Григорий Отрепьев

Лейла Элораби Салем

Все герои книги являются реальными историческими личностями

© Лейла Элораби Салем, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

Стоял май. Несмотря на последний месяц весны, погода не предвещала в ближайшее время никакого потепления, словно сама природа отвернулась от людей, наслав на них заморозки за содеянные грехи.

Ветер ласково шелестел листвой, сухая трава низко склонилась к земле, по которой совсем недавно проезжала крестьянская телега, запряженная старой лошадью. Порыв ветра сорвал высоких крон несколько листьев, которые, покружившись некоторое время, мягко легли на землю. Неколько листьев опустились на пепелище, или, если более точно сказать, на то место, где до недавнего времени разводили костер. Черный пепел, перемешанный с землей, словно магнит невольно притягивал взгляд. Путнику, если он и проезжал мимо, становилось не по себе, и он старался как можно скорее покинуть это место.

Но не столько остатки костра притягивали взгляд, сколько женщина, одетая в темно-зеленый сарафан без каких-либо украшений, на голове у нее был повязан черный шерстяной платок, из-под которого выпала прядь волос. Женщина эта, стоя на коленях на земле, что-то долго искала в куче пепла, словно пыталась найти там сокровище. Занятая столь важным делом, она не замечала бродячих собак, что бегали не подалеку.

– Господи, помоги, – шептала женщина, время от времени вытирая рукавом катившиеся по щекам слезы.

Вдруг ее пальцы, немного углубившись в кучу пепла, нащупали твердый маленький предмет. Она тут же принялась разгребать пепел и доставать оттуда крохотные обломки костей. Кости эти, белые, были настолько маленькими, что невозможно разобрать, кому они принадлежали: птичкам или мышкам. Но, главное, почему женщина так настойчиво искала эти останки, почему с такой любовью, такой нежностью смахивала с них грязь, а затем складывала на белый платочек, что лежал рядом с ней.

Когда больше ничего найти не удалось, женщина взяла платочек с костями в руки, поцеловала кости и вдруг затряслась от рыданий всем телом. Она плакала тихо, прикрыв ладонью рот.

– Мой родной, мой любимый, что же они сделали с тобой? – причитала женщина, приложив останки к сердцу.

Неуверненным шагом, ступая, будто в трансе, она отошла от пепелища и, снова опустившись на колени, принялась отчаянно рыть руками ямку. Когда ямка оказалась достаточно глубокой, женщина осторожно положила в нее завернутые в платок кости, а потом засыпала их землей. Соорудив нечто наподобие могилки, она перекрестилась и тихо произнесла: «Упокой, Господи, его душу».

Порыв ветра трепетал ее мешковатое одеяние. Женщина подняла глаза к небу и, воздев вперед руки, сказала:

– Ты жди, скоро мы встретимся с тобой.

Глава 1. Детство

В саду, в том месте, где росли яблоки, недавно появились первые бледно-розовые цветочки. Листья, еще небольшие, блестели в лучах закатного солнца, пробившиеся сквозь кроны деревьев и кружочками ложились на землю. По мягкой траве весело бегал маленький мальчик. Время от времени он останавливался и всматривался на мелкие цветочки, посаженные вдоль тропинки. Ребенок, словно птенчик, весело смеялся и срывал лепестки, которые затем подбрасывал в воздух, напоенный сладковатым ароматом цветов.

Молодая женщина с засученными рукавами до локтя, с любовью и умилением посмотривала за мальчиком, любуясь его миленьким личиком. Затем, глубоко вздохнув, она перевела взгляд на предзакатное небо, потом снова взглянула на ребенка и крикнула:

– Юрочка, сыночек, иди домой.

Мальчик, заслышав голос матери, вскочил на ноги и побежал к крыльцу. Маленький, похожий на цыпленка, прыгал он с камешка на камешек, пока не добежал до ступеней, что вели в горницу. Молодая женщина в длинном широком сарафане, раскрыла руки и на лету подхватила сынишку. Посадив его на колени, она нежно принялась вытирать его маленькие ручки. На правой руке над кистью у мальчика было родимое пятнышко, и мать поцеловала это пятнышко, потом ласково пригладила рыжеватые волосенки сына и проговорила:

– Пойдем домой, мой милый. Ужин уже готов.

В просторной комнате, уставленной деревянной мебелью, чувствовался запах только что испеченного хлеба. Женщина усадила Юрочку за длинный стол и подала ему похлебку. Пока мальчик уплетал ужин за обе щеки, она с восхищением смотрела в его умное, не по годам смышленное лицо. Она восхищалась сыном и считала его красавцем, не обращая никакого внимания на такие недостатки, как две бородавки на лице и руки разной длины. Для нее он был самым лучшим, самым умным, самым красивым. Не раз получала женщина выговор от родственником, считавших, что она слишком балует своего старшего сына, позволяя ему то, за что остальные дети получают розги.

– Ох, Варвара, балуешь его, балуешь. А Юшка твой шалопаем неугомонным растет. Смотри, слезы потом не лей, – заметил как-то ее свекор.

– Чур тебя, отец! Не болтай, а то беду накаркаешь, – возразила она.

– Да мне-то что. Твой сын, тебе с ним жить. А я лишь совет дал.

Варвара не хотела слышать никого, когда речь заходила о долгожданном первенце. Будучи дворянами по крови, семья их жила чуть лучше холопов. И ведь могли бы обустроиться, да не тут-то было. Отец семейства, Отрепьев Богдан, был горьким пьяницей, тративший болшую часть денег в кабаках и других увеселительных заведений. Варвара, каждый раз глотая слезы при виде пьяного мужа, корила судьбу за то, что ей, по праву рождения не дано жить как остальным супругам аристократов. И почему именно ей, привлекательной, образованной женщине, достался никчемный супруг? Задавая изо дня в день подобные вопросы, она еще больше привязывалась к детям, ей было стыдно, что они видят отца пьяным, плачущую мать. Но что она может сделать для своих чадушек, что?

После ужина Варвара притащила из кладовки деревянную ваночку и принялась таскать воду из колодца. Юшка, наблюдая за матерью, которая аж покраснела от тяжести, понимал, что она собирается его купать. Когда ваночка наполнилась водой, женщина раскалила большой камень в печке, после чего аккуратно положила его на дно, дабы согреть воду.

Согрев воду, Варвара вытащила камень и посадила в ваночку сына, который принялся весело плескаться, время от времени окунаясь прямо с головой. Женщина вытащила большой кусок душистого мыла и намылила им тело сына. Кожа у него была белая, и даже в летнее время не темнела, а краснела.

Давай помоем ручки, белые наши ручки

Давай помоем пяточки, белые наши пяточки

Давай помоем головку, светлую нашу головку.

Мой красавец сыночек

Будешь чистым у меня

Будешь ясным у меня

Солнышко светит, лучи бросая,

И там, где они касаются,

Вырастет травка, зеленая травка,

Вырастут цветочки, яркие цветочки.

Напевая песенку, Варвара аккуратно поливала из ковшика воду на Юру, который, зажмурившись, тер кулачками глаза, в которые время от времени попадала мыльная пена.

– Вот и все. Теперь ты чистенький, мой сыночек. Иди ко мне, я оботру тебя.

Не успела она вытащить мальчика из воды, как услышала топот на крыльце, хриплый кашель и непонятное, бессвязное бормотание. Сердце у нее забилось, настроение тут же испортилось. Уставившись на дверь, она с ужасом ждала, когда в комнату войдет Богдан, пришедший с очередной попойки. И только она подумала об этом, как дверь настежь распахнулась и в проходе, заслоняя свет, показался молодой, довольно привлекательный мужчина. Протопав, даже не сняв пыльные сапоги, в комнату он мешком плюхнулся на стул и пробормотал:

– Варвара… есть вино еще?

– Какое тебе вино? Посмотри на себя, на кого ты похож! Упился так, что разит от тебя как от пивной бочки. Тьфу, выглядишь хуже самого последнего холопа!

– Моя ли в том вина, что к нам государь несправедлив?

– Ты вечно ишешь виноватых, а сам ничего делать не хочешь. Посмотри, в какой нищете мы живем. Я одна все по дому делаю, за детьми смотрю. Денег даже на одежду нет, и все потому что ты тратишь последние монеты в кабаках!

– Ну что ты заладила… Каждый день одно и тоже, – у него заплетался язык, жестикулируя руками, он пытался проговорить хоть что-то связное.

– И буду говорить. Как же мне молчать, когда сыночки без отца растут. Тебе-то не стыдно самому появляться в таком виде перед детьми? А?

– Я детей люблю, я за них жизнь отдам!

– Да-да, говорить ты горазд. Только делать ничего не хочешь.

Отвернувшись от мужа, Варвара взяла Юру на руки и, завернув его в большое, теплое полотенце, сказала: «Сейчас согреешься, мой родной».

– Чего ты Юшку у дверей держишь? Ему холодно, – проговорил Богдан.

– Молчи, сама знаю, – после этого женщина подтолкнула сына и сказала, – иди, иди в комнату.

Мужчина, глядя им вслед, прокричал: «Чего ты его толкаешь-то? Растолкалась!» Варвара последних слов уже не слышала, или ей просто не хотелось слышать. Подведя Юру к его кровати, что стояла в углу под альковом, она надела на него чистую белую рубаху и уложила спать. Мальчик, глядя на нее большими голубыми глазами, тихо сказал:

– Мама, расскажи сказку.

– Я устала, мой любимый. Давай в следующий раз?

– Но я хочу сейчас!

Вздохнув, Варвара присела на край кровати и ответила:

– Хорошо. Только обещай мне, что сразу уснешь.

– Обещаю.

Как только мать потушила свет и ушла, прикрыв дверь, Юра тут же вскочил с постели и приложил ухо к двери. В соседней комнате раздался плач младенца, младшего брата Юшки – Васи. Через какое-то время снова наступила тишина, прерванная голосом отца и плачем матери. Богдан завел свою старую песню про несправедливость, Варвара резко отвечала на его выпады, не забывая при этом укачивать младенца. В конце разговора мужчина любил бить себя в грудь и возражать, что его сыновья обязаны жить лучше, чем кто бы то ни был и ни в чем себе не отказывать. Особенно любил он поговорить о судьбе старшего, любимого сына, о судьбе которого думал каждый день.

– Варвара, послушай. Только тебе одной скажу. Да, я каюсь, что такой никемный пьяница… прости, но не могу я жить по-другому… Но, ты пойми, думаю я о детях наших…

– Да оно и видно, как ты думаешь, – в гневе бросила женщина.

– Думаю, да. Особенно о судьбе старшего нашего, первенца Юшки. Ты пойми, не желаю я, дабы он остался жить здесь, в Галиче, в этой забытой Богом дыре. Какая жизнь его ждет здесь?

– Ну, и что ты предлагаешь?

– Подрастет Юрка, отдадим его на службу нашим дальним родственникам, боярам Романовым. Послужит он там у них, а потом можно и в Москву.

– Да, прямо в царские палаты!

– А что не так? Мы хоть и бедны, но тоже не из холопов. Род наш достаточно знатен, чтобы дети наши добились большего.

– Ну, посмотрим. Что Бог велит, тому и быть.

Они даже не знали, что старший подслушивает их разговор. Кинувшись на постель, мальчик зажмурил глаза и силился уснуть, а в голове все еще слышались слова «Москва», «Кремль», «Царские палаты».

Вообще-то, детство Юрия было довольно счастливым. Росший в бедности, но в любви и заботе. И отца он сильно любил и был привязан к нему больше, чем к кому бы то ни было. Сам Богдан Отрепьев был стрелецким сотником, получивший вместе со своим старшим братом Смирным-Отрепьевым поместье в Коломне. Но в отличаи от Смирного, Богдан явно не обладал достойными дворянина качествами. Постоянные пьянки в кабаках, драки – таким был младший отпрыск, вынужденный при этом арендовывать землю у Никиты Романовича Захарьина.

Иногда, будучи трезвым, молодой сотник часто, иногда весь день проводил с Юрой, обучая ему всему, что знал сам. Рассказывал ему о войске царя, как живут люди в Москве, много говорил о Кремле, о том, как он обустроен, какая роскошь царит в нем. Юшка, широко раскрыв глаза, ловил каждое слово отца, и больше, чем что-либо его заботил вопрос о царе и его приближенных, какие те носят одежды, то едят, как живут. Богдан, посадив сына на колени, принимался рассказывать все вновь и вновь, не понимая, почему именно эти вопросы так волнуют его первенца.

В летнее время года, в самую жару, мужчина с утра отправлялся с сыном к реке. Там он учил мальчика плавать, говоря при этом: «Учись плавать, учись. Стыдно мужчине не уметь плавать». Юра искренне старался порадовать отца своими успехами, и вскоре он начал держаться на воде, со всех сил болтая руками и ногами.

– Держи подбородок в воде, не поднимай высоко голову. Дыши ровно, спокойно, не плескайся так сильно, работай руками и ногами спокойно… Вот так, молодец, – поучал его Богдан, плывя рядом.

Ближе к вечеру они возвращались домой голодные и уставшие. После ужина Юшка сразу ложился спать, даже не просил мать рассказать сказку на ночь.

Не только купание в реке было счастливым временем, но и поход на базар, где торговали всем, чем только можно: здесь были и одежда, и сбруя и уздечки для лошадей, и игрушки, и сладости, и украшения, и красивая утварь. Проходя мимо торговых рядов, мальчик хватал отца за руку и говорил:

– Отец, смотри, какие свестульки! Купи.

– Ты действительно будешь в них играть? – лукаво спрашивал Богдан.

– Буду, буду. Только ты мне купи.

Не мог мужина отказать любимому сыну, не мог. Все, то ни попросит Юшка, то и покупал, даже если у него оставались последние деньги.

Так прошло два года. Юрий подрос, стал более серъезным, спокойным. Его умное, красивое лицо чаще становилось грустным и задумчивым, словно мальчик предчувствовал беду. И беда пришла.

Однажды поздно вечером, убрав со стола Варвара положила детей спать и только хотела было идти запирать на засов ворота, как вдруг услышала громкий топот, потом в дом ворвался Смирной-Отрепьев. Пререведя дыхание, он вытер тыльной стороной ладони слезы и произнес:

– Горе посетило наш дом, Варя.

– Что случилось?

– Богдан… мертв, – последнее слово далось ему с трудом, – зарезан в пьяной драке каким-то литвином в одном из московских кабаков.

– Господи, сохрани, – перекрестилась женщина и бессильно упала на стул.

Смирной присел с ней рядом и, положа руку ей на плечо, тихо произнес:

– Крепись, Богдана больше не вернуть, а тебе еще малых поднимать на ноги нужно.

Варваре стало еще грустнее от этих слов. И хоть супруг был пьяницей и разгельдяем, но все же хоть какая-то поддержка была, а теперь и ее нет.

Юшка, слыша весь разговор за дверью, не мог сдержать слез. Он тихо плакал, пока дядя оставался подле матери, а когда тот ушел, сразу вышел из укрытия и, подойдя к женщина, крепко прижался к ее коленям. Варвара прижала сына к себе и принялась целовать его светлые волосенки, время от времени приглаживая их рукой.

– Не плачь, мой сладенький. Сыночек мой любимый. Солнышко мое ненаглядное. Не плачь.

После похорон Юшка был сам не свой. Ходил из угла в угол, всматриваясь все время на входную дверь, будто бы ожидая появления Богдана. Мальчик тяжело переживал утрату отца, которое любил больше, чем кого бы то ни было. Одно воспоминание за другим вставало в его памяти: вот отец берет его на руки, вот играет с ним, вот идут они вместе по дороге к реке, где мужчина научит сына плавать. Вспоминая это, Юра садился в углу и тихо плакал, дрожа всем телом, понимая, что больше никогда вернет то счастливое время.

Несколько лет спустя…

Подрастая, Юра постепенно утратил воспоминания об отце, которое затерялось где-то во времени, в далеком детстве. Его воспитанием занялась мать, научив его всему, то знала сама. Благодаря ей, мальчик познал грамоту, начал читать Священное Писание. Но то была маленькая крупица, которая не удовлетворяла любопытство смышленного мальчика, который оказался гораздо умнее и способнее своего младшего брата.

Помимо этого, в Юре начали проявляться задатки командира, когда он вместе с остальными мальчишками устраивали всевозможные игры. Юшка, по росту самый маленький из всех, оказался самым влиятельным: его слушались и делали то, что он велел.

Когда Юре наступило одиннадцать лет, по всей стране прокатилась волна горя. В Угличе умер младший десятилетний сын Ивана Грозного и его седьмой жены Марии Нагой. Борис Годунов и его окружение свидетельствовали, будто мальчик зарезал сам себя во время очередного приступа эпилепсии, которой страдал с самого рождения. Но те, кто жил в Угличе, категорически были против такой версии, будто бы царевич умер в результате падучки. Но, самое главное, почему-то многие свидетели, будучи неподалеку от того места в тот злополучный день, бесследно исчезли. Что бы это могло означать? И зачем перед трагедией сын дьяка Михаила Битяговского, Даниил вместе со своим товарищем Никитой Качаловым ездили в Москву (некоторые утверждали, что они ездили отпустить грехи у духовника Бориса Годунова). А после смерти Димитрия царь Фёдор поручил расследовать Борису Годунову, который так его провел, что не осталось никого в живых из тех, кто мог что-то знать или видеть.

Народ оплакал смерть малолетнего царевича, которого похоронили в Спасо-Преображенском соборе, после чего начал думать: то же будет дальше, кто следующим сядет на престол, если нынешний царь Фёдор не имел потомства?

Но никто не знал, какие события нагрянут на русские земли.

Глава 2. Скитания

Минуло три года. Юре исполнилось четырнадцать лет – еще не мужчина, но уже не мальчик. Из маленького белукурого ребенка он превратился в темно-рыжего юношу с синими глазами, белой кожей. Юрия нельзя было назвать красавцем, которым восхищались жители Древней Греции и Рима. Некоторые считали его даже некрасивым, безобразным, видя недостаки во внешности: как-то две бородавки на лице и одна рука короче другой. Но если не акцентировать на них внимания (у всех нас есть минусы), то было видно, что Юрий достаточно симпатичный, миловидный молодой человек, правда, роста небольшого, ну это уже мелочи.

Но не только необычная внешность отличала его от других, сколько его умные не по годам глаза, в которых таились неведанные думы, словно море поражала глубина его глаз, и в них хотелось глядеть снова и снова. Варвара души не чаяла в своем первенце, больше, чем младшего, любила она своего Юшку, всячески баловала, из-за чего у нее часто вспыхивали ссоры со Смирным-Отрепьевым, который после смерти брата взял на себя опекунство над племянниками.

В один из погожих дней, когда сентябрьское солнце все еще согревало землю, но не так как летом, по торговым улицам, где раскинулись палатки продавцов-зазывал, шли, пробираясь сквозь толпу, три человека: мужчина, женщина и невысокий молоденький паренек с еще детскими чертами лица. Шли они мимо прилавков, заваленых новой одеждой. Юноша постоянно вертел головой, показывая то в одну сторону, то в другую. Мужчина резким окриком пытался угомонить его, дабы тот вел себя смирно.

– Дядюшка, глядь, какие кафтаны продают! – радостно воскликнул малец и тот час подбежал к лавке, где пожилой упитанный продавец развешивал дивной красоты жилеты, кафтаны, шаровары. Одежда играла на солнце, переливаясь, яркими красками, и по всему было видно, что не в будний день носить такую красоту.

– Юшка, ты чего? – спросила подошедшая вместе со Смирным его мать Варвара.

– Матушка, ты только взгляни, какая красота! Я давно мечтал о таком наряде. Прошу, купите мне вот этот кафтан.

Дядя, строго взглянув на племянника сверху вниз, ответил:

– А ну-ка, покажи, дай взглянуть, что ты за наряд скомороха выбрал.

Юрий только хотел было указать на понравившийся ему кафтан, как к нему подошла Варвара и спросила:

– Сыночка, а может, вот эту рубашку тебе купить? Смотри, ткань плотная, добротная. И вот этот жилет, ты только глядь.

– Не хочу я это, – капризно сказал парень, обиженно выпятив нижнюю губу, – сама носи этот ужас.

– Но почему ужас-то?

– Мне цвет не нравится, тусклый какой-то. А я хочу вот этот, яркий.

– Ну-ну, – вставил слово Смирной-Отрепьев, – мы тебя учиться в Москву отправляем, а не на базарное представление. Что купим, то и будешь носить.

Продавец, усмехаясь, поглаживал усы, с нетерпением дожидаясь развязки.

– Я хочу вот этот кафтан.

– Сынок… – хотела только возразить Варвара, но Юрий перебил ее:

– Или вы мне покупаете, что я хочу, или вообще тогда уходим и я никуда не поеду, – с этими словами юноша кинул вещи на прилавок и, не глядя ни на кого, зашагал прочь.

Дядя крикнул ему вслед:

– А ну иди сюда, сосунок! Ты что тут устроил!

Женщина вдруг спохватилась и проговорила:

– Смирной, подожди, не горячись. Давай все обсудим…

Юрий бежал по улице, неуклюже задевая локтями прохожих. Наконец, он выбрался из толпы и ринулся по знакомой улице, где вырос и где провел все детство. Он бежал, ветер дул в лицо, осушая катившиеся по щекам слезы. Слезы эти были от обиды: ведь дядя и мать обещали, что купят лишь то, что он сам выберет, а вместо этого накричали на него. Он бежал все быстрее и быстрее, а обида все росла и росла. Нет, не будет он носить то, что они выберят, и ни в какую Москву не поедит, не будет плясать под их дудку.

Неподалеку, прислонившись к шаткому забору, сидели гурьба парнишек, давних приятелей Юрия, с которыми он творил такое, что все соседи рвали на себе волосы. Теперь же былая дружба осталась позади, уступив место презрениям и насмешкам. И те, кто раньше были друзьями, теперь часто обижали его, выкрикивая обидные слова и усмешки.

– Смотри, вон бежит разнорукий бородавчик! – закричали ребята и громко засмеялись.

Юрий, не обращая на них никакого внимания, пробежал мимо и скрылся за воротами собственного дома. До его слуха донеслись голоса: «Куда убежал, рыжий? Смотри, бородавки не растеряй!» Раньше, если бы это произошло день назад, Юра бы подрался за свою честь, но теперь ему было все равно: кто и что скажет ему, ибо не хотелось ему покидать родительского дома, не хотелось оставлять родных, тех, кого он всегда любил.

Пробежав в глубь сада, юноша остановился и бессильно опустился на мягкую траву. Сердце гулко билось в груди, словно желая разорвать грудную клетку и вырваться прочь. Юра прижал длинные, тонкие, белые кисти рук к тому месту, где отзывались удары и закрыл глаза. Ему хотелось успокоиться, прийти в себя; он чувствовал себя глубоко несчастным, ему хотелось еще сильнее заплакать, но слез не было, не было даже сил подняться с земли. Подняв глаза к небу, он долго всматривался на плывущие облака и тихо проговорил: «Отец, ты бы понял меня. Почему тебя больше нет со мной?» И словно в ответ деревья ласково зашелестели листвой, будто бы подавая знак согласия.

Вечером после ужина Юрий молча, ни с кем не разговаривая, отправился спать. Ему не хотелось видеть никого: ни мать, ни брата, которые изумленно уставились на него, когда он вошел в дом: грязный, заплаканный. Самые родные люди не понимали, что творится в его душе, а рассказать, поведать свою печаль Юрий не хотел, уж больно устал он за последнее время.

Присев на кровати, юноша вдруг заметил лежащий на ней кулек. Он внимательно разглядывал его, но потом любопытство взяло вверх и, развернув мешок, он увидел тот самый кафтан, что выбрал сегодня на базаре.

– Мама, мамочка, спасибо тебе, – тихо промолвил Юра и тихо заплакал от счастья, от благодарности к матери и из-за того, что днем плохо подумал о ней, о той, которая сделала для него больше, чем способен был человек.

Он бесшумно прошел в горницу, где в этот момент, склонившись над деревянной бочкой, стояла Варвара и мыла посуду. Юноша присел на корточки подле матери, взял в руки одну из тарелок и тихо попросил:

– Матушка, позволь я помогу тебе.

– Родной ты мой, солнышко мое ненаглядное, – ласково проговорила женщина и нежно погладила сына по щеке.

– Прости за сегодняшний день. Я, правда, повел себя глупо.

– Экий ты. Все хорошо. Я даже рада, что смогла уговорить Смирного купить тебе красивый кафтан.

Юрий помолчал. Казалось, он не слышал слов матери, все время пребывая в своих тайных думах, о которых не рассказывал никому, словно боясь навлечь на себя беду. Закончив мыть посуду, он вытер руки о полотенце и спросил:

– Матушка, мне обязательно ехать в Москву?

– Для твоего же блага, родимый. Умен ты не по летам, способности к учебе у тебя есть, вот и захотелось мне помочь: а вдруг случится, что из тебя выйдет большой человек. Уж кто-кто, а грамотные люди в наше время ой как нужны.

– Ты сама так решила или это дядя посоветовал?

– Я… мы вместе обдумали и пришли к выводу, что негоже тебе век в маленьком городке поживать. А Москва-то столица, там столько возможностей.

– Вы хотя бы меня спросили, чего я желаю. А то все решили за меня наперед.

Варвара уставилась на сына, сдвинув брови к переносице. Впервые в жизни она злилась на него.

– Не хочешь – не ехай. Да только в будущем не пеняй на других, что жизнь не удалась.

– Прости меня, – Юрий подошел к матери и поцеловал тыльную сторону ладони в знак покорности и смирения. – Я поеду в Москву, авось, и уезжать потом не захочется.

На следующий день рано утром Варвара приготовила седельные сумы с запасом еды да одежду. Юрий, еще более бледный от волнения, ходил из угла в угол, даже к еде не притронулся. Знал он, что в обед придет за ним родственник по отцовой линии, который и приведет его в Москву грамоте учиться. Не хочется юноше покидать отчий дом, ой как не хочется. А что делать? Надо как-то о хлебе насущном думать, а потом, как знать, может, в царские палаты наймут в качестве секретаря или еще кого-нибудь, царь, поговаривают, привечает грамотный люд. А там, если дело в гору пойдет, обустроится в столице, домом обзаведется, а потом мать с братом к себе везьмет; пусть матушка хотя бы на старости лет в довольстве поживет. Так рассуждал четырнадцатилетний Юрий Отрепьев, сын Богдана Отрепьева, будущий царь всея Руси.

Когда солнце направило косые лучи в сторону окон, что располагались с южной стороны, у ворот послышались шаги, потом кто-то забарабанил по ставням. Варвара, вытирая руки о передник, ринулась открывать калитку.

– Здраве буде, Варвара, – проговорил высокий, сухопарый старик.

– Ой, Петр Захарович, проходи, мы тебя с самого утра поджидаем, – с поклоном поприветствовала его женщина.

Юрий в это время стоял на крыльце и внимательно наблюдал за гостем, который уже протопал к крыльцу и снял пыльную обувь. Старик долго, пристально вглядывался в лицо юноши; по сему было видно, что его заинтересовало нечто такое, о чем иные не догадывались. Петр Захарович прочитал в лице дальнего родственника будущее величие, но вслух дум своих не сказал. Вместо этого он подошел к Юрию и спросил:

– Помнишь меня аль нет?

Юноша покачал головой, боясь промолвить хоть одно словечко.

– Это правильно, что не помнишь. Ты еще мал бы совсем, когда меня последний раз видел. Кажись, тебе года два-три было, не больше. А сейчас тебе сколько?

– Четырнадцать, старче, – тихо ответил Юрий, дрожа всем телом.

Петр Захарович, оглядев его, сказал:

– Что это ты ростом мал.

– Так, – смущенно ответил тот и густо покраснел, его щеки запылали, будто бы ему дали пощечину.

– Чего смутился-то? Правду не любишь? Но ты не волнуйся, как говорят, мал золотник, да дорог. Поговаривают, будто ты смышлен в учебе, вот это самое главное, большим человеком станешь, если будешь прилежно учиться.

Варвара подбежала к ним и пригласила гостя в дом. Там его уже ждал горячий обед. Ели вчетвером: Юрий, его младший брат Василий, их мать и Петр Захарович. После обеда женщина приготовила дорожную одежду, в которой нарядится сын. Юрий молча, без слов, собрался в путь. Руки его, обувая мягкие сапоги с загнутыми носами, дрожали. Комок рыданий застрял в горле, хотя он до конца силился сдержать слезы. У ворот юноша крепко обнялся с матерью, которая, вытирая катившиеся по щекам слезы, наставляла его:

– Слушайся учителей своих, будь прилежен. Во время пути слушайся Петра, не перечь ему.

– Я все сделаю, как ты сказала, матушка, – промолвил Юрий, весь бледный, испуганный. Он поцеловал мать три раза в щеку и встал рядом с Петром Захаровичем, который казался еще выше и худее по сравнению с коренастым, широкоплечим подростком.

За поворот Юрий еще раз обернулся в сторону дома, у ворот все еще стояла Варвара, махая рукой ему вслед. Юноша помахал на прощание и скрылся за углом. Жизнь круто изменилась…

В Москве Петр Захарович поселил Юрия в доме зятя Варвары, дьяка Ефимьева. Сам дьяк, взявший на себя роль учителя, был поражен способностям молодого родственника, который смог за месяц выучить то, на что иные тратили годы. Юрий познал грамоту, научившись каллиграфии. У него был необыкновенной красоты подчерк. О его способностях узнали на патриаршем дворе, пригласив юного гения работать переписчиком книг. Однако дальновидный, хитрый, не по летам умный Юрий решил отказаться и от жизни в доме дьяка, и от переписывания книг. Такая жизнь, скучная, однообразная, не удовлетворяла его. Юноша мечтал об ином: ему хотелось скакать на резвом коне в диком поле, держа в руках саблю, ему хотелось слышать лязг мечей, ржания коней, иступленные вопли раненных и умирающих. В душе он был воином как и его отец.

Расспрощавшись со своими родственниками, которые все же надеялись, что Юрий останется, он ушел из Москвы. Куда держать путь? Нет, домой возвращаться нельзя, иначе мать ой как расстроится. Тем более, он дал ей слово быть прилежным учеником и добиться в жизни большего, нежели Богдан.

Ноги сами привели его в усадьбу Романовых. Усадьбы эта, окруженная со всех сторон высоким забором, больше походила на крепость. Хозяин ее, Михаил Романов, в последнее время ходил грустный и задумчивый, будто какая беда свалилась на него. Прохаживаясь из комнаты в комнату, он в душе проклинал выскочку Годунова и его преспешников, которые после смерти царя Фёдора прибрали к рукам всю власть. Романовы оказались в опале, потому как считали, что имели право на царский трон наравне с Борисом. Сам Годунов косо посмотривал в сторону Романова, вот почему боярин удвоил охрану своего поместья, боясь предательского удара.

«Будь проклято, семя татарское!» – думал Михаил Романов, всматриваясь вдаль. В этот самый момент к нему с поклоном вошел слуга и сообщил, что в усадьбу пришел неизвестный молодой человек, почти мальчик, в пыльной дорожной одежде. Боярин, поглаживая густую темную бороду, спросил:

– Как выглядит сий скиталец?

– Еще юнец, не больше шестнадцати лет, ростом мал, в груди широкий, лицо круглое и белое, глаза голубые, волосы темно-рыжие, у носа и на лбу бородавки…

– Погодь, погодь… Ты говоришь, у него на лице бородавки?

– Да, и еще, одна рука короче другой.

– А, мне понятно, кто это. Это же Юрий Богданович, сын нашего соседа Отрепьева. Веди его сюда.

Холоп раскланялся и удалился. Через несколько минут послышались шаги, затем дверь отворилась и в комнату вошел невысокий молодой парень, чуть смущенно покраснев. Михаил Романов встал с кресла и подошел к гостю. Тот низко склонился в знак глубокого уважения, боясь взглянуть хозяину усадьбы в глаза. Боярин долгое время разглядывал Отрепьева, приметив, что тот достаточно симпатичный, хотя бородавки и руки разной длины поначалу портили впечатление об этом человеке. Юрий вытащил из-за пазухи дорожного плаща завернутый в платок лист бумаги и молча протянул Романову. Тот почтительно взял письмо и, прочитав, гивнул головой и пригласил Отрепьева присесть подле него.

– Говорят, – начал боярин, – будто ты обучен грамоте и у тебя редкой красоты подчерк. Так ли это?

– Я не могу хвалить себя. Пусть более важные люди делают это, – скромно ответил тот.

– А ты умен, как я погляжу. Такие люди мне нужны. Инь ладно, будешь служить мне. Отдам тебе ключи от моей библиотеке, будешь старинные летописи переписывать.

Юрий побелел, словно его приговорили к смертной казни. Нет, не для того шел он к боярину на службу, дабы коротать дни в темной комнате, склонившись над книгами. Иной, вольной, опасной жизни желал он. Он облизал красные, красивой формы губы, не решаясь сказать свою думу вслух. Михаил Романов внимательно взглянул на него и от него не укрылась белизна кожи юноши.

– Чего так побелел. Аль не любы тебе слова мои?

– Прости меня, боярин. Да только… – Юрий запнулся на полуслове.

– Говори, выслушаю любую просьбу.

– Боярин, прошу, выслушай меня! – его глаза вдруг вспыхнули ярким огнем, он весь поддался вперед, его лицо преобразилось, стало красивым. – Мы жили соседями, мой покойный отец Богдан Отрепьев, был арендатором вашей семьи. Всю жизнь жил я в бедности, рано лишился отца. Тяготила меня жизнь в Галиче, иного хотел я. Никто меня не принимал в серъез, с детства я слышал насмешки, но сказать ничего не мог. Всю силу я потратил в изучении грамоте, да только тяготит меня судьба такая, я еще молод, не хочется мне все время проводить аки старец среди книг и бумаг.

– Так чего же ты желаешь? Может быть, я помогу тебе, – проговорил Михаил Романов, пораженный красноречием юноши.

– Боярин, хочу я стать воином, носиться с мечом в руке по полю на вороном коне, хочу разить врагов наших, слышать победоносный клич, врываться на скаку в гущу боя. Вот чего хочу я! Вот к чему тянется душа моя!

Юрий вспотел, жила на его высоком лбу вздулась от напряжения. Он со всей силой сжал подлокотник кресла, будто боясь упась с него. Боярин выслушал его, не перебивая, и когда тот закончил изливать душу, стукнул кулаком по столу и радостно воскликнул:

– Хорошо! Будешь служить мне.

Юрий встал и низко склонился в поклоне. Наконец-то, думал он, все переменится к лучшему.

С тех пор начал он военную службу у Романова. К тому же выяснилось, что молодой человек не только умен, но и силен. Юрий не был из тех, кто тратил всю силу на грамоту, со временем иссушаясь физически. Юноша был крепкий и выносливый. Быстро научился владеть хоть и не так хорошо, но все же, мечом. Полюбилась ему и езда верхом, когда он объезжал диких коней, к которым боялись подходить остальные.

Каждое утро молодой человек начинал с разминки, потом шел завтракать. Аппетит у него был отменный! За раз он съедал по две порции, после чего шел тренироваться дальше. Остальные слуги и служивые Михаила Романова не любили выскочку как они называли Отрепьева. Каков удалец, поговаривали они, еще молоко на губах не обсохло, а он уже на равне с ветеранами тягается. Юрий старался не замечать слухи и сплетни, которые витали вокруг его имени. По натуре он был тихим и замкнутым, чаще хмурым и грустным. Стараясь держаться в отдалении от остальной челяди, молодой человек замыкался в себе, время от времени грезя о лучшей доли.

И так могло продолжаться еще долгое время, если бы царь Борис Годунов не решился на решительные действия против Романовых. Романовы были у него как кость в горле, которую нужно либо вынуть либо проглотить. Царь снарядил полк и пошел штурмом на дом Романовых.

В то время Отрепьев Юрий уже жил в Москве на подворье Романовых на Варварке. Там-то и произошло сражение царя против бояр. Вся челядь Романовых храбро защищали своего господина, но силы были не равны. Это событие произошло в 1600 году. Тогда Юрию исполнилось девятнадцать лет. Храбрый молодой человек сражался вместе с остальными за жизнь Романовых, но царские стрельцы все же ворвались в дом бояр, истребляя всех, кто попадался им на пути. Было решено, что холопы и прочие служивые люди Романовых должны вместе со своими хозяевами подвергнуться смертной казни как бунтовщики против царя.

Спасаясь от летящих со всех сторон пуль и стрел, Юрий бежал из комнаты в комнату, стараясь найти выход. Наконец, добравшись до потайной двери, молодой человек приналег на нее и она со скрипом отворилась. «Господи, помоги мне», – тихо шептал Юрий, пробираясь потайным ходом прочь от дома Романовых. Наконец, юноша добрался до выхода. Отворив тайник, он выбрался на ружу, тяжело дыша. Ноги подкашивались, голова кружилась. Свежий воздух соснового леса дыхнул в ноздри. Юрий чихнул и протер глаза.

Теперь он был в безопасности, стоя один среди темного леса. Над головой качались ветви сосен, где-то невдалеке ухала сова. Было страшно. Дрожа от холода, молодой человек неуверенно ступал по земле, не имея понятия, куда идти теперь. Возвращаться в Москву никак нельзя, ибо там его ждет виселица, идти в отчий дом в Галич тоже не хотелось. Нужно начинать все сначала.

Мысли одна за другой рождались в голове, а ноги брели по хоженным и нехоженным тропам мимо селений и постоялых дворов.

Однажды поздно вечером, когда на небе появилась луна, в дом, где жила Варвара с Василием кто-то тихо постучал в окно. Женщина поначалу подумала, будто это ветви скребутся о стекло, но стук, только более настойчивый, повторился. Женщина, боязливо вглядываясь во тьму, громко крикнула:

– Эй, кто там?

– Матушка, это я, – раздался знакомый голос.

У Варвары на глазах выступили слезы. Прижав ладони к сердцу, она распахнула дверь и ринулась к Юрию, который стоял под проливным дождем, кутаясь в выцветивший, в нескольких местах порваный плащ. На голову был накинут большой капюшон. Женщина с криком радости прижала старшего сына к себе и, целуя его лицо, промолвила:

– Сыночек мой, мой родной, солнышко мое ненаглядное! Ты ли это?

– Я, матушка, я, – ответил он, смахивая слезы.

– Ты весь замерз. Проходи в дом, сейчас согреешься, мой родной, – Варвара заботливо сняла плащ с плеч сына и усадила его за стол.

Накормив его досыта, она долго разглядывала Юрия.

– Как ты вырос, как изменился, – проговорила она, – а твои волосы… Теперь они каштановые, не светлые как раньше.

– Да, матушка, потемнел малость, – с улыбкой ответил юноша, ему так было хорошо, так спокойно дома, но он знал, что нельзя более оставаться тут.

– Я так рада снова видеть тебя. Теперь нас станет трое. Ты, я да Вася.

Юрий вдруг потупил взгляд и глубоко вздохнул. Не хотел он расстраивать мать, но и молчать не было смысла.

– Я должен идти.

– Как? Ты не останешься? – воскликнула Варвара и снова заплакала.

– Увы, нет. Мне вот-вот исполнится двадцать годков, нужно вставать на ноги, да и о вас потом позаботиться, – с этими словами юноша прошел в сени и накинул дорожный плащ.

Сердце его разрывалось от тоски и боли. Он осмотрел дом, в котором родился и вырос, посмотрел на стоящую рядом мать, и у него возникло такое чувство, будто видит он все это в последний раз. Женщина собрала полные седельные сумы как в тот раз, да только не хотела отпускать сына, будто на прощание плакала она, не в силах сдержать дрожжь. Юрий положил руку ей на плечо и, обняв ее, проговорил тихим голосом:

– Матушка, ты только не плачь, прошу тебя. Я выбьюсь в люди и все наладится, все будет хорошо, вот увидишь.

– Юшка, родной сыночек мой, – ласково сказала она, гладя загрубевшими от тяжелой работы ладонями его щеки.

Молодой человек не хотел тянуть время. Чем дольше прощаешься, тем тяжелее расставание. Накинув капюшон на голову, он еще раз обнял мать и торопливыми шагами отправился дальше в путь. Варвара не скрывала громких рыданий, предчувствуя, что больше никогда его не увидит.

Глава 3. Чудов монастырь

Рано утром раздался звон колокола. Еще только солнце окрасило лучами небосклон, а в монастыре уже все проснулись. После совершения всех необходимых обрядов все собирались в большой комнате, где им подносили трапезу, приготовленную монастырскими поварами. Ели молча, никто не произносил ни слова. В тишине слышались лишь скрип стульев да удар ложек о тарелки.

После утренней трапезы каждый занимался делом. Свободного времени практически не оставалось из-за бесконечных обязанностей. Жили в монастыре и седобородые старцы, и юнцы, у которых еще не росли усы. Монастырь этот назывался Чудов, и находился неподалеку от Кремля. Это было привилегированное место, никто не попадал туда случайно; и многие их монахов и дьяков, бывшие бояре и дворяне иной раз, подстригались там не по доброй воле.

Не любил Борис Годунов священнослужителей из Чудова монастыря, все время боялся чего-то: то ли заговора, то ли бунта. Чуял он, опасность рождалась в стенах этого темного здания, вот потому-то он и приказал тайным соглядатаем следить за всем, что там происходит. «Змеиное логово», так Годунов называл Чудов монастырь, с тревогой поглядывая каждый раз на его стены из царских палат.

Молодые монахи и послушники, обучаясь в монастырской школе, иной раз, вопреки замеячаниям, собирались гурьбой и по долгу вели явно не религиозные беседы, шутили, смеялись. Лишь один человек из них, молодой, темно-рыжий, голубоглазый, белолицый, отличался ото всех. Никогда не принимал он участия ни в играх (играли тайно в палочки), ни в шутках, ни в веселых разговорах. Задумчивое, грустное всегда было его лицо, никогда он не улыбался, словно какая-то тревога тяготила его. Остальные юнцы всякий раз косо посмотривали на этого странного молодого человека. В тайне они не долюбливали его, смеялись за его спиной, называя то разноруким, то бородавчатым. Но он словно не замечал ни насмешек, ни презрений. Каждый раз, вставая на колени во время молитвы, он покорно складывал руки и тихо шептал:

– Господи, помоги мне освободиться от оков, помоги освободить душу от тревог, что все время одолевают меня.

Лучи света, пробивавшиеся из маленького решетчатого окошка, освещали коленопреклоненного Григория Отрепьева.

Сколько он исходил мест, прежде чем очуться в Чудовом монастыре по протекции своего деда Замятни, который просил разрешения принять внука в обитель, мотивируя это тем, что Григорий является дворянином, хоть и обедшевшим.

После того, как Отрепьев простился с матерью на крыльце дома, то долгое время бродил из одного монастыря в другой. Поначалу он пожил в Железноборском монастыре, где и подстригся, взяв имя Григорий. Затем побывал в суздальском Спасо-Евфимьеве монастыре. Но жизнь там не понравилась молодому монаху, которого влекли неизведанные дали.

Когда Романовы снова оказались под милостью государя, Григорий решил вернуться обратно в Москву. Благодаря своим способностям, о которых узнал сам архимандрит Пафнутий, он, еще такой молодой, получил сан дьяка.

Каждый день Отрепьев проводил время за написанием книг. Никто не знал, о чем он пишет, пока он сам не показал Пафнутию свой труд. Архимандрит, пробежав глазами по листам, резко уставился на молодого дьяка и хриплым голосом спросил, не скрывая удивления:

– Григорий, это ты сам сочинил?

– Да, – чуть склонив голову, ответил тот.

– Это… это удивительно! Ты сочинил каноны святым. Это должен увидеть сам патриарх.

Григорий стоял, не в силах вымолвить ни слово. Его руки тряслись от напряжения, в висках стучала кровь. Только поверить, сам патриарх примет его!

Вскоре произошло действительное чудо. Никому доселе неизвестный дьяк по имени Григорий Отрепьев стал личным секретарем патриарха Иова, который, пораженный талантом и красноречием молодого человека, взял его к себе. С тех пор больше никто не смел посмеиваться над странным молодцем. Кто-то в тайне завидовал, кто-то восхищался им, но равнодушных не осталось никого.

Когда-то, еще в детстве, хотелось Григорию взглянуть хоть мельком на царские палаты, посмотреть на высоких бояр да самого государя. И вот мечта оказалась явью. Стал брать его с собой патриарх в царские палаты. Интересно было Григорию, поражался он той роскошью, что окружало его. Издали он видел Годунова и никак не мог понять, почему этот человек, обладая влатью, несметными сокровищами, столькими землями, выглядел несчастным и уставшим. Глаза царя под нависшими веками смотрели тускло на собравшихся, казалось, он даже не замечает, что творится вокруг.

