные облака, серебристый свет померк, и вновь воцарился мрак.

Иван Айвазовский. Корабль в море

Это была самая жуткая и самая длинная ночь в моей жизни. Продрогшие и голодные, мы дрожали от ужаса, вцепившись друг в друга, всматривались в непроглядную темноту и истово молились. В течение всех тех казавшихся бесконечными часов нас несло по волнам на юго- запад, поскольку ветер дул с северо-востока. Когда занялся серый и угрюмый рассвет, к востоку, сколько хватало глаз, мы увидели изломанную линию ирландского берега. И вот тогда-то, на заре, с нами и случилась главная беда. То ли исчерпался запас прочности нашей лодки, то ли от особенно сильного порыва ветра, — мы так и не узнали, — но вдруг раздался громкий треск, мачта переломилась у самого основания и в ту же секунду свалилась за борт вместе с парусами и со всеми снастями. Яхта резко накренилась, и тут же в борт ударила волна, мы перевернулись и едва не утонули. К нашему счастью, удар был столь силен, что наше суденышко еще раз повернулось вдоль своей оси и снова оказалось на плаву. Я лихорадочно вычерпывал воду шляпой, поскольку нас залило почти наполовину. Я знал, что еще немного — и нам конец, но как я ни старался, воды не убывало. И тут, когда мне показалось, что мы на краю гибели, я услышал радостный крик сестры. Подняв глаза, я увидел большой пароход, пробивавшийся к нам сквозь шторм. Я не выдержал и расплакался, силы вдруг оставили меня. Я понял, что мы спасены.

Нашим спасителям было нелегко принять нас на борт, поскольку из-за шторма наши суда не могли подойти вплотную друг к другу. Нам бросили канат, а затем по одному подняли на палубу. Моди лишилась чувств, а мы с сестрой настолько ослабели от холода и нервного напряжения, что нас пришлось нести в каюту на руках. Там нас накормили горячим супом, и мы тут же уснули, как убитые, несмотря на то что баркас сильно болтало на волнах.

Не знаю, сколько я проспал, но когда проснулся, был уже день. Сестра и Моди лежали на койке напротив меня и сладко посапывали. Высокий чернобородый мужчина склонился над прикрепленной к столу картой и вымерял расстояние с помощью циркуля. Когда я пошевелился, он оторвался от карты и взглянул на меня.

— Ну что, капитан, — весело спросил он, — как чувствуешь себя?

— Хорошо, — ответил я. — Спасибо вам большое.

— Ну и повезло вам, нечего сказать, — заметил он. — Ваша посудина пошла ко дну через пять минут, как мы вас приняли на борт. Ты хоть представляешь, где мы сейчас?

— Нет, — признался я.

— Рядом с островом Мэн. Мы вас высадим на западном берегу, где нас никто не увидит. Для этого придется изменить курс. Я бы предпочел довезти вас до Франции, но хозяин считает, что вас нужно как можно быстрее отправить домой.

— А почему вы не хотите, чтобы вас видели? — полюбопытствовал я, приподнявшись на локте.

— Неважно, — отрезал он. — Не хотим, и все тут. К тому же ты и девчонки должны помалкивать о нас, когда окажетесь на берегу. Скажете, что вас спасла рыбацкая лодка, ясно?

— Понятно, — послушно отозвался я.

Меня удивило, с какой серьезностью этот человек наставлял меня, он будто приказы отдавал. Что же за судно подобрало нас? Возможно, оно везло контрабанду, в любом случае корабль вместе с экипажем были не в ладах с законом, иначе почему они так хотели проскочить незамеченными? Однако с нами они обошлись очень даже хорошо, так что в любом случае выдать их было бы подлостью с нашей стороны. Пока я над всем этим размышлял, на палубе поднялась суматоха, и в открывшемся люке показалась голова.

— Прямо по курсу корабль, похоже на канонерку! — раздалось сверху.

Капитан — уверен, что именно он — бросил циркуль и ринулся на палубу. Через минуту он вернулся, явно чем-то взволнованный.

— Живо собирайтесь! — приказал он. — Нам надо побыстрей избавиться от вас.

Он разбудил девочек, и мы втроем поспешили наверх, откуда нас пересадили в шлюпку, где уже сидели два матроса. Холмистый берег острова лежал в паре сотен метров от нас. Когда я садился в шлюпку, мужчина средних лет, одетый в черный костюм и серое пальто, вдруг положил мне руку на плечо.

— Запомни! — властно произнес он. — Молчите, как рыбы! Иначе всех ждут большие неприятности.

— Никому ни слова, — заверил его я.

Он помахал нам на прощание рукой, гребцы навалились на весла, и через несколько минут мы очутились на суше. Шлюпка быстро отвалила от берега, и вскоре мы увидели, как пароход буквально рванулся на юг, очевидно, стараясь уйти от большого судна, которое на всех парах мчалось за ним. Через некоторое время пароход превратился в точку на горизонте, и с тех пор мы так ничего и не узнали о наших спасителях.

К счастью, у меня в карманах нашлись какие-то деньги, которых хватило, чтобы дать телеграмму домой. Затем мы разместились на постоялом дворе в Дугласе, где ждали отца, пока он не приехал за нами. Он весь поседел от переживаний, но тотчас же забыл о них, когда снова увидел и обнял нас. Столь обрадованный нашим чудесным спасением, он, вопреки своему обыкновению, даже не стал нас наказывать за проступок, послуживший причиной всех наших бед и невзгод. Вернувшись на берега Клайда, мы встретили не менее теплый прием со стороны старика Джока, который полностью простил нам наше бегство.

Кто все-таки были наши спасители? На этот вопрос ответить непросто, и все же у меня есть мысль, кто они такие. Через несколько дней после нашего возвращения всю Англию всколыхнуло известие о том, что вождю ирландского восстания Стивенсу удалось ускользнуть от полиции и перебраться на континент. Возможно, я предаю этому событию романтический ореол, но лично мне кажется, что если бы канонерка все-таки настигла тот пароход, то вышеупомянутый мистер Стивенс вряд ли смог бы ступить на гостеприимный берег Франции. Какие бы политические цели он ни преследовал, но если нашим спасителем действительно оказался мистер Стивенс, то именно он выручил нас из беды, и мы часто с благодарностью вспоминаем наше недолгое знакомство с пассажиром в сером пальто.

РАССКАЗ

КЭБМЕНА

Нам пришлось ехать в крытом экипаже, потому что небо хмурилось с самого утра. Мы решили, что если мы промокнем, то это испортит нам весь выходной, тем более что Фэнни только-только начала поправляться после коклюша. Выходных у нас было не так-то много, поэтому каждый раз мы устраивали себе настоящий праздник, чтобы повеселиться от души. Сейчас мы отправились из Хаммерсмита в Александра-Палас, городской парк с аттракционами, в роскошной брумовской повозке.

Внутри все места были заняты — там устроились моя жена со своей сестрой, Томми, Фэнни и Джек, — так что мне надо было что-то придумывать. Я не бесстрашный наездник вроде Джона Гилпина, поэтому я надел дождевик и устроился на козлах рядом с возницей.

Кучер оказался видавшим виды ветераном с обветренным лицом и седыми бакенбардами. Мне всегда казалось, что лондонские кэбмены — самая пронырливая порода людей, но этот субъект выглядел ловкачом из ловкачей. Пока мы ехали, я старался разговорить его, поскольку сам люблю поболтать в дороге, но он был какой-то раздраженный и злой, пока мы не доехали до таверны «Зеленый якорь». Там я «размочил» ему язык стаканчиком джина, после чего он сделался разговорчивее, и многое из сказанного им достойно быть изложенным на бумаге.

— Говорите, на обычном двухколесном заработаешь больше? — усмехнулся он, отвечая на мой вопрос.

— Ну, оно, конечно, больше. Но зато положение! Четырехколесный «брум» — солидный экипаж, и правит им солидный, уважаемый человек. Это вам не дребезжалка «хэнсом», который только и может, что людей обрызгивать. Да с ним любой мальчишка справится. Вот я думаю, что главное — это положение, а не деньги, как тут ни крути.

— Да, конечно! — тут же согласился я.

— К тому же есть у меня немного сбережений, да и стар я уже, чтобы что-то менять. Как я начал на четырехколесном, так на нем и закончу. Вот вы не поверите, сэр, а я ведь вожу людей уже сорок семь лет.

— Да, срок немалый, — уважительно подтвердил я.

— И то верно, немалый в нашем деле, — закивал он головой. — У нас ремесло такое, что быстрей других из человека все соки выжимает, — ты и под дождем, и в холоде, и на ветру, и по ночам, а то и круглые сутки. Немногие продержались столько, сколько я.

— Вы, наверное, много повидали за это время, — заметил я. — Редко кому выпадает такая возможность.

— Повидал! — проворчал он, стегая лошадь кнутом. — Да уж, навидался я всякого, да столько, что иногда прямо тошнит от всего. И жизнь видел, и смерть видел частенько.

— Смерть?! — удивленно воскликнул я.

— Да, смерть, — утвердительно кивнул он. — Вот, видит Бог, если я записывал все, с чем встречался на улицах, мне б в Лондоне никто не поверил, разве что другие кэбмены. Я вам так скажу — однажды я взял пассажиром мертвеца и проездил с ним почти полночи. Нет, не пугайтесь, сэр, не в этом кэбе и даже не в предыдущем.

— А как это случилось? — поинтересовался я, радуясь тому, что, несмотря на его заверения, моя жена Матильда не слышала наш разговор.

— Ну, это старая история, — начал он, кладя в рот кусочек черного жевательного табака. — Пожалуй, лет двадцать назад это было, но такое не забудешь никогда. Как-то очень поздно вечером я кружил по улицам, стараясь взять хорошего пассажира, потому как день у меня не задался. Театры уже закрылись, публика разъехалась, и хотя я колесил по Стрэнду до часу ночи, довез только одного за восемнадцать пенсов. Я уж было подумал бросить это дело и ехать к дому, но решил сделать последний круг — вдруг пассажир попадется. И точно, довез я одного джентльмена до Оксфорд Роуд и поехал себе домой через Сент-Джонс Вуд. Времени было уже почти полвторого, улицы затихли, ни души вокруг, ночь выдалась облачная, да еще и дождь накрапывал. Я подгонял, насколько тянула моя усталая кляча, потому как оба мы хотели есть и спать, как вдруг меня из переулка окликнул женский голос. Я повернул назад, и в самой темной части проулочка увидал двух леди. Настоящих леди, уж поверьте, хоть и темно было, да меня не обманешь. Одна была пожилая и полная такая, другая — молодая с вуалью на лице. Между ними стоял мужчина в вечернем костюме, которого они поддерживали с обеих сторон, а спиной он прислонился к фонарному столбу. Он был, похоже, без сознания, голова свесилась на грудь, и если бы они его не держали, он бы точно упал.

— Кэбмен, — сказала полная леди дрожащим голосом, — хотелось бы, чтобы вы помогли нам в этом печальном предприятии. — Именно так и сказала.

— Разумеется, мэм, — отвечаю я, чуя хорошую плату. — Чем могу служить молодой леди и вам? — Я сказал и про вторую, пытаясь, что ли, утешить ее, ведь всхлипывала она под вуалью очень горестно.

— Дело в том, кэбмен, — говорит пожилая, — что этот джентльмен — муж моей дочери. Они поженились совсем недавно, и мы тут неподалеку находились в гостях у друзей. Мой зять только что вернулся совершенно пьяный, и мы с дочерью вывели его на улицу в надежде найти кэб и отправить его домой. По ряду очень веских причин мы очень не хотим, чтобы наши друзья видели его в подобном состоянии, и они пока ничего не знают. Вы нас премного обяжете, если довезете его домой и там оставите, а мы сможем легко объяснить хозяевам его отсутствие.

Мне это дело показалось подозрительным, но я согласился. Не успел я и рта раскрыть, как пожилая открывает дверь, и они вместе с молодой, не дожидаясь, пока я помогу, втискивают его внутрь.

— Куда везти? — спрашиваю.

Джон Гримшоу. Омнибус в Клэпхеме

— Дом сорок семь, Орандж Гроув, Клэпхем, — наставляет она. — Его фамилия Гоффман. Вы без труда разбудите слуг.

— А как насчет платы? — интересуюсь я, ведь там от прислуги вряд ли что получишь.

— Вот, возьмите, — шепчет молодая и незаметно сует мне в руку монету, на ощупь похожую на соверен, и вроде как в знак благодарности стискивает мне ладонь. Мне показалось, что вот я сейчас уеду и сразу же избавлю ее от неприятностей.

Ну, поехал я, а они остались стоять у дороги. Лошадка моя совсем притомилась, но все же нашли мы номер сорок семь по Орандж Гроув. Большой такой дом, весь темный и тихий, сами понимаете, в такой-то час. Я позвонил, долго ждал, и наконец спустился слуга.

— Я вашего хозяина привез, — говорю.

— Кого-кого? — не понял тот.

— Ну, мистера Гоффмана, хозяина вашего. Вон, в кэбе, не в себе он. Это номер сорок семь, так?

— Да, сорок семь, все верно. Но мой хозяин — капитан Ритчи, он сейчас в Индии, так что вы ошиблись домом.

— Мне этот адрес дали, — ответил я, — Может, он чуть-чуть пришел в себя и что-нибудь объяснит. Час назад он был мертвецки пьян.

Мы вдвоем спустились к кэбу и открыли дверь. Седок мой сполз с сиденья и грудой валялся на полу.

— Эй вы, сэр! — крикнул я. — Просыпайтесь-ка и давайте нам ваш адрес.

Ответа не было. Я хорошенько его встряхнул.

— Да просыпайтесь вы! — проревел я ему в ухо. — Как вас зовут и где вы живете?

Опять молчание. Я даже не слышал его дыхания. Меня вдруг охватило странное чувство, и я положил ему руку на лицо. Оно было холодным, как лед.

— Слышь, приятель, да он мертвый, — прошептал я.

Слуга чиркнул спичкой, и мы посмотрели на моего пассажира. Это был молодой симпатичный парень с перекошенным от боли лицом и отвисшей челюстью. Он был не просто мертв, а мертв давно.

— Что делать-то будем? — прохрипел лакей. Он сам побледнел, как полотно, волосы у него стояли дыбом от страха.

— Поеду в ближайший полицейский участок, — решил я. Так я и сделал, а слуга остался на тротуаре, дрожа от ужаса. В полиции я сдал своего «клиента», и с тех пор никогда его не видел.

— И вы больше об этом ничего не слышали? — поинтересовался я.

— Не слышал, как же! Да я дождаться не мог, пока кончатся все эти расследования, дознания и прочие слушания. Врачи сказали, что он был уже мертв, когда его запихнули в мой кэб. Перед самым следствием у него на одной стороне шеи проступили четыре маленьких синих пятнышка, а еще одно — на другой стороне. Говорили, что все они подходили только под женскую руку, поэтому вынесли вердикт «умышленное убийство». Но, Господи, помилуй, они провернули все это так чисто, что не было ни малейшей ниточки, никакой зацепки, что это за женщины и кто такой тот мужчина. В карманах у него ничего не нашли, так что и опознать-то его не смогли. Да — а, полиция долго ломала голову над этим делом. Я всегда думал, что мне здорово повезло, когда я сразу взял деньги. Если бы мне тогда не заплатили вперед, я вообще бы ничего не получил.

Герберт Маршалл. Флит-стрит с церковью св. Дунстана

На этом месте мой приятель-кэбмен вдруг как-то странно захрипел и закашлялся, к тому же он заметно сбавил ход, когда неподалеку показался большой паб. Я понял этот красноречивый намек и смущенно предложил ему остановиться и выпить еще джину, на что он с радостью согласился. Дамы выпили по бокалу вина, я же последовал примеру своего спутника, так что все мы немножко освежились и снова тронулись в путь.

Джон Гримшоу. В золотых сумерках

— Да уж, с полицией мне приходилось сталкиваться не раз, — продолжал он предаваться воспоминаниям. — Они лишили меня самого лучшего моего клиента. Если б они погонялись за ним подольше, я б себе целое состояние сколотил!

Тут наш кучер явно начал хитрить и кокетничать, подогревая интерес к своим словам. Он зачем-то принялся озираться по сторонам и переключился на погоду.

— Так что там было с вашим клиентом и полицией? — спросил я.

— Да нечего особо и рассказывать, — вернулся он к начатому разговору.

— Ехал я однажды утром по мосту Воксхолл, как тут меня с другой стороны окликнул сгорбленный такой старикан в очках с большим кожаным саквояжем.

— Везите меня, куда хотите, — говорит он, — только не очень быстро, а то я уже старый, того и гляди — растрясете меня, я и развалюсь на кусочки.

Он запрыгнул, заперся изнутри и окна все завесил. Катал я его часа три, потом он постучал — дескать, хватит. Когда я остановился, он вышел, сжимая в руках свой саквояж.

— Слушайте, кэбмен! — обратился он ко мне после того, как заплатил.

— Да, сэр, — ответил я и шляпу чуть приподнял.

— Вижу, вы человек приличный и порядочный и не гоняете по улицам сломя голову, как вся ваша братия. Я бы вас нанимал каждый день. Врачи прописали мне легкую гимнастику, упражнения, так сказать. Может, еще пару раз меня повозите, а? Тогда завтра на том же месте, идет?

Ну, в общем, каждое утро я сажал его на том самом месте, и всегда у него был с собой тот черный саквояж. Почти четыре месяца каждый Божий день я катал его по три часа, а платил он щедро, тут ничего не скажешь. Я на эти деньги и жилье снял поприличней, и новые сбрую с упряжью купил. Не очень-то я поверил его россказням про докторов и упражнения. Какая уж там гимнастика — в жаркий-то день в закрытом наглухо экипаже, да еще и с завешенными окнами. Я так думаю — нехорошо совать нос в чужие дела. Хоть и любопытно мне было узнать, зачем все эти катания, да так я и не решился выведать, чем он там занимался. Как-то раз вез я его днем к обычному месту высадки — а к тому времени у нас сложился определенный ежедневный маршрут — и вдруг вижу полисмена. Стоит себе серьезный такой, словно ждет кого. Ну, кэб остановился, выскочил из него мой старикан, да прямо в лапы к полицейскому.

— Джон Малоун, вы арестованы! — объявляет тот.

— По какому обвинению? — спрашивает мой седок с невозмутимым видом.

— По обвинению в подделке казначейских билетов Английского банка, — отвечает фараон.

— Ну все, игра окончена! — вскрикивает мой пассажир, снимает очки, стаскивает с себя парик и накладные бакенбарды — и вот перед нами молодой красивый парень, как с картинки.

— Счастливо тебе, кучер! — крикнул он мне на прощание, когда его уводили под руки два полисмена, а третий нес саквояж. Больше я его не видел.

— Зачем же он нанимал экипаж? — поинтересовался я, донельзя заинтригованный.

— Ну, понимаете, в том саквояже у него были все машинки для подделки денег. Если бы он снял комнату и запирался там на несколько часов кряду, рано или поздно этим бы как-то заинтересовались соседи. Я уж не говорю про любопытные глаза в замочной скважине или в окошке. Если бы он нанял дом и жил там один, без прислуги, это все равно вызвало бы пересуды и подозрения. Вот он и решил, что лучше всего подойдет наглухо закрытый и зашторенный экипаж. По-моему, мысль неплохая. Но полиция тем не менее о нем прознала, а потом его выследили. Да чтоб тебя! Чуть было колесо мне не снесла эта чертова повозка!

