Сергей Афанасьевич Михальчук

Почтальон, шире шаг!

Первый след

Сбор был посвящен космосу и космонавтам. Вожатый Леня Ясюченя принес в класс карту звездного неба с проложенными на ней орбитами первых советских космических кораблей, портреты Юрия Гагарина, Германа Титова, Андриана Николаева, книги о первопроходцах Вселенной. Саша Заяц и Миша Губач смастерили из обрезков блестящей жести макет «Востока-1», легендарного звездолета, с борта которого невысокий гжатский паренек впервые увидел, как медленно поворачивается вокруг своей оси Земля. Могучая ракета стояла на учительском столе, как на стартовой площадке космодрома Байконур, готовая по первому сигналу улететь в таинственные, беспредельные просторы космоса. Глядя на ее легкие, стремительные очертания, хорошо было мечтать о времени, когда люди проложат маршруты к Марсу, Венере и Юпитеру, разгадают загадки далеких звездных миров, спорить о том, каким должен быть настоящий космонавт.

— Главное — быть смелым и выносливым! — горячился Миша Губач. — Лично я, например, хоть сейчас готов лететь на любую планету.

В Мишиной смелости никто из ребят не сомневался. Он мог, как белка, взобраться на самую высокую ель в Корбутовом лесу, не боясь получить дома выволочку за порванные и перемазанные смолой штаны и рубашку. Мог, не держась даже за гриву, промчать галопом через весь луг на еще не объезженном жеребце Метеоре. И тихий, застенчивый Саша сам видел, как его отчаянный дружок, не задумываясь, прыгнул с высоченного, метра два, если не больше, забора в крапиву, когда за ним гнался дядька Евхим, к которому Миша залез в сливы.

Но одно дело лазить в чужие сливы, а совсем другое — лететь на космическом корабле. Поэтому Саша сказал:

— Нет, ребята, пожалуй, одной смелости и выносливости маловато. Знать еще много надо. На Марс ученых пошлют. Чтобы туда полететь, на одни пятерки учиться надо.

— Учиться, учиться… — Миша насмешливо оттопырил нижнюю губу. — Ты пока выучишься, облысеть успеешь. Будешь ковылять, как старый Сымон. Кхе-кхе!.. — Сгорбившись и прихрамывая, он прошел по классу, а ребята так и покатились со смеху: ну, точь-в-точь старый школьный сторож Сымон, который ходит покашливая и опираясь на палочку. — А уж какой ты смельчак, мы давно знаем. Еще не забыли, как Зайца заяц напугал…

И снова все в классе весело рассмеялись.

Саша покраснел. Он всегда краснел: и когда надо, и когда не надо. Так вот и теперь. Сначала покраснел, а потом разозлился. Разве ж он виноват, что у него такая смешная фамилия — Заяц?! А о встрече с настоящим зайцем и вспоминать не хотелось. Но Мишка такой — напомнит…

Случилась эта нелепая история с месяц назад. Тогда их отряд ходил в лес за еловыми лапками, чтобы обвязать в школьном саду молодые яблоньки. И надо же было случиться, чтобы прямо из-под Сашиных ног выскочил заяц-русак. А он от неожиданности возьми да и крикни на весь лес: «Волк! Волк!..» Ну и что ж тут такого? Чего только с перепуга не померещится… Стоит ли целый месяц насмехаться!

Звонче всех в классе смеялась Лиза, и это было Саше особенно обидно. Кто-кто, а уж она-то знает, что он не трус. Разве не он выгнал из Лизиного двора колхозного быка, когда тот разворотил забор и набросился на сложенные возле хаты кочаны капусты. Все тогда стрекача задали, все пятки салом смазали, даже отчаянный храбрец Мишка, а он не струсил. Будто волк страшнее разъяренного быка… Конечно, если неожиданно…

Одноклассники еще продолжали спорить о космических полетах, но Саша уже к ним не прислушивался. Он молча сидел за своей партой и поглядывал в окно, за которым сыпал снег.

Снег выпадал и раньше. Но ложился он на теплую, влажную землю и обычно через день-другой таял, оставляя после себя непролазную грязь. А теперь уже несколько дней стояли морозы, и можно было надеяться, что наконец-то пришла настоящая зима.

Оживился Саша лишь к концу сбора, когда Леня Ясюченя сказал:

— Конечно, будущим космонавтам понадобятся и мужество, и выносливость, и знания. Закаляться надо, братцы-матросики. А поэтому я предлагаю завтра же начать лыжные тренировки.

— Поедемте в Корбутово. Там возле леса такие горы — дух захватывает! — воскликнул Саша.

Миша и тут не удержался, чтобы не подколоть:

— Поедемте! Наш Заяц снова себя покажет. Посмотрим, как он будет кувыркаться…

— В Корбутово рано, — покачал головой Леня. — Сначала в Самусевщине походим. Там тоже неплохие горки есть. Да и ближе. Потренируетесь, а на следующей неделе можно будет и в лес съездить.

Вернувшись из школы, Саша тут же достал свои лыжи. Всю весну, лето и осень они простояли, дожидаясь своей поры, в углу кладовки, заботливо связанные шпагатом, на распорках, чтобы не искривились, не потеряли гибкости. На лыжах лежал толстый слой пыли, и Саша аккуратно протер их тряпочкой.

Лыжи подарил ему старший брат Петро в марте, в самом конце зимы, когда вернулся из города, с курсов механизаторов. Снег уже лежал почерневший, ноздреватый, а на буграх его совсем не было — даже покататься вволю не удалось. Только и успел палку поломать, когда поехал с Лизой в Самусевщину.

Пока Саша выстругивал новую палку, обивал наконечник жестью, укреплял кольцо с сыромятными поперечинками, совсем стемнело. И все-таки он вынес лыжи во двор и обновил их — пробежал несколько раз вокруг своего сада. Лыжи скользили хорошо, только крепление немножко разболталось. Вернувшись домой, он подтянул правый ремешок, проколол несколько запасных дырочек и, загадочно улыбаясь, вынес лыжи в сени. Затем принялся за уроки.

* * *

С непривычки он быстро устал и, миновав полевую дорогу, которая вела к летним колхозным свинарникам, остановился отдохнуть. Снял шапку-ушанку, вытер рукавицей вспотевший лоб, огляделся. Вокруг было необычно тихо и пустынно. Солнце взошло примерно час назад, но где, в каком месте оно сейчас находится, Саша сказать не смог бы. Небо из края в край было затянуто блекловато-сизой дымкой, в которой таяли, теряли привычные очертания деревья, кусты, телеграфные столбы. Дорога сливалась с необъятным белым полем, и только редкие желтовато-бурые стебли полыни, торчавшие из-под снега, показывали, куда она идет.

Вдруг Саша увидел свежий лыжный след. Две параллельные прямые, словно нарисованные на доске учителем математики, перерезали заснеженное поле и исчезали в том же направлении, куда держал путь и он.

«Неужели кто-то меня опередил?» — подумал Саша, глубже надвинул ушанку и взмахнул палками.

Пробежав с полкилометра, он успокоился. За пригорком лыжня сворачивала вправо и терялась где-то внизу, в густых зарослях ольшаника. А ему нужно было налево, где мутным расплывчатым пятном синел Корбутов лес.

Вот и бывший Корбутов хутор, который дал этому лесу название. Никакого хутора здесь теперь не было, просто круглая поляна, окруженная елями и соснами, но когда-то, говорят, был. Давно-давно. На этой поляне каждую зиму мальчишки из их деревни устраивали лыжные соревнования. Вернее, здесь были только старт и финиш, гонка же проходила по маршруту трудному и сложному. Сначала нужно было добежать до огромного валуна на вершине горы, серую лысину которого не могли замести никакие метели; затем спуститься вниз мимо двух сестер-берез, которые словно брели, брели, да так и не добрели до леса, остановились на отшибе, печально свесив к земле свои ветви-косы; затем миновать криничку, над которой в солнечные морозные дни клубится пар; взобраться на верхушку другой горы, немного пониже первой, и уже оттуда спускаться к финишу.

Спускаться со второй горы было легко. Кати себе по прямой, чуть пригнувшись, чтобы сохранить равновесие, с полкилометра, если не больше, даже палками отталкиваться не нужно. Только не забудь в овражке повернуть немного левее, не то непременно врежешься в кусты лозы, которая растет вокруг кринички.

Но был с этой горы и другой спуск. Крутой, почти отвесный, с глубокими рытвинами-трамплинами, когда лыжник вдруг отрывается от снега и птицей летит в воздухе. Одолеть этот спуск решались только старшеклассники, да и то не все, а самые опытные, тренированные. Остальные, как и Саша, и Миша, обычно спускались по длинному пологому склону.

Еще вчера, на сборе, Саша решил доказать всем, что он не трус, что первым проложит лыжню по самому сложному и опасному маршруту.

Сначала он решил спуститься по знакомой, более легкой, дороге, чтобы осмотреть будущую трассу снизу: не торчат ли где предательски из-под снега камни, не чернеют ли островки земли.

Оттолкнувшись палками, Саша ощутил щемящий восторг стремительного полета. Словно у него за спиной выросли крылья, словно над ним потеряло свою власть земное притяжение. Лыжи под ногами чуть ощутимо вздрагивали, пересекая невидимые, присыпанные снегом борозды, бугорки, колючий ветер обжигал лицо, выжимал из глаз слезы, забивал дыхание. Вот промелькнули две сестры-березы, а вот и овражек, за которым тянутся густые заросли лозы. Саша привычно повернул чуть левее, чтобы не врезаться в кусты. Лыжи замедляли свой бег. Можно поворачивать назад.

Он приподнял правую ногу, чтобы на ходу развернуться, и… зарылся носом в снег.

Это Сашу не смутило. Он встал, отряхнулся, прошел метров двести вправо, и перед ним открылся спуск, который предстояло одолеть.

Только теперь Саша понял, какое опасное дело он затеял. Здесь гора спадала вниз крутыми, почти отвесными откосами, которые разделяла небольшая, метра полтора шириной, ровная площадка. Снизу глянешь — голова кружится, а каково по такой круче пролететь на лыжах…

Но об отступлении не могло быть и речи. Саша попробовал было подняться к площадке снизу наискосок, чтобы сначала скатить оттуда, но это ему не удалось, хотя он совсем неплохо умел одолевать подъемы и «елочкой», и «ступеньками». Снега выпало много, он еще не успел слежаться, лыжи проваливались, Саша спотыкался и падал. Снег набился в рукавицы, в валенки, за ворот, но Саша не ощущал холода. Он даже снял рукавицы и засунул в карманы, чтобы не мешали.

Три попытки подняться на площадку окончились неудачей. Тогда Саша сделал круг и знакомой дорогой взобрался на гребень горы.

Уже стоя на самой вершине, Саша еще раз глянул вниз, и ему снова стало не по себе. Если бы рядом был хоть кто-нибудь из друзей… Пусть бы хоть тот же самый насмешник Мишка…

А что, если вернуться? Никто его здесь не видел, никому он не говорил, что решил одолеть эту кручу… Вернуться, спуститься по пологому склону и покатить потихоньку домой. Здесь ведь не только лыжи сломать, шею свернуть можно… Но зачем?

«А ведь Гагарину тоже, наверно, было страшно, — подумал Саша. — Где это я читал: «Людей, которые никогда и ничего не боялись бы, не существует. Главное — суметь победить собственный страх и, если нужно, смело шагнуть навстречу опасности…»

«Если нужно, если нужно… — беззвучно зашептал кто-то за спиной. — Понимаешь — если нужно! Гагарину это было нужно. И всему человечеству. А кому нужно, чтобы ты сейчас свернул себе шею? Кому и зачем?»

«Мне, — так же беззвучно ответил Саша. — Это нужно мне. Я не могу, не имею права отступить. Потому что отступишь раз, отступишь два, а потом будешь отступать всю жизнь. Всегда найдутся уважительные причины, чтобы не рисковать, и уже не Мишка, а кто-нибудь другой презрительно бросит тебе в лицо: трус!»

Пробив белесую мглу, где-то над деревней выкатилось солнце. Все вокруг словно ожило, засверкало.

«Вперед!» — скомандовал сам себе Саша, пригнулся и резко взмахнул палками.

Он стремительно летел по крутому склону. Рвался, дыбился, снежным облаком взлетал под лыжами наст, пронзительный ветер обтекал сжатое в тугую пружину тело.

Вот и площадка. «Равновесие! Равновесие!» — успел подумать Саша и птицей взлетел в воздух.

Он летел, резко наклонившись вперед, выглядывая внизу точку, где лыжи коснутся снега, и сладкое чувство восторга переполняло его. Еще можно было споткнуться, потерять равновесие, зарыться в сугроб, но все это уже не имело никакого значения. Саша знал, что победил. Победил гору. И победил самого себя.

Лыжи зарылись в снег, но сила инерции вырвала их из плена, вынесла на поверхность. На глаза навернулись слезы, все вокруг снова подернуло густой белесой дымкой. Когда же он окончится, этот бесконечный спуск…

Справа мелькнул заснеженный кустарник. Сейчас лыжи промчатся над замерзшим ручейком. Все, можно начать потихоньку тормозить.

Саша разогнулся и глянул через плечо: вот она, моя лыжня! В то же мгновение лыжи вырвались из-под ног, и его швырнуло в сторону. Перед глазами мелькнул, опрокидываясь, край леса, что-то красное у двух берез, а затем лицо обожгло снегом.

Он лежал в снегу, широко раскинув руки, и ему приятно было лежать в мягкой пушистой постели, и совсем не холодно, и не больно.

Он приподнял руку. Снег в кулаке был обжигающе-горячим. «А все-таки я внизу, — радостно шептал Саша, комкая снег. — А только что был наверху. Бы-ыл…»

— Саша-а! Саша-а-а! — вдруг долетел до него полный отчаяния крик.

Саша вскочил на ноги. От берез-сестер к нему бежала на лыжах Лиза. Концы красного шарфа трепетали за ее спиной.

Обе палки Лиза держала в левой руке, правой прижимала к груди несколько веток пунцово-красной калины. Подбежав к Саше, она уронила ветки на снег.

— Ты… Ты… живой? Ты не разбился?! — кричала она, хотя чего там было кричать — рядышком ведь…

Саша стоял, провалившись по колени в снег, и искал глазами свои лыжи. Одна торчит в сугробе неподалеку, а где же вторая? Ага, во-он куда закатилась! Чуть не к криничке…

— А ты? Откуда ты взялась? — наконец спросил он.

Лиза вытащила из сугроба его лыжу и обмела с нее рукавичкой снег.

— Я все видела, — сказала она. — Над тобой снежное облако стояло, так ты мчался. Во мне прямо обмерло все. И как ты только решился, отчаянная голова!..

— Решился… — счастливо улыбнулся Саша. — А знаешь… знаешь, как я трусил?! Ужас!.. Поджилки тряслись…

— Рассказывай, — недоверчиво протянула Лиза. — Я если трушу, так меня на эту гору на веревке не затащишь, а ты…

Но Саша уже не слушал ее. Он смотрел на вершину Корбутовой горы, с которой прямо к их ногам сбегали прерванные на площадке-трамплине две ровные ниточки-полоски — первая лыжня, проложенная в нынешнем году.

И эту лыжню проложил он.

Галя и Валя

Галя и Валя — сестры. Они очень похожи друг на дружку. Обе светловолосые, синеглазые. Обе немножечко курносые. И ростом почти одинаковы. Правда, Галя худощавая и подвижная, как капелька ртути, а Валя — толстушка. Она все делает спокойно, неторопливо.

Девочки не только одногодки, но и одноклассницы. Обе в пятом. А познакомились они только прошлым летом.

Сестры — и познакомились?! Да тут что-то, наверно, не так, скажете вы. Что-то тут напутано, так ведь не бывает.

А вот и бывает. Все правильно. Галя и Валя — сестры. Только не родные, а двоюродные. А вот их папы — дядя Микола и дядя Михась — родные братья. Дядя Микола работает в городе на заводе электросварщиком, а дядя Михась живет в деревне, он колхозный бригадир.

Еще весной Галина мама решила:

— Все. Нынешним летом ни в какие дома отдыха не едем. Поедем в Прилуки, к дяде Мише. Это же стыд и срам: каждый год нас приглашают, уговаривают приехать погостить, а мы уже лет десять выбраться никак не можем. Наверно, думают, что зазнались, обижаются. А как же там хорошо летом, Галка, если бы ты только знала! И лесок рядышком, и речка — рукой подать… Красота!

Почти целый месяц Галя с мамой гостили в деревне. Все эти дни сестрички были неразлучны. Вместе ходили в ягоды и в грибы, бегали на речку купаться, лакомились вишнями, ранними яблоками и грушами, которыми девочек угощали соседи, потому что свой сад у дяди Михася был еще молодой. Вместе Галя и Валя обычно и спали — в сарае, на сеновале, где все для Гали было так таинственно и необычно. А однажды, в сумерках, девочки даже вместе лазили в колхозный горох…

Правда, были у них иногда и размолвки. Гале не нравилось, что Валя всюду таскает за собой шестилетнего братика Алеську, за которым вечно нужен глаз да глаз. Невзлюбила она и Валину подружку Люсю — рыжую длинноногую девочку. Эта Люся, куда бы они ни пошли, всегда брала с собой какую-нибудь книгу и читала на ходу. А потом, в лесу или на лугу, забывала свою книгу, и всем приходилось возвращаться с полдороги, помогать искать потерю.

Чтобы угодить своей гостье, Валя иногда и Алеську дома одного оставляла, и от Люси соглашалась тихонько улизнуть…

И вот сейчас, в зимние каникулы, по приглашению Гали, тети Кати и дяди Миколы, Валя едет в город. Впервые в жизни едет в поезде. Одна.

Ну, положим, одна — да не одна. На соседней скамейке, у окна, напротив Вали, сидит-покачивается, зажав в зубах нераскуренную трубку, Адам Степанович, колхозный ветеринар. Он едет проведать свою младшую дочь Зосю, которая работает в Минске на часовом заводе. Под скамейкой у Адама Степановича — два огромных чемодана. А у Вали — только маленькая сумочка с деревенскими гостинцами: жареными семечками, орехами да отборными краснобокими яблоками. Яблоки перед самым отъездом Вале принесла Люся.

Если бы не Адам Степанович, вряд ли удалась бы эта новогодняя Валина поездка, хотя ждала ее девочка с нетерпением четыре с лишним месяца. Еще летом, когда тетя Катя и Галя уезжали из Прилук, они договорились с Валиными родителями, что в зимние каникулы Валя обязательно приедет к ним в город. Когда родители согласились отпустить Валю, Галя аж заплясала от радости.

— Я тебе все-все покажу! — повторяла она. — Все-все! И в кино сходим, и в театр, и в цирк… Ни на шаг не отойду от тебя, вот увидишь, всюду будем вместе.

И вот, когда до Нового года осталось всего несколько дней и Валя уже знала все свои отметки за первое полугодие — ни одной троечки! — она напомнила маме про ее обещание.

Мама только руками всплеснула.

— Да ты что, доченька! Что ты там будешь делать?! Еще под машину попадешь или заблудишься…

— Это же не в лесу, — усмехнулся папа.

— В нашем лесу она не заблудится, — сказала мама. — За это я спокойна. А вот в большом городе… Да что ж ты говоришь, Михась! Или ты не отец своему ребенку! Она ведь дальше райцентра никогда не бывала. Да и зима на дворе, шуточное ли дело…

— Ничего, не замерзнет, — ответил папа. — По столице походит, в цирке побывает, в музеях… — Помолчал, а затем тихонько, но так, что Валя все услышала, добавил: — Не нужно было обещать. А уж дала слово — держись…

Вечером, вернувшись с работы, папа протянул Вале маленький картонный прямоугольничек.

— Повезло тебе, держи билет. Завтра в Минск наш ветеринар Адам Степанович едет, согласился тебя захватить. Смотри, от него — ни на шаг. В городе дядя Микола встретит, я ему уже телеграмму послал. А до станции вас на председательской «Волге» подбросят…

И вот Валя едет.

Едет!

Кажется, и колеса поезда выстукивают на стыках: «Ед-ду-у! Ед-ду-у!»

В вагоне Валя всю дорогу не отходила от окна. Места возле Прилук холмистые, с небольшими лесами и перелесками. А когда поезд прогрохотал мимо пристанционных зданий, перед ее глазами открылся такой простор, что, казалось, ему и конца-края не будет. Мелькали телеграфные столбы, зелеными ручьями текли густо посаженные вдоль железнодорожного полотна елочки. За ними лежали ровные, как стол, накрытый хрустящей скатертью, заснеженные поля. И чем дальше они были от железной дороги, тем медленнее, неторопливей уплывали назад.

А затем начался лес. Но опять же совсем не такой, как возле Прилук. Там лес — невысокий ельник, островки ракит и крушины с зарослями малины и смородины, а здесь — высоченные медноствольные сосны подступают к самой насыпи, и поезд мчит, словно в рыжевато-зеленом туннеле. В вагоне аж потемнело, хотя на улице еще ярко светило солнце.

Время от времени мимо окна с грозным ревом и грохотом проносились встречные пассажирские и товарные поезда. От неожиданности Валя всякий раз отшатывалась, но тут же снова припадала к окну — старалась сосчитать вагоны или платформы, но каждый раз сбивалась со счета.

В Минск они приехали к вечеру. И сам город Валя увидела как-то неожиданно. Поезд замедлил ход и начал, видно, поворачивать, потому что выгнулся огромной дугой, и Валя могла одновременно видеть и тепловоз впереди, и, обернувшись, самый последний вагон. Она загляделась на хвост поезда, а когда посмотрела вперед, так аж ойкнула от удивления. Во все стороны перед нею расплескалось море огней. Яркие, разноцветные, они сверкали, переливались, и небо над ними казалось не темно-синим, а светлым, словно где-то за громадами домов вставало невидимое солнце.

Валя тут же принялась тормошить Адама Степановича, который задремал, облокотившись о столик, с не раскуренной трубкой в зубах.

— Приехали! Дядя Адам, мы уже приехали!

Адам Степанович посмотрел в окно и спокойно ответил:

— Да нет еще, не торопись. Еще с четверть часа до вокзала будем ползти.

Но все-таки начал одеваться.

Зашевелились, зашумели другие пассажиры. Кое-кто даже начал пробираться с чемоданами и сумками в руках поближе к выходу. Шагнула было к проходу и Валя со своей сумочкой, но Адам Степанович тронул ее за рукав:

— Лучше в окно гляди, может, своих увидишь, когда к вокзалу подъедем.

Поезд еще и правда долго постукивал на стрелках, проезжал под какими-то мостами, пока наконец не остановился перед ярко освещенным зданием.

И почти сразу же Валя увидела Галю и дядю Миколу. Они стояли на перроне, как раз напротив их вагона. Валя помахала им рукой и вместе с дядей Адамом пошла к выходу.

А еще минут через десять они уже сидели в такси и ехали по праздничному городу. На коленях у Вали лежал букетик гвоздик — Галин подарок, а сама Галя говорила, говорила, говорила… Называла улицы, по которым они проезжали, площади. «А вот здесь парады бывают… А вон там кукольный театр… А это — памятник солдатам и партизанам, которые освобождали Минск…»

Дядя Микола попросил таксиста ехать помедленнее: «Пусть наша гостья городом полюбуется». И сам время от времени перебивал Галю, вспоминал, какими были эти улицы в первые послевоенные годы.

Они довезли Адама Степановича до самого дома, где жила его младшая дочь, а затем снова колесили по городу, любуясь из окон памятниками, зданиями, мигающими, переливающимися огнями иллюминации.

Тетя Катя заждалась их.

— Это же надо — так долго от вокзала добираться, — ворчала она на дядю Миколу, доставая из буфета тарелки. — Автобусом можно было давно туда и обратно съездить. Я уже волноваться начала.

Дядя Микола молчал и лукаво усмехался девочкам.

Вскоре тетя Катя велела всем мыть руки и идти к столу.

Только после ужина Валя вспомнила о своей сумочке, в которой вместе с гостинцами лежал букетик Галиных пунцово-красных гвоздик. Валя понюхала цветы. Они пахли морозом.

Галя сняла с буфета стеклянную вазочку, налила в нее воды и поставила цветы. А Валя тем временем достала из сумочки свои гостинцы. Очень они всем понравились, особенно краснобокие яблоки.

— Теперь таких на рынке не увидишь, — сказала тетя Катя.

Узнав, что яблоки послала Люся, Галя сморщила нос и насмешливо хмыкнула. Но яблоко себе выбрала самое большое и самое красивое.

Спать девочек положили вместе на широкую тахту, а перед тем они долго рассматривали Галины коллекции: значков, среди которых было много иностранных, открыток с портретами киноартистов. Валя тоже собирала открытки, но у нее их было куда меньше.

Назавтра сестры не расставались ни на минутку. Ездили в парк, ходили в кино, смотрели у соседа-художника цветной телевизор. Валя перелистала книги в Галиной библиотеке и в душе пожалела, что зимние каникулы коротки — все не прочтешь…

Наступил второй день.

И вот в этот-то день случилось происшествие, о котором они обе не могут вспомнить без краски стыда на щеках.

Да только краснеют Галя и Валя по разным причинам.

Началось с того, что утром после завтрака дядя Микола сказал:

— А сегодня, Валюша, знаешь, куда вы пойдете? В цирк. Ты когда-нибудь была в цирке?

Валя в цирке не была. Видела выступления артистов цирка по телевизору, но телевизор — это ведь совсем не то. Побывать в цирке — Валина давняя мечта. Но от взрослых, которые иногда ездили в столицу на неделю и даже больше, она слышала, что попасть в цирк почти невозможно. Билеты продают заранее, за месяц вперед, попробуй достань…

Валя радостно повернулась к сестре и вдруг увидела, что Галя сморщилась и хмыкнула — точно как вчера, когда она вспомнила о Люсе. Но дядя Микола строго посмотрел на нее и подал две розовые бумажки.