Григорий, стоя чуть поотдаль за плечом патриарха, все норовился получше рассмотреть Годунова, но его все время отталкивали люди более значимые по чинам. Молодой человек в конце концов просто затерялся со своим маленьким ростом среди высоких бояр, которые даже не замечали его. «Хоть бы увидеть государя, пусть чуть-чуть», – думал про себя молодой дьяк, не оставляя попыток пробиться поближе. Тут его кто-то больно схватил за руку и оттащил назад. Это был патриарх Иов. Грозно взглянув на своего секретаря сверху вниз, старик погрозил пальцем и тихо сказал:

– Чего рвешься? Встать за моей спиной и не высовывайся!

Престыжанный Григорий с опущенной головой исполнил приказ и больше не пытался прорваться вперед, он лишь внимательно разглядывал собравшихся и думал: «Ах, если бы я был царем и жил бы в роскоши. Тогда вся Русь пала бы к моим ногам!»

В это время, когда Отрепьев вместе с патриархом Иовом присутствовали при дворе государя, в большую келью, пахнущую ладаном от множество воскуряющихся свечей, вошел послушник. Низко поклонившись архимандриду Пафнутию, юнец сказал:

– Он пришел и хочет видеть тебя.

– Хорошо, – ответил старец и потер большие, жилистые руки, – пусть войдет.

Послушник вышел за дверь, через некоторое время он снова появился вместе с неизвестным человеком, закутанном в мешковатый черный плащ. Лицо вошедшего скрывал большой капюшон, тень которого не позволяли увидеть, кто это. Архимандрид с улыбкой поприветствовал вошедшего, явно уже давно дожидаясь егоп прихода, потом дал знак послушнику удалиться. Когда они остались вдвоем наедине, незнакомец присел напротив Пафнутия и тихо спросил:

– Нас никто не подслушивает?

Архимандрид воровато поглядел по сторонам, словно боясь предательского удара, но ответил так:

– Не волнуйся, все в порядке. Я приказал никому и близко не подходить к моей двери.

– Хорошо, – проговорил незнакомец, – тогда я бы хотел узнать побольше о том, кого мы готовим для главной роли. Ведь свергнуть узурпатора Годунова не так-то просто.

– На этот счет можешь не волноваться. Сей претендент как никто иной подходит для роли царевича Димитрия. Он довольно смышлен и грамоте обучен. Кроме того, сам его облик говорит о явном благородном происхождении. Конечно, его нужно немного подучить, но, главное для нас, сделать все возможное, чтобы народ поверил ему и пошел за ним.

– Но всем же известно, что настоящий царевич уже много лет покоиться в гробнице. Не думаешь ли ты, что найдется кто-то, кто сможет подтвердить это?

– Да, и я, и ты знаем, что случилось тогда в Угличе. Ты же сам занимался разборкой того преступления и твои люди сумели поймать убийц Димитрия. Но люд легко внушаем, тем более, что Годунова многие ненавидят. Сколько горя принесло его царствование, посмотри вокруг, везде голод и мор, по дорогам ходить опасно – везде рыщут шайки разбойников. Как ты думаешь, поверят они, если мы сами подтвердим, будто царевич Димитрий Иоанович воскрес из мертвых, дабы покарать тирана Бориса, этого потомка татаров.

– Стало быть, воскресший царевич появится на Руси аки бич народный. Чудно, Пафнутий, чудно. Но мне бы хотелось знать, не разоблачит ли нас кто-нибудь из монахов или иных священнослужителей, кои лично знакомы с твоим претендентом? Ведь лишь один неверный шаг, и наше дело пойдет ко дну. А мы все отправимся в лучшем случае в ссылку или, что наиболее вероятно, сразу на плаху. Нужно все хорошенько подрасчитать, ибо если…

– Не волнуйся, этот человек слишком умен не по летам. Он поймет, какое дельце затевается и сам согласится на все, лишь бы остаться в живых.

– Как он выглядит твой «царевич»? Похож ли он хоть чуточку на настоящего Димитрия?

– Он низок ростом, коренаст, широкоплеч, у него темно-рыжие волосы, голубые глаза, большой нос. Он статен и хорошо сложен, белокож. У него две бородавки: одна на носу под правым глазом, другая на лбу, руки разной длины.

– Не очень-то и похож.

– Да ладно. Царевич Димитрий умер еще ребенком, кто знает, как может измениться внешность по прошествии времени?

– Хорошо, тогда я вручаю тебе вот это, – с этими словами незнакомец достал из седельной сумы завернутый в шелковый платок лист бумаги, – Пафнутий, сначала раскрой и прочти, а затем отдай все это тому, кого потом будут называть царевичем.

Архимандрит трясущимися руками схватил послание и быстро развернул его. Из письма выпал большой золотой крест, весь усыпанный драгоценными камнями. Естественно, такое не мог носить простой смертный, ибо стоил сей крест огромные деньги. Пафнутий аккуратно положил крест на платок и спросил:

– Отрепьев будет хранить все это до поры до времени?

– Да, пусть тоже прочитает письмо, выучит то, что нужно говорить, а потом вели ему отправляться в путь.

С этими словами незнакомец еще плотнее закутался в плащ и словно черная птица выбежал из кельи, оставив Пафнутия наедине с самим собой.

Вечером в трапезной за длинным столом сидели два монаха: один средних лет, другой седовласый старик. Откусывая хлеб они вели довльно странную для таких мужей беседу:

– Слышал я, будто в нашем монастыре живет ни кто иной как сам царевич Димитрий.

– О, Господи, – перекрестился тот, что помоложе, – да полно тебе слухи собирать. Чур тебя!

– А вот я сам лично видел, как Гришка тот всем и рассказывал, будто он и есть чудом спасшийся Димитрий Иоанович.

– Отрепьев что ли? Да ладно, ну мелет языком да пусть мелет, рано или поздно за такие слова государь наш батюшка голову ему снесет.

– Ты мне не говори такого, я и сам не верю Гришки. Уж больно он подозрительный малый.

– О чем это ты?

– А о том, что думается мне, будто он связан с темными силами, наверное, сам дьявол помогает ему.

– С чего ты это решил?

– Да это и так ясно. Ты посмотри, как Отрепьеву учеба легко давалась. За что бы ни взялся, во всем преуспел. Остальные месяцами учились, трудились, а ему одного дня хватало. Не может быть такого, чтобы человек преуспел по всем предметам: и счет, и язык старославянский, и учение Святого Писания. Пойми, дело от Бога в тяжком труде и поте лица достается, а тут происки дьявола ни как иначе.

– Хватит тебе языком чесать да речи богохульные нести. Ты, старец, седеной меченый, не возводи хулу на человека, коль завидно его успехам.

Старик поперхнулся хлебом, но промолчал. Но вдруг проговорил:

– Отрепьев этот, которого ты защищаешь, жрет словно челядь боярская! За один раз за десятерых съедает все, вот аппетит.

– А ты сам ешь молча да рта не разевай, тогда и тебе кое-что останется.

Старый монах только хотел было ответить на едкое замечание, как вдруг в трапезную, тяжело ступая, вошел тот, о ком они только что вели беседу. Григорий устало плюхнулся на стул и налил себе похлебку. Оба монаха уставились на него: ничего не было страшного и опасного в этом так мирно сидящем молодом человеке с миловидным, симпатичным лицом, которого не портили даже большие бородавки.

«Обо мне сейчас говорили, не иначе», – подумал юноша, хлебая суп и заедая хлебом. И пока он ужинал, два монаха не произнесли ни слова, будто ждали, когда тот первым заговорить. Но Григорий слишком устал, чтобы вступать в спор. Наевшись, он слегка улыбнулся и, пожелав им спокойной ночи, удалился.

– Вот какой! – проворчал старик. – Еще молоко на губах не ссохло, а уже важничает, нос ото всех воротит.

– Да ты ешь спокойно, а то снова без ужина останешься, – ответил другой, явно забавляясь беседой.

Глава 4. Побег

Прошло, казалось, несколько дней, а жизнь Григория изменилась, повернувшись к нему другой стороной. Все началось с того, что однажды поздним вечером, когда все легли спать, у нему вошел один из монахов и приказал бесшумно двигаться следом за ним. Накинув темную мешковатую рясу, Отрепьев двинулся следом со своим путеводителем, который, освещая дорогую одной лишь свечой, провел его во внутренний двор, где обычно никого не было в такой поздний час.

Полная луна ярко освещала землю словно солнце, ветви деревьев тихо скрепели под порывом ветра. Было холодно. Кутаясь в шерстяную одежду, Григорий остановился и вгляделся вдаль.

– Иди туда, – тихо прошептал ему на ухо монах, – там тебя уже ждут.

Но слова не говоря, молодой человек пошел туда, куда указал его путник, который словно призрак исчез во тьме, перед этим погасив свечу. Григорий остановился и вдруг увидел высокую, сухопарую фигуру Пафнутия, который бесшумно подошел к нему и тихо сказал:

– Приветствую тебя, будующий царь всея Руси.

– Я… я не понимаю, – проговорил юноша и задрожал всем телом, кровь прилила к лицу, от чего стало жарко.

– Не бойся, а просто выслушай, ЧТО тебе следует знать, иначе и ты, и я, и те, кто посвящен в нашу тайну, окажемся на плахе.

– Что мне следует знать? – не своим голосом спросил Отрепьев.

– Знай, что ты спасенный царевич Димитрий Иоанович. Твой воспитатель спас твою жизнь в тот роковой день, подменив тебя. Вместо царевича был убит другой мальчик, сын попа, а самого тебя под видом бедного сиротки увезли далеко на север, потом после смерти твоего спасителя тебя взяли на воспитание Отрепьевы, для которых ты стал словно родным сыном.

– Но, это… это невозможно! Мы с моим младшим братом Васей похожи, даже очень. Иной раз нас даже путали соседи.

– Молчи! – злобно прошептал Пафнутий, его голос напоминал шепот змеи. – Все, что ты знал раньше, забудь! Мы-то знаем прекрасно, что ты и есть родной сын Богдана, просто с этого времени ты становишься другим человеком. Ты – царевич!

– То есть мне предлагают сыграть роль Димитрия?

– Да. Ты прав. Пойми, сейчас поставлено слишком много, чтобы отказываться от дерзкого плана. Не волнуйся, среди наших сторонников много бояр во главе с Василием Шуйским, не забывай и о своих бывших господах Романовых, которые не прочь свергнуть Годунова.

– Значит, мне придется стать вашим орудием по свержению неугодного царя? А что, если я откажусь? Пойми, отче, я не могу поступить так.

– Как так? – удивленно воскликнул архимандрид.

– Я не могу отказаться от своих родных, от матери, от памяти отца. Я боюсь.

– Нет, мой милый, – Пафнутий дал знак и из укрытия вышел закутанный во все черное человек.

Григорий испугался. Он озирался по сторонам, гадая, куда можно убежать в случае опасности. Но тайный убийца опередил его, подойдя сзади и схватив его за волосы. Потянув голову юноши на себя так, что на горл выступил кадык, человек в черном приложил к его сонной артерии нож. Григорий боялся пошевелиться, зная, что его жизнь висит на волоске. Как же так? Неужели святые отцы погрязли в грехах и скверне, что готовы так просто решиться на государственный переворот. Но делать было нечего. Юноша что-то пролепетал в знак покорности.

– Так ты согласен занять место узурпатора Бориса Годунова, который незаконно присвоил себе трон, не являясь потомком Рюриковичей?

– Да… я… я согласен, – с дрожжью в голосе ответил Григорий, по его щекам текли слезы.

– Вот и хорошо, мой мальчик, – Пафнутий дал знак убийце удалиться.

Оставшись вдвоем, архимандрид протянул молодому человеку свернутый лист бумаги, в котором блестел при свете луны крест удивительной красоты. Невольно Отрепьев залюбовался им, в его памяти всплыли воспоминания о царских палатах, почестях, оказанных государю и в его голове родилась мысль: «А правда, чего это я отказываюсь? Да любой был бы счастлив, окажись на моем месте. Только подумать – я сам государь всея Руси! Такое только в мечтах мне и снилось!»

– Я согласен принять имя царевича Димитрия и захватить трон, – уже высокомерным тоном произнес Григорий.

– Дай мне руку, государь, – старик взял его ладонь в свою, сжал и ответил, – отныне имя твое Димитрий Иоанович, ты будущий царь!

Всю оставшуюся ночь молодой человек не мог заснуть. Он то и дело перечитывал письмо, в котором содержалась инструкция, как себя вести, что, где и кому говорить. Но главное, что никому он не должен открывать своего царского происхождения до тех пор, пока не пересечет он границы русского государства. Решено было идти сначала в Литву, а затем в Польшу – Речь Посполитную и заручиться поддержкой любого, кто готов не только поверить в том, что он и есть царевич, но и помочь занять отчий престол.

Прохаживаясь из угла в угол, Григорий заучивал наизусть свою «историю спасения», ибо ошибись он хоть в чем-то, быть беде. Последующие дни он почти ничего не ел и не пил, так сильно было его волнение. Те, кто хорошо знал Отрепьева, были поражены изменениям, происходящим с ним. Однажды за разговором он вдруг спросил:

– Что вам известно о царевиче Димитрии?

Один из монахов перекрестился и ответил:

– Погиб он от рук злодеев в возрасте десяти лет. Упокой Господь его душу.

Остальные тоже перекрестились. А Григорий проговорил:

– А что, если царевич жив здоров и сейчас проживает где-то в Москве? А?

– О чем это ты говоришь? – воскликнул в ужасе один из монахов.

– А то, что убили-то вовсе не Димитрия, а другого мальчика, а сам царевич спасся от рук убийц и долгое время проживал со своими покровителями далеко на севере.

Присутствующие переглянулись. Кто-то даже поперхнулся от услышанного.

– Откуда тебе это известно, Григорий? – спросил молодой послушник. – Уж не ты ли чудом спасшийся царевич?!

– А если и я, то что с того? Всем же известно, что Годунов узурпировал власть незаконно, не являясь потомком Рюриковичей, в то время, как законный наследник престола прозябает в нищете и лишениях. С чего вдруг во время правления нынешнего государя сейчас повсюду бушуют голод и неурожай, люди умирают от голода, на дорогах стало опасно. Уж не сам ли Господь карает Годуновых за все злодеяния? – Отрепьев говорил лишь то, что ему следовало говорить. Сам Пафнутий дал приказ разнести повсюду сплетни о чудесном спасении царевича, но таким образом, чтобы это оставалось загадкой, дабы возмутить жителей Москвы.

Однажды глубокой ночью ему приснился странный сон, будто он, одетый в златотканные одежды, сидит на троне, а его руки с белыми, тонкими пальцами, унизанные перстнями, держат знаки власти: скипетр и держава. А внизу, на самой земле, стоят коленопреклонненые люди, и насколько хватало глаз, до самого горизонта люд держал головы склоненные в знак покорности. Григорий резко проснулся, обливаясь холодным потом. Он потрогал кисть руки там, где бился пульс, и провел пальцем по вене. «Я царевич! – ликовал он. – Я истинный царевич!» С этого момента молодой чернец уже не сомневался в своим «царском происхождении».

Слухи о чудесном спасении Димитрия волной прокатились по Москве. Люди перешептывались в своих домах, гадая, как такое может случиться, если мать царевича Мария Нагая оплакивала сына у его гроба? Неужто и правда был похоронен другой мальчик? Даже о голоде народ позабыл. Иной раз случались стычки между противоборствующими сторонами: одни с нетерпением ожидали прихода Димитрия Иоановича, другие искренне поддерживали Годунова, не веря в «чудное спасение».

Царь Борис Годунов поначалу скептически отнесся к подобным слухам: чего только не услышишь от простолюдинов. Но потом, когда и многие бояре стали ожидать законного сына Ивана Грозного, царь решил принять меры. Ему донесли, что сей слух распространяет чернец Григорий Отрепьев, что жил в Чудовом монастыре. Государь в гневе приказал схватить этого юнца и отправить в ссылку.

Дед Отрепьева Замятни, прознав, что его внуку грозит опасность, тайно встретился с ним и сказал:

– Бежать тебе надо, мой родной, из Москвы. Годунов ищет тебя. Не дай Бог на кол посадит.

– Куда мне бежать, деда? – со слезами на глазах прошептал молодой человек и положил голову на колени старика.

Замятни ласково пригладил рукой его волосы, едва сдерживая слезы. Он любил внука, не хотел ему зла, вот и решил он поговорить с архимандридом Пафнутием о дальнейшей судьбе Григория. Было решено, чтобы тот немедленно покинул в Москву и на какое-то время скрылся бы от глаз тирана Годунова.

22 февраля 1602 года во время Великого Поста Григорий повстречал на Варварке монаха, который, кутаясь в теплый шерстяной плащ, прохаживался туда-сюда. Молодой человек подошел к нему и спросил:

– Добрый день, отец.

Тот будто бы очнувшись ото сна, поначалу растерялся и, взглянув на незнакомца сверху вниз, ответил:

– Здравствуй, сыне, с чем пожаловал?

– Да вот… говорят о тебе, будто ты хочешь паломничество совершить да от дел мирских и забот освободить душу свою.

– Ты прав, давно я желаю уйти куда-нибудь в глуш или городок маленький, поселившись в отдаленном монастыре, да только вот… боюсь идти один. На дорогах нынче опасно, – простодушно ответил монах.

– Я бы тоже ушел, хоть сейчас, – живо отозвался Григорий и его лицо залил румянец.

– Сколько же тебе лет и кто ты? – вдруг поинтересовался высокий монах.

Юноша чуть помедлил, явно собираясь с мыслями, но потом живо проговорил:

– Служу я в Чудовом монастыре при патриархе Иове, но славы мирской я не только не желаю, но даже слышать о ней не хочу.

– Погодь… Так ты утверждаешь, что служил при патриархе Иове? НЕ ты ли внук Замятни?

– Да, это так. Но не желаю я более оставаться в Москве, где столько соблазнов. Душа моя стремится в Чернигов, там есть монастырь, куда я зову тебя.

– В Чернигов? Но ежели ты жил у патриарха в Чудовом монастыре, то не привыкнуть тебе к черниговскому, ибо место то не такое роскошное, как здесь, – с удивлением и некой подозрительностью ответил монах.

Но Григорий, широко раскрыв глаза, восклинклу:

– Хочу в Киев, в Печерский монастырь, там старцы многие души свои спасли. А потом, поживя в Киеве, пойдем во Святой город Иерусалим ко Гробу Господню, – при слове Иерусалим у Отрепьева расширились зрачки, от чего его голубые глаза стали почти черными.

Но монах, покачав головой, возразил:

– Кабы так, да только Печерский монастырь ныне за рубежом, в Литве, а за рубеж идти сейчас трудно.

– Вовсе не трудно! – живо ответил юноша. – Государь наш взял мир с королем на двадцать два года, и теперь везде просто, застав нет.

– Ну… коль так, то… Ай, ладно, пойду с тобой, хоть мир погляжу да на иных людей. Всю жизнь прозябать здесь что ли? Ах да, чуть не забыл, зови меня Варлаам. А как тебя звать?

– Зови меня Григорий, – ответил тот и тут же сказал, – завтра встретимся в Иконном ряду после обеда, – с этими словами он развернулся и ушел, расстворившись в толпе.

На следующий день в положенном месте Григорий уже поджидал Варлаама вместе с другим путником, имя которого было Мисаил, бежавший как и он сам из Чудова монастыря. Пока оба монаха ожидали приход третьего, возле них то и дело ходил взад-вперед какой-то маленький супленький старичек с козлиной бородкой. Одетый в лохмотья, он то и дело крестился и просил дать ему подаяния. Народ молча бросал ему монеты и уходил, явно предполагая, будто он юродивый или прокаженный. Спрятав за пазухой монеты, старик подошел к Отрепьеву и долгое время смотрел на него. Потом дернув того за полы длинного теплого плаща, промолвил:

– Сыне, дай монетку.

Григорий взглянул на него сверху вниз из-за плеча и ответил:

– Уйди, старик, нечего мне дать тебе.

Юноша брезгливо сморщил нос, ибо от старика ужасно пахло. Прокаженный покачал головой и ответил:

– Идет погибель от тебя, добрый молодец. Не к добру ты на Руси родился.

– О чем ты говоришь, старик? Убирайся!

– А, с диаволом самим в сговоре, – нищий перекрестился и поднял руки к небу, словно взывая к Богу о помощи.

Тут к своему спутнику и пришел на помощь Мисаил, которому все же удалось прогнать старика. Наконец, оставшись вдвоем, Мисаил спросил:

– Так где же наш третий товарищ?

– Я не знаю… Он, я думаю, сейчас придет, – и только он проговорил, как увидел идущего к ним Варлаама с котомкой на плече, – так вот же он!

Григорий несказанно обрадовался монаху, который немного задержался. Наконец, наши путники поклялись, что не оставят друг друга в беде и тронулись в путь на запад, в сторону Литвы. Бредя с Варлаамом и Мисаилом, Отрепьев едва сдерживал себя, его сердце колотилось в груди, словно желая выбраться на ружу. Тот путь, по которому он отправился навстречу новой судьбе, перевернула его жизнь навсегда.

Через несколько дней трое путников добрались до Новгорода Северского, где они остановились в Преображенском монастыре. В этом монастыре Григорий, до этого державшийся в тени как самый молодой, спросил однажды настоятеля:

– Скажи, отче. А далеко ли литовская граница?

– Нет, три дня пути, сыне. А что тебе до Литвы?

– Хотим мы со спутниками уйти на покой в Печерский монастырь и придаться до конца жизни вере.

– Это правильно. Богу одному нужно служить, а все остальное суета сует.

На следующий день рано утром Григорий разбудил Варлаама и Мисаила, приготовившись снова отправляться в путь.

– Не волнуйтесь, – ответил он, – я нашел проводника, он покажет нам дорогу.

Проводником оказался монах средних лет, одетый в потрепанную рясу, что свидетельствовало о его частых странствиях. Идя следом за ним через леса и поля, Григорий заметил про себя, что сей монах не раз ходил до границы с Литвой, ибо шел уверенно, рассказывая, где охраняются границы, а где нет. Ровно через три дня путники добрались до высокого холма, с вершины которого открывался живописный вид на лежащие вдалеке леса.

– Там, – проговорил проводник, – прямо под нами начинается Литва. Дабы не быть замеченным, идите через лес, застав там точно нет. А как пройдете дальше, будет там стоять кормча, где можно славно пообедать.

– Кормча? – удивленно переспросил Мисаил. – А ежели начнут спрашивать, кто мы и откуда?

Но монах, едва сдерживая усмешку, ответил:

– Да нет никому дела до путников. Говорю же, кормча стоит прямо у дороги, по которой кто только не хаживает. Там таких странствующих монахов каждый день по несколько человек отдыхают.

Григорий на прощание протянул руку проводнику и сказал:

– Благодарю тебя, спасибо за помощь твою, – с этими словами он достал из-за пазухи несколько монет и протянул монаху. Тот живо схватил награду и, раскланявшись, побежал обратно, даже не оглядываясь назад.

К юноше подошел, важно ступая, Варлаам и озадачливо промолвил:

– Что это он так быстро ушел? Какой-то подозрительный больно. Боюсь, как бы не рассказал о нас никому.

– Не волнуйся, брат, – ответил Григорий, хотя внутри весь напрягся, – я заплатил ему, будет держать язык за зубами.

Спустившись вниз с холма и войдя в лес, три монаха пошли по нехоженным тропам, сторонясь главных дорог, по которым могли прохаживаться солдаты из застав. Ночевали тут же в лесу. Разведя костер и согревшись, путники легли спать. Пробудил их страшный холод, сковывающий члены. Зябко кутаясь в плащ, Григорий холодными трясущимися руками кое-как развел костер, подбросив в него немного сухих веток. Подогрев воды из фляжки и перекусив хлебом, путники тронулись дальше.

– Такой холод! – проворчал Варлаам. – У меня пальцы на руках закоченели.

– А ты разомни, согрей дыханием, – отозвался Мисаил, весь посиневший от холода.

Григорий молча шел впереди, высокого поднимая ноги. Ему также как и остальным было холодно, но что могло это для него значить, когда цель стала совсем близкой? После перехода через границу в Литву молодой человек стал более задумчивый, более грустным. Думы одна за другой лезли в голову, а ответов на вопросы так и не было: куда идти, у кого просить защиты, кто ему поверит, как запоручиться поддержкой? Иногда, укладываясь спать, ему хотелось все бросить и бежать обратно на Русь, спрятаться, пожить какое-то время в одном из самых отдаленных монастырей, а потом чуть позже вернуться в отчий дом, снова увидеть мать и брата, обнять их, но воспоминания о той ночи, когда его чуть не лишили жизни, останавливали Григория от подобного шага. Нет, не за себя он боялся, не за свою жизнь, а за тех, кого он любил больше всего на свете; да к тому же в Чудовом монастыре под присмотром Пафнутия находился родной дедушка, который, возможно, и знал обо всем, не даром он сам снабдил внука провиантом на дорогу, дал денег на случай, если что-то понадобиться. Нет, решено! Если уж его выбрали на роль царевича, значит, так тому и быть.

– Эй, ты чего молчишь все время? – раздался голос Мисаила.

Григорий очнулся от своих мыслей и спросил:

– Это ты мне?

– А кому же еще, – весело проговорил монах, – мы тут с братом Варлаамом идем, греем друг друга рассказами, а ты идешь молча, будто в рот воды набрал и даже не смотришь в нашу сторону.

– Прости, мне просто очень холодно и спать хочу, – ответил равнодушно юноша.

– Отстань от него, – возразил Мисаилу Варлаам, – это мы уже старики, нам бы только языками молоть. А он-то поди молод совсем, лет двадцать, не больше. Мечтает о чем-то. Ведь так, Григорий?

Молодой человек дернулся и, обернувшись к путникам, ответил:

– А даже если и мечтаю…

Но монах, явно посмеиваясь над ним, поинтересовался:

– А о чем ты мечтаешь? Можешь сказать.

– О девицах, о чем же еще! – ответил за Григория Мисаил и громко расхохотался. – Парень-то смотри какой видный! И лицом пригож, и статью не обижен. Так ведь, Гриша, верно говорю?

Григорий усмехнулся, раздраженный тем, что его постоянно отвлекают, а вслух ответил:

– Возможно, ты и прав.

– Кто она? – не удержался от расспросов Варлаам.

– Кто? – не понял молодой человек.

– Девица. Ну ладно, сейчас мы-то далеко, в стране чужой. Расскажи, в кого ты влюблен, по ком так часто вздыхаешь?

Григорий засмеялся, показывая свои белые, ровные зубы. Он смеялся над глупыми расспросами, над низменными помыслами путников, ведь они даже не догадывались, КТО идет рядом с ними. Наконец, перестав смеяться, юноша ответил:

– Да никто мне не нравится, просто оголодал я в пути, сил больше нет. Вот сейчас выйдем на большую дорогу, отъедимся в харчевне, тогда и повеселюсь вместе с вами.

– Ишь ты, какой! – проговорил Мисаил. – Молод еще, а как скажет, так не знаешь, что и ответить.

Григорий усмехнулся и отвернулся.

Прошло несколько часов. Лес кончился и путникам открылась та самая дорога, у которой стояла кормча. Трое монахов весело переглянулись и, позабыв о холоде и усталости, быстрым шагом дошли до харчевне, откуда исходил запах жареного мяса. От голода у Григория свело желудок. Расстегнув полы плаща, он первым вошел в кормчу и поприветствовал хозяина, невысокого тучного мужчину с большими седыми усами. Варлаам и Мисаил вошли следом за ним и поклонились хозяину, который, встав при виде гостей, и спросил, плохо выговаривая русские слова:

– Чем могу служить, мирные странники?

– Дай что-нибудь поесть, – проговорил Григорий и уселся у очага, вытянув руки над огнем.

– Это сейчас, – мужчина позвал кого-то с кухни, в трапезную вошла молодая девушка с большими толстыми щеками, – приготовь, Анушка, обед для гостей столь званных.

Девушка кивнула головой и ушла. Монахи уселись за деревянный стол и налили каждый себе по кружке горячего молока. Немного согревшись и наевшись гусятины, они отправились снова в путь. Они были рады, что ни хозяин, ни его по видимому дочь не приставали к ним с расспросами.

Путь их лежал дальше, на запад, в сторону Киева.

Глава 5. Первое признание

В царских палатах было тепло от множества свечей. Луч солнца, пробивавшийся сквозь решетчатое окно, разделял большой зал на две части. Сводчатый раписной потолок, позолоченные подсвечники, резные деревянные колонны – все говорило о пышности и роскоши царского дворца. Но сам царь был не рад ни славе, ни богатству, ни власти. За последние несколько дней он осунулся, под глазами нависли тени, лоб прорезали множество морщин – словно много лет прошло, а не пару недель.

Еще тогда, когда в Москве объявился мнимый царевич Димитрий Годунов приказал своим лазутчикам изловить подлеца, осмелившегося взять на себя царское имя. Но тот словно в воду канул. Тогда было решено искать его за пределами Москвы где только можно, но поиски не увенчались успехам. Правда, поговаривали, будто кто-то видел трех монахов, шедших по направлению к Литве, но царь не придал этим слухам никакого толка: мало ли странствующих монахов да бродяг ходят по русской земле.

Борис Годунов созвал думу, состоящую из бояр, духовенства и старших среди военных командиров. Долго обсуждали вопрос о поимки самозванца, но так ни к чему не пришли, словно для них лучше было бы видеть на троне неизвестного молодого беглеца, а не его, Годунова. Отпустив всех, государь стал прохаживаться по палатам, а в голове стоял один и тот же вопрос: кто мог научить молодца, кто стоял за всем этим? Ясно, что сам молодой человек, которому всего лишь двадцать лет, не мог сам решиться на подобный шаг, скорее всего, за его спиной стоял могущественный покровитель, тот, который давно мечтал повергнуть нынешнего царя в прах. Сначала подозрения Годунова упали на бояр, в особенности на семью Романовых, которые до сих пор не могли простить ему опалы, к тому же, самозванец когда-то служил при их дворе, и они этим могли воспользоваться. Затем под подозрение попали иностранцы, бывшие тогда в Москве, и мечтающие о разрушении Руси.

«А, может быть, – думал Борис, – может быть, к этому причастны и другие люди?» И только он об этом подумал, как где-то неподалеку зазвенел колокол. Царь подошел к окну и глянул вдаль, его взор упал на крышу Чудова монастыря, что ярко блестела на солнце. Годунов вздрогнул, это был знак. Так вот от куда выползли змеи? Изменники в рясах, бунтовщики! Недаром еще Иван Грозный не любил священнослужителей Чудова монастыря, ибо там подстригались опальные бояре да дворяне, и чаще всего, не по доброй воле.

– Так вот он откуда, Иуда! – сказал вслух Борис и потер левой рукой бороду.

Да, так и должно было случиться. Многие монахи ненавидели государя, вот почему в последнее время, как рассказывал патриарх Иов, происходило что-то непонятное. То один монах убежал, то другой. И нигде не видно было их следов. Но кто стоял за самозванцем? Каково имя этого мерзавца, дерзнувшего на государя своего? Годунов принялся мысленно перечислять имена всех тех, кто обладал хоть какой-то властью в монастыре. Вообще, заговорщиком мог стать любой, тот же Иов. Но нет, патриарх слишком умен и хитер, нет, не мог он поддержать самозванца. Тогда кто же? Снова раздался звон колоколов, народ на площади повалил в храм, крестясь перед его воротами.

Годунов отошел от окна и устало сел в резное кресло с золотыми ручками. Вдруг к нему, чуть ли ни бегом, ворвался командир стрельцов и с поклоном сказал:

– Государь, заставы поймали некоего человека, который рассказал, будто бы сам провел беглецов на границу с Литвой.

– Что?! – царь вскочил на ноги и, подбежав к командиру, спросил. – Где его поймали? Кто он?

Командир достал завернутый лист бумаги с печатью и ответил:

– Тут все подробно написано, мой повелитель.

– Я хочу знать здесь и сейчас, кто этот человек, каких беглецов и куда он провел?!

– Того бродягу, что изловили заставы, звать чернец Пимен, что из новгород-северского монастыря. Он-то и рассказал, будто сам лично провел троих монахов из Москвы до первого литовского села, а затем вернулся назад, но по дороге был пойман.

– А он не сказал, что за монахи такие были? – ровным голосом спрашивал Годунов, хотя сам внутри весь трясся.

– Да, сказал. Два постарше, третий совсем молодой, не больше двадцати лет. Тех, которые постарше, звать Варлаам да Мисаил. А молодого зовут Григорий, живший в Чудовом монастыре.

– Григорий?! Не тот ли это малый, что был некогда при патриархе Иове?

– Государь, прошу простить меня, но чернец Пимен больше ничего не мог сказать. Он даже не знал, куда и зачем шли те трое в Литву.

– Ясное дело. Скрывались от царской рассправы, – ответил Борис и усмехнулся, только радости не было.

Отпустив командира стрельцов, царь стал ходить взад-вперед, рассуждая сам с собой: «Значит, в Литву убежал собачий сын. Ну ничего, изловлю тебя и там!»

В висках снова появилась боль. Морщась от нее, Годунов скинул шапку Мономаха и пошел к себе в покои. Проходя мимо большой деревянной двери он остановился и прислушался: из комнаты доносился приятный женский голосок, поющий песню о любви. Царь прислонился к двери и закрыл глаза, по его щеке покатилась слеза. Столько забот взвалилось на него в последнее время, что он забыл о своей семье: жене и детям. Столько дум, столько сил истратил он на самозванца, который уже был далеко, а тут, под рукой, росли свои чада. Отворив дверь, Годунов прошел в горницу и сел на большую скамью, покрытую шелковым покрывалом с бахромой. Молодая девушка с длинными до талии волосами, которые были заплетены в густую косу, сидела за работой: она вышивала картину с изображением птиц, сидящих на ветвях. При царе девушка встала и с поклоном опустилась на низенькую табуретку, поцеловав Борису руку.

– Как поживаешь, батюшка? – спросила она, поднимая большие карие глаза.

– Все дела да заботы, дочь моя, Ксенюшка, – Годунов положил ладонь ей на голову и пригладил шелковистые волосы.

Тут послышались шаги. В комнату вошли юный мальчик и женщина средних лет. При виде царя юноша вскричал от радости и бросился к нему.

– Отец, ты так долго не навещал нас! – радостно воскликнул Фёдор.

Царь широко улыбнулся, едва сдерживая слезы. Так вот, что значит счастье? Он видел рядом сына и дочь, супругу, которая села подле него и взяла его холодную руку в свою. На какое-то время Борис позабыл о недовольстве народа, о неком иноке Григории Отрепьеве, которого пытался изловить и казнить, о злобных лицемерных боярах и священнослужителях, скрывающие за своей религиозностью подлые лица. Все это отступило назад, уступив место безмятежности и покою.

Вот перед ним умное, красивое лицо сына; вот скромница-девица Ксения, вот жена Мария Григорьевна, дочь Малюты Скуратова. Ему так не хотелось возвращаться к прежним государственным делам, которые отняли у него последние силы. Но думы о «царевиче» вновь овладели им, и не в силах более сдерживаться, он взглянул на Марию и тихо спросил:

– Что мне делать?

– Утешься, мой супруг. Может быть, это всего лишь слухи, – ласково проговорила она.

– Нет, лазутчики поймали на границе с Литвой какого-то бродягу, который признался, что сам лично проводил беглецов до литовского селения. Что мне делать? Что? Самозванец уже зарубежом, мне не достать его. Боюсь, как бы он не заручился поддержкой таможных князей, которые давно поглядывают в нашу сторону.

– Всем известно, что царевич Димитрий мертв. Ты сам приказывал Василию Шуйскому объявить на Лобном месте об этом как свидетелю рассправы над мальчиком. Кто теперь поверить какому-то беглому монаху?

– В том-то и дело, что Шуйскому многие не верят, ведь он действует, как они говорят, в моих интересах. Кому они вообще поверят? В их глазах, некий царевич – это бич мой, рассплата за грехи мои, вот почему я боюсь восстания, ибо если это случится, то прольется кровь, и кровь это будет моя, а за мной погибнете вы все.

– Если народ не верит Шуйскому, тогда пусть инокиня Марфа признается на площади о том, что ее сын жив. Вряд ли кто-то усомниться в ее словах.

– Ты думаешь, Нагая поможет нам? Она же ненавидит меня и будет только рада моему падению.

– И все же стоит попытаться призвать ее. Ведь вряд ли мать отречется от памяти покойного сына только для того, чтобы навредить тебе.

– Ты права. Стоит и ее пригласить сюда. Я сейчас же пошлю людей, дабы они привезли Марфу сюда к нам во дворец.

Стояла теплая погода. С берега доносился крик чаек да шум прибоя. На той стороне реки виднелись купола церквей да крыши домой. Киев. На берегу причалили рыбацкие лодки, мальчишки гурьбой бегали по берегу, подбирая на песке камешки. Вот и конец пути, к которому они так долго стремились. Трое странников, одетые в дорожные плащи серого цвета стояли на пароме, глядя вдаль. Один из них, молодой человек, прикрыл лицо большим капюшоном, словно боялся, что его мог кто-то приметить. Стоящий рядом монах с козлиной бородкой поинтересовался:

– Чего это ты Григорий прячешься словно девица? Неужто не хочется подставить лицо теплому солнцу?

– Нет, не хочу, – ответил Отрепьев и отвернулся.

– Мисаил, отстать от парня, пусть думу думает, – проговорил Варлаам, тоже, по-видимому, уставший от глупой болтовни Мисаила.

Григорий был благодарен Варлааму за поддержку. После того, как они перешли рубеж, его душа металась, не находя покоя. Ему все время казалось, что он сделал что-то не так, совершил какую-то непростительную ошибку. Засыпая, юноша вспоминал мать и слезы наворачивались на глаза при этих воспоминаниях. Как хорошо было в детстве, когда можно целый день безмятежно бегать по траве, срывать цветы, ловить птиц да плескаться в речке. С улыбкой посмотрел Григорий на мальчишек, что играли у причала, и подумал: «Десять лет назад я был таким же».

Киев поразил своим многолюдием. Здесь можно было заметить и русских в цветных рубахах, и поляков с литовцами в гусарских костюмах с длинными рукавами, и татар в войлочных шапочках, и православных попов, и иезуитов с тонзурами на голове. Казалось, все народы мира стеклись сюда, в этот город.

Григорий, следуя за своими товарищами, внимательно посматривал в разные стороны, будто ища кого-то. Особое внимание привлекли к нему группа казаков, сидевших поотдаль и играющих в шашки. Молодой человек еще раз обернулся в их сторону и его осенила какая-то мысль. Нагнав Варлаама, он сказал, чтобы он с Мисаилом шли в Печерский монастырь, а он потом придет сам.

– Не потеряешься? – спросил монах.

– Нет, – уверенно проговорил тот, словно был здесь не впервые.

Оставшись один, Григорий резко свернул в другую сторону и направился к казакам. Те сидели, громко смеялись да ели мясо, запрещенное во время поста. Вдруг они разом замолкли и уставились на подошедшего монаха, который присел рядом с ними и спросил:

– Позволите, люди добрые?

– Ты кто такой? – заплетающимся языком поинтересовался один из них, скорее всего, атаман.

– Да вот, первый раз в Киев приехал, на поклон в Печерский монастырь. Смотрю, а у вас тут веселье, в пост мясо едите.

– Учить нас вздумал? – грозно спросил один казак с большим шрамом на лице.

– Да нет, братцы, завидую, – тут Григорий широко улыбнулся и, взяв кусок мяса, с аппетитом съел его.

Казаки весело присвистнули и рахохотали, явно насмехаясь над ним. Но юноша продолжал брать один кусок за другим, и когда чаша почти опустела, спросил:

– Вы не сердитесь за мой аппетит? Я только с дороги, есть сильно хотел.

– У нас этого мяса еще много, – ответил атамат.

– Послушайте, – вдруг молодой монах понизил голос и, наклонившись, спросил, – знаете ли вы о спасенном царевиче Димитрии?

– Знать не знаем, но слышали, слухи такие с Руси сюда уже добрались. Говорят, будто Димитрий восстал из мертвых, дабы покарать узурпатора Годунова. Да и правильно. Нечего на русский престол татарву сажать.

– Да я бы этого Годунова сам придушил бы! – отозвался тот, что со шрамом. – Житья нам не дает, тиран проклятый! Вот, смотри, монах, на нас. Ты думаешь, мы ами откуда-то? Правильно, с Руси, а убежали сюда в Литву, дабы хотя бы здесь пожить спокойно?

– А все казаки против Годунова? – вдруг поинтересовался Григорий, его глаза загорелись радостным огнем.

– Конечно, все! Кто же его будет поддерживать, коль с его воцарением на престол гол да мор ходит-гуляет, шайки разбойников на дорогах промышляют. Вот сел бы на престол настоящий сын Ивана Грозного, мы бы за него горой встали!

– За царевича Димитрия! – проговорил атаман и, осушив кружки, поставил ее на землю.

– За царевича Димитрия! – хором ответили остальные казаки.

– За Димитрия, – проговорил Григорий, явно обрадованный тем, что нашел хотя бы в казаках поддержку.

Добрался Отрепьев до монастыря ближе к вечеру. У входа его встретил молодой чернец. После расспросов кто ты и откуда, Григория провели в зал трапезы, где его встретили Мисаил да Варлаам, уже порядком взволнованные его долгим отсутствием.

– Ты где был? – строгим голосом учителя поинтересовался Варлаам.

– Да так… гулял, смотрел, где что есть, – уклончиво ответил юноша.

– Это Киев. Город большой, здесь всего добра навалом, – вставил слово Мисаил и откашлялся.

– Ты вот гулял, а нас с братом Мисаилом принял радужно, словно званных гостей, игумен этого монастыря Елисей Плетенецкий.

– А как мне можно поговорить с ним? – вдруг перебил собеседника Григорий и глаза его загорелись каким-то странным огнем, словно у него родился в голове необычный план.

– Так он там… – Мисаил указал рукой на большую деревянную дверь, – у себя в келье…

– Хорошо, спасибо, – Григорий радостно улыбнулся и чуть ли не бегом ринулся в келью Елисея Плетенецкого, оставив своих товарищей в полном недоумении.

В келье пахло нагаром от множества свечей, хотя и то, что от этого было тепло, уже обрадовало молодого монаха, который весь продрог после столько длительной прогулки. Игумен внимательно всматривался в лицо незнакомца из-под нависших бровей, в его бороде блестела седина. Елисей был умным человеком и потому сразу понял, кто стоял перед ним.

– Так ты и есть третий спутник братьев Варлаама и Мисаила? – строгим голосом вопросил он.

– Да, отче, – ответил Григорий и весь съежился под этим пристальным взглядом, словно боясь удара.

– Присядь, мне нужно поговорить с тобой. По лицу твоему вижу, что ты довольно умный человек.

Молодой человек покорно подчинился. Он сел на край стула и опустил глаза, боясь даже взглянуть на своего собеседника. Низкий голос заставил его заговорить:

– Так вы все трое прибыли к нам из Чудова монастыря? Из Москвы?

– Да, – робко ответил Григорий, а потом пояснил, – но лишь я да брат Мисаил проживали в Чудовом монастыре, где до нашего ухода жил брат Варлаам, того не ведаю.

– Хорошо, что ты сказал правду, сыне. Но меня волнует вопрос: зачем тебе, такому молодому, полному сил, понадобилось идти в такую даль, уйти из привелегированного места. Ведь слышал я, Чудов монастырь находится подле Кремля.

– Отче, позволь объянить тебе все. Да, я ушел из Москвы сюда, но не для того, чтобы предаться богобоязненной жизни. Есть на душе моей тоска, но о ней не хочу никому говорить. Даже иной раз самому себе боюсь в том признаться.

– И что же за тоска тебя съедает? Говори, не бойся, если это тайна, то знай, что ни единого слова не вырвется из моих уст.

– Я… я боюсь, отче, не могу сказать… – голос Григория дрожал, он мял вспотевшие от напряжения руки, пытаясь унять волнение, и это не ускользнуло от взора игумена, который спросил:

– Что же за тайне такая? А?

– Прошу, отче, не пытайте меня! – воскликнул молодой человек и бросился перед ним на колени, целуя старческую руку в знак покорности. – Прошу только, выслушай меня! Да, я сбежал из Москвы, используя паломничество как предлог для пересечения рубежей, но то, о чем я думаю, того не могу сказать тебе. Лишь одному Господу открыл я тайну, – Григорий перекрестился и снова опустил голову.

– Встань с колен, сыне, – произнес уже более мягким тоном старик, – так уж и быть, не буду больше расспрашивать тебя ни о чем, но знай, что какая бы ни была тайна, рано или поздно она станет явью. И ты, и твои спутники могут остаться в моем монастыре, живите здесь сколько хотите.

– Спасибо тебе большое, отче, – со слезами на глазах произнес юноша, – придет время, и я отблагодарю тебя.