— Боже мой, — продолжил он, — если б я вам рассказал, сколько людей, оказавшихся потом ворами, взломщиками и даже убийцами, перебывало в моем «бруме», вы бы решили, что я разворошил все бумаги Скотланд-Ярда. Однако из всех их свои дела здесь обделывал только тот парень, о котором я вам сказывал. Хотя… был один, и был он, пожалуй, хуже всех остальных, вместе взятых. До сих пор мучаюсь, что вовремя не захомутал того чертягу и не сдал полиции, а потом уж поздно было. Натворил он что-то, как пить дать, натворил. Дело было лет этак десять назад, теперь уж точно и не вспомню. Посадил я к себе крепенького такого мужчину, по виду моряка, с рыжеватыми усами. Он мне велел ехать в порт прямо к докам. После того случая с фальшивомонетчиком я врезал за козлами маленькое стеклянное окошко, да, то самое, к которому ваш мальчик носом прилип. Сделал я это для того, чтобы, если надо, заглянуть внутрь и посмотреть, что там происходит, а то ведь всякое случается. чем-то мне этот морячок не понравился, дай, думаю, гляну, как он там да что. Так вот, сэр, сидел он смирно, а на коленях у него лежал такой увесистый кусок угля. Мне это показалось подозрительным, и я за ним время от времени подглядывал. Окошко-то небольшое, внутри все видно, а меня снаружи почти нет. Ну вот, нажимает он на какую-то пружину, и боковина этого куска угля открывается, словно крышка. Тут-то я и увидел, что это не очень большой пустой ящик, сделанный и раскрашенный так, как будто это маленькая глыба угля. В тот раз я не смекнул, что к чему, да и почти что забыл об этом. А потом говорили и писали о взрыве в бемерхавенском порту, пошли слухи об угольных минах. Тогда-то я понял, что, может статься, я и вез того самого морячка, что устроил взрыв. Сообщил я в полицию, да все напрасно. Вы ведь знаете, что такое угольная мина? Нет? Так вот, человек страхует корабль на большую сумму, а посудина стоит дешевле. Дальше он делает ящик точь-в-точь как глыба угля, набивает его динамитом или какой другой взрывчаткой. Потом он бросает этот ящик в угольный бункер парохода, когда тот стоит в порту. Судно выходит в море, уголек бросают в топку, туда же попадает и этот ящик — бабах! Все взрывается! Говорят, много кораблей так погибло.

— Да уж, повидали вы всякого на своем веку, — задумчиво произнес я.

— Да что вы! — откликнулся он. — Я и рассказал-то всего-ничего, а мы уже у «Александрии». Навидался я всякого, да и порассказать могу много чего — и все правда, как Бог свят. Если вашей хозяйке придет подышать свежим воздухом, пошлите за мной, я обычно стою на Коппер-стрит, мой номер девяносто четыре, я свезу ее за город, а если вы пристроитесь рядом со мной на козлах, я поведаю вам немало удивительного… Однако ваш сынок раскричался, супруга желает выйти, а вторая леди стучит в окно зонтиком. Осторожней, осторожней слезайте, сэр! Вот так! Не забудьте — номер девяносто четыре! Всего доброго, миссис! До свидания, сэр!

Словоохотливый кэбмен развернул свой громоздкий экипаж, и тот с грохотом покатил прочь. Я долго смотрел ему вслед, пока он не скрылся за пестрой веселой толпой, спешившей в Палас.

РЕЙД ОТЧАЯНИЯ

БИТВА, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

Однажды зимним вечером, когда я сидел у почти потухшего камина, мои мысли вдруг приняли странный оборот. Размышляя о поворотных моментах истории, я думал о том, что великие исторические личности всегда оказывались перед выбором, который им предстояло сделать. Их решения навеки запечатлены в анналах истории. Но как сложились бы судьбы государств и всего человечества, поступи они иначе? Может ли человеческий разум вообразить себе последствия их судьбоносных шагов? Я представил себе многочисленные варианты развития событий, и от каждого из них просто захватывало дух. Если бы Цезарь остался военачальником, верным республиканскому Сенату, и отказался перейти Рубикон, возникла бы Римская империя с ее будущим расцветом и крахом? Если бы Джорджу Вашингтону удалось уговорить своих соотечественников терпеливо дождаться, пока либеральное большинство в британском парламенте не изменит свою политику, не стала бы нынешняя гордая Британия со всеми ее доминионами лишь придатком великой американской державы? А если бы Наполеон заключил мир прежде, чем решился на свой «русский поход»? И так далее, и тому подобное…

По мере того как я предавался подобным размышлениям, мне на ум пришли совсем недавние события. Уже в полусне, глядя на тлеющие угли камина, перед моим внутренним взором предстали живые картины, даже видения, если угодно. Если к ним добавить жизненных деталей и расположить их в некой связной последовательности, то могло бы получиться нечто наподобие нижеследующего повествования.

Хмурый ноябрьский день в бельгийском городке Спа. По всему видно, что случилось нечто из ряда вон выходящее, событие, не на шутку всколыхнувшее сонное провинциальное местечко. Все лавки и заведения закрылись, люди стояли на тротуарах, что-то оживленно обсуждая. По мостовым слонялись толпы немецких солдат в серо-зеленой форме. На многих из них мундиры были настолько изношены, что вообще потеряли всякий цвет. Они были взволнованы не меньше гражданских, то и дело сбивались в шумные группки, яростно размахивая руками. Тут и там сновали мальчишки-газетчики. Все это напоминало разворошенный и перевернутый муравейник.

Внезапно люди раздались в стороны, давая дорогу огромному автомобилю, в котором сидели четверо военных и двое штатских. Судя по всеобщему вниманию, это были высокопоставленные персоны. Львиное лицо, гневно взиравшее на расхлябанные скопления солдат, было здесь знакомо каждому, поскольку в Спа располагался штаб Западного фронта германской армии. Это был сам фельдмаршал фон Берг. Рядом с ним, погруженный в свои мысли, сидел один из высших морских офицеров. Его чисто выбритое лицо было испещрено морщинами, на лбу пролегли глубокие складки от тяжких раздумий. Это был знаменитый вице- адмирал фон Шпеер. Остальные военные и двое гражданских только что прибыли из Берлина. Машина пронеслась по главной улице, резко повернула направо и вскоре остановилась возле украшенного лепниной фасада виллы Фронез. Часовые у входа взяли на караул, появился дворецкий в красной ливрее, и высокие гости удалились вглубь дома. Любопытная толпа прильнула к решетчатой ограде, и тотчас разнесся слух, что вот-вот будет принято какое-то важное решение, что настал судьбоносный момент.

Депутацию проводили в большой зал, украшенный в бело — золотых тонах, в конце которого находился просторный салон, своего рода кабинет, где они и расположились за столом.

— Император ожидал вас, — объявил дворецкий. — Через минуту он к вам выйдет.

Ступая бесшумно, словно на похоронах, он удалился, осторожно прикрыв за собой дверь.

Прибывшие явно нервничали, то и дело обмениваясь вопрошающими взглядами. Наконец, вице-адмирал прервал молчание.

— Думаю, будет лучше всего, если начнете вы, господин фельдмаршал, — обратился он к фон Бергу. — Его Величество знает, что ваши советы исходят от истинно преданного ему сердца.

— Не означает ли это, адмирал, что наши советы ложны и мы недостаточно преданы государю? — нахмурился один из берлинских политиков.

Адмирал неопределенно пожал плечами.

— Вы прибыли из самого эпицентра беспорядков. В настоящий момент мы не можем доверять никакой информации, поступающей из Берлина. Мы знаем одно — все, что случилось в тылу, привело нас к катастрофе.

— Вы хотите этим сказать… — горячо воскликнул штатский, но фон Берг прервал его резким взмахом руки.

— Хватит бесполезных споров, — прорычал он. — Я солдат, а не оратор. Начинайте вы, фон Штейн, а мы послушаем, что вы скажете.

— Мне нелегко говорить, — ответил второй штатский, крупный, подтянутый светлобородый блондин. — Однако если вы настаиваете.

В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет вошел представительного вида мужчина. Все шестеро, сидевшие за столом, разом вскочили и, как по команде, щелкнули каблуками. Император холодно поклонился и жестом пригласил всех сесть. Одного за другим он обвел присутствовавших взглядом своих проницательных серых глаз, словно пытаясь понять, что у них на уме. Затем, деланно улыбнувшись, он сел отдельно от остальных в дальнем конце стола.

— Ну-с, господа, — начал он. — Мне стало известно, что вы решали судьбу своего императора. Могу я поинтересоваться результатами вашего обсуждения?

— Ваше Величество, — произнес в ответ фон Штейн, — мы тщательно проанализировали ситуацию и пришли к единому мнению. Мы уверены, что, оставаясь здесь, Ваше Величество подвергает себя опасности. Мы не можем нести никакой ответственности за дальнейший ход событий.

Кайзер лишь пожал плечами.

— Если падет Германия, что будут значить судьбы отдельных людей, — промолвил он.

— Германия может оступиться, сбиться с пути, но она никогда не падет. Нельзя смахнуть с карты шестьдесят миллионов человек. Скоро начнется период восстановления и переустройства, и кто сможет переоценить присутствие Вашего Величества в это эпохальное время?

— А каково ваше мнение, фельдмаршал? — поинтересовался император.

Фон Берг пожал широкими плечами и мрачно покачал головой. — Ваше Величество, сегодня я получил донесения из штабов семи армий. Большинство частей боеспособны и готовы противостоять противнику. Однако они решительно отказываются стрелять по своим. Кроме того, многие соединения ненадежны.

— А как обстоят дела с флотом, адмирал?

— Ситуация безнадежная, Ваше Величество. На всех кораблях в Киле и Вильгельмсхафене подняты красные флаги. Офицеры были вынуждены сойти на берег. Обошлось почти без насилия, но суда находятся под командой советов матросских депутатов.

— А гражданское население, герр фон Штейн?

— Люди выступают против войны, Ваше Величество. Они смертельно устали от нее, и теперь им нужен только мир.

— Они осознают все последствия возможной капитуляции?

— Эрцбергер со своей делегацией отправился во французский Генеральный штаб. Они стараются выторговать как можно более выгодные условия. Возможно, государь, все не так плохо, как вам кажется.

— Не надо обманываться. Нужно лишь спросить себя, каковы оказались бы наши требования, будь мы победителями. А сейчас все это будет означать потерю нашего флота, всех наших колоний, крах того, что было создано под моим водительством за последние четверть века. Почему, почему нас постигла такая ужасная судьба?

— Потому, что народ Германии отвернулся от нас.

— Но отчего же это случилось? — В глазах императора промелькнула вспышка гнева, и он принялся оглядывать присутствовавших в поисках ответа.

— На его долю выпали слишком суровые испытания, Ваше Величество. Человеческому терпению есть предел. Люди не в силах продолжать так жить дальше.

— Это ложь! — горячо воскликнул кайзер, ударив рукой по столу. — Все потому, что вы им не верили. Все оттого, что их постоянно обманывали, вводили в заблуждение, как вводили в заблуждение и меня. И именно поэтому они разуверились в вас, во мне, во всех нас!

— Вас вводили в заблуждение, Ваше Величество?

— Именно так, и на каждом шагу. Я мог бы выразиться более откровенно. Я не обвиняю каждого из вас лично, господа. Я говорю о различных службах и сферах, которые вы представляете. Тем не менее все вы в большой мере причастны к тому, что меня снабжали недостоверной информацией, исходя из которой я строил все свои планы. Как оказалось, они стояли на зыбком песке. Мы могли бы в любое время заключить почетный мир, знай я тогда все, что знаю сейчас.

Присутствовавшие неловко заворочались в своих креслах. Нарушил молчание второй из штатских, небольшого роста, с коротко стриженными темными волосами, подтянутый и живой, словно породистый терьер.

— Возможно, Его Величество перекладывает на нас вину, которую с полным основанием можно было бы возложить на более царственные плечи, — возразил он.

— Помолчите, — грубо прервал его фон Берг. — Здесь не место вашей берлинской наглости.

— Мы хотим знать правду, всю правду, которую наш император так редко слышал раньше! — вскричал радикальный депутат. — Разве сам он не сказал нам об этом? Разве все не говорили ему то, что он хотел услышать, вместо того, чтобы доложить ему истинное положение вещей? Разве он не принимал это на веру и не уступал всем в своей доверчивости?

— Довольно, Брюннер! — гневно воскликнул адмирал. — Мы собрались здесь, чтобы выслушать императора, а не слушать ваши левые лозунги и речи. Однако, Ваше Величество, ваши обвинения весьма серьезны. Когда и как ваши советники подвели вас или ввели вас в заблуждение?

Британский линкор "Бенбоу"

— Всегда и везде, — горько ответил кайзер. — Едва ли все то, что обещали мне и германскому народу, было когда-либо исполнено. Взять хотя бы флот, фон Шпеер. Разве командование «Кайзерлихмарине» не убеждало нас всех, что, начав в феврале 1917–го неограниченную подводную войну против Англии, мы задушим ее голодом и тем самым выведем из войны? Вы и ваш штаб повторяли это, словно заклинание. Сейчас ноябрь 1918–го, и где же голод в Англии?

— Обстоятельства оказались выше нас, Ваше Величество.

— Мудрый советник всегда предвидит возможный поворот событий. А вы, фон Берг? Разве вы с Людендорфом не убеждали меня, что с выходом России из войны мы сможем перебросить высвободившиеся части с востока на Западный фронт, затем оттесним французов за Париж, а англичан сбросим в море?

— Нам это почти удалось, Ваше Величество.

— Все ваши заверения были полностью некомпетентны. Вы все заявляли, что так и случится. В 1914–м все военные, как один, убеждали меня, что британские сухопутные войска не стоят даже упоминания. Однако эти донесения, — кайзер похлопал рукой по лежавшей на столе объемистой папке, — убедительно доказывают, что за последние четыре месяца они взяли у нас больше пленных и пушек, чем все остальные союзники. Как и чем вы можете объяснить столь дикие просчеты?

Прославленный фельдмаршал опустил глаза.

— Я не мог недооценить англичан, — ответил он.

— Их недооценили мои советники. А американцы! Разве дипломаты не были уверены, что те никогда не ввяжутся в войну? Разве флот не заявлял, что они не смогут переправить армию через океан? Разве военные не настаивали на том, что у них вообще нет никакой армии? А теперь, — он взял со стола папку и потряс ей перед присутствовавшими, — у них в Европе миллионная армия и именно их корабельная артиллерия утюжит дороги между Монмеди и Конфланом — единственные пути отхода на нашем правом фланге. «Этого» не могло быть, «то» было просто невероятно… Однако все это — суть свершившиеся факты. Разве не удивительно, что народ потерял мужество и разуверился, когда его все время обманывали?

В разговор вступил до сих пор молчавший худой генерал в очках и с суровым лицом. Его слова были холодными, резкими и точными — слова скрупулезного и дотошного штабиста.

— Ваше Величество, все взаимные обвинения и упреки сейчас неуместны. Перед нами стоит вопрос чрезвычайной важности. Большевики находятся уже в двадцати двух километрах от Спа, и если вы попадете к ним в руки, никто не сможет поручиться за последствия. Ваша жизнь в опасности, и ответственность за нее лежит на нас.

— Что вы предлагаете, генерал фон Гренер?

— Государь, мы едины во мнении, что вам нужно немедленно пересечь голландскую границу. Это предложение генерала фон Хентца. До границы всего несколько километров, и ваш литерный поезд уже ждет на станции.

— И куда же я отправлюсь после пересечения границы?

— Мы позволили себе, Ваше Величество, связаться по телеграфу с правительством Нидерландов. Ответа пока что нет. Но мы не можем ждать. Ваш поезд оборудован всеми удобствами, там же находится ваша прислуга. Остальное можно решить позже. Если вы дадите радио из Эйдена, мы будем в полном спокойствии за вас.

Император не некоторое время погрузился в молчание.

— Не будет ли это расценено, — произнес он наконец, — как то, что я оставил свою армию и свой народ в момент глубочайшего кризиса? Это уже вопрос чести.

— Государь, пока вы действуете по настоянию вашего высшего совета, это едва ли может быть вменено вам в вину, — заметил фон Гренер.

— Честь — личное дело каждого человека, и никто не вправе снимать с него ответственность, — возразил кайзер. — Полагаю, господа, что вы можете быть свободны. Вы высказались и дали мне советы по мере своих сил и способностей, окончательное же решение остается за мной. Вас, фон Берг, и вас, адмирал, я попрошу остаться еще на пару слов.

Остальные поклонились и вышли из кабинета. Император подошел к двум прославленным служакам, которые почтительно встали со своих мест.

— В вас, — сказал он, кладя старому фельдмаршалу руку на плечо, — и в вас, адмирал, я признаю тех двух людей, что представляют собой честь моих армии и флота. Вы более всех других вправе судить о чести.

Забудем на время об императоре и его подданных. Скажите мне прямо, по — мужски, вы бы лично посоветовали мне отправиться в Голландию?

— Так точно! — в унисон отчеканили они.

— Вы считаете, что после этого моя честь останется незапятнанной?

Германский торпедный катер V187

— Без всякого сомнения, Ваше Величество. Сейчас нам придется вступить в переговоры об условиях перемирия. Президент США решительно заявил, что с вами он никаких переговоров вести не будет. Дело не сдвинется с мертвой точки, пока вы не уедете. Лучшее, что вы сейчас можете сделать для Германии, — поступиться своими личными чувствами и на время исчезнуть с политической арены.

С минуту кайзер размышлял, сурово нахмурив брови. Наконец, он прервал молчание.

— Давайте в качестве примера перенесемся на сто лет назад. Предположим, что Наполеон отказался бы сдаться в плен и отречься от престола. Чем бы это закончилось?

— Никому не нужной войной и бессмысленной бойней, в результате которой он бы или погиб, или был бы пленен.

— Вы не так меня поняли. Положим, он не отступил бы при Ватерлоо, а построил бы в каре свою Старую гвардию и погиб вместе с ней в последнем бою. Что тогда?

— Чего бы он этим достиг, государь?

— Для Франции, пожалуй, ничего бы, за исключением примера. Но не стала бы его слава еще более ослепительной? Не казался бы он нам сейчас неким сошедшим на землю ангелом разрушения, если бы не его заточение и крах на острове Святой Елены?

Фельдмаршал тяжело покачал головой.

— Ваше Величество знает историю несравненно лучше меня, — заметил он.

— Боюсь, что у меня слишком много других насущных забот, чем думать о событиях столетней давности.

— А вы, фон Шпеер? Вы что скажете?

— Если вы настаиваете на моем ответе, Ваше Величество, то я считаю, что Наполеону должно было пасть при Ватерлоо.

Кайзер схватил его за руку.

— Вот родственная душа! Вы убедили меня, что моя честь останется незапятнанной, как бы я ни поступил. Но есть нечто превыше чести. Это то, что мы называем героизмом, когда человек совершает более того, что ему должно. Наполеону не удалось подняться до таких высот. А теперь прощайте, господа. Будьте уверены, что я тщательно обдумаю все, что вы мне сказали, и объявлю о своем решении.

Император сел, подперев голову руками. Сперва он услышал щелканье каблуков и звон шпор в зале, затем рев мотора за окнами. Более получаса он сидел неподвижно, погруженный в глубокие раздумья. Затем он внезапно вскочил на ноги, воздев руки к небу.

— Боже, дай мне силы! — воскликнул он.

Кайзер потянулся к кнопке звонка, и тотчас же появился слуга.