— Чур, только не опаздывать и держаться вместе. Народу там будет много, а Валя города не знает.

Галя взяла билеты.

— Папа, а на мороженое, на лимонад…

— Вот вам и на лимонад, и на мороженое, — высыпал на стол целую горсть меди и серебра отец.

Народа в цирке и впрямь было тьма-тьмущая — не пробиться. В основном школьники: и такие, как Валя и Галя, и постарше, и поменьше. Мальчишки, которые уже успели раздеться, гонялись друг за другом, толкались. Были и взрослые, чаще всего с маленькими детьми, совсем карапузами. Дневное представление…

Пока сестры сдали в гардероб свои шубки и выбрались из толпы, им чуть ноги не оттоптали.

Галя тут же повела Валю к продавщице мороженого и купила два «пингвинчика». Затем они нашли свои места во втором ряду, сели, а вскоре началось представление.

Все было так, как Валя себе и представляла, и все — немножко иначе. На арене выступали клоуны и гимнасты, жонглеры и фокусники, ездили на велосипедах медведи и танцевала на натянутой под самым куполом проволоке балерина в блестящей юбочке. Каждое выступление зрители встречали и провожали бурей аплодисментов. Не жалея ладоней, Валя аплодировала вместе со всеми. Радость переполняла ее. Но когда она искоса посмотрела на Галю, то даже растерялась.

Галя не глядела на арену. Отвернувшись, она махала рукой — подавала кому-то знаки.

— Ты что… — Валя дернула сестру за рукав. — Разве тебе не интересно?

— Я все это уже видела, — отмахнулась Галя. — Мы всем классом ходили. — Спохватилась и покраснела. — Ты не обращай внимания. Понимаешь, в шестом ряду Нина Тивкина из 5-го «А» сидит, мы…

На них зашикали, чтобы не мешали смотреть, и Галя замолчала. Но в антракте она тут же потащила Валю за собой.

— Мы должны ее обязательно найти, — сказала Галя. — Обязательно!

Вале никуда не хотелось идти, она охотнее посидела бы в кресле, посмотрела, как люди в зеленых костюмах убирают арену, но спорить с Галей не хотелось. Они вышли, побродили в толпе и встретили Нину из 5-го «А». Галя тут же повела всех к мороженщице. Снова купила «пингвинчиков», дала порцию Вале и велела постоять у стены, пока она посекретничает с Ниной.

Валя стояла у стены, маленькими дольками откусывала мороженое, но не ощущала его вкуса. А Галя с Ниной, взявшись под руки, прохаживались по вестибюлю, то о чем-то шушукаясь, то звонко смеясь.

Когда они проходили мимо Вали, до нее долетело несколько слов из их разговора.

— У нее что — обуть больше нечего? — спросила Нина из 5-го «А».

— А ей все равно, — засмеялась Галя.

Валя невольно посмотрела на свои ноги, на ноги других девочек, которые толпились в вестибюле, и вспыхнула от досады. Все были в сапожках, а кое-кто даже в туфельках — не такой уж мороз стоял на дворе. И лишь она одна — в валенках с галошами. В красивых черных валенках и новеньких блестящих галошах. Дома у нее есть сапожки на меху, не хуже, а может, и получше, чем у Гали или этой задаваки Нины, но перед отъездом мама велела обуть валенки: все-таки зима. Что ж тут такого?!

После антракта Галя отвела Валю на место, а сама побежала к Нине.

— Встретимся после представления в вестибюле! — бросила она.

Праздник был испорчен. Валя сидела и почти ничего не видела. Арена расплывалась огромным желтым пятном, на ней суетились люди и животные, вокруг хлопали и смеялись, а она сидела и от обиды покусывала губы. Только в самом конце, когда по кругу помчались лихие всадники, она ненадолго забылась. Валя любила лошадей и сама умела ездить верхом. Но так!.. Нет, такого ей еще видеть не доводилось. Всадники то мчались галопом, стоя во весь рост на седлах, то вдруг падали вниз и летели по манежу, свесившись чуть не к самой земле и держась только одной ногой в стремени, то на всем скаку менялись лошадями… Это было просто здорово, и Валя почувствовала, что ее обида проходит.

Наконец умолк оркестр, отгремели аплодисменты, представление окончилось. Вместе со своими соседями Валя вышла в вестибюль. Гали нигде не видно. Очередь у гардеробов длиннющая, но двигается быстро. Валя пристроилась за каким-то долговязым мальчишкой, и вскоре тетенька подала ей шубку. Галиной шубки на вешалке не было. Значит, она уже оделась…

Валя торопливо обошла вестибюль. Не могла же Галя уехать домой без нее!

Последние зрители покидали цирк. Валя бросилась к дверям. На улице Гали тоже не было видно. Валя побежала в одну сторону, в другую — нету. И вдруг она увидела, что на противоположной стороне улицы к остановке подходит автобус номер восемнадцать, на котором они с Галей ехали в цирк. Значит, на нем нужно и возвращаться.

Валя перебежала улицу и вскочила в автобус. В последнее мгновение перед тем, как вскочить на подножку, Вале показалось, что она слышит Галин голос, что Галя кричит ей, но дверь за нею тут же закрылась, и машина пошла по Ленинскому проспекту.

А между тем Вале вовсе не почудилось, что она слышит Галин голос. Галя и ее подружка Нина из 5-го «А» и впрямь кричали, чтобы она вернулась, когда увидели, как Валя побежала через улицу. Потому что домой нужно было ехать совсем в другую сторону. Не переходить улицу, а просто пройти немножко дальше по той стороне, где стоял цирк. Там была остановка автобуса.

Галя и Нина еще в цирке договорились подшутить над «деревенщиной», как Нина назвала Валю. Они вышли из цирка едва ли не самыми первыми, затаились за колонной и вволю нахохотались, наблюдая за тем, как Валя растерянно мечется по тротуару. И лишь когда двоюродная сестра, не обращая внимания на красный светофор, метнулась через широкий проспект, по которому лавиной мчались машины, Галя поняла, что их шутка может плохо окончиться. Но уже было поздно.

Увидев, что Валя благополучно перебежала на противоположный тротуар, Галя закрыла глаза и провела холодной рукавичкой по лицу. Что теперь будет…

— А ничего особенного, — беззаботно засмеялась Нина. — Она ведь знает ваш адрес? Вот и все. Любой милиционер подскажет, как добраться.

Нина помахала Гале рукой, села в подошедший автобус и уехала домой. А Галя все топталась, топталась на автобусной остановке у цирка, хотя у нее не было никакой надежды, что сестра вернется сюда. А заблудиться в большом городе деревенской девочке легче легкого. Даже сама Галя, хоть и прожила в Минске всю свою жизнь, не знает всех автобусных и троллейбусных маршрутов. Завезут на край света…

Стыд жег ее, стыд и презрение к себе. Она вспоминала минувшее лето, вспоминала, как Валя заботилась о ней, старалась, чтобы ей было весело и хорошо. Когда она вздумала побегать босиком и загнала в ногу большую занозу, Валя вытащила ее зубами, потому что не нашлось булавки, а нога болела так, что невозможно было ступить. А еще они как-то на озеро за камышом пошли, там Галю пиявки атаковали. Она чуть в обморок не упала, когда увидела, сколько их присосалось, черных, страшных… А Валя не растерялась, схватила за руку, вывела на берег и — раз-раз! — тут же всех пообрывала.

«Свинья я, — с отчаянием подумала Галя. — Гадкая, бессовестная свинья!..»

Ждать больше было невозможно. Нужно немедленно ехать домой, рассказать обо всем маме и папе. Пусть позвонят в милицию, объявят по радио, по телевизору… Пусть делают, что хотят, только бы найти Валю. А там — будь что будет.

Галя дождалась своего автобуса, вошла в него и… замерла от радости и удивления. На переднем сидении рядом с седым старичком сидела Валя и что-то рассказывала своему соседу.

— А вот и цирк, — сказал старик. — Ну, тебе, внучка, через четыре остановки выходить, а мне — на следующей. Будь здорова.

— До свидания, дедушка, — сказала Валя, обернулась и увидела Галю.

Это было так неожиданно.

— Ты… Ты ждала меня возле цирка? — удивилась она и прошла на заднюю площадку. — А я не в ту сторону поехала. Мне какая-то тетенька все объяснила. Посоветовала ехать дальше, вкруговую, чтобы зря не плутать. И дедушка…

Галя шмыгнула носом и отвернулась, чтобы сестра не заметила, что у нее навернулись слезы.

— А где же Нина? — спросила Валя.

— Да ну ее, — зло ответила Галя. — Валечка, ты прости меня. Это я, дура, во всем виновата, я…

— В чем? — пожала плечами Валя. — Чудачка, я ведь не заблудилась. Это я виновата — зря заставила тебя на остановке мерзнуть.

На задней площадке было свободно. Девчонки молча стояли у окна, затянутого мохнатым инеем. Потом Валя сняла рукавичку и нарисовала пальцем смешного человечка. У человечка была большая голова и тоненькие, как ниточки, ножки. Галя посмотрела на него и через силу улыбнулась.

— Пошли, — сказала она и взяла Валю за руку. — На следующей нам выходить.

Зеленый листочек

Женька нетерпеливо переступил с ноги на ногу, сделал несколько шагов к голубой, недавно покрашенной скамейке, но тут же вернулся назад и прислонился к холодному металлическому столбу с табличкой, на которой была написана буква «А».

«Нет, — подумал он, — отходить нельзя. Народу столько, что и разминуться можно. Потом ищи-свищи…»

Люди шли и шли. И небольшими группами, по два-три человека, и стройными колоннами, с флагами и транспарантами, с целыми букетами разноцветных шаров, которые рвались с ниточек в синее небо. Шли с музыкой, с песнями. Шумными потоками вливались они из примыкавших к проспекту улиц в могучую человеческую реку, которая медленно плыла по главной магистрали города к центру. Время от времени колонны останавливались на небольшой площади, и тут же начинались танцы под баяны, аккордеоны, духовые оркестры.

Женька еще четыре дня назад договорился с Сашей, что на демонстрацию они пойдут вместе с Сашиным дедушкой Андреем, как уже ходили не раз. А встретиться решили на автобусной остановке. И вот Женька ждет их, Сашу и его деда. Ждет, бережно прижимая целую охапку зеленых веток.

Сегодня, как по заказу ради праздника, выдался теплый солнечный денек. Деревья в городе еще не распустились, а у Женьки вон сколько веточек. И листочки уже вполне приличные. А Саша с дедом еще принесут. И тогда, как обычно, они пристроятся к какой-нибудь колонне, раздадут всем свои ветки с зелеными листочками, и со стороны будет казаться, словно по проспекту движется молодая рощица.

Женька и Саша живут в разных концах города, учатся в разных школах. А подружились они в пионерском лагере, где вместе отдыхали три года назад. С той поры не было такого воскресенья, чтобы они не встречались. То Женька к Саше едет, то Саша к Женьке.

Чаще ездил к Саше Женька. У Саши — своя небольшая комнатка, там ребятам никто не мешает. А у Женьки две младшие сестрички, попробуй-ка от них отбиться. Только займешься чем-нибудь серьезным, тут же принимаются ныть: дай, расскажи…

И еще у Саши есть дедушка.

Дедушка Андрей давно уже стал для Женьки самым дорогим человеком. Любит он его, как Саша, хотя Саша — внук, а Женька… так, товарищ внука. Высокий, широкоплечий, дедушка немного сутулится. Может, потому, что всю жизнь проработал столяром, а при его росте на такой работе приходилось с утра до вечера горбиться над верстаком. Когда Женька с ним познакомился, дедушка Андрей уже был на пенсии. В подвале дома он оборудовал небольшую мастерскую и все дни что-то там мастерит себе или соседям.

Это он, дедушка Андрей, научил и Сашу, и Женьку держать в руках и пилку-ножовку, и молоток, и рубанок. Умеют ребята обращаться с дрелью, долотом, стамеской, знают, что такое рейсмус и уровень… Скворечник, который Женька смастерил ко Дню птиц, был признан лучшим в школе. В нем теперь живет, весело посвистывая, пара звонкоголосых скворцов. А в некоторых скворечнях, что смастерили другие мальчишки, даже воробьи селиться не желают.

В том, что скворечня у Женьки получилась такая замечательная, конечно же, заслуга дедушки Андрея: он научил Женьку владеть столярными инструментами. Он же посоветовал Саше и Женьке собрать ранней весной, когда обрезали тополя вдоль улиц, ровненькие веточки и поставить в банки с водой. По горстке чернозема туда добавить. Ребята сделали — и настоящая рощица распустилась у них на подоконниках.

И в прошлом году зеленела она, и в нынешнем.

Тогда же, в канун минувшего Первомая, дедушка Андрей и рассказал ребятам историю о зеленом листочке.

Дедушка Андрей старый коммунист, член партии с 1924 года. Коммунистом он стал в год смерти Владимира Ильича Ленина. А до этого был комсомольцем. С восемнадцатого, с первых месяцев революции. Воевал на фронтах гражданской войны пулеметчиком. Громил с боевыми друзьями Юденича и Колчака, Петлюру и Врангеля. В годы Великой Отечественной войны был в партизанах. Ходил в засады, взрывал фашистские эшелоны, прорывал блокады карателей.

Ему есть о чем рассказать, и он любит рассказывать. Женька и Саша услышали от дедушки немало и грустных, и смешных историй. Но когда Саша попросил рассказать, какой Первомай ему запомнился больше всего, надеясь услышать новый рассказ о войне, дедушка Андрей, не задумываясь, сказал:

— Тот, когда я был вот таким постреленком, как ты сейчас.

Саша недоверчиво посмотрел на деда.

— Так это ж… Это ж еще до революции было. Тогда в день Первого мая никаких демонстраций не проводилось, нам учительница рассказывала.

— Правильно, не проводилось, — ответил дедушка Андрей. — Но праздник свой рабочий народ знал и отмечал. На демонстрации не ходили, устраивали маевки. Собирались тайком где-нибудь в лесу, на пустырях за городом, в балках и оврагах, чтобы жандармы да полиция не приметили.

В тот раз, о котором я вам хочу рассказать, отец позвал на маевку и меня. Я уже работал вместе с ним на нашей фабрике, ходил в учениках. Наша она теперь, а в ту пору фабрика принадлежала богачу Барташевичу… Так вот, подозвал меня отец к себе в обеденный перерыв и говорит: «Иди, — говорит, — к Гришутке Сапежко, есть для вас задание. Только о том, что он тебе скажет, никому ни гу-гу! Ясно-понятно?»

— Ясно-понятно, — ответил я и пошел в соседний цех искать Гришутку.

Гришутка был маленький, куда меньше меня, хоть на целых два года старше. Но взрослые ему доверяли. Отец мне ни слова не сказал о задании, а он все знал. Он и мне объяснил.

Оказывается, Первого мая (а припало оно на воскресенье) рабочие решили провести маевку в Сухом логу. Теперь город разросся, и там построили новый микрорайон, а тогда непроходимый лес стоял. Вот на одной полянке и был назначен сбор. Мы с Гришуткой должны были стоять в дозоре. Покажется на дороге чужой человек — мы сигнал подаем: дуем в свистульки что есть мочи. А за нами с опушки взрослый следит. Услышит сигнал — всех предупредит, чтобы расходились.

А как узнать, кто свой, а кто чужой? Рабочие собирались не только с нашей фабрики, с нашей-то мы всех в лицо знали. Вот и договорились, что каждый, кто на маевку придет, будет держать в руках ветку с зелеными листочками. Вместо пароля. Наше с Гришуткой дело — следить в оба. Кто с веткой — дальше дорогу показывать, а если кто без ветки появится, тогда и подавать сигнал тревоги.

В тот раз все хорошо обошлось. Ни один шпик, ни один провокатор не пробрались в лес. А день этот запомнился на всю жизнь. Ведь я выполнил первое задание, которое мне доверили взрослые.

После этого мы с Гришуткой не раз стояли на страже, когда рабочие собирались на сходки. И прокламации на улицах расклеивали, и большевистские газеты разносили…

…В Женькины воспоминания ворвалась громкая музыка. На площадь с улицы выходила новая колонна демонстрантов с духовым оркестром во главе. Медные трубы жарко сверкали на солнце.

— Же-ень-ка-а! — послышалось с противоположной стороны улицы. — Иди сюда-а!

Женька поднял голову и увидел Сашу с дедушкой Андреем. Они раздавали ветки с зелеными листочками ученикам профессионально-технического училища, выходившим из-за поворота на Ленинский проспект.

Радостно улыбаясь, Женька побежал к ним.

Почтальон, шире шаг!

Вот уже второе лето, едва только оканчиваются занятия в школе, Петрик Краменец подменяет отца — становится колхозным почтальоном.

Носить почту нужно из деревни Погост. Туда ее привозят из райцентра. А в райцентр каждый день приходит почтовая машина из самого Минска. Так что газеты, которые утром печатают в столице, к вечеру уже читают в Белоружье.

Петрик гордится своей должностью почтальона и помогает отцу не только летом. В любую пору года часто доводится ему бегать в поселок Выселки, разносить телеграммы, газеты, письма, журналы. А еще отец доверяет ему проводить подписку среди школьников, составлять списки подписчиков в том же порядке, в каком стоят вдоль деревенской улицы хаты.

Отцу писать трудно — он инвалид. «В сорок четвертом под Оршей моя правая рука осталась», — иногда говорит он. К тому же летом отец целыми днями не вылазит из колхозной мастерской. Бывший танкист, хоть и однорукий, — первый помощник и советчик колхозных механизаторов. Кому ж его подменить, как не сыну…

И в деревне, и на Выселках все хорошо знают Петрика, и он может каждого назвать по фамилии, имени и отчеству. А как же! При его работе иначе нельзя. Не станешь ведь кричать: «Томашовы, вам письмо!» — хотя всех из этого дома за глаза только так и называют: Томашовы. «Идемте к Томашовым!», «Слышали, Янка Томашов вчера в криницу влетел». А Петрик знает, что на самом деле их фамилия — Миколаени. Отец, колхозный бригадир, — Миколаеня Игнат Васильевич, а дед, которому каждый месяц прибывают денежные переводы от младшего сына аж из Новосибирска, — Миколаеня Василь Томашевич.

Или взять, к примеру, «американцев». Всех, кто живет в просторном четырехкомнатном доме на краю деревни, и старых, и малых, называют «американцами». Потому что их дед когда-то давным-давно, еще до революции, ездил искать счастья в Америку. Вернулся он оттуда — это уже Петрику его дедушка рассказывал — совсем больным. Подорвал здоровье где-то на лесоразработках в Канаде, но счастья так и не нашел. А кличка «американцы» ко всей его семье прилипла, хотя фамилия у них самая обыкновенная, местная — Жавриды.

Из дому Петрик выходит после обеда. Через плечо у него переброшена вместительная почтальонская сумка на широком ремне, в руке — ухватистая ореховая палка. Петрик обжег ее на костре и всю изукрасил разными затейливыми узорами. Палка эта нужна ему не для забавы. В Погосте, чуть не в каждом дворе, — злющие собаки. Особенно лютый барбос у дядьки, который живет напротив почты. Настоящий волкодав. Попробуй пройди без палки — тут же штаны располосует.

Сегодня, как и обычно, перед тем как свернуть на Погостянскую дорогу, Петрик зашел в правление колхоза: может, нужно что-нибудь передать в сельсовет.

Колхозный счетовод Олечка Панасюк — веселая, смешливая девушка с комсомольским значком на голубой блузке — приветлива со всеми, кто бы ни заглянул в правление, а уж с Петриком — особенно. Недавно она была на курсах и теперь часто получает от своего знакомого Толи письма с красивыми разноцветными марками. Марки Олечка отдает Петрику, а письма прочитывает тут же, при нем. Наверно, Толя пишет ей что-то хорошее, потому что Олечка просто расцветает. Она тоненькая и хрупкая, и такого маленького росточка, что сними туфельки на каблуках, будет ничуть не выше Петрика. За работой она всегда что-то напевает или насвистывает, как мальчишка.

Вот и сейчас не успевает Петрик переступить порог правления, как уже слышит ее заливисто-звонкий голос:

Отворите скорей,

Почтальон у дверей,

Он нам письма принес

От родных и друзей…

— Еще не принес, — не может сдержать улыбки Петрик. — Еще, может, принесу. Попозже, к концу работы. — И серьезно, как человек взрослый, самостоятельный спрашивает: — В сельсовет ничего нету?

— Сегодня нету, — отвечает Олечка. — Но это очень хорошо, что ты зашел. — Она достает из ящика стола конверт и, покраснев, просит: — Будь другом, занеси на почту.

Петрик опускает письмо в пустую сумку и выходит. Ему радостно, что он может удружить красивой и веселой девушке.

До Погоста ровно три километра. Сначала, почти полкилометра, дорога идет полем, затем ныряет в лес, чтобы вынырнуть из него уже возле самого поселка.

Полевая дорога выгибается под солнцем белой выгоревшей лентой. Слева шелестит колосьями высокая рожь, справа сбегает в широкий лог ровными рядками картофель. С высокого синего неба льется песня жаворонка. Где ж это он? Петрик останавливается, запрокидывает голову, козырьком прикладывает к глазам ладонь. Ага, вон где! Трепещет крылышками на одном месте, словно подвязанный к небосводу невидимой ниточкой, звенит, заливается.

Сзади слышится басовитый гул мотора, звонкая песня жаворонка тонет в нем. Идет машина. Можно поднять руку, «проголосовать», и шофер остановится. Но Петрик знает, что возле леса машина свернет вправо, к карьеру, откуда возят гравий на строительство железнодорожной ветки. Так что не стоит и «голосовать». Лучше сойти на гладенькую, словно заасфальтированную тропку, которая вьется вдоль дороги, вдоль высокой стены ржи, — пусть себе едет.

Самосвал пролетает, взбив за собой облако пыли, и ветер сносит ее вниз, на картофляник. Снова становятся слышны звонкое пение жаворонка и неутомимый стрекот кузнечиков во ржи.

Петрик шагает дальше.

Вот и лес. С края он светлый, просторный, залитый солнцем. Словно три былинных богатыря в дозоре, стоят у дороги три могучих, кряжистых дуба. За ними трепещут листвой молоденькие белоствольные березки, осинки с густо-зеленой корой, торчат островерхие, как стожки, кусты можжевельника.

Затем начинается ельник. Чем дальше, тем он гуще, мрачнее.

Дорога становится узкой, словно сжимается. Даже в солнечные дни здесь стоит густой полумрак, самый тонкий луч не пробьется к земле сквозь густое переплетение ветвей.

На полпути между Белоружьем и Погостом, перед небольшим пригорком, деревья подступают к дороге еще теснее. Впереди — чернота. Кажется, сейчас взойдешь на пригорок, а за ним — бездонная пропасть. Но ты идешь, идешь, и никакой пропасти нету. Дорога все так же продирается сквозь хмурые заросли и за пологим спуском поворачивает направо. А за поворотом, и оглянуться не успеешь, ельник окончится, начнется перелесок с древними курганами и лисьими норами в них.

Петрик идет, насвистывая веселую песенку о почтальоне, и вспоминает, как в прошлом году вот в этих самых местах довелось ему пережить довольно неприятное приключение, о котором он так никому и не рассказал.

А случилось вот что.

Получив почту и захватив валявшуюся у забора хворостину (узорчатой палочки-выручалочки у него тогда еще не было), он направился домой. Шел и, как обычно, просматривал на ходу то ли газету, то ли журнал. Потяжелевшая сумка привычно похлопывала по бедру.

Только поднялся он на пригорок, как сзади послышался негромкий шорох. Словно кто-то бежал за ним вдоль дороги, прячась в густом ельнике.

Петрик остановился и круто обернулся: что? Сзади что-то зашуршало, и снова стало тихо.

Петрик знал, что ни волки, ни медведи, ни рыси, ни другие хищники в их лесу не водятся. И все-таки его охватил страх. А вдруг за ним гонится бешеная собака?! Летом, в жару, случается, собаки бесятся. Он сам слышал, что в Каменце бешеная собака искусала какого-то малыша, так его потом целый месяц в райцентр на уколы возили. Собаку, правда, застрелили, но вдруг еще одна объявилась… А может, это преступник крадется за ним, хочет почту забрать?! Хотя зачем преступнику чужие письма и газеты…

Постояв, Петрик снова двинулся в путь. Но сзади снова что-то зашелестело. Он прибавил шагу — и то «что-то», которое преследовало его, тоже заспешило, зашуршало сильнее и чаще.

«Только не бежать, — подумал Петрик. — Только не бежать, иначе «оно» догадается, что я струсил, и тут же набросится на меня. Наоборот, делать вид, что я «его» ни капельки не боюсь…»

Он шел, чувствуя противный холодок в груди, а сзади все шуршало, шуршало, словно странное существо не отставало от него ни на шаг.

Наконец лес окончился. Шорох за спиной не исчез, но стал потише. Петрик оглянулся.

«Ш-шах!»

Хворостина, которую он держал под мышкой и о которой совсем забыл, описала полукруг, царапая землю сухими необломанными веточками.

Петрик плюнул, вытер со лба пот и отшвырнул хворостину.

«Это ж надо: сам себя напугал! — подумал он. — Комедия!..»

И рассмеялся.

Ему приходилось возвращаться через лес и в потемках, когда почта из района запаздывала, и в грозу, когда молнии рвали в клочья небо над головой и тяжело громыхал гром, но никогда он не испытал такого страха, как в тот день. Даже теперь, год спустя, вспоминать не хочется.