Прошло много дней. Григорий то и дело отлучался по делу, бродя в одиночестве среди многолюдных улиц Киева. Он то заходил в иконные лавки, то встречался с казаками, иной раз вел беседы с католиками, которым разрешено было не только жить на территории Литвы, но даже строить собственные церкви. Постепенно Григорий стал все больше и больше отдавать предпочтение иезуитам, нежели православным монахам, о чем незамедлительно с укором высказал ему Варлаам, когда они сидели поздно вечером за трапезой:

– Ты, Григорий, совсем отдалился от нас. К латинянам подался, того и гляди нашу святую веру предашь да на сторону врагов перейдешь.

Отрепьев бросил ложку на стол и так взглянул на него, что монах чуть было не подавился: такого озлобленного взгляда он никогда прежде не видел у Григория. Юноша с укором усмехнулся и ответил:

– Учить меня собрался?

– Не учить, а наставить на путь истинный, дабы ты не продал душу бесам.

– Брат Варлаам прав, – воскликнул вдруг молчавший до этого Мисаил, – ты сам нас втянул в этот поход, подговаривал идти в паломничество к Иерусалиму, а теперь как только мы пересекли границу ты разом переметнулся на другую сторону. Чего тогда мы с тобой ушли, а? Зачем был нужен весь этот поход, коли мы так и не достигли цели?

– Если ты с братом Варлаамом желаете уйти в святой Иерусалим, то можете собираться хоть сейчас. Я не держу вас подле себя.

– Так вот оно что! Ты использовал нас, дабы сбежать из Руси? Что же ты за человек такой, а?

– Я благодарен вам за все, что вы сделали для меня, а теперь прошу разрешения покинуть трапезу, – с этими словами Григорий встал из-за стола, резко отодвинув стул. Он был зол и на Варлаама, и на Мисаила, но не столько, сколько на себя. И зачем он согласился принять роль царевича, рискуя собственной жизнью.

В дверях юноша столкнулся лицом к лицу с игуменом Елисеем, который важно пройдя к столу, уселся напротив монахов и проговорил:

– Я слышал ваш разговор и хочу встать на сторону брата Григория. Не забывайте, Варлаам и Мисаил, что здесь Литва земля вольная, кто в какой вере хочет, в той и пребывает, – с этими словами старик встал и ушел, оставив обескураженных монахов одних.

Ни Варлаам, ни Мисаил не могли понять, почему сам игумен монастыря так защищает никому неизвестного чернеца Григория, появившегося непонятно откуда и какого рода? И почему сам Григорий, до этого мечтающий о паломничестве ко Гробу Господню, вдруг изменил своего решение и переметнулся на сторону «безбожников»?

Ночью Григорию снился сон, будто он видит отчий дом, сад возле него. Он, еще маленький, бегает как и прежде, беззаботно срывая цветы. Неподалеку стоит его мать Варвара, брат Василий да дядя Смирной-Отрепьев. Все трое грустно смотрят на него, но ничего не говорят. И какая-то тоска родилась в его груди. Он смотрит в глаза матери, которая силится улыбнуться ему, но из ее глаз текут слезы. Она простирает размашисто руки и зовет его, но Григорий не может двинуться с места, ноги его словно вросли в землю, еще влажную от утренней росы. Мама, мама, я здесь! – хочется кричать ему, но силы покидают его и он удаляется от них, таких родных ему людей. Между ними и им вдруг вырастает большая стена, и чем дальше, тем выше она становится. Он не видит уже ни матери, ни брата, ни дяди, они остались далеко, там, за большой преградой. Комок рыданий сдавил горло, Григорий хотел было закричать от страха, но его язык прилип к нёбу. Нет! Нет! Мысленно закричал он и… резко проснулся.

Присев на кровати, молодой человек залпом выпил воды из кувшина и вытер рукавом мокрый от пота лоб. Сердце учащенно билось в груди, руки похолодели от страха. Что мог значить этот сон, чего ждать впереди! Григорий снова лег на подушку, но спать более не мог. Он нащупал висевший на груди маленький деревянный крестик, что дала когда-то его мать в детстве, и сильно сжал его. «Матушка, прости меня, – тихо произнес он, глотая катившиеся по щекам слезы, – прости меня, но иного пути у меня нет».

Под утро, сморенный тяжелыми мыслями и радыниями, Григорий заснул. Проснулся он от нестерпимого холода. Поеживаясь, он встал и направился к окну, рядом с которым на полочке стояла икона. Опустившись на колени, Отрепьев перекрестился и прошептал: «Господи, помоги мне разобраться, укажи путь, по которому мне суждено пройти. Все, чтобы не произошло, я готов принять, ибо пути Твои неисповедимы». Некоторое время простоя в трансе, молодой человек тяжелой поступью добрался до кровати и бессильно плюхнулся на нее. В трясущихся руках он по прежнему держал деревянный крестик – подарок матери.

– Прости меня, матушка, что вынужден отречься от тебя перед народом, назвав родителями чужих мне людей. Но знай, в душе я никогда не отрекусь от тебя; в уголках моего сердца я по-прежнему твой сын.

Григорий встал на ноги и тут у него закружилась голова, все предменты, бывшие в комнате, поплыли перед его взором, свет погас и он упал на холодный пол, потеряв сознание. Рука его, державшая крестик, бессильно растянулась в сторону, и подарок матери закатился в угол и упал в маленькое углубление, прогрызанное когда-то мышами.

Сколько прошло времени: час или несколько минут? Григорий очнулся и медленно открыл глаза. Лучи солнца ярко заливали келью. Юноша присел и поморщился от боли в голове. Двумя пальцами он растер виски и пылающий лоб. Вдруг молодой человек стал что-то искать на своей шеи. Обезумев, он принялся шарить по всем углам, но так и не смог найти того, чего искал.

– Где же крестик? Где же мой крестик? – спрашивал Григорий самого себя, испуганно озираясь по сторонам.

Вдруг одна из его дорожных сумок с грохотом упала на пол. И от этого звука юноша вздрогнул. Неровными шагами он подошел к сумке и резко отшатнулся в сторону, крестясь при этом. Среди вещей, что он взял с собой, ярко блестел какой-то предмет. Трясущимися руками Отрепьев схватил его и глазам его предстал большой крест, весь усыпатнный драгоценными камнями. Тут он вспомнил, что его передал сам архимандрид Пафнутий, готовящий его на роль царя. «Этот крест принадлежал царевичу Димитрию. Теперь он твой, царь всея Руси!» – вспомнил Григорий последние слова Пафнутия. Не долго думая, он повесил сей крест себе на шею и проговорил: «Отныне, я царь!»

Теперь он знал, что надо делать. Собравшись в дорогу, юноша нашел игумена Елисея и сообщил, что вынужден сейчас же покинуть монастырь и идти дальше.

– Я тебя не держу. Ты волен идти куда хочешь и когда хочешь. И скажи своим товарищам брату Варлааму и брату Мисаилу, дабы они тоже шли вместе с тобой. Трое вас пришло, трое и уйдете.

Монахи неохотно согласились покинуть монастырь, уж больно полюбилось им это место, но спорить с игуменом они не решились, ибо тот дал понять, что держать гостей он не намерен. И снова троица двинулась в путь, проибраясь сквозь леса и поля. Шли, останавливаясь лишь на короткий отдых, затем снова продолжили путь. Григорий, следуя за товарищами, то и дело прикладывал руку к груди и ощущал холод металла, украшенный множеством самоцветов. «Я царь, – повторял он про себя одну и ту же фразу, – я царь».

Какое-то время трое монахов прожили у князя Константина Острожского в городе Остроге. Но пробыли там лишь лето, ибо князю сразу не понравился молодой чернец, всегда тихий и задумчивый. Тогда Константин призвал к себе Варлаама и посоветовал ему как можно скорее отправиться дальше. Дабы оставить о себе хорошие воспоминания, Константин подарил Варлааму книгу.

Ранней осенью, когда листва на деревьях только-только начала желтеть, трое монахов собрались в путь. Перед тем, как навсегда покинуть крепость князя Острожского, Григорий положил тайно, дабы никто не видел, написанное собственоручно письмо, в котором была лишь одна фраза: «Ты, князь, по несправедливости выгнал меня, ибо я есть царевич Димитрий, сын Ивана Грозного». Это письмо нашли слуги князя, когда беглый монах был уже далеко.

Выйдя за ворота Острога, монахи вышли на большую дорогу, что петляла между холмов и остановились. Варлаам и Мисаил с грустью смотрели в лицо Горигория, словно прощались с ним навеки.

– Так ты не пойдешь с нами в Троицкий Дерманкский монастырь? – тихо проговорил Варлаам и на его глазах навернулись слезы; ему было жаль расставаться с молодым человеком.

– Нет, братцы. Я больше не могу жить монашеской жизнью, иные заботы ждут меня.

– Твое право.

– Прощай, Григорий, – отозвался Мисаил, подойдя к нему и крепко обняв его.

– Прощайте, братья, – Григорий крепко обнял каждого, – даст Бог, может, и встретимся когда-нибудь.

С этими словами пути их разошлись навсегда.

Глава 6. Адам Вишневецкий

Борис Годунов ходил по комнате взад-вперед, пытаясь подобрать правильные слова. Вот через несколько минут к нему должна будет прийти инокиня Марфа, бывшая супруга Ивана Грозного Мария Нагая. В коридоре послышались торопливые шаги. В комнату вошел с поклоном холоп и доложил о прибытии инокини.

– Пусть входит, – махнул рукой царь и уселся на большое резное кресло, больше похожее на трон. Он попытался напустить на себя суровый, властный вид, хотя внутри его всего трясло.

В комнату вошла, легко ступая, высокая женщина, закутанная в широкое монашеское одеяние черного цвета. Лицо ее было жесткое и сердитое, губы плотно сжаты. От нее веяло гордостью и властью и от этого Годунов аж поежился, глядя в широко раскрытые глаза Марфы, ставшие от злости почти черными.

– Что ты хочешь от меня, государь? – проговорила она низким голосом, при слове «государь» Марфа сделала заминку.

Борис встал и вплотную подошел к ней, но она и шагу назад не сделала.

– Скажи, Марфа, слышала ли бы слух о спасенном царевиче Димитрии?

– Ну слышала, и что с того? – ее голос задрожал, но инокиня мужественно взяла себя в руки, дабы не рассплакаться.

– Ты же знаешь, что сын твой умер тогда в Угличе…

– Не умер, его убили, и ты знаешь кто.

– Подожди, Марфа, я должен знать точно: твой сын мертв или жив?

– А если и жив, то что? – вдруг инокиня повысила голос и почти прокричала. – Душегуб, узурпатор! Недолго тебе осталось царствовать! Ну ничего, рассплата близко, не долго тебе осталось жить, татарское отродье.

Тут из-за угла выбежала царица Мария и, желая вцепиться в лицо инокини, встала между ней и мужем, глаза ее горели дьявольким огнем.

– Нехоже тебе, инокини, речи такие вести, – ответила она, – неужели ради мести и ради славы ты готова отречься от родного сына, назвав его именем чужого неизвестного человека? Что же ты за мать такая?

Марфа усмехнулась. Она видела злобное лицо царицы, испуганные глаза Годунова, и ей захотелось вдруг прокричать: «Это из-за вас я потеряла единственного сына, которого ваши люди зарезали на моих глазах! Из-за вас мои мытарства и забвения! Будьте же вы прокляты, племя Годуновых!», но вслух она произнесла:

– Негоже царицы вести такие речи. Если уж вы уверены в том, что сын мой давно мертв, то чего вы так испугались? Или же вы боитесь, что самозванец лишит вас трона?

– Не злись, Марфа, – ровным голосом ответил Борис, – я прошу лишь об одном, чтобы ты вышла на Лобное место и объявила всему народу всю правду, дабы они не смущались поганной речью лжеца.

– Я не буду делать этого, царь. Ты прибрал к рукам власть, теперь сам и разбирайся со своими проблемами, а меня оставь.

– Так ты отказываешься?

– Да.

Царь глубоко вздохнул и уселся в кресло, подле него встала царица. Инокиня продолжала ожидать своей участи: отправят ли ее обратно в монастырь или же запрут в каком-нибудь подземелье, где она похоронит себя заживо.

– Как тебе не стыдно, Марфа?! – прокричала Мария.

– Ладно, оставь ее, – Борис устало махнул рукой и проговорил, обращаясь к инокине, – разрешаю идти, ты свободна.

– Как будет угодно, государь, – с усмешкой проговорила та и, гордо вскинув голову, покинула комнату.

Гоща, прибежище еретиков-ариан, паном которой был Габриэль Хойский. Вот прошел почти год, как Григорий поселился у ариан, обучаясь в их школе польскому и латинскому языкам. Его учителем оказался русский монах Матвей Твердохлеб – известный проповедник арианства. За все то время, что юноша жил в Гоще, он не только с упорством постигал лингвистику чужих языков, но и какое-то время даже соблюдал религиозные ритуалы арианов, хотя о переходе в их веру не было и речи, до сих пор Отрепьев оставался православным, скинувший сразу после прощания с Варлаамом и Мисаилом монашескую рясу и переодевшись мирянином. Так, Григорий поставил точку в жизни смиренного чернеца.

После Гощи посетил Запорожскую Сечь, где пробыл у казаков до 1603 года, обучаясь военному делу. Вспоминая, как он попал к казакам, Григорий слегка улыбался, ибо поистинне сама судьба свела его с вольными людьми. Однажды погожим днем, когда весна была в самом разгаре и от этого бурлила кровь в жилах, юноша шел по нехоженной тропе, обходя косогоры да болотистые трясины. Южный ветер привносил с собой запах диковинных цветов, и воздух словно хмелел от сладковато-горьковатого аромата. Вдыхая полной грудью чистый воздух, Григорий присвистывал какую-то песенку, сжимая в руках перекинутую через плечо сумку. Впервые за несколько лет он чувствовал себя поистинне счастливым. Так вот, что значит свобода, когда можно, не стесняя себя ни в чем, шагать вот так вот просто, не думая о монастырском этикете, когда нужно было котролировать каждое слово, каждое движение. После того, как он скинул с себя монашескую рясу, молодой человек словно избавился от оков. Теперь он свободен и может идти куда угодно.

Перекусив у небольшой речушки коркой хлеба и запив ее козьим молоком, отданной сердобольными крестьянами, Григорий двинулся снова в путь. И когда он уже было подходил к лесу, как вдруг услышал крики и визг. Несколько голосов о чем-то громко спорили, иной раз проскальзывал зычный смех.

– Что там такое? – спросил сам себя Отрепьев и решил проверить, кто там так кричит, хотя внутри его всего обдало жаром: как бы не попасть в лапы разбойников. Недаром вот уже несколько дней юноша шел окольными путями, сторонясь главных дорог.

Подойдя к опушке, он скрылся среди кустов и стал всматриваться в происходящее. А случилось вот что: на большой поляне собрался большой отряд казаков. Везде валялись разобранные шатры да утварь, в которой, скорее всего, варилась еда. Казаки сидели кто где и, время от времени поднимая кружки, громко кричали и делали ставки на предполагаемых победителях. В центре круга шел настоящий кулачный бой между самыми сильными и смелыми бойцами. Поверженных отводили в стороны друзья, прикладывая к их синякам смоченную в воде тряпку.

Один из бойцов, огромного роста здоровяк с очень смуглой кожей, потирая длинные усы, кричал собравшимся:

– Ну, кто еще хочет помериться со мной? Нет таких? Ха-ха, да вы все струсили перед Николой! Эй, повторяю еще раз, пусть храбрец выйдет в круг и сразится со мной!

Но никто более не хотел вступать в бой с Николой, ибо понимал, что совладать с такой громилой нереально. И когда уже было решено отдать приз победителю, как вдруг сзади донесся зычный голос. Все обернулись в сторону этого голоса и увидели подошедшего молодого человека в стареньком поношенном плаще. Его тонкие белые кисти рук и нежная кожа лица свидетельствовали о благородном происхождении, совсем отличном от казачьего образа жизни.

Никола рассхохотался и закричал:

– Это ты, цыплеток, хочешь сразиться со мной?

– Да! – Григорий Отрепьев скинул седельную сумку и плащ, оставшись в шароварах и длинной плотной рубахе.

Казаки рассмеялись, видя сильный контраст между противниками: один загорелый огромного роста детина, другой невысокий стройный юноша. Особенно почувствовалась разница тогда, когда молодой человек прошел на середину круга и встал напротив соперника. Со всех сторон донеслись крики и возгласы казаков:

– Парень, иди-ка отсюда, наш богатырь раздавить тебя в два счета одним пальцем!

– Давай, Никола, покажи этому желторотому, кто здесь главный!

– Смотри, да у этого парня руки как у девицы, сидящей целыми днями за рукоделием.

Григорий ни разу не обратил внимания на подобные колкости, которые могли вывести любого, но только не его, так уверенного в своей победе. Никола с ног до головы рассмотрел юношу и произнес:

– Эй, красавчик, проваливай пока не поздно.

– Только не в этот раз! – гордо воскликнул Григорий и рванул с себя рубаху, оставшись голым по пояс. Тут только собравшиеся заметили широкие сильные плечи и крепкий торс, которые никак не вязались с маленьким ростом, будучи сокрытыми под свободной одеждой.

Старшина отсчитал до пяти и дал команду к началу бою. Присутствующие замолкли и уставились на бойцов. Никола и Григорий некоторое время ходили по кругу, пристально посматривая друг на друга. Но вскоре здоровяку надоело играть в молчанку и он с криком ринулся на противника, желая напугать его. Но юноша ловко отскочил в сторону, увернувшись от увесистого кулака. Казак выругался и снова попытался напасть на соперника, однако тот быстро уворачивался от него, перебегая с одного места на другое.

– Сейчас я тебя раздавлю, слезняк! – вдруг прогремел басом Никола, уставший от постоянного бега.

Григорий присел, приготовившись отбросить нападение. С криком казак ринулся на него и еще один миг, как он вдруг почувствовал удар спиной о землю. Кровь прилила к его загорелому лицу, черные глаза уставились в одну точку. Оказалось, что юноша ударом кулака смог остановить его пыл, после чего резко перевернул его на спину. Уставший, весь в поту, Григорий тем не менее почувствовал себя победителем, когда со всех сторон до него донеслись радостыне крики и поздравления. Казаки собрались вокруг него и принялись осыпать его комплиментами, ставя в пример другим его ловкость и силу.

– Кто этот человек? – вдруг донесся незнакомый голос.

Казаки в одну секунду обернулись и уставились на подъехавшего на коне мужчину средних лет, одетого в богато украшенный кафтан, на его ногах красовались дрогие сапоги с загнутыми носами. Один из казаков, молодой юноша вскочил на ноги и ответил:

– Герасим, мы и сами не знаем, кто этот незнакомец, но он победил нашего Николу.

Герасим сильно рассмеялся, мельком взглянув на поверженного богатыря, который все еще не мог прийти в себя после боя.

– Ты говоришь, что этот молодой человек победил нашего героя Николу? Что же, это похвально, – с этими словами он спрыгнул с лошади и крупными шагами подошел к Григорию, который чуть склонил голову в знак уважения.

Мужчина какое-то время пристально разглядывал его, затем спросил:

– Как твое имя, юноша?

– Имя мое Григорий, сын Богдана.

– Откуда ты родом?

– Из Галича.

– Стало быть, ты русский?

– Да, отец и мать мои русские по крови.

– Что же, это хорошо, гораздо лучше диких татар, что время от времени забредают в наши края. Сколько тебе лет, Григорий?

– Двадцать два.

– Двадцать два, это так мало. И в таком молодом возрасте ты решился пуститься в путь, перейдя границу? Не страшно?

– Если честно, да, но мне так хотелось увидеть дальние земли, о которых грезил я всю свою жизнь. В душе я путешественник и не могу усидеть на одном месте. Я бы умер с тоски, если бы остался жить у себя в доме.

– Судя по твоим рассуждениям, ты умный не по годам человек, Григорий. Если хочешь знать, имя мое Герасим Евангелик, я атаман этих казаков, таких же вольных людей как и ты. Но, хочу спросить, куда ты держишь путь?

Молодой человек пожал плечами и ответил:

– Не знаю.

– Если так, то оставайся с нами, мы будем рады тебе.

С этого момента Григорий поселился в стане казаков. Потепенно он перенял их образ жизни, полный риска и опасностей, научился в совершенстве владеть мечом, ездить верхом на диких лошадях, которыми торговали крымские татары, время от времени проезжающие мимо казацкого лагеря. Такая вольная жизнь была куда лучше заточения в монастыре, Григорий любил свободу и иной раз уже было решался остаться здесь навсегда, среди привольных степей. И лишь ночами, ложась спать, сжимал он подаренный Пафнутием крест и тихо приговаривал: «Я царевич Димитрий, я царевич Димитрий».

Понять, что особой поддержки от казаков не добиться, Григорий решил покинуть их стан, перед этим он встретился с Герасимом, дабы попрощаться.

– Так ты все же уходишь? – удивился атаман.

– Да, мне нужно идти дальше и найти того, кто сможет помочь мне вернуть трон, – юноша еще ранее расказал атаману свою тайну, так что тот был полон решимости в случае войны помочь ему.

– Хорошо, держать тебя не стану, царевич, но ты знай, что казаки будут на твоей стороне. Тебе стоит лишь призвать нас и мы первые пойдем на тирана Годунова, – с этими словами Герасим протянул руку в знак дружбы.

Григорий пожал ее и ушел, тихо посмеиваясь, что смог провести вокруг пальца атамана.

Замок пана Адама Вишневецкого находился в Брагине. Сам пан был ревностным православным человеком, хотя это не мешало ему быть в тесной дружбе с иезуитами, которые не прочь были бы обратить его в католичество, но хитрый пан дал понять: дружба дружбой, а вера врозь. Еще любил Адам попойки, на которых собирались такие же кутилы из ближлежащих селений. Вино лилось рекой, музыка целыми днями гремела в пиршественном зале, все деньги уходили на шумную и разгульную жизнь.

Холопы, что жили при дворе пана, были вечно недовльные тем, что им приходилось после застолья убирать разбросанную посуду, мыть грязный пол да застирывать скатерти и одежду. Но более всего не любили они молодого выскочку, как они называли недавно поступившего на службу к Адаму незнакомца. Сей молодец отличался от остальных слуг тем, что не участвовал в их сплетнях и склоках между собой, держась всегда в стороне. По натуре это был задумчивый, тихий человек, и не понятно, чем он так полюбился пану, что тот не только радужно его принял, но и дал самую необременительную работу. Единственная из всех холопов, которая никогда не смеялась над молодым слугой была девица Анна, работающая на кухне. Анне было семнадцать лет, она не отличалась особой красотой, но была нежна и приветлива, ее длинные каштановые волосы, заплетенные в густую косу, пахли свежестью цветов, что собирала она каждое утро недалеко от усадьбы. Помнила она тот день, когда впервые увидела его, своего Григория, так робко входящего в покои пана Адама. И именно тогда впервые екнуло ее сердце, Анна тяжело задышала, прикладывая тонкие ручки к груди, в области, где билось сердце. Последующие дни девушка ходила словно во сне, все валилось из ее рук. На кухне на нее кричали, бранили за безалаберность, а ей было все равно: только и думала она о его красивом лице, чуть загорелой на солнце коже, статной фигуре.

Григорий же редко бывал на кухне да и вообще старался не общаться с остальными холопами. Тяготили его какие-то думы, отчего выглядел он чаще всего усталым и грустным. И вот однажды случилось чудо! Когда Анна шла с ведром воды от колодца, то столкнулась лицом к лицу с тем, о ком думала день и ночь. Молодой человек улыбнулся, глядя в милое личико девушки, на ее рыжие веснушки на щеках, на капельки пота на ее лбу.

– Помочь? – Григорий взял из ее рук тяжелое ведро и понес на кухню, а Анна шла за ним следом будто во сне.

С тех пор молодые люди полюбили друг друга. Каждый день, когда они не были ничем заняты, встречались на лугу. Григорий рвал для девушки букет цветов, из которых она затем плела венки. Какое это было счастливое время! Сидеть вот так беззаботно на зеленой траве, залитой лучами солнца, гладить волосы любимого, целовать его голубые бездонные глаза, в которых отражались плывущие по небу облака. Молодой человек ложился головой на ее колени и, глядя на девушку снизу вверх, любовался ее нежностью и свежестью. Душные летние ночи они проводили вместе, стеля себе ложе из цветов. Анне нравилось после страстных объятий и поцелуев, засыпать на его сильной крепкой груди, а Григорий, улыбаясь во сне, продолжал ласкать ее шелковистые пряди волос.

Утром, после всех дел на кухне, Анна сняла передник и вышла на улицу. Стоял погожий день. Ноги сами несли ее за усадьбу на то самое место, где они всегда встречались. Девушка добежала до поляны и увидела Григория, стоящего на пригорке в ожидании. Он был залит лучами полуденного солнца. Анна распростерла руки и ринулась к нему. Молодой человек принял ее в свои объятия, он широко улыбался, его ровные зубы сверкали белизной. Она обвила его шею тониким руками и ясными глазами взглянула в лицо тому, кого любила больше всего на свете. Григорий наклонился и тихо прошептал:

– Поцелуй меня.

– Я готова целовать тебя вечность, мой любимый! Все что хочешь, сделаю для тебя, – Анна покрыла его шею и губы страстными поцелуями, вдыхая аромат сладкого душистого мыла, исходившего от его волос.

В такие мгновения Григорий забывал обо всем на свете: о том, что он должен открыть тайну своего «царского происхождения», о том, от кого можно ждать поддержки и как воспримет его появление русский народ. Сейчас же он держал в объятиях любимую девушку, нежно глядел в ее красивые глаза, легким прикосновением поглаживал ее волосы.

– Как же я люблю тебя, Гриша, я так сильно люблю тебя! – шептала она в порыве страсти.

– Я еще сильнее люблю тебя и буду любить всю жизнь, – говорил он.

– Как бы мне хотелось остаться с тобой, расти наших детишек и состариться с тобой.

– И я, и я хочу того же, Анна.

– Ах, любимый нет у меня иной мечты, кроме той, чтобы быть твоей всю жизнь.

– Верь, мы всегда будем вместе.

Их мечте не суждено было сбыться. Однажды вечером после очередной попойки, пан Адам решил попариться в бане. С собой он взял Григория, ибо никто не мог расстирать спину лучше, чем он. Толстый, обрюгший пан с длинными черными усами сидел на скамье и терпеливо дожидался, пока юноша не приготовит веник и не постелит полотенца. Наконец, когда все было готово, Адам улегся на живот, кряхтя от напряжения, и проговорил:

– А ну-ка, Гриня, потри мне спину!

Юноша, прикрывшись полотенцем, уселся рядом с паном и принялся массажировать его спину, всю заплывшую жиром. Его пальцы проворно разминали кожу, а мысли одна за другой рождались в голове: когда открыть правду своего происхождения, почему он так медлит с решением, откладывая все на потом, неужто так и пройдет остаток жизни? Григорий настолько погрузился в собственные мысли, что не заметил, как сильно надавил пану в области лопаток. Взревев от боли, пан вскочил с места и, грозно взглянув на удивленного юношу, прокричал:

– Ты, презренный холоп, смотри, что делаешь! – с этими словами он со всей силой ударил Григория по щеке.

Молодой человек в страхе отбежал в сторону, расстирая щеку, которая пылала от боли.

– Прости меня, вельможный пан, я нечаянно.

– За нечайно бьют отчайно! – Адам схватил полотенце и принялся бить им Отрепьева.

Тот увернулся от очередного удара и воскликнул:

– Князь, послушай, ты не знаешь, кого бьешь! – с этими словами он сорвал с груди цепочку и показал золотой крест, висевший на ней.

Адам удивленно уставился на крест, не понимая, откуда у обычного холопа мог он оказаться, если подобный носят лишь князья да царевичи.

– Откуда у тебя этот крест? – спросил пан хриплым голосом.

– Крест сей был возложен на меня при крещении крестным отцом князем Мстиславским, а сам я спасенный от рук убийцы Бориса Годунова царевич Димитрий Иоанович.

Пан открыл рот и, не произнося ни слова, плюхнулся на скамью. Подумать только, в его доме жил сам русский царевич!

Глава 7. Признание царевича

Весть о живом царевиче, сыне Ивана Грозного, словно песчинки на ветру, разлетелась по городам и селам. О нем узнали и в Речи Посполитой, и на Руси, и в Австрии, и в Италии, и в Англии. Письма отправлялись во все концы, ко всем князьям да панам. Сам Адам Вишневецкий, хлопотавший перед Отрепьевым, в начале октября написал коронному гетману и великому канцлеру Польши Яну Замойскому о появлении царевича, на что получил ответ, что царевича обязан повидать сам король Сигизмунд и решить, достоин ли он русского престола или нет. Пан сразу же выполнил этот приказ.

Но перед тем, как начать отправлять письма с «благой» вестью, Адам в своей усадьбе держал совет, состоящий из его приближенных, среди которых находился отец Константис, высокий худощавый человек с тонзурой на голове. Этот иезуит был как никто другой заинтересован в Григории, ибо в последнее время обучал молодого человека латинскому языку, подарив ему на память Библию.

– В детстве, когда я с матерью жил в Угличе, ко мне был приставлен доктор, родом влах, по имени Симон. Узнав об измене, он нашел ребенка, похожего на меня и каждую ночь клал его в мою кровать, а меня тайно уносил с собой. И когда изменники вознамерились убить меня, они ворвались в мои покои и удушили того мальчика, а тело унесли. Когда весть об убиении царевича распространилась, в Угличе начался мятеж. Тех убийц поймали и убили. Тем временем тот влах, видя как нерадив в своих делах мой старший брат Фёдор, и то, что всей землей владеет конюший Борис, решил уберечь меня. Взял он меня тайно и уехал к самому Ледовитому морю, где и скрывал меня длительное время. И лишь перед смертью посоветовал мне до поры до времени не открываться никому, пока не достигну я совершеннолетия, став перед этим чернецом. Так я попал в Чудов монастырь, из которого бежал в Литву вместе с двумя монахами, Варлаамом и Мисаилом, – закончил свой рассказ Григорий, заучивший его до этого слово в слово по тому письму, что передал ему Пафнутий.

Адам пристально взглянул на собравшийся совет и произнес:

– Ну, что вы думаете об этом?

Тут же началось оживление. Юноша стоял в нерешительности, не зная, чего ожидать далее: славу и признание, либо плаху на Красной площади.

– Нужно все еще хорошо обдумать и решить уже при дворе короля, – предложил один из панов, молодой мужчина с красивым смуглым лицом.

– А я считаю, что необходимо решить заранее, дабы предстать нашему государю Сигизмунду истинного претендента на русский трон, – возразил ему другой пан.

Начались споры. Григорий стоял перед собравшимися, в волнении заламывая себе кисти рук. Внутри его всего трясло, что ему стало нестерпимо холодно.

– Господа, довольно! – громко проговорил Адам и, обернувшись к молодому человеку, сказал. – Иди, царевич Димитрий, пока отдохни, а мы здесь все окончательно решим.

Когда тот удалился, прикрыв за собой тяжелую, обитую позолотой, дверь, пан снова уставился на собравшийся и спросил:

– Ну, что вы думаете о нашем «господарчике»? Хорош, как вы считаете?

– Не сомненно! – ответил один пожилой пан, одетый погаче остальных. – Человек, представившийся царевичем, умен, образован, знает языки, красив собой и статен. Кто бы он ни был: настоящий сын Ивана Грозного или самозванный холоп, для нас важно иметь такого человека на московском престоле, дабы в конечном счете заиметь те земли, которые по праву должны принадлежать нам.

– И не только в этом, господа, стоит вопрос, – вставил слово иезуит Константис, и все молча взглянули на него, – нужно знать, что московиты являются еретиками и схизматиками, дикарями, позабывшие Слово Божье. Мне, как святому отцу, нужно печься о заблудших душах и указывать им истинный путь к Богу, который возможен только в нашей святой церкви. Я уже давно общаюсь с царевичем Димитрием и хочу сообщить, что молодой человек склонен принять католичество, недаром он читает Библию, которую я привез из Ватикана.

– Ну-ну, отец, не забывайся! – одернул его пан Адам, сам ревностный православный. – Ты здесь только что оскорбил меня, назвав схизматиком, а сам при этом живешь в моем доме и ешь с моего стола.

Отец Константис из под лобья взглянул на него, готовый испепелить его, но сдержался и ответил:

– Я не оскорблял тебя, сын мой. И я знаю твою веру и как ты к ней относишься. Но в моих интересах помочь русакам, этим диким безбожным варварам, войти в лоно истинного Бога, познать Его.

– Этот царевич тоже русак, – заметил с усмешкой молодой пан, – по-твоему, отец, он дикарь и безбожник?

– Нет, он нет. Вот потому я и готов поддержать его начало и благословить на трон, дабы вся Русь стала католической.

– Похвальное решение, – проговорил Адам, – я понял тебя, святой отец. Ты за царевича и его поддержку. Но я хочу спросить еще раз остальных собравшихся на этот совет: готовы ли вы поддержать Димитрия или нет?

Один за одним паны ответили положительно, посоветовав после принятия решения ехать с претендентом на престол в Краков, к самому королю Сигизмунду III.

В ноябре 1603 года из Кракова пришло ответное письмо Адаму Вишневецкому, который после аудиенции с папским нунцием Рангони, изъявил желание лично встретиться с московитянином, дабы удостовериться лично в его подлинном царском происхождении. Но не все в Польше были рады такому «господарчику», как стали называть Отрепьева. Против мнимого царевича выступили политики и военачальники как Ян Замойский, Константин Острожский, знавший раннее других беглого монаха, Карл Ходкевич и воевода Збаражский. Король решил не торопиться с принятием решения, но ему было так интересно хоть раз взглянуть на московского царевича, что он, вопреки всем, назначил дату аудиенции.

Собираясь в путь, который должен окончательно и навсегда решить его дальнейшую судьбу, Григорий изъявил желание проститься со всеми, понимая, что больше никогда их не увидит. Он быстрым шагом прошел на кухню, где столпилась вся челядь. Кто мог предположить, что некогда молодой холоп окажется никто иным, как самим царевичем? Слуги, что раньше потешались и смеялись за его спиной, теперь склонились в глубоком поклоне, словно он уже занял родительский престол. Коротко поздоровавшись с ними, Григорий подошел к той, которая одна любила его. Анна попыталась тоже как и остальные поклониться ему, но молодой человек приподнял ее лицо за подбородок и прошептал:

– Не надо церемоний, любимая. Для меня ты навсегда останешься госпожой моего сердца.

– Ты уезжаешь, покидаешь меня, – ответила девушка и слезы разом брызгнули из ее глаз.

– Не плачь, любовь моя, не плачь! Все будет хорошо, вот увидишь. Однажды я вернусь за тобой и нашим сыном, – он слегка прикоснулся к ее округлившемуся животу и погладил его, – и заберу вас. А если Бог пошлет мне победу над Годуновым, ты станешь не только моей царицей, но и царицей всей Руси! Миллионы будут падать ниц перед тобой, ты узнаешь почет и богатство.

– Для меня ты и так победитель, мой… Димитрий, – она чуть запнулась на имени.

– Называй меня так, как ты привыкла. Лишь для тебя одной я останусь Григорием.

– Я буду ждать тебя, мой ненаглядный.

Молодой человек наклонился и поцеловал Анну в губы. На прощание он пообещал как можно скорее вернуться за ней, понимая, что это была еще одна ложь. Так он ушел, оставив ее со своей мечтой да ребенком, который должен был вот-вот родиться.

Смирной-Отрепьев мирно покачивался в седле. Его донимал сон. Голова стрельца то и дело кренилась в сторону и тогда он резко просыпался, потирал глаза и следовал дальше, нахлестая коня. Вот уже несколько дней дядя Григория ехал через леса, пробираясь к границе Литвы. В его седельной суме было припрятано царское письмо, в котором Борис Годунов разоблачает мнимого царевича, рассказывая в подробностях события в Угличе и называя нового претендента на московский престол «Расстригой» и «Юшкой Отрепьевым». Для пущего доказательства царь приказал Смирному отправиться в дальний в путь в Речь Посполитую, дабы встретиться с племянником и увезти его обратно домой.

Смирной-Отрепьев видел, как устал конь. Сделав привал на опушке леса, он стреножил коня и развел огонь, дабы согреться холодной осенней ночью.

Ветер усилился. Кроны высоких сосен покачивались под порывом, отчего становились похожими на страшных чудовищ из сказок. Над головой пролетела сова, должно быть, за добычей. Потом снова стало тихо, лишь треск горевшего костра раздавался в этом безлюдном месте.

Поеживаясь от холода, Смирной подержал руки над огнем и только затем принялся за еду. Немного перекусив, мужчина подпер подбородок ладонями и, глядя на яркое пламя, подумал: «Зачем я все это делаю? Почему так легко согласился на требование царя? Неужто я сам поклялся тогда десять лет назад Варваре, жене моего покойного брата, что их дети и мои тоже. Как, как мне решиться взглянуть в глаза родному племяннику, потрясывая правдой, что сокрыта в том письме Годунова? Что потом я скажу Варваре, когда Гришу повесят по приказу государя на Лобном месте? А казнь неминуема, ибо он считается государственным преступником. Что мне делать? Что мне делать, если Гриша умрет?»

Огонь почти догорел. Ветер разнес белый пепел по траве. Так и не заснув, Смирной то и дело видел перед внутренним взором брата Богдана, его лицо напоминало лицо Григория. Вдруг что-то надумав, стрелец вскочил на ноги и, достав из сумы завернутую бумагу, разорвал ее в клочья и бросил на остывшие угли.

– Нет! – решительно проговорил Смирной, садясь на коня. – Пусть Годунов делает со мной что хочет, а родного племянника я не выдам! – с этими словами он развернулся и поехал в обратную сторону.

Карета, запряженная рослыми статными жеребцами, подъехала к большому заложцкому дому. Навстречу из-за ворот вышел уже немолодой важный пан, одетый по последней столичной моде в гусарский костюм, украшенный позолоченными пуговицами. Хозяина дома звали Константин Вишневецкий, это был двоюродный брат Адама Вишневецкого, приглашенного из Брагина в Краков для тайной аудиенции у короля Сигизмунда.

Адам, кряхтя, вышел из кареты и направился к родственнику. Обнявшись с ним, Константин вдруг понизил голос и спросил:

– Ну и где наш княз московский?

– Сейчас увидишь.

Константин любопытно уставился на карету, из которой легко ступил на землю молодой коренастый человек в дорогом гусарском костюме зеленого цвета, который так шел ему. Его некогда длинные каштановые волосы теперь были коротко острижены на европейский манер, голубые глаза горели ярким дерзким огоньком, легкая улыбка растянула алые пухлые губы. Его лицо было красивым, и даже две темные бородавки не так бросались в глаза. Статный, молодой, красивый, гордый – таким увидел Отрепьева Константин Вишневецкий.

Хозяин пригласил жданных гостей к себе в обширный дом, окруженный со всех сторон дивным садом, в котором помимо деревьев и цветов находился небольшой фонтан. Стол ломился от явст: слуги подали телятину, приправленную в соусе, испеченные в тесте яблоки, поджаренные на вертеле куринные тушки, рыбу. Специально в честь царевича Константин приказал подать самое лучшее вино, которое у него имелось.

Григорий ел много, время от времени запивая горьковатым терпким вином, от которого свербило в носу. Но сколько бы он ни выпел, всегда оставался трезвым. Его галантные манеры, то, как он держал вилку и нож, не могли не привлечь внимания Урсулу, супругу Константина. Восседая подле мужа за одним столом с мужчинами, привлекательная панночка то и дело бросала кокетливый взгляд на молодого русского царевича, который густо краснел от смущения. Григорю, воспитанному в лучших русских традициях, в которых женщины и мужчины всегда находились отдельно друг от друга, было немного неловко из-за присутствия женщины, да к тому же с непокрытой головой.

За ужином братья Вишневецкие решили как можно скорее встретиться с королем Сигизмундом и окончательно все решить, а до этого, проговорил Константин, я устрою бал по случаю приезда гостя, на котором он познакомиться с другими вельможными панами.

Стояла морозная ноябрьская ночь. И хотя снега не было, гости входили в дом, закутанные в длинные шерстяные плащи. Константин и Адам радостно приветствовали приглашенных. Паны, разодетые в красивые гусарские костюмы с длинными рукавами, дамы в широких французских платьях, блестящие драгоценными камнями – все пришли поглазеть на московского царевича, который скромно стоял поотдаль и внимательно глядел на гостей. Его лицо было угрюмым и сосредоточенным, сердце гулко билось в груди от волнения, и когда к нему обратился пан Константин, то не сразу расслышал вопрос.

– Князь Димитрий, князь Димитрий, с вами все хорошо? – осведомился пан, желая скрыть смущение от невнимательности «господарчика».

– Да… да, вельможный пан, со мной все хорошо, – смущенно, запинаясь, ответил Григорий.

– Может быть, у вас голова болит? Мне позвать за лекарем?

– Нет-нет, я здоров, спасибо.

Адам, решив сгладить обстановку, пригласил «царевича» поближе познакомиться с гостями, которые только и ждали мгновения, когда сам московитянин соизволит поприветствовать их.

– Это пан Острожевский, – сказал Адам и указал на полного, средних лет мужчину с большими темными усами и серыми глазами.

Григорий кивком головы поприветствовал вельможного пана.

– А это чета Маговских: пан Ян Маговский и панна Виолетта Маговская.

– Очень приятно, – молодой человек галантно кивнул головой и слегка улыбнулся.

Так прошло полчаса, пока юноша не узнал каждого гостя, как кого зовут и откуда родом. Раньше, в детстве, он так мечтал побывать на балу, потанцевать в паре с красивой дамой, ему чудилось, будто бал – это необыкновенное чудо, в котором нет места для грусти; сейчас же его съедала тоска – нет, не о таком бале грезил он, все было полно чванства, лицемерных улыбок и фальшивых комплиментов. Григорий ощущал на себя их насмешливые взгляды, ухмылки: для европейцев он даже в гусарском костюме оставался диким москалем и еретиком-схизматиком. Молодой человек уже решил было удалиться под каким-нибудь предлогом, дабы не чувствовать себя скованным на балу, как вдруг к нему подошел Константин и, взяв под руку, подвел к пожилому мужчине с редкими седыми волосами, короткими усами, торчащих из-под большого прямого носа, его темные близко посаженные глаза глядели так, словно видели человека на сквозь. От этого пристально взгляда «царевич» внутри съежился и похолодел, немного отступив на шаг, что не ускользнуло от незнакомца.

– Канцлер Лев Сапега, – представил пан незнакомца.

«Лев Сапега? – воскликнул про себя Григорий – Да он же все знает, всю правду о царевиче Димитрии? Неужто настал мой последний час? Неужто я рухну в пропасть, так и не поднявшись на вершину?» Но канцлер едва лишь усмехнулся в усы и проговорил:

– Приветствую вас, князь Димитрий Иоанович. Добро пожаловать в Речь Посполитую.

«Значит, не узнал! А если и узнал, то решил подыграть», – радостно подумал молодой человек.

Конечно, Лев Сапега сразу понял, что мнимый царевич и есть самозванец, о котором писал в посланиях Борис Годунов, более того, во время убийства настоящего царевича канцлер был на Руси и знал обо всем из первых уст, вот почему он с такой усмешкой глянул на Отрепьева, который не имел ничего общего с Димитрием. Канцлер точно знал, что у мальчика не было никаких отличительных признаков вроде бородавок и разной длине рук; знал и то, что тот страдал эпилепсией в тяжелой форме, был слаб здоровьем и безумен – ничего общего с этим крепким, умным человеком. Но, какова бы ни была причина, Сапега решил держать все в тайне… до поры, до времени.

Проводив еще одного гостя в пиршественный зал, братья Вишневецкие решили потолковать с канцлером о том, действительно ли это сын Иоана Грозного или же беглый монах, расстрига, чернец Григорий, как писали о нем из Москвы.

– Это мы сейчас проверим, – ответил Сапега и сказал, – есть у меня один человек по имени Юрий Петровский, который много лет назад служил в Угличе самому царевичу. По крови он лифляндец, некогда звавшийся на Руси именем Петрушка. Должен же он узнать Димитрия, если они росли вместе?

– Где этот холоп? – воскликнул от удивления и даже какой-то радости Константин, сам еще до конца не уверенный в искренности Григория.

– Да он здесь, вместе с другой челядью. Я специально его привез с собой.

Вишневецкий приказал одному из лакеев призвать к ним Юрия Петровского. Молодой холоп, с виду боевой парень, должно быть зная свою роль, при виде Отрепьева широко улыбнулся и проговорил, что это и есть тот самый царевич, которого якобы убили в Угличе, при этом никто из собравшихся не обратил внимание на один нюанс: Петровский первое мгновение пристально вглядывался в лицо самозванца, по нем сразу стало понятно, что он никогда прежде не видел этого человека. Однако же, сам Григорий, научившийся за два последних года хитрить, первый подошел к молодому человеку и по-братски обнял его со словами:

– Наконец-то, мы встретились. Сколько лет прошло с той поры, когда мы в последний раз играли в орешки?