— Скажите капитану фон Манну, что я жду его.

Мгновение спустя в кабинет вошел молодой офицер с румяным лицом и быстрыми умными глазами. Он вытянулся и отдал честь.

— Зигурд, — начал император, — всех нас ждут очень тяжелые времена. С настоящего момента я освобождаю вас от данной мне присяги и от всех ваших обязанностей. Насколько мне известно, принц Макс фон Баден уже успел по собственной инициативе снять присягу со всей армии.

— Я не желаю слагать присягу и всегда останусь верным своему императору.

— Но я не хочу вовлекать вас в то, что может закончиться трагедией.

— Я горю желанием участвовать в этом.

— А если это грозит смертью?

— Даже так, государь.

— Я говорю это вполне серьезно. Вы погибнете, если последуете за мной до конца.

— Я не желаю себе лучшей участи, Ваше Величество.

Кайзер схватил молодого человека за руку.

— Тогда мы товарищи в великом деле! — воскликнул он. — Садитесь рядом, и давайте обсудим дальнейшие планы. Трусливое самоубийство — не выход для императора. Ему должно умереть более достойно, и мне предстоит решить, как это сделать.

Вечером того же дня на железнодорожной станции Спа происходили весьма интересные события, о которых, однако, не знал никто, кроме троих их участников. Разворачивались они в кабинете начальника станции за закрытыми дверями и наглухо зашторенными окнами. За круглым столом сидели трое, освещенные яркой лампой под потолком.

На путях лязгали, гудели и свистели поезда, на платформе царили давка, ругань и беспорядок. Несмотря на это торжество анархии, человек, чьей прямой обязанностью являлось навести хоть какой-то порядок, сидел за столом с таким изумленным выражением лица, что было совершенно ясно — все происходившее снаружи его нисколько не волновало. Начальник станции Баумгартен, расторопный, сметливый, моложавый человек, которого можно встретить при любом штабе, был поглощен тем, что объяснял сейчас старший из двух посетителей. Этот человек, одетый, как и его спутник, в плохо сидящий серый твидовый костюм, изучал железнодорожную карту, а его молодой товарищ заглядывал ему через плечо.

— Всего одна пересадка, Ваше Величество, — произнес начальник станции.

— Понимаю, — ответил император, упираясь пальцем в Кельн.

— Если проскочим этот пункт, мы в безопасности. Однако чрезвычайно важно, чтобы нас никто не узнал.

— К сожалению, государь, ваше лицо слишком известно и приметно, так что это невозможно.

— Думайте же, думайте! — нетерпеливо воскликнул молодой спутник кайзера. — Выход должен быть найден, должен!

Баумгартен почесал в затылке и задумчиво зашагал по комнате. И тут его словно осенило. Он резко остановился и повернулся к столу.

— На путях стоит вагон — рефрижератор, Ваше Величество. Он только что прибыл из Голландии со свежими овощами. Можно выключить холодильную установку. Вагон без окон, с плотно закрывающимися дверьми. Если Ваше Величество соизволит…

— Без чинов и титулов, — сказал кайзер, опасливо оглядываясь.

— Хм, сударь, если вы согласитесь следовать в столь стесненных условиях, мы напишем на нем «Не открывать» и прицепим к первому же поезду на Киль.

— Превосходно. Лучше и быть не может. Проследите, чтобы туда загрузили съестные припасы и воду.

— И кровать, Ваше… и кровать, сударь.

— Нет — нет! Хватит соломенных матрацев. Когда мы сможем выехать?

— В течение получаса. Но как вы незамеченным пройдете по платформе?

— Я предусмотрел подобную ситуацию, — сказал адъютант, вынимая из кармана бинт. — Если вы, сударь, не возражаете сыграть роль раненного в лицо офицера, я легко изменю вашу внешность.

— Моя рана в сердце, — ответил кайзер. — А как же мой штатский костюм?

— В нынешнее время людям не до логических рассуждений. — И несколькими умелыми движениями молодой офицер обмотал бинтом лоб императора, а затем двумя диагональными нахлестами скрыл его знаменитые усы. — Теперь, я думаю, все в порядке.

— Отлично, Зигурд. Мы подождем здесь, герр Баумгартен, и выйдем по вашему сигналу.

И вот тридцать шесть часов спустя начальник вокзала в Киле, убежденный монархист, уже сбивал замки с вагона — рефрижератора. Оттуда вышли средних лет мужчина с замотанной бинтом головой, как будто он был ранен в лицо, и его молодой спутник, ухаживавший за ним с трогательной заботой. Оба они устали и продрогли, но начальник станции быстро проводил их в свою комнату, где их ждали горячий кофе и пышущая жаром печка.

— К вашим услугам, государь. Приказывайте.

— Вы вскоре все узнаете, — сказал кайзер. — А пока что доставьте эту записку или же передайте ее с надежным человеком лично адмиралу фон Дрота. Когда он прибудет, проводите его к нам.

Часом позже донельзя изумленный офицер в форме императорского флота переступил порог скромно убранной комнаты, весь дрожа от верноподданнических чувств и рвения. Он опустился на одно колено, но император приказал ему подняться.

— Мой дорогой адмирал, время подобных почестей миновало. Разве принц Макс не объявил о моем отречении? Признаться, для меня это явилось новостью! Вот теперь мой трон. — И он указал на простой стул.

— Вы всегда были и останетесь нашим императором.

— Да, здесь, здесь… — кайзер приложил руку к груди. — Здесь я останусь императором. Господь возложил на меня это тяжкое бремя, и лишь Он властен снять его с меня. Теперь я ни от кого не жду никаких сочувствий или милостей — кроме одной. Но милость эта велика и тягостна. Скажите, способны ли вы на нее в верности своей?

— Моя верность вам безгранична, государь. Какую милость я должен вам оказать?

— Умереть вместе со мной.

— Я не мог бы желать большего счастья, государь. — Слезы преданности потекли по честному лицу моряка. Кайзер тоже провел рукой по глазам.

— Меня окружали лжецы, — сказал он. — Но в мире еще остались верные сердца. Садитесь, адмирал. Обстановка здесь не та, что в Потсдамском дворце, где мы встречались в последний раз. Но тут мы можем говорить с глазу на глаз, а это сейчас главное. Я прибыл в Киль, чтобы вывести мой флот против англичан.

Адмирал задохнулся от изумления.

— Но, государь, команды взбунтовались! Все офицеры сведены на берег! Как мы укомплектуем экипажи?

— Они придут. Придут. Ведь они — немцы, и они не допустят, чтобы их император один вышел в море и погиб. Что до меня, адмирал, то я отправлюсь в бой хоть на торпедном катере.

— «Тогда я буду командиром этого катера! — воскликнул адмирал.

— А я — простым матросом, — добавил Зигурд фон Манн.

— Но что вы предлагаете, государь? У вас ведь должен быть некий план.

— Да, адмирал, я все продумал до мельчайших деталей. Во-первых, известно ли вам какое-либо большое помещение, где можно без особого шума собрать несколько сот человек?

— Так точно, государь. У графа фон Вальдорфа есть вилла, к которой пристроен бальный зал. Он отлично подойдет для ваших целей. Излишне говорить, что граф всецело предан вам.

Если бы нам удалось оповестить всех офицеров и собрать их там, я бы обратился к ним за помощью и поддержкой.

Германский крейсер «Альбатрос»

— Государь, я знаю своих товарищей по оружию. Подобные обращения — пустая трата времени. Никто из офицерского корпуса «Кайзерлихмарине» не изменил присяге. Они с готовностью выполнят любой ваш приказ.

— Тем самым мы выиграли массу времени, а теперь дорог каждый час. Все разваливается буквально на глазах. Мы должны действовать быстро, иначе потерпим поражение. А что экипажи, нижние чины?

— Боюсь, государь, что они не откликнутся. Вам может угрожать опасность, если они узнают, что вы в Киле.

— Опасность — ничто. Когда идешь на верную смерть, стоит ли думать о подстерегающих тебя опасностях! Касательно офицеров я полагаюсь на ваше слово, адмирал. Остались ли верные и надежные люди среди нижних чинов?

— Таких немало, государь, но, их, увы, все равно меньшинство.

— Они будут нашими посыльными. Соберите всех, кого сможете. Через них разошлите воззвания на все корабли. Попросите экипажи прислать своих делегатов — трех от каждого линкора, двух от крейсеров, по одному от легких судов — в то место, о котором вы мне говорили. Скажите, что в три часа к ним обратится с речью их император.

Если хотите, называйте меня Вильгельмом фон Гогенцоллерном. Неважно, как они зовут меня, лишь бы пришли.

— Они придут, государь. А вас будут охранять верные вам офицеры, которые подпустят их к вам только ценой собственной жизни.

— Не надо охраны, адмирал. Я должен верить простым морякам, иначе наше дело проиграно. Вы и капитан фон Манн. Никого больше. Пришлите мне закрытый автомобиль и предупредите своего друга графа фон Вальдорфа, что я еду. Увидимся в три часа.

Задолго до означенного времени весь Киль гудел, словно растревоженный улей. По городу мгновенно разнеслась весть о том, что кайзер прибыл на главную базу флота и что он находится на вилле Вальдорф. На улицах повсюду собирались огромные толпы, и то и дело над ними взвивались красные флаги. Однако демонстраций не было. Главными настроениями были изумление и полное непонимание происходящего. Чтобы император прибыл сюда, в самый центр революционных потрясений! Чтобы он сунул голову прямо в пасть льву! Поразительно! Еще более поразительным было то, что открытая машина с бородатым человеком в адмиральской форме медленно протиснулась сквозь толпу и ее пассажир скрылся за воротами виллы. Это тонкое, мужественное лицо было знакомо всем — лицо принца Генриха, младшего брата Вильгельма, главнокомандующего всем флотом. Что бы это все значило? Замышляют ли они переворот? Если да, то они узнают, что с революцией не так-то легко справиться. Бурлящая толпа в нетерпении стояла у белоснежного фасада роскошной виллы.

Вскоре начали собираться делегаты. Они прибывали по двое или по трое, протискиваясь сквозь гудевший людской муравейник. У многих красовались ярко — красные повязки на рукавах или такие же ленточки на бескозырках, словно бы подчеркивающие их верность революции. Скоро большой зал с вощеным дубовым паркетом и изысканными драпировками на стенах заполнился до отказа. В креслах, обитых алым бархатом, расселись матросы, в проходах и у окон яблоку негде было упасть. Все курили, и в воздухе повисла сизая дымка. кто-то затянул революционную песню, и она эхом взмыла к высокому сводчатому потолку. В этот момент появился император. Песня мгновенно оборвалась, и все впились глазами в маленькую прямую фигуру человека с полусогнутой, прижатой к туловищу левой рукой, в его изнуренное лицо, смотревшее на них с высоты оркестрового помоста. Он был в синей морской форме и выглядел настоящим моряком, одним из них, а не властителем в роскошном облачении. По залу прокатилась волна энтузиазма и солидарности. Все сидевшие встали. Какие-то двое попробовали было свистеть, но их тотчас же вытолкали вон.

Император выступил вперед и положил правую руку на позолоченный поручень. Позади него стояли принц Генрих, адмирал фон Дрота и молодой Зигурд фон Манн. Кайзер заговорил твердым голосом, эхом пронесшимся по залу.

— Я говорю с вами, — начал он, — как немец с немцами. Я счел правильным прибыть сюда и обратиться к вам лично. Я не говорю о политике. Сейчас не стоит вопрос об империи или республике. Сейчас вопрос стоит о моей чести, чести моего флота и моей страны.

Несомненно, кайзер полностью овладел вниманием своих слушателей, от его прямых, честных слов все обратились в слух. Море обветренных штормами лиц замерло в напряженном ожидании, сотни глаз были прикованы к императору.

— В Берлине капитулируют. Есть ли хоть какая-то причина, по которой мы должны капитулировать здесь, в Киле? Армия сражалась доблестно и храбро, но она обескровлена и не может воевать дальше. Я не изменял армии, это армия изменила мне. Флот сражался не менее храбро, но он не обескровлен. Он не дал ни одного генерального сражения.

— При Скагерраке! — послышались голоса.

— Да, при Скагерраке вы храбро дрались. Но вы сражались не со всем британским флотом. С их стороны было самое большее две или три эскадры. Мы еще можем выступить против Грандфлита почти на равных. Мне говорят, что это безнадежно. Мне говорят, что это невозможно. Но для храбрецов и воинов нет ничего невозможного и безнадежного. И пусть даже это безнадежно и невозможно — не лучшей ли участью будет, чтобы мы и наши корабли покоились на дне Северного моря, чем позорно сдаться без единого выстрела? Допустите ли вы это, вы, доблестные моряки германского флота? Или вы встанете плечом к плечу и умрете со своим императором?

Кайзер призывно взмахнул рукой, и лицо его озарилось гордой, счастливой улыбкой. Ему ответил лес вскинутых рук, море воодушевленных лиц, сотни глоток крикнули: «Хох!» Флот пойдет на смерть за своего императора!

— Быстрее, Вильгельм! Теперь или никогда! — прошептал принц Генрих.

— Я знал, что вы со мною. Я знал. Передайте мои слова вашим товарищам.

Скажите им, что те, кто не желает рисковать, могут остаться на берегу. Но вы, я и все верные германские сердца поведем великий флот Германии в последний победный поход. Ступайте же и сделайте то, что я вам сказал.

Зал пришел в движение, наполнился топотом ног, люди поспешили к выходам, создавая толчею и давку. каким-то странным образом толпа, стоявшая снаружи, в мгновение ока узнала о происшедшем. Радостное волнение охватило весь город. На всех флагштоках поползли вверх флаги «Кайзерлихмарине», и теперь они реяли рядом с красными знаменами революции. Таково было решение моряков. Можно вновь поднять военный флаг, но красный флаг спускать нельзя. День и ночь шли бесконечные жаркие митинги в матросских советах, где выступавшие против изгонялись теми, кто был за выход в море. Пришли известия из Вильгельмсхафена, с энтузиазмом откликнувшегося на призыв кайзера, что все офицеры вновь были на кораблях, все экипажи стояли по местам и что механики уже проворачивали двигатели. Вскоре флот будет готов выйти в море.

В последующие три дня корабли нескончаемым потоком шли через канал, чтобы соединиться с главными силами флота, сосредоточенными в проливе Иаде. Небольшая задержка была вызвана выходом из строя легкого крейсера, перекрывшего проход у Ной-Виттенбека, но поломка вскоре была ликвидирована, и к вечеру третьего дня все корабли собрались или на выходе из залива Иадебузен, или на рейде Вильгельмсхафена. Тем же вечером в кают-компании новейшего линкора «Байерн» собрался военный совет, где присутствовало все высшее германское командование, включая императора. Кайзер отказался возглавить совет, на нем председательствовал фон Шпеер, который примчался из Спа, едва узнав о случившемся в Киле. Кают-компания еле вмещала вице — адмиралов и командиров крупных кораблей. Всего собралось сорок человек, и угрюмые лица присутствующих выражали полную готовность до конца исполнить свой долг.

— Я полагаю, Ваше Величество, что ваш приказ — стоять до последнего.

— Это и мое желание, и мой приказ, — ответил кайзер. — Флот должен быть затоплен, и чем дороже это будет стоить неприятелю, тем лучше.

— Нам надо считаться с ценой, — сказал адмирал. — Это будет означать гибель Вашего Величества.

— Я не желаю себе лучшей судьбы.

— И гибель двадцати пяти тысяч матросов и офицеров.

— Найдется ли здесь хоть один, кто изменит свое решение?

Воцарилось молчание. Все они были готовы. Флот был готов.

— Осмелюсь спросить, — выступил молодой вице-адмирал, — надо ли начинать с того, что поражение неизбежно? Мы выстояли против англичан при Скагерраке. Разве мы не сможем выстоять и теперь?

— Кроме того, — добавил его коллега, — сейчас наш флот сильнее, гораздо сильнее, чем тогда. Разве не вступили в строй линкоры «Байерн» и «Баден» с пятнадцатидюймовыми орудиями, а ведь при Ютланде максимум, что у нас было, — двенадцать дюймов. А «Гинденбург»? Разве это не сила? А новые системы управления огнем? Разве все это не будет для англичан полной неожиданностью?

— Слишком поздно, — ответил фон Шпеер. — Даже если мы и победим, нам некуда будет возвращаться. Отечество не примет нас.

Он вынул из кармана телеграмму и зачитал ее вслух: «Временное правительство категорически осуждает безумные планы выхода части флота в море, которые не приведут ни к чему, кроме бессмысленной гибели людей и судов. Эти авантюрные намерения серьезно затрудняют переговоры о перемирии. Оставайтесь верными правительству и немедленно верните суда в места их якорной стоянки».

Слова адмирала были встречены дружными возгласами негодования. Фон Шпеер спрятал телеграмму в карман.

— Надеюсь, вы согласны со мной, господа, что мы верны императору и никому больше.

— Вы ответили на телеграмму? — спросил кайзер.

— Никак нет, государь. Мы ответим им делом. Вместо этого я набросал сообщение, которое, с вашего согласия, хотел бы отправить главнокомандующему британским флотом. Вот оно: «Флот Открытого моря не принимает никакого перемирия. Он предлагает вам выступить немедленно и предполагает встать в понедельник в семидесяти милях к западу от мыса Гельголанд, коль скоро будут расчищены проходы в минных полях. В случае нашей задержки мы рассчитываем на ваше любезное ожидание».

— Великолепно! — воскликнул император, и все зааплодировали.

— Тогда отправим радио сейчас же, — заявил адмирал.

А вдруг противник выставит там заслон из подводных лодок? — поинтересовался один из капитанов.

— Мы выйдем не в точно указанное расположение. Наши легкие крейсера наведут противника на наши главные силы. Но относительно сказанного вами, капитан Мюллер, касательно усиления нашего флота и битвы при Скагерраке, не нужно строить никаких иллюзий. Враг тоже не сидел сложа руки. Мы внимательно следили за всеми его действиями. Если мы строим новые корабли и наращиваем калибры, он делает то же самое. Вам известно, что они потеряли два линкора, потому что не было броневой перегородки между башнями и крюйткамерами. Они исправили свои ошибки. Они усилили защиту палуб и крыш огневых башен от навесного огня. Их снаряды стали мощнее. В их эскадрах прибавилось линкоров. Вот они — «Ринаун», «Рамиллес», «Резолюшн», «Рипалс». Все несут пятнадцатидюймовые орудия главного калибра. К англичанам также присоединилась эскадра американских линкоров, а история янки показывает, что они умеют воевать на море. Так что их шансы велики, как никогда. Нам остается лишь поклясться сражаться и погибнуть с честью. Я клянусь.

Произнося последние слова, адмирал поднял руку, и все присутствовавшие последовали его примеру. «Клянемся!» — прокричали они. Как показали дальнейшие события, они с честью сдержали свою клятву. Этим торжественным словом закончился последний военный совет флота Открытого моря. Офицеры скупо простились друг с другом; капитаны вернулись на корабли, адмиралы остались с командующим, чтобы составить план действий.

Днем позже два других адмирала вели очень серьезный разговор в салоне — каюте командующего британским Грандфлитом. Один был английский вице-адмирал. Другой был американец Брэдман, чья эскадра из линкоров «Нью-Йорк», «Вайоминг», «Флорида», «Делавэр», «Арканзас» и «Техас» только что подошла к самому мощному в истории соединению военных кораблей. Из открытого иллюминатора своего салона Битон видел, как они стоят на якоре со звездно-полосатыми флагами на мачтах, а за ними, сколько хватало глаз, выстроились ряды могучих линкоров, крейсеров и эсминцев под флагом святого Георга, заполнив собой всю бухту. На горизонте виднелся голый и пустынный берег залива Скапа-Флоу.