Сегодня машина из райцентра пришла раньше обычного, и, когда Петрик заявился в почтовое отделение, никого из почтальонов там уже не было. Макар Осипович выдал ему всю корреспонденцию — сумка у Петрика сразу стала толстой — и задумался.

— Есть еще что-нибудь? — догадался Петрик.

— Не донесешь, — покачал головой начальник отделения. — У тебя и без того сумка полнехонька. Пусть лучше завтра адресаты сами придут, я им извещения выпишу.

— А что там? Кому? — заинтересовался Петрик.

Макар Осипович вытащил из-под стола два свертка. Один небольшой — бандероль, можно даже в карман засунуть, второй — посерьезнее, посылка.

— Вот, сказал он. — А. С. Лисовскому и Навроцкой Валерии Константиновне.

— Так это ж дядьке Астапу, нашему пастуху. Может, Андрей лекарства из города прислал! — обрадовался Петрик.

И он рассказал Макару Осиповичу про старого колхозного пастуха, который часто жалуется, что у него ломит кости, и чуть не каждый день спрашивает у Петрика, нет ли ему весточки от племянника Андрея. Весной Андрей гостевал у дядьки Астапа и пообещал прислать какую-то очень уж целебную мазь или натирание. Ждет дядька — не дождется…

— Ну, хорошо, хорошо, — перебил Петрика начальник отделения, — так и быть, эту бандероль я тебе отдам. А за посылкой пусть сами приходят, в ней больше четырех кило веса.

Посылка была адресована учительнице. Петрик догадывался, что в ней может быть. В самом конце учебного года Валерия Константиновна рассказывала, что ей вот-вот должны прислать из Минска интересные книги. И Петрик не удержался, соврал:

— Не сможет Валерия Константиновна сама прийти.

— Почему? — удивился Макар Осипович.

— У нее нога болит, — покраснел Петрик: очень уж ему хотелось сделать приятное любимой учительнице, а к тому же он рассчитывал еще сегодня разжиться у нее новой книгой — свои все давно перечитал.

— Как же ты все это дотащишь? — не сдавался Макар Осипович.

— Да уж дотащу! — усмехнулся Петрик. — У вас шпагат есть? Свяжем. Посылку и бандероль за спину, сумку — на бок, и — пошел!

Уломал Петрик своего не слишком строгого начальника. Ворча себе что-то под нос, тот вытащил кусок шпагата, увязал груз, помог почтальону приладить посылку и бандероль за спину.

Неторопливо шагая лесом, Петрик прежде всего прочитал в газете «Пiянер Беларусi» продолжение интересной повести. Затем принялся на ходу сортировать письма: складывать одно за другим в том же порядке, в каком живут адресаты. Кто какие выписывает газеты и журналы — это Петрик знает на память.

Сегодня писем много. Значит, много радости будет в домах. Каждому ведь приятно получить весточку от родного, близкого или просто знакомого.

«Полная сумка радости! — про себя улыбается Петрик. — Хорошая работа — разносить людям радость!»

На тыльной стороне одного из конвертов, наискосок, крупными буквами написано: «Шире шаг, почтальон!» От кого же это? А-а… от Гриши. Ну, наконец-то…

Гриша Есаков, Петриков дружок и одноклассник, поехал в пионерский лагерь. Мама очень не хотела его отправлять, боялась, как бы чего не случилось, а потом все-таки отправила: не пропадать же путевке! И теперь беспокоится. Потому что Гриша как уехал, — будто в воду канул. Первое письмо, а мог бы уже и два, и три прислать — зачем матери зря расстраиваться.

А когда писал Гриша письмо, тут он, понятно, о Петрике не мог не вспомнить. Знает ведь, кто принесет его каракули домой. Вот и прислал привет: «Шире шаг…» И марку специально для него красивую выбрал. Такой у Петрика еще нету. Нужно будет попросить тетю Любу, чтобы разрешила отклеить.

Словно повинуясь Гришиному наказу, Петрик и впрямь ускоряет шаг. Вот и лесу конец, вот и три дуба-богатыря остаются позади. Солнце бьет прямо в глаза, но не слепит, как днем. Оно теперь большое и малиновое, вот-вот нырнет за синее облачко, которое мягкой подушкой лежит на небосклоне.

Нет, не одни только радости носит Петрик в своей клеенчатой сумке.

Одно письмо он отложил отдельно — это на Выселки. И Петрик даже не знает, как его вручить. А ему еще и прочесть нужно будет, потому что тетя Прузына плохо видит, да и малограмотная она.

Единственный сын тети Прузыны Стась в позапрошлом году вернулся из армии. Высокий, крепкий, с неразлучной гармошкой, летом он работал на комбайне, а в остальное время — в колхозной мастерской. И вот с месяц назад Стась вдруг заболел. За ним даже специальный самолет из Минска прилетал. В больницу отвезли. С того дня старая Прузына каждый вечер караулит почтальона возле своей калитки. Письма ждет. А письма приходят редко. И написаны они не Стасевой — чужой рукой. В каждом — одно и то же: «Не волнуйтесь, мама, берегите себя. Мне стало немножко лучше…»

— Все «немножко» да «немножко», — всхлипывает тетя Прузына, когда Петрик читает ей письмо. — Когда же ты, сынок мой родненький, совсем поправишься?..

«А может, это письмо Стась уже сам написал? — думает Петрик. — Забыл я его почерк, может — сам, а может, снова кого-нибудь попросил…»

На улице Петрика окружает толпа детей. Да и взрослые как раз возвращаются с работы. В хаты заходить почти не нужно.

— Дядя Женя, вам письмо.

— А нам, нам письмо! — кричат малыши.

— Вам еще пишут. Держи газету.

Жалко, что Валерии Константиновны дома нет. Но ничего, Петрик забежит завтра пораньше, посмотрит все книги, которые сам же принес, и лучшую выберет себе почитать.

— Нинка! — зовет Петрик чумазую девчонку, которая играет со своими подружками в прятки. — Зови деда, ему бандероль, расписаться надо.

Вот теперь наконец можно как следует выпрямиться, разогнуть плечи. Все-таки тяжеловатым оказался груз.

Возле дома Олечки Панасюк Петрик останавливается, но во двор не заходит, а стучит в калитку и, подражая Олечке, звонко поет:

Отворите скорей,

Почтальон у дверей,

Он вам письма принес

От родных и друзей…

Олечка выбегает за калитку и только что не целует Петрика от радости. Она тут же вскрывает конверт и достает письмо.

— Держи! — протягивает Олечка Петрику конверт. — Глянь, какая марка. С космонавтами! У тебя такой еще, наверно, нету, а?

— Нету, — отвечает Петрик и опускает конверт в сумку. Олечка, видно, написала своему Толе, что ее почтальон, Петрик, собирает марки, и тот каждый раз наклеивает все новые, не обращая внимания на цену.

…А вот и своя хата. За нею еще два дома, гать и Выселки. У ворот стоит отец, курит.

— Давай я в Выселки отнесу, сынок, — говорит он. — Устал небось…

— Нисколечко, — бодро отвечает Петрик. — Вот вам журнал, «Звязда» и районка, а я побежал. Я мигом…

Как телеграфные столбы, гудят уставшие ноги. Теперь бы искупаться, выпить холодного молока и — в постель. Но впереди еще Выселки. Хат там не густо — всего двенадцать, но построились люди свободно, друг от друга метров за семьдесят, и как-то странно — только по одной стороне улицы. Правда, от тети Прузыны та улица поворачивает под прямым углом, так что назад можно будет подсократить дорогу — пробежать лугом.

Глядишь, искупаться еще можно успеть…

Сочинение на свободную тему

Надежда Павловна вошла в класс, поздоровалась, разрешила ребятам сесть, взяла из коробочки мел. Доска матово светилась, буквы бежали по ней ровными аккуратными цепочками.

По классу пролетел шорох. Захлопали крышки парт, защелкали замки портфелей. Сочинение…

Надежда Павловна кончила писать и отошла к столу, вытирая руки. На доске остались три строки:

1. Кем я хочу стать.

2. Мой любимый литературный герой.

3. Мой самый лучший друг.

— Выбирайте тему и пишите, — сказала учительница. — Спешить не нужно, времени у нас много — два часа. Кто окончит раньше, сможет сразу пойти домой: последнего урока не будет, я договорилась. Кто не успеет — обожду. Главное — пишите искренне, как думаете. Вопросы есть?

Вопросов не было.

Санька раскрыл тетрадь, посапывая от старания, вывел на первой странице: «Сочинение ученика 6-го класса «Б» Комиссарчика Александра» — и задумался.

Сочинение на свободную тему. Ни тебе учебников, ни шпаргалок. Заглядывай сам в себя, как в книгу, и пиши. Да чтобы было искренне. Так, как думаешь.

Какую же тему выбрать?

От первой, поразмыслив несколько минут, Санька решительно отказался. Потому что он, и вправду, еще окончательно не решил, кем быть. Интересных профессий тысячи, а выбирать-то придется одну. Вот и попробуй выбрать, если читаешь о космонавтах — и видишь себя капитаном звездолета. «Внимание! Внимание! Всем пунктам связи и наблюдения Земли! Звездолет «СССР-1» вышел на орбиту вокруг планеты Марс! Сообщаем данные наблюдений…» Хорошо? Еще бы!.. А потом книга об исследователях Антарктиды попалась, и — прощай, космос! Роберт Скотт, Амундсен, Беллинсгаузен, Лазарев, советские исследователи… Обсерватория Мирный, станция Восток… Загадочный ледяной континент, по которому разгуливают императорские пингвины в черных фраках и белых манишках. «Слушайте все! У рации — радист антарктической экспедиции Александр Комиссарчик. Величайшее открытие советских ученых…» Да… Тем более что до Антарктиды намного ближе, чем до Марса. И азбуку Морзе Санька с Витей Кочергой уже освоил. Витя тоже в Антарктиду собирается, хорошо бы — вместе. А разве плохо стать летчиком-испытателем, водолазом, археологом или геологом… «Выдающийся советский геолог Александр Комиссарчик открыл в отдаленном районе Якутии новую кимберлитовую трубку с богатейшим содержанием алмазов!..»

Вот ты и выбери! А тут еще дядя Гриша со своим «Москвичом». Почти целый километр разрешил машину самостоятельно вести по проселочной дороге. Конечно, старенький дребезжащий «Москвич» — не рация и не фотонный звездолет, а только почему-то ужасно захотелось стать шофером. Почувствовал, как послушна машина каждому твоему движению, — кажется, век баранку крутил бы.

Написать все можно. И что космонавтом мечтаешь стать, и радистом, и шофером… А еще учиться целых четыре года — мало кем тебе захочется… Достанет когда-нибудь Надежда Павловна твое сочинение и только головой покачает: «Где же, Саня, была твоя искренность?» Так что лучше с первой темой не связываться.

Куда легче поначалу показалась Саньке вторая тема. В свои двенадцать с половиной лет он прочитал множество книг. И столько у него любимых героев — перечислить трудно. Тимур и Павка Корчагин, Чапаев и Маресьев, Овод и капитан Немо, Том Сойер и Гекльберри Финн, д’Артаньян и Шерлок Холмс… Если б Надежда Павловна назвала тему немножко иначе: «Мои любимые литературные герои» — Санька на ней бы, пожалуй, и остановился. Написал бы понемножку обо всех. О том, что одних он любит за смелость и справедливость, других — за доброту и благородство, третьих — за верность, силу воли, веселый характер, сообразительность и находчивость. Но выбрать среди них кого-то одного… Санька растерялся.

А время между тем шло, и большинство ребят уже усердно скрипело перьями.

Оставалась последняя тема: «Мой самый лучший друг».

Санька искоса заглянул в тетрадь Вити Кочерги. С Витей он сидел за одной партой с пятого класса. Конечно же, они дружили. Да еще как! До вчерашнего дня. А вчера…

Вчера они собрались у Толи Железного, чтобы окончательно выяснить, кого все-таки, по-справедливости, можно считать чемпионом 6-го «Б» по шахматам: у Толиного брата, девятиклассника Жоры, есть шахматные часы, и ребята решили втроем провести блицтурнир. Дело в том, что на классных соревнованиях они набрали одинаковое количество очков, и все трое разделили три первых места. В школьной стенгазете о турнире поместили коротенькую заметку. Фамилии победителей, чтобы никому не было обидно, назвали в алфавитном порядке: Комиссарчик Александр, Кочерга Виктор и Петрушкевич Анатолий. (Петрушкевич — настоящая фамилия Толика, Железным его прозвали за привычку чуть не к каждому слову добавлять слово «железно». «Железно, первым пробегу стометровку», «Железно, приду на воскресник!», «Железно, вечером принесу книгу».) Между прочим, он так часто не сдерживал свое «железное» слово, что ребята над ним посмеивались.

Когда играли третью партию блицтурнира, Саньке показалось, что Железный жульничает. То кнопку часов нажмет, еще не сделав хода, то думает за чужой счет. Это значит, когда Санька сделает ход, а нажать на кнопку забудет. А Витька вступился за Толика. Ему что, он обоим проиграл, все равно выше третьего места не подняться.

Чуть не подрались они тогда, доказывая друг другу свою правоту. Хорошо, в хату дядя Гриша зашел — помирил. Даже пообещал быть судьей, если ребята перенесут свой турнир на воскресенье.

«Стоп! — спохватился Санька. — А разве есть у меня лучший друг, чем дядя Гриша?! Правда, он вчетверо старше меня, но дело ведь не в возрасте…»

Григория Леонтьевича Трояновского — дядю Гришу — в деревне уважают все: и дети, и взрослые, и даже совсем старые деды. Уважают за хозяйскую заботу о колхозном добре, за спокойную рассудительность и доброту. Сколько Санька себя помнит, дядя Гриша летом пасет колхозных коров, а зимой работает в мастерской. «Золотые руки у человека, — говорит про него Санькина мама, — да только здоровья нету». А здоровья нету потому, что дядя Гриша инвалид. На войне его тяжело ранило — пуля пробила грудь, чудом выжил.

Сразу после войны (об этом Саньке тоже рассказывала мама) Григория Леонтьевича назначили заведующим фермой. Проработал лет десять, поставил ферму на ноги, коров племенных завел, а потом сам попросился в пастухи.

Санька уважал дядю Гришу всегда. А вот подружились они по-настоящему только прошлым летом.

Как-то мама — она работает на ферме дояркой — попросила Саньку:

— Подмени, сынок, на пару дней Генку-подпаска. В город к своякам ему подъехать надо, трудно будет Григорию Леонтьевичу одному со стадом управляться.

Гена как уехал на «пару дней», так и не вернулся: поступил в какое-то училище. Но Санька на него не обижался. Даже радовался. Очень уж понравилось ему в подпасках. Да и чему тут удивляться! С дядей Гришей не соскучишься. И не знал, и не думал Санька, что будет ему так интересно. Сколько историй услышал он от пастуха, о каких людях узнал… Во время войны дядя Гриша прошел со своим артиллерийским дивизионом от Волги до австрийской столицы Вены, побывал чуть ли не в десятке разных стран. Да и теперь почти каждый год, едва ляжет снег, дядя Гриша то в санатории лечиться ездит, то к сыновьям в гости. Три сына у него, чтобы у каждого побывать, нужно почти весь Советский Союз объездить. Старший — Петро — аж в Красноярске инженером работает, средний — Василь — шахтером в Донбассе, а младший — Игнат — научный сотрудник, он живет в Минске.

А еще интересно Саньке с дядей Гришей потому, что он — всем мастерам мастер. Даже на пастбище, где какая вроде бы работа, его руки не знают покоя: то кошелку плетет, то путы вьет, то зубья для граблей выстругивает. А то подберет на лесной опушке какой-нибудь засохший корень и такую фигурку забавную из него вырежет — не хотел бы, а рассмеешься.

Дядя Гриша не делил работу на большую, серьезную, важную и мелкую, пустяковую, которую можно сделать кое-как, только бы с рук сбыть. Все он делал с душой и к этому же как-то незаметно, исподволь приучал Саньку. О чем бы ни говорили они, сидя на пригорке или неторопливо бредя за стадом по лугам и перелескам, Санька всегда ощущал, что дядя Гриша своим глуховатым голосом словно раздвигает перед ним границы мира, учит внимательней, пристальнее вглядываться в жизнь.

Разговаривал дядя Гриша с Санькой не как с мальчишкой, а как с равным, только менее опытным человеком. Наверно, поэтому Санька задавал ему такие вопросы, которые никогда не задал бы ни учительнице, ни даже отцу.

Санька знал, что дядя Гриша был храбрым солдатом. Ни у кого в деревне не было столько орденов и медалей, сколько у него. Одиннадцать боевых наград украшали в праздничные дни грудь колхозного пастуха. Но однажды Санька не выдержал — спросил:

— Дядя Гриша, а вам когда-нибудь было страшно?

Дядя Гриша не засмеялся, не пожал плечами, не отмахнулся. Свел к переносице брови, закрыл глаза, негромко ответил:

— Было. Мы тогда армию фельдмаршала Паулюса добивали. Немцы все силы на прорыв бросили, очень им хотелось из окружения выбраться. На наше орудие три тяжелых танка пошли. Развернутым строем. А у нас из всего расчета лишь двое осталось, я да заряжающий. Андрюшка Серегин, хороший паренек. Остальные или убиты, или ранены. А танки ползут, лупят снарядами — попробуй останови. Ох и набрался я страха. Ну, все, думаю, конец, отвоевался! В щель бы забиться, прогрохочут над головой… Но ведь за танками в прорыв недобитые фашисты ринутся!.. Ну, тут меня такое зло взяло, весь страх пропал. Как же так! Сколько наших солдат жизнь отдало, чтоб петлю затянуть, а теперь они уйдут?! «Снаряд!» — кричу Серегину. Как шарахнули! С первого выстрела один подбили. Потом второй подожгли. А третий струсил: развернулся да ходу… Вот тогда, брат, я и понял, что не так страшен черт, как его малюют.

Даже когда начались занятия в школе, Санька не забывал о дяде Грише. Он часто прибегал после уроков на пастбище, чтобы помочь пастуху, потому что другого подпаска ему так и не дали.

И когда произошла та досадная история на уроке истории, Санька дома о ней никому и словом не обмолвился, а дяде Грише рассказал.

Случилось вот что. К ним в школу прислали нового историка, молодого парня с соломенным чубом и добродушной, немножко растерянной улыбкой. Геннадий Петрович только в нынешнем году окончил институт. Наверно, он очень волновался, потому что то и дело повторял словечко «вот». «Вот» да «вот», «вот» да «вот». Может, он за этими «вот» свою тревогу прятал? Или подбирал нужные слова?.. Во всяком случае, новый учитель был так похож на Толика Петрушкевича с его бесконечными «железно», что Санька тихонько засмеялся и принялся отмечать слово-паразит точками на промокашке.

Он с таким увлечением вылавливал злополучное слово, что из объяснения учителя ровно ничего не запомнил и не понял.

— Ну и сколько? — вдруг услышал Санька.

— Сорок восемь, — не задумываясь, ответил он и только затем поднял голову и увидел учителя.

Геннадий Петрович стоял у Санькиной парты и с упреком глядел на него.

— Повтори, о чем я рассказывал.

Санька встал и, покраснев, молча уставился на свою промакашку. В ушах звучало бесконечное «вот».

— Садись, — сказал учитель и отошел к окну.

Ребята растерянно переглядывались: никто ничего не понял. Санька сидел, опустив голову. В классе стояла напряженная тишина.

Потом учитель заговорил. Как ждал этого дня, как мечтал о нем. Как долго готовился к первому в своей жизни уроку. Конечно, он уже проводил уроки, но это было на практике, когда рядом — опытные учителя. Начинать всегда трудно, уж это-то они должны понимать, не маленькие…

Он не назвал Санькиного имени, но и без того Санька был готов от стыда сквозь землю провалиться: за что обидел человека?..

Не похвалил Саньку и дядя Гриша, которому он, запинаясь на каждом слове, рассказал об «истории» с историей. Вздохнул, потер колючую, изрезанную глубокими морщинами щеку, отвернулся.

— Глупо, брат… Однако хоть то хорошо, что сам понял. Обязательно попроси у Геннадия Петровича прощения, обязательно. Нужно, чтобы совесть чиста была.

Дядя Гриша достал ножик и принялся строгать какую-то палочку.

— Была и у меня история с учителем, — сказал он. — Струсил я тогда, сдрейфил, как говорится, и до сих пер жалею, простить себе не могу. Был я таким, как ты, может, даже чуть поменьше. Только-только начальную школу окончил. Это теперь в нашей деревне восьмилетка, а когда я учился, всего четыре класса было. И очень я тогда, брат, к чтению приохотился. А книг в деревне было мало. Ну, учебники у детей, «Политграмота» у соседа Костика, который недавно демобилизовался из армии, журнал «Крокодил» у колхозного счетовода. Колхоз только организовался, бедновато еще жили. Так я все перечитал. И добрался наконец до библиотеки учителя. Правда, была библиотека и в школе — все книги на одной полочке помещались, но я их еще в третьем классе осилил. А у учителя была полная этажерка книг и два битком набитых чемодана. И вот с четвертого класса я начал брать книги у учителя. Замечательный, помнится, был человек. Он вел третий и четвертый классы, а учительница — его жена — первый и второй. В школе они и жили, в двух маленьких комнатках, с дочерью и сыном. Фамилию учителя и теперь помню — Байрашевский, а вот имя и отчество позабыл. Много времени прошло…

Подбирал и давал мне книги сам учитель. Если его не было дома, — учительница. А иной раз их сын. Он уже учился в седьмом классе, в соседнем селе. Видно, он и подсунул мне смеха ради вместе с другими ту книгу.

«Полесских робинзонов» Янки Мавра, «Маяк на краю света» Жюля Верна и книгу «Там, где растет хлопок», теперь уже не помню, какого автора, я проглотил за одну неделю. А вот на четвертой книге споткнулся. Это было «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Фридриха Энгельса.

Как советовал учитель, я записывал в специальную тетрадку что и когда прочитал, что больше всего понравилось. А вот «Происхождение семьи…» так и оставалось незаписанным. Я брал и возвращал другие книги, а эту все никак не мог одолеть. Тут и удивляться нечему: не для детей эта книга написана.

Случилось так, что в тот год учителя перевели в другую школу, километров за тридцать от нашей деревни. Перед его отъездом я отнес все книжки, которые брал, кроме одной. Той самой — «Происхождение семьи…» Отнести ее я не решился. Потому что мой младший брат, пятилетний Максимка, как-то добрался до моей полки и выдрал из книги с полдесятка страниц.

Потом учитель передавал через людей, чтобы я вернул книгу — оказывается, он сам взял ее в городской библиотеке. Как-то даже приехал за ней на велосипеде. Я успел тогда спрятаться на чердаке, никто из домашних не смог меня найти.

С того дня уже прошло почти сорок лет, Саня, а я все не могу себе простить, что тогда струсил.

Порванные страницы ведь можно было подклеить.

А книга та очень, брат, разумная, вот только читать ее надо не в двенадцать лет…

…Санька поднял голову, посмотрел на Надежду Павловну, которая медленно прохаживалась между рядами, придвинул к себе тетрадь и решительно написал:

«Мой самый лучший друг — наш колхозный пастух дядя Гриша. Летом я помогал ему пасти коров. Однажды…»

Мой сосед Юра

Впервые я с ним встретился в тот день, когда заселяли новый четырехэтажный дом, построенный по соседству с нашим.

Один за другим подъезжали грузовики с новоселами. С машин снимали диваны и столы, стулья и кровати, чемоданы и узлы со всяким домашним скарбом. Не солнечный зайчик — само раскаленное солнце ворвалось в мою комнату, когда под нашими окнами проехала еще одна машина с зеркальным шкафом в кузове.

Я вышел во двор.

Четверо мужчин осторожно спускали по доскам с бортового МАЗа черное блестящее пианино. На каждый толчок оно отзывалось изнутри басовитым гудением. Я подошел и тоже подставил плечо, изо всех сил уперся в полированный до ослепительного блеска бок «музыкального ящика», но вскоре, когда пианино вкатили в подъезд, был вынужден отступить: слишком уж тесно на лестнице, каждый лишний человек только мешает.

Вокруг царила радостная суета. Взрослые и дети с веселым шумом переносили в новый дом свои вещи.

И тут я увидел его.

По лестнице во двор выкатился чернявый, как галчонок, мальчишка лет двенадцати, в школьной форме, с красным галстуком на груди. Был он, пожалуй, для своего возраста маловат. Но уж зато живой и подвижный, как ртуть. Мальчишка подбежал к пожилой женщине, которая пыталась, но никак не могла одновременно поднять с земли вазон с колючим кактусом и корзину с чашками, блюдцами, ложками и другим кухонным добром, и закричал:

— Бабуся, погоди! Дай я!

Он обхватил обеими руками горшок с кактусом и исчез в подъезде. А бабушка вновь нагнулась, намереваясь на этот раз взять в другую руку связку книг. Возле стены на асфальте стояло десятка два аккуратно увязанных пачек книг и журналов.

Но она снова не успела.

Мальчик, словно метеор, вылетел из настежь распахнутых дверей, под которые кто-то подложил кирпич, чтобы не закрывались, и, чуть не плача, крикнул:

— Бабуся, не трогай. Я сам их связывал, сам и перетаскаю.

Бабушка махнула рукой и направилась в подъезд.

— А мне можно помочь? — подойдя поближе, спросил я.

Мальчик поднял на меня зеленовато-серые глаза с длинными, загнутыми, как у девчонки, ресницами и смутился. Растерянно поморгал, покраснел, отвернулся. Ковырнул носком ботинка камешек на асфальте.

— Да ты не бойся, — сказал я. — Я в этом доме живу, по соседству. Мы уже с полгода как переехали.

— А я не боюсь, — ответил он. — Вам можно, вы вон какой здоровяк! — И, понизив голос, словно по секрету, пояснил: — А бабушке нельзя. У нее больное сердце.