– Да-да… а я и не сразу признал тебя, царевич, уж больно ты вырос да похорошел, – с этими словами Петровский улыбнулся и стал делать вид, будто он действительно рад этой встречи.

Лев Сапега поблагодарил своего слугу и, повернувшись к братьям Вишневецким, спросил:

– Ну, теперь вы все поверили?

– Да, – хором ответили те, – этот человек действительно царевич!

Через несколько дней после бала Григория вместе с братьями Вишневецкими пригласил к себе тесть Константина, Юрий Мнишек. Этот пожилой человек с грубыми чертами лицо и большим ростом был воеводом того времени. Его любовь к роскоши и расточительству привела к тому, что он погряз в долгах, которые никак не мог выплатить; но даже не смотря на такое затруднительное положение, ни он, ни его младшая пятнадцатилетняя дочь не могли прожить ни дня без праздника. Дни и ночи напролет в их поместье гремела музыка, отовсюду съезжались такие же кутилы как и они: паны, светские дамы, благородные рыцари, богатые купцы. Все как один приезжали, дабы поглядеть на юную красавицу Марину, которая была слишком хитра, слишком умна и честолюбива для своего возраста. Красавица, росшая в богатстве и роскоши, была разбалованной родителями, которые с пеленок внушали ей великую роль и любовь к власти.

Узнав о приезде московского царевича, властолюбивая Марина провела целый день у себя в покоях перед зеркалом, примеряя то один наряд, то другой. Служанке пришлось похлопотать, прежде чем нарядить юную прелестницу. Молодая панна капризничала, разбрасывала непонравившиеся вещи на пол, цепляла то одни украшения, то другие. Наконец, ее выбор остановился на светло-голубом платье с серебристом отливом, усыпанное мелким жемчугом, на голову служанка одела ей большую диадему на подобии царской короны, дабы дочь воеводы произвела положительное впечатление на царевича.

– Как бы мне хотелось увидеть его поскорее, – вздыхала темноволосая красавица, глядя на свое отражение в зеркале, ее большие карие глаза ярко блестели при свете свечей.

– Благородная панни всегда неотразима в своей красоте, – ответила льстиво служанка, уберая разбросанные по полу платья.

– Я должна завоевать сердце царевича, чего бы мне этого ни стоило! – проговорила тихо сама себе Марина и усмехнулась, ее улыбка напомнило оскал прекрасной тигрицы.

Все гости уже собрались в большом зале, украшенного высокими сводами и колоннами. В воздухе витал аромат духов. Несмотря на холодную погоду, в доме воеводы было жарко. Многие дамы даже расскрыли веера, дабы нагнать на себя прохладу. Иной раз то там, то здесь гости перешептывались на счет приезда московского царевича Димитрия, который должен был вот-вот появиться; особенное оживление было в кругу дам, которые хихикали, прикрывая рот платочками, и спрашивали друг друга:

– Когда же приедит царевич?

– Как хочется взглянуть на него.

– Говорят, он молод и хорош собой.

– Моя мечта – станцевать с ним мазурку.

– Ой, смотрите, вон слуги засуетились.

– Должно быть, это приехал Димитрий!

– Давайте посмотрим.

Дамы взволнованно столпились у входа, каждая из них хотела рассмотреть царевича с близкого расстояния. Сидящая в большом кресле, похожим на трон, в окружении карликов, Марина глубоко вздыхала, ее пальцы нервно теребили бахрому на подлокотниках, она аж вся побледнела и замерла, когда в зал вошел в окружении братьев Вишневецких, Юрия Мнишека и лакеев московский царевич Димитрий Иоанович. Все присутствующие низко склонились в поклоне, словно он уже являлся носителем царской короны. Дамы кокетливо склонялись в реверансе и улыбались, если молодой человек ненароком ловил их лица. Одетый в безупречный гусарский костюм зеленого цвета, под который также была надета желтая длинная рубаха, унизанная мелкими бриллиантами, Григорий мог только догадываться, какие мысли возникли у дам.

– Какой он хорошенький! – тихо проговорила одна.

– Да, такой молодой, симпатичный, – ответила другая.

– У него такие красивые голубые глаза! – сказала еще одна.

– Дамы, хоть он и московит, но выглядит гораздо лучше и привлекательнее не только наших панов, но и французских господ.

– Да что там французы, от которых разит как от последних холопов! Царевич Димитрий хотя бы чистый и пахнет от него приятно, – ответила пожилая панна, гордая и величественная.

– Как же вельможная панна может так говорить? Это же неприлично! – возразила молодая девушка в алом платье.

– Я сказала то, о чем вы все подумали, – ответила та.

Сам Григорий уже не слышал их разговоров. Он, статный, гордый, с сияющей белозубой улыбкой, шел к тому месту, где сидели Юрий Мнишек и Марина. Молодому человеку казалось, будто он летит над землей, так легко ему было в тот момент. От склоненных голов панов, от галантных приветствий и кокетливых взглядов прекрасных дам у него закружилась голова, сердце чаще забилось в груди, он вдохнул полной грудью и радостно подумал: «Так вот она какая, слава?»

Григорий подошел к воеводе и чуть склонил голову, тот поклонился ему как царевичу и пригласил познакомиться с его младшей дочерью. Марина, гордая, холодная, не мигая смотрела на красивого молодого человека, на его приятное лицо. Юная панна заметила, что он светлокожий, голубоглазый, с большим носом и аккуратными пухлыми губами как у куклы. На секунду она залюбовалась им, даже не обратив внимания на две бородавки и руки разной длины, хотя эти недостатки не были так заметны, если долго не присматриваться.

– Панна Марина, дочь сандомирского воеводы Юрия Мнишека, – проговорил Константин Вишневецкий.

Девушка встала и, чуть склонившись в реверансе, подала маленькую белую ручку царевичу, который нежным прикосновением взял ее в свои ладони и поцеловал. Почувствовав губами нежную девичью кожу, молодой человек вздрогнул, словно по нем пробежал электрический ток. Подняв глаза, он не мог оторваться от красивого лица панны, от ее безупречного наряда. Все еще держа ее ручку в своей, Григорий пригласил юную девушку на танец.

Излюбленным танцем на всех балах в то время в Польше была мазурка; каждый поляк чуть ли не с пеленок умел ее танцевать. И сейчас, когда представился такой случай, вельможные паны пригласили дам на танец. Все взоры невольно обратились к русскому царевичу, который, возможно, впервые танцевал в паре с дамой. Многие думали про себя, что этот «русский увалень» не сможет сделать ни одного галантного движения, как остальные европейцы, но вопреки всем и вся, Григорий не только легко станцевал мазурку с Мариной, но и даже перещеголял многих поляков.

Юрий Мнишек, авантюрист не менее Отрепьева, не смог не заметить страстного взгляда, который то и дело бросал на его дочь будущий царь Руси. Его корыстные мысли разом придумали план, который, если осуществится, избавить его от долгов и при этом откроет его любимой дочери дорогу к престолу.

Поздно вечером, когда гости разъехались по домам, Григорий остался у воеводы. Ему были отведены самые роскошные покои замка, откуда открывался живописный вид на близлежащие просторы. Прохаживаясь из угла в угол, молодой человек все никак не мог унять гул в сердце. Казалось, нечто иное чувство завладело им. Из головы никак не выходил образ Марины, девушки, в которую он влюбился. Распахнув окно, царевич вдохнул прохладный воздух и глянул вниз. Вдруг он вздрогнул: внизу у пруда прогуливалась маленькая, закутанная в пурпурное одеяние женская фигурка. Сердце гулко забилось, руки похолодели – это она, Марина! Не зная, что делает, Григорий вышел из комнаты и спустился вниз. Никого не было. Юрий Мнишек уже спал, челядь находилась на своей половине. Никем не замеченный, царевич закутался в теплый плащ и вышел за свежий воздух, напоенный ароматом соснового леса. Ноги сами понесли его к тому месту, где на скамье сидела юная панна, бросая на землю пожелтевшие лепестки цветов. Девушка была погружена в свои думы и не сразу расслышала приближающиеся звуки шагов. Лишь тихий ласковый голос, проговоривший ее имя, заставили юную прелестницу поднять глаза. Марина вздрогнула от неожиданности, когда увидела подле себя царевича, который уже сел на скамью и взял ее руку в свою. Рука дочери воеводы была холодной, и Григорий начал согревать ее в своих горячих ладонях.

– Так неожидан ваш приход, царевич, – высокомерно проговорила Марина, – я думала, вы уже почиваете.

– Я все никак не мог уснуть, прекрасная панна, – на одном дыхании ответил тот и продолжил, – я не мог уснуть из-за вас, Марина Юрьевна.

– Что же я сделала вам такого, что лишила вас сна? – насмешливо отозвалась она.

– Вы смеетесь надо мной.

– Извольте, но нет. Зачем мне смеяться над царевичем, особенно таким красивым и умным?

– Вы не виноваты ни в чем, Марина. Это я… это… – он запнулся, не зная, что сказать.

– Ах, говорите, говорите, мне приятно слышать ваш голос.

– В таком случае, – Григорий встал перед ней на колени прямо на холодную землю и, поцеловав ее ручку, проговорил, – Марина, любимая моя, я не буду скрывать своих чувств, ибо у меня нет сил сдерживать их в моей груди! Я люблю вас, я полюбил вас сразу, как только увидел, и жизнь моя без вас не имеет никакого значения. Даже царский трон меня так не прельщает как вы! Ради тебя я готов на все, ты госпожа моего сердца! Только прикажи и я исполню любой твой каприз.

Его голос дрожал в страстном порыве. Не зная что делает, молодой человек привлек к себе панну и начал целовать ее в губы. Красавица молча принимала его ласку, она обвила его шею точенными руками и ответила на поцелуи. «Царицей, я стану царицей московского престола! Царицей московского престола!» – радостно ликовала она про себя, даже не думая о том, что царевич не только не захватил трон, но даже не был признан королем Сигизмундом истинным сыном Ивана Грозного.

Некогда, несколько дней назад Марина сходила с ума от одного пана: высокого, стройного, жгучего брюнета с прекрасным как у древнегреческого героя лицом. Еще несколько дней назад, юная панна думала, что никогда больше никого не полюбит. Теперь же все переменилось. Образ того, кто раньше владел ее сердцем, она не видела; перед ней было красивое лицо Григория, она ощущала аромат душистого мыла, исходившего от его тела и волос, его умное лицо, красивые голубые глаза влюбили в себя гордую полячку.

– Когда я сяду на трон, ты будешь моей законной супругой, ибо лишь тебя одну я хочу видеть подле себя, – шептал царевич, целуя ее в щеку.

– Но у нас есть с вами одна преграда, – вдруг холодным тоном ответила Марина.

– Что за преграда, любимая? Я готов снести ее, если это будет в моих силах.

– Я католичка и духовная дочь папы Римского, ты же принадлежишь к греческой вере, а я не могу предать свою религию.

– Не волнуйся, Марина, ради тебя я готов на все! Я готов отказаться от православия, лишь ты была со мной.

– Вы серъезно решились на подобный шаг? – изумилась панна.

– Да. Я приму католичество и после этого мы обвенчаемся по обрядам римской церкви!

Его голос стал жестким, глаза смотрели серъезно и решительно – нет, этот человек не мог бросать слова на ветер.

Глава 8. Аудиенция у короля

Наконец настал тот день, когда встреча с королем Сигизмундом была назначена! Аудиенция была тайной, о ней знали лишь самые приближенные короля люди: братья Вишневецкие, которые и привезли царевича в Краков, воевода Юрий Мнишек, а также епископ Петр Тылицкий, Симон Рудницкий, Сигизмунд Мышковский и великий литовский писарь Гаврил.

Король назначил точную дату – 15 марта 1604 года. Еще до наступления долгожданного дня Григорий ходил белый как мел, руки его постоянно дрожали от волнения: кто знает, что может сулить встреча с Сигизмундом – признание его как сына Ивана Грозного или же отправка обратно на Русь в лапы Бориса Годунова? Константин Вишневецкий пытался ободрить молодого человека. Для этого он дал ему ключи от своей библиотеке, зная безумную страсть к чтению гостя. Сидя за книгами, Григорий на короткое время забывался, погружаясь в исторический мир древних народов. Будучи умным и любознательным человеком, он упоением читал о судьбах Халдейского, древнеперсидского, Ассирийского царствах. Не прошел он мимо и трудов древнегреческих философов, особенно Платона и Аристотеля. Впитывая дух величия царей древности, молодой человек окончательно внушил себе мысль о царском происхождении и завладении любым путем московского престола.

Братья Вишневецкие хлопотали над сбором. Им пришлось потратить немало собственных денег на портных, которые сшили царевичу удивительной красоты наряд, в котором тот должен будет предстать перед королем. Сапожник, один из лучших, смастерил Григорию сапоги на высоких каблуках с загнутыми носами, украшенные орнаментом из золотых нитей.

И вот наступил вечер 14 марта. Что сулил завтрашний день?

Король Сигизмунд III, восседая в роскошном кресле в кабинете, принимал у себя нунция Клавдия Рангони, итальянца по происхождению, который, будучи в Польше, был одним из ближайших советников короля.

– Святой отец, позвольте поговорить с вами, – учтиво проговорил король, усаживаясь в кресло и жестом показывая на стул напротив себя. Нунций сел и спросил:

– Ваше Величество говорит о царевиче Димитрии, сына Ивана Грозного?

– Так точно, вы угадали, – темные, выпуклые глаза Сигизмунда смотрели пристально и настороженно, под большим орлиным носом свисали редкие усы.

– Что же, отвечу, – Рангони мельком взглянул на распятие, стоящее на столе, затем перевел взгляд на короля и продолжил, – мне удалось не единожды встретиться с царевичем Димитрием у Константина Вишневецкого.

– Каков он из себя?

– Он молод, не больше двадцати трех лет, бритый, красивый, светлокожий, есть две бородавки – одна на носу под правым глазом, другая на лбу, у него длинные, белые руки, которые служат докозательством благородного происхождения; у него живой ум, и он обладает красноречием, в его походке и разговоре много благородства. Также, – тут нунций, понизив голос, сказал, – недавно он всеръез заинтересовался нашей святой католической церквью, он уже прочитал Библию на латинском языке и пообещал, что в скором времени перейдет из еретического греческого учения в истинную веру.

– А царевич, не смотря на молодой возраст, далеко не глуп, – заметил Сигизмунд и усмехнулся.

– Даже более того. Он разумен не по летам, обладает дальновидностью. Недаром он пообещал мне в случае поддержки привести всю Русь под власть Папы Римского.

– Ты смотри, каков претендент, а?! Но и вы, отец, не промах: никогда не упустите свой шанс в распространении католичества.

– Я лишь пекусь о заблудших душах, сын мой, – проговорил престыженный иезуит, – которые погрязли в скверне и неверии. Всем давно известно, что схизматики просто безбожные дикари, фанатики, язычники. Не только нам, но им будет на пользу принятие святой латинской веры, которая убережет их от адского пламени.

– Пути Господа неисповедимы, – ответил Сигизмунд и перекрестился.

На этом их разговор закончился. Рангони дал поцеловать Сигизмунду свою руку, после чего молитвой благословил его. Уже перед дверью, он вдруг обернулся и сказал:

– Ваше Величество, мы должны поддержать царевича Димитрия, настоящий он или же просто самозванец; это в наших же интересах.

– Я понял вас, святой отец, и постараюсь последовать вашему совету.

Вечером того же дня, пробираясь сквозь гулкие улочки Кракова, понаправлению к королевскому дворцу, шли закутанные в длинные черные плащи две фигуры, их головы были спрятаны под большими капюшонами, отбрасывающие тени на лица. Один из незнакомцев был высокий, грузный; другой много ниже ростом, подвижный, и судя по походке, молодой. Наконец, добравшись до тайной двери, высокая фигура постучала в нее. Дверь отворилась, незнакомец проговорил пароль, после чего следом за стражником направилась вместе с путником по длинному темному коридору, освещенного лишь одним факелом. Поднявшись по винтовой лестнице, фигуры остановились и скинули плащи – это были Григорий Отрепьев и Юрий Мнишек. Их проводили в залу, усадили за столик, угостив вином и фруктами, после чего попросили подождать.

– Волнуешься, царевич? – тихо спросил сандомирский воевода.

– Очень вельможный пан. Я боюсь, а вдруг король откажет мне в поддержки, тогда меня ждет плаха на Лобном месте в Москве. Годунов мстителен и коварен, он не простит мне покушение на трон.

– Не волнуйся, наш король поможет тебе, не в его интересах быть пособником узурпатора Годунова.

– Это точно. Узурпатор, вот он кто!

К ним подошел слуга и пригласил в кабинет Сигизмунда. Григорий снова побледнел, сердце бешено забилось в груди. Он стал считать свои шаги: один, два, три… Еще, еще, вот она, раписная дверь, за которой сидит тот, кто либо примет его с почестями, либо отправить восвояси. Нет, не должно случиться ничего плохого: большинство панов и иезуитов на его стороне, а Сигизмунд прислушивается к их мнению.

Дверь отворилась. Григорий, тяжело ступая, прошел в комнату, пол которой был застелен дорогим персидским ковром. Король Сигизмунд встал ему на встречу и, поприветствовав как равного, пригласил сесть с ним за стол. Юноша сглотнул слюну и покорно опустился в мягкое кресло, его голубые глаза пристально глядели в карие глаза короля. Юрий Мнишек торжественно проговорил здравицу Сигизмунду, после чего представил гостя.

– Так вы и есть царевич Димитрий, сын Ивана Грозного? – спросил король, а сам подумал: «То, что он никакой не царевич, ясно сразу, у того, судя по портретам, не было никаких бородавок, да и внешностью не выдался. А этот и красив, и умен, грамоте обучен, знает несколько языков – чем не претендент на московский престол?»

– Да, Ваше Величество, – с поклоном ответил молодой человек, – я есть царевич Димитрий Иоанович.

– Рад видеть вас в моем доме. Я много слышал о вашей судьбе и признаться, был несказанно рад тому, что вам удалось избежать смерти.

– Да, вы правы. Еще в детстве Борис Годунов, отнявший у нашего рода власть, решил избавиться от меня, единственного оставшегося наследника московского престола… – Григорий слово в слово перессказал историю своего «спасения», слезы катились по его щекам, когда он рассказывал о притеснениях и лишениях, о жизни в монастырях и скитаниях по земле, – Ваше Величество, прошу принять меня и помочь, ибо только тот, кто испытал на себе несправедливость, поймет лишенного всего. У меня отняли отца, детство, лишили брата Федора, покоя, родного дома. С ранней юности я не ведал радости. Теперь же, когда я повзрослел и возмужал, то хочу вернуть то, что принадлежит мне по праву. Не откажи мне, прошу! – юноша говорил на одном дыхании, щеки его порозовели, из глаз текли слезы, он встал на колени перед королем и поцеловал ему руку. – Не отталкивайте меня, защитите от изверга Годунова!

Сигизмунд молчал, явно пораженный красноречием молодого человека. Юрий Мнишек стоял позади и с усмешкой глядел на данное представление – он заранее знал, что скажет Григорий. Сейчас наступил решительный момент: признание или изгнание. Молодой человек весь съежился, будто ожидая удара. Наконец, король положил свою ладонь на его голову и сказал:

– Я рад помочь, царевич Димитрий Иоанович. Как король Речи Посполитой я беру тебя под свою опеку и помогу вернуть престол. Более того, я лично награждаю тебя золотой цепью, а также жалованье в несколько тысяч флоринов из собственной казны, коими ты, князь Московии, волен распоряжаться на свое усмотрение.

Григорий ликовал. Наконец, наступил долгожданный момент. Он – царевич Димитрий, сын Ивана Грозного, претендент на московский престол!

После тайной аудиенции Сигизмунд пригласил Юрия Мнишека и названного царевича поужинать с ним. Был накрыт большой стол, на который слуги подали лучшее вино, запеченные куропатки, телятину, приправленную в соусе и много иных блюд. Помимо короля, царевича Димитрия и воеводы Мнишека за столом сидели еще несколько человек: Клавдий Рангони, Петр Тылицкий и Сигизмунд Мышковский. Григория поздравляли в честь назначения, говорили всякие комплименты и обещания о поддержке. Молодой человек скромно улыбался, его светло-каштановые чистые волосы блестели при свете множества свечей. Рангони пригласил его к себе в сабор для еще одного переговора относительно крещения. Юноша согласился. Однако один из присутствующих, Петр Тылицкий, ярый ненавистник русских и вообще православных капнул немного дёгтя в их мирную беседу.

– Ох, господа, не верю я, будто русские захотят принять католичество. Для них все иноверцы безбожники, – высказался он.

– Если московский царь будет католиком, то и остальные последуют за ним. Для них царь – помазанник божий, чье слово закон, – ответил нунций.

– Ох, отец. Если бы все так было просто. Эти дикари безжалостны и хитры, вряд ли когда-нибудь они войдят в лоно истинной веры.

Наступило молчание. Все присутствующие по очереди переглянулись друг с другом, потом перевели взгляд на побледневшего от оскорбления Григория, у которого комок застрял в горле. Тут на помощь к нему пришел Юрий Мнишек, давно дожидавший брака между ним и дочерью Мариной.

– Вельможный пан, не гоже вам вести подобные речи.

– Но я не верю каким-то дикарям! – воскликнул тот.

Рангони прокашлялся и строго ответил:

– Русские не дикари, прошу заметить это. Более того, сейчас вы только что оскорбили царское величие царевича Димитрия. Прошу вас, больше не заводите подобные разговоры.

– Я не оскорблял царевича, который даже более цивилизованный, нежели многие паны в Речи Посполитой, однако я имел ввиду народ, а не отдельного человека.

– Достаточно! – прикрикнул Сигизмунд и стукнул кулаком по столу. – Пан Тылицкий, вы только что нанесли оскорбление нашему гостю. Я требую от вас извинений. Немедленно!

Петр престыженный всеми, обернулся к Григорию и, склонив перед ним голову, сказал:

– Прошу прощение за сказанные мною слова, ваше высочество. Больше такого не повторится.

– Я прощаю вас, – молодой человек слегка кивнул головой и вздохнул; в глубине души он был очень добрым, отходчивым человеком.

Когда взошла луна, Юрий Мнишек и Григорий снова тайно покинули дворец, также как и раньше, накинув на плечи черные плащи.

Через несколько дней 20 марта 1604 года царевич встретился с Клавдием Рангони, который уже сообщил Папе Римскому о возможном переходе московитянина в католическую веру. Встреча эта была намного приятнее, нежели аудиенция у короля. Нунций разговаривал с Григорем о вере, о различиях между православием и католичеством; тот, в свою очередь, поведал о своей злочастной судьбе, о «скитаниях после Углича», об узурпаторе и тиране Борисе Годунове, словом, тоже самое, что и остальным. В конце молодой человек попросил нунция походатайствовать за него в Риме, прося поддержки при захвате престола. Царевич собственноручно написал письмо Папе Римскому, уверяя в готовности перейти в католичество и стать смиренным рабом Его Преосвященства. Клавдий Рангони преставил к нему настоятеля иезуитского монастыря Святой Варвары Каспара Савицкого, который в течении некоторого времени наставлял нового претендента в вопросах веры.

И вот, на радость всему католическому миру, 7 апреля 1604 года в костеле Святой Варвары Григорий тайно перешел в католичество, после чего он ещ раз обратился уже с официальным письмом к Папе Римкому Клименту VIII. Вот, что писал он главе католической церкви: «Святейший и блаженнейший во Христе Отец! Кто я, дерзающий писать Вашему Святейшеству, изъянит преподобный посол Вашего Святейшества при его Величестве короле польском, которому я открыл свои приключения. Убегая от тирана и уходя от смерти, от которой еще в детстве избавил меня Господь дивным своим промыслом, я сначала проживал в самом Московском государстве до известного времени между чернецами, потом в польских пределах в безвестии и тайне. Настало время, когда я должен открыться. И когда я был призван к королю польскому и присматривался к католическому богослужению, по обряду Святой Римской церкви, я обрел по Божьей благодати вечное и лучшее царство, чем то, которого я лишился.

Радея о душе моей, я постиг, в каком и сколь опасном отделении и схизме греческого от церковного единения отступничества находится все моковское государство, и как греки позорят непорочное и древнейшее учение христианской и апостольской веры Римской церкви.

А посему я чистосердечно, силою незаслуженной благодати Божией, приступил к этому учению и единению с католической церквью. Если же Божья воля будет такова, что посадит меня на отчий престол, то я с помощью Бога воссоединю церкви в московском государстве. Я покорно и нижайше прошу, дабы ты, отец всех Христовых овец, не оставил меня без твоего покровителства и помощи.

Лобызаю ноги Вашего Святейшества, как самого Христа, и покорно и низменно преклоняясь, отдаю мое повиновение и подчинение Вашему Святетейшеству как Верховному Пастырю и отцу всего христианства. Делаю это тайно и, в силу важных обстоятельств, покорно прошу Ваше Святейшество сохранить это в тайне.

Дан из Кракова, 24 апреля 1604 года.

Вашего Святейшества нижайший слуга Димитрий Иванович царевич Великой Руси и наследник государства Московской монархии».

Письмо было скреплено гербовой печатью с двухглавым орлом под короной и святым Георгием в щите. После этого нунций Рангони еще раз поздравил Григория о переходе в католичество и сказал:

– Наше святое дело не требует отлогательств. Надеюсь, московский царь послужит нашему общему делу.

– Я сделаю все, что в моих силах, – уклончиво ответил молодой человек.

– Ну вы уж постарайтесь, – Рангони явно был не доволен ответом, но делать было нечего.

Этим же днем царевич снова посетил Сигизмунда, во дворце которого собрались самые именитые люди Кракова. Важные паны, прекрасные дамы – все они собрались поприветствовать новоявленного царевича, которого сам король решил снабдить не только денежными средствами, но также дал разрешение на сбор войска для похода на Московию. Теперь Григорий мог рассчитывать не только на казаков, но и польских рыцарей и солдат.

Когда Григорий вместе Юрием Мнишеком выходили из кабинета короля, все придворные встали по бокам, дабы приветствовать его громкими возгласами. Дамы, взяв в руки платочки, махали ими и восклицали: «Виват, царевич Димитрий! Виват, царевич Димитрий!» Проходя мимо склоненных панов, молодой человек больше не чувствовал робости и скованности как прежде, он воспринимал теперь преклонение перед ним как данность. Конечно, теперь он не беглый монах в жалких отрепьях, он – царевич!

Глава 9. Брачный договор

Уже который день Борис Годунов, царь всея Руси, не мог спокойно спать. Ночные кошмары одолевали его, просыпаясь по ночам, он в страхе всматривался на стену и видел маленькую тень, он чувствовал, что тень эта – призрак убиенного царевича Димитрия. Тогда Годунов принимался метаться по комнате, зажигая все свечи, что стояли на столе и у окна, призрак исчезал, но тревога не уходила. Царь чувствовал боль в области сердца и ему начинало казаться, что он сходит с ума. В довершении ко всему, болезнь обострилась: несколько раз у него из носа текла кровь. Лекари давали лекарства, снадобья, но ничего не помогало. К тому же из Европы шла одна плохая новость за другой: король Сигизмунд официально признал беглого монаха чудесно спасшимся Димитрием Ивановичем, самозванец, получив поддержку в лице Речи Посполитой теперь уже всерьез намеревается идти войной на Русь, дабы «вернуть» трон.

Борис Годунов написал два письма: одно польскому королю, другое – австрийскому императору Рудольфу II, в которых он разоблачает мнимого царевича называет «подлого расстригу самозванцем и еретиком» именем Григория Отрепьева, сыном Богдана Отрепьева. Царь надеялся, что такое дознание остановит властелинов Европы и заставит их одуматься не делать поспешные шаги. Однако надежды на поддержку королей не оправдались. Что касается Рудольфа, то он ясно дал понять, что не имеет к этому никакого отношения и вмешиваться в отношения Руси и Польши не намерен; Сигизмунд же даже не ответил на послание, поговаривали, что он даже и не читал письмо царя. Делать было ничего, Борис Годунов остался один, единственную поддержку он мог получить у народа и армии. Но его люди доносили, что многие русские с нетерпением ожидают прихода царевича и готовы встать на его защиту любой ценой. Даже среди бояр и ближайших советников царя не было единения: большинство из них были бы рады увидеть крах Годуновых.

Уставший, больной, опечаленный, прошел Борис в большую палату и уселся на трон. Некогда так радовавший его блеск золота теперь казался ему фальшивкой и обычной подделкой, шапка Маномаха нестерпимо давила на лоб, словно сделана была из металла. Царь расстер виски и подумал: «Господи, что же будет со мной и моими детьми? Что ожидать дальше?»

К нему бесшумно подошла жена Мария и, обняв за плечи, тихо сказала:

– Ты печален, мой дорогой. Скажи, какие думы одолевают тебя?

Борис поднял покрасневшие глаза с набухшими веками и ответил:

– Ты спрашиваешь, что меня так тревожит? Так знай: некий расстрига, беглый монах Чудова монастыря Гришка Отрепьев не только объявил себя царевичем Димитрием, но даже запоручился поддержкой в Речи Посполитой и теперь готов идти на меня войной.

– Ты думаешь, что какой-то самозванец способ одолеть тебя, государя всея Руси, когда у тебя есть власть и армия, готовая сражаться за тебя до последний крови?

– Не самозванца я боюсь, а тех предателей, которые ждут его появления и готовы уже вставить мне нож в спину. Народ ропщет, проклиная меня как покушавшего на жизнь царевича, даже среди бояр есть те, кто пойдет за самозванцем. Не в Речи Посполитой, а здесь, на Руси его сила.

Царица Мария хотела было что-то возразить, как в зал вбежал, низко кланясь, командир стрельцов, по его лицу текли капли пота, зрачки в испуге были расскрыты. Упав ниц перед троном, он воскликнул:

– Государь…

– Что случилось? – воскликнул Годунов и вскочил с места, предчувствуя беду.

– Царь, народ собрался перед дворцом и требует признания царвича Димитрия. Охрана ничего не может поделать, сотни людей на площади кричат о твоей несправедливости.

Комок застрял в горле Бориса, от ужаса он не мог произнести ни слова. Бледной и расстерянной казалась Мария, которая теперь поняла реальность угрозы их жизни.

– Прикажи отцепить площадь и никого не подпускать. Пусть люд московский расходится по домам.

– Увы, государь, мы не в силах противостоять толпе.

– Я не хочу восстания! – вскричал Годунов.

Командир стрельцов глубоко вздохнул и проговорил:

– Восстание уже началось.

И тут откуда-то с улицы донесся гул толпы. Царь вместе с царицей мельком глянули в окно и ужаснулись: народ силой напирал на заслоны, несколько солдат, что охраняли дворец, были смяты. Государь содрогнулся. Теперь решено: нужно немедленно вызвать Василия Шуйского, с помощью которого ему удасться утихомирить бунтующую чернь.

– Хотим видеть царя!

– Хотим слышать государя!

– Царя! Царя!

Шум становился все сильнее и сильнее, словно волны моря накатывал он, несся с собой верную погибель. Годунов глубоко вздохнул и приказал немедленно явиться Шуйскому. Тот не заставил себя долго ждать: в зал вошел невысокий, коренастый мужчина с реденькой бородкой, хитрые небольшие глаза были всегда слегка прищурены. Василий не был красивым, скорее даже наоброт, единственное, что его украшало – дорогая, украшенная соболиным мехом накидка. Царь указал жестом на окно и спросил:

– Слышишь?

– Да, великий государь, – ответил Шуйский.

– Ты пойдешь со мной и расскажешь народу всю правду.

Вдвоем, в окружении телохранителей, вышли они на большую террасу, с которой открывался вид на Лобное место. Народ разом притих, когда увидел царя.

– Русский народ, царь всея Руси Борис Годунов хочет говорить с тобой! – прокричал глашатай, и только смолк, как толпа снова взревела.

Годунов вместе с Шуйским подождали, когда все смолкло, и тогда государь проговорил:

– Знаю я, почто вы здесь собрались. Повсюду ходят слухи о живом царевиче Димитрии, сыне Ивана Грозного. Вы верите этому, однако тот, кто выдает себя за спасенного царевича никто иной как беглый монах Юшка Отрепьев, некогда живший в Чудовом монастыре, – тут Годунов искоса посмотрел на Василия и дал ему знак говорить.

Шуйский подтвердил слова государя, также в подробностях рассказал о трагедии в Угличе. Этим самым они хотя бы на время усмерили толпу, но в сердцах людей по-прежнему жила надежда на живого царевича и его притязание на трон.

Вернувший обратно во дворец, Борис отослал всех прочь, даже супругу, решив остаться наедине с самим собой. Усевшись в кресло, он уставился на холодный мраморный пол, покрытый мозаикой, и подумал: «Будь же ты проклят, самозванец! Будь ты проклят!»

«Поговорим о любви, сердце мое! Как я рад, что мы снова будем вместе. Надеюсь, когда верну себе престол, ты будешь рядом со мной всегда. Я буду целовать тебя, одаривать подарками, преподнесу к стопам твоим все сокровища этого мира, да что там сокровище! Сердце собственное выну и преподнесу тебе, но ты только жди, только помни обо мне, моя любимая! Люби меня также, как и я тебя. Одари меня лаской, прижми меня к своей груди. Не отталкивай меня больше, ибо жизнь моя без тебя не имеет значения! И даже царский престол, что так завораживающе блестит вдалеке, меркет пред красотой очей твоих. Сейчас весна, повсюду распускаются цветы и бутоны, и в моей душе тоже весна, ибо с каждой минутой я приближаюсь к тебе, любовь моя, сердце мое, избранница моя!» – так думал Григорий Отрепьев, покачиваясь в карете, запряженной четверкой лошадей. Подле него дремал Юрий Мнишек, которого уморила дальная дорога. Молодой человек же чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Он глядел по сторонам: мимо проносились леса и поля, деревья утопали в белых цветах, что скоро должны будут превратиться в плода яблок и абрикос. Теплое весенне солнце озаряло своими лучами зеленую долину. На горизонте вдруг показалась кровля большого дома, похожего на замок. Сердце Григория гулко забилось: скоро, очень скоро он вновь увидит любимую Марину, о которой думал все время, пока был в Кракове.

«Я поспешу к тебе, любимая!» – хотел крикнуть он, но сдержал себя. Вместо этого он попросил кучера остановить карету и отдать ему одну лошадь. Пробудившийся Юрий Мнишек, зевая, спросил:

– Что случилось, ваше высочество?

– Ничего, все хорошо, – ответил тот, вскочив в седло, – я потороплюсь в замок предупредить о вашем прибытии. Пусть все будут готовы.

– Хорошо, – воевода махнул рукой и, снова облокотившись в дверь кареты, задремал. Григорий же, нахлестывая коня, пустился галопом в сторону дома сандомирского воеводы, который почти его родственник. Еще в Кракове на приеме Сигизмунда молодой человек обмолвился словом, что хочет взять дочь Юрия Мнишека в жены и даже готов ради нее перейти в католичество. Король дал согласие, был заключен договор между сторонами, по которому царевич, взойдя на трон, обязан будет вернуть те средства, что потрачены на него, более того, к полякам должны перейти ряд русских земель, из-за которых между странами проиходили стычки. Ободренный, Григорий подписал контракт, даже не задумываясь о том, что такое положение дел не только отвернет от него народ и бояр, но даже может стоит ему жизни. Но о чем тогда мог думать двадцатитрехлетний парень, как не о своей любви к гордой польской деве?!

Стояли последние дни апреля. Повсюду благоухали ароматом цветы и травы. Птички, весело щебеча, перелетали с ветки на ветку под голубым небосклоном, по которому плыли белые облака. Григорий вдохнул весенний воздух и, взглянув ввысь, радостно рассмеялся. Он был счастлив от своих успехов, любимая девушка станет вскоре его женой. О чем мог он еще мечтать, неужели это и есть то счастье, ради которого он столько времени страдал, голодал, спал в холодную пору на сырой земле, рисковал собственной жизнью? Наверное, Бог наградил его за все страдания.

Вот уже ворота замка. Молодой человек ощущает прилив сил. Теперь это и его дом тоже, он здесь больше не гость, а, можно сказать, член семьи. Слуги при виде царевича низко склонили головы. Никто не смел даже взглянуть на него. Григорий соскочил с лошади и, передав поводья одному из холопов, прямиком направился к фонтану, к тому месту, где они с Мариной впервые обменялись поцелуями. Он шел и думал: а если ее нет там, где же мне искать ее тогда? Вдруг он остановился и прижал ладони к груди; нежное чувство наполнило его сердце и царевич больше не мог сдержать слез. Марина, одетая в простое темное платье без каких-либо украшений, прохаживалась взда-вперед вокруг фонтана, иногда она останавливалась, дабы сорвать цветок, лепестки которого потом аккуратно отрывала своими нежными пальчиками и бросала их в воду.

– Любимая моя! – воскликнул Григорий и бросился к ней с распростертыми объятиями.

– Царевич? – удивленно ответила она, глядя, как молодой человек, взял ее руку в свою и поцеловал тыльную сторону ладони.

– Я так скучал по тебе, сердце мое, – только и смог сказать он.

– И я тоже скучала и с нетерпение ждала нашей встречи.

– О, говори, говори! Твои слова мне так приятно слышать. Только с тобой я по-настоящему счастлив, – Григорий, глядя на Марину сверху вниз, не мог унять дрожжи по всему телу, он так хотел увидеть ее, что теперь просто боялся потерять любимую из поля зрения.

– Ты немного изменился, – проговорила Марина гордым тоном.

– Это хорошо или плохо, любимая? – удивился молодой человек.

– Ты стал гораздо красивее и величественнее, признаться, царственность тебе к лицу.

– Приятно слышать это. Но для меня более приятно, что эти слова говоришь ты, которую я люблю больше жизни. Раньше же я был некрасивым?

– О, нет, царевич! Тогда на балу ты сразил всех дам своей красотой. Разговоры были только что о тебе. Я знаю, ты еще тот сердцеед, у многих женщин ты разобьешь сердца.

– Кроме тебя мне никто не нужен, – прошептал Григорий и, нежно прикоснувшись к ее щекам, наклонился и страстно поцеловал в губы.

Вечером того же дня ужинали в тесном семейном кругу: Юрий Мнишек, Марина и Григорий. Супруга воеводы Ядвига Тарло не присутствовала за столом, ибо была настолько больна и слаба, что не выходила из своих покоев. До этого царевич посетил Ядвигу. Женщине понравился будущий зять и она, дав свою руку для поцелуя, сказала, что благословляет их брак с Мариной. Так подошел к концу этот день, полный радостных встреч и счастливых моментов.

Так прошел месяц. В конце мая из Кракова было получено письмо Сигизмунда на разрешение сбора войска и подписании брачного контракта. Юрий Мнишек, радостно потирая большие белые руки, пригласил к себе в кабинет Григория Отрепьева и сообщил радостную новость.

– Теперь мы можем собрать войско для вашего высочества и… кроме того, сейчас мы более подробно обсудим все дела, связанная с вашей женитьбой на моей прекрасной дочери Марины.

Глаза молодого человека загорелись радостным огнем: каковы бы ни были условия, он заранее был согласен на все, лишь бы побыстрее отобрать трон у Годунова и взять в жены красивую полячку.

Итак, договор был заключен 25 мая 1604 года. Юрия Мнишек выдвинул вот какие условия:

Первое: после вступления на московский престол царевич Димитрий Иванович обязан будет дать будущему тестю десять тысяч золотых для оплаты долгов, а также панны Марины царевич обязуется подарить драгоценности и столовое серебро из царской казны.

Второе: при вступлении на престол Димитрий обязан будет преклониться перед польским королем Сигизмундом и покрыть его расходы.

Третье: отдать во владении Марины Мнишек Великий Новгород и Псков со всеми уездами и людьми, где она может властвовать по своему усмотрению, строить католические церкви, свободно исповедовать католицизм. Там же панна может распространять юрисдикцию римского папы.

Григорий, выслушав требования, был удивлен жадностью и корыстолюбием Мнишека, однако он безмолвно взял перо и подписал договор, поставив на него печать. Сандомирский воевода мог ликовать: теперь-то он уж не только освободиться от долгов, но и посадит на московский трон дочь, которая уже управляла царевичем как ей заблагоросудится.

Летом со всех концов Речи Посполитой, а также Дона на сбор армии стекались панны, алчные до чужой добычи; авантюрные рыцари, мечтающие о славе и подвигах; запарожские и донские казаки, ненавидящие Годунова и мечтающие лишь о его погибели.

Григорий Отрепьев, одетый в новые доспехи приветливо встречал новобранцев, стараясь угодить каждому, ибо теперь от них зависела его дальнейшая судьба. Вдруг его взгляд упал на небольшой отряд казаков, стоящих в отдалении остальных. Молодой человек долго всматривался в лицо атамана: где он мог раньше его видеть? И тут он вспомнил: Киев, рыночный ряд, пост, угощение из мяса… А, так вот кто они! Царевич быстрым шагом приблизился к ним. Казаки низко склонились в поклоне. Атаман проговорил:

– Мы пришли к тебе, царевич Димитрий, дабы служить тебе верой и правдой!

– Я рад вашему приходу. Клянусь, что когда сяду на родительский престол, щедро одарю вас из своей казны.

– Не ради богатства мы идем за тобой, царевич наш, а ради справедливости. Нынешний царь незаконно восседает на троне, в то время, как настоящий предентент на царствование вынужден скрываться в дальних края.

– Спасибо за поддержку. Я никогда не забуду твоей доброты. Обещаю, что если с Божьей помощью верну престол, ты будешь моей правой рукой. Я верю вам.

Казаки при таких словах выхватили сабли и прокричали: «Да здравствует царевич Димитрий! Да здравствует царевич!» Эхо прокатилось по округе; теперь и остальные новобранцы вслед за казаками прокричали здравицу в честь будущего царя. Григорий же, гордо восседая на коне, положил одну руку на бедро и на секунду закрыл глаза: он чувствовал тепло солнечных лучей и знал, что его поход является благословением свыше.

Глава 10. Поход на Москву

В конце лета – начале осени войско во главе с Григорием и Юрием Мнишеком выступили в поход. В октябре оно подошло к владениям князя Константина Острожского. Царевич направил одного из послов в замок Острожского, однако сын князя, Януш, который знал Отрепьева еще в одеждах смиренного чернеца, громко рассмеялся в лицо посла и ответил:

– Убирайся вместе со своим расстригой и самозванцем! Не ведать тебе от нас помощи. Так и передай своему царевичу.

Поняв, что от Острожских не ведать ему поддержки, будущий московский государь отдал приказ углубиться в лес, дабы не попадать на глаза местным жителям и, главное, спрятаться от пристальных глаз князя. Передвигались с большой осторожностью, на ночлег выставляли сторожей, коней не распрягали, спали с оружием в руках. Сам царевич, опасаясь за свою жизнь, не снимал доспехов, на бедре как верный товарищ весел кинжал.

В середине октября войско Григория подошло к Киеву, однако жители города не очень-то были рады нежданному гостю. Единственным человеком, который радужно принял Григория и его войско, был католический епископ Кшиштоф Казимирский. Он пригласил царевича и Юрия Мнишека к себе, на стол были поданы лучшие угощения, но на большее царевич не мог рассчитывать. Во время пребывания у епископа молодой человек составил послание царю Борису, в котором предъявил ему грозные претензии, не забыва опомянуть о покушение на «его жизнь», опалу многих бояр и других преступлений.

Через несколько дней войско царевича решила переправиться через Днепр под Киевом. Но, оказалось, местные властители отдали приказ жителями о недопустимости помощи самозванцу. Григорий, весь в не себя от ярости, метался из стороны в сторону, покрикивая:

– Вот я им покажу! Подлые пособники Годунова!

Всегда бывший рядом с ним Юрий Мнишек положил свою руку ему на плечо и ответил:

– Не беспокойся, царевич. Кто-нибудь за золото да согласится нарушить приказ.

Все случилось так, как и предполагал воевода. Нашлось несколько мещан, которые за вознаграждение снабдили войско плотами, чем несказанно обрадовали Григория, отчаявшегося получить помощь.

После переправы через Днепр польская армия углубилась в леса, продвигаясь к русско-литовской границе. Ночевали в поле. В некогда глухой, дикой долине со всех сторон вспыхнули костры, запахло только что приготовленной едой. Для Григория и Юрия Мнишека солдаты специально установили большой шатер, в котором на совет собрались все именитые воеводы да казацкие атаманы.

Царевич в длинной роскошной шубе с отороченным собольим мехом по краям подола, в высокой меховой шапке, сдвинутой на затылок, стоял над картой и рукой в кожаной перчатке водил по стрелкам, упираясь каждый раз на кружочки, изображающие города. Остальные молча слушали его.