Битон вслух читал своему коллеге радиограмму, полученную от немцев. Его красивое мужественное лицо выражало озадаченность.

— Что вы обо всем этом скажете, Брэдман? — спросил он, взглянув на американца.

— Ну, на первый взгляд, все хорошо, — ответил тот. — Думаю, даже слишком хорошо, если это правда.

— Не знаю, не знаю… У них ведь нет особого выбора. Думаю, мы бы поступили так же, окажись в их положении. Они могут или затопить свои корабли в заливе, или вывести их в море, где мы потопим их своими орудиями, при этом прихватив на дно несколько наших судов. Мне кажется, это не лишено смысла, это и вправду выбор храбрецов. — Возможно. Но все равно это может оказаться ловушкой.

— Ну, мы просто так не полезем на минное поле. Вышлем в авангард эсминцы и тральщики. В любом случае, я думаю, надо им ответить.

Он взял карандаш и написал на листе бумаги: «Очень хорошо. Мы прибудем туда».

— Как вам ответ, Брэдман?

— Превосходно, сэр.

Битон позвонил и передал листок появившемуся молодому офицеру.

— Шифровать не надо, Дункан. Передайте открытым текстом.

Когда дверь за адъютантом закрылась, он повернулся к огромной карте Северного моря, так сильно испещренной стрелками и значками, что она едва читалась.

— Итак, жребий брошен, Брэдман. Поэтому нам необходимо предпринять серьезные приготовления. У них нет ни малейшего шанса, поскольку у нас двойное превосходство. Но если вспомнить Ютланд — я вам обещаю, что битва будет жестокой.

— Да уж, они вам там задали жару, — сказал Брэдман, лукаво улыбнувшись.

— Весьма возможно. Однако очень трудно рисковать, зная, что, потеряв флот, мы автоматически проиграем войну, в то время как у противника ставки были не столь высоки. Вот в чем была главная проблема при Ютланде. Мы не могли себе позволить ввязаться в беспорядочный ночной бой. Теперь же у нас развязаны руки и весь британский флот готов сражаться до конца.

— Заверяю вас, что моя эскадра не уронит чести флага, — ответил адмирал Брэдман, и они оба склонились над картой.

И вот настал день великих испытаний и великих жертв. Германский флот собрался в заливе Гельголанд и с восходом солнца выступил в свой последний поход. За предыдущие два дня тральщики расчистили все проходы, так что путь был свободен. Во главе стройного боевого порядка шли две эскадры легких крейсеров, обеспечивая прикрытие главным силам. За ними двойным строем следовали линейные крейсеры «Дерфлингер», «Зейдлиц», «Мольтке» и «Фон дер Танн» — ветераны Гельголанда и Ютланда, уважаемые всеми английскими моряками. Командовал ими адмирал фон Липперт. Крейсеры поддерживал линкор «Гинденбург», его кораблю-близнецу «Макензену» пришлось остаться в гавани из-за неисправности двигателей. За крейсерами шла четкая колонна линкоров, ведомая только что сошедшим со стапелей «Байерном», на котором держали свои флаги кайзер и фон Шпеер, «Баденом» и двумя другими. Все они несли по восемь пятнадцатидюймовых орудий и имели скорость тридцать два узла. За ними следовали четыре линкора класса «Кениг» — «Гроссер Курфюрст», «Кениг», «Кронпринц» и «Маркграф», каждый вооруженный десятью двенадцатидюймовыми орудиями. В кильватере у них были четыре линкора класса «Кайзер» с таким же вооружением, но немного более скоростные. Сразу за ними, закрывая собой горизонт, разрезали форштевнями встречную волну гиганты «Фридрих Великий», «Остфридланд», «Тюринген», «Гельголанд», «Ольденбург», «Позен» и многие другие. Даже такие «старики» — броненосцы, как «Дойчланд» и «Шлезвиг-Гольштейн», несшие всего по четыре орудия главного калибра, изо всех своих шестнадцати узлов старались не отставать от строя и спешили разделить судьбу своих собратьев. Торопиться не было нужды, так что весь флот шел средним ходом, а эсминцы прикрывали его со всех сторон от внезапных атак.

Миноносное прикрытие сработало лишь отчасти, поскольку «Позен» получил торпеду от английской подлодки, после чего поплелся на базу в подтопленном состоянии. Атаковавшая его субмарина М-16 была пущена ко дну шквалом глубинных бомб.

Британскому флоту пришлось выйти из гавани задолго до рассвета, чтобы вовремя выдвинуться в заданный район. Если немецкие боевые порядки можно назвать грозными, то Грандфлит подавлял своими колоссальными размерами, вселяя ужас одним своим видом. Среди несметной стаи легких крейсеров и миноносцев в авангарде шел линейный крейсер «Лайон», гордо неся на своих бортах следы былых сражений. За ним в кильватерной колонне шли крейсер «Тайгер», на котором держал свой флаг контр-адмирал Мортон, и броненосные крейсеры «Австралия» и «Принцесс Ройял». Еще более грозное впечатление производили два новейших корабля, которые действовали порознь, поскольку обладали уникальными характеристиками. Это были линкоры «Ринаун» и «Рипалс», несшие по восемь пятнадцатидюймовых орудий и дававших тридцать два узла.

Вслед за крейсерами продвигалась знаменитая 5–я эскадра линкоров под командованием адмирала Томса, при Ютланде выстоявшая под натиском почти всего германского флота. Это были, как и прежде, «Малайя», «Вэлиант», «Уорспайт» и «Бэрхем». Им был придан «Куин Элизабет», и все они несли пятнадцати- дюймовый главный калибр. Позади них — гордость британского флота: линкоры «Рамиллес», «Резолюшн», «Ревендж», «Ройял Соверен» и «Ройял Оук», все с пятнадцатидюймовками и скоростью в двадцать три узла. Далее шла великолепная американская эскадра из шести названных ранее линкоров, дававших двадцать один узел при четырнадцати дюймах главного калибра. По густому черному дыму, валившему из их труб, можно было заключить, что они шли на угле. Величаво, эскадра за эскадрой, вся эта несметная армада вытягивалась из Скапа-Флоу. Замыкал строй громоздкий авианосец «Фьюриес», похожий на Ноев ковчег. Далеко на флангах вели разведку линейные крейсеры «Инфлексибл», «Новая Зеландия» и «Индомитабл», а бесчисленные группы миноносцев и легких крейсеров усеяли море до самого горизонта.

В 14:30 два британских гидросамолета засекли германский дирижабль на 55°46′ северной широты, 5°14′ восточной долготы и атаковали его, но безуспешно. Преследуя цеппелин, они обнаружили и доложили о плотном скоплении мелких судов, примыкавших к главным силам германского флота. Это сообщение немедленно радировали всем кораблям союзной армады, командиры которой убедились, что на сей раз вызов немцев — не пустая бравада. Настал тот день, когда давний спор должен быть окончательно разрешен силой оружия. На всех кораблях взлетели вверх боевые вымпелы, и Битон приказал увеличить скорость до двадцати узлов, не боясь отставания тихоходных судов. Быстроходные легкие крейсеры были на полной скорости высланы вперед, чтобы сдерживать противника до подхода главных сил. День был ясным, но с юго-востока дул сильный ветер, и крейсеры, шедшие на двадцати восьми узлах, зарывались форштевнями в волны, палубы то и дело заливало водой, а фонтаны брызг поднимались до самых труб. В 14:40 поступило сообщение, что легкий крейсер «Фаэтон» потоплен германской субмариной; через несколько минут такая же участь постигла и «Инконстант». Затем стало известно, что дирижабль уничтожен зенитным огнем с эсминца «Аретуза».

В начале четвертого по боевым отсекам разнесли какао и легкие закуски, и корабельные горны возвестили сигнал «К бою!». Теперь сообщения с авангардных миноносцев шли сплошным потоком, и с флагманского корабля была слышна интенсивная артиллерийская перестрелка на юго-востоке. Гидроплан № 7042 с авианосца «Фьюриес» облетел все позиции германского флота и, хотя был сбит, успел радировать весь состав немецких сил. Сведения оказались удивительно точными, принимая во внимание трудные условия полета. За это ценное донесение лейтенант Оливер был особо отмечен в рапорте первому Лорду Адмиралтейства.

Расстояние между огромными флотами стремительно сокращалось, и британская 4–я эскадра легких крейсеров вступила в жаркую схватку с 9–й немецкой эскадрой эсминцев. В то время как главные силы Грандфлита спешили к полю битвы, весь горизонт был усеян этими небольшими судами, многие из которых были едва видны из-за закрывавших их пенных фонтанов от густо ложившихся снарядов. В 16:00 головной британский броненосный крейсер вступил в бой с германским крейсером «Дерфлингером», шедшим в авангарде. Началось сражение главных сил.

Здесь я ненадолго прерву свой рассказ. Задался ли я целью описать великую битву, морской Армагеддон, что предстал пред моим воображением? Или же я хотел проследить возможную судьбу доведенного до отчаяния и глубоко несчастного человека, оказавшегося на перепутье. Что выбрать: жизнь в покое и почестях или героическую смерть? И все же его личная трагедия была настолько органично связана с катастрофой куда большего масштаба, что в моих мыслях они были неотделимы одна от другой. Поэтому, не вдаваясь в излишне мелкие детали, я опишу лишь то, что предстало перед моим внутренним взором.

Поскольку каждая из сторон хотела сражаться, а не маневрировать, легкие крейсера эскадр прикрытия, выполнив свой долг и доложив о противнике, сцепились в яростной схватке. Началась череда шквальных дуэлей, начавшихся с дистанции в 7 км, которая позже сократилась до пяти. Малые суда были настолько поглощены поединками друг с другом, что не обращали ни малейшего внимания на большие корабли, проходившие рядом, которые могли потопить любой из них одним залпом. Старое морское правило, где линейным кораблям запрещалось стрелять по фрегатам, неукоснительно соблюдалось, и эсминцы с крейсерами продолжали битву между собой.

Германский флот Открытою моря

Сначала успех был на стороне немцев, сумевших быстро пристреляться, и их эсминцы бесстрашно ринулись на англичан. Миноносцы «Дэринг», «Дриад», «Каллиопа», «Донегал» и «Ланкастер» были потоплены огнем или торпедами, а «Карнарвон» покинул строй в подтопленном состоянии. С другой стороны линкоры «Штеттин» и «Берлин» пошли ко дну в самом начале сражения, а линейный крейсер «Пиллау» вышел из боя из-за повреждений.

С течением времени все новые и новые британские миноносцы вступали в битву, и вскоре соотношение по численности и огневой мощи было не в пользу доблестных немцев. Они потеряли крейсеры «Штутгарт», «Мюнхен» и «Франкфурт», а англичане — только «Карнарвон», добитый торпедой с крейсера «Регенсбург». Бой был жестоким и яростным, но он был лишь своеобразной прелюдией к противоборству главных калибров. С обеих сторон флотилии эсминцев устремлялись на главные корабли противника и схватывались на середине пути, любой ценой не давая врагу достичь своей цели. Как дерущиеся псы, все в пене, они носились по морю, едва не сшибаясь бортами, а вспышки выстрелов чуть не сносили краску с обшивки их противников.

Везде были видны искореженные и пылающие обломки, поскольку нефтяное топливо — мазут — превращало любой пораженный корабль в погребальный костер для экипажа. Это были достойные похороны для потомков викингов — англичан и немцев. Некоторые миноносцы, германские и британские, прорывались сквозь заслоны, и им удавалось выпустить торпеды по линкорам, пусть даже это сулило эсминцам верную гибель. Линкор «Мальборо» был торпедирован, как и при Ютланде, однако теперь он пошел ко дну со всем экипажем. «Орайон» также получил тяжелые повреждения и вышел из боя с креном двенадцать градусов на левый борт. Торпеды угодили в «Нью-Йорк» и в «Ринаун», но те остались в строю, поскольку их герметичные переборки выдержали удар. Во всех случаях нападавшие миноносцы уничтожались орудиями малого калибра. Потери немцев намного превосходили потери англичан. Линейный крейсер «Дерфлингер» под командованием капитана фон Газе получил огромную пробоину в носовой части и затонул почти мгновенно. Линкоры «Кайзерин» и «Гроссер Курфюрст» также были потоплены, на «Ольденбурге» были снесены все башни и надстройки. В этом бою особо отличилась американская эскадра под командованием капитана Боснелла. С обеих сторон никто не считался с потерями.

Уцелевшие моряки спасались, как могли. Остальные стояли по местам в смертельной круговерти сражения.

Битон разместил свои главные силы на флангах, надеясь охватить каждый немецкий корабль двумя союзными. Но фон Шпеер быстро перестроил флот в двойную колонну, чтобы противостоять маневру англичан. Началась честная артиллерийская дуэль, сначала на дистанции 17 километров, после сближения сократившейся всего до двенадцати. Корабли — гиганты шли параллельными курсами, почти не маневрируя, разве что немного рыская, чтобы сбить противника с прицела. У немцев дальномеры были лучше, поэтому они быстрей пристреливались. Однако английские орудия были мощнее, и они не оставляли противнику почти никакого выбора, что убедительно доказали цифры потерь. Один за другим германские корабли исчезали в клубах дыма и пламени.

Англичане учли уроки Ютланда. Хотя новые немецкие пятнадцатидюймовые снаряды и пробивали крыши орудийных башен, уничтожая экипажи и сами орудия, на этом их смертоносный путь заканчивался. Они не проникали в артиллерийские погреба, что вело к взрыву всего корабля. Однако палубы оставались по- прежнему слабо защищены, и у англичан, и у немцев поэтому большинство потерь было от навесного огня с пробоем палубы и взрывом крюйткамеры. Так погибли многие немецкие корабли, и та же участь постигла линкоры и крейсеры «Тайгер», «Инфлексибл», «Флорида», «Рипалс» и «Коллингвуд», разделивших трагическую судьбу крейсера «Куин Мэри» при Ютланде.

Серая фигура в серой одежде и с посеревшим лицом долгие часы стояла на мостике флагманского корабля. Это был кайзер. В пятнадцатикратный бинокль он наблюдал страшное зрелище. Час за часом он все глубже осознавал весь ужас происходящего. Люди родственной крови и похожих культур, происходившие от общих предков, сцепились в безумной схватке ни на жизнь, а на смерть. Кто знает, о чем он мог думать тогда!

Мыслями своими он возвращался к отцу, доброму златобородому гиганту, и к своей матери-англичанке. Да, по крови он был наполовину сродни тем, задраенным в отсеках по ту сторону прицелов. По какому роковому стечению обстоятельств или по какому злодейскому попущению случилось так, что их разделила смертельная вражда? Зачем это было нужно, когда Германия и так завоевывала мир своей промышленностью и опоясывала земной шар своими поселениями и колониями. Но бессмысленно было копаться в прошлом. Когда-то давно, много лет назад, была выбрана какая-то неверная стезя, и вот куда она привела. Наступили сумерки богов — самый ужасный момент во всей истории рода человеческого. Ответственность пала на него, но в глубине души он знал, что он сам лишь марионетка в руках судьбы, с неотвратимой предопределенностью приближающаяся к неминуемой гибели.

Но кто же виноват? Кто же понесет ответственность за случившееся? Франц-Иосиф, предъявивший Сербии безумный ультиматум? Или русский царь со своей поспешной мобилизацией? Или фон Тирпиц со своими головокружительными морскими планами, плоды которых Германия пожинает в эти трагические минуты? Или фон Шлиффен с его планом рывка через Бельгию, что должно было втянуть Англию в войну? Или его дядя, король английский Эдуард VII, всегда относившийся к нему с подозрением? Или он сам, когда устами своего канцлера в 1902 году с презрительным высокомерием отверг предложение о союзе с Англией?

В его усталом мозгу все эти факты явились совокупной причиной столь ужасного исхода. У его ног лежало изувеченное тело, кровь с которого обагрила его ботфорты и края серой шинели. Это был его верный адъютант фон Манн. Он обещал стоять до последнего и сдержал свое слово. Десять миллионов изуродованных трупов, десять миллионов душ, вот так же погибших во цвете лет, — за их смерть многие считали ответственным именно его. Он содрогнулся от представших перед ним видений прошлого. Они были прерваны появлением фон Шпеера, спешившего на мостик. Адмирал был ранен осколком в плечо, его побелевшее лицо искажала гримаса боли.

— Каково наше положение, адмирал? — спросил кайзер.

Фон Шпеер пожал плечами.

— Касаемо флота в целом — мы потеряли девять линкоров и четыре броненосных крейсера. Только что взорвался «Гинденбург». На нашем линкоре разбиты обе кормовые башни, на одной из носовых башен пробита крыша, вести огонь могут только два орудия. Как видите, нас обстреливают с обеих сторон, из всех труб частично уцелела одна, в машинном отделении вода, двигатели заливает. Мы не можем больше продолжать бой.

— А что англичане? Я видел, как взрывались их корабли.

— Сейчас сражение идет на фронте в пятнадцать миль. Многие корабли лишились антенн, связи почти нет. Вероятнее всего, потери составляют один их корабль за один наш.

— И что теперь?

— Не остается ничего иного, как драться до последнего.

В этот момент на мостик взбежал гардемарин с донесением.

— Переговорные трубы перебиты, герр адмирал! — прокричал он, отдавая честь. — Приказано доставить лично вам.

Адмирал надорвал конверт.

— Это радио от Битона. Вот оно: «Честь, безусловно, сохранена. Вашей доблести нет предела. К чему эта бессмысленная бойня? У вас осталось всего пять боеспособных судов. Я могу отойти и расстрелять вас с дальних дистанций, куда не достанут ваши орудия. Недостойно убивать храбрецов подобным способом. Признайте свое почетное и неизбежное поражение и спустите флаг».

— Никогда! — воскликнул кайзер.

— Никогда! — отозвался адмирал.

Но в этот момент произошло то, что окончательно решило дело. Одни говорят, что это был залп с «Делавэра», другие — что с «Лайона». Из восьми снарядов четыре упали прямо на палубу «Байерна», пробили ее и взорвались в крюйткамере. Огромный корабль с ревом и грохотом взлетел на воздух. В момент прямого попадания, зная, что будет дальше, император и адмирал пожали друг другу руки. Многие уцелевшие свидетельствовали, что видели это прощание. Это был последний жест Германского Императорского дома и Германского флота Открытого моря. В это время в южной части горизонта показались многочисленные дымы. Свежая эскадра Гарвича подходила на всех парах. Сражение закончилось.

Поздно вечером, когда на западе алела узкая полоска заката, британский главнокомандующий гордо и вместе с тем печально смотрел на результаты ужасного побоища. Повсюду пылали искореженные обломки кораблей, люди плыли на остатках рангоутов и на спасательных плотах, между ними сновали торпедные катера, принимая на борт всех уцелевших. Адмирал Битон стоял на мостике, усталый и осунувшийся, с лицом, темным то ли от пороховой гари, то ли от пережитого.

— Осмелюсь спросить, сэр, отправить ли обращение к флоту? — произнес стоявший рядом старший офицер.

— К тому, что от него осталось, — ответил Битон, грустно улыбнувшись. — Я слышал, что кайзер погиб вместе с флагманом. Мердок, передайте мой приказ: приспустить флаги в память об этом храбром человеке.