За четыре рейса мы перетащили все книги на второй этаж в Юрину — так звали мальчика — квартиру, и я познакомился с его бабушкой Аленой Николаевной.

Бабушка сказала, что Юрины родители поехали на машине за остальными вещами, и повела меня осматривать квартиру. Она никак не могла нарадоваться ею: просторная, солнечная, и отопление паровое, и газовая плита аж на четыре конфорки да еще с духовкой, и ванная. И до магазинов рукой подать…

Заметив, что внук снова собирается улизнуть во двор, Алена Николаевна решительно преградила ему дорогу.

— Ты куда? Отдышись-ка сначала хоть немного.

— Ой, бабуся, — Юра ловко шмыгнул ей под руку, — ты разве не видела! Там какая-то тетенька подъехала, вещей полная машина, а она одна, и ребенок маленький…

Я попрощался с Аленой Николаевной и вышел. На лестничной площадке между вторым и первым этажами мне пришлось отступить и забиться в самый угол: навстречу поднимался Юра. Вместе с другим мальчишкой, чуть постарше, он тащил наверх детскую коляску, похожую на глубокое корыто на колесах. За ребятами шла молодая женщина с ребенком; в одной руке она несла чемодан…

Дня через два мне довелось стать свидетелем стычки Юры с Димой Козловым.

Диму в нашем дворе знают все. И дети, и взрослые. Если вы увидите, что на стене нарисован мелом смешной человечек или что весь двор засорен бумажными самолетиками, можете не сомневаться — это его работа, Димина. Стыдить его, говорить, что так поступать некрасиво, что после игры нужно прибирать за собой, — занятие бесполезное и бессмысленное. На все упреки у Димы один ответ:

— А что тут такого?

Или:

— Все равно тетя Даша завтра подметать будет.

На этот раз Дима вышел во двор с перегоревшей электрической лампочкой в руках. Он крутил ею над головой и грозно кричал малышам, которые играли в песочнице:

— А ну, разойдись! Сейчас бомбу брошу!

И, не долго думая, запустил лампочкой в стену дома.

Бахнуло и впрямь здорово. Осколки стекла со звоном брызг нули во все стороны. Малыши испуганно заревели. На этот шум и крик я и обернулся, выходя из дома.

И увидел Юру.

Он стремительно налетел на Диму и схватил его за рукав:

— Сейчас же подбери!

— А что тут такого? — по привычке огрызнулся тот.

Дима был повыше Юры и, пожалуй, посильнее. Начнись драка, худо пришлось бы Юре. Но он не струсил.

— Подбери, — повторил Юра. — Видишь, сколько малышей. Порезаться могут.

В это время на асфальтовую дорожку между домами, смешно топая коротенькими ножками, выбежала девочка. Было ей года полтора-два, не больше. Она остановилась на дорожке, подняла что-то и засмеялась от радости:

— Дима, гу-ля!..

Это была Димина сестричка Нина.

— Брось! Дай сюда! — крикнул Дима, подбежав к сестре.

Но Нина не собиралась расставаться со своей находкой. Она еще крепче сжала в кулачке погнутый цоколь от разбитой лампочки со стеклянной палочкой и проволочками-усиками.

Дима растерялся, не зная, что делать. Отобрать силой? Но тогда Нина может порезать пальцы об острые стеклянные осколки, торчащие из-под цоколя. Оставить? Все равно порежется…

И тут его выручил Юра.

— На, — сказал он Нине, торопливо доставая из кармана куртки маленькое круглое зеркальце. — Смотри, какое красивое. А вон дяденька идет. Куда он девался? Да вон, вон где! В зеркальце…

Пока Юра говорил, пока девочка искала в зеркальце дяденьку, Дима успел разжать ей пальцы и забрать опасную игрушку.

А еще через минуту-другую оба мальчика старательно собирали осколки стекла, разлетевшиеся по всему двору.

С той поры они подружились.

Сегодня, возвращаясь с работы, я снова повстречался с обоими. Захожу во двор, а там шум, гам, крик. Что такое? Гляжу — с десяток мальчишек и девчонок поднимают и подвязывают к колышку молодую липку. Нынешней весной молодыми липками весь наш квартал обсадили. Да вчера какой-то шофер-недотепа привез в магазин молоко и зацепил колесом крайнее дерево. Хорошо еще — не сломал, повалил только.

Вот ребята липку и спасают.

А кто, как вы думаете, все это затеял?

Ну, конечно же, Юра и Дима.

Всего три раза довелось мне пока встретиться с Юрой. Но я уже сейчас могу с уверенностью сказать: мировой у меня сосед.

Вот о нем-то мне и захотелось вам рассказать.

Приглашаем на концерт

Ира все лето прожила в деревне у бабушки. Чего-чего только она там не нагляделась, где только не побывала! И на мельницу с дедом ездила. И на лугу сено сгребала. И в ягоды ходила. А однажды даже на тракторе прокатилась, вот…

Ну, как не рассказать обо всем этом и о тысяче других интереснейших вещей подружке Лиде! Она ведь все лето в городе просидела, дальше парка культуры и носа не казала. А много в том парке увидишь, если он уже сто раз вдоль и поперек исхожен!

И по дороге из школы Ира говорит, говорит, не давая подружке слова вставить, и у нее от возбуждения подрагивают тоненькие косички.

Но самое главное, самое замечательное Ира приберегает напоследок.

— А я там, между прочим, на концерте выступала, — небрежно произносит она, когда девочки подходят к своему дому.

Лида, кругленькая, как колобок, белобрысая, с голубыми бантами и выгоревшими за лето веснушками на курносом носу, останавливается, сраженная этой новостью, глядит на Иру широко раскрытыми глазами. Мол, вот тебе раз! А я и не подозревала, что сижу за одной партой с самой настоящей артисткой!

— Ты что, стихи читала? — наконец произносит Лида.

— Нет. Я плясала.

По правде говоря, Ира пробовала и стихи прочесть. Но сегодня ей совершенно не хочется вспоминать, какой из этого получился конфуз. Уж как, кажется, выучила «Песню трактористки» — назубок! — а вышла на сцену, увидела в полутьме зала множество внимательных глаз — все стихотворение напрочь из головы вылетело. Только первая строчечка и осталась: «Трактор, ты мой трактор!» Повторила три раза и юркнула за кулисы под добродушный хохот зрителей: подумаешь, с кем не бывает! Зато плясала Ира, и вправду, лучше всех, и вспоминать ей об этом куда приятнее, чем о стихах.

— Ой, а какую пьесу семиклассники поставили! — с восхищением восклицает Ира. — Они ее сами придумали, представляешь! Про лодырей Данилу и Гаврилу. Вот это пьеса! Все просто обхохотались, когда Данила и Гаврила под яблонькой в тени лежали и спорили, кому по воду идти.

Но Лида больше не удивляется. Она как-то слишком уж спокойно помахивает портфельчиком и равнодушно смотрит в сторону.

— Ну и что же?

Ира вспыхивает от обиды. «Ну и что же, ну и что же…» А ведь это было так смешно, когда Степа, кряхтя и сгибаясь до самой земли, вынес на сцену ведро воды и поставил перед лентяями. Затем Ира догадывается, что Лида только притворяется, будто ей неинтересно. Она жалеет, что там не была сама, вот и хочет казаться безразличной.

Обида проходит, словно ее и не было. Ира останавливается и неожиданно для себя говорит:

— Слушай, а почему бы нам не попробовать…

— Что попробовать? — не понимает Лида.

— Ну, спектакль поставить. У нас, во дворе. Сами пьеску сочиним о тетке Юстине, как она мусор под окна выбрасывает, или про Вовку, как он из рогатки стреляет и со всеми задирается.

Лида недоверчиво глядит на подружку, но Ира угадывает за этой недоверчивостью интерес и улыбается:

— Попробуем, а?

— Хорошо бы со стихами пьесу, чтоб все запомнили, — говорит Лида, но тут же снова хмурится. — А кто их придумает? Кто играть будет? Разве что в школе…

— В школе драмкружок будет, — злится Ира. — А у нас во дворе?.. Мало у нас ребят!.. Пьесу поищем в журналах, ну, немножко переделаем. А можно для начала и без пьесы обойтись. Просто концерт можно…

Ира вопросительно глядит на Лиду: неужели откажется? А ведь хорошо поет и песен много знает… Если откажется, ничего не будет, что одна сделаешь.

Но Лида уже думает о репертуаре.

— Я недавно хорошую песню выучила, — наконец говорит она. — Может, слышала: «Гайдар шагает впереди!» Вот если бы еще Юра на баяне подыграл…

— Подыграет! — обрадованно восклицает Ира. В прошлом году она помогла Юре избавиться от двойки по арифметике и нисколько не сомневается, что он выполнит любую ее просьбу. — Давай после обеда соберем ребят и обо всем договоримся. Идет?

— Идет, — соглашается Лида и вздыхает. — Ох, Ирка, засмеют нас с нашим концертом, вот увидишь.

— Не засмеют, — отвечает Ира, и на лбу ее появляется упрямая косая морщинка.

* * *

В доме, где жили Ира и Лида, детей было не так уж мало — человек двадцать, а может, и побольше. Но о том, чтобы все они участвовали в концерте, не могло быть и речи. Не возьмешь же в артисты дошколят, которые еще даже азбуки не знают. Да и на помощь старшеклассников особо рассчитывать не приходилось: больно много они о себе воображают, старшеклассники! Дрынькают по вечерам на гитарах в беседке, а музыка у них экая-то кошачья и песни кошачьи. Будто кошке дверью хвост прищемили. Приглашать детей из соседних дворов девчонкам не хотелось. Решили, как говорится, обойтись собственными силами.

А силы эти, надо прямо сказать, были не очень многочисленны: сами организаторы — Ира Ковальчук и Лида Маслова, Юра Борисов и Зина Омельянюк.

Правда, в запасе еще оставались Кира Симакова и Вова Гузак, но Кира заболела, а Вова наотрез отказался участвовать в «девчоночьих штучках». Хорошо, что ему всего не сказали, растрезвонил бы по двору, как сорока, раньше времени.

Не так-то легко было составить программу концерта. Что от постановки пьесы придется отказаться, стало ясно уже на следующий день. Четыре перемены и два часа после уроков Ира и Лида просидели в пионерской комнате, листая подшивки газет и журналов, но ничего подходящего, что можно было бы как-то приспособить к событиям, происходившим у них во дворе, разыскать так и не удалось. То, что иногда печаталось, начинающим артистам не подходило: и участников много, и декорации сложные, и костюмы не подберешь… Решили подготовить просто концерт.

И вот тут-то разгорелись споры. Ира, которая раньше предлагала каждому выступить с тем, что умеет, теперь вдруг потребовала, чтобы главными в программе были танцевальные номера. Лида, наоборот, доказывала, что нужно включить побольше песен. Зина кричала, что не представляет себе концерта, в котором не прозвучало бы по крайней мере пять стихотворений. А Юра, согласившись поиграть на баяне, заявил, что главное — развеселить зрителей. «Клоуна, ребята, нужно, вот что я вам скажу. Я недавно в цирке был, там клоун длинноносый как появится, все за животики хватаются. Хотите, я попробую под клоуна, а?..»

Спорили, спорили и вернулись к тому, с чего начали: пусть каждый готовит, что умеет.

* * *

Беда, как это и водится, пришла нежданно.

Целую неделю стояла чудесная солнечная погода, а в воскресенье, словно нарочно, с самого утра небо затянули серые облака и зарядил мелкий дождь-грибосей.

Хуже всего было то, что еще вчера вечером все жители дома получили пригласительные билеты. На билетах ровными красивыми буквами (Лидина работа!) было написано:

ПРИГЛАШАЕМ НА КОНЦЕРТ

ЗРИТЕЛЬНЫЙ ЗАЛ — НАШ ДВОР

НАЧАЛО В 18.00

Внизу стояла подпись: «ВР». Что должно было расшифровываться так: «Веселые ребята».

Так вот, до 18.00 оставалось немногим больше двух часов, а «веселые ребята», повесив носы, молча сидели на кухне у Иры Ковальчук и думали невеселую думу. Здесь же, в углу за плитой, лежали сваленные в кучу, ненужные, как теперь казалось, костюмы артистов. Сверху насмешливо ухмылялась маска Колобка. «Что, — казалось, говорил он, — повеселились!..»

— Зина, глянь в окно, вроде перестает, — наконец сказала Ира, которая вообще не умела долго молчать.

— Ага, перестает! — проворчал Юра, спрыгивая со стола. — Не слышишь, как молотит…

Он подошел к окну и отдернул занавеску. Первое, что бросилось ему в глаза, были скамейки для зрителей, которые они вчера перетаскивали со всего двора. Мокрые скамейки тускло поблескивали под дождем.

— Неужели нельзя собраться у кого-нибудь дома? — зло сказал Юра.

— У кого? — откликнулась Ира, едва не плача от огорчения, словно это она была виновата, что так некстати зарядил дождь. — У вас тесно. У нас тоже. Зайдет пять человек — и повернуться негде. У Зины? Там маленький ребеночек дома, не пустят. А у Лиды…

Лида отвернулась и прикусила губу. Квартира у них была большая. Но мама… Нет, не разрешит, даже спрашивать не стоит. «Грязи, — скажет, — натаскают, убирай потом за ними…»

— Давайте я быстренько обойду все квартиры и скажу, что концерт отменяется по… по метеоусловиям, — сказала Зина, с трудом выговорив слово, которое часто повторял ее отец-летчик.

— А что! — оживился Юрка. — По метеоусловиям — это хорошо. Только не отменяется, а переносится. На следующее воскресенье. Так даже в настоящих театрах бывает. Перенесут, и все. А билеты действительные.

— А если и в следующее воскресенье дождь пойдет, тогда что? — вздохнула Ира. — Нет уж, коль взялись, нужно что-то придумать.

— Думай, думай, — ядовито проговорил Юра, — может, к утру что-нибудь и придумаешь.

В это время дверь приоткрылась и показалась лохматая голова Вовки Гузака.

— А-а-а! — насмешливо протянул он. — Артисты погорелого театра заседают! Вр-р-р-ррр!.. Др-р-ррр…

Юра пулей сорвался со своего места и с грохотом захлопнул дверь.

— Осторожнее! — воскликнула Ира. — Ты же мог ему пальцы прищемить.

— Нос бы ему прищемить, — зло засопел Юра. — Сует куда не следует. — Юра прислушался. — Снова, кажется, идет. Ну, сейчас я ему задам!

Схватив шапку, Юра бросился из кухни.

На шум выглянула Ирина сестра, шестиклассница Наташа.

— Что тут за тарарам?! Читать не даете, — сердито сказала она.

Увидев опечаленные лица девчонок, Наташа сменила гнев на милость. Подсела к младшей сестре, добродушно спросила:

— Ну, что у вас не клеится? Рассказывайте.

Но рассказывать Ире не пришлось. Вновь с грохотом распахнулась дверь, и сияющий Юра ворвался в кухню.

— Нашел! — радостно приплясывая, закричал он. — Ура! Наше-ел!

— Что нашел? Где? — зашумели девчонки. — Да говори ты быстрее, не тяни.

— Выход нашел, — сказал Юра. — Ступайте за мной, покажу.

Ребята гурьбой высыпали в коридор, и Юра замахал руками, как ветряная мельница крыльями.

— Вот здесь, на верхней площадке, можно устроить сцену, а внизу — зрительный зал…

— Сколько ж в твоем зале зрителей поместится? — скептически сказала Наташа. — Человек пять — десять…

— Все поместятся, — горячо поддержала Юру Лида. — А кому места не хватит, сможет из коридора смотреть, из вашего или из третьей квартиры…

— Правильно, — согласилась Ира. — А на кухне можно будет переодеваться и готовиться к выходу. Молодец, Юра, здорово придумал! Что ж, ребята, теперь давайте собирать зрителей.

* * *

Еще не было шести, а лестничную площадку первого подъезда уже заполнили зрители. Пришли бабушки и мамы, малыши, которых непогода не пускала в песочницы и на качели, ребята постарше. В дверях, которые вели в первую и третью квартиры, тоже толпились люди. И только верхняя площадка лестницы оставалась свободной. Это была сцена.

На сцене стоял табурет, а на нем — Юрин баян. Весело, на весь подъезд, сверкали черные пуговки, зеленый перламутр отделки. За «кулисами» — на кухне Ириной квартиры — шли последние приготовления. Наташу в самый последний момент захватила придумка «веселых ребят», и она решительно взялась руководить концертом. Сейчас она объясняла юным артистам, как нужно держаться на сцене.

— Главное — не волнуйтесь, — говорила она. — Здесь же все свои. Вас все знают, и вы всех знаете. Улыбайтесь побольше. Да глядите, когда будете выступать, не поворачивайтесь к «залу» спиной. Юра! Ты снова не слушаешь! Выйдешь и будешь стоять, как чучело гороховое!

— Еще чего! — обиделся Юра. — Я играть буду.

Однако он притих и отошел в угол; Юре уже не раз приходилось играть на пионерских сборах, но сегодня и он волновался. Больно уж необычными были и место концерта, и зрители. Сфальшивишь, собьешься, как бы и впрямь не засмеяли…

Между тем, зрители уже начали нетерпеливо шуметь. Шум этот вызвал Вовка Гузак. Неожиданно для всех он выскочил на верхнюю площадку, рванул, баян и, закатив глаза, козлиным голосом проблеял:

«Когда я на почте служил ямщико-ом…»

Правда, Вовина мама тут же стащила самозванного «артиста» вниз, наградив его шлепком, но все весело загалдели:

— Пора, ребята! Начинайте! Сколько можно ждать!

Тишина в «зале» установилась лишь тогда, когда на площадку вышла Наташа и звонким голосом сказала:

— Начинаем концерт самодеятельности «веселых ребят». Первым номером нашей программы… — Наташа оглянулась на приоткрытую дверь, в которой, покусывая от волнения губы, стояла ее младшая сестра в цветном сарафане. — Ира исполнит белорусский народный танец «Казачок». Аккомпанирует на баяне Юра Борисов.

Под шумные аплодисменты Юра вышел на «сцену», сел, развернул меха баяна. И в то же мгновение из двери, словно птица, вылетела и помчалась по кругу, весело притопывая каблучками, Ира.

Играл Юра, склонив к плечу голову и высунув от усердия кончик языка, и знакомая всем с детства мелодия выплескивалась на улицу, зазывая все новых и новых зрителей. Кружилась, притопывала каблучками Ира, и красные пятна горели на ее щеках: хорошо! А мама, Наташа, да и все, кто собрался в подъезде, смотрели на нее и не могли узнать. Артистка…

Хлопали им долго и дружно, не жалея ладоней. Даже Вовка Гузак. А Наташа уже объявляла следующий номер.

Следующей была Лида. Уж как она волновалась, рассказать трудно. А вышла, дождалась, пока Юра проиграет вступление, обронила негромко в лестничный пролет: «Слушай, товарищ, гроза надвигается…» — и все волнение как рукой сняло. Голос окреп, взлетел высоко-высоко, туман перед глазами рассеялся, и она увидела папу, облокотившегося на перила, маму, выглядывавшую из-за его плеча. Папа ободряюще улыбнулся Лиде: молодец! — и девочка чуть приметно улыбнулась ему в ответ.

Лида спела «Картошку», «Подмосковные вечера», а зрители все не отпускали ее со сцены. Аплодировали ей не меньше, чем Ире, а может, даже немножко больше. Потому что народу в подъезде уже набилось — яблоку негде упасть.

Потом Зина читала стихи о Советской Армии. И хоть Зина часто сбивалась и растягивала слова, все-таки ей удалось прочитать стихотворение до самого конца.

Не успела Зина скрыться за «кулисами», как на кухню ворвался Вовка Гузак.

— Ира, Лида! — закричал он. — Я тоже могу выступить. Дайте я «Юного барабанщика» прочту. Я его на память знаю. У меня и барабан есть…

Но Юра еще не забыл, как Вовка дразнил их «артистами погорелого театра», и решительно вытолкал его за дверь.

— Иди, иди, без тебя обойдемся.

За Вову заступилась Наташа.

— Погоди, Юра, так не годится. Коль уж Вова к нам пришел, не надо его прогонять. Беги за своим барабаном.

Долго продолжался концерт. Ребята пели, плясали, рассказывали стихотворения, показывали гимнастические упражнения. А в заключение на лестничной площадке появились Колобок и Буратино. В маске Колобка был Юра, в маске Буратино — Вова. Они весело раскланялись перед зрителями и развернули большой лист бумаги. На нем огромными синими буквами (Лидина работа!) было написано:

ПРИГЛАШАЕМ НА КОНЦЕРТ,

КОТОРЫЙ ПРИ ЛЮБОЙ ПОГОДЕ

СОСТОИТСЯ В СЛЕДУЮЩЕЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ.

ПРОЗЬБА КО ВСЕМ РЕБЯТАМ ПРИНЯТЬ В НЕМ УЧАСТИЕ?

«ВР»

Конечно, досадно, что Лида впопыхах написала слово «просьба» с ошибкой и в конце поставила не восклицательный, а вопросительный знак! Но ведь дело не в этом, не правда ли?..

Награды Андрейкиного отца

Первая медаль

Обычно Андрейкин папа своих наград не носил. Только в самые большие праздники прикалывал к пиджаку планку с тремя колодочками. Две одинаковые — медали «За отвагу», а третья — «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» Такая есть у всех, кто воевал с фашистами.

Как-то вечером, как раз накануне Первого мая, когда Андрейка уже лежал в постели, он, сам того не желая, подслушал разговор мамы с папой.

Оба были на кухне. Мама мыла посуду, папа перетирал и убирал в буфет.

— Ты, Микола, словно стыдишься своих наград, — говорила мама. — Только в праздники и надеваешь эти планки. А вон Алексей Васильевич каждый день свою «Славу» носит. Ему даже место в очередях уступают.

— Я ведь рассказывал тебе, когда и за что их получил, — негромко ответил папа. — Воевал, как все, никаких геройских подвигов не совершил. А какой я храбрец, ты сама знаешь…

Тут папа закрыл кухонную дверь, и Андрейка больше ничего не услышал.

Мальчик долго ворочался в постели, никак не мог уснуть. Все думал о том, почему папа и впрямь не носит свои медали. Может, он их вовсе не заслужил?

Как ни старался Андрейка, представить своего папу солдатом он никак не мог. Солдаты все стройные, подтянутые, молодые. А папа… Папа невысокий, плотный, с круглым, как мяч, животом, который выпячивается из-под подтяжек. И лысый.

Лысый солдат. Смешно…

Назавтра, как всегда в праздник, Андрейка с папой пошли на демонстрацию.

«Уж теперь-то я от него не отступлюсь, — решил мальчик. — Все выпытаю: и где воевал, и за что награжден…»

Но получилось иначе.

Едва только они вышли на центральную улицу города, папу окликнул высокий, смуглый, чернобровый мужчина. Он вел под руку такую же рослую круглолицую женщину.

— Коля! — радостно воскликнул мужчина.

— Петрусь! — закричал папа.

Они обнялись.

— Да тебя и не узнать!

— И ты, брат, изменился. Однако у меня память покрепче…

— Давно в наш город переехал?

— Да уже десять лет скоро. Знакомься с женой — Ирина Михайловна. А этот шпингалет — твой наследник? Как звать? Андрейка? Ну, давай лапу, Андрейка.

Папа и дядя Петрусь хлопали друг друга по плечам, подталкивали, улыбались, повторяли одни и те же слова: «Ох ты!..», «Ну и ну!», «Сколько лет, сколько зим!» — и наконец стали мешать демонстрантам, которые стройными колоннами, с песнями и музыкой шли в центр города.

Ирина Михайловна взяла мужчин под руки, и они пристроились к какой-то колонне. Андрейка шагал рядом с папой, а сам все поглядывал снизу вверх на папиного знакомого. На груди у дяди Петруся сверкали орден Красной Звезды, медали «За боевые заслуги», «За победу…» и еще несколько: «За взятие…», «За освобождение…»

Оказывается, папа и Петрусь Григорьевич вместе начали воевать, вместе топтали фронтовые дороги. Правда, дядю Петруся ранило раньше и не так тяжело, как папу. Он вылечился и потом снова воевал, но на другом фронте. А папу как ранило, так он уже до конца войны из госпиталей не выбрался. И еще после войны долго лечился.

В тот первомайский день они больше не расставались. После демонстрации Андрейкин папа пригласил Петруся Григорьевича и Ирину Михайловну в гости, и они долго сидели за столом, вспоминали прошлое, своих боевых товарищей — и павших в сражениях с фашистами, и живых.

Вот тогда Андрейка и узнал, за что его папа получил свою первую боевую медаль.

Осенью 1944 года уже никто не сомневался, что победа не за горами. Но, стремясь отстоять подступы к своему логову, враг бешено сопротивлялся. Каждый километр приходилось брать с бою.

На фронте как на фронте. Даже во время общего наступления не все части продвигаются вперед с одинаковой скоростью. А иногда приходится даже останавливаться, чтобы подтянуть силы, перегруппироваться, подвезти боеприпасы…

Так случилось и в сентябре на том участке, где воевали Петрусь Григорьевич и Андрейкин папа. Оба были минометчиками, служили во второй минометной батарее 653-го стрелкового полка. Только Петрусь Сырокваш был первым номером, наводчиком, а Микола Андрушкевич, Андрейкин папа, связистом. Во время коротких передышек между боями они почти не разлучались, а когда стояли в обороне, даже спали б одном блиндаже.

В том памятном бою они тоже были недалеко друг от друга. Петрусь на огневой позиции колдовал над прицельным прибором, а Микола из своего укрытия подавал команды, которые ему передавали с НП — наблюдательного пункта: «Цель три! Дальномер… Угломер… Три беглых — огонь!.. Правей ноль-два… Огонь!»