– Вот это Днепр, который остался позади, – проговорил он, – теперь не долг путь, когда наша армия пересечет рубеж. Взгляните сюда, вот это города западной Руси. Этот путь наиболее короткий, – продолжил он и провел пальцем от границы вверх и уперся в Москву, – но я предлагаю не идти прямиком, Годунов только этого и ждет. Я решил так: наше войско пойдет кружным путем, собирая по дороге южные города, там мы сможет пополнить запасы, набрать добровольцев.

– Царевич, а ты уверен, что южные города окажут нам поддержку, а не сопротивление? – поинтересовался пан Владислав Стаковский.

– Я более, чем уверен в их помощи, ибо южные рубежи как никто другой пострадали от гнета Бориса Годунова. Жители этих городов ненавидят нынешнего царя и готовы встать хоть на сторону самого черта, лишь бы досадить ему. Но, так как я законный наследник престола, то я получу даже больше, чем вы можете представить.

Спорить никто не хотел: поляки не ведали ни русские земли, ни обычаи местного населения, вот потому они и решили довериться русскому парню, знавшего гораздно лучше их.

Как и предполагал Григорий, многие города, встретившиеся им на пути, с радостью переходили на его сторону. Так, 18 октября перешел на сторону царевича Монастыревкий острог, 25 октября к нему с поклоном пришли старейшие города и признали за самозванцем государя. Чернигов сдался без боя. И когда к стенам города подошло войско Годунова во главе с князем Никитой Романовичем Трубецким, было поздно.

Григорий, расположившись в Чернигове на отдых, даже не мог предположить, что некогда важные паны и простые поляки, у которых он искал поддержки, окажут ему медвежью услугу. Как только войско укрылось под стенами города, ляхи ринулись грабить местных жителей, врывались на рыночные площади, забирая себе то, что им понравилось. Об этом стало исзвестно царевичу, но он, боясь бунта в своей армии, не решился остановить мародеров. Вместо этого он приказал снабдить его войско провизией и двинулся дальше, углубляясь на восток.

Борис Годунов собрал довольно внушительное войско против соперника, поставив во главе своего лучшего воеводу боярина Петра Басманова. Сбор прошел в городе Брянске, по численности превосходящее армию царевича, однако в войске Годунова не было боевого духа, многие солдаты не имели не малейшего желания участвовать в битве против мнимого наследника престола. Большинство в подавленном настроении отправились в поход. Идя по хоженным и нехоженным тропам, мимо лесов, полей и болот, новобранцы думали: «А что, если претендент на трон на самом деле является настоящим царевичем Димитрием, сына Ивана Грозного? Не совершаем ли грех, поднимая руку на царского сына?» Но вслух никто не решался высказать свои мысли, ибо боялись крутого нрава Басманова, прославившегося тем, что придумал изощренные жестокие казни, но Борис Годунов не смотря на это, высоко ценил кровожадного, жестокого боярина.

В начале ноября царское войско подступило к Новгороду Северскому, опередив на несколько дней армию Отрепьева. Дабы противнику негде было бы укрыться в холодную пору, Петр Басманов приказал сжечь посады, после чего он основательно приготовился к осаде.

Вскоре показалось вражеское войско под командованием сандомирского воеводы и бущущего тестя царевича Юрия Мнишека. Было заметно, как на ветру развевались крылья, притороченные к доспехам поляков. Особняком стояли казаки под предводительством атамана Белешко. Даже в критические моменты между шляхтой и казаками не было единства, они старались держаться подальше друг от друга.

– От семя дьявольское! – прошептал Басманов, глядя на противника с высоты сторожевой башни.

– Прикажешь дать огонь по ним? – спросил один из воинов, пожилой человек с черной копной на голове.

– Нет, Алексей Михайлович, мне хочется распробовать их клинки – так уж они тверды, как им хочется выглядеть.

– Ты, боярин, хочешь прямо сейчас наброситься на них, пока они становятся лагерем?

– К чему поспешность? Порубить врага мы и так сможем, а вот своих людей жалко, может быть, договориться?

– Договориться? О чем?

– Умный ты, Алексей Михайлович, да только сейчас прикидываешься глупцом. Не ради самозванца и его преспешников хочу избежать я кровопролития, а ради тех, кто встал под наши знамена. Вели подать мне бумагу, я сам напишу послание расстриге.

В это самое время Григорий Отрепьев сидел на походном стуле, его лицо было сосредоточено. Подле него стоял казак и держал зеркало, другой держал таз с мыльной водой. Молодой человек, время от времени смачивая большой нож в воде, твердой рукой брил похудевшие щеки и подбородок. Он тщательно соскребал щетину, которая затем с лезвия попадала в воду и прилипала к стенке таза. Казаки терпеливо дожилась, когда царевич закончит утренние процедуры. Вообще, Григорий в отличаи от остальных следил за чистотой, каждый день для него рано утром грели воду, дабы он мог помыться и почистить зубы. Вот и сейчас, когда юноша, вытерев лицо махровым полотенцем, довольно потянулся, к нему с поклоном подошел один из воинов и сказал:

– Ваше высочество, есть посыльный от царского воеводы.

Григорий гордо запрокинул голову, его каштановые волосы блестели на утреннем солнце, и ответил:

– Позовите ко мне пана Мнишека, мы вместе будем слушать послание.

Вместе с польским воеводой они молча выслушали посланца от Басманова, в конце царевич ответил:

– Передай боярину, что я очень ценю его преданность Годунову, но сам я не намерен отступать, ибо мне, как законному наследнику, необходимо вернуть родительский трон.

Получив такой держкий ответ, Петр в гневе разорвал его и проговорил:

– Сосунок! Ишь, чего возомнил: сын Ивана Грозного. Ух, подлый еретик, собака польская, не хочешь по хорошему, будет по-плохому, – повернувшись к писцу, он сказал, – пиши ответ так: «Ты хотел войны, ты ее получишь!»

Поляки не были готовы к такому повороту событий: они-то надеялись на легкую добычу, что можно без труда дойти до Москвы и, получив свою долю вознаграждения, вернуться домой. Однако судьба распорядилась иначе: теперь им придется рисковать собственной жизнью за русской царевича и, может быть, сложить кости на чужой земле. Дух польского войска заметно упал, хотя Мнишек всячески старался их подбадривать, обещая от имени царевича богатую добычу. Но даже такие посулы не оправдали надежды Григория, он видел, с каким выражением лица становились шляхтичи в боевой строй. Единственные, кто был рады военному походу, оказались казаки. Именно на них и расчитывал больше всего Отрепьев, именно им он больше всех доверял. Казаки были полны решимости костьми лечь за царевича, но помочь ему утвердиться на троне, вот их-то и решили бросить на первую линию.

11 ноября началась осада города, не принесшая сторонам ни плохого, ни хорошего. В ночь на 18 ноября последовал генеральный штурм крепости, однако, предупрежденный заранее лазутчиками, Петр Басманов успел подготовиться. После неудачных попыток поляки совсем потеряли веру в царевича, который старался казаться более бодрым, чем был на самом деле.

Метаясь в шатре, Григорий до боли кусал губы, когда ему доносили об очередной попытке, заканчивающеся неудачей. Молодой человек, до этого спокойный и рассудительный, метал гром и молнии, крушил все, что попадалось под руку, и даже его любимым казакам не раз доставалось от него, но те продолжали терпеть, искренне веря в его победу.

Иное дело обстояло с поляками. Еще пуще они невзлюбили царевича, когда ударили первые морозы. Не привыкшие к суровой жизни, изнеженные паны явились к Григорию и потребовали заплатить им жалованье сверхурочно, чего царевич сделать никак не мог. Вместо этого, он забрался на возвышение и, глядя на войско, сверху вниз, громко проговорил:

– Вельможные паны и славные рыцари! Послушайте меня, царевича Димитрия, сына Ивана Грозного. Я благодарен вам за помощь и никогда не забуду того, что вы сделали для меня. Я обещаю вам, что как только в моих руках окажется царская казна, я заплачу вам положенное жалованье, и даже более того, одарю от себя лично подарками, о которых вы и не мечтали.

– Хватит с нас обещания! – прокричал кто-то

– Да, мы сыты по горло словами лести! – донеслось из дальних рядов.

– Царевичу подабает держать слово, а не пустомелить! – крикнул кто-то.

И тут все войско принялось роптать на пустые обещания, на то, что скоро ударят морозы, а у них заканчивается провиант. Григорий, едва сдерживая слезы, пытался их успокоить, но поляков его голос еще больше разозлил. И если бы к нему не подъехал Юрий Мнишек вместе с полковниками Адамом Жулицким и Адамом Дворжицким, польское войско разорвало бы царевича на части. Подняв правую руку в кожаной перчатке, гетман обвел взором армию и грозно проговорил:

– Собираясь на эту войну, вы поклялись в верности нашему общему делу. Вы дали слово, что стерпите все лишения и невзгоды, которые обрушатся на вас на вражеской территории, однако, собираясь на войну солдатами, вы превратились в обычных купцов на рынке, для которых цена товара дороже чести. Вы, вельможные паны, сейчас ведете себя хуже холопов. Я приказываю вам разойтись!

Грозные слова воеводы подействовали на шляхтичей сильнее, нежели посулы русского царевича. Воины, понуро опустив головы, разошлись, а Юрий Мнишек и Григорий прошли в шатер. Оказавшись с глазу на глаз с будущем зятем, воевода впервые за все время увидел, как тот устал. Под красивыми голубыми глазами молодого человека нависли мешки, отчего лицо его казалось еще более бледным, чем раньше. Царевич грустно смотрел на Мнишека, на его глазах появились слезы.

– Ну, что будем делать? – спросил воевода.

– Я не знаю, что мне делать. Что мне делать? – тихо промолвил Григорий и опустил голову, вытирая катившиеся по его щекам слезы.

На секунду гетман почувствовал что-то вроде жалости к этому мирно сидящему человеку, которого только что спас от неминуемой гибели. Но, будучи военным, он не дал волю чувствам, напротив, он постарался сделать лицо как можно строже, а голос грубее.

– Сегодня мне удалось сдержать гнев моих людей, – проговорил Мнишек, – но что сулит завтра? Все те, кто встал под твои знамена, царевич, вольные люди, такие же князья как и ты. Думаешь, они рады жить в лишениях столько времени, если их дома ждут большой дом и теплая постель?

– Я их не держу, пусть уходят, – равнодушно ответил Отрепьев и махнул рукой.

– Не зарекайся, а то снова один останешься.

Молодой человек только хотел в гневе что-то ответить, как в шатер ворвался один из воинов и радостно воскликнул:

– Благослови тебя Бог, царевич Димитрий, Путивль, который шлет тебе поклон и в дар отправил тебе казну.

Григорий, услышав радостную весть, аж прослезился. Неужели положение спасено? Неужто сам Бог на его стороне? Большая часть казны из Путивля была потрачена на выплату жалованья войску. Шляхта, получив, как того и требовало, свою долю добычи, воспряла духом и поклялась сражаться с врагами царевича до конца.

Глава 11. Предательство

18 декабря состоялось решительно сражение между царевичем Димитрием и войском князя Мстиславского. Не смотря на численное превосходство, царское войско уступало по силе духа, ибо каждому было ведано, что, взможно, они идут против законного наследника престола. Победа досталась Григорию Отрепьеву, который, ликовав первое время, омрачился новостью о численности погибших. И даже богатое знамя – трофей, доставшийся победителям, не радовал их. В день похорон, когда тела погибших укладывали в три братские могилы, царевич не мог сдержать слез. Он громко плакал, не боясь показаться слабым, когда на его глазах закапывали лучших воинов. Отдав должное памяти погибшим, молодой человек ушел к себе в шатер и приказал никого не пускать. В одиночестве он бродил из угла в угол, глубоко вздыхал, вспоминая то, что случилось в последнее время. Он боялся одного – остаться одному, ибо в войске слышался ропот, поляки вот-вот уйдут обратно в Речь Посполитую, оставались еще казаки, но и них нельзя было положиться – они вольные люди, захотели пришли – захотели, ушли.

Присев на походный стул, Григорий уставился на зеркало и долго глядел на свое отражение: короткие темно-рыжие волосы, голубые глаза под длинными ресницами, тонкие слегка изогнутые брови, длинный нос, алые пухлые губы – он был красивым мужчиной, но сейчас ему хотелось расцарапать, порезать собственное лицо, дабы не видеть привычных черт. Приложив невольно руки к сердцу, он тихо прошептал: «Мама, прости меня, прости меня». И тут же перед его мысленным взором предстал дорогой сердцу образ, молодой человек вдруг разом почувствовал теплоту, словно мать была рядом и охраняла его. Он встал и прошелся по шатру, постепенно в нем вернулась уверенность, теперь необходимо было выйти и предстать перед своим войском.

В дорогих доспехах, на которые была накинута соболиная шуба с золотыми пуговицами, Григорий выехал на коне на пригорок и велел собрать армию для дальнейшего похода. Однако поляки не добром встретили его. Принявшись винить его во всех бедах, они ринулись на царевича с кулаками. Отбиваясь от разъяренной толпы, молодой человек отъехал подальше и прокричал:

– Послушайте меня! Вы не ведаете, что творите! В скором времени дорога на Москву будет открыта, нужно только потерпеть.

– Сколько можно терпеть в этих лесах! Мы шли за тобой, дабы стяжать славу, а не лечь всеми под этим проклятым городом! Плати нам жалованье еще раз или мы все вернемся в Речь Посполитую!

Гневные крики разнеслись по округе, точно злое проклятие. Теперь Григорий понял, что действительно остался один: не было никого, кто поддержал бы его в трудную минуту. Гнев наполнил все его существо, от обиды хотелось рыдать и кусать локти, но в этот раз он сдержал себя, прокричав в ответ:

– Когда вы брали деньги из моих рук, то поклялись идти со мной хоть на край света. Теперь же, когда мне нужна ваша поддержка, ваша помощь, вы готовы разорвать меня, лишь бы не рисковать своей жизнью. Я никого не тащил насильно на Русь, каждый из вас добровольно поклялся мне в верности, теперь что с вами стало? Неужто вы позабыли данное вами слово? Признаться, я разочарован в вас, ибо больше думал о поляках.

В ответ на оскорбления послышались свист и брань.

– Если не дашь денег, то мы уйдем обратно в Речь Посполитую!

– На кол тебя посадить! – прокричали те, кто пошел в поход, надеясь на легкую богатую добычу.

Григорий постарался успокоить их, но в ответ полышались плевки. Небольшой отряд из казаков, рассерженные оскорблением царевича, схватились за мечи и направились на толпу поляков, которые, также вооружившись, ринулись в бой на бывших соратников. Царевич, видя, что сейчас произойдет нешуточное сражение внутрь войска, хлестнул коня и одним прыжком очутился между поляками и казаками.

– Опомнитесь! – воскликнул он. – Не нужно крови! В нашей армии нет врагов, наши враги там, за стенами крепости.

– Вот сам и иди на штурм, а мы уходим, – проговорил один из поляков и, сняв шлем, кинул его на землю, после чего развернулся и ушел.

За ним поледовали остальные. Григорий, вытирая катившиеся по щекам слезы, кидался с распростертыми руками перед шляхтичами и, стараясь остановить их, кричал:

– Не уходите, стойте, не оставляйте меня! Вы дали слово!

Но ответом был всего лишь хохот тех, кто недавно целовал его руку и клялся в верности до конца победы. Один из панов, здоровенный детина с большими жилистыми руками, ударил кулаком царевича. От боли царевич упал за землю, его лицо и руки оказались в грязи. Толпа поляков с гиганьем словно стая ворон набросилась на несчастного, одинокого человека и принялась бить его пинками. Немного успокоившись, они сорвали с него шлем и шубу, которой стали махать словно знаменем в одержании победы. Григорий, весь в крови и грязи, с заплаканными глазами, пытался вернуть шубу, однако шляхтичи не дали ему этого сделать. Вместо благодарности они сели на коней и повернули в сторону Польши.

На следующий день, 2 января, когда большая часть войска покинула царевича, тот решил сжеч весь лагерь, оставленный под Новгородом-Северским, и с оставшимися наемниками отсупил в Путивль. В Путивле к Григорию поздно вечером пришел Юрий Мнишек. Еще более грузный, чем обычно, в длинной шубе, воевода походил на медведя, его большие, жилистые руки сжимали рукоять меча. Царевич встал навстречу будущему тестю и с улыбкой пригласил к себе.

На большом столе горели свечи, в кувшине было налито вино. Разлив вино в два кубка, молодой человек самолично подал один из кубков сандомирскому воеводе и спросил, отпив два глотка из своего кубка:

– С чем вы пожаловали, пан Мнишек? – Григорий говорил на польском языке.

– Я хотел предупредить вас, ваше высочество, что завтра на заре вынужден покинуть ваш лагерь и уехать обратно в Польшу. Но не волнуйтесь, там у себя на родине, я соберу новое войско, которое выступит в поход против Годунова.

Комок застрял в горле молодого человека. Резко вскочив со стула, который с грохотом упал на каменный пол, он воскликнул:

– Как? И вы тоже покидаете меня в тяжелый час? Меня, который должен стать мужем вашей дочери? Как? Как вы додумались до такого? Неужели между нами не было уговора?!

– Насколько я помню, моя дочь станет вашей супругой лишь тогда, когда вы сядете на престол, до этого момента даже не смейте и думать о панне Марине, – спокойным тоном ответил Мнишек, явно издеваясь над ним.

От такой дерзости Григорий не знал, что сказать. Он ловил ртом воздух, словно задыхаясь в этот морозный день. Оперевшись на стол и опустив голову на грудь, царевич грустно уставился на пол и тихо проговорил:

– Ладно, я не держу вас. Вы тоже можете покинуть меня, когда захотите, только больше между нами вряд ли будет доверие.

– Я наберу еще добровольцев ради вас, царевич, – сказал воевода, зная, что это была еще одна ложь.

4 января Юрий Мнишек покинул Григория Отрепьева, объявив, что вынужден возвратиться в Польшу на сейм. Вместе с ним ушло еще 800 поляков, полковник Адам Жулицкий, Станислав Мнишек и Фредра. Вместо Мнишека гетманом оставшихся 1500 польских рыцарей стал Дворжецкий.

Глядя вслед удаляющемуся войску будущего тестя Григорий, одинокий, брошенный всеми на произвол судьбы, стоял и едва сдерживал слезы. Сейчас ему хотелось упасть и грызть землю от безысходности и отчаяния. Никогда прежде не чувствовал он себя таким несчастным и покинутым, даже в тот день, когда во время ночной беседы с Пафнутием тайный убийца приложил к его горлу нож, он не чувствовал большей опасности, чем сейчас.

К нему подошел атаман Белешко и, положив руку ему на плечо, сказал:

– Пойдем в дом, царевич.

Григорий повернул к нему красное от слез лицо и тихо спросил:

– Что мне делать теперь? Все они покинули меня, оставив на произвол судьбы.

– Но мы, казаки, никогда тебя не бросим, умрем, костьми ляжем, но поможем тебе вернуть престол.

Царевич, улыбнувшись какой-то измученной улыбкой, снял с себя перстень с большим рубином и, передав его атаману, сказал:

– Это тебе подарок от меня за преданность.

Белешко приложил перстень к груди, перекрестился и проговорил с поклоном:

– Благодарю тебя, государь! Помни, все казаки за тебя!

Должно быть, судьба послала испытание Григорию, дабы после вдвойне вознаградить его за все невзгоды и страдания. За место покинувших его поляков к нему присоединилось войско донских казаков в 12 тысяч человек. Вскоре по примеру Путивля к нему с поклоном пришли главы Рыльска, Курска. Севска и Кромы. Григорий с радостью принял званных гостей, дав им поцеловать свою руку и присягнуть ему на верность. По его приказу из Курска привезли чудотворную икону Богородицы, которую царевич приказал поместить в свой походный шатер, украшенный дорогими коврами и занавесами с кистями.

Каждый вечер, перед сном, молодой человек в одиночестве подходил к иконе и, зажигая перед ней свечи, вставал на колени, складывал руки и неистово молился о даровании ему победы. Во время молитвы он закрывал глаза, по его щекам текли слезы, он мог так стоять и полночи, и ночь, входя в молитвенный раж.

Вскоре войско Григория подошло к городу Севске, где выставил горнизон, а сам укрепился в стенах крепости. Лазутчики донесли царевичу, что войско Годунова находится у села Добрыничи. Ошеломленный таким известием, царевич решил дать решительное сражение вражескому войску. И вот 21 января ранним утром он отдал приказ своей армии разгромить царское восйко. Противник встретил его залпом пистолетов. Первые ряды полегли раньше, чем смогли увидеть лицо неприятеля.

Григорий, одетый в тяжелые доспехи, с саблей в одной руке, скакал рядом с одним из атаманов и окриком погонял своих на бой. Но мысленно он понимал, что ни его пехота, ни конница не устоят перед постоянным залпом пищалей (пистолетов), которыми были знабжены воины Годунова.

– Разворачиваемся! Уходим! – кричали казаки, пригинаясь к гривам лошадей, дабы уйти от пуль.

Царевич, кружась в седле, не мог сообразить, что делать дальше. Но тут его настиг атаман Белешко, весь потный и окровавленный. Потянув Григория за руку, он прокричал:

– Государь, разворачивайся, здесь нельзя оставаться, опасно!

– Что? Что ты сказал? – не расслышал его молодой человек, оглушенный ружейной пальбой.

– Уходи! – атаман стукнул коня царевича и погнал его прочь.

Во время бегства одна из пуль попала коню в брюхо, который от боли встал на дыбы и, скинув седока, замертво повалился на землю. Григорий, отплевываясь от снега, попыталя встать, но не смог: при падении он сильно ушиб колено и теперь ждал одного – смерть или спасение. К нему подлетел Белешко, посадил на свою лошадь и крикнул:

– Уходи, спасай свою жизнь, а я тебя прикрою.

Распаренный, с больной коленкой, скакал Григорий обратно под стены Севска, где совсем недавно так сладосто уповался на будущую победу. Теперь же он понимал, что поражение неизбежно, его войско наголово разбито, вся артиллерия – тридцать пушек и пятнадцать знамен – достались неприятелю, который опьяненный победой, пошел дальше, развязав жестокий террор, уничтожая всех без разбору – мужчин, женщин, детей – тех людей, которые добровольно присягнули самозванцу.

Сам Григорий решил бежать обратно в Путивль под охраной донских и запорожских казаков. Уставший, павший духом, молодой человек несколько дней практически ничего не ел и не пил, запершись у себя в комнате. Он написал два письма – Юрию Мнишеку и Сигизмунду, прося их о поддержки, но ответа так и не последовало. Зато, к счастью, его ряды вскоре пополнились новобранцами – четыре тысячи казаков. Их царевич отослал в Кромы для защиты крепости, сам же он предпочел пока оставаться в Путивле, выжидая удобного случая для начала новых сражений.

Наступила весна. На деревьях распустились первые листочки, птицы, вернувшиеся с южных стран, снова радостно защебетали на ветвях и кронах. В садах раскрыли чашечки цветы, чей аромат витал в воздухе, наполненный сырой землей и влажной от дождя травой.

Но не всем принесло облегчение и радость наступление тепла. Вот уже несколько дней Борис Годунов плохо себя чувствовал. Еще зимой врачи посоветовали ему соблюдать постельный режим и пить снадобья, однако упрямый государь прогнал лекарей и сказал, что Бог милостив к нему и не даст ему умереть, не сокрушив неприятеля. Однако, шло время, самозванец укрепился в южных рубежах, которые беспрекословно присягнули ему. Уже не так-то просто было сразить его. Даже тех монахов, что были подосланы к Отрепьеву с целью отравить его, но их разоблачили и арестовали. Видать, Господь не хотел отдавать расстригу в руки Бориса.

Несколько дней царь ходил с болью в висках, два раза у него случалось кровотечение из носа. Лекари давали снабодья и травяные порошки, но ничего уже не помогало. В один из майских дней после обеда Борис Годунов почувствовал себя хуже обычного. Встав из-за стола, он потерял сознание и упал на пол, из его рта и носа непрерывно текла кровь. Через несколько минут он скончался.

Весть о смерти государя облетела сначала Москву, а затем и другие города. Армия, собранная Годуновым для разгрома неприятеля, покинула своих бывших господ и с покорностью присягнула Григорию Отрепьеву. Сам Петр Басманов, понимая, что юный, бесхарактерный сын Бориса, Фёдор, ставший царем после смерти отца, не может быть хорошим государем обширной страны, сам лично приехал к Отрепьеву и поцеловал ему руку и крест. Тот, восседая в кресле словно на троне, улыбнулся и спросил:

– Ты все же решил признать меня царевичем Димитрием, хотя раньше воевал против меня?

– Прости душу грешную, государь, – проговорил Басманов и перекрестился, – не ведал я, что творю. По своему безрасудству помогал я Годунову, теперь же мои глаза прозрели и я вижу сейчас перед собой истинного сына Ивана Грозного.

– Я прощаю тебя. Будь отныне моей правой рукой, служи мне верой и правдой, – Григорий положил свою теплую ладонь ему на темя и тихо прошептал молитву.

Глава 12. Я царь

В большой, тускло освещенной комнате с решетчатыми окнами и высоким сводчатым потолком, сидело трое человек: низверженный царь Фёдор Борисович, его мать и бывшая царица Мария Григорьевна, а также царевна Ксения, темноглазая дочь Годунова. Вот прошло уже несколько дней с тех пор, как их заточили в собственном доме те, кто недавно присягнул Отрепьеву. Ксения каждый раз с ужасом вспоминала тот момент, когда разъяренная толпа вместе с боярами ворвались во дворец, скрутили царю Федору руки, сорвали с него шапку Мономаха, всех их троих силком вытолкали на улицу и под хохот и брань москвичей повели в их прежний дом. Дабы они не смогли сбежать, у дверей и окон была преставлена охрана. Так их собственный дом стал тюрьмой.

Сколько слез за это время выплакала царевна, никто не знал. Ранее веселая, полная жизни и радости девушка поникла будто цветок под порывом ветра, под глазами залегли тени, в больших карих глазах читался испуг. Отойдя от окна, девушка подошла к матери и, встав на колени, прижала заплаканное лицо к ее ногам. Мария Григорьевна ласково пригладила волосы дочери и тихо проговорила:

– Не плачь, родная, не плачь, Ксюшенька. Все будет хорошо, дай Бог.

– Матушка, мне страшно, – прошептала девушка, дрожа всем телом.

Сидя в заточении, они не знали, какую рассправу учинили сторонники царевича с их семьей. Не знали и того, что толпа прямо во время литургии ворвалась в храм и связала словно преступника патриарха Иова, который оставался верен Годуновым даже после смерти Бориса. Само тело мертвого царя, захороненное в Архангельском соборе, с поруганием было вынесено прочь и перезахоронено на кладбище для бедных. Имущество Годуновых и их родственников Сабуровых и Вельяминовых было взято в казну, Степан Годунов был убить в тюрьме, а остальных отправили в ссылку. Так завершилась династия Годуновых.

Рядом с матерью Ксении стало хоть на миг, но спокойно. Перестав плакать, она и правда подумала, что их, возможно, пощадят от рассправы. Но что это там за шум за дверью? Все трое вскочили на ноги и прислушались: из коридора доносились топот множества ног и нецензурная брань.

– На кол их!

– Ух, подлое татарское племя!

Шум приближался. Вот послышался звук отпирающей двери. Не успели Годуновы моргнуть, как в их комнату ворвались вооруженные люди с мечами и копьями. Ксения словно в трансе не поняла, как ее, бледную, испуганную, за руки вывели в коридор и потащили к выходу. Она уже не видела, что заговорщики удавили ее мать и брата двумя подушками, а тела вынесли на улицу, провозгласив, будто Фёдор и Мария приняли яду, убив самих себя. По обычаю, тела самоубийц не отпевали, а просто без молитв и жалости закапывали точно собак за оградой кладбища.

Так осталась Ксения Годунова одна: никого из родных у нее больше не было. Какая участь уготована ей?

Григорий Отрепьев долгое время оставался в Туле, куда стекались к нему на поклон дворяне и бояре. Он давал целовать свою руку, тонкие белые пальцы которой были украшены перстями удивительной красоты. Он сам царевич, молодой, статный, словно летал на крыльях: наконец-то, свершилось то, к чему он с таким упорством шел несколько лет. Москва с нетерпением ждала появления нового царя, оставалось лишь отдать приказ о вступлении в столицу, но что-то постоянно останавливало его, какое-то чувство беспокойства овладевало Григория с тех пор, как по его приказу Гаврила Пушкин и Наум Плещеев отправились с Москву с грамотой от нового государя.

В один из погожих летний день, когда солнце ярко освещало землю своими лучами, в палаты Григория вернулись бояре Пушкин и Плещеев. С победононым видом они сообщили о том, что дворец очищен от Годуновых и трон теперь только и дожидается истинного царя. Молодой человек, выслушав донесение, спросил:

– А где теперь находится семья Годуновых?

Плещеев откашлялся, видно, не решаясь говорить правду. Пушкин выпятил грудь вперед и произнес такие слова:

– Государь, сей племя татарское уничтожено. Царица Мария вместе с Фёдором умерщвлены в собственном доме, а Ксения дожидается твоего вердикта.

– Что? – Григорий вскочил с кресла и, весь багровый от ярости, вплотную подошел к боярину и хриплым голосом произнес. – Как так случилось, что их убили? Разве я отдавал подобный приказ?

Пушкин и Плещеев в страхе рухнули на земь и, косаясь лбами холодного пола, проговорили в один голос:

– Не вели казнить, государь. Мы не виноваты в их смерти.

– Тогда кто же их убил и как? – не унимался Григорий, его руки тряслись, готовые разорвать двух преклоненных вассалов.

– Толпа во главе с оставшимися боярами ворвалась к ним в дом и удавили двумя подушками. В живых оставили лишь Ксению да патриарха Иова, которого отправили в ссылку в дальний монастырь, как он того и желал.

Царевич будто бы не слыша слов бояр, прохаживался по комнате, время от времени подходя к окну и всматриваясь вдаль. Сейчас вместе с радостью победы пришло чувство жалости и раскаяния в содеянном его поддаными: нет, не с кровавой рассправой желал он начать свое царствование. Обернувшись на бояр, которые все еще с поклоном сидели на полу, молодой человек проговорил холодным тоном:

– Ладно, встаньте с колен. Вы не виноваты, что так получилось.

– Велишь казнить тех, кто преступил твое слово? – спросил Наум.

– Нет, не буду я никого казнить, довольно смертей. Я и так уже устал от крови, пора начать мирную жизнь, – махнув в сторону двери, он сказал, – идите, я отпускаю вас.

Бояре, пятясь задом, вышли из комнаты и закрыли за собой дверь. Оставшись один, Григорий некоторое время стоял посреди комнаты, вдруг он подбежал к столу и со злости опрокинул на пол кувшин и чашу. Раздался звон разбитой о каменный пол посуды. Царевич раскидал осколки ногой, но и это не принесло облегчения, он вдруг понял, что вина за содеянное в Москве ляжет на него и ему придется за все отвечать. «Что мне делать? Что мне делать?» – спрашивал он сам себя, расстирая руками виски.

Через несколько дней, когда горечь от смертей немного улеглась, Григорий Отрепьев в окружении пышной свиты, сверкая украшениями, двинулся в столицу. Перед тем, как въехать в Москву, царевич остановился в Серпухове, где его уже ждал пышный шатер, украшенный дивной красоты шелком, внутри шатер был застлан персидскими коврами, с потолка свисали занавеси, обхваченные большими кистями, в центре стоял стол, уставленный всевозможными яствами. Поистинне, такому шатру мог позавидовать сам султан Османской империи!

С замиранием сердца Григорий, окруженный боярами, дворянами и панами, вошел в шатер, еле сдержав восторг от несказанной роскоши. Ступая сапогами по мягкому ковру, он с высоко поднятой головой прошел в центр и уселся в расписное кресло, большее походившее на трон. Две ручные обезьянки с золотыми ошейниками, сразу прыгнули на стол и взяли яблоки. Царевич обвел просторный шатер взглядом, после чего пригласил бояр, окольничих и думских дьяков к столу. Весь день они пировали, превозглашая нового царя. Вино лилось рекой, на некогда новом чистом ковре теперь виднелись темно-красные пятна, там и тут валялись огрызки и шкурки от фруктов, которые кидали обезьянки да кости, оставленные борзыми.

Григорий пил из большой чаши, закусывая куропатками, приправленных в соусе. Он шутил и смеялся, его белые ровные зубы сверкали в довльной улыбке, глаза, некогда тусклые и мрачные, теперь светились радсотным огнем. Молодой царевич окидывал взором присутствующих и думал: «Неужели сказка стала явью? Неужели я на самом деле государь всея Руси?» Он еще не до конца осознал происходящее, словно во сне он поднимал кубок один за другим, но при этом оставался трезв, в то время, как многие бояре уже лежали в повалку, опьяненные выпитым вином. Темнокожие карлики в шутовских одеяниях устраивали представления, и на потеху всем, боролись друг с другом деревянными мечами, пародируя рыцарские турниры. Глядя на представление, Григорий громко смеялся, хлопая в ладоши, его бледные щеки теперь горели ярким румянцем, на лбу выступили капельки пота. Позвонив в колокольчик, он велел слугам подать еще вина и угощений, что было немедленно исполнено. Лишь поздно вечером, когда на небе загорелись звезды, пиршество закончилось. Гости разошлись по своим палаткам, царевичу специально в шатре было выделено под альковом ложе, устеленное шелковыми подушками. Укладываясь спать, Григорий с блаженной улыбкой вспоминал прошедший день и тихо, как раньше в детстве, повторял: «Москва, Кремль, дворец».

Торжественный въезд в столицу состоялся 20 июня 1605 года. Еще с утра улицы столицы наполнились толпой людей, вышедших в этот знаменательный день, дабы воотчию увидеть нового царя. И тут, и там людской поток заполнил все переулки, площади, рыночные ряды, матери высоко держали своих детей, приговаривая: «Смотри, мое солнышко, скоро тут проедит новый царь». Войско под командованием Петра Басманова наводила порядок на улицах, отцепляя те места, где должна была проехать царская процессия.

Было жарко, из-за многолюдия поднялась пыль, из-за чего стало невозможно дышать. Каждый норовил пробраться в первые ряды, толкаясь и отпихиваясь, из-за чего происходили ссоры, которые прекращались гневным окриком солдат.

Ровно в полдень по всей Москве радостно зазвонили колокола. Глашатай, вышедший на Лобное место, напыщенным громким голосом объявил о въезде царя Димитрия Ивановича. Все обратили свой взор на ворота, в которые должен был въехать новый государь всея Руси.

Сам Григорий Отрепьев, не спеша, ехал в роскошной карете, запряженной шестеркой коней, к столице. Покачиваясь на мягком сиденье, он то и дело вздыхал, ловя ртом воздух, от переполнившего его волнения ему было немного не по себе: как знать, чего сулит будущее. А ежели найдется кто-то, кто захочет разоблачить его прямо на Лобном месте, перед толпой народа? Тогда что его ожидает: виселица, столбование, четвертование? Нет, об этом даже нельзя и думать. Враг побежден, дорога расчищена, осталось одно – крепко укрепиться на троне, дабы его потомки остались править на Руси еще многие столетия.

Погруженный в свои тайные думы, царь даже не заметил, как остановилась карета. Его легонько в руку толкнул боярин Богдан Бельский и тихо прошептал:

– Государь, мы приехали к стенам столицы, народ ждет тебя.

Ни слова ни говоря, трясясь всем телом от волнения и возбуждения, Григорий вышел на свежий воздух и взглянул на голубое лазурное небо, по которому плыли маленькие облачка, рой бабочек, что сидели на цветке, вспорхнули под его ногами и улетели прочь. Он проводил их взглядом, полный решимости и надежды, словно бабочки подали ему какой-то знак. Быстрыми шагами царь подошел к ожидавшей его лошади, украшенной дорогой попоной, ее уздечки ярко переливались на солнце от множества драгоценных камней: алмазов, топазов, аметистов, изумрудов, рубинов. Сам он, новый царь Димитрий Иванович, одетый в роскошные золотые одежды, выглядел еще более красивым, еще более статным, чем раньше. На груди у него висело богатое ожерелье, на тонких пальцах сверкали всеми цветами радуги перстни, короткие каштановые волосы были причесаны назад и умащены индийскими благовониями. Легко вскочив в седло, царь поднял руку и дал знак въезжать в Москву.

Ворота столицы распахнулись. Народ подался вперед: кто-то падал на колени и бился лбом о землю, кто-то принялся неистово креститься, отовсюду раздался детский плач – видно, малыши не выдержали духоты. Все взоры обратились на царскую процессию, не обращая внимания на одного монаха, одетого в грязную поношенную одежду. Монах пробирался ближе к выходу, желая поглядеть на нового государя, его толкали, бранили, но он, не обращая внимания, шел напролом к своей цели. «Господи, что же будет? Что же будет?» – шептал он. Никто не узнал бы в нем чернеца Варлаама, некогда ушедшего из столицы вместе с молодым монахом Гришей Отрепьевым. Но кто мог предположить, что судьбы путников так разойдутся на жизненном пути?

– Тиши, тише, – говорили в толпе.

– Вон, смотри, малыш, показалась процессия, – прошептала женщина своему сыну.

И тут, на радость всем, показалась свита царя. Впереди ехала польская кавалерия, сверкая оружием; за ней следовали московские стрельцы, потом литаврщики. За ними, сверкая богато украшенной сбруёй, следовала московская конница, позади нее шли священники со своими епископами, владыками и новом провозглашенном патриархом Игнатием, бывший рязанский архиепископ, грек по крови. За всеми ними на рослом белоснежном коне, в золотых одеяниях, ехал сам царь. При его появлении все склонились в глубоком поклоне, некоторые даже принялись целовать землю под копытами его коня. Григорий Отрепьев, гордо вскинув голову, глядел на многолюдие, его довольная улыбка осветила до этого хмурое лицо, в светлых глазах загорелся радостный огонек. Проезжая мимо толпы, он вдруг мельком заметил Варлаама и вздрогнул, но тот быстро затерялся в толпе, боясь быть узнанным. «Это же Гришка Отрепьев! Как такое может быть? Он теперь царь?» – спрашивал сам себя монах, трясущимися руками пряча крест в складки одежды.

И тут вдруг случилось нечто такое, о чем страшно было вспоминать. На ясном небе появились тучи, поднялся страшный ветер, взвив тучу пыли в воздух. Началась паника, люди стали прятаться кто куда; лошади громко заржали, пытаясь вырваться из рук конников. Конь, на котором восседал царь, поднялся на дыбы и чуть было не скинул седока, но тот крепко вцепился в гриву и смог усидеть на месте. Через несколько секунд буря стихла, снова засияло солнце, пыль улеглась на землю, но московский люд и бояре до сих пор не отошли от шокового состояния. Крестясь и приговаривая молитвы, они тихо шептались друг с другом:

– Плохой знак. Видать, Господь не хочет принимать нового царя.

Через несколько минут, когда торжественно загремели в бубны и литавры, народ забыл о предупреждении свыше и снова принялся приветствовать царя, который к тому времени уже подъезжал к Лобному месту. По обычаю, Григорий первым делом посетил Архангельский собор, в котором покоились Иван Грозный и его сын Федор Иванович. Под молитвы священников и звуки труб, на которых играли поляки, молодой царь приложился к образам, после чего подошел к гробу Ивана Грозного и, заплакав, громким голосом произнес:

– О, отец мой отец, о мой брат Федор! Много зла сделали мне, когда я был еще ребенком, но благодаря Божьей помощи и святых наших, остался жив я, дабы вернуться сюда и занять по праву принадлежащий мне трон.

Слезы лились из глаз, голос дрожал от рыданий. Стоящий неподалеку люд крестился и радостно приговаривал:

– Смотри, наш государь плачет.

– Оказывается, царевич-то Димитрий жив был, а мы Годуновым присягнули.

– Теперь все будет хорошо.

После плакания у гроба отца, царь прошел к народу и обратился с пышной речью, которая тронула всех до слез:

– О, народ мой! Долго ты страдал под гнетом царя несправедливо! Сколько бед, сколько несчастий выпало нам всем. Я был забыт, брошен на произвол судьбы, с ранних лет скитавший по монастырям да чужбине. Злые люди покушались на мою жизнь, преследовали меня. Много лет в безвестности провел я, голодал, замерзал. Сколько слез выплакали мои глаза, сколько раз сердце мое разрывалось от тоски, но никто не помогал мне, лишь на далекой, чужой земле, в Речи Посполитой нашел я кров и пристанище, меня, униженного, в монашеской одежде, приняли во дворце короля Сигизмунда, помогли вернуться домой. Как я могу отблагодарить их? Отныне между нашими странами будет существовать вечный мир, я открою для всех границы, остановлю кровопролитные войны, пусть все живут в мире и согласии!

Толпа, вытирая слезы, радостно взревела. Польские музыканты заиграли на бубнах, громкие возгласы, крики, музыка – все смешалось воедино. Григорий сверху вниз смотрел на люд московский и радостно думал: «Теперь я ваш господин. Ваш повелитель!»

К царю приблизился Богдан Бельский, который снял с себя крест, и произнес:

– Православные! Благодарите Бога за спасение нашего солнышка, государя царя, Димитрия Ивановича. Как бы вас лихия люди не смущали, ничему не верьте. Это истинный сын царя Ивана Васильевича. В уверение я целую перед вами Животворящий крест, – с этими словами боярин приложился губами к большому, украшенному камнями кресту.

Народ перекрестился и снова взвыл, превознося нового царя, который решил отложить венчание до встречи с инокиней Марфой, своей мнимой матерью, которая вот-вот должна вернуться в Москву.

В этот же самый день в царском дворце состолся пышный прием. Царь вместе с неразлучными поляками, боярами и патриархом пировали по случаю воцарения. Были розданы подарки за оказанные услуги. Петр Басманов, темноволосый, с большими карими глазами, сверкая украшениями, сидел по левую руку от молодого царя, который в этот день выпил слишком много вина, его щеки раскраснелись, громко смеясь, он велел позвать скоморохов, которые устроили шуточное представление. А на улицах Москвы народ угощался мясом, бедным были розданы деньги, повсюду гремела музыка, до глубокой ночи не стихал праздник. Так началось царствование Григория Отрепьева.

Глава 13. Димитрий Иванович

Прошло всего лишь несколько дней со дня воцарения на престол молодого государя, однако сколько событий, сколько вопросов решились за этот период! Григорий, опьяненный властью, не мог отановиться в своем неудержимом стремлении к веселью и музыке. Пиршество продолжалось и продолжалось, с утра до ночи играли литавры и гремели бубны, скоморохи, ранее преследуемые Годуновым, теперь имели свободный доспуп ко дворцу, где устраивали представления с акробатическими номерами и ручными обезьянками.

Как-то в один из дней, когда царь, раскрасневшийся от выпитого вина, предложил польскому аркестру играть еще, Петр Басманов – правая рука государя, наклонился к его уху и прошептал:

– Негоже, царь, веселиться день и ночь, пора бы и о делах подумать.

Григорий повернул к нему лицо, хмель сразу выветрелсь у него из головы, щеки снова стали бледными, в глазах читались раздражение и злоба, однако молодой человек сдержался и, широко улыбнувшись, трезвым голосом ответил:

– Ты прав, Петр, делу время – потехи час. Мне необходимо преступить к своим обязанностям.

Басманов был рад и в тоже время обескуражен такой прямолинейностью. Никто из ранее живущих государей не позволил бы так разговаривать с собой, а этот более того, что не высказал недовольства, так еще и согласился. Неужели он и правда не сын Грозного?

На следующий день слуги убрали праздничный стол, аристы и музыканты были в специальные кварталы, где они и поселились, вино спрятали в кладовые. Царь, одетый в просторный гусарский костюм, быстротой и легкостью принялся решать вопросы. Первым делом государь вернул из ссылки бывших своих господ Романовых, родственников мнимой матери Нагих, не забыл он и о своем чудовом покровителе Пафнутие, которого Годуновым после бегства монахов. Романовы были встречены с большими почестями, царь вернул им наделы и сверх того, наградил богатствами из имущества родственников Годуновых – Сабуровых. Не обошли милостью государевой и Нагие. Один из них, Михаил Нагой получил боярство, чин конюшего и большие подмосковные вотчины Годуновых. Теперь, когда Григорий приблизил к себе верных людей, он запланировал день избрания нового патриарха Игнатия. Он основательно готовился к этому дню, ибо слышал, что не все священнослужители были рады такому назначению.

Прохаживаясь по комнате, царь то и дело посматривал в окно. Он видел большие купола храмов, видел площадь, видел множество народу – вся Москва лежала у его ног! От этого зрелища у него закружилась голова. Власть, по началу такая сладкая и далекая, теперь оказалась реальностью, но радостью от обладанию ее уже не было, остались лишь воспоминания борьбы за нее да усталость.