Здесь кончается мой рассказ о том, как могли бы повернуться события. И все же, видимо, судьба оказалась мудрее, и окольный путь оказался короче прямого.

ТОЧКА

ЗРЕНИЯ

Он был американским журналистом и писал об Англии. Иногда одобрительно, иногда пренебрежительно — в зависимости от настроения. Порой он восторгался, порой негодовал и возмущался. Тем временем наша древняя славная держава неуклонно шла своим путем, совершенно не обращая внимания на его хулу или похвалу. Вместе с тем, однако, в любой момент она была готова благодаря странному британскому складу ума сказать сама о себе столько обидного и нелицеприятного, сколько не мог бы и самый дотошный критик. Между тем, по мере того как публикации репортера в «Нью-Йорк Кларион» множились, он, в конце концов, умудрился своими заметками настолько досадить публике, что все это и привело к событиям, описанным ниже.

Все началось с довольно доброжелательной статьи о жизни в английских загородных домах, где он описывал свой двухдневный визит в поместье сэра Генри Трасталла. В ней был всего лишь один критический пассаж, в полной мере отражавший как удовлетворенное творческое честолюбие, так и демократические убеждения автора. В этом отрывке он довольно резко изобличал «высокомерное подобострастие» лакея, который ему прислуживал. «Казалось, он самодовольно наслаждался собственным унижением, — писал газетчик. — Несомненно, всякая искра достоинства навсегда погасла в человеке, полностью утратившем свою индивидуальность. Он упивался своей покорностью. Это был некий обслуживающий инструмент, не более того».

Прошло несколько месяцев, за которые наш репортер успел побывать везде — от Санкт-Петербурга до Мадрида. Уже на обратном пути в Лондон он вновь оказался в гостях у сэра Генри. Вернувшись с полуденной охоты, он закончил переодеваться у себя в комнате, как вдруг раздался стук в дверь и вошел слуга. Это был крупный, подтянутый мужчина, что полностью соответствовало его положению, ведь при подборе прислуги к физическим данным относятся столь же внимательно и критично, как и при отборе в элитные военные части. Американец поначалу подумал, что тот пришел, чтобы помочь ему одеться, но к удивлению репортера лакей первым делом плотно закрыл за собой дверь.

— Позвольте мне переговорить с вами, сэр, если вы соблаговолите уделить мне несколько минут, — произнес он бархатным голосом, который всегда раздражал республиканские чувства гостя.

— Да, в чем дело? — резко спросил журналист.

— Вот в этом, сэр. — Слуга вынул из нагрудного кармана номер «Клариона». — Это случайно попалось на глаза одному моему товарищу, что служит на континенте, и он счел, что это будет мне интересно. Вот он газету и выслал.

— И что же?

— Полагаю, это ваша статья, сэр.

— Пусть так, и что с того?

— Надо понимать, что описанный вами слуга — это я?

Американец пробежал глазами заметку и согласно кивнул.

— Да, это вы, — признался он.

Лакей аккуратно свернул газету и бережно водворил ее в карман.

— Мне бы хотелось поговорить об этом с вами, сэр, — произнес он с той же неизменной учтивостью. — Полагаю, сэр, вы не совсем полно представляете суть дела, с нашей точки зрения. Я хотел бы изложить ее так, как я ее вижу. Быть может, тогда и вы увидите ее совсем в другом свете.

Его слова вызвали у американца неподдельный интерес. В воздухе запахло «тиражом».

— Садитесь, — сказал он.

— Прошу простить великодушно, но я, с вашего разрешения, постою, сэр.

— Ну, как вам будет угодно. Если вам есть что сказать, говорите.

— Видите ли, сэр, тут ведь вот как. У перворазрядной прислуги есть традиции — можете назвать их стандартом или нормой, как вам угодно, — которые передаются из поколения в поколение. Когда поступил на службу, я был третьим, а мажордом и дворецкий были уже в годах, и выучку свою они унаследовали у лучших из лучших. Я перенял ее у них, а они приняли эстафету у своих предшественников. Все это уходит своими корнями глубже, чем вы думаете.

— Понимаю, понимаю.

— Возможно, сэр, вы не до конца понимаете подоплеку всего этого, так сказать, истинный смысл. Вот вы, сэр, в своей статье упоминаете чувство собственного достоинства. Оно есть у каждого, это верно. Однако, насколько мне известно, его нельзя сохранить в полной мере, если не служить должным, наилучшим образом, получая за это весьма неплохие деньги.

— Ну, можно же все это делать и не… не… пресмыкаться.

При этих словах красноватое лицо слуги слегка побледнело. Все- таки он не был той бесчувственной машиной, какой казался с первого взгляда.

— Сэр, мы вернемся к этому чуть позже, когда вы будете уезжать, — сказал он. — Но я хочу, чтобы вы поняли, что же мы стараемся сделать, даже если вам не нравится то, как мы это делаем. Мы пытаемся сделать жизнь нашего хозяина и его гостей приятной, удобной и спокойной. Мы делаем все так, как учили нас лучшие из лучших. Если хозяин придумает что-нибудь еще, тогда мы вправе или оставить службу у него, если новшество нам не по душе, или же постараться сделать все так, как ему угодно. Ведь для нас, перворазрядной прислуги, получать деньги и работать вполсилы, спустя рукава — это же себя не уважать.

— Да, а вот в Америке мы понимаем все это несколько иначе, — ответил репортер.

— Именно так, сэр. Я был там в прошлом году с сэром Генри, в Нью-Йорке, сэр, я видел тамошнюю прислугу и как они работают. Деньги им платили, сэр, но работали они так себе, с ленцой. Вот вы, сэр, говорите в статье о чувстве собственного достоинства. Так вот, для меня было бы ниже своего достоинства работать у хозяина так же, как они.

Паскаль Даньян-Буве. Портрет джентельмена за письменным столом

— У нас даже слово «хозяин» не очень-то в чести, — заметил американец.

— Ну, да у нас тоже, осмелюсь вам заметить, сэр. Если вы служите в приличном доме, у джентльмена, то на время службы он ваш хозяин, а уж как вы его называете, не имеет никакого значения и ничего, собственно, не меняет. Но в жизни так не бывает, чтобы и волки сыты, и овцы целы. Приходится жертвовать частичкой своей независимости.

— Возможно, вы и правы, — согласился журналист. — Однако бесспорно одно: духу-то у вас точно поубавилось.

— Не совсем понимаю вас, сэр.

— Будь по-иному, вы бы не стояли чуть не навытяжку и спорили бы со мной на куда более повышенных тонах.

— Осмелюсь напомнить вам, сэр, что вы — гость моего хозяина, а мне платят за то, чтобы я прислуживал вам и чтобы ваш визит был приятным. Покамест вы здесь, сэр, я отношусь к вам именно так и никак иначе. Вот в Лондоне…

— И что же в Лондоне?

— Ну, в Лондоне, если вы соблаговолите удостоить меня беседой, я нашел бы средство заставить вас яснее понять то, что я пытаюсь вам объяснить. Моя фамилия Гардинг, сэр. Если вы получите весточку от Генри Гардинга, значит, я приехал, чтобы с вами поговорить.

И действительно, примерно три дня спустя сидевший в своем номере американский журналист получил от портье записку, что его хочет видеть некий мистер Генри Гардинг. Он ждал его в вестибюле, одетый в скромный твидовый костюм. Этот человек сбросил с себя свое подобострастие вместе с ливреей и являл собой холодную, нарочитую готовность отстаивать свое мнение не только словом. От его профессионального лоска не осталось и следа, а его гордая осанка привела бы в восторг самого ярого демократа.

— Весьма любезно с вашей стороны, сэр, что вы смогли встретиться со мной, — сказал он. — Мы не закончили нашу дискуссию касательно статьи, и я хотел бы сказать несколько слов по этому поводу.

— Ну что ж, — ответил репортер. — Могу уделить вам десять минут.

— Я понимаю, что вы занятой человек, сэр, поэтому постараюсь быть предельно краток. Тут напротив городской сад. Не могли бы мы поговорить на свежем воздухе?

Американец взял шляпу и последовал за слугой. Они шли рядом по посыпанной гравием дорожке, петлявшей среди кустов рододендрона.

— Дело вот в чем, сэр, — начал лакей, когда они зашли в уединенное место. — Я надеялся, что вы увидите проблему в нашем свете и поймете меня, когда я говорил вам, что слуга, старающийся честно служить своему хозяину за положенные ему деньги, и свободный человек, равный ближнему своему, — они суть разные люди. Есть человек долга, и есть просто человек. Люди долга — особый тип людей. Утверждать, что у меня нет своей жизни или что у меня нет чувства собственного достоинства лишь потому, что некоторое время я нахожусь в услужении другим, — вопиющая несправедливость. Я надеялся, сэр, что после того, как я вам все это разъяснил, вы встретитесь со мной как равный с равным и возьмете свои слова обратно.

— Знаете, вы меня не убедили, — возразил газетчик. — Человек есть человек, и он отвечает за все свои поступки.

— Значит, вы не возьмете обратно то, что сказали обо мне — насчет унижения и прочего?

— Не вижу тому никакой причины.

Приветливое лицо слуги потемнело.

— Ты возьмешь обратно все, — угрожающе прошипел он. — Все до последнего слова, или я тебе башку расшибу.

Американец неожиданно осознал, что оказался в весьма скверной ситуации. Его оппонент был крепок и силен, к тому же, несомненно, настроен более чем решительно. Нахмуренные брови вытянулись в упрямую линию, глаза сверкали, кулаки были крепко сжаты. Репортер поразился тому, что на «нейтральной территории» перед ним предстал совершенно другой человек — вовсе не подобострастный и вышколенный лакей из имения лорда Трасталла. Журналист был не робкого десятка и изготовился к поединку, как вдруг внезапно понял, насколько он был неправ. Он нашел в себе мужество признать это.

— Ну вот, сэр, на этот раз все разрешилось, — подытожил Гардинг, пожимая руку американцу. — Я не одобряю смешения классов, никто из перворазрядной прислуги так не думает. Но сегодня я не на работе, так что оставим это. Очень хотелось бы, чтобы ваши читатели и соотечественники поняли одну вещь, сэр. Хотелось бы, чтобы они осознали, что англичанин может быть поистине великолепным слугой, верным и преданным, и при этом он останется полноправным человеком.

ТРАГЕДИЯ

НА «ФЛАУЭРИ ЛЭНД»

Паровой буксир, деловито пыхтя, вел за собой похожий на барк клипер с высокими мачтами. Глядя на его блестящие, свежевыкрашенные борта, острый стремительный нос и изящно срезанный кормовой подзор, оставалось лишь любоваться этим быстрым, великолепно снаряженным кораблем, отправлявшимся в далекое океанское плавание. Однако те, кто знали о нем чуть больше, могли бы прочесть негодующую проповедь о том, что моряк — англичанин становится вымирающим видом. В этом смысле «Флауэри Лэнд» снискал себе в лондонском порту сомнительную славу. Кого там только не было — китайцы, французы, норвежцы, испанцы, турки. Они усердно мыли палубы и задраивали люки, но дюжий первый помощник капитана буквально рвал на себе волосы, когда узнал, что едва ли кто из экипажа мог понять команду, отданную по — английски.

Капитан Джон Смит пригласил своего младшего брата Джорджа в это плавание в качестве пассажира и своего спутника, надеясь, что свежий морской воздух и смена обстановки поправят его пошатнувшееся здоровье. Они сидели под тентом за бутылкой шампанского, когда по вызову явился первый помощник, глаза которого еще горели после недавней вспышки гнева.

— Ну-с, мистер Карсуэлл, — произнес капитан, — смею вам заметить, что нам придется идти долгих шесть месяцев, прежде чем мы увидим маяки Сингапура. Думаю, вы согласитесь выпить стаканчик за знакомство и благополучное плавание.

Капитан слыл веселым, добродушным человеком, и его красноватое обветренное лицо светилось благодушием. После этих слов гнев помощника несколько поутих, и он залпом опрокинул предложенный ему бокал шампанского.

— Как вам корабль, мистер Карсуэлл? — спросил капитан.

— С кораблем-то все в порядке, сэр.

— И с грузом тоже, — добавил Джон Смит. — Мы везем почти полторы тысячи ящиков шампанского плюс ткань в тюках. А что команда, мистер Карсуэлл?

Но тот лишь сокрушенно покачал головой.

— С них надо драть три шкуры, именно так, сэр. С тех пор как мы вышли из гавани, я только тем и занимаюсь, что подгоняю и подхлестываю их. Подумать только, кроме нас с вами и Тафира, второго помощника, на судне, по-моему, вообще нет ни одного англичанина. Стюард, повар и рассыльный — китайцы, плотник-норвежец. Ах да, еще Эрли, это наш юнга. Так вот он — еще один англичанин. Есть француз, финн, турок, испанец, грек и негр. Что до остальных, то я не знаю, кто они, потому что таких лиц я в жизни никогда не видел.

— Они с Филиппинских островов, наполовину испанцы, наполовину малайцы, — пояснил капитан. — Мы зовем их манильцами, потому что они все оттуда. Вы сами, мистер Карсуэлл, убедитесь, что они неплохие моряки. Я ручаюсь, что работники они тоже хорошие.

— Ну что ж, увидим, — ответил дюжий помощник капитана, зловеще сжимая огромный красный кулак.

Карсуэлл железной рукой принялся наводить порядок на корабле, полном, по его мнению, «разношерстного сброда». Тафир, второй помощник, молодой человек с мягким характером, хороший моряк и приятный собеседник, едва ли мог сладить с разболтанной и недисциплинированной командой. Карсуэллу пришлось делать все самому. С остальными он управлялся без труда, но вот манильцы представляли собой серьезную опасность. Таких бывалый моряк раньше и не встречал — людей с приплюснутыми носами, раскосыми недобрыми глазами, низкими лбами и жидкими черными волосами, словно у индейцев. Лица их отличались каким-то нездоровым кофейным оттенком, и все они обладали большой физической силой. На борту манильцев было шестеро — Леон, Бланко, Дюранно, Сантос, Лопес и Марсолино, причем только Леон немного говорил по-английски и выступал в роли переводчика для всех остальных. Манильцев поставили на вахту Карсуэлла вместе с Ватто, молодым симпатичным левантинцем, и испанцем Карлосом. Более дисциплинированные матросы несли вахту с Тафиром. И вот, ясным июльским днем отдыхающие на кентских пляжах любовались проходившим мимо Гудвинса красавцем-клипером. Видели они его в последний раз, ибо вновь он предстанет перед взором человеческим совсем ненадолго и далеко-далеко от берегов доброй старой Англии.

С виду манильцы подчинялись установленной дисциплине, но их нахмуренные брови и постоянные косые взгляды словно бы говорили начальству, что доверять им нельзя. С полубака неслись постоянные жалобы на пищу и воду, и надо сказать, что зачастую они были вполне обоснованы. Однако первый помощник капитана отличался крутым нравом и решительностью, так что жалобщики не добились от него никаких поблажек, не говоря уже о сочувствии. Как-то раз один из них, испанец Карлос, остался лежать на койке, сказавшись больным, но Карсуэлл буквально вытащил его на палубу и привязал к фальшборту. Несколько минут спустя на палубе появился Джордж Смит и тотчас же рассказал капитану об этом происшествии. Капитан сразу поднялся наверх и, осмотрев матроса, заявил, что тот действительно болен, после чего приказал ему вернуться в кубрик, назначив какое-то лекарство. Подобный инцидент никак не способствовал укреплению дисциплины, и уж тем более поднятию авторитета старшего помощника. Немногим позднее тот же самый испанец затеял драку с Бланко, самым сильным и жестоким из манильцев. При этом у одного в руках был нож, а у другого гандшпуг, деревянная палка, использующаяся как рычаг для подъема и переноса тяжестей. Двое помощников бросились их разнимать, при этом Карсуэлл сбил испанца с ног ударом своего могучего кулака. Тем временем клипер благополучно миновал бурный Бискайский залив и достиг широты мыса Бланко у африканского побережья. Ветра дули несильные, так что к десятому сентября, через полтора месяца плавания, судно смогло достичь лишь места с координатами девятнадцать градусов южной широты и тридцать шесть градусов восточной долготы. Именно в ту ночь дотоле тлевшие угольки недовольства вспыхнули убийственным пламенем.

Сэмюэл Уолтерс. Клипер близ Ливерпуля

Вахта Карсуэлла длилась с часу ночи до четырех утра, и в это ночное время он оставался один на один со свирепыми матросами, которых постоянно пытался подчинить себе. Никакой укротитель тигров и представить себе не мог той неминуемой смертельной опасности, ежеминутно подстерегавшей Карсуэлла за каждой черной тенью на залитой мертвенно-бледным лунным светом палубе. Каждую ночь он рисковал жизнью, но всякий раз все кончалось благополучно. Эта кажущаяся обыденность, возможно, сделала его чересчур беспечным, но в ту ночь ему не удалось избежать своей трагической судьбы. Пробили шесть склянок, или три часа, на востоке только-только занялась заря, когда двое мулатов, Бланко и Дюран — но, неслышно сзади подкрались к Карсуэллу и обрушили на него жестокие удары гандшпугов. Юнга Эрли, который, разумеется, ничего не знал о заговоре, находился на полубаке. Сквозь шелест паруса над головой и плеск воды о борт он вдруг услыхал грохот и крики о помощи. Он бросился на корму и увидел, как Дюранно с какой- то безумной настойчивостью продолжал бить Карсуэлла по голове. Когда он попытался вмешаться, мулат свирепо рявкнул, чтобы тот живо вернулся назад в рубку, и Эрли подчинился. В рубке спали плотник — норвежец и француз по фамилии Кандеро; оба они не водили дружбу с бунтовщиками. Эрли поведал им, что случилось, причем его рассказ сопровождался воплями Карсуэлла, доносившимися откуда-то снаружи. Плотник выбежал из рубки и увидел беднягу с изуродованным до неузнаваемости лицом и сломанной рукой.

— Кто это? — крикнул Карсуэлл, услышав приближающиеся шаги.

— Это я, плотник.

— Ради Бога, перенесите меня в каюту!

Плотник нагнулся, чтобы поднять помощника капитана, но в этот момент Марсолино, один из заговорщиков, с силой ударил его по затылку, и тот упал на палубу. Удар был неопасным, но норвежец рассудил, что от этого дела лучше держаться подальше, и отправился обратно в рубку. Тем временем Бланко, самый сильный из бунтовщиков, с помощью другого негодяя подняли Карсуэлла, все еще взывавшего о помощи, и перебросили его через фальшборт прямо в море. Это была первая, но отнюдь не последняя жертва.

Внизу раздававшиеся с палубы дикие крики сразу услышал брат капитана Джордж Смит, отправившийся на корабле, как он полагал, в увеселительное путешествие. Он взбежал по сходному трапу, но не успел он оказаться на палубе, как ему тотчас же размозжили голову ударами гандшпугов. Бунтовщики заметили в нем единственное достоинство — он весил так мало, что один человек вполне мог перебросить его труп за борт. К тому времени проснулся капитан, который ринулся из своего салона в кубрик. Там его уже поджидали Леон, Ватто и Лопес, которые мгновенно закололи его ножами. Оставался только Тафир, второй помощник, но его приключения заслуживают более подробного описания, поскольку в конечном счете закончились они благополучно.