Микола был солдатом дотошным. Захотелось ему научиться так же ловко и точно поражать цели, как товарищ. Он внимательно присматривался к «работе» Петруся, а вскоре так наловчился обращаться с прицелом — первый номер завидовал.

Увидел однажды командир батареи капитан Жуков, как Микола вместе с Петрусем изучает ориентиры на новой позиции, похвалил:

— Молодец, Андрушкевич, овладевай смежной специальностью. На войне пригодится.

Минометчикам чем хорошо? Пехота залегла и копает себе окопы, где придется. Почти всегда на глазах у противника, под прямым прицельным огнем. Туго приходится и артиллеристам «сорокапяток» — во время боя они становятся на прямую наводку. Минометчики же всегда могут укрыться в каком-нибудь овражке, воронке, за домом, иногда за целый километр от передовой. Укроются и бьют навесным огнем по команде наблюдателя-корректировщика.

Батарея без корректировщика — как без глаз. А ему, чтобы командовать огнем, связь необходима.

Вот и получается, что в бою, и особенно во время артиллерийских налетов, труднее всех приходится связисту. Перебил осколок снаряда или мины «нитку» — так связисты называют телефонный провод, — и побежал связист по линии стачивать концы, какой бы страшный огонь ни бушевал. Потому что, может, именно в этот момент враг поднимается в атаку, и только огнем батареи можно отсечь, отрезать вражескую пехоту от танков, заставить залечь, отступить.

Так было и в тот раз. Только-только успел наблюдатель-корректировщик доложить, что противник силой около двух рот при поддержке пяти танков концентрируется на лесной опушке — это и была цель номер три, — как на наши позиции обрушился огненный шквал. Через несколько минут оборвалась связь. Напрасно Микола кричал в трубку: «Неман!.. Неман!» — в наушниках даже не потрескивало.

Схватив автомат и катушку с проводом, он выбежал из блиндажа. Не успел добежать до конца огневой позиции, как за лесом коротко и зло рявкнул «ишак» — немецкий шестиствольный миномет.

— Все в укрытия! — крикнул лейтенант Власюк.

Микола упал, от тяжелых взрывов под ним задрожала земля. На какое-то мгновение он словно оглох — заложило уши.

Где-то в блиндаже молчал онемевший телефон. Связист встал, вскарабкался на бруствер и побежал, пригибаясь и пропуская через левый кулак провод.

А вокруг ревело и грохотало. Мины и снаряды вспахивали зеленый луг, над ним взлетали черные столбы земли. Пронзительно свистели осколки. Хотелось вжаться в землю и лежать, пока не кончится этот огненный ад, но командир ждал связи.

Первый обрыв «нитки» Микола нашел быстро. Красный блестящий трофейный провод был перерезан осколком, словно ножом. Микола скатился в свежую черную воронку, в которой еще удушливо пахло толом, быстро сточил концы и уже хотел подключить аппарат, когда понял, что где-то неподалеку есть еще один обрыв, — потянул провод, и он легко скользнул в воронку.

Где перебежками, где ползком, связист добрался до второго обрыва. Здесь снаряд лег прямо на линию, взрывом вырвало метров пять провода. Микола надточил и побежал дальше.

Он бежал и, как ни странно, думал об одном: только бы немцы не прекратили огонь! Потому что понимал: пока бьют по нашей передовой, в атаку не пойдут. А к тому мгновению, когда встанут первые цепи, батарея должна получить связь. Только бы во-он до того овражка добежать, скатиться по зеленому склону. Там у Миколы граница с Володей Касперовичем — связистом с НП, за тем участком линии следит он.

Володя уже сидел в широкой бетонной трубе под дорогой. По этой трубе в дожди сбегала вода. Теперь тут было сухо и даже уютно. А главное — безопасно: осколок не залетит.

— Давай сюда! — крикнул Володя. — Залезай, здесь потише. Связь есть, я уже говорил с комбатом и огневой.

Володя был земляком Миколы и почти одногодком. Родился он где-то под Осиповичами. Но в свои восемнадцать лет уже успел куда больше — и партизанил, и на фронте повоевал. Коренастый, краснощекий, всегда веселый, Володя хорошо играл на аккордеоне. «Эх, как бы дожить бы до свадьбы-женитьбы…» — негромко напевал он в короткие часы между боями.

Не снимая наушников, друзья посидели несколько минут в трубе. Канонада не стихала. Снова оборвалась связь между ними и огневой. Микола поспешил назад.

Он быстро ликвидировал повреждение и благополучно вернулся в свой блиндаж. Лейтенант Власюк делал на клочке бумаги какие-то подсчеты. Рядом с ним сидел с наушниками на голове напарник Миколы, украинец Змитро Ткаченко.

— Отдохни, — кивнул он на нары. — Теперь, если что случится, я побегу.

Помолчав, он добавил:

— Дружка твоего ранило. Осколком в руку. В соседнем блиндаже лежит.

Микола побежал к соседям.

Петруся уже перевязали. Он лежал неподалеку от входа и вздрагивал, словно от холода.

— Дай свой домашний адрес, спишемся… А может, и встретимся… после войны.

Микола полез в карман за карандашом, но в это время прозвучала команда:

— К бою!

Все бросились из блиндажа на огневую. Побежал и Микола: кому-то ведь нужно было занять у прицела место Петруся.

Атаку гитлеровцев батарея отбила. Как позже говорил капитан Жуков, фашисты проводили разведку боем. Видимо, они собирались идти в контрнаступление и хотели выявить огневые точки наших войск. Да только наступать им не пришлось, наступали мы.

А с Петрусем Микола после войны так ни разу и не встретился. Не успели солдаты адресами обменяться, попробуй найди…

— А что с Володей Касперовичем? — спросил Петрусь Григорьевич, когда все вышли на улицу, чтобы проводить его и Ирину Михайловну к автобусу. — Жив? Здоров? Я его хорошо помню, славный был парень.

— Погиб Володя, — ответил Андрейкин папа. — Вскоре мы перешли в наступление, осколком его… А за тот день, за тот бой ему орден Славы дали. А мне — первую медаль. «За отвагу».

— А вторую медаль за что? — не вытерпел, вмешался в разговор Андрейка.

— Вторая, сынок, — это уже иная история, — усмехнулся папа. — Как-нибудь в другой раз расскажу.

Вторая медаль

Назавтра после первомайской демонстрации Андрейка стал с утра поддабриваться к папе. После завтрака по первому его слову сбегал вниз и принес свежую почту. Когда папа, уткнувшись в газету, достал из пачки сигарету и похлопал рукой по столу, ища пепельницу, Андрейка тут же подал ему фарфоровый башмачок со стоптанным каблуком и оскаленными «зубами-гвоздями» на носке. Это была любимая папина пепельница. Папа даже похвастался ею вчера Петрусю Григорьевичу: «Погляди, как забавно сделана. Башмак каши просит!»

Андрейка сам вызвался помочь маме мыть посуду, что случалось с ним довольно редко, сбегал в магазин за хлебом, без напоминаний по пути заправил газированной водой сифон…

Наконец папа отложил газету. Андрейка тут же подсел к нему на диван и попросил:

— А теперь расскажи о второй медали.

— О чем, о чем? — не сразу понял папа.

— Ну, расскажи, за что тебя наградили второй медалью «За отвагу». Ты же вчера обещал…

— А-а! — Папа нахмурился, взлохматил Андрейке волосы и крикнул в приоткрытую дверь маме: — Собирайся, Настя! Поедем в парк, сегодня открытие… А ты, Андрейка, захвати с собой фотоаппарат.

Они долго гуляли в парке среди по-праздничному одетых людей, покупали мороженое — день был солнечный, удивительно теплый, даже жаркий. Папа предложил посмотреть на город «с высоты птичьего полета», и они сделали круг на «колесе обозрения». Андрейка не переставал щелкать фотоаппаратом. Потом папа укрепил фотоаппарат на сосновом сучке, навел резкость, завел пружинку, и они сфотографировались все вместе, втроем.

Обедали в кафе, и это, как и вся сегодняшняя прогулка, было непривычно Андрейке: они очень редко гуляли всей семьей. Папа был вечно занят в своем СКБ — специальном конструкторском бюро, часто брал работу домой и целые вечера просиживал над чертежами и расчетами, а в свободное время любил что-нибудь почитать, как он говорил, «для души»: фантастические повести, приключенческие романы… Андрейка тоже любил фантастику и приключения, часто случалось, что он проглатывал папины книги раньше, чем у папы выдавалось время за них взяться. Андрейкина мама работала медсестрой в больнице. Дежурства у нее были то вечерние, то дневные, то ночные — трудно выбрать день, чтобы побыть всем вместе.

А сегодня они еще сходили в кино…

Уже готовясь ко сну, Андрейка снова попросил папу:

— А все-таки расскажи, за что тебя наградили во второй раз.

Папа оторвался от бумаг, которые разложил на письменном столе, встал и принялся расхаживать по комнате, заложив пальцы за узкие подтяжки, — подтяжки перекрещивались на спине, туго пережимая белую рубашку. И теперь Андрейке было особенно заметно, что правое плечо у отца ниже левого, а под рубашкой на лопатке угадывается глубокая впадина — след раны.

Может, и рассказал бы папа в тот вечер о войне, о каком-нибудь происшествии, случившемся на фронте с его товарищами (о себе он никогда не рассказывал), но помешала мама: велела Андрейке немедленно идти спать. Пришлось подчиниться.

Ни завтра, ни послезавтра, ни в другие дни завести с папой разговор о медалях Андрейке не удавалось. И все же вскоре он узнал историю второй папиной награды.

А случилось это так.

В канун Дня Победы Петрусь Григорьевич позвонил Андрейкиному папе и пригласил их всей семьей к себе в гости. Там Андрейка познакомился с детьми дяди Петруся — дочерью Светланкой и пятилетним Колькой. Светланка была на год старше Андрейки, она уже оканчивала седьмой класс, но нисколько не зазнавалась, не воображала. Наоборот, узнав, сколько книг прочитал Андрейка, она посмотрела на него с уважением. Они так заболтались после вкусного обеда, которым всех угостила Ирина Михайловна, что Андрейка даже не слушал, о чем говорят, прихлебывая черный кофе, его папа с Петрусем Григорьевичем. Лишь услыхав знакомые фамилии: «капитан Жуков», «лейтенант Власюк», он понял, что старые фронтовые друзья снова вспомнили о войне, и на полуслове оборвал Светланку!

— Тише. Давай послушаем.

А отцы и вправду говорили о боях, стычках, перестрелках. Короче говоря, о войне.

— Как же это тебя? — положив руку Андрейкиному папе на правое плечо, спросил Петрусь Григорьевич.

— А-а, не о чем говорить, — отмахнулся отец Андрейки. — Не скажу, чтобы уж совсем по глупости, но будь я немножко поспокойнее, не горячись так, может, и обошлось бы. Помнишь командира нашего полка? Сковородкина?

— Еще бы! А что с ним? Жив?

— Теперь — не знаю. А тогда…

И Андрейка услышал…

14 января 1945 года наши войска прорвали оборону противника на территории бывшей Восточной Пруссии. Минометная батарея Андрейкиного папы вместе с другими войсками фронта перешла в наступление. Завязались ожесточенные бои. По дорогам потянулись колонны военнопленных. Недавно чванливые «завоеватели» теперь были готовы на каждом шагу повторять: «Гитлер капут!»

По дорогам брели не только пленные. Возвращались домой тысячи советских людей, угнанных в неволю. И сколько было тогда радостных и неожиданных встреч!

Такую встречу пережил напарник Андрейкиного папы, пожилой усатый связист Змитро Ткаченко. Тот самый Ткаченко, что поддерживал связь, когда папа с Володей Касперовичем исправляли линию. В одной из занятых батареей помещичьих усадеб Ткаченко встретил свою семнадцатилетнюю дочь Оксану, которую гитлеровцы вывезли в рабство еще летом 1942 года.

Оксана на попутной машине, уходившей в тыл, отправилась на родину, а Микола вместе с Ткаченко, вместе со своим полком и дивизией пошли дальше, на запад.

Бои становились все более ожесточенными. А однажды февральским студеным утром второй батальон и минометная батарея, где служил Микола Андрушкевич, попали в западню.

Захватив в ночной атаке небольшой хуторок, который, судя по всему, принадлежал не слишком-то зажиточному хозяину, наши бойцы были вынуждены залечь и окопаться под плотным пулеметным огнем противника. Попробовали обойти фашистов справа — наткнулись на минное поле. Решили зайти слева и ударить во фланг — тоже всюду мины понаставлены.

Вскоре начало светать. В это время разведчики доложили командиру батальона, что по дороге, которую они пересекли ночью, с севера на юг движутся вражеские войска с танками и самоходными установками.

Командир батальона приказал бойцам занять круговую оборону, а сам по рации тут же связался со штабом полка.

И хоть с «сорокапятками» и батальонными минометами против «тигров» и «фердинандов» (так назывались фашистские танки и самоходки) особо не повоюешь, наши бойцы решили не пропустить гитлеровцев, которые рвались из-под уже наполовину окруженного Кенигсберга на соединение со своими основными силами. Приготовили противотанковые гранаты, заняли позицию у дороги бронебойщики со своими длинноствольными ружьями. А тут из лесочка, где еще вчера Микола Андрушкевич и Змитро Ткаченко получали у кашевара на ужин свои порции гречневой каши, заговорила наша артиллерия. Орудия были установлены на прямую наводку. После первого залпа фашистский танк, приближавшийся к нашим позициям, загорелся, как свеча. Снова залп — и вспыхнули еще один танк и две самоходки. Шоссе, по которому они двигались, затянуло дымом.

Вместе с артиллеристами открыли огонь и минометчики капитана Жукова, отсекая от танков и самоходок гитлеровцев, перекрывая им дорогу к хутору, куда они рвались.

В это время из лесочка выскочило два всадника. На батарее их сразу узнали. Это были командир полка Сковородкин и его адъютант. В бою полковник всегда появлялся там, где было всего труднее. Вот и сейчас он спешил во второй батальон, который вражеские танки едва не отрезали от своих.

А бой не утихал. Без передышки били и били орудия, строчили пулеметы, справа за пригорком снова слышался рев моторов фашистских танков.

Командиру полка оставалось проскакать не больше сотни метров до минометной батареи, которая стояла в овражке, прикрытая с фронта и флангов кирпичными постройками хутора-фермы, когда вдруг перед ним и его адъютантом вырос черный султан взрыва.

Когда дым развеялся, на батарее увидели, что к огневой мчится только один всадник. Мчится, уронив поводья, свесившись набок, едва не касаясь руками земли.

Это был адъютант. Его осторожно сняли с лошади. Открыв глаза, адъютант прошептал:

— Полковника в ноги ранило. Спасайте, ребята…

И потерял сознание.

Несколько солдат тут же бросилось к пригорку. Они почти добежали до того места, где темнела убитая лошадь, когда длинная пулеметная очередь из огневой точки, которую ночью так и не удалось подавить, заставила их залечь. Двое, раненых, вскоре скатились вниз, в овражек, третий так и остался лежать на почерневшем снегу.

— Что будем делать? — спросил лейтенант Власюк у капитана Жукова. — Пулеметчики, гады, не дадут подобраться.

— Всей батарее бить по пулеметным гнездам, — приказал капитан Жуков. — Там, — он махнул рукой в сторону шоссе, — и без нас справятся. — Обвел взглядом бойцов, задумчиво сказал: — Кого же послать?

— Разрешите нам, — ответили Андрушкевич и Ткаченко.

В этом бою наблюдательный и командный пункты находились вместе, и связисты были рядом с командирами.

— Хорошо, — согласился капитан Жуков. — Только оденьте маскхалаты.

«Сам помирай, а товарища выручай» — еще великий Суворов оставил нашей армии этот завет. А там, на пригорке, тяжело раненный, лежал не просто товарищ — командир, лучший друг всех солдат полка, человек, который заботился о солдатах, как о своих детях, и которого они все любили, как дети любят отца, хоть был он всего на каких-нибудь пять — семь лет старше Миколы, а Ткаченко годился в сыновья.

Сто метров. Много это или мало? Если бежать в шиповках по дорожке стадиона — одиннадцать-двенадцать секунд. А если ползти под кинжальным пулеметным огнем — ох, как много. А Микола и Змитро проползли двести: сто — туда и сто — обратно.

Правда, Микола прополз немного меньше.

Когда до своей позиции уже было рукой подать, он неосторожно приподнялся, чтобы подтянуть плащ-палатку с раненым полковником, и тут вражеская пуля пробила его маскхалат, шинель, гимнастерку и глубоко засела в правом плече. Так что последние метры Ткаченко довелось тащить обоих: и полковника Сковородкина и своего напарника.

…Он еще лежал в медсанбате, Андрейкин папа, ждал отправки в госпиталь, когда сам командир дивизии, боевой генерал, приколол к его груди вторую медаль «За отвагу».

А было это 23 февраля 1945 года. В день Советской Армии.

Ну, а о третьей награде — медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.» — Андрейка папу не расспрашивал. Сам знал: этой медалью наградили всех, кто участвовал в боях с фашистами.

На фронте или в партизанах.

Мама

1

Сколько воды уплыло, сколько раз на деревьях зеленый убор сменился, а закрою глаза — и оживает, словно только вчера было…

Знойный летний день. То ли воскресенье, то ли какой-то праздник, и я чуть не с самого утра играю у большака. Не просто играю — жду маму. Она ушла в местечко на ярмарку, понесла продавать яйца, сыр и горшочек масла, прикрытый сверху свекольным листом в прозрачных капельках росы, который я сорвал на огороде.

Где-то на улице мальчишки гоняют железные обручи, играют в чижа… А на дороге — ни души. Все, кому нужно было в местечко, давно проехали и прошли, а с ярмарки возвращаться еще рано.

Большак, если глядеть в сторону местечка, тянется ровненькой белой полосой, словно кто полотно белить среди зеленых полей разостлал. А если обернуться в противоположную сторону, то видишь, как на другом краю деревни большак вливается в улицу, и его, как и улицу, обступают вишневые сады, палисадники с буйными зарослями цветов, высоченные березы, липы и клены.

Противоположный конец села — это совсем другая страна, где я бывал всего несколько раз. Там злющие собаки и слишком уж задиристые мальчишки. И еще там — школа, куда я в будущем году пойду учиться. А за школой, если повернуть влево, начинается дорога в лес.

Но в ту сторону я не гляжу. Я не свожу глаз с большака, на котором вот-вот должна показаться моя мама. Я узнаю ее издали, пусть она только дойдет до дубка, который растет на пригорке.

Если взобраться на березу, белеющую в конце нашего сада, можно увидеть и курганы, заросшие орешником и толстенными, трем мальчишкам не обхватить, дубами (курганы как раз на полдороге между нашей деревней и местечком), и всю дорогу, и даже само местечко с белыми кирпичными домами. Но я не лезу на березу. Пока добежишь до нее по тропке через весь огород, пока вскарабкаешься да слезешь, уже будет поздно.

Я играю у большака. Большак… Большая дорога. Дорога в большой мир. А у нас ее еще называют «гостинец». Мне очень нравится это название. Наверно, потому, что, кто бы ни приезжал к нам, кто бы ни приходил большаком — тетя Оля, дядька Иван, мой двоюродный брат учитель Михась, — никто не заявится в хату с пустыми руками. У каждого — подарок-гостинец.

Интересно, а какой гостинец мне принесет сегодня мама? Пряников-лошадок? Розового петушка, такого сладкого, что слипаются губы? А может, мятного горошка, который так приятно холодит во рту?.. Не знаю. Но уж что-нибудь да принесет.

Наконец возле дубка показывается первая подвода. За нею — вторая. Подводы меня интересуют мало: мама пошла пешком. Но все-таки нужно быть внимательным: может, какой добрый человек подвезет ее.

Подводы с грохотом, похожим на раскаты далекого грома, переезжают мостик в логу и поднимаются на пригорок, на котором стою я. В них на соломе сидят незнакомые дяди и тети.

На передней подводе между взрослыми важно расселся мальчишка в новенькой фуражке с блестящим козырьком. Завидев меня, он форсисто поправляет фуражку. Я отворачиваюсь и презрительно цвыркаю сквозь зубы: подумаешь, невидаль.

Ни на первой, ни на второй подводе мамы нету.

Когда пыль, поднятая колесами и лошадиными копытами, улеглась, я увидел, что на тропинку, которая бежит вдоль большака, из-за дубка вышла женщина с плетеной кошелкой в руках.

Обычно даже по воскресеньям мама ходит в длинном, до самых пят, полосатом домотканом платье. Такое же платье, только поновее, девчата-старшеклассницы берут у мамы, когда ставят в школе спектакли, потому что ни у кого в нашей деревне больше нету такой одежды. Но сегодня мама не в полосатом платье. Сегодня она принарядилась, словно в гости: надела темно-синюю шерстяную юбку с оборками и такую же темно-синюю жакетку и обула сапожки на высоких каблучках с длинными голенищами и блестящими застежками. И повязала новый платок…

По обе стороны мостка в логу растут густые кусты репейника и осота, и тропинка, обходя их, на какое-то время сливается с большаком. Женщина привычным движением подбирает одной рукой подол, вторую, с кошелкой, отводите сторону и ловко перепрыгивает через канаву.

Больше я не сомневаюсь — это моя мама. Она увидела меня и теперь спешит, спешит…

Стоять и ждать, пока мама поднимется на пригорок, мне невтерпеж.

— Мама! Мамочка! — кричу я, срываюсь с места и стремглав лечу ей навстречу.

Ровным полотном большак кажется, если глядеть на него сверху и издали. А когда бежишь, на каждом шагу натыкаешься на какие-то ямки, выбоины, колдобины, камни. Об один из них я сбиваю палец, но даже не останавливаюсь, чтобы посмотреть, до крови или нет. Ничего не вижу, ничего не слышу — бегу, только ветер в ушах свистит.

— Ма-а-ма-а! — рвется у меня из груди.

С разбега я обхватываю ее за колени, зарываюсь разгоряченным лицом в щекотливые, припудренные пылью складки темно-синей юбки. Мама ласково гладит меня по голове.

Наконец, чуть-чуть отдышавшись, я скашиваю глаза на кошелку.

Что такое? Это ведь не наша кошелка! Наша сплетена из еловых корешков, она светло-розоватая и без верхней крышки. А эта с крышкой и сплетена из лозы…

Я поднимаю глаза. Передо мной совсем не мама, а какая-то чужая, незнакомая тетя. Наверно, она даже не из нашей деревни, потому что я никогда не видел ее на улице.

— Обознался, голубчик, — говорит женщина и снова гладит меня по голове.

От жгучего стыда я готов зареветь на весь большак. Вот-вот из глаз брызнут горькие слезы. Нужно удирать, скорее удирать отсюда, но я чувствую, что не могу тронуться с места.

Тем временем женщина ставит кошелку на землю, открывает крышку и достает длиннющую — как только в кошелке поместилась! — конфету, перевитую красной ленточкой, с красной и белой бахромой.

— На. Бери, бери. Не бойся.

Затем снова наклоняется над кошелкой и, покопавшись в ней, протягивает мне круглый, облитый сверху чем-то блестящим и, наверно, сладкий-пресладкий пряник.

— Бери, дитятко, бери, не стесняйся, — говорит мне чужая, незнакомая женщина, совсем не похожая вблизи на мою маму. А глаза у нее добрые и ласковые, как у мамы, и такие же ласковые, теплые руки.

Она идет дальше по большаку, а я стою, сжимая в одной руке конфету, а в другой пряник, и долго смотрю ей вслед. Смотрю, пока она поднимается на пригорок и не исчезает за ним.

И сбитый на ноге до крови палец ни капельки не болит.

2

Июньским вечером 1945 года товарняк, на котором я добирался в родные места из госпиталя, притормозил на знакомом с довоенных времен разъезде. С помощью попутчиков я кое-как выбрался из вагона, подхватил протянутые мне попутчиками костыли и не успел сделать двух шагов, как поезд снова загремел на рельсах.

Я обождал, пока перед глазами не проплыл последний вагон, перебрался, проваливаясь костылями в сыпучий гравий, через железнодорожное полотно, вышел на полевую дорогу и остановился, чтобы перевести дух и вытереть вспотевший от волнения и напряжения лоб.

Долго отдыхать я не мог. В мыслях я уже заходил на наш двор, нажимал на щеколду в двери, видел до щемящей боли родное мамино лицо. Что она делает теперь? Знает ли, предчувствует ли, какой сюрприз приготовил ей «старшенький»?! Я нарочно не послал телеграмму, чтобы зря не волновалась, не бегала за околицу. Отец, наверно, сейчас крошит на скамейке острым топором табак. Он всегда крошит табак по вечерам, утром некогда. А Гришка с Миколкой скорее всего еще гоняют по улице…

Я спотыкаюсь о какой-то камень, затаившийся миной в пыли на дороге, и острая боль обжигает левую ногу. Невольно скриплю зубами и снова останавливаюсь. А зря я все-таки отказался от сопровождающего. Рана еще как следует не зажила, теперь натружу ногу, и все начнется сначала…

Правда, в дороге я чувствовал себя нормально. Госпитальные друзья-москвичи перевезли с одного вокзала на другой, посадили в вагон. Даже Москву немного показали. Да и в вагоне было кому принести кипяточку, помочь при случае. А здесь — ни души. Хоть бы какая повозка или попутчик…

По госпитальным коридорам на костылях я бегал довольно живо. Но теперь убеждаюсь, что разбитая проселочная дорога — еще не для меня. Болит нога, жжет под мышками от костылей, деревенеют пальцы рук. Да и «сидор» — вещмешок с нехитрым солдатским скарбом — оттягивает плечи.