В дверь постучали.

– Войдите, – крикнул Григорий и тут же уселся в кресло, сделав суровое лицо.

Вошел один из стрелков и, поклонившись, проговорил:

– Государь, к тебе посетитель.

– Кто?

– Он не представился, но сказал, что ты будешь рад встречи с ним.

– Хорошо, проведи его в мой кабинет.

Молодой человек встал, ему не хотелось ни заниматься делами, ни разговаривать с кем бы то ни было, однако обычаи требовали принять пришедшего и от этого некуда не деться.

Незнакомец широким шагом вошел в кабинет, где его уже поджидал молодой царь. Поначалу их глаза пристально смотрели друг на друга, но вдруг Григорий резко вскочил и, подойдя к нему, сказал:

– Я так рад видеть тебя, Пафнутий.

– Эх, а я думал, ты меня не узнаешь, – проговорил хриплым голосом бывший архимандрит.

– Садись, потолкуем.

Они уселись друг против друга, словно представляя контраст: царь был одет в зеленый кафтан с золотыми пуговицами, на груди у него сверкало большое ожерелье, на пальцах переливались кольца, высокие сапоги украшались вышивкой из золотых нитей, лицо безусое, безбородое было смелым и решительным. Иное дело Пафнутий: исхудавший, заросший всклоченной бородой, смуглолицый, одетый в черную рясу с большим капюшоном; сложно было представить, что этот человек мог спокойно общаться с государем с глазу на глаз.

– Ты сильно переменился за время нашей разлуки, – с долей зависти проговорил Пафнутий, разглядывая Григория с ног до головы.

– И ты тоже. Я бы даже не узнал тебя, если бы встретил на улице.

– Конечно. После твоего бегства из Москвы я попал в немилость к Годунову. Этот тиран сослал меня в дальний монастырь, объявив меня чуть ли ни преступником. А что я такого сделал? Лишь открыл некоему человеку правду.

– Видишь, я сделал все, что ты сказал. А теперь, – Григорий наклонился и тихо прошептал, – я знаю тебя, Пафнутий, зачем ты здесь. Милости просишь?

– Не милости, а справедливости. Некогда я был архимандритом Чудовая монастыря, теперь же я жалкий изгнанник. Прошу, верни мне сан.

– Благодаря тебе я царь Всея Руси, разве я могу не оплатить тебе больше, чем ты заслуживаешь? Ты не будешь больше архимандритом, это слишком низко. Ты станешь самим митрополитом Крутицким, вторым человком после патриарха Игнатия.

– О, государь! – Пафнутий упал на пол и принялся целовать сапоги Григория.

Тот, глядя на него сверху вниз, сказал:

– Встань с колен, не нужно благодарить меня, сам себя поблагодари лучше.

Только бывший архимандрит поднялся на ноги, как в кабинет вбежал взмыленный Басманов. Он тяжело дышал, глаза его были широко раскрыты, в них читался испуг. Склонив голову, боярин проговорил громким голосом:

– Государь, только что схватили Шуйского, который на Лобном месте рассказывал толпе, будто ты беглый монах Гришка Отрепьев, называл тебя самозванцем и расстригой, и клялся, будто настоящий царевич давно мертв.

Пафнутий отступил на шаг, Григорий тяжело задышал, комок застрял у него в горле. Неужели, взойдя на престол, он будет тут же свергнут? Ну уж нет! Власть, данную им, он никому не отдаст.

– Где сейчас заговорщики? – резко спросил царь.

– Их схватили и арестовали. Что прикажешь дальше делать?

– Казнить! – сразу же, не задумываясь, ответил Григорий, его глаза злобно блестели в тускло освещенной комнате.

Петр смотрел на него, таким еще он его не видел: злым, жестоким, холодным, будто это был не царь Димитрий, а другой человек.

Казнь была назначена на 23 июня. Василия Шуйского, связанного за руки, вели на плаху к Лобному месту. Московский люд еще с утра собрался на площади, дабы поглазеть на казнь боярина, говорившего непотребные слова в адрес государя. Григорий Отрепьев, стоя у окна, наблюдал за происходящим. Ему было хорошо видно, как Шуйского ставят на табурет, как надевают на шею петлю, как ему зачитывают его преступления. Царь до боли в ладонях сжал пальцы, мысли одна за другой вертелись в голове: «Что будет, если его казнят? А вдруг народ уверует в слова Шуйского после его смерти? Вдруг найдутся еще сторонники заговора, которые попытаются убрать меня? Господи, помоги мне». Молодой человек сжал руками виски, чувствуя, как в них бурлит кровь. Он не слышал, но чувствовал внутренним чутьем, как Василий Шуйский перед смертью винится в содеянном, прося прощение у царя и народа за хулу, возводимую на государя, как просить сохранить ему жизнь и более не держать зла. Думай, думай, вертелось у Григория в голове. Вдруг он резко подошел к двери, распахнул ее и крикнул: «Гонца ко мне!»

Петля медленно затягивалась на шеи у Шуйского. Боярин, весь бледный, испуганный, шептал молитву, то и дело закрывая глаза. Он взглянул на небо и слезы выкатились из глаз, не хотелось умирать. Остались последние секунды жизни… но что это? Почему толпа закричала, почему многие принялись неистово креститься? Василий огляделся по сторонам и вдруг почувствовал, что петли нет на шеи, краем глаза увидел, как царский глашатай, развернув послание, прочитал:

– Именем государя Всея Руси Димитрия Ивановича, по милости Божьей сохраняет жизнь боярина Василию Шуйскому, а также его братьем, заменив казнь ссылкой в пригород Галича.

Василий не верил своим ушам: его оставляют в живых! Толпа, радостно крича, принялась восхвалят царя, а глашатай объявил, что по случаю возведения нового патриарха состоится праздничное угощение и негоже в такой знаменательный день омрачать его казнью.

– Слава царю!

– Слава царю!

Люди благословляли молодого государя, их голоса разлетелись по округе и донеслись до ушей самого повелителя.

Григорий Отрепьев вместе с Петром Басмановым парились в бане. Вдыхая ртом раскаленный пар, исходивший от углей, они обмахивались березовыми вениками, время от времени вытирая с лица катившийся пот.

– Мочи нет, государь? – заботливо спросил боярин, видя уставшее, грустное лицо царя.

– Нет, Петр, все хорошо, я еще попарюсь, потом пойду обольюсь холодной водой.

Григорий лег на сосновую скамью и вспомнил тот день, когда он вот также парился в бане с Адамом Вишневецким, только тогда он был обычным слугой, который за что-то получил оплеуху. Кто знал, что именно тот случай изменит его жизнь навсегда?

– Петр, разомни мне спину, в области лопаток.

Басманов сильными руками принялся расстирать царскую спину, гадая, почему государь в последнее время стал каким-то мрачным, задумчивым? Раньше это был веселый жизнерадостный молодой человек, лицо которого светилось в довольной улыбке? Теперь же он видел перед собой постаревшего на несколько лет мужчину, от которого не осталось того прежнего шутника и весельчака, словно царская корона и правда оказалась непосильной ношей.

– В последнее время ты всегда мрачен, государь. Что-то случилось?

– Нет, все хорошо, – равнодушно ответил тот.

– Волнуешься о встречи с царицей Марией? Думаешь, она не узнает тебя?

– Я даже не думаю об этом. Послав за ней Скопин-Шуйского, я вручил ему кое-какой подарок, при виде которого она поймет, что я истинный царевич Димитрий.

– Ты хороший сын, царь. Однако… что тебя гнетет?

Григорий глубоко вздохнул и сел на скамью. Все тело горело от жара, кровь стучала в висках. Вдруг молодой человек повернулся к боярину, его глаза светились радостным огнем – он снова стал прежним.

– Скажи, Петр, – он схватил его за руку и взволнованно спросил, – скажи, где сейчас Ксения Борисовна Годунова?

Басманов кашлянул, поняв теперь, почему столько времени царь был сам не свой. Вон оно что! Он-то думал, будто государь о делах страны думает, а оказывается все намного проще: похоть возобладала над ним!

– Ксения пока живет во дворце.

– Почему я до сих пор не видел ее?

– Как и все женщины, царевна проводит время в горнице за рукоделием.

Григорий усмехнулся и ответил:

– Странный у нас обычай, Петр, ты не находишь: прятать женщин? Когда я жил в Польше, дамы там имели свободный доспут ко всему: они сидели за столом с мужчинами, танцевали в парах с мужчинами, веселились с мужчинами. А тут? Куда ни глянь, одни мужики да мужики кругом. Эх, как же я соскучился по женскому обществу! Сейчас же прямо веди меня к ней!

Царь поднялся и, быстрым шагом, пройдя в другую комнату, вылил на себя ведро воды, после чего одевшись в чистый наряд, двинулся вслед за Басмановым по длинному коридору в самый дальний конец дворца, где сидела в заточении единственная оставшаяся в живых из семьи Годуновых. Петр остановился возле большой деревянной двери с кованым замком и проговорил:

– Здесь.

– Хорошо, – ответил царь, – жди меня возле двери и никого не пускай, никого. Даже нянечек. Ты понял?

– Понял, – проговорил тот, зная, что хотел государь.

Ксения сидела за вышиванием. Ее руки проворно создавали узоры, а думы были совсем о другой. Прошло немного времени с тех пор, как ее лишили отца, матери, брата – никого на свете у нее не осталось. Теперь даже свободы нет. Раньше она была веселой, жизнерадостной девушкой, сейчас же ее глаза потухли и набухли от слез, щеки ввалились, некогда румянец, озарявший лицо, заменился бледностью. Каждый день она ждала смерти, засыпая, боялась, что к ней ворвется тайный убийца и задушит ее, от этого она мучалась бессоницей, ее стали одолевать кошмары, вскакивая от глухих рыданий, Ксения подходила к окну и, глядя в ночное небо, думала: «Матушка, братишка, заберите меня к себе, сил моих больше нет». Но судьба как назло не желала ее смерти, заставляя вновь и вновь страдать в гордом одиночестве.

Погруженная в тяжелые думы, царевна не расслышала, как отворилась дверь. Григорий, бесшумно ступая по горнице, подошел к ней сзади, наклонившись, прошептал:

– Рад видеть тебя, царевна Ксения Борисовна.

Девушка вскочила от испуга и неожиданности, доска, на которой она вышивала, с грохотом упала на пол. Перед собой она увидела молодое безбородое лицо с темно-голубыми глазами под тониким изогнутыми бровями. Ксения, прижавшись спиной к стене, прокричала:

– Уходи, царь! Что тебе нужно от меня? Убить меня решил?

– Что ты, голуба моя? У меня нет с собой оружия. Да и не в моих интересах убивать женщин.

– Тогда зачем ты явился ко мне? – прокричала девушка и прикрыла лицо руками, ее тело сотрясли рыдания.

Царь подошел к ней и, убрав руки с ее лица, долго держал их в своих. Ксения перестала плакать, однако ее все еще трясло. Она боялась взглянуть в глаза того, кто украл трон у ее семьи, кто сверг ее брата и мать. Она боялась этого человека, хотя понимала, что он ничего с ней не сделает.

– Ты дрожишь, царевна, – ласково проговорил Григорий, его голос дрожал от возбуждения, руки крепче сжимали тонкие пальчики Ксении, – не бойся меня, я не сделаю тебе ничего плохого, только взгляни на меня, ну же, посмотри. В моем сердце нет ненависти и злобы, я лишь хочу, чтобы ты любила меня, понимаешь? – он взял ее за подбородок и приподнял голову.

Царевна увидела его лицо: красивое, молодое, с белозубой улыбкой, и сердце у нее растаяло, она больше не могла ни сопротивляться, ни говорить. Царь скинул с себя длинную шелковую рубаху и, схватив девушку за талию, плотно прижал к себе. Сквозь одежду он почувствовал стройное молодое тело, от этого у него в висках забурлила кровь, в нем проснулись страсти. Не думая ни о чем, он поцеловал Ксению в губы, затем осыпал поцелуями ее щеки и шею. Девушка не сопротивлялась, она машинально обвила его шею руками и они вместе упали на большую кровать под зеленым альковом. Впервые в жизни Ксения познала мужчину, она не была к этому готова и потому боялась, дрожа всем телом. Григорий, страстно целуя ее, повторял одно и тоже: «Любимая моя, солнышко мое. Как же я долго ждал этого момента. Будь со мной всегда и я осушу твои слезы, мы будем всегда вместе, только ты мне нужна, больше никто. Как же я люблю тебя!»

Петр Басманов, стоя на страже возле двери, слышал скрип кровати да стоны, доносившиеся время от времени из горницы. Ему не было стыдно за то, что царь овладел царевной, которая теперь вряд ли когда-либо выйдет замуж. Знал боярин также, что никогда государь не возьмет ее в жены, как бы ему этого не хотелось, ибо боялся за свою жизнь. Прохаживаясь туда-сюда, Басманов думал теперь лишь о том, когда закончатся любовные утехи и он будет свободен.

В это время Ксения лежала на широкой груди Григория, который с блаженной улыбкой поглядывал в потолок, время от времени накручивая ее прядь волос на пальцы. На секунду он вспомнил Анну, которая осталась в поместье Адама Вишневецкого и которая, скорее всего, уже родила сына, его сына. Сравнивая двух женщин, молодой человек сделал выбор в пользу последней: Ксения была скованной, в ней не было той страсти, того жара, которые давала ему Анна. Вскоре царевна наскучила ему, да и красота ее, о которой все только и твердили, была явно преувеличина. Широкие брови, маленький пушок над верхней губой, темные, почти черные немного раскосые глаза делали ее молодое лицо грубоватым. Иное дело панна Марина: нежная, белокожая, с алыми губами, всегда веселая и раскованная. Нет, не будет он жениться на Ксении, оставит, конечно, во дворце как члена бывшей царской семьи, но никаких привилегий он ей не даст.

Встав с кровати, царь быстро оделся и проговорил холодным тоном:

– Мне нужно идти, царевна. Дела ждут. Будет время, зайду еще, – на пороге он еще раз обернулся и сказал, – ты красивая и и потому понравилась мне.

Это была еще одна ложь, но она, по крайней мере, не была губительной.

Басманов, стоящий на страже, отступил на два шага, когда дверь наконец отворилась и из горницы вышел, широко улыбаясь, Григорий. Его молодое лицо снова стало прежним как и раньше: чуть румяным, с дерзким огоньком в темно-голубых глазах. Боярин заметил, что рубаха государя немного смята, о чем незамедлительно сказал, на что молодой человек безразлично махнул рукой и проговорил:

– А, мне все равно. Призови лучше слуг, дабы они накрыли на стол. Я есть хочу.

После ужина Григорий пошел отдыхать, ибо в скором времени должна состояться еще одна важная встреча, которая решит его дальнейшую судьбу.

Приезда инокини Марфы ждал весь русский народ. К нему готовились еще с тех пор, как царь Димитрий приехал в Москву. За бывшей царицей отправился Скопин-Шуйский, получивший от государя новый придворный титул мечника, который был в обиходе в Речи Посполитой у короля Сигизмунда. Инокиня Марфа, когда за ней приехали посыльные от царя, не сразу решилась на встречу со Скопином. Она попросила обождать ее два дня, в течении которых, отказавшись от еды и воды, придавалась молитве, прося Бога подсказать ей правильное решение. Однако мечник был нетерпелив, позволив себе намекнуть инокине, что у него есть с собой секретное послание от царя на тот случай, если она не согласится ехать с ним в Москву.

«Яд», – мелькнула в голове у Марфы. В этот момент она почувствовала себя словно зверек, загнанный в угол: и страшно, и вырваться нельзя. Наконец, собравшись с духом, она попросила мечника подождать еще полдня, после чего ему будет дан ответ.

– Да вы уж постарайтесь побыстрее, – раздраженно проговорил Скопин-Шуйский, теребя рукоятку меча, словно желая воткнуть оружие в живот хитрой женщины.

– Я скоро дам ответ, только потерпите, – спокойно ответила инокиня и вернулась в свою келью.

Блуждающим взором она осмотрела темную комнату, тускло освещенную дневным светом, разглядела свое черное монашеское одеяние, бледные руки с короткими ногтями, и ей вдруг вспомнилось то время, когда она, седьмая жена Ивана Грозного, блестала в парчовых и шелковых нарядах, носила украшения с драгоценными камнями, румянила щеки и красила губы, умащала тело маслами, при ее приближении толпа падала на земь в поклоны, ее любили и уважали. Потом картина сменилась ненавистными образами Годуновых, превративших ее жизнь в ад: сначала смерть сына, потом ссылка в монастырь. Не забыла инокиня случай, когда вызванная на допрос к Борису, она видела озлобленное лицо его женушки Марии, пытавшейся выжечь ей глаза свечой. Никогда не простит она угнетателей, тиранов, чьи души обречены теперь на вечные адские муки. И именно ненавист к Годуновым и желание отомстить оставшейся в живых Ксении побудило инокиню дать положительный ответ.

Когда она вышла из кельи, ее глаза светились дьявольским огнем. Гордо вскинув голову как раньше, она решительным тоном проговорила:

– Я еду в Москву на встречу с сыном.

Скопин-Шуйский склонился перед ней в низком поклоне не как перед инокиней Марфой, а как перед царицей Марией Нагой, и проводил ее в карету, запряженной шестеркой коней.

Встреча матери и сына должна была состояться неподалеку от Москвы в селе Тайнинском, где уже был приготовлен большой царский шатер, в котором царь и царица останутся одни для переговоров. Одетый в златотканный парчовый кафтан, расшитый драгоценными камнями, сверкая украшениями изумительной работы, молодой царь в окружении преданных ему людей: Басманова, Михаила Молчанова, Василия Мосальского, Ивана Голицына и Гаврила Пушкина, ехал на встречу с матерью. Отдельной колонной шли поляки, музыканты, по другую сторону чинно вышагивали патриарх Игнатий вместе с остальными священнослужителями. Личные телохранители царя составляли иностранцы: французы, англичане, немцы и шотландцы, чьими капитанами были Жак Маржерет, Матвей Кнутсон и Альберт Вандтман. Не забыл молодой государь взять с собой заведующего канцелярией поляка Яна Бучинского, который сопровождал царя еще с самого первого похода на Русь.

Толпа зевак уже с утра встала на обочине дороги, дабы собственными глазами увидеть долгожданную встречу инокини Марфы с сыном Димитрием.

Григорий, сидя на рослом коне, взволнованно теребил удила, каждая минута казалась ему часом, от волнения от весь вспотел, пот струился по его лицу. Попросив платок у Петра Басманова, молодой человек вытер мокрый лоб и, тяжело вздохнув, спросил:

– Когда же появится карета?

– Скоро, мой государь, еще немного, – ответил всегда любезный Басманов.

Тут вдруг тишину прервали звуки множества труб, глашатай на взмыленном коне подъехал в центр и громко объявил о приезде царицы Марии. Радостные возгласы окатили всю округу. Музыка загремела еще громче, заглушив монотонные распевания молитв. Григорий, бледный, широкими глазами всматривался вдаль, где на горизонте появилась запряженная лошадьми царская карета. Стеганув коня, он во весь опор помчался один, без охраны, к кортежу, дабы самому лично встретить мать. Иконя, восседая у открытого окна кареты, внимательно смотрела на незнакомого ей молодого человека в царском одеянии. На какой-то момент ей вдруг и самой показалось, что это и есть ее родной сын Димитрий, которого она не видела уже много лет.

Остановившись у большого шатра на глазах у всего народа, бывшая царица Мария Нагая, подошла к молодому царю и крепко обняла его, обливаясь слезами. Григорий, не ожидая такого проявления чувств, трижды поцеловал «мать» в щеку и, сняв шапку, пригласил ее пройти в шатер. Толпа ликовала, подбрасывая шапки, а польские музыканты продолжали играть на флейтах и бубнах.

После яркого дневного солнца в шатре стало вдруг темно. Когда глаза привыкли к мрачному освещению, инокиня Марфа уселась в большое мягкое кресло и пристально вгляделась в лицо стоящего перед ней человека. Нет, это не ее сын, он даже и лицом не похож на Димитрия. Царь сел рядом с женщиной и спросил:

– Тяжела ли была дорога?

– Кто ты? – резким тоном спросила инокиня и посмотрела на него темными, злыми глазами.

– Я царь всея Руси, матушка, – дрожащим голосом промолвил Григорий.

– Ты не мой сын.

– Я знаю.

– Ха-ха, знаешь. А теперь ответь мне на вопрос: что будет, если я сейчас выйду и всему народу объявлю правду?

– Знаю, этого-то я и боюсь. Если они дознаются, то меня, связанного по рукам, отведут на плаху и голова моя покатится по ступеням вниз, оставляя за собой кровавый след. Но я молод и не хочу умирать. Царица, я отомстил за тебя. Теперь ты снова будешь купаться в почестях и богатстве как раньше, ты забудешь слезы, я сделаю все, дабы ты была счастлива! – молодой человек говорил на одном дыхании, глаза его горели живым огоньком, на бледных щеках заиграл румянец. – Позволь мне поцеловать твою руку и назвать матерью, царица.

Пораженная его красноречьем и ясным взором прекрасных глаз, Марфа протянула руку и тот коснулся ее влажными губами в знак покорности.

– Прошу, не разоблачай меня.

– Я буду на твоей стороне и не скажу никому правду – это тебе моя награда за убийство подлого племени Годуновых.

Инокиня встала и решительно направилась к выходу. Семеня за ней, Григорий откинул полог шатра и в глаза ему ударил дневной свет. На секунду зажмурившись, он увидел, как царица подняла руку и сказала:

– О, народ московский! Я, ваша царица Мария Федоровна Нагая, подтверждаю, что ваш царь и есть мой родной сын Димитрий Иванович.

Крики радости оглушили поляну. Все: и простой люд, и бояре, и служивые люди – все склонились в глубоком поклоне перед государем и его матерью. С гордо поднятой головой Марфа снова уселась в царскую карету, а Григорий, с непокрытой головой в знак почтения, шел во главе процессии, ведя под уздцы лошадь. Было 18 июля 1605 года.

В столице инокине были приготовлены кельи в кремлевском Вознесенском монастыре, где ее окружали роскошь и почести. Григорий, радостный и счастливый, лично приехал в монастырь, дабы проверить: хорошо ли устрилась «мать»? Получив ее благословение, молодой государь объявил с крыльца дворца, что венчание на царство состоится 21 июля.

Рано утром в день коронации народ, разодетый в свои лучшие наряды, столпились возле Успенского собора Кремля. Солдаты с секирами наперевез отцепили дорогу, по которой пойдет делегация царя. Народа была столько, что никто даже не замечал нищего оборванца с большим крестом на шеи. Бродяга время от времени, посматривая на небо, тихо шептал: «Господи, помоги русскому народу, помоги родной земле». То был чернец Варлаам, желающий всмотреться в лицо того, кто некогда вышагивал рядом с ним по мерзлой земле литовской как сейчас вышагивает по бархатному ковру и мраморным плитам пола дворца.

Звук труб прорезал воздух. Наступила тишина. Глашатай, подъехав на лошади, объявил, что царь уже рядом и вскоре войдет вместе с боярами в собор. Через две минуты, как того и требовал обычай, из царского дворца в окружении вассалов шел молодой царь, одетый в золотую бархатную парчу. Все бояре были разодеты в лучшие наряды и украшены дорогими украшениями, но никто не мог превзойти в роскоши и любви к драгоценным камням Григория Отрепьева, который ради этого пригласил в Москву лучших ювелиров не только из других городов, но и стран. Итальянские, немецкие, французские украшения сверкали на его белых тонких пальцах, на груди висело удивительной красоты ожерелье, сделанное специально для сего дня итальянским ювелиром из Ниаполя. Словно солнце, светился государь белозубой улыбкой, его короткие рыжеватые волосы источали сладковатый аромат масел, которыми они были умащены. Московский люд протягивал к нему руки, благословя на царство. Царь степенно вышагивал по расчищенной дороге, привествуя всех взмахом руки.

Процессия вошла в Успенский собор, где патриарх Игнатий увенчал Григория царскими регалиями – скипетром и державой. Затем он возложил на молодого царя корону, некогда заказанная Борисом Годуновым в Вене у германского императора.

Держа в руках символы власти, Григорий дрожал. Ему еще предстояло миропомазание и причастие по православному обычаю, которые он, как католик, принять не мог. Попав в затруднительное положение, царь мысленно начал думать: что делать, дабы тебя принял русский православный народ, но при этом не задеть чувства иезуитов и панов, которые присутствовали в его свите? Но не даром же на верх был посажен грек Игнатий, тайный доброжелатель унии, по которой соединялись разные церкви. Он-то и предложил выход из ситуации: совершить миропомазание, но не брать причастия. Так оно и вышло. Все видели, как патриарх благословлял царя, как возлагал на его голову корону, и этого было достаточно: народ принял нового государя.

После коронации государь при народе решил снова отправиться в Архангельский собор, дабы в очередной раз прикоснуться к гробам Ивана Грозного и Федора Ивановича. Поплакавшись у своего «отца», молодой человек попросил у него заступничества в правлении государством и благословении его у Бога. Бояре, бывшие при царе, видели слезы на его щеках и не могли сдержать своих, говоря между собой: «Какой любящий сын! Поистинее, нам повезло с государем».

Выйдя из собора, Григорий подал знак, желая сказать что-то. Наступила тишина, тысячи глаз устремились на него. Царь, сияя в лучах солнца золотом и драгоценными камнями, вскинул голову и проговорил зычным молодым голосом:

– Вы все знаете, что есть два пути правления: путем тирании и путем милосердия. Я же выбрал второй – путь милосердия и справедливости. Долго наш народ блуждал в темноте, теперь же настало время зажечь свет и подняться словно птица Феникс из пепла! И я, ваш царь и государь Всея Руси, покуда жив буду поддерживать свет нашей родины. Отныне и впредь, я объявляю среду и субботу днями, когда я лично буду принимать спрашиваемых на крыльце царского дворца, приходите все, кто нуждается в чем-либо. Далее: я ввожу запрет на публичную порку и бичевание, заменяя их выплатой штрафом, довольно жестокости! Также я запрещаю давать и получать взятки, за это будет строгое наказание не зависимо оттого, какой чин или чьим сыном окажется преступник! Вот это то, что я хотел сказать вам сегодня, в день моего венчания на царство!

Толпа забурлила. Подбрасывая шапки и кидая монеты в ноги Григория, все закричали:

– За здавствует царь наш! Благослови тебя Бог на долгие годы!

– Наш царь!

– Да здравствует наш государь Димитрий Иванович!

Все: и простой народ, и бояре, и дворяне, и служивые склонились в низком поклоне, никто из них даже не мог подумать, что их солнцу недолго предстояло сиять на престоле.

Глава 14. Власть и роскошь

В келье Чудова монастыря было темно, лишь тусклый свет лампады освещал каменные стены, на которых висели иконы с изображением святых. За столом склонил голову старец, его глаза под густыми седыми бровями были тусклыми и уставшими, лоб прорезали множество морщин. Подле него на скамье сидел мужчина средних лет в дорожном пыльном плаще, его лицо в отличаи от лица старика было злым и суровым. Он сжал губы, силясь что-то сказать, но не решаясь. Старик сам нарушил эту гнетущую тишину:

– Зачем пришел, Смирной?

– Отец, послушай, – это был дядя Григория, Смирной-Отрепьев, – послушай внимательно. Теперь, когда на престоле сидит наш Гришенька, я не побоюсь высказать тебе то, о чем не решался ранее.

– Я слушаю тебя.

– Это ты, ты помог ему бежать от расправы, ты нашел ему попутчиков, с которыми он пересек границу, ты сам-то понимаешь, что невольно оказался соучастником страшного заговора? Враги Годунова использовали Гришку в своих корыстных целях: они убили царевича Федора вместе с материю Марией Григорьевной, они надругались над их телами, они надругались также над прахом Бориса, перезахоронив его на кладбище для бедных, хотя совсем недавно сами валялись у его ног. Теперь же престол занял мой племянник, не имеющий никакого отношения к царской семье. Он отрекся от своей родной матери, от нас всех, называя родителями чужих людей. Варвара живет с Васей в нищете, не надеясь на помощь, а ее старший сын восседает в царских палатах, носит золотые одежды, ест каждый день мясо, устраивает пиры с музыкой и танцами! Вот что я вижу, отец!

– Что же ты за человек, Смирной, – с грустью проговорил Замятни, – на родного племянника возводишь хулу, хотя он не дал приказа схватить всех нас, как поступил бы любой другой на его месте. Ты всегда ненавидел Гришу, но за что?

– Не говори, о чем тебе не ведомо, отец. После смерти Богдана я воспитывал его словно сына, я делал все, чтобы он ни в чем не нуждался. А теперь, когда Гришка с помощью поганных латинян, поляков и предателей надел шапку Мономаха, я стал плохим.

– Чего ты от меня-то хочешь? – устало возразил старик. – Если ты надумал разоблачить его при всем народе, то я умываю руки и отказываюсь от тебя.

– Мне уже все равно. Не ради себя, а ради нашей страны я готов пожертовать собственной жизнью, дабы зараза не распространилась дальше. Я прямо сейчас иду во дворец и пусть меня убьют, но я выскажу правду!

Смирной резко поднялся на ноги и зашагал к выходу. У порога он остановился и обернулся, взглянув на отца, который ве также продолжал сидеть за столом. Замятни вытер рукавом слезы и с мольбой в голосе проговорил:

– Не делай этого, сын мой. Если ты скажешь правду, нашего Гришеньку казнят. Прошу тебя, Смирной, не ходи во дворец.

– Я долго слушал твои наставления, отец. Пришла пора и мне сделать то, что хочу я, – с этими словами он покинул келью и, пройдя через длинный коридор, очутился на свежем воздухе.

Вдохнув полной грудью горячий летний воздух, мужчина взглянул на крышу дворца и, прищурившись, направился туда.

– Где царь?

– Где государь?

Толпа бояр бегала по дворцу, заглядывая в каждую комнату, ища Димитрия Ивановича, но его нигде не было.

– Как же так, – спрашивали они друг друга, – почему государь один убегает за пределы царских палат? Почему не спит после обеда?

Служа еще Годунову, никто не мог смириться с новыми порядками, который Григорий ввел в обиход, не спрашивая ни чьего разрешения. Первое, что он нарушал, так это этикет, по которому царь обязан всегда степенно, в окружении охраны, ходить даже по дворцу; второе – молодой царь не спал после обеда, что было в диковинку чопорным боярам. Теперь они были вынуждены искать государя по всему дворцу. Лишь один служка, маленький юркий мальчик, с поклоном приблизился к ним и сказал:

– Так наш государь Димитрий Иванович сейча на конюшне, выбирает резвую лошадь, а вместе с ним Петр Басманов.

– О, Боже! – воскликнул один из бояр, высокий седовласый мужчина. – Где это видано, чтобы царь один ездил куда-либо?

– Успокойся, Богдан Михайлович, наш государь еще совсем молод, вот и не сидится ему на месте. Вспомни себя в двадцать лет, – проговорил другой, молодой безусый парень в дорогом бархатном кафтане.

– Цыц, ты, сосунок! – огрызнулся боярин. – И ты туда же!

– Я-то что? Была бы моя воля, сам бы и день и ночь скакал на резвом коне.

Остальные бояре дружно рассмеялись. Богдан Михайлович, побагровел от злости, и сквозь зубы проговорил:

– Ладно, хватит языками молоть! Пойдем к царской конюшне, остановим государя.

В это время, в тени многовековых деревьев с толстыми корнями и могучими ветвями, Григорий гладил гнедого молодого жеребца, чья грива была коротко подстрижена. Жеребец, играя селезенкой, то и дело рыл копытом землю, норовясь сбежать от хозяина.

– Ну же, тише, тише, мой хороший, – ласково говорил молодой человек, с любовью и нежностью поглаживая животное по шелковистой спине.

Жеребец, чувствую доброту хозяина, нюхнул его в лицо.

– Я тебя тоже люблю, – ответил на ласку Григорий и погладил его по морде.

Басманов с умилением глядел на сцену хозяина и лошади, и не мог скрыть чувства восхищения: еще никто так не возился с конями, как это делал царь, одетый в шелковые шаровары и простую хлопковую рубаху, украшенную разве что вышивкой на воротнике.

– Государь, ты так любишь лошадей. Признаться, я не видел человека, который был бы так привязан к этим животным.

Молодой человек повернул к нему свое лицо, немного загорелое от солнца, и ответил:

– С раннего детства меня влекло к лошадям. Теперь же я могу удовлетворить свою любовь к ним. Мне так нравится возиться с ними. Они ведь умные животные и все понимают. Правда ведь, Чернышь? – Григорий снова обратился к жеребцу. – Скажи, ты тоже меня любишь?

Черныш, словно понимая слова хозяина, вскинул голову и издал хриплый звук. Молодой человек громко рассмеялся и, потрепав его по холке, сказал:

– Я знаю, что ты меня понимаешь.

Вдруг полышались голоса. Басманов поглядел в сторону дворца и, присвистнув, воскликнул:

– Гляди, царь, тебя ищут.

– А, ну их. Надоели они мне все, – Григорий махнул рукой и с легкостью вскочил в седло. Черныш, почувствовав тяжесть седока, весело заржал и подпрыгнул на месте.

– Ну что, Петр, готов отправиться со мной на прогулку по городу? – веселым голосом спросил молодой человек и задорно подбоченился.

– Только если ты, государь, не будешь нестись с такой скоростью как в прошлый раз, – ответил Петр и сел на лошадь.

Остановившись возле ошеломленных бояр, царь воскликнул:

– Не ищите меня. Я поеду покатаюсь, – потом, повернувшись к Басманову, ответил, – поехали!

Два всадника, взвив тучу пыли, понеслись прочь из царского дворца по направлению к рыночным рядам. Легкий ветерок дул в лицо, солнце ярко освещало землю. Без головного убора, в легкой рубахе, молодой царь летел на коне по московским улицам, его раскрасневшее лицо озаряла улыбка да озорный блеск голубых глаз. Подъехав к базарному ряду, он спрыгнул с жеребца и повел его под уздцы мимо торговых рядов, откуда доносились громкие голоса продавцов, созывающих покупателей. Петр Басманов шел чуть позади государя, он знал, для чего они здесь – недаром Григорий приблизил к себе Молчанова, известного тем, что тот был сводником и знал всех красивых девиц и женщин Москвы, которых постоянно приводили в баню к царю.

Народ столпился на обочине, радостные оттого, что смогли вблизи увидеть молодого государя, который приветливо махал всем рукой и выкрикивал приветствие. Не забыл он подойти к маленькому мальчику, стоящего рядом с пожилым человеком, должно быть, дедушкой. Григорий наклонился и легонько пощекотал малыша за щеку, тот удивленно раскрыл глазенки, а потом весело рассмеялся.

– Славный мальчик, – сказал царь и пошел дальше.

Люди протягивали руки в знак благословения. Димитрий Иванович запросто подходил к кому-нибудь, забывая о царском величии, и начинал разговор. Вскоре толпа, бросив работу, окружила его вместе с Басмановым дабы потолковать о том о сем. Царь охотно соглашался на беседу, даже не заметив человека в дорожном плаще, который то и дело норовил подойти к нему, но его отпихивали назад. Григорий обвел взглядом собравшихся и невольно заметил его – своего родного дядю Смирного. Комок подступил к горлу, лицо стало белее мела, на глаза невернулись слезы: какое-то странное чувство овладело им, когда его взгляд встретился со взглядом дяди. Смирной тоже оставался стоять на месте, словно его ноги вросли в землю. Поначалу ему хотелось крикнуть настоящее имя того, кто носил царскую корону, и не мог, что-то останавливало его от разоблачения племянника: то ли страх за жизнь Григория, то ли за проклятия Замятни, которые в этом случае обрушатся на него.

К царю подошел Петр и, взглянув ему в лицо, тихо спросил:

– Что с тобой, государь? Тебе плохо?

Молодой человек словно очнулся ото сна при звуки голоса преданного вассала и еще раз окинул взором толпу: Смирного нигде не было. «Показалось», – радостно подумал он, а вслух сказал:

– Поедим назад, Петр, становится жарко, мне голову напекло.

– Хорошо, государь, поехали.

– Когда вернемся, скажи слугам, дабы они приготовили ванну и чистые одежды, только прикажи, чтобы вода была прохладная, а не как в прошлый раз.

– Все, что велишь, царь, исполню, – Басманов приложил ладонь к груди и склонил голову.

Когда они уже миновали базарный ряд, несколько молодых девиц, прячась от хитрых взоров мужчин, пристально смотрели на ехавшего на рослом жеребце царя и тихо переговаривались, пораженные его гордой статью и красивым лицом.

– Смотри, какой он красавец!

– Он такой белокожий и стройный!

– Просто загляденье!

Девушки посмеивались, любуясь Григорием, но они и не знали, что его взор уже давно их приметил. Его губы растянулись в довольной улыбке, он указал рукой в сторону девушек и на ухо сказал Басманову:

– Гляди, Петр, какие красивые девушки! Желаю, чтобы сегодня вечером в бане они услаждали мой взор.

– Рисковано, государь, о тебе и так ходят слухи как о первом развратнике.

– Молчи ты! – тихо прикрикнул молодой человек. – Знаю я о всех этих слухах, да мне все равно. Я царь и никто не смеет указывать мне, что делать, а что нет.

– Согласен, государь. Ты царь.

– То-то же! – Григорий погрозил указательным пальцем и дернул поводья, Черныш, взметнув тучу пыли, понесся в сторону царского дворца.

Царь с закрытыми глазами нежился в ванне, запах душистого мыла смешался со сладким запахом масла, которым ему умастили волосы. Слуги уже приготовили для него парадную одежду, в которой ему еще предстояло встретиться с боярами на совете. Они не были довольны последним его решением, когда он объявил, что с этого момента боярское собрание будет называться Сенат, а не Дума. Желая европейзировать русское общество, молодой царь не замечал пропасть между ним и вассалами, которая с каждым разом все расширялась и расширялась.

Дабы прогнать мысли о заботах, Григорий пригласил посидеть с собой чернокожего карлика, привезенного из страны Магриба, который услаждал царский слух нежной музыкой на флейте. Григорий глубоко вздохнул и, откинув голову на край ванны, снова закрыл глаза и принялся наслаждаться этим мгновением, вдали от забот и хлопот, через час придут бояре, а пока что есть время вот так просто лежать в чистой воде и ласкать слух чудесной музыкой, звучащей лишь по одному его взмахом руки. Карлик закончил первую мелодию и положил флейту на колени, боясь заиграть снова без царского позволения. Григорий взглянул на него и, махнув рукой, проговорил:

– Играй еще.

Снова зазвучала музыка. Молодой царь погрузился в свои думы, которые он не решался открыть никому, даже безмерно преданному Басманову. Вот пронеслась у него картина, когда он после коронации принимал в большой зале послов из разных стран. К нему с поклоном приехали персы, индусы, греки, киприоты, арабы, англичане, немцы, французы, итальянцы, испанцы, жители Северной Африки. Все они приносили дары, которые складывали у его ног. Вот посол царя индусов положил у трона парчовые ткани удивительной красоты, драгоценную шкатулку из слоновой кости, драгоценные масла черного дерева и сандала, несколько рабов на цепях привели рычащих пантер – этих прекрасных грациозных кошек, чьи глаза злобно блестели желтым огнем, другой раб нес на плече маленькую обезьянку, которая то и дело норовилась укусить его за палец.

А вот дары от персидского правителя, чьи слуги принесли большие ковры ручной работы, шелковые одежды, украшенные большим жемчугом, перстни с драгоценными камнями, большие серебряные кубки и попугаев в золотых клетках.

Греки и киприоты положили к его ногам амфоры с маслами для умащения тела, редкие сорта вин, оливки и маслины, мраморные статуи. Арабы подарили ткани, масляные духи в золотых флаконах, шкатулки, полные драгоценных камней. Жители Магриба удивили тем, что в подарок царю привели несколько карликов-музыкантов, превосходно играющих на музыкальных инструментах, а также живые деревья в больших плошках, источающих благоухающих аромат мирры.

Не менее роскошными подарками отличились европейцы: золотая утварь, ювелирные работы, большой глобус, подзорная труба в серебряной шкатулке, пушистые коты редкой породы, ткани, часы, картины – все это преподносилось ему, царю Всея Руси.

Глядя на ростущую гору подарков, Григорий еле сдержался от восторженного крика. Никогда прежде не видел он таких диковинок, такой красоты. Он изо всех сил старался выглядеть важным и чопорным, но когда послы ушли, молодой человек вскочил с трона и бросился к подаркам, перебирая то струящиеся ткани, то примеряя дорогие украшения. Царь радовался словно ребенок, которому, наконец-то, подарили желанную игрушку.

Но прошло время. Радость от обладания власти и богатства сменились разочарованием и усталостью. Лишь находясь в одиночестве, Григорий мог дать волю слезам. Он плакал от отчаяния, от того, что не в силах изменить впитанные с материнским молоком старые традиции, плакал по своей молодости. Ему ли, которому совсем недавно исполнилось двадцать четыре года, сидеть целыми днями за столом с чопорными боярами, играть роль важного государя, степенно ходить по коридорам дворца в сопровождении стражи, когда ему хотелось вырваться на волю и верхом на коне помчаться на простор, чтобы сильный ветер бил в лицо, играя волосами, чтобы уставшим вернуться домой и, немного передохнув, посидеть где-нибудь под кронами деревьев с книгой в руках?

Все чаще и чаще уединялся Григорий в дворцовой библиотеке. Бродя между полок с летописями, он брал какую-либо книгу по истории и с упоением перечитывал ее снова и снова. Любил он истории о жизни царей прошлого, невольно сравнивая себя с Александром Македонским, Навуходоносором, Юлием Цезарем, Киром Великим, Крезом. Не желая уступать им ни в знатности, ни в величии, молодой царь решил превзойти их всех, дабы стать царем всех царей. Вот почему он направил особое письмо папе римскому с требованием дать ему титул императора.

Однажды, находясь в кабинете со своим личным секретарем Яном Бучинским, Григорий высказал ему свои замыслы:

– Желаю я, дабы во всей Европе величали меня не как князя московского, но как императора Руси!

Бучинский взглянул на него и усмехнулся. Что двигало этим молодым человеком, который только взойдя на престол, позабыл об обещании, данное им в Речи Посполитой?

– Ты, государь немного поторопился.

– Что ты имеешь ввиду, Ян?

– Прежде титула императора тебе необходимо выполнить ряд условий, которые ты пообещал королю Сигизмунду. Первое: выплатить долги; второе: отдать Северскую землю Польше; третье: ввести на Руси католическую веру. Что из трех ты успел сделать?

На этом молодой царь лишь пожал плечами и глубоко вздохнул.

– Правильно, ничего, – высказал за него Бучинский, – и ты хочешь, чтобы тебе присвоили императорский титул?!

– Я отправлю в скором времени ту сумму, которую я задолжал королю и Юрию Мнишеку, и даже более того, приготовил для них подарки, стоящие целое состояние. Ты думаешь, этого недостаточно?

– А вера, а передача земель?

– Я не могу так быстро решать сие вопросы, сам знаешь, как шатко мое положение. Не успел я поймать одних заговорщиков, как тут же объявились другие. Пока это вершина айсберга, а сколько недовльных среди бояр? Многие и так ненавидят меня за то, что я ношу польские наряды, за то, что люблю музыку более молитв, за то, что не разрешаю кропить себя святой водой, за то, что превозношу европейский уклад жизни над русским. Если я прикажу отдать земли или же перекрестить всех в католичество, меня отдадут на растерзание толпы. Вот чего я боюсь. И если я умру, то умрете и вы все.

Царь замолк и сел в кресло. Его лицо было серым, под глазами появились мешки, молодой лоб прорезали несколько морщин, словно он постарел на несколько лет. Таким еще Ян Бучинский его не видел и какая-то жалость родилась в нем к этому уставшему, несчастному человеку, который попал в капкан, поставленный им самим. Секретарь соглашался с мнением царя, но также он знал, что невыполнение обещаний перед Речью Посполитой может обернуться для Руси кровавым началом, ведь недаром Сигизмунд присылал письма одно за другим, в которых требовал немедленного погашения долга и многое другое. Царя разрывали на части: с одной стороны бояре, с другой – поляки и иезуиты. Не зная, что делать, Григорий просил каждый раз повременить, но шли дни, недели, а положение не менялось. В скором времени должны прибыть послы от Юрия Мнишека, требовавшего от будущего зятя миллионы золотых да пограничные земли для младшей дочери.

Молодой человек поднял глаза на Бучинского и спросил:

– Что мне делать? Я устал.

– Вести переговоры, откладывая обязанности на тот момент, когда состоится свадьба между тобой и панной Мариной.

Таким образом секретарь в очередной раз обнадежил царя.