Он проснулся на заре от грохота и ударов, доносившихся с трапа и с палубы. Подобные звуки в столь ранний час значили для опытного моряка только одно — на судне разразился бунт, и это самое ужасное, что может произойти в открытом море. Сердце его упало, он быстро вскочил с койки и бросился к трапу. Путь ему преградило распростертое тело Джорджа Смита, на голову которого все еще обрушивались удары. Стараясь пробраться наверх, Тафир получил сильный толчок, сбросивший его вниз. Сбитый с толку, он поспешил в кубрик и увернул сильно чадившую лампу. Наверное, тот, кто ее зажигал, очень волновался в предвкушении кровавого пира. Потом он заметил сплошь исколотое ножами тело капитана, лежавшее на ковре в пропитанной кровью пижаме. Придя в неописуемый ужас от всего увиденного, он бегом вернулся в свою каюту и запер дверь, беспомощно дрожа от дурных предчувствий и гадая, что же бунтовщики предпримут дальше. Возможно, он не отличался стойким характером, но всего случившегося с лихвой хватило бы, чтобы вселить страх в самых отважных. В рассветный час после внезапного удара далеко не всякий сможет собраться с силами, к тому же увидев тех, с кем он накануне ужинал, лежащими в луже крови, Тафир, похоже, совершенно лишился присутствия духа. Дрожа и плача от собственного бессилия, он напряженно ждал звука шагов, которые явились бы для него предвестниками смерти.

Наконец, они пришли. По меньшей мере шестеро мужчин тяжело ступали по скрепленным медными уголками ступеням трапа. В дверь тяжело забухали и приказали ему выйти. Он знал, что хлипкий замок его не спасет, так что он повернул ключ и сделал шаг вперед. Увиденное им могло потрясти куда более смелого человека. Убийцы стояли прямо перед ним — Леон, Карлос, Сантос, Бланко, Дюранно и Ватто. Сами по себе отвратительные при свете дня, в тусклом утреннем свете, да еще вооруженные окровавленными ножами и дубинками, они являли собой настолько ужасающее зрелище, которое могло породить лишь горячечное воображение автора романов о восставших из мертвых, вампирах и прочей нечисти. Манильцы молча стояли у двери, образуя полукруг, и их дикие монголоидные лица были обращены к нему.

— Что вы хотите со мной сделать?! — в отчаянии вскричал Тафир. — Вы хотите меня убить?

Говоря это, он все время цеплялся взглядом за Леона, поскольку тот сделался главарем потому, что единственный из всей шайки говорил по — английски.

— Нет, — ответил Леон. — Мы не будем тебя убивать. Но мы убили капитана и его помощника. Кроме тебя, никто ничего не знает о навигации. Ты должен привести корабль туда, где мы сможем безопасно высадиться на землю.

Дрожащий от страха Тафир, не верящий своим ушам, что ему удалось избежать гибели, тотчас же принял это предложение.

— И куда мне надо привести корабль? — еле слышно спросил он.

Темнолицые зашептались между собой по-испански, и, наконец, Карлос ответил на ломаном английском.

— Приведи к Рио де ла-Плата, — прокаркал он. — Хороший страна! Много испанский!

Итак, новый курс стал известен.

Затем, словно повинуясь внезапно охватившему их отвращению, бездушные негодяи взялись за швабры и вымыли капитанский салон, кубрик и все каюты. Тело капитана обмотали веревками и вытащили на палубу. Тафир, надо отдать ему должное, всячески пытался вмешаться, чтобы придать хоть какую-то толику приличия этим, с позволения сказать, похоронам.

— Туда ему и дорога! — радостно крикнул левантинец Ватто, услышав всплеск рухнувшего в воду тела. — Теперь уж он нас никогда не отругает!

После этого всех собрали в кают-компании, за исключением француза Кандеро, стоявшего у штурвала. Всем непричастным к бунту и бесчинствам пришлось разыгрывать одобрение всего происходящего, дабы спасти свои собственные жизни. Вещи капитана разложили на столе и разделили на семнадцать частей. Ватто настаивал, чтобы поделили на восьмерых, тех, кто участвовал в бунте, однако Леон, проявив изворотливость и сообразительность, категорически заявил, что в «деле» участвовали все, и поэтому каждый должен получить свою долю добычи. Разделу подлежали деньги и одежда, а также большой ящик с обувью, которой капитан время от времени приторговывал в портах. Очень скоро все щеголяли в новой обувке. Денег набралось примерно по десять фунтов на каждого, часы же решили пока не трогать, а продать, когда окажутся на берегу, и поровну поделить выручку. Потом бунтовщики с комфортом устроились в капитанском салоне, судно изменило курс, направляясь теперь в Южную Америку, и началась вторая часть трагического плавания клипера «Флауэри Лэнд».

Трюмы были вскрыты, и в мгновение ока все палубы оказались уставленными ящиками с шампанским, которым упивались все без разбору. То и дело слышались залпы хлопавших бутылочных пробок, а воздух наполнился густым, приторным и тошнотворным винным запахом. Номинально капитаном сделался второй помощник, но он не обладал никакой властью над вконец разложившимся экипажем. Денно и нощно он подвергался угрозам и оскорблениям, и только вмешательство Леона, а также твердая уверенность в том, что без Тафира они никогда не доплывут до большой земли, и спасало его от неминуемой гибели. Под влиянием винных паров негодяи-бунтовщики то и дело размахивали ножами перед его лицом. Со всеми другими членами экипажа, не принимавшими участия в бесчинствах, обращались так же. Сантос и Ватто пришли к плотнику-норвежцу, чтобы поострее направить ножи на его точильном камне, громогласно заявляя при этом, что скоро они перережут ему глотку. Ватто, тот самый симпатяга, хвастался, что убил уже шестнадцать человек. Он без всякой причины ударил ножом в руку безобидного китайца-стюарда. Сантос сказал рулевому Кандеро:

— Через пару дней я тебя прикончу.

— Так убей же меня сейчас! — с достоинством воскликнул француз.

— Этим ножом, — злобно проворчал негодяй, — я сделаю с тобой то же, что и с капитаном.

Как оказалось, что девять честных людей не предприняли ни малейшей попытки объединиться против восьми негодяев. Поскольку все они были разных национальностей и говорили на разных языках, то совсем неудивительно, что они не смогли противостоять вооруженным и хорошо организованным бандитам.

И тут произошел случай, нарушивший их долгое однообразное плавание. На горизонте сперва показались какие-то паруса, а чуть позже и сам корабль. Незнакомое судно шло поперечным курсом, и Тафир попросил разрешения подойти к нему, поскольку сомневался, верно ли он определил широту.

— Можешь подойти, — грозно ответил Леон. — Но если ты хоть слово о нас скажешь, тебе не жить.

Встречный корабль сбавил ход, видя, что другой хочет что-то сообщить. Они пошли параллельными курсами, качаясь на океанских волнах в сотне метров друг от друга.

— Мы «Френд» из Ливерпуля! — прокричали с незнакомого корабля. — А вы кто?

— А мы «Луиза», семь дней, как вышли из Дьеппа, идем в Вальпараисо! — отвечал несчастный Тафир, повторяя то, что нашептывали ему бандиты.

Он спросил, на какой они широте, ему ответили, и судна разошлись. С тоской в глазах вконец измученный Тафир смотрел на сиявшие чистотой палубы и подтянутого помощника капитана ливерпульского корабля, а тот, в свою очередь, с удивлением и подозрением взирал на вопиющий беспорядок, царивший на «Флауэри Лэнд». Скоро встречный корабль исчез за горизонтом, и несчастный клипер вновь оказался в одиночестве на бескрайних просторах океана.

Аугустус Бейрд. Пираты в открытом море

Эта встреча едва не стоила младшему помощнику жизни. Леону потребовалось все его влияние и красноречие, чтобы убедить своих безграмотных, но донельзя подозрительных сообщников, что их не предали. Но Тафира преследовали куда более мрачные мысли. Он совершенно ясно понимал, что как только они высадятся на землю, он станет не нужен, и поэтому бунтовщики, скорее всего, просто прикончат его. Это означало смертный приговор, и с каждым днем он становился все ближе. Наконец, вечером второго октября впередсмотрящий заметил землю. Корабль тут же изменил курс, и в предрассветной дымке на востоке показались неясные очертания южноамериканского берега. Выйдя на палубу, второй помощник увидел бандитов, собравшихся тесным кружков на полубаке. По их взглядам и жестам Тафир сразу понял, что они обсуждают его дальнейшую судьбу. Леон вновь проявил некое подобие милосердия.

— Если хотите убить плотника и помощника — пожалуйста. Я же этого не сделаю.

Мнения резко разделились, и измученному, беззащитному помощнику оставалось только ждать, словно овце среди забойщиков.

— Что они со мной сделают?! — вскричал он, обращаясь к Леону. Ответа не последовало.

— Они хотят меня убить? — спросил он у Марсолино.

— Я нет, а вот Бланко хочет, — зловеще просипел тот.

Но, к счастью, бунтовщиков занимали более насущные заботы. Сперва они свернули паруса, а затем спустили на воду шлюпки. Поскольку Тафир утратил свои даже чисто формальные командные полномочия, то воцарился полнейший хаос. кто-то сел в шлюпки, а кто-то остался на палубе. Второй помощник оказался в шлюпке вместе с Ватто, словенцем Павлом, юнгой Эрли и поваром-китайцем. Они отошли от корабля метров на сто, но вернулись по приказу Бланко и Леона. Это наглядно показывает, как честные люди совершенно теряют присутствие духа: их было четверо против одного, но они покорно вернулись, когда им приказали. Повара-китайца подняли на борт, остальным же разрешили плыть за кормой. Бедняга стюард спустился в другую шлюпку, но Дюранно столкнул его за борт. Он еще долго плыл за ними, умоляя спасти его, но Леон и Дюранно бросали в него пустыми бутылками, пока одна из них не попала несчастному в голову и тот не пошел на дно. Эти двое отвели мальчишку-рассыльного, китайца Кассапа, в каюту. Кандеро слышал, как тот вскричал: «Убейте меня скорее!» То были его последние слова.

Тем временем другие бандиты отвели плотника в трюм и приказали ему затопить корабль. Тот просверлил четыре отверстия на носу и четыре на корме, и внутрь сразу хлынула вода. Команда попрыгала в шлюпки — одну большую, другую поменьше, соединенные канатным тросом. Они вели себя настолько беспечно и безрассудно, что оставались вблизи корабля, когда тот начал погружаться. Их бы наверняка затянуло вместе с тонущим клипером, если бы Тафир буквально не умолил их как можно дальше отойти от борта. Повара-китайца так и бросили на корабле, он взбирался все выше и выше на мачту, пока его отчаянно размахивавшая руками фигурка не исчезла в морской пучине вместе с несчастным «Флауэри Лэнд». Затем шлюпки, доверху набитые награбленным, медленно двинулись в сторону берега.

Четвертого октября примерно в четыре часа пополудни шлюпки достигли южноамериканского берега. Место было пустынное, так что они отправились прочь от места высадки, неся на плечах узлы и идя вразвалку, словно заправские моряки. По легенде, их американский сухогруз, шедший из Перу в Бордо, потерпел крушение, наскочив на рифы в ста милях от берега.

Капитан и начальствующий состав находились в другой шлюпке, которую отнесло во время шторма. Пять долгих дней их мотало по морю. К вечеру они дошли до крестьянского хутора и рассказали хозяину свою историю. Услышав ее, он поверил и принял их очень тепло. На следующий день он отвез их в ближайший городок под названием Роча. Ночью Кандеро и второй помощник смогли незаметно ускользнуть с хутора, и в течение суток все стало известно властям. Бунтовщики и бандиты оказались в руках полиции.

Из двадцати человек, вышедших из Лондона на «Флауэри Лэнд», шестеро погибли насильственной смертью. Осталось четырнадцать, восемь из которых подняли бунт, и шестерым пришлось свидетельствовать против них. Остается только восхищаться решимостью и непреклонностью британского правосудия, поскольку через несколько месяцев вся разношерстная команда, включавшая словенца, негра, манильцев, норвежца, турка и француза, была доставлена с берегов далекой Аргентины в Верховный уголовный суд, расположенный в центре Лондона.

Процесс вызвал живейший интерес не столько фактом бунта на корабле, сколько совершенными там чудовищными преступлениями. Гибель офицеров произвела на публику и на присяжных куда меньшее впечатление, чем бессмысленное и хладнокровное убийство безобидного китайца. Главная трудность следствия состояла в определении степени вины каждого человека и установлении тех, кто действительно принимал деятельное участие в творившихся бесчинствах. Второй помощник Тафир, юнга Эрли, француз Кандеро, плотник Андерсон — все они дали исчерпывающие показания, изобличавшие тех или иных бунтовщиков. После тщательно проведенного расследования пятеро из них — Леон, Бланко, Ватто, Дюранно и Лопес — были приговорены к смертной казни. Все они являлись манильцами, за исключением Ватто, уроженца Леванта. Самому старшему из них едва минуло двадцать пять лет. Приговор они выслушали с поразительным равнодушием, и прямо перед его оглашением Леон и Ватто громко расхохотались, поскольку Дюранно забыл заготовленное им последнее слово. Один из приговоренных к тюремному заключению тотчас же испросил позволения, чтобы башмаки Бланко перешли к нему.

Приговор был приведен в исполнение в Ньюгейте двадцать второго февраля. Пять пеньковых веревок взметнулись ввысь и на мгновение отрывисто дернулись, тем самым поставив жирную точку в трагедии, случившейся на клипере «Флауэри Лэнд».

УСПЕТЬ

К СРОКУ

— Ах, дорогая моя, ты только посмотри, какой прелестный облегающий лиф! Вон на том платье от Луизы Квинз со вставками из полосок шифона.

— Ну а как тебе вот эта юбка из темно-розового шелка, обшитая парчой а-ля Помпадур и отороченная лионскими кружевами!

— Знаешь, Элис, больше всего мне понравилось вон то серое, из атласного фуляра, со стоячим кружевным воротником. Такое миленькое и как раз моего размера. Я ходила и специально узнавала.

— Так почему же ты его не купила?

— Дорогая моя! Пятнадцать гиней! Это же ужас какой-то! Если бы оно стоило десять, я бы, пожалуй, и взяла его.

Этот диалог происходил между двумя хорошо одетыми дамами, стоявшими у огромной витрины магазина на Бонд-стрит. Они зачарованно смотрели на стройные манекены, одетые в строгие, великолепно скроенные и прекрасно пошитые юбки, жакеты и вечерние платья неброских цветов и оттенков, что было последним криком моды. Дамы то и дело вскрикивали от восхищения, хватая друг друга за руки, обсуждая достоинства выставленных перед ними нарядов. Чуть позади них стояла простенько одетая женщина средних лет с печальным морщинистым лицом. Весь вид ее говорил о том, что жизнь — не увеселительная прогулка. Она критическим взглядом рассматривала выставленные одеяния и с полуулыбкой слушала разговор разодетых дам, но после последней реплики она сосредоточенно посмотрела на говорившую и робко коснулась ее руки, чтобы привлечь к себе внимание.

— Прошу прощения, мадам, — начала она. — Если вам будет угодно, я сошью вам такое же.

Одна из дам удивленно обернулась.

— Как вы сказали, милочка?

— В точности такое же платье, что вам понравилось, я смогу сшить за десять фунтов.

— И вправду сможете?

— Да, мадам. Прошу извинения, что заговорила с вами, но я случайно услышала ваш разговор. Я уверена, что вы останетесь довольны. Я была старшей швеей у мадам Давус в ее бытность придворной портнихой.

Дама вопросительно посмотрела на свою спутницу.

— Что ты на это скажешь, Луиза?

— Ну, дорогая моя, если тебе так хочется… В конце концов, ты можешь не платить, если тебе, конечно же, что-то не понравится.

— Как вас зовут, милочка?

— Миссис Рейби.

— Ну что ж, миссис Рейби, вы должны целиком и полностью понимать, что мне нужно в точности такое же платье, как в витрине, такого же материала, покроя и шитья.

— Да, мадам.

— Оно должно быть готово в понедельник к десяти утра.

— Хорошо, мадам.

— Ваша цена составляет десять фунтов, включая накладные расходы.

— Именно так, мадам, десять фунтов.

— Значит, вы обещаете, что сошьете именно такое платье и я получу его в понедельник в десять утра?

— Да, обещаю, мадам.

— Ну — с, тогда можете зайти нынче днем и снять мерки. Меня зовут миссис Клайв, мой адрес — Палас Гарденз, дом семьдесят три.

Она сухо кивнула и вновь повернулась к своей спутнице, а портниха, еще раз пристально оглядев красовавшееся в витрине платье, поспешила по своим делам.

Ей предстояло хлопотливое утро. Саму ткань надо было купить в одной лавке, подкладку — в другой, тесьму, пуговицы и прочую фурнитуру — в третьей. Все они располагались на окраине Сити, где цены не такие астрономические, как в Вест-Энде. Наконец, нагруженная множеством свертков, портниха вскочила в омнибус, который довез ее до Бромптона, где на двери стоявшего на тихой улочке дома висела скромная медная табличка: «Миссис Рейби, портниха». Именно там и располагалась ее швейная мастерская.

Прямо в передней помощница строчила на ручной машинке, заделывая шов по краю платья. Вокруг нее в беспорядке лежали куски тканей, серые полосы подкладок и клубки тесьмы.

— Это чье, Анна? — спросила миссис Рейби.

— Это для миссис Саммертон, — ответила помощница, рыжеволосая веснушчатая девушка с широким лицом и милой улыбкой.

— Ага, значит, тут нужна особая внимательность. Она ведь такая привередливая. Спереди прямой крой, а сзади вшитый клин и крой по диагонали.

— Да, я знаю, миссис Рейби. Все идет как надо.

— У меня новый заказ, платье из фуляра, должно быть готово к понедельнику. Вот все материалы, к вечеру я получу мерки. Заказ очень срочный, так что занимаемся только им. Мистер Рейби дома?

— Да, он вернулся полтора часа назад.

— Где он?

— В задней комнате.

Миссис Рейби закрыла дверь и прошла в другое помещение. У стола в углу комнаты сидел небольшого роста мужчина со смуглым лицом и черной бородой. Он склонился над коробкой с красками и небольшим овальным кусочком слоновой кости, где он начал выписывать фон. Его изможденное лицо с впалыми щеками выражало крайнее неудовольствие и раздражение. В петлице кургузого пиджачка красовалась огромная синяя лента.

— Все без толку, Хелен, — пробурчал он. — Я не могу ничего нарисовать, пока не получу заказ.

Владислав Чахорский. Собираясь на бал

— Но как же ты сможешь получить заказ, если ты не показываешь людям свою работу? Нарисуй меня, Джон, и повесь миниатюру в рамке на входной двери.

— Я хочу написать что-нибудь приятное и красивое, — раздраженно парировал он.

Она весело рассмеялась.

— Тогда нарисуй меня такой, какой ты меня запомнил в нашу первую встречу, — предложила она.

— С тех пор ты сильно изменилась.

— Даже если это и так, тебе, Джон, неплохо бы знать, что именно так меня изменило. Все эти двадцать лет жизнь не очень-то меня баловала.

— Ну, я не знаю, что еще надо сделать. Я вот нацепил эту ленту, чтобы угодить тебе.

— Ах, Джон, дорогой, ты бросил пить, и да хранит тебя Господь.

— Вот уже полгода ни капли.

— И разве тебе стало не лучше жить в здравии и счастье? Я всегда знала, что будет именно так, если ты уйдешь из конторы и от этих клерков. Теперь ты не мелкий служащий, ты — художник.