Однако идти надо.

Вот уж не думал, выходя из вагона на разъезде, что не встречу ни души. До войны разъезд был настоящей станцией. К приходу поезда на нем толклось несчитанное множество народа, приезжали и на телегах, и на грузовиках. Теперь же все опустело.

Только бы добраться до Рымарщины. Там будет полегче.

Где-то далеко тарахтят колеса. Мелкий перестук врывается в мои размышления. Он приближается, становится громче, отчетливей. Я схожу с дороги, делаю еще несколько шагов.

— Э-гей, погоди! — слышится сзади. — Не спеши, солдат, пожалей ноги.

Повозка останавливается, с нее соскакивает бородатый дедок в офицерской фуражке с голубом околышем, подбегает ко мне, пригнувшись, снизу вверх, пытливо вглядывается мне в лицо.

— Не Алеси ли Лукашовой сынок? — спрашивает он.

— Нет, отец, я не здешний, — отвечаю я. — Мне еще до Воробьева ковылять. Слышали про такую столицу?

— Как не слышать! — смеется дедок. — Слышал, солдат, слышал. Да и бывать доводилось. Не такой далекий свет, твоя столица, верст двенадцать от нас. Хотя для такого ходока, как ты, и верста — дорога.

Он смотрит на мои костыли, на поджатую ногу и бросается к повозке, начинает что-то перекладывать в ней. Слышится металлический звон, скрежет.

Через минуту-другую дедок снова подбегает ко мне.

— Пошли, сынок, садись.

Он помогает мне снять вещмешок, подсаживает на повозку, подкладывает под раненую ногу соломы, пристраивается с краешка сам.

— Но-о, Сивый, пошел помаленьку.

Дедку лет за шестьдесят. Но он еще по-молодому подвижен и разговорчив.

— Ты поудобнее устраивайся, соколик, — говорит он. — Приляг лучше, ноге спокойней будет.

Я вытягиваюсь, разгибаю ногу в колене, и мне кажется, что в ней и впрямь унимается, утихает боль. В спину мне упирается что-то острое, и я нащупываю рукой в соломе холодный железный зуб.

— Осторожнее, сынок, — говорит дед, — а то еще порежешься. Это ж я, понимаешь, в самую Жоровку за ножами для косилки ездил. Бригадир завтра косить надумал, а косцов — сам знаешь — кот наплакал. Бабы, само собой, пойдут, детвора… Так вот, может, косилку наладим.

Деду и о своих заботах рассказать хочется, и меня расспросить, и он не выдерживает:

— Где это тебя, сынок?

— Под Варшавой.

Дедок, кажется, аж привскакивает на своем месте.

— Вот как! Смотри ты! И Лукашова Мишку там же. Как и тебя — в ногу. Только ему, написал, чуть не до колена оттяпали. Ампутировали, значит. С месяц назад написал, что выезжает, а самого все нету и нету. Алеся уже все глаза проглядела. Он же у нее один остался, Мишка, да еще Манька-вертихвостка. Хозяина немцы расстреляли, а двое старших как пошли перед войной в армию служить, так до сегодняшнего дня ни слуху ни духу. Если бы живы остались, вернулись бы или хоть весточку прислали. Совсем, брат, прибилась Алеся. А может, ты с Мишкой ее встречался где-нибудь? Может, в госпитале вместе были?

— Нет, дядька, я и фамилию такую первый раз слышу.

Темнеет.

Мы поднимаемся на крутой косогор. Внизу, там-сям поблескивают огоньки.

— А вот и наша Рымарщина, — говорит дедок.

Он соскакивает на землю, берет коня за узду и плавно спускает повозку с горы. А когда спуск заканчивается, идет рядом, но не садится.

— Это ж, чтоб на добрый лад, так и я мог бы тебя до Воробьева подкинуть. Да без меня в кузнице ничего с этими ножами не сделают, такая, понимаешь, петрушка. Знаешь что, сынок, загляни ты к нашему председателю. Язеп человек покладистый, сам без руки из партизан вернулся. Даст коня. Хоть бы себе и этого Сивого. А подвезти я внука пошлю. Так и говори: Самусев Янка подвезет.

Въехав в деревню, дед Самусь придерживает лошадь у поворота, помогает мне слезть и забросить за плечи «сидор».

— Язепова хата — третья по левую руку. Стучи в двери, не гляди, что огня в хате нету, — наказывает мне дедок и, пожав на прощанье руку, снова вскакивает на повозку, взмахивает кнутом.

И вот уже колеса тарахтят где-то в дальнем темном переулке. Я остаюсь один на длинной и пустынной улице.

Несколько минут я стою неподвижно, опираясь на костыли. Затем осторожно ковыляю в густых сумерках к третьей хате по левую руку, на которую мне указал дед Самусь.

И вдруг из калитки на другой стороне улицы выбегает женщина. Раскинув руки, как птица крылья, она бежит наискосок через улицу прямо на меня. Я догадываюсь, кто это, замираю на месте и только покрепче упираюсь костылями в землю. Если женщина налетит на меня, я не устою, и мы оба окажемся на земле. Но она осторожно припадает ко мне, целует в губы, в глаза, прижимается мокрой от слез щекой.

— Михаська… Михасечек… Сыночек мой! — шепчет она и снова прижимает меня к себе, и я ощущаю на своем лице ее слезы.

Я и слова ей не могу сказать — горло, словно петлей, перехватило, уши закладывает комариный звон. Я хочу подойти к забору, чтобы ухватиться за него, но женщина опережает меня, подставляет плечо, обнимает и переводит через улицу.

— Я… Я не Михась, — наконец с болью выдавливаю я.

Отшатнувшись, женщина в упор глядит на меня. Лицо ее словно каменеет, руки обвисают, как плети. Мне кажется, что она вот-вот упадет на землю, забьется, захлебнется в отчаянном крике, и вдруг, совершенно обессилев, я прислоняюсь к забору.

Но тут женщина вскидывает голову, кладет мою руку себе на плечо и негромко говорит:

— Пойдем, дитятко, в хату.

Мама…

Сто приключений в один день (маленькая повесть)

Беспокойное утро

Маринка проснулась, но еще несколько минут лежала тихо-тихо, не шелохнувшись: старалась вспомнить что-то важное. Всю ночь помнила, а открыла глаза — выскочило из головы. Вот ведь! Разве что снова уснуть? Неохота. Есть, вспомнила! Сегодня они едут в деревню! К дедушке! И даже не едут, а летят. На самолете. Папка вчера билеты принес… Ну, как можно было об этом забыть?!

Маринка сбросила одеяло, села на кровати и счастливо улыбнулась. Все еще спали. Тихонько, чтобы никого не разбудить, она подбежала к окну. На траве, на листьях кленов, на кустах сверкали, переливаясь под солнечными лучами, капельки воды. Асфальтовая дорожка, обсаженная кустами сирени и акации, которая вела к соседнему трехэтажному дому, была мокрой и тускловато-серой. Ночью шел дождь.

Не обув сандалии, хотя мама не раз бранила ее за это, Маринка застлала свою кровать, почистила зубы, умылась и заплела две коротенькие белесые косички. В доме было тихо. Даже Саша спал. Чудак, так ведь можно проспать все на свете. И опоздать на самолет!

Маринка глянула на будильник. Золотистая стрелка стояла на цифре семь. Большая черная стрелка уже минула семерку, а маленькая только приближалась к ней. Маринка знала: когда и маленькая дойдет до семи, а большая — до двенадцати, будильник весело затрезвонит. Она еще раз посмотрела на Сашу, и ей захотелось пощекотать его розовую пятку, торчавшую из-под одеяла. Но она передумала. Вместо этого Маринка осторожно придвинула стул к комоду, взобралась и сняла фарфоровую лодочку. В лодочке обычно лежали мамины бусы, брошки, красивые пуговицы, а вчера — Маринка очень хорошо это приметила — мать положила туда билеты на самолет.

Билеты были на месте. Две синеватые бумажки с нарисованными вверху распростертыми крылышками. Один билет был немножко больше — для мамы. А вот этот — ее. Саше билета не надо, он еще маленький. Долетит «зайцем». Папа остается дома, у него работа. В деревню он приедет через неделю — забрать Марину.

Потому что ей скоро в школу.

Вволю налюбовавшись билетами, Маринка приподнялась на носки, чтобы поставить лодочку на место, и в это мгновение…

— Др-р-р-р-р! — пронзительно зазвенел будильник.

От неожиданности Маринка вздрогнула, лодочка выскользнула у нее из рук, ударилась об угол маминого столика и разлетелась на мелкие кусочки.

Конечно же, все немедленно проснулись.

— Ах, — воскликнула мама, — что ты наделала! Бабушкин подарок… Зачем ты туда полезла, гадкая девчонка?!

Но Маринка не слышала ни трезвона будильника, ни огорченного маминого голоса. Захныкал Саша, но она и его не слышала. Оглохшая, онемевшая, она стояла на стуле и даже не плакала. Ясное утро вдруг стало серым и пасмурным, словно солнце нарочно спряталось за тучу, чтобы не видеть Маринкиной беды.

Все рухнуло, разлетелось вдребезги вместе с красивой фарфоровой лодочкой. Теперь Маринка точно знала, что ее никуда не возьмут, что она не увидит бабушку и дедушку и не полетит на самолете. Саша полетит, а она останется дома.

От горя Маринка, наверно, упала бы со стула, если бы папа не подхватил ее на руки.

— Ну, ладно, ладно, чего уж там… — сказал он. — Не вечная же она была, та лодочка. Всему на свете приходит конец…

Словно разгадав Маринкины мысли, папа добавил:

— Может, еще вообще никто никуда не полетит. Вон какая туча наползает, вполнеба. Чего доброго и дождь пойдет.

Однако в аэропорт они все-таки поехали.

Папа опасался опоздать на работу и то и дело поглядывал на часы. Когда сели в троллейбус, он сказал:

— До аэропорта тридцать минут езды. Сейчас восемь. Пожалуй, успею, а?

— Успеешь, — согласилась мама.

А Маринка думала о разбитой лодочке. Мама не разговаривала с нею все утро. Даже за завтраком слова не сказала, хотя видела, что Маринка ест яичницу без хлеба. И Маринка не знала, возьмет ее мама с собой или нет. Вот приедут они сейчас в аэропорт, а мама и скажет папе: «Забирай свою дочку домой, я хоть спокойно отдохну без нее в деревне. Такую красивую лодочку разбила…»

Маринка украдкой поглядывала на маму, а сама думала:

«Пусть бы уж лучше сегодня самолет не полетел. До вечера мы помиримся, а завтра…»

К счастью, все обошлось. Троллейбус остановился. Папа донес чемодан до аэропорта, поцеловал маму, Сашу, потом прижал к себе Маринку, шепнул ей на ухо: «Ну, дочка, держись!» — и тут же заспешил назад, к остановке. Через несколько минут он уехал.

И только тут Маринка повеселела. Значит, и она летит. Теперь уж никто не отправит ее домой.

В аэропорту

Они долго ждали посадки в большом и светлом зале. В зале стояли невысокие круглые столики и широченные кожаные кресла. Кресла были низкие и очень удобные: можно сидеть вдвоем. Маринка с Сашей сначала посидели и покачались на мягких пружинах в одном кресле, затем — в другом. Они, пожалуй, перепробовали бы все кресла, сколько их было в этом зале, но мама не разрешила: усадила возле себя и больше ни на шаг не отпускала.

Людей в зале было мало, и все — взрослые. Ни одной девчонки, ни одного мальчишки…

У окна стояли два моряка в бескозырках с ленточками. Маринке очень хотелось прочитать, что у них на ленточках написано, но это ей никак не удавалось: моряки разговаривали, смеялись, крутили головами. Только одно слово и разобрала: «…океан». Ну, конечно же, где же им еще плавать, таким красивым и сильным, как не в океане!

Маринка посмотрела на Сашу, затем на себя и заскучала. Они оба тоже были в «матросках» — так мама называла их костюмчики. Только разве можно сравнить их с настоящими, морскими?! А у матросов еще и бескозырки…

Но долго скучать ей не пришлось. Моряки куда-то ушли, и в кресло у окна сели девушка в зеленом платье и высокий, ну, просто черный от загара, кучерявый парень. Они сидели и держались за руки, и Маринка подумала, что им, наверно, тоже, как ей и Саше, велели никуда не отлучаться, чтобы не потерялись.

За соседним столиком толстый дядя с длинными рыжими усами читал газету, далеко отставив ее от себя, — и как только буковки различал! Вдруг Маринка заметила, что дядя таинственно подмигивает ей и показывает глазами вниз, под свой стол. Маринка вытянула шею и увидела у дядиных ног кошелку, сплетенную из белых прутьев. В кошелке лежали то ли большие желтые яблоки, то ли маленькие тыквы.

«Хочешь?» — казалось, спрашивал дядя лукавым взглядом.

Ответить Маринка не успела. Где-то сбоку захрипело, защелкало, и громкий голос произнес:

— Граждане пассажиры! Объявляется посадка на самолет, следующий рейсом…

Каким рейсом следует самолет, Маринка не расслышала, потому что все засуетились, зашумели. Мама взяла чемодан, подтолкнула ее и Сашу вперед, и они вышли сквозь высокие двери на аэродром.

На просторном зеленом поле стояли самолеты. Огромные, с серебристыми крыльями и круглыми окошечками. Раньше Маринка видела самолеты только в небе и никогда не думала, что они такие длиннющие и высоченные. Даже если бы вон тот долговязый дяденька, который шагал впереди, посадил ее на плечи, она и тогда, пожалуй, не дотянулась бы до крыла. Чтобы забраться в самолет, нужно было подниматься по широкой лестнице, как на второй этаж в их доме.

— Мы на этом полетим? Или во-он на том? — затеребила Маринка маму.

Но мама ничего не ответила. Наверно, все еще сердилась за разбитую лодочку. А может, и сама не знала.

Женщина в синем костюме с красной повязкой на рукаве велела всем идти за нею. И все пошли: мама, Маринка, Саша, усатый дядя с кошелкой, в которой лежали то ли яблоки, то ли тыквы, девушка в зеленом платье. А загорелого кучерявого парня на летное поле не пустили. У него, наверно, не было билета. Он остался за оградой и все махал, махал им рукой. Завидовал, наверно. Маринке даже жалко его стало, и она помахала в ответ: мол, не огорчайся, улетишь следующим рейсом.

Они прошли мимо нескольких серебристых гигантов и остановились у зеленого, похожего на стрекозу, самолетика. Он был куда меньше и совсем не такой красивый, как те, у которых до крыла не дотянуться. Да и крылья у него были не такие, а двойные: одно сверху, другое снизу, а лестничка, по которой поднимались пассажиры, совсем невысокая. Маринка видела такую у их соседа доктора. Он подставлял ее, когда снимал со стеллажей, из-под самого потолка, книги.

Очутившись в самолете, Маринка сразу же припала к круглому окошечку. Но сквозь толстое стекло ничего, кроме краешка зеленого поля, не было видно.

Саша дернул ее за рукав: «Дай и мне посмотреть!» Маринка подвинулась: «Пожалуйста, не жалко, смотри, сколько влезет!»

Один летчик уже сидел на своем месте — в приоткрытую дверь Маринка видела его широкую спину, обтянутую синим кителем. Второй тем временем втащил в самолет лестничку и запер дверь. Но этого ему, наверно, показалось мало, и он подпер ее лестничкой. Видно, чтобы какой-нибудь чудак не вздумал открыть во время полета.

Пригнувшись, летчик прошел в кабину. В то же мгновение самолет загудел, задрожал и рывком тронулся с места. Маринка оттерла Сашу от окна: хватит, насмотрелся, надо совесть иметь.

Она-то понимала, что сейчас начнется самое интересное.

Как Саша потерялся

Сначала самолет катил по полю, словно грузовик по разбитой проселочной дороге, и всех подбрасывало и трясло, как в кузове грузовика. Того самого, на котором Маринка с папой в минувшее воскресенье ездили в грибы. Ох и здорово же их тогда натрясло, целый день бока болели. Но не успела Маринка об этом подумать, как самолет вырулил на широкую гладкую дорожку, и тряска прекратилась. На минуточку самолет приостановился, словно раздумывая, лететь или не лететь, потом решил: лететь! Еще громче, будто осерчав на кого-то, взревел и, набирая скорость, побежал по дорожке.

Промелькнули и остались где-то позади здание аэропорта со стеклянной башенкой наверху, серебристые самолеты-великаны, желтая машина с огромной бочкой-цистерной… Зеленое поле за окном качнулось, провалилось куда-то вниз, Маринка увидела дома, которых раньше не было видно, дорогу, цепочки лип вдоль нее и поняла, что они уже в воздухе.

— Мама! Саша! Летим! — радостно закричала она.

Мама улыбнулась — впервые за все утро — и что-то ответила, но Маринка не расслышала, что. Очень уж громко гудел мотор самолета. Саша забрался на скамейку с ногами и тоже что-то кричал, показывая рукой в окно.

И тут Маринка почувствовала, что оглохла. Уши заложило, словно их ватой позатыкали. Она прижала к ушам ладони и закрутила головой. Мама засмеялась и дала ей и Саше по конфете. Маринка пососала конфету, и — случилось чудо — в ушах что-то щелкнуло, она снова стала слышать. Замечательное лекарство — конфеты!..

Когда Маринка опять посмотрела в окно, самолет уже летел высоко-высоко. Где-то слева проплывали серые облака. А земля лежала далеко внизу, и все на ней казалось маленьким, невзаправдашним, словно нарисованным. Во-он по дороге медленно ползет коробочка. Это автобус. Навстречу ему катит подвода. Все кукольное: лошадь, телега, люди… Попробуй различи, дети это или взрослые…

А это что? Еще одна дорога? Но почему она такая извилистая? Так и вьются петли, так и вьются, поблескивают под солнцем…

— Мама, что это? — не выдержала, спросила Маринка, наклонившись к маме.

— Где? — не поняла мама.

— Да вон там, внизу. Видишь?

— Это река, — ответила мама. — А сейчас над железной дорогой полетим. Видишь, какая она ровная. Словно две нитки натянули туго-туго. А вон мост…

До чего же далеко все видно с самолета!

Исчезла железная дорога, растаяла. И речки не стало. Во все стороны внизу раскинулся лес. Маринка не раз бывала с папой в лесу. В грибы ездили, в ягоды. Там такие чащобы — не продраться. Бывало, вся исцарапаешься, а то и платье о сук порвешь, пока доберешься до крепенького черноголового боровичка. А сверху лес совсем не такой. Даже цвет иной: темно-зеленый, почти синий. Деревья кучерявые, и каждое как будто отдельно от других растет. Была бы охота, кажется, пересчитать можно. Только слишком уж их много. А между деревьями поляны, полянки. Плывут, проплывают. На одной стадо коров пасется. И костер горит: сизый дым стелется по земле. А пастуха не видно. Где он, тот пастух, может, за боровиками охотится?

Маринка оглянулась, чтобы позвать Сашу и вместе поискать на полянке пастуха, пока она еще не исчезла, эта полянка, но Саши рядом не было.

Саша исчез.

Сначала Маринка подумала, что Саша чего-то испугался и спрятался. Но где? Спрятаться в самолете было не так-то просто: все на виду. На всякий случай Маринка заглянула под скамейки, на которых вдоль прохода сидели пассажиры, затем прошла в хвост самолета, где стояли чемоданы, сумки, кошелки.

Саши нигде не было.

«А вдруг, — похолодев, подумала Маринка, — он забыл, что летит в самолете, открыл дверь и вывалился? И никто даже не услышал…»

Маринке стало так жалко брата, что она чуть не заревела. Но нет, дверь была заперта на засов с цепочкой и прижата лесенкой. Открыть ее Саша никак не смог бы.

Маринка подбежала к маме, дернула ее за руку и изо всех сил закричала:

— Саша! Где Саша?!

Мама оторвалась от окна, глянула в одну, в другую сторону…

И правда, где Саша?

Рыжеусый дядя, который даже в самолете не расставался со своей кошелкой и держал ее на коленях, что-то сказал маме. Но в гуле мотора ничего нельзя было разобрать. Тогда он показал рукой на кабину летчиков.

Конечно же, Маринка бросилась туда первой.

Двери в кабину были застеклены. За ними на небольшом возвышении виднелись два кресла. В креслах, глядя прямо перед собой, сидели летчики. Со своего места Маринка могла разглядеть только их спины и головы. Оба летчика были в наушниках, а тот, который сидел слева, обеими руками держал руль. Руль был, как в машине-такси, блестящий, белый, только не круглый, как баранка, а полукруглый, словно кто-то разломал баранку пополам. На стенах кабины виднелись какие-то металлические коробки и коробочки, разноцветные провода. Всюду торчали ручки, рычажки, светились разноцветные глазки приборов, вздрагивали стрелки…

Но Саши не было и здесь.

Вдруг летчик, который сидел справа, зашевелился, повернулся к каким-то рычажкам, и из-под руки у него выскользнула загорелая ножка в белом носке и синей сандалии.

— Здесь он! — закричала Маринка и потянула маму за платье. — Видишь, мамочка, здесь!..

Но мама увидела Сашу еще раньше, едва только подошла к кабине, и теперь спокойно глядела через головы летчиков вперед, туда, где за грядой серых облаков широким полукругом открывалось ясное, синее небо.

Встреча

Когда они все вместе вернулись на свои места и Маринка снова выглянула в окно, то ни дыма от костра, ни стада коров на полянке уже не было. Да и лес кончился. Теперь под самолетом проплывали зеленые луга и широкие, неровные квадраты полей — то желтые, то темно-серые, то совсем черные. В одном месте, там, где оканчивалось желтое и начиналось черное, ползла какая-то, похожая на большого жука, машина. Мама сказала, что это трактор пашет.

Маринка принялась расспрашивать Сашу, что он видел в кабине летчиков, но тот лишь крутил головой и горделиво усмехался.

«Эх, если бы я сама там побывала! — с досадой подумала Маринка. — Уж я бы все-все разузнала, все-все рассмотрела! И для чего какие приборы, и что делают, чтобы самолет взлетал выше, и как летчики разговаривают между собой в таком грохоте… А Сашка что… ничего он там не увидел!»

Теперь они летели над каким-то городком или поселком, как раз над улицей, вдоль которой стояли красивые, словно сложенные из кубиков, белые домики и зеленели сады. Вдруг все за окном наклонилось набок, опрокинулось, словно самолет потерял управление. Маринка даже отшатнулась и схватила маму за руку. У нее снова заложило уши, но в сумку за конфетой мама не полезла.

Самолет выровнялся, и навстречу ему стремительно полетела земля. Промелькнул край перелеска, какие-то кусты, грузовик и несколько телег, возле которых суетились люди. Самолет ударился о землю колесами, подпрыгнул, снова ударился, на этот раз мягче, прокатил по широкому лугу и остановился. В последний раз взревел мотор и выключился. И стало тихо. Так замечательно тихо, что Маринка засмеялась от радости.

Из самолета Маринка с мамой и Сашей вышли самыми последними.

— Вот и прилетели. Большое вам спасибо! — сказала мама летчику, который вынес их чемодан. — А почему же это нас никто не встречает?!

И тут Маринка увидела дедушку. Она сразу узнала его, хотя не видела с самой весны. Как и тогда, весной, когда дедушка с Васильком и дядей Петром приезжал в город, он был в сером суконном пиджаке и черной рубашке с вышитыми по вороту зелеными листочками. На голове — выгоревшая шапка с обвисшим козырьком, на ногах — сапоги с высокими голенищами.

Дедушка хлопал по плечу дядю с рыжими усами, прилетевшего вместе с ними, и, казалось, совсем не замечал ни дочь, ни внуков.

— Да повернись ты, покажись! — громко говорил он, вздернув седую, аккуратно подстриженную бороду. — Значит, у моря лечился, в санатории? От чего же тебя там лечили, мил-человек, ты ведь и без этих самых санаториев здоровый, как дуб!

— Ремантизм, брат, заедает, чтоб ему ни дна ни покрышки. Вот и послал колхоз в капремонт. А ты все в саду своем загораешь? Как там нынче урожай? Внукам зубы поточить хватит?

— Еще и останется. Подъедь со мной, полюбуешься. На деревьях за яблоками листьев не видать, такое дело…

Они разговаривали, а Маринке вдруг обидно стало. Как же так! Летели, спешили, торопились к деду, а он не обращает на них никакого внимания. Беседует с каким-то незнакомым дядькой, а к ним даже не подойдет…

Но тут усатый пассажир тронул деда за рукав:

— А не твои ли это, Микола, гости томятся? Смотри, брат, а то обидятся да назад улетят.

Дедушка повернулся, увидел Маринку, маму и Сашу и по спешно кинулся к ним. Расцеловал, щекоча мягкой седой бородой, засуетился:

— А доченька ты моя, а внучата вы мои дорогие… Да я ж вас и не приметил! Заговорился с человеком и своих, как тот говорил, не узнал. Вот ведь незадача… Ну, да пойдемте быстрей к телеге. Бабка, поди, где-то все глаза проглядела, дожидается…

Дедушка легко подхватил мамин чемодан, взял Сашу за руку и пошел к телеге, которая стояла под старой березой.

— Это ж вы припоздали немножко, — на ходу говорил он. — Я вас здесь с половины десятого жду. Вижу, тучи в вашей стороне ходят, затягивают небо. Думал, может, сегодня самолет и не прилетит. А он, вишь, прилетел. У нас здесь с неделю дождя не было, а у вас? Оно б, как тот говорил, хороший дождь картошке не помешал бы…

Не дождавшись маминого ответа, дедушка повернулся к усатому дяде, который шел вместе с ними:

— Ну, а ты, Мартын, куда? Может, и правда, заглянешь к нам? Погостишь, яблочек наших отведаешь.