Погруженный в думы, умиренный мелодичной музыкой, Григорий не заметил, как заснул. Его разбудил Басманов, трясущий его за плечи.

– Государь, проснись, вода уже холодная.

Молодой человек резко открыл глаза и от неожиданности чуть не глотнул воду. Он взволнованно осмотрелся по сторонам, гадая, где же находится.

– Что произошло? – дрожащим от холода голосом спросил он.

– Ты заснул, царь. Я пришел к тебе, дабы сообщить, что бояре уже собрались и ждут тебя.

– Ладно… я сейчас, – Григорий потянулся и сказал, – подай мне полотенце, Петр.

Одевшись в чистую атласную рубаху, поверх которой накинув бархатный кафтан с золотыми бусинами, царь быстрым шагом пошел вниз, в тронный зал. При его появлении все встали и низко склонились в поклоне. Григорий, молодой, статный, легкой походкой вбежал на ступени и сел на трон, гордо взглянув на бояр. По правую руку от него сел патриарх Игнатий, прочитавший перед началом собрания молитву. Когда он закончил, царь собрался с мыслями и заговорил ровным голосом, поражая всех своим красноречием:

– Уважаемые бояре, я рад видеть вас в добром здравии, вы – моя опора на царствование, без вас я, ваш царь Димитрий Иванович, не смог бы решить многие вопросы. Сейчас наше государство переживает смутные времена, с одной стороны нас разъедают внутренние конфликты, а с другой – внешние враги. Но с Божьем помощью я вступил на родительский престол и сделаю все, дабы оргадить нас от всяких бед. Некогда давным-давно жил на свете царь, превосходивший мудростью любого мудреца, он был милостив к своим подданым, всегда помогал страждующим. Но, более того, этот царь укрепил свое государство и расширил его пределы. Имя этого правителя было Соломон. А я, подобно ему, заручивший Божьей помощью, поднимусь над всеми королями и императорами Европы, я заставлю трепетать турецкого султана, отправив свое войско на войну против неверных турок, я освобожу Святой Иерусалим от власти полумесяца, дабы пролить христианский свет на земли Палестины! – его глаза блестели радостным огнем, голос стал высоким и зычным, все присутствующие слушали его речь, боясь упустить хоть одно слово.

Григорий не был идеальным красавцем, но обладал неким гипнотизмом, заставляющего трепетать перед ним всех, кто его видел. Он поражал бояр образованностью и познаниям в истории, каждый раз, начиная речь, молодой царь приводил в пример жизнь различных народов, рассказывал о судьбах правителей прошлого, на время он забывался, углубляясь в историю все дальше и дальше, но время шло и нужно было решать насущные вопросы здесь и сейчас. Единственный, кто мог прервать речь государя, был Басманов. Но сегодня и он с удовольствем слушал рассказы о древних царях.

– Словно вавилонский царь Навоходоносор, который покорил Ассирию и разрушил ее главный город Ниневию, я сокрушу османов и верну Константинополь Византии. Словно персидский правитель Кир Великий, я раздвину пределы Руси на западе, востоке и юге, дабы все народы склонились перед нами! Довольно нам быть униженными и обездоленными! С этого момента я объявляю себя императором. Никто больше не посмеет назвать меня князем московским, тем самым унизив меня. Я – император Димитрий Иванович, правитель Руси, возглавлю поход на мусульман, а после этого все короли Европы сами склонятся передо мной. Своим величием я превзоду всех правителей, став царем царей! Моя власть будет простираться на столькие земли, что позавидовал бы сам Александр Македонский.

Бояре сидели потупив головы, в очередной раз выслушивая хвастливые мечты молодого государя. Они понимали, что Димитрий Иванович пока еще не покорил маленькую Татарию в Поволжье, а хочет идти войной на Османскую империю, султан которой в данный момент являлся правителем всего Востока, сокрушить которого не могла ни одна европейская армия. Единственное, в чем они соглашались с царем, так это принятие титула императора, что влекло за собой последующее уважение со стороны королей Европы, считающих до сих пор русский народ жалкими дикарями безбожниками.

После долгой поучительной речи, Григорий приступил к насущным вопросам, которые обязан был решить вместе с боярами.

– Первое: я, ваш царь, удваиваю жалованье служивым людям, рискующих собственной жизнью ради моей безопасности.

Второе: приказываю сделать в ближайшее время опись монастырских владений, отобрав все лишнее. Негоже божьим людям уподобляться мирянам.

Послышался шум негодования. Кое-кто даже проговорил, что царь навлекает на себя гнев Божьий, разоряя монастыри. Григорий грозно окинул взором собравшихся, затем перевел взгляд на патриарха Игнатия и дал тому знак говорить. Игнатий встал и поднял руку, все замолчали, тогда он сказал одну лишь фразу, после которой никто не возражал против царского веления:

– О, люди добрые! Царь наш батюшка самим Богом послан к нам, грешным, дабы вершить дела справедливые! Вы же по незнанию отклоняете замыслы помазанника Божьего, тем самым навлекая на себя еще больший грех. Не ради себя, но ради истинного православия хочет пустить царь наш государь владения монастырские. Не на словах, а на деле встать на защиту нашей веры. Разве этого не достаточно, дабы принять слово царское?

Патриарх замолчал и сел на место, сыграв в очередной раз свою роль. Бояре после этого побоялись возражать, ибо царское величие, перед которым они трепетали, было непоколебимым и исполнено божьей волей.

– Вы все согласны со словом нашего патриарха? – воскликнул ободренный Григорий.

– Да, – в один голос произнесли бояре, хотя в душе у них зародилось подозрение в истинности Игнатия.

Басманов преподнес кубок с водой царю. Тот залпом его осушил, после чего продолжил:

– Я, ваш царь Димитрий Иванович, открываю границы для въезда иностранцев, а также поддерживаю детей бояр и дворян, которые хотят учиться заграницей. Более того, я велю построить в центре Москвы первую Академию, в которой будут учиться все желающие.

И снова пронесся шум негодования, только теперь патриарх Игнатий ничем не мог помочь. Бояре старой закалки, скрепя сердцем, принимали любовь царя ко всему заморскому, молча перенося обиды, когда тот разгуливал в польском гусарском платье, но вот строение Академии, в которой будут преподавать учителя-иностранцы, им никак не хотелось. Они боялись, что такими темпами Русь потеряет свои обычаи и станет европейской страной с новыми порядками. На их недовольные возгласы ответил один из сидящих до этого смирно молодой юноша, Иван Хворостинин, немногим моложе самого царя:

– А я думаю, что открытые Академии пойдет на пользу нашему народу!

Все взоры, в том числе и царя, обратились к говорящему. Это был молодой человек с красивым, нежным лицом. Не смотря на возраст, он держался довольно гордо, даже высокомерно, то и дело поглядывая на государя.

– Ну-ну, речи-то такие не заводи! Поди молоко еще с губ не просохло, – ответил ему один седовласый боярин с большими крупными руками.

Иван усмехнулся и проговорил:

– Ум измеряется не количеством лет. Можно и в двадцать быть мудрецом, и в пятьдесят оставаться дураком. Я это к чему говорю. Наш милостивый государь Димитрий Иванович еще совсем молод, но уже успел повидать другие страны, пообщаться с иноземными людьми. Уж он-то знает, как живут иные народы в отличаи от нас, которые кроме Москвы ничего да не видели на свете. Негоже народу нашему целый век в заперти сидеть, пора уже и на мир взглянуть, и себя показать.

Его речь поддержали остальные молодые бояре и дворяне, радостно заголдя в знак согласия. Димитрий Иванович мог в очередной раз праздновать победу: воля старых бояр была сломлена мнением молодых.

После собрания все разошлись по домам. Недавно вернувшийся по приказу царя Василий Шуйский снова замыслил что-то неладное. То и дело посматривая в сторону государя, он твердил себе под нос: «Придет время и тебя посадят на кол, подлый еретик!»

Не зная истинных мыслей вассалов, Григорий устало потянулся и скинул царский кафтан, слишком тяжелый для носки. Переодевшись в гусарское платье зеленого цвета, он один без охраны отправился во внутренний двор, где паслись дойные козы. Там он остановился, явно кого-то поджидая. И вот его глаза вдруг загорелись, когда вдалеке показался белый платочек среди зеленых деревьев, маленькая сгробленная фигурка пожилой женщины, склоненной над работой завладела всем его сознанием. Легким шагом царь чуть ли ни бегом направился к старушке, которая при виде его встала со скамьи и низко поклонилась.

– Рада видеть тебя в здравии, государь, – проговорила она, стесняясь своего грязного фартука, о который вытерала руки.

Григорий улыбнулся и, по-воровски осмотревшись по сторонам, достал из-за пазухи спрятанный мешочек и проговорил:

– Матушка, я слышал, ты когда-то жила в Галиче.

– Да, мой милый, я родом из Галича, там остались мои родные.

Молодой человек слегка улыбнулся и сказал:

– Я хочу отпустить тебя домой на несколько дней, дабы ты повидалась с родными, но у меня есть к тебе просьба. Исполнишь?

– Конечно, все что скажешь, сделаю.

Григорий на секунду закрыл глаза, едва сдерживая слезы, комок рыданий сдавил горло. Наконец, собравшись с силами, он взглянул на старушку сверху вниз и прошептал:

– Найди в Галиче семью Отрепьевых. Из них про дом Варвары Отрепьевой, вдовы Богдана, матери двух сыновей Юрия и Василия. Передай тайно ей вот этот мешочек, только прошу, сделай все, чтобы никто ничего не видел. Это мой приказ тебе.

Старушка поклонилась и, поцеловав его руку, ответила:

– Не волнуйся, государь, я сделаю, что ты мне сказал. Будь спокоен.

– Я надеюсь на тебя, – с этими словами Григорий развернулся и бегом покинул внутренний двор, боясь, что его кто-то может заметить.

Варвара сидела подле корыта с водой и оттирала от гари большой горшок, в котором ежедневно варила кашу. Что за жизнь у нее? Поначалу пьянство и гибель супруга Богдана, потом бегство старшего сына из Руси и вступление в Речь Посполитую, затем последовал удар, которого никто не ожидал: Григорий объявил себя царевичем Димитрием, сына Ивана Грозного, пошел войной на Годунова, сокрушив неприятеля, потом после воцарения принял инокиню Марфу своей матерью, а ей родной, ничего не осталось. Недавно у нее бывал Смирной, приехавший из Москвы. Весь вечер они коротали за длительной беседой, в которой Смирной обличал ее сына, называя самозванцем и негодяем. Сердце женщины разрывалось на части: умом она соглашалась с родственником, но душа ее тоскавала по любимому сыну, которого она никогда не осмелилась бы осудить.

– Вот, что твой сын наделал! – кричал Смирной, стуча кулаком по столу. – Тебя, родную мать, забыл он. Чужих людей назвал своими родными!

– Ну что ты кричишь, – спокойно ответила ему Варвара, – пусть хоть кто-то из нашей семьи живет в роскоши и ни в чем не нуждается. Я рада за Гришеньку.

Смирной зло выругался и проговорил:

– Дура ты, баба.

– Может быть, но не забывай, что он мой родной сын и кем бы он не был, для меня нет человека любимее, чем он. Не забывай, Гриша твой родной племянник, негоже в моем доме вести такие речи.

– Ха, племянник, – мужчина усмехнулся, желая скрыть катившиеся по его щекам слезы.

Его гложела обида: почему за все время царь ни разу, хотя бы тайком, не передал что-нибудь в помощью своей матери, хотя бы горсть золотых монет на нужды? Почему он, его родной дядя, вынужден скрываться в монастырях, переходя с одного места в другое? Почему его родной брат Василий никак не женится на любимой девушке, не имея средств сыграть свадьбу, в то время, как Григорий уже готовит новый дворец для себя и своей будущей супруге, посылая с гонцами огромные суммы денег и подарки будущему тестю? Все это накопилось и давно лежало в уголках души Смирного, который только сейчас дал волю чувствам.

После этого разговора Варвара еще больше пала духом. Каждое утро, выходя на крыльцо, она смотрела на яблоневый сад, на зеленую траву и в ее памяти всплывали дни, когда много лет назад здесь бегал маленький мальчик с копной светло-рыжих волос, похожий на цыпленка, как бежал он к ней босыми ножками по влажной траве, как прижимался к ее груди и нежным голоском говорил «мама». От этих воспоминаний к горлу подступал комок рыданий, хотелось упасть на землю и, зарывшись лицом в траву, громко плакать, но женщина сдерживала себя, надеясь, что когда-нибудь по этому саду пройдется ее любимый сын, будучи взрослым человеком, а рядом с ним за руку будет идти маленький мальчик, похожий на него, и она первая кинется к ним на встречу, обнимет сына, возьмет на руки внука и все вместе они пройдут в дом, где их будет ждать горячий обед.

Варвара, погруженная в мечты, вышла во двор. Вдруг она заметила странный силуэт подле забора; между досок мелькнула белая косынка. Женщина пошла взглянуть, кто это там, как вдруг в траву что-то упало. Не долго думая, она пошла к тому месту и заметила в траве маленький мешочек. Подняв его, она поняла, что там лежит что-то тяжелое и какого же было ее удивление, когда она увидела золотые монеты да пару колец с рубинами. Не зная что делать, Варвара открыла калитку и вышла на улицу в надежде поблагодарить тайного гостя, но по близости никого не было. Тщетно смотрела женщина по сторонам – белая косынка куда-то исчезла. Пожав плечами, она вернулась в дом и высыпала содержимое мешочка на стол. На дне лежала свернутая бумага. Варвара не долго думая развернула ее и прочитала: «Мамочка, прошу тебя, не плач. Тебе пишет твой Гриша, который сейчас сидит на московском престоле. Я знаю, ты сердишься на меня, возможно, даже проклинаешь за то, что я забыл о вас. Но это не так: каждый день, каждую минуту я вспоминаю о тебе и сердце мое готово разорваться на части от тоски, я так скучаю по тебе, моя матушка. Ты только не обижайся, что мне пришлось признать чужую женщину матерью, знай, кроме тебя, нет у меня на свете человека роднее. Я люблю тебя и потому передал через мою холопку этот мешочек с деньгами, тут не так много, не трать сразу эти деньги, скоро я пришлю тебе еще, ты скопишь достаточную сумму и купишь новый дом, гораздно лучше прежнего. Отложи часть на свадьбу Васи, я слышал, он собирался жениться на девушке, которая живет по соседству. Я рад. Передай ему от меня поклон и благословение на новую жизнь. Будьте счастливы. Жди».

Читая письмо сына, Варвара не могла сдержать слез, ее пальцы тряслись. Несколько слезинок скатились по щекам и упали на письмо, последние слова размылись по бумаге.

– Мой сыночек, мой любимый мальчик, – приговаривала она, целую письмо.

Григорий с большим усердием готовился к предстоящей свадьбе, которую желал сыграть в следующем году. Он созвал лучших зодчих и приказал построить для себя и Марины Мнишек два новых дворца, после свадьбы в которых они намерены жить. Некогда Борис Годунов возжелал воздвигнуть в Москве большой храм, подобном храму Гробу Господне, превратив Москву в новый Иерусалим. Теперь же строительный материал, некогда предназначенный для храма, пойдет на строительство нового дворца, превосходившего роскошью и красотой предыдущий.

– Я желаю, – говорил воодушевленный идеей молодой царь, – чтобы мой дворец возвышался над кремлевской стеной, дабы я мог лицезреть всю Москву. Внутри моих палат я желаю поставить дорогие балдахины, выложенные золотом, а стены увесить дорогой парчой и рытым бархатом, все гвозди, крюки, цепи и дверные петли должны быть покрыты толстым слоем позолоты; необходимо также выложить печи и украсить их, все окна обить кармазиновым сукном. В отдельном крыле построить большие бани. Во дворе построить большую канюшню и разбить живописный сад с беседками, прудом и мраморным бассейном с фонтаном.

Архитекторы были поражены расточительству государя, однако никто не смел ничего возразить. В конце августа начали строительные работы, тысячи рабочих, не покладая рук, рыли котлованы, ставили блоки, возводили стены, а Григорий в это время с довльной улыбкой глядел на них с покоев кремлевского дворца, гордясь своими планами.

К нему с поклоном явился глава канцелярии Ян Бучинский, принесший послание от сандомирского воеводы Юрия Мнишека. Царь нахмурил тонкие брови, понимая, что в письме пойдет речь о передачи миллиона золотых, а также деньги на дорогу будущей московской царице. Поблагодарив Бучинского, Григорий велел созвать боярский совет, который пришелся на 21 августа 1605 года. Бояре вместе с ним долго собирались с ответом, наконец, решили послать в Речи Посполитую гонца Петра Чубарова с таким ответом: «И мы, бояре думные и все рыцарство московское, грамоту твою приняли, выслушали тебя и потому хвалим тебя, пан Юрий Мнишек, за поддержку твою нашему государю, и желаем тебе всего хорошего». Но никто из них не подозревал, что царь послал отдельно своего тайного гонца к воеводе, который должен был передать тому грамоту и деньги на уплату долгов.

Поздно вечером Григорий, уставший от мирских дел, прогуливался по саду, что был разбить на заднем крыле дворца. Чувствовалось приближение осени, ночи стали длиннее и холоднее, ветерок приносил с собой запахи листвы и влажной травы, где-то в кустах слышалось пение цикад. Успокоенный, упоенный ночной прохладой, молодой человек опустился на скамью возле пруда и откинул назад голову, любуясь звездным небом. Вдруг его внимание привлек тусклый свет, исходивший от окна на верхнем этаже. Григорий встал и всмотрелся: то была горница, в которой в заточении вот уже несколько месяцев сидела Ксения Годунова. На секунду показался знакомый женский силуэт, потом шторы задвинулись и все пропало.

«Она все еще не спит, должно быть, ждет меня!» – радостная мысль пронеслась в голове ветренного царя, который не упускал возможность потешиться любовным утехам.

Ксения действительно не могла уснуть. Чаще ее стали посещать думы о привратностях ее судьбы. Никому до нее не было дела, брошенная, одинокая, покинутая всеми она с некоторой любовью приблизилась к тому, кто украл у ее родителей престол, кто обрек ее на затворническую жизнь. Григорий оказался единственным на свете человеком, скрашивающий ее безрадостное существование. Когда он входил в ее покои, молодой, красивый, статный, ее сердце билось от радости, она простирала руки и льнула к его сильной груди. Молодой человек принимал ее в свои объятия и вместе они проводили целую ночь, во время которой девушка чувствовала себя счастливой, румянец играл на ее бледных щеках, она любила и была любима, а больше ей ничего и не надобно было.

Вот отворилась дверь. Ксения встала со стула и с поклоном встретила его. Григорий молча прошел в горницу и, взглянув ей в лицо, спросил:

– Ждала меня?

– Да, тебя я жду всегда, мой ненаглядный.

Молодой человек подошел к ней и поцеловал в губы. Девушка больше не видела образ жениха, за которого хотела выйти замуж и который грезился ей до недавнего времени. Сейчас перед собой она видела лишь красивое лицо царя, его глубокие голубые глаза, светлое лицо, каштановые волосы. Легким прикосновением пальчиков она пригладила эти волосы и прошептала:

– Любишь ли ты меня?

– Люблю, голубка моя, люблю, – ответил разгоряченный царь, целуя ее в щеки и шею.

– Я тебя все равно люблю больше.

– Нет, я больше.

Вместе они упали на кровать. Ночь была прохладная, на улице моросил дождь, но они не обращали ни на что внимания, им было хорошо в объятиях друг друга. Насытившись любовными утехами, Григорий устало откинул руки на кровати и заснул, а Ксения продолжала бодроствовать, целуя его горячие щеки и все также лаская мягкие волосы, вдыхая благоухащий аромат, исходящий от них.

Глава 15. Посольство в Речь Посполитую

Конец 1605 года был полон событий. Осенью в окружении большой охраны и лакеев был послан в Речь Посполитую дьяк Афанасий Власьев к королю Сигизмунду для получения согласия на брак Димитрия Ивановича с Мариной Мнишек. После отправки посла в Польшу к невесте, царь приказал отлить пушки, скупать пистолеты, готовить сабли и мечи, намереваясь в скором времени вступить в поход против Крымского ханства и Турции. Базой будущего похода стал Елец, куда свезли амуниции, припасы, провиант. Командованием войском государь поставил давно вернувшихся из опалы князей Шуйских, среди которых был его тайный враг Василий. Сторожевой полк в Коломне возглавил боярин Василий Голицын, а полк левой руки в Кашире – его брат князь Андрей Голицын.

Григорий сам лично проверял работу пушек и пистолетов, ежедневно присутствовал на обучении новобранцев, иной раз даже принимал с ними «бой по захвату крепостей». Его толкали, пинали, и если он падал, то кто-нибудь да наступал на него. Но не будучи царем по крови, Григорий спокойно терпел нападки, не обращая внимания на то, что после одного из таких учений ему в «поединке» разбили нос. Отплевываясь кровью, молодой человек отошел в сторону и зажал нос платком, который тут же стал красным. К нему на рослом коне подъехал Басманов и сказал:

– Негоже тебе, государь, находиться с этими смердами. Поехали обратно во дворец.

Григорий, все еще зажимая ноздри платком, сел на своего любимого Черныша и галопот поскакал в сторону кремлевского дворца, над которым уже возвышалась крыша его нового дома. Остановившись подле замерзшей реки, царь плотнее закутался в соболью шубу и сплюнул, весело гаркнув. Петр внимательно посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Взгляни, Петя! – радостно воскликнул Григорий, указывая рукой в кожаной перчатке на новый дворец. – Скоро я переберусь туда и навсегда расстанусь с этим убогим домом.

– Ты имеешь ввиду старый дворец?

– Именно, ибо мой будет превосходить его в роскоши. Ты не знаешь, какая красота будет в моем новом доме! Жду не дождусь, когда приедет моя суженная панна Марина, ради которой я заложил еще один дворец рядом с моим.

Басманов и на этот раз промолчал, не желая портить настроение царю новостью о том, что казна наполовину пуста, деньги собираются тяжело, а еще предстоял въезд будущей царицы в Москву, на что будут потрачены большие суммы. Но своевольный, молодой царь ничего не желал знать: для него было важно лишь одно – собственное величие, пред которым падали бы на колени все остальные правители мира.

Приехав во дворец, царь приказал растопить баню и подать легкий ужин. Пока он в ожидании сидел в кабинете вместе с Басмановым, к нему ворвался испуганный стрелец, прикричавший с порога:

– Государь, мои люди только что поймали бродячего монаха, который говорил, что царь не истинный сын Грозного, но самозванец.

Григорий резко вскочил с кресла и, подступив в плотную к стрельцу, злобно прошептал:

– Где он?

– Мы схватили болтуна и хотели уже казнить, но монах проговорил, что знает тебя лично и будто бы вместе с тобой отправлялся в Литву.

Царь опустил голову и взглянул на изранцовые печи, словно они обладали каким-то гипнозом. Но на самом деле он просто обдумывал план, как быть, если нигде и никогда нет покоя? Только отшумели восставшие бояре, как следом за ними вот этот бродячий монах… Что же творится? Когда удасться отдохнуть?

– Я хочу его видеть. Где он? – ровным голосом спросил Григорий.

– В темнице, мой государь.

– Веди меня к нему.

Они спустились в глубокое подземелье под дворцом. Мрачный длинный коридор петлял под землей словно змея. Пахло сыростью и плесенью, в углах шуршали крысы. Слабый отблеск света факела не давал как следует разглядеть каменный туннель. Стрелец остановился подле металлической двери и тихо сказал:

– Он здесь.

– Отвори дверь и останься снаружи, я хочу побыть с ним наедине.

Царь ступил в душную каморку, пахнущую старым сеном и мочой. От удушливого запаха к горлу подступила тошнота, ему тут же захотелось вырвать и убежать, но он сдержал себя, и когда глаза немного привыкли к полумраку, он заметил в углу длинную сгорбленную фигуру в залатанном во многих местах плаще. Лицо монаха было скрыто под копной запутавшихся волос и бороды. Монах при виде вошедшего человека, от которого исходил аромат благовонных масел, сразу понял, что то был царь, однако он не поклонился и не сделал ни одного шага вперед. Вместо этого он продолжал наблюдать за молодым человеком, который сам первый подступил к нему и долго вглядывался в его лицо. Тут выражение лица Григория изменилось. Весь побледневший, он сжал рукой рот и проговорил:

– Ты ли это, Варлаам?

– Это я-то, а вот кто ты такой, мне бы хотелось узнать, – голос монаха дрожал, он едва скрывал смех.

– Как ты смеешь так говорить со мной? Я царь! – воскликнул Григорий и в гневе сдвинул брови к переносице.

Варлаам усмехнулся и ответил:

– Царь! Это для них, – он указал в сторону двери, – ты царь, я же помню тебя безродным юношей, сбежавшего вместе со мной из Чудова монастыря. И знаешь, как звали того юношу? Гриша Отрепьев. Или же ты позабыл свое настоящее имя?

Царь отступил на шаг. Такой дерзости не позволял по отношению к нему никто, даже Петр Басманов, даже несчастная Ксения Годунова.

– Ты забываешься, Варлаам. Я пришел к тебе, дабы по старой дружбе простить тебя и отпустить на все четыре стороны, но теперь я не знаю, что делать с тобой. Твой язык погубит меня.

– Не я, а ты сам себя вогнал в петлю, из которой не можешь выбраться. Своим лживым языком ты заставил признать себя царем, но как говорил Платон, вся тайна рано или поздно становится явью. Так кто враг тебе? Я или ты?

Григорий молчал. Слова монаха хлестали по его душе больнее, чем тысячи розг, словно проникнув в глубины его сердца, они заставляли вспомнить всю жизнь, начиная от лжи побега и заканчивая ложью на троне. Нет, не мог он дольше терпеть, не мог. Согнувшись пополам, молодой царь упал на холодный каменный пол и заплакал. Все его тело сотрясали рыдания. Варлаам молча глядел на него сверху вниз и вдруг в нем родилась жалость к этому несчастному, всеми покинутому человеку. Присев подле него, монах положил свою ладонь ему на темя и тихо проговорил:

– Не плачь, Григорий. Прости, я не хотел обидеть тебя.

Молодой человек поднял покрасневшее от слез лицо, в его глазах читалась тоска. Слабым голосом, словно у него не осталось больше сил, он ответил:

– Зачем ты так поступаешь со мной? За что? Тяжкое бремя давно лежит на моей душе, а я не могу скинуть его. Всем чего-то надо от меня: одним подавай чин, другим земли, третьим награды. Я разрываюсь на части, я больше так не могу. Я задыхаюсь ото всего, что навалилось на меня. Обо мне никто не думает, я один на свете. Хоть ты пожалей меня.

Григорий тяжело дышал, словно ему и правда не хватало воздуха. Варлаам дал ему выговориться и выплакаться, не останавливая его. Когда царь немного успокоился, монах сказал:

– Ты такой молодой, зачем тебе все это было нужно? Зачем рискуешь собой?

– Что об этом говорить, если уже поздно? – пожав плечами, ответил тот.

– Эх, Гриша, Гриша. Умный ты человек, а все равно дурак. Сам же полез в навоз, а теперь ишешь виноватых. Жить праведно, без лжи, надо, тогда и камня на душе не будет.

– Лучше скажи, что мне делать теперь? Если я отпущу тебя, ты снова будешь обличать меня в самозванстве?

Варлаам улыбнулся как улыбаются несмышленным детям. Потерев большие руки с поломанными ногтями, он ответил:

– Положись на меня, Григорий. Богом и вот этим крестом клянусь, – он перекрестился и поцеловал большой крест, – что ни единого слова против тебя не скажут мои уста. По старой дружбе, я не перейду тебе дорогу, ибо вижу, что в душе ты хороший, добрый человек.

Григорий от этих слов снова заплакал. Слезы жалости к себе и доброте Варлаама растрогали его. Рукавом от вытер щеки и тихо прошептал:

– Спасибо тебе за все… и за то, что позволил мне выговориться, теперь мне значительно лучше.

– Да поможет тебе Бог, – сказал монах и перекрестил его.

Он видел, как царь, молодой, коренастый, встал и направился к выходу, слышал, как отдал приказ стрельцу отпустить узника. Варлаам присел на стог сена и вдруг заметил носовой платочек, весь пропитанный кровью, который забыл Григорий. Трясущимися руками он взял платок и спрятал за пазухой, словно это было невиданное сокровище.

После разговора с монахом Григорий чувствовал себя опустошенным. После бани он не захотел есть, а отправился в бибилиотеку, дабы развеять мысли во время чтения летописей. На полке с книгами он нашел историю о монгольском нашествии, о правлении Александра Македонского, чьи лавры не давали ему покоя, были в библиотеке рукописи чернокнижника и основателя медицины Парацельса, древние сказания исчезнувших народов, в том числе шумеров и аккадцев. Любивший историю, царь с упоением перечитывал вновь и вновь старинные летописи, впитывая в себя величие и мудрость царей прошлого, невольно сравнивая себя с ними.

Вдруг чья-то тень мелькнула между книжными полками, затем исчезла. Григорий оторвался от чтения и внимательно стал следить: кто это мог быть? Неужели тайный убийца, некогда задушивший царицу Марию Григорьевну с сыном Федором? Или если не он, тогда кто же? Царь невольно потянулся за кинжалом, что висел на его бедре, как вдруг заметил знакомую фигуру в гусарском, на польский манер, костюме, подпоясанный красным ремнем. Незнакомец с кипой книг в руках остановился и глядел в оба глаза на царя, который слегка улыбнулся и спросил:

– И ты тоже решил пристраститься к мудрости книг, Иван?

– Книга – лучший друг! – живо отозвался молодой князь Иван Хворостинин, бесцеремонно присевший рядом с царем, не спросив на то разрешения.

Но, похоже, Григорий не обратил на это внимания и даже более того, обрадовался тому, что хоть кто-то скрасит его одиночество. Иван был красивым молодым юношей, его лицо белое, румяное, походило на девичье. Никто не мог сравниться с ним ни в стати, ни в привлекательности, ни в уме. Всем он был хорош, да вот только еще более своевольный, нежели ветренный царь. Князь незадолго до этого тайно принял католичество, после чего стал держать у себя латинские книги, скрывая их в особом месте. Но об этом не знал никто, даже его отец. Их с царем объединяла не только вера, но и любовь к роскоши и забавам, интерес ко всему иноземному, начиная от нарядов и заканчивая блюдами с телятиной, запрещенное у православных. Такая схожесть во взглядах не могла не обратить внимания царя на юного князя, которого он не только возвеличил, но и сделал одним из своих доверенных людей наряду с Басмановым, патриархом Игнатием и Василием Мосальским.

Иван пододвинул свой стул поближе к Григорию так, что он невольно коснулся его руки. Царь вздрогнул, но промолчал. Молодой князь, забыв об этикете, наклонился к государю и тихо произнес:

– Что ты сегодня читаешь, мой царь?

– Да так… старинные летописи, биографию, – Григорий разложил книги, желая показать воотчию свою любовь к истории.

Иван приблизился еще сильнее, его щека коснулась щеки царя.

– Ты так любишь историю, Димитрий Иванович?

– История – это моя страсть наряду с военным делом и языками. С раннего детства я с упоением слушал рассказы о царях прошлого, невольно задаваясь вопросом: а смог бы и я стать таким же как они? Теперь же, когда я крепко сижу на троне, то смогу доказать не только вассалам, но и всему миру, на что способен русский царь.

– И что ты собираешься делать?

– Подобно Александру Македонскому и Чингизхану, я сломлю мощь Османской империи, захвачу Татарию и иные народы за пределами Волги и Урала, я раздвину пределы Московского княжества на многие верста, дабы слава моя навсегда пребывала у всех на устах!

Григорий говорил напыщенно, он позабыл про все на свете, даже разговор с Варлаамом в темнице, оставивший в его душе неприятный осадок, отошел на задний план. Так они проболтали до самого вечера, когда в библиотеке стало совсем темно. Холодный зимний воздух наполнил свежестью большую комнату, где давно уже никто не бывал.

Иван зажег несколько свечей, так что стало немного светлее. Большие темные тени деревьев отражались на серых стенах. Григорий как завороженный слушал речь своего кравчего, известного тем, что один из первых поймал новую волну времени и легко вжился в роль европейзированного царя. Юноша любовался глубокими глазами государя, ставшие в полумраке почти черными. Невольно он коснулся белых кистей царя с тонкими пальцами, на которых красовались дорогие перстни. Григорий замер, вздрогнув от неожиданности. Никто не знал, даже он сам, что его фаворит из семьи Хворостининых, будучи красивым молодым человеком, не интересовался девицами, предпочитая общество незаурядного, привлекательного государя. Иван приблизился к его лицу и прошептал:

– Тебе холодно, мой царь?

– Немного, – ответил тот, пожав плечами, – нынче стоят морозные дни, не то, что месяц назад.

– Тогда позволь согреть мне тебя. Обещаю, тебе понравится.

Эту длинную зимнюю ночь они провели в объятиях друг друга. Иван Хворостинин отличался пылкой страстью и был хорошим любовником, что очень понравилось Григорию, сравнивающего своего кравчего с женщинами. Да, юноша нравился ему больше за место преданной любящей Анны, холодной и расчетливой Марины, или же скованной, робкой Ксении, чьи глаза покраснели от постоянных слез. Иван был решительным и раскрепощенным, молодой царь получал удовольствие в его крепких объятиях, он любил его и был от этого счастлив. Впервые за долгое время он со спокойной душой после любовных утех вернулся к себе в опочевальню, широко улыбаясь. Ему удалось уснуть сразу, как только голова его коснулась подушки.

На утро царь проснулся под звон колоколов. Поеживаясь от холода под толстым одеялом он все время думал об Иване и о том, как так могло получиться, что он совершил один из тягчайших грехов, впав в содомию. Но эта мысль уступила другой: снова вспомнив страстные объятия и поцелую Ивана, молодой государь простил себе и это поступок.

Посольство Димитрия Ивановича, руководимое Афанасием, прибыло в Польшу в конце октября начале ноября. Король Сигизмунд радостно принял заместителя московского царя в своем краковском дворце. Ступая по дорогим коврам покоев польского короля, дьяк Афанасий поражался даже не роскошью убранства, а польскими вельможами, одетые и выглядевшие, по его мнению, совсем не по-мужски: без бороды, а многие и без усов, в коротких кафтанах, обтягивающих ноги шароварах. Но более всего русского посла поразило присутствие множества дам в пышных платьях с корсетами, с непокрытыми волосами, у многих из них были большие вырезы на груди, что привело в замешательство русских, видевших женщин либо в каретах, либо в платках и мешковатых сарафанах, не смеющих появляться в присутствии мужчин.

«Пакость какая!» – выругался про себя Власьев, ловя на себя пристальные взгляды польских красавиц, которые смеялись над нерадивым, неуклюжим по их мнению московиту, не знающего европейского этикета.

Сигизмунд принял Афанасия в большом кабинете, где некогда впервые увидел русского царевича. Теперь же, спустя два года, ему предстояло выслушать посла своего протеже. Посол склонился в низком поклоне и произнес пышную речь в честь короля, не забыв спросить его о здоровье.

– Как поживает князь Димитрий Иванович? Здоров ли он? – ответил вопросом на вопрос Сигизмунд.

– Слава Богу, наш государь пребывает в добром здравии и шлет тебе, король Речи Посполитой, подарки.

Дьяк подал знак и слуги внесли большой сундук, наполненный золотыми монетами. Король радостно улыбнулся, осознав, что долг вернулся с процентами.

На следующий день, 18 ноября 1605 года Афанасий Власьев снова встретился с Сигизмундом в более официальной обстановке, ибо речь шла о договоре между странами. Развернув свиток, дьяк, стараясь держаться подобающе, сделал важное лицо и прочитал:

– «Впредь мы, царь Московии, хотим быть в дружбе и согласии с королем польским, дабы с Божьей милостью и цезарьской дружбой высвободить народ христианский от рук мусульман. Чтобы с нашей помощью освободить святые места Греции, Вифлеема, Назарета, Галилеи и Иерусалима от власти османского султана. Мы желаем объединить наши усилия по борьбе с измаилитянами (мусульманами), жебы нашим господарским старанием христианство из рук поганьских высвобождено было».

Афанасий закончил читать послание и перевел дух, смиренно дожидаясь ответа. Вельможные панны, окружившие свитой короля, недоуменно переглянулись. Такого они не ожидали: не успел Димитрий взойти на престол, как решил идти войной на турецкого султана, позабыв, что ему еще предстояло покорить для начала Татарию.

– Я рад, что думы князя московского устремлены на возвеличие и укрепление христианской святой веры, однако война – вопрос довольно важный, требующий благословения папы римского, так что, мы, правители, Европы еще подумаем над этим вопросом, – все, и московский посол тоже, понимали, что это был завуалированный отказ.

Следующая часть послания, написанная на другом листе, касалась предстоящей свадьбы царя Димитрия Ивановича и Марины Мнишек. Царь известил короля, что уже получил благословение от своей матери, инокини Марфы, на этот брак, теперь же требовалось окончательное решение со стороны польского государя, поданной которой являлась суженная Димитрия. Сигизмунд, радостный, что больше не возникало споров на счет государственности, сразу же дал положительный ответ, и даже более того, решил стать представителем невесты на свадьбе в Кракове, на которой роль жениха должен был исполнить Афанасий Власьев.

Позже, переживая двойные чувства, московский посол, встретился с Юрием Мнишеком, между которым и царем был подписан договор, по которому невеста первое время обязана соблюдать русские обычаи, находясь в Москве, а именно: волос не наряжать; причаститься у патриарха, дабы быть коронованной; чтобы панна Марина ходила хотя бы по праздникам в греческую церковь; чтобы ни с кем не ходила под руку кроме своего отца; чтобы Марина по субботам ела мясо, а в среду постилась; чтобы после обручения ни с кем не ела и не пила, только наедине с собой.

Сандомирский воевода, озадаченный первым пунктом, обратился к нунцию Рангони, дабы тот дал согласие на причастие Марины у православного патриарха. Рангони не стал брать на себя бремя решения столь щекотливого вопроса и потому послал письмо дальше, в Рим, к папе Павлу V. Но послание дошло до Ватикана лишь весной, когда будущая московская царица уже была в пределах Московского государства.

Свадебная краковская церемония была назначена на 22 ноября. Марина Мнишек, одетая краше всех, блестала в белом алтабасовом платье, усаженном жемчугом и драгоценными камнями, на голове у нее была небольшая корона, усыпанная очень дорогими драгоценностями. Сама свадьба проводилась в доме, расположенном на главной рыночной площади Кракова, неподалеку от Мариацкого собора. В одном из залов этого дома специально приготовили «прекрасный алтарь». Церемонию проводил двоюродный дядя Марины краковский кардинал Бернард Мациевский. Гости составляли цвет польской аристократии: величавые паны, прекрасные дамы во французских платьях, в чьих волосах сверкали топазы, жемчуга, бриллианты. Русский посол, одетый в длинополый московский кафтан, выглядел неловко и отчужденно от остальной публики. Многие дамы тихо посмеивались над неуклюжестнью Афанасия, который ловя на себя презрительные взгляды поляков, еще больше сковывался.

Свадьба была пышной, словно это было торжество самого короля. Сигизмунд вместе со своей сестрой, шведской королевной Анной, царевичем Владиславом, нунцием Рангони составили круг почетных посетителей бракосочетания Марины Мнишек и Димитрия Ивановича, которого в данный момент заменял Афанасий Власьев.

Когда дочь сандомирского воеводы показалась в зале под руку с отцом, все невольно склонили головы в знак почтения к русской царице. Медленным шагом подойдя к алтарю, девушка встала рядом с послом, даже не взглянув на него. Афанасий повторил перед кардиналом просьбу царя Димитрия на благословение его брака с Мариной Мнишек. Кардинал Бернард, в свою очередь, как и положено, сказал проповедь, восхваляя достоинства великого государя России, после чего дополнил речь рассказом о красоте и уме будущей русской царицы, подметив, что выбор царя оказался правильным. Посол, не понимая ни слова по-латыни, лишь слегка улыбался.

После проповеди все гости запели одну из самых торжественных и возвышенных католических молитв «Veni Creator Spiritus». Королья Сигизмунд и вся его свита пали на колени, остались стоять лишь протестанка королевна Анна да московский посол.

В конце церемонии, когда нужно было обменяться молодоженами кольцами, Афанасий Власьев окончательно упал лицом в грязь, поведя себя неуклюже и бестактно, что возмутило не только аристократов, но и священнослужителей. Перед обменом кольцами кардинал Бернард Мациевский спросил московского посла:

– Пан Власьев, хочу знать, не обещал ли великий царь кому другому?

Афанасий с простотой в душе ответил, пожав плечами:

– Разве я знаю; царь ничего не поручил мне на этот счет.

Переводчик, стоящий подле него, тихо прокашлялся. В зале наступила гнетущая тишина. Все ожидали дальнейшей развязки и то, каким образом выкрутится посол из этой щекотливой ситуации. Но Димитрий Иванович не послал бы Афанасия в Польшу, если бы не был в нем уверен. Хитрый дьяк и сам понял, что сказал глупость, и дабы не расстроить пышную церемонию, он ответил:

– Если бы он дал обещание другой девицы, то не послал бы меня сюда. И потому царь Димитрий Иванович согласен взять в жены панну Марину Юрьевну Мнишек.

Карнидал, удовлетворенный ответом, сложил руки перед грудью и прочитал молитву, благословляя этот союз двух держав. Слуги вынесли на золотом подносе два обручальных кольца. Невесте полагался большой перстень с большим, размером с вишню, камнем. Это перстень посол передал кардиналу, который надел его на тонкий пальчик польской красавицы. Когда же пришла очередь невесты, то Афанасий принял перстень от рук Марины прямо в ящик, дабы не осквернить своим касанием царское кольцо.

После обмена кольцами все отправились в столовую, где гостей ждал накрытй стол с яствами да оркестр, состоящий из сорока музыкантов. Впереди процесси шла, гордо вскинув голову, Марина Мнишек, ставшая русской царицей, за ней шла шведская королевна, потом посол. Все они встали на возвышенном месте у стола. Король Сигизмунд сел во главе, по его правую руку села Марина Мнишек, по левую – королевна Анна.

Послу, наконец, позволили искупить все неловкости своего поведения дорогими подарками, присланные вместе с ним от русского царя. Димитрий Иванович смог своей щедростью поразить не только Марину, но и самого короля украшением в виде Нептуна, портретом богини Дианы, сидящей на золотом олене, золотыми пеликаном и павлином, у которого качались перья словно у живого. Отдельно были преподнесены кубки, чарки, перстни, крупные жемчужины, соболи, парча, бархат. Особенно удивили гостей присланные часы со слоном с башней, игравшие по московскому обычаю: слышны были громкие отчетливые звуки, удары в бубны. Это был подарок Марине, дабы она с помощью этих часов отчитывала время до встречи с ее царем.

Начался пир. Все гости во главе с королем пили за здравицу молодоженов. Было выпито много вина, сама Марина Мнишек не отставала от других. Единственным человеком был Афанасий Власьев, который все время угрюмо сидел за столом, почти ничего не ел и не пил. Внутри у него скребыхались кошки, сердце ныло за позор и насмешливые взгляды, которые сопровождали его от дверей до пиршественного зала. Несколько прекрасных дам с высокими прическами с усмешкой поглядывали на него, тихо о чем-то перешептываясь, должно быть. Рассуждали, какой он некрасивый, неуклюжий русский дикарь.

После обеда начался бал. Первыми станцевали Сигизмунд с царицей Мариной. Молодая шляхтянка весело кружилась в танце, позабыв обо всем на свете. Только подумать: сам король держал ее за руку – редко, кто мог удостоиться такой чести. Афасаний Власьев напрочь отказался станцевать с Мариной, объяснив, что по русскому обычаи, обычный человек не смеет прикасаться руки царицы. Ему также было неловко и обидно видеть, как супруга царя падала перед Сигизмундом на колени, что умоляло ее царское достоинство.

В этот вечер все глаза были обращены лишь на нее, на дочь сандомирского воеводы, получившей благословение от короля на вступление на московский престол. Юная царица сполна насладилась танцами, наяву воплощавшими ее девичьи мечты. После танца с королем она пошла танцевать и с королевной Анной, и с десятилетним королевичем Владиславом, который был почти одного с ней роста.

Когда отгремела музыка, воевода Юрий Мнишек подошел к дочери и, взяв ее под руку, проговорил:

– Дочь моя, пади к ногам его величества, нашего милостивого государя, моего и твоего благодетеля, и благодари его за столь великие дары.

Марина, не раздумывая ни секунды, вместе с отцом опустилась перед королем на колени. Сигизмунд в знак почтения перед царией снял свою шапку и поздравил ее с браком, наказав даже на московском престоле думать о судьбе Польши и соблюдать польские обычаи даже на чужбине и озарить схизматиков светом католической веры. После пожелания король перекрестил ее. Марина, расстроганная речью короля, заплакала, обещав выполнить все, что в ее силах. Вместе с ней заплакал также воевода Мнишек, решившего вместе с дочерью отправиться в дальнюю Московию.