— Да, но сидя в конторе, я зарабатывал деньги, а как художник не заработал ни пенса. Не знаю, выиграл я или проиграл.

— Ах, дорогой, я лучше стану жить впроголодь, лишь бы ты не пил. Кроме того, я достаточно зарабатываю, чтобы продержаться, пока ты не найдешь пару — тройку клиентов.

— Лентяи, сиднем сидят и не пошевелятся!

— Верно, сиднем сидят. Но тебе надо самому идти к ним, иначе они никогда не придут к тебе. Вот, к примеру, сегодня я услышала разговор двух дам на улице, присоединилась к нему и в результате получила работу на десять фунтов.

— Правда?

— Да, нынче утром. Все расходы составят фунтов пять — шесть, так что четыре фунта чистой прибыли.

Она достала из кармана ключ, открыла ящик приставного стола, достала оттуда жестяную коробочку, которую отперла другим ключом.

— Здесь у нас пятнадцать фунтов, — сказала она, высыпав на ладонь горстку золотых монет. — Как только их станет двадцать, думаю, мы сможем нанять еще одну помощницу.

Ее муж с завистью посмотрел на деньги.

— Как же несправедливо, что ты прячешь деньги, а у меня в карманах нет даже полкроны, — с горечью промолвил он.

— Джон, я не хочу, чтобы ты ходил с пустыми карманами, но шести пенсов тебе вполне достаточно. Деньги только вводят тебя в искушение.

— Ну, в любом случае главой семьи должен быть я. Отдай-ка мне ключ, и я стану главным казначеем.

— Нет-нет, Джон. Все это заработала я, я и буду распоряжаться деньгами. Что нужно — я тебе куплю, но к своим сбережениям я тебя не допущу.

— Ничего себе дела! — рявкнул он, вернувшись к своей росписи.

Хелен тем временем тщательно заперла свои сокровища и вернулась в мастерскую. Едва за ней закрылась дверь, как Джон вскочил на ноги, ринулся к столику и пару раз яростно дернул за ручку ящика. Однако замок не поддавался, так что он подавленно вернулся на свое место, проклиная жизнь, жену, краски и миниатюры.

Во второй половине дня миссис Рейби съездила на Палас Гарденз, сняла с заказчицы мерки и со всей силой и решительностью принялась за работу. Был четверг, так что у нее оставалось всего два с половиной дня. Но она обещала успеть к сроку и привыкла держать слово, чего бы то ни стоило. В субботу утром — первая примерка, а в понедельник к десяти утра полностью готовое платье должно быть доставлено заказчице. Хелен принялась кроить и сшивать, мастерить стоячий воротник и приделывать его на живую нитку, метать петли и равнять кайму. Работа заканчивалась за полночь и возобновлялась на рассвете, пока к концу второго дня дюжина разрозненных кусков материи не сошлась, словно мозаика, в единое целое. Все эти квадраты, треугольники, длинные полосы спереди и по бокам — все, что мужскому глазу представлялось бы никчемными обрезками, превратилось в изящное, изысканное платье, которого только может пожелать женская душа, пусть и сметанное на живую нитку, но уже приобретшее свою окончательную форму. В таком виде Хелен отвезла его на Палас Гарденз, провела первую примерку и вернулась домой, чтобы закончить работу. К полуночи платье было готово, и все воскресенье оно провисело в мастерской на плечиках — распялках, поражая своей красотой и элегантностью. Хозяйка дома, исполненная гордости, то и дело забегала в швейную, чтобы в который раз полюбоваться своим творением, уговаривая мужа посмотреть на ее шедевр и разделить ее восхищение.

Джон почти с самого начала их совместной жизни оказался горе — помощником. Работая клерком в фирме по оптовой торговле какао, он многие годы получал около трех фунтов в неделю, но из этих трех дай Бог один доставался его жене, которая вечно высчитывала, экономила, работала по дому и вела хозяйство с тем упорством и терпением, на которые способна лишь истинно преданная и любящая женщина. В конце концов она открыла свою маленькую швейную мастерскую и сделалась независимой от него, точнее сказать, сделала его зависимым от себя. Многолетнее, тщательно скрываемое пьянство Джона однажды закончилось буйным приступом белой горячки, который не остался без внимания владельцев фирмы и привел к его мгновенному и позорному увольнению. Однако в глазах его жены оно не явилось каким-то несчастьем или катастрофой. Она давным-давно решила, что на его слабохарактерную натуру никак нельзя повлиять до тех пор, пока его всюду окружают искушения. Теперь, наконец, он оказался в полной ее власти. Необходимо было найти ему какое-нибудь занятие, которое удерживало бы его под ее влиянием и контролем. Во всех его невзгодах она всегда винила других, а не его. Ее глаза словно не видели жалкую, опустившуюся развалину, они помнили лишь темноволосого застенчивого парня, двадцать лет назад сказавшего, что любит ее больше жизни. Если она сможет оградить его от дурного влияния, все будет просто замечательно. Она обратила весь свой ум и волю, чтобы добиться этого. У Джона давно замечалась склонность к искусству, так что она купила ему краски, бумагу, холсты и все остальное, что нужно художнику. Она умоляла его и ругалась с ним, пока он не стал носить синюю ленту, и целых полгода она ограждала его от опасностей, противостоя всему дурному и поощряя то немногое, что казалось благим, подобно заботливому садовнику, ухаживающему за больным растением. И теперь, похоже, ее старания оказались вознаграждены. Ее муж отказался от своего пагубного пристрастия. Она накопила небольшую сумму и вскоре увеличит свои сбережения. Возможно, она наймет вторую помощницу и даже потратит несколько фунтов на рекламу. Когда в воскресенье вечером она в последний раз зашла в мастерскую, держа лампу в нывшей от работы руке, чтобы полюбоваться на дивный оттенок ткани и изящные линии платья, ей казалось, что долгая, изнурительная борьба подходит к концу и что после длительного ненастья все же выглянет солнце.

Неизвестный художник. За шитьем у окна

В ту ночь она спала как убитая, поскольку работала почти без отдыха, пока не закончила платье. Когда она проснулась, часы показывали почти восемь. Мужа рядом не было. Его одежда и башмаки тоже куда-то исчезли. Она улыбнулась, подумав, что проспала все на свете. Затем она встала, оделась, второпях натянула уличное платье, готовясь выйти сразу после завтрака, чтобы не опоздать на условленную встречу с заказчицей. Спускаясь по лестнице, она заметила, что дверь в мастерскую открыта. С упавшим сердцем она вошла внутрь и не поверила своим глазам — платье пропало.

Миссис Рейби бессильно опустилась на картонную коробку и уронила голову на руки. Вот это удар, внезапный, вероломный, неожиданный! Однако практичность очень скоро возобладала, так что без толку было сидеть и стенать. Она обошла весь дом. Мужа, как она и думала, нигде не оказалось. Она написала короткую записку помощнице, положила ее на столе в швейной, затем вышла из дома, оставив дверь на щеколде, и отправилась на поиски, казавшиеся бессмысленными и безнадежными.

Прямо за углом, на Бромптон Роуд, помещался небольшой ломбард. Именно туда она и поспешила. Грузный рыжебородый мужчина, сидевший в углу и читавший утреннюю газету, поднял на нее глаза.

— Чем могу быть полезен, мэм?

— Не могли бы вы сказать, сэр, заходил ли кто-нибудь нынче утром, чтобы заложить серое платье?

Владелец ломбарда позвал помощника, молодого человека с одутловатым лицом, который появился из-за рядов вешалок с одеждой и груд самых разнообразных предметов, возвышавшихся до самого потолка.

— Алек, по — моему, приходил тут один с серым платьем, а? — спросил он.

— Да, сэр! Это тот, о котором вы сказали, что дело тут пахнет полицией.

— Ах, да, конечно. Небольшого роста, смуглый, с черной бородкой?

— Он самый, сэр.

— Пришел он в четверть восьмого, мы только открылись. Я еще не спустился со второго этажа, но вот мой помощник рассказал, что платье было очень хорошее и совсем новое, однако мужчина вел себя как-то подозрительно.

— Так значит, вы его не взяли?

— Нет.

— А не знаете, куда он пошел?

— Понятия не имею.

Рыжебородый здоровяк вернулся к своей газете, а Хелен выбежала на улицу, чтобы продолжить поиски. Куда идти: направо или налево? Увидев невдалеке тусклый свет золоченых фонарей, она приняла решение и вскоре оказалась в еще одном ломбарде. Там ничего не знали ни о ее муже, ни о платье.

За дверью она в нерешительности остановилась. Потом она подумала, что если бы ее муж повернул в эту сторону, он бы непременно зашел сюда. Значит, надо идти в противоположном направлении. Зайдя в первый же ломбард после перекрестка, она прямо перед собой увидела висевшее на плечиках серое фуляровое платье. Из ее груди вырвался крик радости. Не было еще и девяти, так что она успевала на встречу с заказчицей.

— Это же мое платье! — ахнула она.

Процентщик с любопытством посмотрел на нее.

— Его принес сегодня утром темноволосый мужчина небольшого роста.

— Да, сэр, это мой муж. Сколько он за него получил?

— Три фунта, пять шиллингов.

Хелен вспомнила, что перед выходом из дома брала с собой какие-то деньги. Она быстро положила на прилавок четыре соверена.

— Я покупаю платье. Заверните поскорее.

— А где квитанция?

— Какая квитанция? Нет у меня никакой квитанции.

— Тогда я не смогу продать вам платье.

— Но почему? Это мое платье, вот вам деньги. В чем же дело?

— Мне очень жаль, мадам. Но я обязан соблюдать закон. Предположим, я возьму деньги и отдам вам платье. А потом сюда явится ваш муж с квитанцией и потребует назад свой залог, что тогда? Он вполне может назначить свою цену, и мне придется ему заплатить.

— Даю вам слово, что он не придет. Умоляю вас, пожалуйста, продайте мне платье. Я обещала в десять быть у заказчицы.

— Говорю же вам, что не могу. Прошу прощения, но разговор окончен, — заявил процентщик, отвернувшись.

Какой страшный удар судьбы! Платья можно было коснуться рукой, но купить — никак невозможно. И процентщика не в чем винить — все по закону.

Хелен поняла, что надо действовать как то иначе. Что же оставалось? Найти мужа. Но откуда ей знать, в каком из бесчисленных пабов он наверстывает все упущенное за полгода трезвости? Она ходила туда — сюда по тротуару, лихорадочно размышляя. Что подумает о ней та дама? Она же обещала, а по ее понятиям слово надо держать, чего бы это ни стоило. Неужели нет никакого выхода? И вдруг ее словно осенило. Она со всех ног помчалась домой, влетела в дальнюю комнату, открыла ящик стола, высыпала все свои скромные сбережения в кошелек и выбежала на улицу, чтобы успеть на омнибус, идущий в центр.

Хелен вышла на Бонд-стрит и поспешила к той самой витрине, рядом с которой она договаривалась об этом злополучном заказе. Слава Богу, платье стояло на прежнем месте — значит, его еще не продали. Она вспомнила слова той дамы, что все размеры совпадали точь-в-точь. Спустя пять минут все ее накопления перекочевали в кассу торговой фирмы, а она с огромной картонной коробкой в руках что было мочи неслась в сторону Палас Гарденз.

— Дорогая Элис, — едко заметила ее подруга Луиза, нарочно приехавшая пораньше, чтобы в пух и прах раскритиковать обновку, — ты же видишь, что никогда нельзя доверять людям низкого звания. Она сказала, что прибудет в десять, а сейчас уже пять минут одиннадцатого. Они и понятия не имеют, что такое обещание и данное слово.

— Да, по — моему, ты права. Однако она обязательно явится, поскольку я ей ничего не заплатила. Ага, я слышу на лестнице ее шаги, так что она опоздала всего чуть — чуть.

Платье аккуратно распаковали, и миссис Элис Клайв сразу же его надела. Ее подруга и портниха ходили вокруг нее, наклонив головы, чтобы рассмотреть наряд со всех сторон.

— Ну-с, дорогая, и как оно тебе? По-моему, очень удобное, да и сидит отменно, особенно на плечах.

— О да, мне кажется, очень хорошо. Хотя, мне думается, фуляр не совсем той же выделки, что мы видели в магазине.

— Смею вас заверить, мадам, что качество ткани в точности такое же.

— Однако, миссис Рейби, вы же не станете отрицать, что кружева несколько грубоваты.

— Нет, мадам, они совершенно те же.

Дама — критик неопределенно пожала плечами.

— По крайней мере, не подлежит никакому сомнению, что крой и пошив куда менее изящны и изысканны. Своим глазам я пока еще верю.

— Ну, в конце концов, за такие деньги не так уж и дорого, — заметила ее подруга.

— Это целиком и полностью дело вкуса, — возразила Луиза. — Честно скажу тебе, что лично я лучше бы заплатила пятнадцать гиней за то платье, чем десять за это.

— Ну, хорошо, хорошо. Самое главное — что я довольна, — поставила точку миссис Клайв и отдала десять фунтов усталой женщине, молчаливо стоявшей перед ней.

Пути женщин столь же неисповедимы, что и пути Господни, и найдется ли когда-нибудь кто-то, кто сможет постичь, осознать и объяснить причины, движущие поступками прекрасной половины человечества? Хелен возвращалась домой, донельзя измотанная, ноги ее буквально гудели от усталости. Она впустую потратила столько сил, нервов и времени, она понесла огромные денежные убытки, все ее надежды рухнули, и надо было начинать практически с нуля. На углу Бромптон Роуд она заметила стайку хохочущих и громко свистящих мальчишек. Подойдя поближе, она заметила жуткую фигуру, ползущую на четвереньках, без шляпы, с обсыпанными пылью волосами, чумазым лицом и пустым, слабоумным взглядом налитых кровью глаз. Не прошло и секунды, как она остановила кэб.

— Это мой муж, — сказала она. — Ему плохо. Полисмен, помогите мне усадить его в повозку. Мы живем тут неподалеку.

Совместными усилиями его кое-как поместили на сиденье. Хелен устроилась рядом, поддерживая его руками. Его пальто было все в пыли, а сам он мямлил и бормотал что-то нечленораздельное. Когда кэб немного отъехал, она прижала его голову к груди, гладя его всклокоченные волосы, и начала тихо, чуть нараспев говорить с ним, словно мать с грудным ребенком.

— Над тобой смеялись, да? — спрашивала она, глотая слезы. — Над тобой издевались, тебя обзывали? Ну ничего, мы скоро с женушкой вернемся домой, ляжем спать в кроватку и больше никогда — никогда не станем шалить.

О, эта слепая, ангельская и никем непостижимая женская любовь! Какого еще божественного чуда ждут мужчины, пребывая здесь, на грешной земле?..

ВЫБОРОЧНАЯ ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ

РУССКИХ ПЕРЕВОДОВ ПРОИЗВЕДЕНИЙ

А. КОНАН ДОЙЛА

Часть 1. Романы:

1893

1. The White Company, (n.) The Cornhi.il Magazine, Jan‑Dec 1891;

1.1. БЕЛОЕ БРАТСТВО — переводчик не указан. — 1893 — ж. «Наблюдатель» №№ 8—12;

1.2. ЧЕРНЫЙ ПРИНЦ — переводчик Н. д'Андрэ — 1904 — М.: Типолит. Г. И. Простакова, 332(4) с.;

1.3. БЕЛАЯ РОТА — переводчик Н. Д. Облеухов — 1907 — сс. «А. Конан Дойл», т. Белая рота, М.: Ефимов, 415(3) с.;

1.4. БЕЛЫЙ ОТРЯД — переводчик Н. д'Андрэ — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 4, СПб.: Книгоизд-во П. П. Сойкина, кн. 7, 248 с.;

1.5. БЕЛЫЙ ОТРЯД — переводчик В. Станевич — 1966 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 5, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 3–412;

1895

2. The Refugees; A Tale Of Two Continents, (n.) Harper’s Monthly Magazine, Jan‑Jun 1893;

2.1. БЕГЛЕЦЫ — переводчик К. Мердер — 1895 — ж. «Север» (СПб.), №№ 3–35/36;

2.2. ИЗГНАННИКИ — переводчик не указан — (1909) — сс. «Полное cобрание сочинений», т. 4, СПб.: Книгоизд — во П. П. Сойкина, кн. 12, 256 c., КН. 13, с. 257–317;

2.3. ИЗГНАННИКИ — переводчик Ан. Горский — 2005 — сс. «Артур Конан Дойл в 12–ти тт.», т. 6 (Изгнанники), М.: Рипол Классик, Престиж Книга, Литература, с. 5–308;

1897

3. Uncle Bernac: A Memory of the Empire, (n.) London: Horace Cox, (First part), Dec 1896; (Second Part), Jan 1897, 39(1) pp;

3.1. В БУЛОНСКОМ ЛАГЕРЕ. Повесть из времен Наполеона I — переводчик не указан — 1898 — ж. «Исторический вестник» (СПб.), т. 71, №№ 1–3 (янв.–фев.–март);

3.2. ДЯДЯ БЕРНАК — переводчик В. П. Штейнберг — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 6, СПб.: Книгоизд — во П. П. Сойкина, кн. 19, 159(1) с.;

1898

4. A Study in Scarlet, (n.) Beeton’s Christmas Annual, London: Ward, Lock and Co., 27 Nov 1887;

4.1. ПОЗДНЯЯ МЕСТЬ (Уголовный роман Дойля) — переводчик с нем. Вл. Бернаскоии — 1898 — ж. «Свет» (СПб.), декабрь, 78 с.;

4.2. КРОВАВЫЙ ЭТЮД — переводчик М. П. Волошинова — 1901 — сс. «Конан-Дойль в 3–х тт.», т. 3, СПб.: Типография братьев Пантелеевых (прилож. к ж. «Вестник Иностранной Литературы»), с. 3—108;

4.3. КРАСНОЕ ПО БЕЛОМУ — переводчик Н. Д. Облеухов — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 1, СПб.: Книгоизд-во П. П. Сойкина, кн. 1, 131(1) с.;

4.4. ЭТЮД В БАГРОВЫХ ТОНАХ — переводчик Н. К. Тренева — 1966 — сс. «Конан Дойл в 8–ми тт.», т. 1, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 33–148;

1901

5. The Sign of The Four: or The Problem of the Sholtos, (n.) Lippincott's Monthly Magazine, Feb 1890, pp. 147–223;

5.1. ЗНАК ЧЕТЫРЕХ — переводчик М. П. Волошинова — 1901 — сс. «Конан-Дойль в 3–х тт.», т. 3, СПб.: Типография братьев Пантелеевых (прилож. к ж. «Вестник Иностранной Литературы»), с. 109–211;

5.2. ЗНАК ЧЕТЫРЕХ — переводчик Н. Д. Облеухов — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 1, СПб.: Книгоизд-во П. П. Сойкина, кн. 1, 108 с.;

5.3. ЗНАК ЧЕТЫРЕХ — переводчик М. Д. Литвинова — 1966 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 1, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 149–264;

1902

6. The Hound of the Baskervilles (Another Adventure of Sherlock Holmes, (n.) The Strand Magazine, Aug 1901 — Apr 1902;

6.1. БЭСКЕРВИЛЬСКАЯ СОБАКА — переводчик А. Т. (А. Толстая) — 1902 — ж. «Вестник иностранной литературы» (СПб.), №№ 1, с. 161–202, № 2, с. 145–172, № 3, с. 172–198, № 5, с. 63–86;