— Спасибо, Микола, как-нибудь в другой раз, — отказался усатый. — Вон машина из Раёвки, до самого дома довезет.

Он попрощался с дедушкой и мамой, потом вдруг спохватился, что-то вспомнив, поставил на землю свою кошелку, сплетенную из белых прутьев, наклонился над нею и снова, как в аэропорту, подмигнул Маринке:

— Хочешь?

На ладони у него лежало что-то круглое: то ли большое яблоко, то ли маленькая тыква. Маринка взяла и поблагодарила, — дома разберемся…

— Это ж я познакомился в санатории с одним человеком с Кубани, — сказал дядька Мартын. — Как говорится, коллеги, он тоже огородником работает. Ну, уговорил на обратном пути к нему завернуть. Вот где, брат, огороды так огороды! Бахчи, по-ихнему. И растут на них арбузы да вот эти дыни. Каких только там сортов нету, все и не упомнишь. Мне особенно этот полюбился, «колхозница» называется. Дыни, правда, небольшие, но уж сладкие — чистый мед. А пахнут… Вот попробуете сами.

— Не думаешь ли ты у себя их развести? — хитро прищурился дедушка. — Больно горячо расхваливаешь…

— А почему бы нет, — ответил дядя Мартын. — Арбузы у меня — сам видел какие. А «колхозница» — она у нас тоже должна расти. Разве ж мы не колхозники? — засмеялся усач. — Конечно, поначалу уход ей потребуется серьезный, что ни говори, гостья южная, однако… Однако, бывай, Микола, а то как бы машина без меня не укатила. Придется потом на своих двоих добираться.

Дядя Мартын еще раз пожал всем руки и зашагал к грузовику, который стоял на дороге у леса. А Маринка вместе с дедушкой, мамой и Сашей направились к телеге.

Путешествие на телеге

Темно-гнедая лошадка — дедушка называл ее Каштаном — трусила себе потихоньку, а дедушка ее и не подгонял, словно хотел дать своим дорогим гостям отдохнуть и оглядеться. Дорога сначала шла через лес, и Маринка все время пригибалась, опасаясь, что нависавшие над самой телегой еловые лапки и березовые ветки стянут с головы белый платочек, который мама повязала ей перед выходом из самолета. Но затем лес кончился, телега выкатила на полевую дорогу, по обеим сторонам которой розовел еще не сжатый гречишник, и Маринка с облегчением выпрямилась.

Она сидела рядом с мамой на ворохе мягкой золотистой соломы, застланной клетчатым рядном, и держалась за планку, потому что телегу то и дело подбрасывало на камнях да на выбоинах. Саша пристроился на передке возле дедушки, забрал у него кнут и, сияя от важности, покрикивал на лошадь: «Но-о, Каштан, но-о-о!» — однако Каштан не обращал на него никакого внимания. Дедушка раскурил маленькую трубку, похожую на голову смешного человечка с длинным носом и острой бородкой, и синеватый дымок из нее поплыл, смешиваясь с рыжей пылью, клубившейся за телегой.

А вокруг было такое раздолье, такой простор, что у Маринки дух захватывало, словно она снова взлетала на самолете. Легко и радостно стало ей, и она сама не заметила, как замурлыкала себе под нос песенку, которую ей не раз пела мама, когда Маринка была еще совсем маленькой:

Еду, еду, еду

Я по белу свету,

К бабушке и к деду

Никак не доеду.

Чтобы путь далекий

Быстрым был и гладким,

Припрягу сороку

Я к своей лошадке.

На синем-синем небе ярко горело солнце. Над дорогой, перед лошадью, словно сопровождая ее, кружили стрекозы с прозрачными слюдяными крылышками. Зелеными пятнами темнели в розовато-коричневом гречишнике круглые островки кустов. Весело постукивали колеса телеги. Пахло медом, и от сладкого запаха этого кружилась голова.

Маринка глубоко, аж в груди кольнуло, вздохнула и откинулась на спину. Зажмурила глаза и словно поплыла, покачиваясь в лодке, по широкой, спокойной реке. И вдруг ей почудилось, что они едут совсем в другую сторону — не в деревню, где их ждет не дождется бабушка, а назад, на аэродром.

Она подняла голову. Нет. Далеко впереди, как и прежде, возвышаются зелеными горами деревья, справа сверкает на солнце крыша какого-то огромного здания. Маринка легла, зажмурилась — и телега снова покатила назад.

Она лежала и слушала, как дедушка разговаривает с мамой. Правда, говорил больше дедушка.

— Вот уж беспокойный человек этот Мартын, — попыхивал дедушка трубкой. — Обязательно надо ему что-нибудь такое придумать, чего еще ни у кого нету. Теперь, вишь, дыни привез… Ты, Валюша, его должна помнить. Это ж он, когда ты еще в школу ходила, приезжал в наш колхоз пчел покупать. Двенадцать ульев они взяли тогда. И картошку «темп» он первым в наших местах стал сажать. Отменная картошка, крупная, разваристая, а урожай — по ведру с куста. Он сначала у себя в огороде посадил — из какого-то картофляного научного института с десяток привез, а теперь у нас никакой другой и знать не хотят. И в колхозах, и на участках приусадебных только «темп» растет. А Мартын уже над новой колдует, «белорусская» называется. Вроде бы она получше «темпа» будет, в ней, ученые говорят, крахмала больше. Башковитый, скажу я тебе, мужик. Я его еще с войны знаю, партизанили вместе…

Под мерный перестук телеги и негромкий голос дедушки Маринка задремала. Что ни говори, а встала сегодня рано, раньше всех… Опять же дорога: троллейбус самолет… А волнений сколько! Разморило Маринку.

Каштан мягко прихлопывал копытами дорожный песок. Потом под ногами у него что-то забарабанило, и тут же словно гром из края в край прокатился.

Маринка быстренько вскочила и протерла кулаками глаза. Оказывается, они переехали мост через речку.

— Гуси! Гуси! — пронзительно закричал Саша, словно никогда раньше не видел гусей.

— Ой-ёй-ёй, а сколько же их! — подхватила Маринка.

Оба берега реки у дороги казались белыми от гусей. Словно снег выпал и замел все вокруг. Гуси щипали траву, неторопливо переваливаясь на коротких ножках. Целая стая бултыхалась в речке. И только один глупый гусак вдруг вытянул длинную шею, грозно зашипел и побежал за телегой.

— Чего это ты, чтоб ты здоров был! — сказал дедушка, взял у Саши кнут и покрутил им в воздухе.

Гусак понял, что шутки плохи, остановился, задрал голову и злобно загоготал. Потом повернулся и важно направился к реке, всем своим видом давая понять остальным гусям, что это именно он прогнал громыхающую телегу, что, если бы не его отвага, худо пришлось бы всему гусиному племени.

— Ну, — хитро прищурился дедушка, собрав у глаз веселые лучики-морщинки, — а сосчитала бы ты, сколько в нашем колхозе гусей?

— Может быть, сто? — неуверенно назвала Маринка самую первую цифру, которая пришла ей в голову.

— А вот и не угадала, — усмехнулся дедушка. — Не сто, а три раза по сто да еще тридцать. Целый, к примеру тебе сказать, гусиный батальон. А знаешь, кто им командует, тем батальоном? Наши ж хлопчики и девчатки. У нас в позапрошлом году всего с десяток гусей было, никто ими не занимался. И без того работы много, где ж ты рук свободных наберешься. А пионеры задумали птицеферму организовать. И что ты думаешь — организовали. Сами за гусями и ухаживают: кормят, на речку пригоняют. Кухню специальную построили и электричество туда провели…

Подробнее рассказать о птицеферме дедушке не удалось, потому что Каштан повернул направо, и телега вдруг оказалась в широком зеленом туннеле. С обеих сторон за низенькими заборчиками из штакетника высились стройные клены, кучерявые липы, развесистые каштаны, белоствольные, в черных пятнышках веснушек, березы. За ними, в глубине дворов, в густой зелени цветников и садов, приветливо поблескивали окнами дома под шиферными, железными, черепичными крышами. Дома были обшиты досками и покрашены голубой, желтой, салатовой краской — словно прошел по деревне веселый волшебник и разбросал осколки теплой семицветной радуги.

Бабушка Ганна

Бабушка встретила их у ворот. Пока она подхватывала сначала Сашу, потом Маринку на руки, целовала в обе щеки и ссаживала на землю, обоим казалось, что бабушка высокая и сильная. Как дед, как их мама. Но, очутившись на земле, Маринка увидела, что бабушка Ганна всего, может, на голову выше ее. Ей даже не поверилось, что это — мама их мамы.

А бабушка тем временем поторапливала деда:

— Подкинь коню сена, а лучше кликни мальчишек с улицы — пусть прокатятся до конюшни. Да пойдемте быстрей в хату.

Маринка еще никогда не была в деревне и немножко огорчилась, когда увидела, что внутри бабушкина хата почти ничем не отличается от их городской квартиры. Как и у них — две комнаты и кухня, как и у них — круглый стол, стулья, мягкий диван, красивые половички. Негромко поет радиоприемник, подмигивая зеленым кошачьим глазом. Под потолком — электрическая лампочка, только не с голубым абажуром, как у них, а с розовым. А она-то надеялась увидеть что-нибудь интересное…

Немножко утешила Маринку печь. Такой огромной, в полкухни, синевато-белой, словно снежный сугроб, печи в городе она ни у кого не видела, — хоть про печь сможет рассказать подружкам. И еще окна в бабушкиной хате были немножко поменьше, но какой интерес об этом рассказывать…

— К столу, к столу, гостейки мои дорогие, — приговаривала тем временем бабушка, вытирая передником и без того чистый, выскобленный до желтизны стол. — Проголодались небось после такой-то дороги. Ну, ничего, сейчас я вас накормлю…

— Какая ж это дорога, мамочка, — сказала Маринкина мама. — Тридцать минут всего летели, было когда проголодаться…

— Не говори, доченька, сама знаю. Как-то вместе с Миколой ездила в город — двое суток на паре коней добирались. Это ж нас за молотилкой для колхоза посылали, — говорила бабушка и все ставила, ставила на стол тарелки.

— Э-э, старая, о чем вспомнила! — засмеялся дедушка. — Когда это было — лет сорок с гаком минуло. А они ж — самолетом. Р-раз — и тут.

— Знаю, все знаю, — отмахнулась бабушка. — А все равно больше ста верст, хоть бы себе и самолетом.

— Может, хоть Петра с Зосей обождем, — сказала мама. — Скоро ведь на обед придут, куда спешить. И Василька нету.

— А чего их ждать, — не хотела и слушать бабушка. — Петрок в конюшне, Зося где-то в поле. А Василька дома на привязи не удержишь. Прилетел, схватил горбушку и опять куда-то умчался. Соберутся — еще раз за стол сядем, а вы тем временем угощайтесь…

Чего-чего только не поставила бабушка на стол! У Маринки аж глаза разбежались. Верещака с пухлыми белыми оладьями, колбаса, яичница-глазунья, творог со сметаной, янтарный мед… И все вкусное-вкусное, все так и тает во рту. Вроде и есть не хотелось, а тут откуда только аппетит взялся…

Бабушка Ганна сидела между Маринкой и Сашей, подкладывала им в тарелки и все приговаривала:

— Ешьте, соколики мои, ешьте, мои родненькие. Ишь, какие вы худущие… Ну, ничего, вы у меня на парном молочке быстро поправитесь.

А мама смеялась: вовсе не были Маринка и Саша худущими, скорее наоборот. У Сашки вон какие щеки, как футбольные мячи. Но бабушка ее и слушать не хотела. Сама она даже оладушки не съела, все глядела на внучат добрыми, ласковыми глазами, поглаживая то одного, то другого по голове жесткой сухонькой рукой.

Когда все уже пообедали, дедушка повернулся к Маринке.

— Ну, а теперь, может, ты нас угостишь, а?

Маринка сразу догадалась, на что намекает дедушка. Ей и самой всю дорогу не давал покоя подарок дяди Мартына. Маринка взяла дыню с подоконника и торжественно подала дедушке. Он разрезал ее на широкие дольки, желтые, как солнце.

— Только зернышки не выбрасывайте, отдадите мне. Попробую посадить следующей весной, может, и у меня из них что-нибудь вырастет.

Дыня была душистая, сладкая, ну, просто замечательная. Одно плохо — маленькая. Ведь нужно было оставить попробовать и дяде Петру, и тете Зосе, и, конечно же, Васильку, так что особо не разгонишься. Маринка складывала желтоватые и продолговатые, как огуречные, только немножко крупнее, зернышки на бумажку, а сама все поглядывала на деда. Ее еще с обеда так и подмывало разузнать: только пионеры ухаживают за гусями или, может, им помогают и ребята поменьше, например, такие, как она.

Когда дед вылез из-за стола и, пересев на диван, принялся набивать табаком свою трубку-человечка, Маринка тоже перебралась к нему.

— Дед, а дед, — сказала она, — а что у вас еще пионеры делают?

— Ну, об этом тебе лучше Василек расскажет, — запыхтел трубкой дед. — Он вместе с ними всюду бегает: и в поле, и в лес, и на огород. И у меня в саду они — первые помощники. Вот недавно, скажем…

Дедушка, наверно, рассказал бы Маринке что-нибудь интересное, да помешала бабка. Заметив, что дед закурил, она ястребом накинулась на него:

— Снова задымил, паровоз? Повел бы детей лучше в сад, яблочками да сливами угостил. Да сладеньких, сладких из кладовки возьми. А дыма у них и в городе хватает.

Дед-чудодей

Сад у дедушки был небольшой, но густой и очень красивый. Вперемежку, не обижая друг друга, там росли вишни и сливы, яблони и груши. С двух сторон сад был обсажен кустами крыжовника и черной смородины, только ягод на них, как Маринка ни приглядывалась, не увидела.

— Поздновато вы для ягод приехали, отошли уже ягоды, — сказал дедушка. — И вишен нету, разве что на макушках где-нибудь. Да только попробуй их достань… Нет такой лестницы, чтоб до них добраться. Пусть уж скворцы лакомятся.

— А почему яблони и груши снизу мелом побелены? — спросила Маринка. — Чтобы красиво было, правда, дедушка? А вишни не побелены. Почему?

Дедушка подошел к яблоне, со всех сторон подпертой жердями с рогульками. Если бы не эти подпорки, у яблони, наверно, все ветки под тяжестью яблок пообломались, столько их было.

— Нет, внучка, побелены яблони не для красоты, — ответил он. — Подойди-ка сюда. Видишь, какая шершавая, вся в трещинках, на дереве кора. А в щели и в щелочки всякие вредители сада прячутся: жучки, гусеницы, бабочки. Засядут себе там и портят яблоню. Думают, никто до них не доберется. А побелишь ствол — да не мелом, известью с железным купоросом, — тут им и конец. Не любит эта нечисть извести. А на вишнях кора гладкая, там спрятаться негде…

Саша нашел в траве яблоко и громко захрустел им. А Маринка не захотела искать. Облюбовала себе на дереве самое большое, самое красивое и сорвала. Надкусила и сморщилась. Яблоко было кислым-кислым, челюсти свело — не проглотить.

— Это поздние антоновки, — сказал дедушка. — Они еще не созрели, потому и невкусные. А вот привезу я вам их в город зимой — будете есть да похваливать. Во всем свете нет яблока вкуснее антоновки, когда оно выспеет, а потом еще в соломке полежит. Всем яблокам яблоко!

Дедушка повел Маринку и Сашу в самый конец сада, к развесистой яблоне, которая стояла в сторонке от других деревьев. Дальше, за нею, уже начинался огород. Там густым частоколом виднелись долговязые, со шляпками в тарелку величиной подсолнухи, покачивались на тонких ножках коробочки мака, давным-давно растерявшего свои нарядные лепестки, лопушилась сизая капуста, лезла из земли оранжевая морковь и густо-красная свекла, как ленивые коты, грели под солнцем бока толстые полосатые и желтые тыквы. От ярких и чистых красок у Маринки зарябило в глазах.

— А эта яблоня называется малиновкой, — сказал дедушка, останавливаясь под деревом. — Яблоки на ней малиновые, как утренняя зорька, потому она так и называется. А уж сладкие-сладкие, как сахар.

Маринка тут же принялась обследовать яблоню. Она то подходила к самому стволу, то отходила к грядкам с маком и, задрав голову, вглядывалась вверх. Но ни одного яблочка на яблоне не было и в помине. Правда, иногда ей казалось, что в редкой листве мелькает что-то круглое и красноватое, как яблоко, но, присмотревшись, она убеждалась, что это — обыкновенный побуревший листок. Следом за нею деловито топал Саша. Он тоже ничего не мог разглядеть и обиженно сопел.

— Где же яблоки? — наконец разочарованно сказала Маринка. — Вы ни одного не оставили…

— Как это не оставили?! — удивился дедушка. — А вон, а эвон… Да их же здесь еще тьма-тьмущая!

Маринка внимательно следила за дедушкиным пальцем, поднималась на носки, приседала, но все равно не могла рассмотреть на яблоне ни одного яблочка.

— Ладно, — усмехнулся дедушка, — так и быть, вот сейчас я потрясу, они и посыплются. Только успевайте подбирать.

Он поставил под яблоню скамеечку, которая валялась кверху ножками под вишней, кряхтя, взобрался на нее и ухватился за два толстых сука.

— Ну, смотрите! — скомандовал дедушка и затряс яблоню.

С дерева слетели и, планируя в воздухе, опустились на землю несколько буровато-коричневых листочков.

— Чего ж вы стоите, не собираете? — сердито крикнул дедушка. — Вон под сливку одно закатилось.

И хоть Маринка и Саша не видели и не слышали, чтобы с дерева падали яблоки, они наперегонки припустили к маленькой колючей сливке, которая росла на самой меже, и принялись разгребать вокруг нее высокие кустики травы.

В это время дедушка потряс яблоню еще раз, и — чудеса да и только! — золотистые, малиновые, как утренняя зорька, яблоки забарабанили по земле.

Маринка подняла голову, чтобы посмотреть, откуда они взялись, и в то же мгновение одно яблоко угодило ей в плечо, другое ударило по ноге.

— Ой! Ай! — закричала она и отбежала в сторонку.

Когда Марина вернулась к дереву, дедушка и Саша уже собирали яблоки в плетеную кошелку.

— А я что-то видел! А я что-то знаю! — похвастался Саша. — Дедушка ка-ак вывернет карман, а яблоки ка-ак посыплются…

— Дедушка, потряси еще! Ну, потряси! — начала упрашивать Маринка, сообразив, как подшутил над ними дед.

— Э-э, нет, — пригладил бороду дедушка. — Вот когда съедите эти, тогда можно будет еще разок потрясти.

В сад пришли мама с бабушкой. Они тоже заметили дедушкину проделку с яблоками.

— Ну, дед, — засмеялась бабушка Ганна, — да ты у нас настоящий чародей. Вон сколько яблок с пустой яблони натряс!

Полакомились сочными медовыми яблоками, принялись искать спелые сливы. Бабушка объяснила: спелые — когда темно-красные, почти синие. Попробовали — вкусно. А дед хитро прищурился и принес целую шапку желто-зеленых. Маринка на них даже глядеть не стала: кислятина, наверно, когда они еще посинеют…

Снова, видно, решил дедушка над внуками подшутить!

Но дедушка не шутил. Он уговорил Маринку и Сашу попробовать. Желтовато-зеленые сливы были тоже сладкими-сладкими, вкуснее синих. Оказывается, сорт такой есть: сливы с виду зеленые, а на самом деле давно поспели.

Жаль только, есть уже ну совсем не хотелось.

Сон и неожиданное пробуждение

Мама надула два шарика: Саше — красный, Маринке — голубой. Но поиграть с ними не удалось: Сашин шар налетел на колючку сливы и лопнул. Конечно же, Саша немедленно начал хныкать.

Тогда бабушка принесла из хаты два одеяла с подушками и постлала в тени под вишнями.

— Полежите, детки, отдохните, — позвала она Маринку и Сашу. — А я вам сказку расскажу.

Маринкин шар был целым, и ей вовсе не хотелось лежать и отдыхать: хоть и длинным был день, она нисколечко не устала. Но не послушать сказку… Она тут же привязала свой шар к ветке и улеглась возле Саши.

Сквозь узорчатую сетку из веток и листьев пробивались и прыгали по подушке, по цветастым одеялам, по траве круглые и неяркие солнечные зайчики. Где-то совсем рядом басовито загудел шмель: зззз!.. Дохнул ветерок, и где-то в конце сада с верхушки дерева сорвалось, прошелестело в густой листве и шлепнулось на землю яблоко. Опершись локтем на подушку, бабушка прислушалась к тишине и негромко начала сказку:

— Было это или не было — не знаю, только мне когда-то моя бабка рассказывала, а теперь я вам расскажу. Жил да был на свете ежик. Была у него в лесу хатка. Не большая, не маленькая — в самый раз для ежика и его семейства. Как-то под осень, в такой вот, как сегодня, теплый солнечный денек, собрался ежик сходить поглядеть на яблоньку, которая росла на лесной опушке: не поспели ли уже на ней яблочки. Давно известно, что ежики — великие охотники до яблок. Наколют на колючки на спине и несут в свои хатки-норки… Так вот, выбрался наш ежик в дорогу. Идет, идет, а навстречу ему — заяц. Косой тоже вышел погулять да заодно своей заячьей капустой в огороде полюбоваться…

Боясь шелохнуться, слушали Саша и Маринка сказку о том, как хитрый и умный ежик выиграл у глупого хвастливого зайца целый мешок яблок. Они наперегонки бегали, и длинноногому зайцу так и не удалось своего соседа-тихохода обогнать. Затем другая сказка началась: про сестрицу Аленушку и братца Иванушку…

Маринка слушала бабушкины сказки, слушала и — сама не заметила, как уснула.

Долго она спала, и приснился ей необыкновенный сон. Словно собрались в дедушкином саду и хвастунишка заяц, и хитрец ежик, и много всяких других зверей: лисички-сестрички, белочки-рыжухи, бобры-строители. И принялись они все вместе хоровод водить. Бегали, топали, песенки пели, а потом увидели на вишенке Маринкин шар, отвязали и давай в футбол играть.

Заяц и белочки лапками мяч перебрасывают, лисички-сестрички стараются на нос, как колобка, подхватить, а бобры-мастера — хвостами, хвостами… Только ежик-хитрец в сторонке стоит, приглядывается. Затем — пых, пых! — подкрался незаметно да как наподдаст своими колючками-иголками!

— Ба-бах! — выстрелил шар.

Тут все лесные жители, словно по команде, кинулись наутек. Будто их и не было.

Вскочила Маринка, в одну сторону глянула, в другую — никого. Только стоят под вишенкой Саша и какой-то босой конопатый мальчик, то ли знакомый, то ли незнакомый — спросонья и не разберешь, и держит этот мальчик в руках ниточку, а на ниточке болтается голубой лоскуток — все, что осталось от шара.

Маринка протерла кулаками глаза и наконец совсем проснулась. Теперь она узнала конопатого мальчишку. Это был ее двоюродный брат Василек, сын дяди Петра.

Маринке жалко было свой шар, но она сдержалась — не заплакала. Только носом шмыгнула.

— А где мама?

— Ушла с тетей Зосей, — ответил Саша. — И мы сейчас куда-то пойдем. Правда? — повернулся он к Васильку.

— Ага, — кивнул Василек и вдруг спросил у Маринки. — А ты что делать будешь? Под вишенкой загорать?

«Вот ты какой! — с обидой подумала Маринка. — Когда приезжал к нам в город, я не спрашивала, что ты будешь делать. Достала из шкафа все игрушки — играй. Самую красивую книжку свою с разноцветными картинками — сказку про конька-горбунка — не пожалела. Насовсем подарила, а в ней всего-навсего двух листов не хватало, как новая была…»

Но Маринка ничем не показала, что обиделась. И даже про книжку не напомнила.

Она сказала:

— Мы… мы играть будем.

— Хм! — хмыкнул Василек. — Игра-ать… Ну, а мне играть некогда. Вот сейчас в конюшню нужно бежать — коней пора поить да на луг гнать. Потом деду в саду помогать буду. В нашем колхозе, знаешь, какой сад…

— Возьми и нас с собой, — попросила Маринка.

— Это другой разговор, — важно проговорил Василек. — Ну что ж, тогда пошли-поехали.

И припустил к калитке.

Маринка едет на Портфеле

Когда они прибежали к конюшне, дядя Петро со своим помощником — молодым веселым парнем в солдатских штанах и красной футболке — как раз выгонял лошадей на водопой.

Широкие ворота были распахнуты настежь, и из темной глубины конюшни одна за другой выбегали лошади. Буланые и вороные, гнедые и золотисто-рыжие, в белых носочках и с белыми звездочками на лбу… Одна была пегой — рыжая, с большими белыми пятнами на боках. Лошади спешили к колодцу, у которого виднелись два наполненных водой корыта.

Маринка так засмотрелась на лошадей, что не заметила, куда девался Василек. Кажется, только что стоял рядом с нею и Сашей неподалеку от ворот, а уже нету.

Но через мгновение она увидела своего двоюродного брата. Василек чуть не галопом вылетел из конюшни на красивом вороном коне и круто осадил его. Маринку аж зависть взяла. Вот бы ей так прокатиться! Но об этом, конечно, и мечтать не стоило: она ж еще никогда не ездила верхом.

Тем временем лошади, напившись, неторопливо отходили от корыт и по узкой, с двух сторон огороженной жердями улочке сами выходили на дорогу, которая вела к лугу.

— Что, хочется проехаться? — спросил дядя Петро, заметив, с какой завистью и восхищением Маринка поглядывает на Василька. И тут же окликнул своего помощника в красной футболке: — Леня, посади ее на Портфеля.