6.2. СОБАКА БАСКЕРВИЛЕЙ — переводчик Е. Н. Ломиковская — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 3, СПб.: Книгоизд–во П. П. Сойкина, кн. 11, 159(1) с.;

6.3. СОБАКА БАСКЕРВИЛЕЙ — переводчик Н. Волжина — 1966 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 3, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 3–164;

1903

7. The Exploits of Brigadier Gerard, (n.) London: George Newnes, Ltd., 15 Feb 1896, Viii+334(10) pp;

7.1. ПОДВИГИ БРИГАДИРА ЖЕРАРА — переводчик М. Полторацкая — 1903 — ж. «Север», №№ 47–51;

7.2. ПОДВИГИ БРИГАДИРА ЖЕРАРА — переводчик Н. Д. Облеухов — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 3, СПб.: Книгоизд — во П. П. Сойкина, кн. 9, 215(1) с.;

7.3. ПОДВИГИ БРИГАДИРА ЖЕРАРА — переводчики Н. Тренева, В. Хинкис — 1967 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 7, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 3–190;

1904

8. A Desert Drama: Being the Tragedy of the Korosko (The Tragedy of the Korosko), (n.) The Strand Magazine, 1897, Vol. 13, May‑Aug;

8.1. ТРАГЕДИЯ С «КОРОСКО» — переводчик А. А. Энквист — 1904 — СПб.: Изд. П. П. Сойкина (Б-ка романов «Приключения на суше и на море» кн. 8) (Беспл. прил. к ж. «Природа и люди» за 1904 г.), 144 с., ред. Ф. С. Груздев; (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 4, СПб.: Книгоизд — во П. П. Сойкина, кн. 13, с. 3–120;

9. The Firm Of Girdlestone: a Romance of the Unromantic, (n.) People, 27 Oct 1889–13 Apr 1890;

9.1. ТОРГОВЫЙ ДОМ «ГЕРДЛСТОН И К°» — переводчик Л. И. Соколова — 1904 — сс. «А. Конан Дойль», т. Торговый дом «Гердлстон и К°», М.: Д. П. Ефимов, 643+11 с.;

9.2. ТОРГОВЫЙ ДОМ ГИРДЛСТОН — переводчик А. Энквист — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 5, СПб.: Книгоизд–во П. П. Сойкина, кн. 14, с. 1–256, кн. 15, с. 257–407(1);

9.3. ТОРГОВЫЙ дом ГИРДЛСТОН — переводчики И. Гурова, Т. Озерская — 1966 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 4, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 3–396;

1905

10. The Great Shadow, (n.) Bristol: J. W. Arrowsmith; London: Simpkin, Marshall, Hamilton, Kent and Co. Ltd., 31 Oct 1892, iv+184(19) pp;

10.1. ТЕНЬ ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА — переводчик Л. И. Соколова — 1905 — сс. «А. Конан Дойль», т. Тень великого человека. За городом, М.: Д. П. Ефимов, с. 3–176;

10.2. ВЕЛИКАЯ ТЕНЬ — переводчик не указан — (1909) —

сс. «Полное собрание сочинений», т. 1, СПб.: Книгоизд — во П. П. Сойкина, кн. 3, с. 3—107;

11. Beyond the City, (n.) Good Cheer, Dec 1891, p 1—51;

11.1. ЗА ГОРОДОМ — переводчик Л. И. Соколова — 1905 — сс. «А. Конан Дойль», т. Тень великого человека. За городом, М.: Д. П. Ефимов, с. 177–365;

11.2. ЗА ГОРОДОМ — переводчик Решетников — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 1, СПб.: Книгоизд–во П. П. Сойкина, кн. 3, с. 108–222;

11.3. ПРИКЛЮЧЕНИЯ В ЗАГОРОДНОМ ДОМЕ — переводчики М. Антонова, П. Гелева, перевод 11.1, редакция — 1997 — сс. «А. Конан Дойль в 12(4–1) тт.», т. 13, М. — СПб.: Симпозиум (Библиотека «Огонек»), с. 3–116;

1906

12. Micah Clarke, (n.) London & NY: Longmans, Green, and Co., 25 Feb 1889, vi+421(19) pp;

12.1. БОРЬБА ЗА ВЕРУ И СВОБОДУ — переводчик Н. Д. Облеухов — 1906 — сс. «А. Конан Дойль», т. Борьба за веру и свободу, М.: Д. П. Ефимов, с. 1–544;

12.2. МИХЕИ КЛАРК — переводчик Н. Д. Облеухов, перевод 12.1 — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 2, СПб.: Книгоизд–во П. П. Сойкина, кн. 5, с. 11–256, кн. 6, с. 257–503;

13. Sir Nigel, (n.) The Strand Magazine, Vol. 30, Dec 1905,1906, Vol. 31, Jan‑Jun, vol. 32, Jul‑Dec;

13.1. СЭР НАИГЕЛЬ — переводчик Е. М. Чистякова-Вэр — 1906 — ж. «Вестник иностранной литературы», №№ 5, с. 29–46, № 6, с. 73–92, № 7, с. 137–154, № 8, с. 83–104, № 9, с. 85–116, № 10, с. 159–188, № И, с. 151–172, № 12, с. 225–260; (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 6, СПб.: Книгоизд-во П. П. Сойкина, кн. 18, 256 с., кн. 19, с. 257–319;

13.2. СЭР НАЙДЖЕЛ — переводчик И. Гурова — 1992 — М.: Детская литература (Библиотека приключений и фантастики), с. 9—346;

1907

14. The Adventures of Gerard, (n.) London: George Newnes, Ltd., 22 Sep 1903, viii+374 pp;

14.1. ПРИКЛЮЧЕНИЯ БРИГАДИРА ЖЕРАРА — переводчик не указан — 1907 — М.: Тип. Прянишникова;

14.2. ПРИКЛЮЧЕНИЯ БРИГАДИРА ЖЕРАРА — переводчик Н. Д. Облеухов — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 3, СПб.: Книгоизд-во П. П. Сойкина, кн. 10, с. 3–96, кн. 11, с. 97–199;

14.3. ПРИКЛЮЧЕНИЯ БРИГАДИРА ЖЕРАРА — переводчик В. Хинкис — 1967 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 7, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 191–356;

1909

15. The Stark Munro Letters, (n.) Idler, vol. 6, Oct‑Dec 1894—Jan 1895, vol. 7, Feb 1895 — Jul 1895, vol. 8, Aug 1895 — Nov 1895;

15.1. ПИСЬМА СТАРКА МОНРО — переводчик М. А. Энгельгардт (перевод сокр. — 14 писем) — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 5, СПб.: Книгоизд-во П. П. Сойкина, кн. 15, 96 с.;

15.2. ЗАГАДКА СТАРКА МОНРО — переводчики М. Антонова, П. Гелева (16 писем) — 2004 — М.: Гелеос, 314(6) с.;

16. Rodney Stone, (n.) The Strand Magazine, 1896, vol. 11, Jan‑Jun, vol. 12, Jul‑Dec;

16.1. РОДНЕЙ СТОН — переводчик А. Энквист — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 5, СПб.: Книгоизд — во П. П. Сойкина, кн. 16, с. 3—210;

16.2. РОДНИ СТОУН — переводчики Н. Галь, Р. Облонская — 1967 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 6, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 3—242;

17. A Duet, with an Occasional Chorus, (n.) London: Grant Richards, 23 Mar 1899, viii+330(12) pp, he;

17.1. ДУЭТ СО СЛУЧАЙНЫМ ХОРОМ — переводчик И. Сарафанников (17 глав) — (1909) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 6, СПб.: Книгоизд — во П. П. Сойкина, кн. 20, с. 108–234;

17.2. ДУЭТ В СОПРОВОЖДЕНИИ СЛУЧАЙНОГО ХОРА — переводчик П. Гелева, перев. № 17.1 с редакцией и дополнениями (23 главы) — 2010 — сс. «Артур Конан-Дойль», т. Дуэт в сопровождении случайного хора, М.: Гелеос (Книжная коллекция МК), с. 6–275;

18. The Mvsterv of Cloomber, (n.) London: Ward and Downey, 17–31 Dec 1888, iv+152(4) pp, hc;

18.1. ТАИНА КЛУМБЕРА. Таинственные приключения Дж. Хизерстона — переводчик не указан — 1909 — М.: Тип. Об-ва распространения полезных книг, преемник В. И. Воронов, 208 с.;

18.2. ТАИНА КЛУМБЕРА — переводчик Е. М. Чистякова-Вэр — (1911) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 7, СПб.: Книгоизд-во П. П. Сойкина, кн. 21, с. 3—127;

18.3. ТАЙНА КЛУМБЕРА — переводчик В. Штенгель — 1968 — ж. «Звезда Востока» №№ 8, с. 213–232, № 9, с. 225–239, № 10, с. 200–223;

1911

19. The Doings of Raffles Haw, (n.) NY: John W. Lovell Company, 11 Feb 1892, ii+134 pp;

19.1. ЧУДЕСНОЕ ОТКРЫТИЕ РАФФЛЬСА ХАУ — переводчик не указан — 1911 — ж. «Вестник иностранной литературы» (СПб.) №№ 1, с. 1–32, № 2, с. 33–62;

19.2. ЧУДЕСНОЕ ОТКРЫТИЕ — переводчик В. Романов — (1911) — сс. «Полное собрание сочинений», т. 7, СПб.: Книгоизд — во П. П. Сойкина, кн. 22, с. 3—81;

19.3. ОТКРЫТИЕ РАФЛЗА ХОУ — переводчик Н. Дехтерева — 1967 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 8, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 3—106;

1912

20. The Lost World, (n.) Sunday Magazine of the Philadelphia Press, 24 Mar—21 Jul, 1912;

20.1. ЗАТЕРЯННЫЙ МИР — переводчик не указан — 1912 — ж. «Вестник иностранной литературы», №№ 7, с. 1—32, № 8, с. 93–56, № 9, с. 57–88, № 10, с. 89–120, № И, с. 121–152, № 12, с. 153–182;

20.2. ЗАТЕРЯННЫЙ МИР — переводчик Н. Волжина — 1947 — М.–Л.: Детгиз (Библиотека приключений), 286(2) с.; 1967 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 8, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 107–316; 1913

21. The Poison Belt, (n.) The Strand Magazine, 1913, vol. 45, Mar‑Jun, vol. 46, Jul;

21.1. ОТРАВЛЕННЫЙ ПОЯС — переводчик не указан — 1913 — ж. «Аргус» (СПб.) №№ 4, с. 2—18, № 5, с. 2—14, № 6, с. 3—15, № 7, с. 2–20;

21.2. МИР В СТОЛБНЯКЕ — переводчик И. Мандельштам — 1924 — Л.: АО «Тов. изд. и печ. дела А. Ф. Маркс», 127(1) с.;

21.3. ОТРАВЛЕННЫЙ ПОЯС — переводчик Н. Вольпин — 1967 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 8, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 317–400;

1914

22. The Valiev of Fear, (n.) The Associated Sunday Magazine (The New York Tribune, The Philadelphia Press, The Baltimore Sun, etc…), 20 Sep—22 Nov 1914;

22.1. ДОЛИНА УЖАСА — переводчик E. Веринская — 1914 — ж. «Жизнь и суд» (Пгр.: Издание А. С. Залшупина) №№ 48 (30.11), с. 5–8; № 49 (7.12), с. 9–12; № 50 (14.12), с. 5–8; № 52 (28.12), с. 11–12; 1912 — ж. «Жизнь и суд» (Пгр.: Издание А. С. Залшупина) №№ 1 (4.01), с. 6–7; № 2 (11.01), с. 9–11; № 3 (18.01), с. 9–10; № 4 (25.01), с. 12–13; № 5 (1.02), с. 8–9; № 6 (8.02), с. 8–9; № 7 (15.02), с. 9–11; № 9 (1.03), с. 8–9; № 10 (8.03), с. 10–11; № 11 (15.03), с. 14–15; № 14 (5.04); № 20 (17.05), с. 10–12; № 21 (24.05), с. 7–10; № 22 (31.05), с. 5–12; № 23 (7.06), с. 5–12; № 28 (12.06), с. 7–10; № 30 (26.06), с. 6–11; № 31 (1.07), с. 6–11;

22.2. ДОЛИНА СТРАХА — переводчик не указан — 1916 — М.: Наша жизнь (Новая библиотека), 197 с.

22.3. ТРЕУГОЛЬНИК В КРУГЕ — переводчик не указан — 1925 — ж. «Красная панорама» № 34(76) — 43(85);

22.4. КРУГ В ТРЕУГОЛЬНИКЕ — переводчик Б. Арсеньев — (1926) — авт. сб. «Круг в треугольнике» Рига: Хронос (Библиотека современных писателей), с. 3—136;

1927–1929

23а. Maracot Deep (1–st part), (n.) The Saturday Evening Post, vol. 200, 8,15, 22, 29, Oct 1927;

23a.1. ГЛУБИНА MAPAKOTA — ч. 1 — переводчик К. Ксанина — 1927 — ж. «Вокруг света» (Л.) №№ 19 (15.10), с. 15–21, № 21 (15.11), с. 15–20, № 23 (15.12), с. 10–14; 1928 — ж. «Вокруг света» (Л.) №№ 4 (29.01), С. 7–11, № 6 (11.02), с. 8–12;

23а.2. МАРАКОТОВА БЕЗДНА — ч. 1 (5 глав) — переводчик Е. Толкачев, с 1957 г. под ред. Н. Дехтеревой — 1957 — М.: Географгиз (Путешествия. Приключения. Фантастика), 86(2) с. (мягкая обл.); 1967 — сс. «Конан Дойль в 8–ми тт.», т. 8, М.: Правда (Библиотека «Огонек»), с. 401–478;

23b. 1929 — Тhе Lord of the Dark Face [Chapters 6 (The Dangers of the Deep) & 7(The Crisis)] (2–nd part), (ss) The Strand Magazine, 1929, vol. 77, Apr, pp. 315–324, May, pp. 449–460;

23b.3. МАРАКОТОВА БЕЗДНА, ч. 2 — переводчик не указан —

1929 — ж. «Всемирный следопыт» №№ 5, с. 345–353, № 6, с. 470–474, сокращ.;

23b.4. ВЛАДЫКА ТЕМНОЙ СТОРОНЫ — переводчик А. Щербаков — 1990 — ж. «Уральский следопыт» (Свердловск) № 10, с. 41–52;

23b.5. МАРАКОТОВА БЕЗДНА, главы VI, VII — переводчик Е. Лазарев — 1991 — ж. «Наука и Религия» №№ 7, с. 57–61, № 8, с. 51–53, № 9, с. 35–39;

23b.6. МАРАКОТОВА БЕЗДНА, ч. 2 — переводчик П. Гелева — 1997 — сс. «Артур Конан Дойль в 10(+5) тт.», т. 10, кн. 3, М.: Сюита (Английские классики), с. 524–558;

23b.7. ЛОРД ТЕМНОЙ СТОРОНЫ — переводчики Г. Панченко, М. Маковецкая — 2008 — авт. сб. «Забытые расследования», Харьков: Книжный клуб «Клуб семейного досуга», с. 55–93;

23с. Maracot Deep (Full text) (Полный вариант), The Maracot Deep and Other Stories, London: John Murray, 29 Jul 1929;

23c.1. MAPAKOTOBA БЕЗДНА — ч. 1 — переводчик E. Толкачев (гл. I‑V); ч. 2 — переводчик не указан (гл. VI‑VII) — 1994 — сс. «Артур Конан Дойл в 12–ти тт.», т. Ужас расщелины Голубого Джона, М.: Наташа, Внучата, с. 355–454;

23с.2. MAPAKOTOBA БЕЗДНА — ч. 1 — переводчик Е. Толкачев (гл. I‑V); ч. 2 — переводчики М. Антонова, П. Гелева (гл. VI‑VII) — 2005 — авт. сб. «Топор с посеребренной рукоятью» М.: Гелеос, с. 5—151;

23с.3. MAPAKOTOBA БЕЗДНА — ч. 1 — переводчик Е. Толкачев (гл. I‑V); ч. 2 — переводчик Александр Чех (гл. VI‑VII) — 2008 — сс, «А. Конан Дойл. Избранные сочинения», т. Маракотова бездна, М. Интрейд Корпорейшн, с, 7—154;

23с.4. MAPAKOTOBA БЕЗДНА — переводчик Ю. Гончаров (гл. I‑VII) — 2009 — авт. сб. «Маракотова бездна» М.: Терра — Книжный клуб, СПб.: Северо — запад (Малая библиотека приключений), с. 5—169;

23с.5. МАРАКОТОВА БЕЗДНА — переводчик Геннадий Баташов (гл. I‑VII) — 2009 — сс. «Артур Конан Дойл», т. 4 (Маракотова бездна. Страна туманов), Белгород, Харьков: Клуб семейного досуга, с. 5–124;

1993

24. Тhе Land of Mist, (n.) The Strand Magazine, Jul‑Dec 1925, Jan‑Mar 1926;

24.1. ТУМАННАЯ ЗЕМЛЯ — переводчик не указан — 1993 — сс. «Артур Конан Дойл в 12–ти тт.», т. Туманная земля, М.: Наташа, Внучата, с. 265–462;

24.2. ТУМАННАЯ ЗЕМЛЯ — переводчик Л. Ганкин — 1998 — сс. «Артур Конан Дойл в 14–ти тт.», т. 10, М.: Терра, Литература, Наташа, с. 327–532;

24.3. СТРАНА ТУМАНОВ — переводчики В. Бернацкая (гл.

I‑VIII), Е. Туева (гл. IX‑XVII) — 1995 — сс. «Артур Конан Дойль в 10(+5) тт.», т. 10, кн. 4, М.: Слог, Сюита (Английские классики), с. 35–280;

2011

25. The Narrative of lohn Smith (written between 1883 and.1884), (n.) The British Library Publishing Division, 26 Sep 2011, 144 pp, hc;

25.1. ПОВЕСТВОВАНИЕ ДЖОНА СМИТА — переводчик Дмитрий Усков — 2012 — М.: Caobo/Slovo, 236(4) с. (ISBN 978–5-387- 00382–0) (т. 5000) (суперобл.);

Продолжение библиографии в следующей книге.

Content

А. Конан Дойл
До и после Шерлока Холмса
АЛМАЗ РАЗДОРА

СОДЕРЖАНИЕ

ОТ ИЗДАТЕЛЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ

АЛМАЗ РАЗДОРА

ВЕТЕРАН

ВЫБОР ПОЛКОВНИКА

ГЛАС НАУКИ

ГОЛОВОРЕЗЫ ИЗ МАРКЕТ-ДРЕЙТОНА

ДЖЕНТЛЬМЕН ДЖО

ДОМИК НА ОТШИБЕ

ДУЭЛИ ВО ФРАНЦИИ ИСТОРИЧЕСКИЙ ОЧЕРК

ЖЕРТВЕННЫЙ КАМЕНЬ

КОНЕЦ ДЖОНА «ДЬЯВОЛА» ХОУКЕРА

ПОВЕЗЛО РАССКАЗ ЮНГИ

РАССКАЗ КЭБМЕНА

РЕЙД ОТЧАЯНИЯ БИТВА, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

ТОЧКА ЗРЕНИЯ

ТРАГЕДИЯ НА «ФЛАУЭРИ ЛЭНД»

УСПЕТЬ К СРОКУ

ВЫБОРОЧНАЯ ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ РУССКИХ ПЕРЕВОДОВ ПРОИЗВЕДЕНИЙ А. КОНАН ДОЙЛА