Маринка с удивлением посмотрела на дядю Петра: шутите, да? О каком это вы портфеле говорите и кого собираетесь на него сажать? Уж не меня ли? У нас во дворе зимой ребята на портфелях с горок катаются, а теперь ведь лето…

И лишь когда Леня поймал за гриву и подвел к ней маленькую, пузатую, пепельно-серую лошаденку, она сообразила: это ж кличка! Лошадку называют Портфелем, а прокатиться на Портфеле предлагают ей.

Маринке стало и радостно, и страшно: а вдруг свалится?!

— Не бойся, не бойся, — сказал дядя Петро. — Портфель у нас мирный, покладистый, не кусается, не лягается… Самый конь для такой всадницы. А мы с Сашей вдвоем на Каштане поедем.

Вдвоем… Везет же некоторым… Вдвоем с дядей Петром Маринка и на слоне поехала бы — не побоялась, а вот одной…

Леня подхватил ее под мышки и легко посадил на коня, Маринка вся сжалась в комок и обеими руками вцепилась в жесткую гриву.

— Маринка на Портфеле! Маринка на Портфеле! — заорал Василек, гарцуя по двору на своем вороном.

Но дядя Петро не дал Васильку насмешничать над сестричкой.

— Ну-ка замолчи! — строго сказал он. — И не стыдно, а? Забыл, как сам на нем же ездить учился? Езжай вперед. А ты, Маринка, ровненько сиди да не тяни так за гриву. Лошадке ведь больно…

Портфель стоял спокойно, только время от времени потряхивал гривой. Наверно, ему и правда было больно. Маринка потихоньку осмелела и немножко разжала пальцы. Вот если бы еще бока у Портфеля были не такими круглыми и толстыми. А то сидишь, как на бочке, и не знаешь, в какую сторону скатишься. Да и высоко все-таки. Это только с земли Портфель кажется маленьким, а на самом деле — ого-го, как высоко!

Но самое страшное было впереди. Едва лишь Портфель сделал первый шаг, у Маринки все закачалось, поплыло перед глазами, и она, чтобы не свалиться, снова изо всех сил вцепилась в гриву.

— Ты под ноги коню не гляди, гляди вперед, на уши, — посоветовал Леня. — И не напрягайся так, свободно сиди, не свалишься.

Сам он сидел на лошади как-то смешно, как на скамейке, свесив обе ноги на одну сторону. И не держался. Если бы Маринка полетела со своего Портфеля, Леня, наверняка, успел бы ее подхватить.

Маринка послушалась, подняла голову, разжала кулаки. И вдруг почувствовала себя совсем свободно. Ее больше не подбрасывало на каждом шагу, не трясло. На какое-то мгновение ей даже показалось, будто это не Портфель, а она сама мягко ступает по дороге.

Маринка так осмелела, что даже повернула голову, чтобы посмотреть, как едут Саша с дядей Петром. И чуть не поплатилась за это. Портфель повернул вправо, следом за другими лошадьми, и Маринка едва на нем удержалась.

Вскоре Маринка успокоилась, но какая-то жилка, затрепетавшая в ней еще тогда, когда Леня подхватил ее на руки и посадил на лошадь, больше не унималась ни на минуту.

— Страшно? — спросил Леня. — Неужели страшнее, чем на самолете?

Маринка не ответила. А про себя подумала: «Нашел что сравнивать! В самолете я ведь была не одна, а с мамой, со всеми… Чего там бояться!»

Они выехали на луг. Лошади, которые бежали первыми, уже разбрелись по пастбищу. Леня соскочил со своего коня и направился к Маринке, чтобы ссадить ее. Но в это время Портфель пригнул к земле голову, и Маринка, неожиданно для себя, поехала, поехала по его широкой спине, по шее — и скатилась в густую мягкую траву. Не ударилась — засмеялась: наконец-то земля!

— Ну вот и молодчина, слезла, — похвалил ее дядя Петро. — Еще садиться сама научишься, хорошая получится из тебя наездница.

У криницы

— А ты смелый, вон как на коне гарцевал! — с уважением сказала Маринка Васильку, когда они направились луговой тропкой в колхозный сад.

Василек покраснел от удовольствия и начал отнекиваться:

— Я что… Какой я ездок… Вот Леня ездит — это да! Он даже стоя в седле умеет! Давай руку, я тебя переведу.

Они подошли к узенькой речушке, через которую вместо мостика были переброшены два круглых бревнышка.

— Нет, нет, я сама, — отказалась от помощи Маринка. — Ты лучше Сашу переведи.

Бревнышки были без коры, мокрые и скользкие. Идти по ним было неудобно: того и гляди потеряешь равновесие и бултыхнешься в воду. Маринка шла осторожно, широко раскинув руки и покачиваясь на каждом шагу. Перешла, оглянулась — Саша и Василек все еще топтались на том берегу. Василек хотел, чтобы Саша перешел по кладке сам, держась за его руку, но тот уже успел намочить сандалии и упирался — боялся ступить на бревнышки.

Тогда Василек быстренько подвернул штаны и, присев на корточки, подставил Саше спину.

— Садись на плечи, — приказал он. — Да держись покрепче. Тут мелко, не бойся. А мне что — я босой.

Он подхватил Сашу под коленки и решительно заплюхал по воде к другому берегу.

— Холодная вода? — спросила Маринка, когда Василек и Саша благополучно переправились.

— Еще бы! — ответил Василек. — Здесь же везде криницы.

— Какие криницы? Где? Покажи! — попросила Маринка. — Ну, пожалуйста…

— Как же показать, если к ним не подступишься. Грязно очень. — Василек посмотрел на свои облепленные грязью ноги. — Пойдемте лучше туда, где река начинается, вот там можно увидеть.

По тропке, которая вилась в густой траве меж кустов ольшаника, они дошли до старой, склонившейся к земле вербы. Дальше ни кустов, ни речки, ни даже никакого ручейка видно не было. Зеленел луг. За лугом начинался колхозный сад.

— А где криница? — спросила Маринка.

— Ты же возле нее стоишь. Неужели не видишь? — удивился Василек. — Глянь под вербу.

Под вербой чернела заполненная водою яма, со всех сторон обложенная камнями. Вода в яме словно кипела: пузырилась, вздрагивала, а в центре аж пучилась невысоким бурливым пригорочком.

Маринка наклонилась и опустила в воду руку. И тут же одернула ее: ледяная вода обожгла пальцы.

— Эх, жаль, не во что набрать, — сказал Василек. — Деду в сад занесли бы. Очень он воду из кринички любит. Говорит, целебная…

— Как в сказках: живая вода! — засмеялась Маринка.

— А что ты думаешь, и живая, — серьезно ответил Василек.

Саша бросил в воду сухую щепочку. Щепочка закружила по поверхности, описывая все большие и большие круги, затем стремительно пронеслась сквозь узкий проход между камнями и, покачиваясь, поплыла по ручейку к кустарнику. Ручеек, вытекавший из кринички, был куда меньшим, чем там, где лежали кладочки. Здесь через него можно было запросто перешагнуть.

Маринке хорошо было смотреть, как кипит, клокочет, вырываясь откуда-то из-под земли, прозрачная вода в криничке, как, словно живые, шевелятся на дне то ли какие-то корешки, то ли побуревшие стебельки травы, слушать, как без умолку звенит, лепечет ручей. Трудно сказать, сколько они простояли бы тут, не прогони их какая-то сердитая тетка, которая пришла с деревянным бочонком по воду.

— Ну-ка марш от кринички! — грозно закричала она. — Нашли место для забавок! Вот скажу матери…

Василек нахмурился и молча потянул Сашу и Маринку за собой.

В колхозном саду

Вот это был сад так сад! Ни конца ни краю. И все деревья — одно в одно. Все усыпаны яблоками, все обставлены подпорками. И, что больше всего поразило Маринку, росли деревья не так, как возле дедушкиной хаты: одно там, другое здесь, а ровненькими рядами. На какую ближнюю яблоню ни погляди, за нею развесистыми стожками стоят соседки. И вдоль, и поперек, и наискосок.

Как солдаты на параде.

— Почему это так? — спросила Маринка у Василька.

— Что почему? — не понял тот. — А-а, почему яблони так растут? Как посадили, так и растут. Побежали лучше к деду.

Дедушку они увидели возле небольшой, накрытой соломой сторожки, которая стояла посреди сада. Сторожка была похожа на крышу дедушкиного сарая. Словно крышу сняли со стен и поставили просто на землю.

Возле сторожки желтела горка яблок, валялось несколько пустых круглых кошелок. Здесь же лежала груда жердей. Привезли их, видно, совсем недавно — на некоторых еще зеленые листочки завянуть не успели.

— Помощники пришли! — обрадовался дедушка. — Очень хорошо, очень. Сейчас и работа для вас найдется. Поднесите-ка мне эти подпорки.

Он выбрал несколько жердочек полегче, одну дал Маринке, другую Саше.

А Василек схватил сразу две и потащил за дедом.

Дедушка шел от яблони к яблоне, иногда останавливался, поправлял подпорки, ставил новые. Возле одного дерева, на краю сада, он топтался особенно долго. Все вглядывался вверх, словно хотел что-то только одному ему известное разглядеть среди листьев.

Маринка тоже присмотрелась. Нет, ничего особенного. Яблоня как яблоня. Вот только яблок на ней почему-то почти совсем нету. Лишь кое-где белеют. И — как достать дедушке рукой, там, где ветки расходятся в стороны, — какая-то тряпочка завязана.

— А зачем тряпочка? — полюбопытствовала Маринка.

— Тряпочка? — переспросил дедушка. — А что делают, если человек, скажем, руку поранит?

— Ну, перевяжут, — неуверенно ответила Маринка. — Зеленкой помажут, а потом бинтом…

— Вот и мне пришлось дерево забинтовать.

— А кто его ранил? — засопел Саша. — Казаки-разбойники?

— Ветер ранил, — сказал дедушка. — С месяц назад такая буря налетела, просто страх. Самую большую ветку у этой яблони обломало. На одной, кажется, коре повисла. Ну, думаю, пропала, бедняга. Это ж не шутка — такая рана на дереве. Засохнуть может. А у меня эта яблонька — на весь сад одна, больше такого сорта нету. Однако ничего. Обмазал садовым варом, перевязку сделал, вроде, ожила. Правда, яблоки до времени оборвать пришлось, чтобы сил быстрей набиралась. А уж яблоки на ней… Даже с моей малиновкой не сравнить.

— Дедушка, можно? — перебил деда Василек. — Я не себе, я им. Хорошо?

Маринке на яблоки уже и глядеть не хотелось, не то что есть, но не станешь же об этом говорить, когда для тебя так стараются. Тихонько вздохнув, она промолчала.

— Ну что ж, гостям можно, — согласился дедушка. — Только лезть на дерево я тебе не дам. Сбегай к сторожке, там где-то моя палка-снималка лежит.

Василек — только пятки засверкали! — припустил к сторожке. Через минуту-другую он вернулся с длиннющим ореховым прутом. С тонкого конца прут был расколот крест-накрест, а в раскол вставлены палочки. Получилась растопырка: словно четыре пальца длинной и тонкой руки.

Дедушка взял прут, прицелился им и ловко подсек большое крутобокое яблоко. Оно, как в ловушке, застряло в пальцах-растопырках прута. Это яблоко досталось Маринке. А следующее, точно так же подсеченное палкой-снималкой, — Саше.

— Погоди! — воскликнул Василек, увидев, что Маринка собирается надкусить свое яблоко. Взял, постучал им по своему колену и поднес к Маринкиному уху. — Слышишь?

Василек потряс яблоко, и Маринка услышала, как внутри затарахтели косточки. Словно в погремушке.

Маринка смотрела на своего двоюродного брата, как на фокусника. Взяла яблоко, потрясла сама. Бренчит! Как живое! Чудеса, да и только!

— И мне! И мне сделай, чтоб бренчало! — заныл Саша.

— А тебе и делать не надо, — ответил Василек. — Оно у тебя такое спелое — потряси, и забренчит. Глянь на солнце — все косточки пересчитать можно.

Съесть такое удивительное яблоко — нет, на это Маринка просто никогда не решилась бы. Она спрятала его в карман. И Саше велела спрятать.

— Отвезем в город, ребятам покажем, — сказала она. — Вот удивятся.

— Чудачка, — засмеялся Василек. — В город мы с дедом вам других дадим.

Маринка, Саша и Василек еще долго бродили по саду, собирали яблоки-опадки в большие плетеные кошелки и носили к сторожке, издали любовались пчелиными ульями — маленькими желтыми домиками. Близко к ним подходить дедушка запретил — пчелы покусать могут.

И что бы ни делала Маринка, она все время ощущала, как оттопыривает ей карман дорогой подарок — живое яблоко-погремушка.

Как Саша снова потерялся

По дороге вдоль сада, поднимая клубы пыли, проносились грузовики, тракторы тащили за собой прицепы-тележки. В одну сторону машины шли чем-то доверху нагруженные, а в другую — порожние.

— Что это они все возят и возят? — не выдержала Маринка. — Пылищу подняли, все яблоки запылятся.

— Ничего, яблоки дождик вымоет, — ответил дедушка. — Сегодня кукурузу силосовать начали, теперь шоферам только успевай поворачиваться.

— Дедушка, можно, мы сбегаем посмотрим, — сказал Василек. — Они еще никогда не видели…

— Какое ж дело без вас обойдется, — засмеялся дедушка. — Ладно уж, бегите. Да яблок возле сторожки навыбирайте, добрых людей угостите.

Едва ребята выбежали из сада, как на дороге показался грузовик с прицепом. Василек «проголосовал» — поднял вверх обе руки с большими красными яблоками, — и шофер тут же затормозил.

— Ай да молодец, Василий Петрович, — сказал он, вкусно захрустев яблоком. — А то у нас сегодня такая запарка, воды попить некогда, честное слово.

— Подвезите нас на поле, — попросил Василек. — Они из города, — пояснил он, кивнув на Маринку и Сашу. — Никогда не видели, как комбайн работает.

— А ты видел? — насмешливо прищурился шофер. — У нас ведь раньше не было таких комбайнов, впервой получили. Куда же вас посадить? В кузов нельзя — еще вывалитесь, а в кабине тесновато…

— В тесноте, да не в обиде, — деловито сказал Василек. — Мы вам, дяденька Кастусь, мешать не будем, вот увидите.

Шофер хмыкнул, покрутил головой и пошире распахнул дверцу кабины.

— Так и быть, полезайте, что с вами, воробьями желторотыми, сделаешь. Только уговор: сидеть смирно и ничего не трогать.

В кабине и правда было тесновато. Маринка сидела рядом с шофером, Саша пристроился у нее на коленях, а Васильку достался самый краешек сиденья. Зато ему было лучше всех видно, что происходит и впереди, и по сторонам.

— Вон, вон моя мама на льнокомбайне работает! — закричал он, когда машина выскочила на пригорок. — И ваша мама там…

Маринка попыталась глянуть туда, куда показывал пальцем Василек, и нечаянно толкнула локтем шофера. Шофер, наверно, и не почувствовал этого, потому что все так же спокойно крутил одной рукой баранку, а в другой держал надкушенное яблоко. Но Маринка все равно испугалась, что он рассердится и высадит их из машины прямо посреди дороги. Она покрепче прижала к себе Сашу и только сказала:

— У вас тут везде комбайны, а я еще ни одного и не видела…

— Увидишь, — ответил Василек. — А комбайны у нас, и правда, везде. И хлеб убирают, и лен, и кукурузу, и картошку осенью копать будут. Только они все разные, непохожие, хоть называются одина…

Окончить Василек не успел. Шофер свернул с дороги на поле, машину затрясло, и мальчишка чуть не прикусил себе язык.

Вскоре грузовик остановился, и Маринка вслед за Васильком и Сашей вылезла из кабины.

И тут она наконец увидела комбайн.

По краю кукурузного поля двигались сразу три машины. Впереди полз гусеничный трактор, за ним — сам комбайн, а рядом с комбайном — грузовик. Точно такой же, как тот, на котором они приехали. Только без прицепа. От комбайна к грузовику тянулась огромная, как слоновый хобот, труба, из которой сыпались и сыпались в кузов мелко порезанные стебли и листья кукурузы, желтовато-белые початки.

Маринка долго шла следом за комбайном, глядя, как он прокладывает себе острыми ножами широкую дорогу в густых зарослях кукурузы, как сердито урчит, перемалывая, дробя толстые стебли и сочные листья. Комбайн был похож на могучего богатыря из бабушкиных сказок. Вот он ворвался в стан врагов и пошел их крушить. Струсили враги, отступают, а он знай идет себе вперед, только гром стоит…

Устав, Маринка подобрала кукурузный стебель с пушистой метелочкой, с длинными, как зеленые ленты, листьями. С одной стороны листья были гладкие, глянцевитые, а с другой — шершавые. Проведешь пальцами, будто иголки покалывают.

— Маринка! Маринка! — вдруг услышала она голос Василька. — А где же Саша?

Василек уже умудрился прокатиться рядом с комбайнером на комбайне, а теперь, увидев, что дядя Кастусь загружает прицеп, решил с ним же вернуться в деревню.

Маринка глянула в одну, в другую сторону — нету Саши. Снова исчез. Вот противный мальчишка!

Грохотал трактор, комбайн все так же решительно врезался в кукурузные заросли, в небе ласково светило солнце, но Маринку уже ничто не радовало. Попробуй отыщи его, если кукуруза как лес. Заблудится, пропадет. И что скажет мама…

Подбежал Василек, и они вместе закричали изо всех сил:

— Са-ша! Са-ша! Ого-го-го! Где ты-ы-ы?!

— Да здесь я, здесь, — послышалось рядышком с ними. — Чего кричите?

Раздвигая руками кукурузные стебли, Саша выбрался к ним.

Маринка возмущенно всплеснула руками.

— Ты зачем спрятался? А если бы мы без тебя уехали, что б ты тут делал? Бессовестный человек ты, Сашка, вот что я тебе скажу.

— У нас на прошлой неделе теленок в кукурузе затерялся, — сказал Василек. — Целый день искали, еле нашли. Хорошо, что волк не задрал.

Услышав про волка, Саша растерянно шмыгнул носом, заморгал и опустил правую руку, которую до этого старательно прятал за спину.

Маринка стремглав налетела на брата и выхватила у него огрызок яблока.

— Ты… ты съел?! Дедушкино яблоко-погремушку съел?! Эх ты…

И столько презрения было в ее голосе, что Саша не выдержал. Словно догоняя друг друга, из его глаз полились, посыпались слезы.

— Я хотел посмотреть, что там в середке, — запинаясь, пробормотал он. — А там ничего нету-у… Одни только зернышки.

И заревел на все поле.

Помощники

Кто знает, чем окончилась бы эта история, будь у Маринки побольше времени. Вполне возможно, что она, несмотря на Сашины слезы, стукнула бы его разок-другой по шее, чтоб не был таким любопытным, — очень уж хотелось ей привезти в город парочку «живых» яблок, похвастаться во дворе перед подружками. Но времени не было: громко засигналив, возле них притормозил грузовик дяди Кастуся. И в кузове, и в прицепе горами высилась искрошенная комбайном кукуруза.

Но как же они поедут назад, домой?

В кабине, рядом с шофером, сидел широкоплечий мужчина в плаще и фуражке с лаковым козырьком.

— Наш бригадир, — шепнул Маринке Василек. — Ты не бойся, дядя Гриша добрый…

Ничего себе «добрый»… Занял их места, а им что же — пешком топать?!

Бригадир вылез из кабины и взял Сашу на руки.

— Чего, моряк, слезы льешь? — сказал он. — Большуны обидели? Ну, ничего. Полезай в кабину на мое место, а я сейчас с ними побеседую…

Бригадир хоть и выглядел сердитым, а Маринке понравился. Папа дома тоже иногда вроде сердится, говорит грозно, а глаза смеются. Так же весело смеялись глаза и у дяди Гриши.

И Маринка смело спросила:

— А мы где поедем?

— Вы? — удивился бригадир. — А кто вам сказал, что вы поедете?

— Дядя Кастусь сказал, — подал голос Василек. — Он нас сюда привез.

— Ну, если сам дядя Кастусь сказал, то забирайтесь наверх, в кузов. Или трусите?

— Нет! Нет! — дружно закричали Маринка и Василек.

Бригадир по очереди поднял их и посадил через высокий борт машины на мягкую прохладную гору мелко изрубленной кукурузы.

— Ложитесь на животы, я между вами пристроюсь, а то еще спикируете на ухабе, — сказал дядя Гриша и тоже забрался в кузов.

Эх, и помчались же они, выехав на дорогу, эх, и полетели! Маринке показалось — быстрее, чем на самолете. Только ветер в ушах свистел. Покрасневшее солнце над дальним лесом гналось, гналось за ними, да так и не догнало. Запыхалось, наверно, бедное, уморилось и, когда машина свернула на другую дорогу, совсем отстало.

Дядя Гриша прикрыл Маринку и Василька полами своего плаща и сказал:

— Ну, чего приумолкли? Рассказывайте, где были, что видели.

Но разве сразу все так и расскажешь…

— Мы в саду были и у криницы. Там, где речка начинается, — вспоминала Маринка. — Там вода из-под земли бьет…

— То место у нас Семь Криниц называется, — сказал дядя Гриша. — Но это только так говорится — Семь Криниц. Их там не семь, а может, семьдесят семь. Никто не считал. Правда, остальные поменьше, но и в них вода чистая да холодная. Словно огнем жжет. Ну, а в орехи еще не ходили? Нет? Чего ж ты, Василь, не сводишь? Уже спелых много.

Бригадир засунул руку в карман плаща и достал две зеленые шишечки. Одну дал Маринке, другую — Васильку.

Из шишечек во все стороны выглядывали головки орехов. Из Маринкиной целых шесть штук, а из Васильковой — пять. Маринка нажала пальцем, и один орех вылетел, вылущился из шишечки. А там, где он только что был, осталась гладенькая круглая ямочка, как раз кончик пальца поместится.

Маринка вылущивала, вылущивала орехи. А последний вдруг заупрямился. Он был самым маленьким и никак не хотел покидать свое гнездышко.

— Не старайся понапрасну, — сказал дядя Гриша. — Если орех сам не вылущивается, значит, он или пустой, или зеленый.

Маринка раскусила орех, а он — и не пустой, и не зеленый. Трухлявый, черный. И горький-горький, как полынь-трава.

Тут машина вдруг остановилась. Все. Приехали.

Маринка приподнялась в кузове. Грузовик стоял на пригорке возле какой-то странной, длинной-длинной ямы. Над ямой виднелась крыша, укрепленная на столбах, но стен не было. А в глубине, куда уже сбрасывали с их прицепа кукурузу, важно разъезжали верхом на лошадях двое мальчуганов, ну, может, чуть постарше Василька. Там же с веселым криком и смехом бегали, кувыркались через голову, прыгали еще десятка два мальчиков и девочек.

— Что они там делают? — удивилась Маринка.

— Кукурузу силосуют, — ссаживая ее с машины, сказал дядя Гриша. — Разравнивают, утаптывают. Вроде, понимаешь, забава, а на самом деле — работа.

Едва очутившись на земле, Василек тут же оказался в силосной яме и присоединился к веселой суете. Маринка с завистью покосилась на него и спросила:

— А зачем ее силосуют?

— Как это зачем? Чтобы было чем коров зимой кормить, — ответил дядя Гриша. — Ты небось зимой соленые огурцы и квашеную капусту любишь? То-то же. А для скота силос заготавливают. Прыгай и ты туда, помогай. Да гляди ж от лошадей держись подальше, договорились?

Все только начинается

Поздно вечером Маринка вместе с Сашей и Васильком лежала в сарае на мягком душистом сене. Мальчики как добрались до подушек, так сразу и уснули, а у Маринки всё глаза закрываться не хотели.

Высоко вверху, сквозь дырочку в крыше, остро поблескивала звездочка, одна-одинешенька. Прищурившись, Маринка глядела на далекую звездочку и вспоминала все, что ей довелось увидеть и пережить за этот, такой бесконечно длинный и удивительно богатый событиями и встречами день. Как она только сегодня не путешествовала! Летела на самолете, ехала на телеге, потом верхом на Портфеле, в кабине и в кузове грузовика… Вспомнились, словно что-то далекое-далекое, разбитая фарфоровая лодочка, здание аэропорта со стеклянной башенкой над крышей, веселые моряки в бескозырках с ленточками, усатый дядька Мартын с медовыми дынями, дедушка с неразлучной трубкой, похожей на смешного человечка, прозрачная криничка под старой дуплистой вербой… Завтра утречком они вместе с Васильком отправятся в орехи, снова погонят на луг лошадей, и, может, ей еще разок удастся прокатиться на Портфеле, помогут дедушке собирать яблоки в колхозном саду, а потом заглянут на птицеферму. Очень хочется Маринке покормить белоснежных гусей, вот только гусака боязно. Ну да ничего, Василек его прогонит. Он смелый, Василек.

Ох, скорей бы наступило утро!

Сухая травинка защекотала у нее за ухом, и Маринка счастливо улыбнулась. Глаза у нее сами собой закрылись, и она почувствовала, что летит навстречу светлому и радостному завтрашнему дню.

Content

Сергей Афанасьевич Михальчук
Почтальон, шире шаг!

Первый след

Галя и Валя

Зеленый листочек

Почтальон, шире шаг!

Сочинение на свободную тему

Мой сосед Юра

Приглашаем на концерт

Награды Андрейкиного отца

Мама

Сто приключений в один день (маленькая повесть)

Беспокойное утро

В аэропорту

Как Саша потерялся

Встреча

Путешествие на телеге

Бабушка Ганна

Дед-чудодей

Сон и неожиданное пробуждение

Маринка едет на Портфеле

У криницы

В колхозном саду

Как Саша снова потерялся

Помощники

Все только начинается