Праздник кончился. Начались будни. Получив известие об успешной миссии Афанасия Власьева в Речи Посполитой, царь отправил к нему своего личного секретаря Яна Бучинского. Тот приехал с деньгами и подарками для Марины и ее отца. Юрий Мнишек получил свою долгожданные триста тысяч золотых. Царица получила от мужа новые, еще более роскошные подарки, среди которых были усыпанное алмазами изображение Христа и Марии; золотая цепь с бриллиантами, жемчужные четки, браслет с алмазами, золотой ларец с жемчугом и перстень с тремя бриллантами. Отдельно Димитрий Иванович прислал в качестве подарка золотые слитки, золотой набор посуды, золотые рукомойники, тем самым проявив заботу о супруге, которая в скором времени должна будет покинуть отчий дом и уехать на чужбину, дабы там занять принадлежащий теперь ей московский престол.

Глава 16. Новые забавы царя

Получивший послание от дьяка Власьева, царь стал основательно готовиться ко встречи с женой. Он торопил с постройкой нового дворца, над строительством которого работали зодчие из Италии. Подле ворот была установлена статуя цербера с тремя головами, чья пасть могла открываться и закрываться, бряцая металлическими зубами. По городу поползли разные толки: одним было интересно новшество, другие же, глубоко верующие, приняли статую за идола, которому поклонялся государь, приговаривая: мол, не бес ли он сам, раз его дворец охраняет адский пес?

Василий Шуйский, давно вернувшийся из опалы вместе со своими родственниками, не только не поблагодарил молодого царя за сохранение жизни, но даже решился на новый шаг: устроить бунт среди стрельцов. Для этого был нанят бывший убийца Годуновых – Шерефединов, который, возглавив отряд бунтовщиков, ворвался похожим зимним днем во дворец в надежде убить царя. Однако поднявшийся переполох среди охраны, выдал заговорщиков и покушение провалилось. Шерефединов успел сбежать, остальные же семеро его товарищей были схвачены и связаны по рукам.

Их, избитых, в изорванных кафтанах, вывели на крыльцо дворца. Сам Григорий, бледный от страха, трясущимися руками, прошел к выходу и встал лицом к собравшейся толпе. Все замерли в ожидании. Молодой государь снял меховую шапку в знак искренности и почтения перед народом, и со слезами на глаза громко вскрикнул, обращаясь к заговорщикам:

– Как вы могли поднять на меня оружие? Как вы могли назвать меня самозванцем и расстригой, коли порукой моей правды стали мать моя Мария Нагая и верховные бояре? Вы обвинили меня в том, что я жалую иноземцев, люблю музыку и танцы, разрешил шахматы и шашки? Но знаете ли вы, что казна наша пополняется пошлинами за счет тех же иноземцев? Понимаете ли вы, что в веселье нет ничего плохого, ибо и душа требует покоя? За время моей недолгой жизни я живота не жалел ради счастья подданых, рисковал жизнью, голодал и замерзал ради вас всех! Неужели вы решили таким гнустым способом отблагодарить меня за то хорошее, что я сделал для вас всех?!

Снег большими хлопьями падал на землю. Несколько снежинок легли на волосы и щеки Григория и стекли по ним точно слезы. Толпа, слыша такие речи царя, встала на колени и громко заплакала. Другие стрельцы, верные государю, склонились и низком поклоне, и один из них проговорил:

– Государь наш. Отдай нам этих собак, мы сами разберемся с ними!

Григорий подал знак и семерых заговорщиков бросили на растерзание толпе. Сам же он, в окружении Басманова и Мосальского, вернулся во дворец, где устало уселся в резное, обитое бархатом, кресло и спросил:

– Что мне делать, дабы уберечь себя от еще одного покушения?

– Увеличь охрану, государь, – ответил Басманов, – поставь личными стрелками немцев, которые преданы тебе.

Князь Мосальский, поглаживая бороду, проговорил:

– Ведь говорил я, не нужно было оставлять вживых этого подлого змея Шуйского! – он указал рукой на окно и продолжил. – Слышишь, государь, крики? Это все его рук дело!

Григорий опустил голову и ответил:

– Как же я устал ото всего! Желаю побыть одному.

Это был приказ. Бояре, кланясь, попятились к выходу и нихо прикрыли за собой дверь. Оставшись один, молодой человек сжал подлокотники кресла, едва сдерживая слезы. Неужели на всем белом свете не осталось ни единого человека, который действительно был бы предан ему? Он сразу же стал в уме перебирать всех вассалов, которые кланятся ему и целуют сапоги до тех пор, пока он держить символы власти, но что станется с ними, если он потеряет эту самую власть? Не сделают ли бояре с ним тоже самое, что некогда случилось с Годуновыми? Не придут ли эти лизоблюды однажды к нему в опочевальню с ножом или подушкой? Что делать? К кому возвать о помощи? Кто останется преданным ему до конца жизни?

Григорий встал и, рассправив широкие сильные плечи, вышел в коридор. Двое стражников склонились перед ним: эти тоже, подумал он, верны ему до тех пор, пока он царь. Государь велел позвать челядь, отвечающую за красоту. Велев им приготовить ванную, он нашел Басманова и сказал:

– Сегодня вели никого не подпускать ко мне. Если у кого-то есть для меня послание, пусть ждут следующего дня.

– Как скажешь, мой государь, – ответил боярин, недовольный тем, то ему придется вместо отдыха вступить в разговоры с остальными боярами, которые с утра до вечера высижывают в приемном зале в ожидании царя.

Григорий нежелся в ванне. После нее ему сделали массаж спины и рук. Будучи человеком образованным, молодой царь следил за своей внешностью: каждый день специально приставленные для этого люди делали ему ванночки для кистей рук и маникюр, протирали кожу лица лосьеном и кремами, дабы она всегда оставалась чистой и гладкой, брадобрей и цирюльник укладывали его короткие волосы в прическу на европейский манер, следя также за тем, чтобы на щеках не было щетины.

Но в этот день, полный тревог, Григорий решил забыть обо всем: о заговорщиках, о предстоящей встречи с женой, о каждодневных заботах и хлопотах, о льстивых боярах и о своем враге Василии Шуйском. Накинув на тело длинную белую рубаху с серебряными пуговицами, царь велел подвести его глаза сурьмой, а губы накрасить ярко-красной помадой. Такой: накрашенный словно девица, надушенный дорогими духами, Григорий один, без охраны, отправился по темному коридору в дальний конец дворца. Он шел к тому, которому верил больше, чем кому бы то ни было и которого искренее любил.

Молодой князь Иван Хворостинин сидел за письменным столом. Свеча тускло освещала комнату, но он, не обращая внимания, старательно выводил пером буквы на чистом листе бумаги. Иван был не только князем и кравчим царя, молодой человек был известен любовью к книгам и истории. Будучи умным, образованным человеком, он открыл в себе писательский талант, став первым составителем исторических книг при молодом царя.

Погрузившись с головой в писательскую работу, Иван не расслышал звук открывающейся двери и шаги по комнате. До него донесся приятный запах духов, тогда-то он и обернулся. Какого же было его удивление, когда перед ним предстал Григорий – молодой, красивый, с легкой улыбкой на устах.

– Ты не ждал меня? – тихо спросил он и подошел к письменному столу. – Чем сейчас занимаешься, книгу пишешь?

– Пробую, – озадаченный столь необычным появлением любовника, ответил тот, убирая перо и чернила.

– Рад видеть меня?

– Очень. Сегодня ты особенно красивый.

Иван встал и подошел к царю. Князь был немного ниже ростом, но сейчас разница в росте оказалась заметней, ибо царь был обут в дорогие сапоги на высоких каблуках. Молодой кравчий нежным касанием провел по лицу государя, затем его руки опустились ниже и, весь пылая от страсти, он принялся ловкими движениями расстегивать шелковую рубаху, неистово целуя шею и сильные плечи Григория.

Григорий любил принимать ласки от Ивана, очарованный его юной красотой. Лишь немногие посвященные знали их тайну, которую они старались скрыть. Басманов не удивлялся подобной связи, ибо в стенах дворца это было обычным явлением: многие бояре и служивые люди знали, что у самого Ивана Грозного в любовниках ходил Федор Басманов.

Полночи Григорий провел в страстных объятиях Ивана. Когда все кончилось, он не пошел к себе, боясь предательского удара, а осталься лежать в постели под альковом со своим возлюбленным. Отвернувшись от князя, царь тихо заплакал. Иван взглянул на него и, коснувшись рукой его плеча, спросил:

– Что случилось, государь? Почему ты плачешь?

Тот снова повернул к нему лицо: покрасневшее, с заплаканными глазами, и ответил, перейдя на шепот:

– Я не знал, что царская корона окажется непосильной ношей. Чувствуя я, идет беда за мной. Сегодня, когда толпа заговорщиков с криками ворвалась во дворец, требуя мой головы, я осознал всю прелесть жизни, мне было страшно, очень страшно – я не хочу умирать. Мне еще нет и двадцати пяти, а в душе я чувствую себя стариком, прожившим долгую трудную жизнь. Почему? Скажи, почему меня все так ненавидят? За что? Что я сделал не так? Все эти месяцы я старался быть добрым, я награждал обиженных, повысил жалованье служивым людям, пресек взятничество и грабежи. Да, я знаю, у меня есть слабость к любовным утехам, азартным играм и всяческим забавам, но разве это такой уж грех? Я же не проливаю крови, не казню без разбора тех, кто встал на моем пути, как сделал бы любой другой правитель. Я сохранил жизнь даже Шуйскому, который спит и видит меня мертвым. И если я погибну от рук заговорщиков, тело мое окровавленное некому будет похоронить по-человечески, ибо для них я поганный еретик и расстрига.

Он говорил быстро, глотая слезы, его трясло от рыданий. Впервые в жизни открылся он Ивану, впервые в жизни излил свои страхи, наполнявшие душу. Князь взял его холодную руку в свою и поцеловал, ему стало искренне жаль этого несчастного, покинутого всеми человека, который уже и сам запутался в себе.

– Успокойся, любимый, я здесь, я рядом и всегда буду подле тебя, – ласково проговорил Хворостинин, осушая поцелуями катившиеся по его щекам слезы.

– Обними меня, только крепко-крепко, – Григорий протянул руки и заключил молодого человека в объятия.

Вместе они снова легки на подушки. Иван с жаром, обливаясь потом, принялся целовать алые, пухлые губы царя, размазав помаду. Но какое сейчас было до этого дело? Государь судорожно принимал ласки своего кравчего, его темно-голубые глаза блестели при свете луны словно звезды, которыми он так любил любоваться с балкона дворца.

Близился рассвет. Голые ветви деревьев качались под порывом ветра, сдувающего с них хлопья снега. Двое молодых людей: царь и князь, лежали уставшие, на подушках. Григорий тяжело дышал, после ночи любви ему нестерпимо хотелось пить, но он решил подождать до завтрака. Глядя в потолок, он снова заплакал, только не знал, от чего: от того, что остался жить и сможет встретить новый рассвет, или же от признательности в верности Ивана. Князь заметил катившуюся по его щеке слезу и ловким движением поймал ее на свой указательный палец. Слезинка, маленькой капелькой блестевшая на пальце, отражалась в предутреннем свете, точно капля росы. Завороженный, смотрел на нее Иван, словно слеза эта была драгоценным камнем.

– Я верен тебе, государь, как никто другой и готов поклясться вот этой твоей слезой, что погибну, но спасу твою жизнь.

– Мне искренне приятно слышать такие речи, – ласковым голосом проговорил тот и, встав с кровати, быстро оделся, – прости меня, но я пойду к себе, дабы никто ничего не заподозрил.

Иван с наслаждением смотрел на его статное, стройное тело и не мог налюбоваться.

– Придешь в следующую ночь? – спросил он.

– Не знаю, у меня слишком много дел, – Григорий оделся и, подойдя к князю, поцеловал его в губы со словами, – я люблю тебя.

– И я тебя.

Вскоре по коридору донеслись торопливые шаги: царь вернулся в свою опочевальню, быстро смыл косметику в воде из рукомойника и, успокоившись, усталый, лег спать.

Когда ясное зимнее солнце лучами освещало землю, раздался по округе пушечный выстрел, стая испуганных птиц резко взметнулась в воздух. Григорий, раскрасневший, веселый, склонившись над новой пушкой, воскликнул:

– Превосходная работа! Необходимо отлить еще десятку таких штук, – он смахнул меховую шапку и вытер вспотевший лоб, благо сам испытал новое орудие.

Все его окружение переглянулось, но промолчало: слишком много средств уходит на приготовление к будущей войне. Один лишь мастер, что сделал пушку, подошел к царю и, склонившись в поклоне, поцеловал его белую руку:

– Государь, я старался выполнить как можно лучше и если тебе что-то не пон…

Но Григорий резко перебил его, задорно вскинув голову:

– Работа превосходная, и сам ты молодец. Вот тебе мой царский подарок, – он снял с пальца один из перстней и протянл мастеру.

– Благослови тебя Бог, царь наш! – мужчина склонился до земли и поцеловал его сапог.

Молодой повелитель, также быстро потеряв интерес к пушке, подошел к Басманову и спросил:

– Готов ли «Шагай-город»?

– Да, государь мой.

– Тогда пусть прикатят его сюда, хочу взглянуть, как эти дармоеды, – он указал рукой на польских всадников, – попытаются взять «крепость», а то мнят себя храбрыми рыцарями, а на деле… А, ладно.

Из ворот, запряженная лошадьми, выехал «Шагай-город», изумивший и напугавший верующих москвичей. Крепость двигалась на колесах, имела много маленьких полевых пушек внутри и разного рода огнестрельные припасы, на ее дверях были изображены слоны, а окна, похожие на врата ада, извергали пламя. Вся процессия во главе с царем, ехавшем на рослом саврасом коне, двигалась к Москве-реке, где и должна была состояться потеха. Народ повалил за колонной стрельцов, шагавших вдоль улиц. Многие москвичи, боясь «Шагай-города», неистово крестились.

– Вот, царь наш батюшка потеху новую задумал, чертей выставил против народа русского, – воскликнул один из толпы.

– Да не против народа, а против устрашения татар, – ответил другой.

– Страшно-то как! – завопила дородная краснощекая баба в длинном шерстяном платке. – Черти смотрят так страшно, а из их пасти огонь валит. Ох-ох.

Крепость медленно подкатили за крепостные ворота и остановили подле реки в чистом поле. Снег давно прекратился, так что шагать стало заметно легче. Царь, ступив на землю сапогами на высоких каблуках, молодой, статный, красивый, дал знак польским рыцарям. Те, поняв, что от них требуется, выхватили сабли, мечи, копья и с криками полезли на «Шагай-город», время от времени отступая назад, дабы не быть спаленными яростным огнем.

Народ, дивясь на потеху, громко кричали и хлопали, некоторые выкрикивали обидные слова в сторону поляков, которые никак не могли справиться с «адскими чудищами».

Григорий, восседая под навесом рядом с Басмановым, рассмеялся и сказал:

– Вот так я возьму однажды Азов и покорю безбожных татар!

Все бояре устремили взоры на потеху, даже Василий Шуйский громко смеялся, наблюдая за неуклюжим польским рыцарством. Потом он обернул раскрасневшее от мороза лицо и, поклонившись, спросил царя:

– Государь, позволь и нам, твоим боярам, попробовать взять это чудище.

– Давайте, разомнитесь, – молодой царь подал знак русским, которые с гиканьем ринулись на «Шагай-город», оттеснив усталых поляк и бесшабашно полезли на его «стены».

Среди толпы медленно пробирался одинокий путник в длинном темном плаще, голова его скрывалась под капюшоном, так что невозможно было разглядеть его лица. Путник прошел на середину и мельком взглянул туда, где сидел, окруженный телохранителями, гордый царь. Комок сдавил путнику горлу, по щеке покатилась слеза, но он пересилил себя, дабы не рассплакаться и тем самым не выдав себя. Это был Смирной-Отрепьев. Узнав о вчерашнем бунте среди стрельцов, он испугался за жизнь племянника, решив, что будет всегда, хоть тенью, но рядом с ним, оберегая от бед. Под полой одежды мужчина держал большой нож, в случае чего вонзить его в грудь подлого заговорщика, не зная, что этот самый заговорщик находится среди ближайших вассалов царя.

Смирной краем уха услышал, о чем говорят в народе. Один из мужчин проговорил:

– Потеха-то веселая, да никто не может крепость взять. Вот трусы-то!

– Сам бы и попробовал, – ответил ему старик, смердивший давно немытым телом, – добрый христианин побрезгует подойти к этому адскому чудищу. Только царю весело от этого, сам небось черт, вон сколько демонов вокруг себя понастроил, веру продал православную.

Смирной не мог стерпеть оскорблений в адрес племянника. Уж кто-кто, а он знал, каким человеком являлся Григорий и какие замыслы он вынашевал. Повернувшись к старику, он тихо, но резко ответил:

– Закрой свой грязный рот, – с этими словами он развернулся и ушел прочь, оставив ошеломленного деда одного.

Совместными усилиями «крепость» удалось все таки взять. Русские бояре и польские всадники разгоряченные «битвой», веселые, вернулись ближе к вечеру во дворец, где царь приказал победителям устроить пир. Все присутствующие пили много вина, шутили, смеялись, в конце были приглашены музыканты, сыгравшие мазурку, которую танцевал Григорий вместе с остальными панами.

Наступил конец зимы. Димитрий Иванови все чаще и чаще слал послание сандомирскому воеводе с просьбой прибыть на свадебное торжество. Юрий Мнишек всю зиму под разными предлогами отказывал зятю в визите, в душе опасаясь, что тот непрочно сидит на троне. Зато в Москву пожаловал Адам Вишневецкий, когда-то первым поверивший в историю мнимого царевича. Григорий радужно принял бывшего покровителя, одарив того дорогими подарками. Пан был доволен, что его приняли лучше, чем самих королевских послов, прибывших вместе с ним в одно и тоже время.

Царь в честь званного гостя приказал приготовить баню в новом дворце, поразившую пана роскошью. Сидя на сосновой скамье, молодой государь вдруг вспомнил, что когда-то вот также сидел вместе с Адамом в бане, еще будучи слугой, и что получил оплеуху от него, которая изменила его жизнь навсегда.

– Помнишь, пан, – нарушил молчание Григорий и широко улыбнулся, – когда-то мы сидели вместе в бане, я делал тебе массаж, а ты за что-то побил меня.

– Да, – рассмеялся тот, – было дело. Зато после этого случая ты поведал историю твоего чудесного спасения и я первым стал твоим покровителем. Кстатит, – Адам наклонился к его уху и произнес, – помнишь Анну?

– Да, как же я мог забыть ее? – молодой человек погрузился в сладкие воспоминания, перед его мысленным взором предстала юная девушка – его первая любовь.

– Анна родила сына, твоего сына, государь.

– Все таки сына, – воскликнул он и рассмеялся.

– Мальчик растет крепким и здоровым, Аннушка назвала его Андрей.

– Андрейка… Какой он из себя?

– Ну… коренастый, крепкий, светлокожий, рыжий.

– Рыжий, – повторил Григорий и какая-то легкая теплота наполнила его сердце, он попытался представить себе своего родного сыночка, ему казалось, вот к нему по влажной траве бежит босоногий мальчуган, ветер ласково играет в его волосах, отливающихся медным цветом в лучах солнца, вот мальчик подбегает к нему и он, ласково целуя сына в щеку, берет его на руки и несет в просторный дом, где в печи варится обед, а красивая молодая женщина встречает их, протягивает к ним руки и они все втроем выходят в сад, где растут молодые саженцы яблок.

Вопрос Адама заставил Григория очнуться от грез.

– Тебя растереть веником, великий князь?

– Да… пожалуй, – молодой человек лег на скамью и мечтательно закрыл глаза, вдыхая аромат березовых листьев.

После бани, свежие, чистые, они вернулись в зал, где царь представил пана своим вассалам, рассказав о службе в его доме, о дальнейшем покровительстве и признании. На следующий день, собирая Адама Вишневецкого в дорогу с многочисленными подарками, Григорий протянул ему мешочек с золотыми монетами и сказал:

– Передай эти деньги Анне, пусть ни она, ни наш с ней сын ни в чем не нуждаются.

– Благодарю тебя, князь великий, я позабочусь о них двоих, не беспокойся.

Пан сел в карету и в окружении охраны тронулся в путь, колеса оставили на дороге два длинных следа.

Всю зиму с утра до вечера царь проводил время с армией, готовя ее к предстоящему походу на Восток. Сам он, одетый в простую шубу и кожаные доспехи, учился фехтованию, вместе с новобранцами стрелял на скаку из пистолетов, время от времени попадая в цель. Брал приступом сооружения, не обращая внимания, что его пинали, отталкивали, били палками. Боярам было неприятно и стыдно видеть поругание царского достоинства, о чем на Вече они ни раз об этом говорили Димитрию Ивановичу, на что тот отвечал:

– Царь должен быть не только первым правителем, но и первым воином. Пусть все: и вы, и солдаты видят, что я превосхожу всех и во всем!

В тайне глубинах души Григорий боялся оставаться во дворце, он боялся длинных коридоров и узких переходов, боялся собственной опочевальни, он не верил уже никому: ни боярам, ни служивым людям, ни своей личной охране, ни даже Петру Басманову; все они, думал он, готовы целовать пыль с его сапог пока он держит в руках скипетр и державу, но случись беде, они присягнуть другому государю. Молодой человек вдруг вспомнил судьбы Годуновых: Бориса, его жены Марии, сына Федора. Некогда и Басманов был одним из преданных людей Годунова, а потом переметнулся к нему, ища милостей. Где же тогда искать верных людей? Или правду говорят, что все цари одиноки?

В конце февраля 1606 года, на Масленницу, царь приказал построить ради забавы в Вяземы, под Москвой, снежную крепость со сторожевыми башнями и бойницами, издали напоминающий сказочный городок. Обороной крепости руководили русские бояре, которым нужно было отбить атаку немцев и поляков. Было решено в качестве оружия использовать снежки. «Битва» началась. Григорий, громко покрикивая на свое «войско», первым полез на штурм крепости, но его тут же сбил какой-то боярин. Царь упал, больно стукнувшись о притоптанный твердый снег, но он даже виду не подал, а снова полез на стены. Бой приобрел все более и более сложный характер. Ненавидя русских и даже не скрывая этого, немцы и поляки, весело перемигиваясь, вместо снежков стали кидать в русских «защитников крепости» камни. Уже не по-нарошку, а на самом деле произошел кровавый бой. Несколько русских людей замертво, все окровавленные, упали на землю, поляки же с гиганьем ринулись в драку с боярами. Те, видя смерть товарищей, повыхватывали мечи.

Григорий метался, крича об отступлении, но немцы и шляхта не слушали его, один из панов даже пригрозил ему всадить пулю в лоб, если он попытается помешать забаве. Басманов тем временем созвал стрельцов, которым пришлось утихомирить где палкой, где кнутом пьяных злых иноземцев. Когда их увели, царь взглянул на крепость, ставшей местом побоища, и ужаснулся: снег пропитался от крови, на земле лежали трупы, многие бояре, тяжело дыша, вытирали рукавом катившуюся из раны кровь.

– Игры закончились, всем по домам, – ледяным голосом проговорил он и тяжелой походкой направился к коню.

Ехали молча. Григорий с опущенной головой винил себя, что позволил полякам пренебречь его приказу. Ему было стыдно перед своими людьми, перед народом, столпившемся на обочине и во все глаза смотрящих на сани, в которых лежали поверженные бояре. На душе было гадко, словно ему плюнули в лицо и оскорбили непотребными словами, да даже это не было бы столь обидным, как то, что произошло сегодня.

Во дворце, переодевшись, царь приказал оставить его одного и никого, даже самых ближних советников, не подпускать: ему надо было все хорошенько обдумать, как поступить дальше. Поздно вечером к нему пришел для разговора Василий Шуйский. Невысокий, плотный мужчина, он враждебно взглянул на царя и спросил:

– Доколе, государь, иноземцы твои будут попирать на нашей земле законы русские? Или же наказание существует лишь для своих бояр, а для поляков нет?

– Ты думаешь, князь, я сам приказал устроить кровавый бой? Мне и самому до горечи обидно и стыдно за содеянное. Я желаю остаться один и обдумать следующий шаг.

Шуйский подошел к нему вплотную, словно мерясь с ним ростом. Он был ниже Григория почти на голову, но зол и коварен.

– Ты не думай, царь, а действуй. Прогони этих латинян и прочих шляхтичей из Москвы, окружи себя верными людьми из русских. Или тебе по нраву лишь иноземцы?

Молодой человек усмехнулся. Уж кому-кому, но не князю рассказывать о чести и верности.

– Однажды я поверил русским, а они устроили бунт, так кому мне теперь верить?

– «Они», – проговорил Шуйский, – ты говоришь «они», а сам-то ты кто, не русский, что ли?

– Почему же? Русский. Только, князь, я никому не верю: ни тебе, ни остальным боярам, ни стрельцам, ни полякам, ни немцам. Уяснил? А теперь оставь меня в покое. Никого видеть не хочу.

Василий медленно направился к выходу, но у двери остановился и, обернувшись, спросил:

– Так все же, что ты собираешься, государь, делать с поляками?

Григорий затрясся от злости. Не понимая что делает, он схватил кувшин и метнул его в сторону, стараясь попасть в голову этого подлого змея. Шуйский успел отскочить в сторону, кувшин ударился о стену и разбился на мелкие осколки.

– Пошел вон! – закричал молодой человек.

– Ах, так вот как ты награждаешь своих подданых, царь, – князь усмехнулся и покинул комнату, хлопнув со всей силой дверью.

Григорий остался стоять по середине кабинета. Сердце его гулко билось от стыда за свое поведение. Руки тряслись словно в лихорадке. Он понял, что сегодня сам поставил непреодолимую черту между ним и боярами, чувствуя, как над ним уже сгущаются темные тучи.

Глава 17. Царская свадьба

Ранней весной, когда только-только начал таять снег, Юрий Мнишек решился на приезд в Москву. Окруженная пышной свитой, одетая в лушие наряды, польская красавица ступила в пределы Руси 8 апреля 1606 года.

Поначалу царь решил сыграть свадьбу сразу же, как только его нареченная пересечет границу, однако священнослужители, окружающего его, ответили, что это невозможно, ибо до мая будет идти Великий пост. Решив на сей раз, дабы окончательно не восстановить против себя народ, послушаться, Григорий тем не менее нашел выход из положения, женив князя Федора Ивановича Мстиславского на двоюродной сестре своей мнимой матери. Пышное свадебное торжество длилось два дня, во время которого гремела музыка, на стол подавались яства. Сам царь, ведя по правую руку жениха, одарил молодоженов роскошными подарками, пообещав, что княгини Мстиславской отведется также почетная роль вести к алтарю царскую невесту.

Дабы предотвратить все толки на счет своего происхождения, Григорий вызвал из ссылки ослепшего царя Симеона Бекбулатовича, который при большом стечении народа поведал историю о своей слепоте, обвиняя Бориса Годунова в том, что тот однажды прислал ему чашу, выпив которую его глаза перестали видеть. Народ плакал, видя несчастье бывшего царя, которого с пышностью встретили в Москве и также с пышностью проводили в Кирилло-Белозерский монастырь, где его и подстригли под новым именем Стефан.

Молодая девушка в светлом платье с большими жемчужинами сидела подле окна и смотрела на улицу. Ее пальцы проворно вышивали узор, а мысли словно стая птиц уносилась далеко-далеко, за пределы дворцовых стен. «Ах, когда же он придет? Когда он придет?» – спрашивала каждый раз саму себя Ксения Годунова, всем сердцем полюбившая Григория Отрепьева. Каждый день она ждала его, и если он все же приходил к ней, то она, рассправив руки, бежала к нему, обвивала тонкими руками его шею, целовала в алые губы, с нежностью смотря в голубые словно небо глаза. Но почему в последнее время его нет? Почему не приходит к той, которая зовет его в глубинах своего сердца? Когда же настанет тот миг? Когда отворится дверь в ее опочевальню и на пороге, сверкая украшениями, предстанет молодой царь: красивый, ласковый, страстный?

Но шли дни, а вестей он него не было. Совсем поникла Ксения, совсем перестала радоваться даже теплому солнцу. Каждый день она наряжалась в лучшие одежды, румянилась и подкрашивалась, но вечером она понимала, что он не придет и с горечью и надеждой ждала его снова. «Может быть, завтра?» – спрашивала она свою душу.

В один из мартовских дней, когда снег почти стаял с крыш и деревьев, к ней в горницу зашла няня. По ее морщинистому лицу катились крупные слезы. Подойдя к растерянной девушке, она пригладила ее волосы и тихо проговорила:

– Собирайся в дорогу, Ксенюшка. Ох, горе-то какое?

Ксения резко вскочила, прижавшись спиной к стене. Ее руки легли на грудь там, где билось сердце. Тонким, дрожащим голоском она спросила:

– Куда, куда мне нужно собираться? Что происходит?

Но няня не ответила. Из коридора донеслись торопливые шаги, две высокие монахини в тяжелых черных одеждах вошли в горницу. Одна из них проговорила жестким голосом:

– Собирайся, княжна.

– Что здесь происходит? – воскликнула девушка и заметалась по комнате. – Куда вы меня зовете?

Она взглянула на няню, но та сочуственно отвернулась и смахнула с щеки слезу.

– Это приказ царя, Ксения Борисовна. Собирайся.

Девушка перестала плакать. Комок сдавил ее горло, ей стало трудно дышать. Вся надежда рухнула в единый мог как карточный домик. А она-то так ждала, так надеялась, что он любит ее. Ведь говорил же царь в последний раз, когда пригласил ее к себе в баню, что в его сердце есть лишь одна она. Получается, все это время он врал? Зачем так жестоко? Почему он поступил с ней как с собакой: поначалу накормил и приласкал, а потом дал пинка? Тяжелой походкой она ступила в коридор, монахини словно стража, вели ее под локти, зорько наблюдая за каждым ее движением. На улице ее ожидала повозка. В последний раз, обернувшись назад, Ксения окинула взором царский дворец и какая-то доселе неведанная ненависть родилась в ее сердце к тому, кого она готова была боготворить до недавнего времени.

Не знала Ксения, что не сам царь, но Юрий Мнишек, приехавший в Смоленск вместе с дочерью, прислал государю такое письмо: «Поелику, известная царевна, Борисова дочь, близко вас находится, благоволите, вняв совету благоразумных людей, от себя ее отдалить». Скрепя сердцем, Григорий дал указ о сослании девушки во Владимирский монастырь, где ее должны были подстричь под именем Ольга. Не хотелось ему расставаться с дочерью Годунова, хотелось ему, чтобы Ксения всегда была рядом с ним, но страх потерять Марину Мнишек, тем самым восстановив против себя поляков, оказался сильнее любви к несчастной бывшей царевне.

В Смоленске, где остановилась царица со своей многочисленной свитой, приехали Михаил Александрович Нагой и князь Василий Михайлович Мосальский; один из них был родственником царицы Марии Нагой, второй – ближним боярином и дворецким. Одетые в польские гусарские костюмы, посланцы царя вошли в большую, богато украшенную избу, в которой остановилась царица и низко склонились перед ней в поклоне. Марина, сидя в окружении придворных дам и панов, одетая в пышное французское платье с вырезом на груди приветствовала князей.

Нагой и Мосальский через толмача сообщили, что рады приветствовать молодую суженную государя, который в знак почтения и заботы прислал подарки невесте, дабы скрасить ее путь в Москву. Слуги медленно внесли дары: шкатулка с драгоценностями в стоимость 500 тыся рублей, золотые рукомойники, кованые золотые цепи, 13 бокалов, 40 соболиных шкурок и 100 золотых. Щедрость царя сильно била по казне, но тогда никто не знал, что в скором времени все богатства вернутся обратно.

В Москве основательно готовились ко встречи царской жены. Григорий сам лично на взмыленном коне ездил целыми днями по городу, проверяя, как установлены мосты, какие подобраны лошади, готовы ли свадебные сани, строго выговаривая за каждый промах. Он приказал дворянам готовить самые красивые кафтаны и упряжь для лошадей, а стрельцам выдал новое обмудирование – красные карамзиновые кафтаны и новые шаровары. По царскому приказу специально для поляков и Марины Мнишек был построен небольшой костел у Стретенья на переходе подле Николы Явленского.

Прибыл посол от Юрия Мнишека, уведомившего о прибытии сандомирского воеводы в Москву на 24 апреля. Григорий щедро одарил посла и тут же приказал приготовить большой дом для своего тестя, его охраны и слуг.

Накануне приезда Мнишека молодой царь сидел в кабинете и давал указание боярам о предстоящей встречи. Петру Басманову выдалась огромная честь – встретить у ворот царского тестя. Уже идя по коридору в сопровождении немецкой охраны, Григорий увидел, как к нему, перекачиваясь с ноги на ногу, семенил чернокожий карлик в дорогом кафтане медового цвета и белой чалме с большим рубином. Карлик подбежал к царю и, склонившись перед ним, проговорил тонким голоском, плохо выговаривая русские слова:

– Царь руси… твой князь хотеть видеть… Он просить идти быстро…

Молодой человек, посмотрев на арапчонка сверху вниз (тот едва доставал его бедер), устало вздохнул и сказал самому себе: «И что ему еще нужно?» Быстрым шагом, чуть ли ни бегом, пересек он два длинных коридора, свернул в правое крыло и очутился подле тяжелой дубовой двери с железными оковами. Держа в руках маленький кинжал, дабы не быть застигнутым врасплох тайными недругами, царь толкнул дверь и очутился в большой опочевальне, посередине которой стояла кровать под бархатным балдохином. Лунный свет как бы перерезал комнату на две части. Григорий медленным шагом ступил в комнату, озаренный светом луны. В этот вечер он был еще бледнее, чем обычно. Под его красивыми голубыми глазами легли темные тени. Он заметил Ивана Хворостинина, стоящего подле него, взгляд князя был злой и пронзительный, казалось, вот-вот и он накинется на царя.

– Я пришел к тебе, – проговорил Григорий и бросил на землю кинжал, который со звоном стукнулся о каменный пол.

– Я вижу, – холодным тоном проговорил Иван и мельком взглянул на тонкое лезвие, блестевшее в блеклом свете – если быть быстрым, можно в два прыжка схватить его и всадить в сердце того, кого он недавно так страстно любил.

Царь уловил этот взгляд и усмехнулся: быть может, его кравчей тоже в тайне ненавидит его и является сторонником Шуйского. В слух он проговорил:

– Ты хотел меня видеть и я пришел. Чем еще я могу доказать свою любовь к тебе?

– Любовь? – князь рассмеялся и передразнил еще раз. – Любовь! А знаешь ли ты, что такое любовь? Или же тебя ослеплили блеск короны и глаза бесстыжей польской девы?!

– О чем это ты говоришь? – воскликнул Григорий, поняв сущность происходящего.

– А вот о чем! – выкрикнул Иван и ринулся на царя, повалив его на пол.

Григорий отбивался от рук бывшего любовника, не давая тому дотянуться до кинжала. Князь все порывался достать до лезвия, но царь из последних сил толкнул его ногами и тот полетел в сторону, больно ударившись головой о стену. Отплевываясь от катившейся по губе крови, молодой государь встал, покачиваясь от боли, и спросил:

– Тебе Шуйский приказал убить меня?

Иван тоже встал и гордо проговорил:

– Нет.

– Тогда кто же?

– Я сам решил убить тебя, а потом умереть следом, ибо только так мы будем всегда вместе. Завтра приедит отец твоей невесты и мне придется навсегда забыть о тебе, о твоих страстных поцелуях и объятиях. А, может быть, ты решил также как и царевну Ксению отправить меня подальше в монастырь, не так ли?

Григорий улыбнулся так, как улыбаются маленькому несмышленному ребенку, впервые проговорившего слово. Бледность сразу же слетела с его лица, на щеках появился легкий румянец. Быстрым шагом он подошел к князю и взял его лицо в свои ладони, поцеловав в губы.

– Ах, Ваня, ты такой глупый, хотя и казался мне раньше умным. Ну как ты мог подумать, что я захочу расстаться с тобой, удалив тебя от себя? Пока я дышу и пока бьется мое сердце, ты навсегда останешься со мной. Также как и раньше я буду хоть тайком, но приходить в твою опочевальню, все будет как и раньше, верь мне. И никто: ни Марина, ни ее отец не смогут стать преградой между мной и тобой.

Он тяжело дышал, говоря в порыве страсти. Его руки все крепче и крепче прижимали к себе Ивана, который плакал, слыша эти признания. И как раньше он мог усомниться в чувствах возлюбленного, как мог поднять руку на того, кто так сильно любил его? Как хорошо, что он не дотянулся до кинжала, а то лежал бы сейчас царь бездыханным телом с раной в груди и ничего нельзя было бы изменить уже.

– Прости меня, государь. Господь лишил меня разума, просто я сильно ревновал тебя. Прости еще раз, – князь опустился перед ним на колени и поцеловал носок сапога.

Царь, нежно пригладив его волосы, ответил:

– Встань с колен, возлюбленный мой. Тебе не стоит унижаться передо мной. Кстати, – он проговорил, сменив тон, – у меня есть приказ к тебе, которому ты будешь несказанно рад, ибо никто не удостоился такой чести, только ты.

– Приказывай, я все исполню! – с жаром ответил тот и взглянул в лицо Григория.

– Завтра с дарами я пошлю тебя в дом моего тестя, дабы ты справился о его здоровье, как и положено по обычаю. Ты будешь моим послом.

– О, – юноша еще раз склонился в поклоне, – я о многом мечтал, но такая честь для меня – сверх награда. Спасибо тебе за все и… еще раз, прости, что хотел убить тебя, теперь я сам готов охранять твою жизнь от всяких бед.

– Забудь, просто иди ко мне.

Григорий сел на кровать и обнял Ивана. Вместе они провели всю ночь.

На следующий день рано утром протрубили множество труб. Московский люд выбрался из своих домов, дабы лицезреть приезд царского тестя, для встречи с которым уже был приготовлен дворец бывшего царя Бориса Годунова, по улицам разместили стрелецкие полки и польскую пехоту, одетых в самые лучшие обмудирования, лошади к приезду гостя были также украшены в упряжки с большими кистями, перевитыми серебряными колокольчиками.

В обед отворились большие ворота, в которых, окруженный многочисленной охраной и свитой, въехал сандомирский воевода на рослом коне под стать ему. Мнишек был одет не менее роскошно, чем датский принц Иоганн, некогда посетивший Бориса Годунова. Все жители низко склонили головы, когда царский тесть проезжал мимо, и тут же с интересом глядели вслед, когда процессия следовала дальше.

Воевода с высокомерным видом поглядывал по сторонам. Рослый, широкоплечий, с большой черной бородой, одетый в тяжелые дорогие одежды, он напоминал медведя, вышедшего на охоту. Перед большим мостом необычной конструкции, держащегося только на одних канатах, его встретил доверенный человек царя Димитрия Ивановича – Петр Басманов, одетый не менее роскошно, чем Юрий Мнишек. Боярин, окруженный всадниками и стрельцами, красовался на беломордом коне, одетый по последней польской моде в гусарский костюм с золотыми пряжками. Басманов был красивым мужчиной: высокий, стройный, темноглазый, с копной густых иссяня-черных волос, он всегда выделялся из толпы, по нему сохли многие девичьи сердца, чью любовь он с пренебрежением отвергал, считая, что нет на свете той, которая была бы хороша для него.

Подъехав к царскому тестю, Петр спрыгнул с коня и склонил голову.

– Приветствую тебя, отец царицы московской, – произнес он через переводчика, – прошу следовать за мной во дворец, где вас ожидает пышный прием.

Юрий Мнишек был тронут подобной учтивостью. Даже король Сигизмунд, окажись здесь и сейчас, умер бы от зависти к тому, какую оказывают русские честь воеводе. Процессия двинулась дальше через Москву-реку, затем выехала на главную широкую улицу и поехала ко дворцу.

Красную площадь и место у Кремля были отцеплены большой охраной. Среди всадников, что стояли на обочине дороги, находился Григорий, выехавший один, без охраны, в обычном кафтане, инкогнито из своего нового дворца, дабы взглянуть хоть мельком на тестя. Однако, как бы он ни скрывался, но отличительные признаки – две бородавки на лице, выдали его: многие присутствующие заметили царя, хотя сам Юрий Мнишек проехал мимо, даже не обернувшись по сторонам.

Во дворце уже было все приготовлено: трапезный стол, зала с музыкантами, роскошная опочевальня, баня. Мнишек был рад, что ему оказали столь великую честь, облагоденствовали словно короля, отдали на время прекрасный дворец. Но это было еще не все. Позже к нему с пышной свитой прибыл царский кравчей Иван Хворостинин, который, как и обещал царь, играл роль посла. С ним слуги внесли на золотых блюдах кушанья, что было признаком высочайшей милости.

Мнишек заметил, что вассалы царя под стать своему господину: красивые, статные, ухоженные. И если Басманов поразил своей яркой, мужественной красотой, то Хворостинин был несколько иным – молодой парень с нежным белым лицом, русыми вьющиемися волосами и серо-зелеными большими глазами с поволокой, осененные длинными, загнутыми сверху, ресницами. Если бы ни мужская одежда и не короткая стрижка, то князя легко было бы принять за девушку. Поразило воеводу и то, что молодой человек легко общался с ним на польском без переводчика, говорили о делах государственных, отношениях между Россией и Речью Посполитой, о предстоящей свадьбе Димитрия Ивановича и Марины Юрьевны.

В тот же день, после обеда, Григорий велел приготовить ему праздничную одежду, ибо он решил перед всеми поляками еще раз продемонстрировать свою сыновью любовь к «матери» Марии Нагой. Царь выехал к Вознесенскому монастырю на каштановом коне в окружении несколько сотен алебардщиков и русской охраны. Одетый в белые одеяния из тонкого кашемира, сверкающий дорогими украшениями, молодой государь поразил всех. Если раньше он выглядел довольно симпатичным, то в этот день он был божественно прекрасен! Когда он в окружении свиты проезжал мимо столпившегося народа, многие женские глазки не могли отвести от него взора.

– Как он прекрасен, просто загляденье!

– Такой красивый!

– Пожалуй, во всей Москве не сыскать более привлекательного мужчину, нежели царь.

Так шептались между собой как юные девицы, так и замужние женщины.

В монастыре Григорий встретился с инокиней Марфой и подробно рассказал ей о скором прибытии ее «невестки» Марины Мнишек. Царице следовало научить молодую девушку всем русским обычаям и традициям, дабы та не опозорилась перед толпой на своей свадьбе.

– Можешь на меня положиться, парень. Я ее всему научу.

– Да уж постарайся, – проговорил тот, чувствуя насмешливый тон в ее голосе.

– Только за этим и пришел или тебе еще что-то надобно?

– Нет, мне больше ничего не надо.

– Ну, как знаешь. Если что, заходи, поговорим, – инокиня как-то странно взглянула на него и в ее темных глазах царь прочитал скрытую похоть.

Инокиня вплотную подошла к нему и, обвив его шею руками, тихо прошептала:

– А ты красив.

Григорий опешил. Медленным шагом он отошел в сторону, вырвавшись из ее объятий. Он испугался, что чуть-чуть, и не сдержит себя: инокиня хоть и не была уже молодой, но в ее лице виделись черты некогда былой красоты, а глаза по-прежнему горели ярким, молодецким огнем.

– Я… это… пожалуй, пойду, – молодой человек подошел к двери и взялся за ручку.

– Иди, только не забудь иногда заходить ко мне. Может быть, потолкуем подольше.

Царь распахнул дверь кельи и чуть ли ни бегом ринулся прочь из монастыря, на ходу вытирая катившийся по лицу пот. Вот это да, такого поворота событий он никак не ожидал, хорошо, что не до конца потерял разум и сдержал страстный порыв.

На следующий день состоялся прием сандомирского воеводы в царском дворце. Окруженный со всех сторон свитой и охраной, Юрий Мнишек величаво ступил на ковер придворной залы, где на почетном месте восседал московский царь на золотом троне, увенчанный короной и царскими регалиями – скипетром и державой. Молодой государь был окружен Боярской думой, рядом с ним сидел патриарх Игнатий и весь освещенный собор.

Пораженный роскошью, что окружала его зятя, пожилой воевода склонился перед ним в поклоне и поцеловал руку с тонкими пальцами, на каждый из которых был нанизан большой перстень. Думный дьяк Афанасий Власьев стоял подле трона, дабы отвечать на приветствие от имени царя.

– О, пресветлейший цезарь Московии! – начал вступительную речь Юрий Мнишек. – Милостью твоей облагоденствован мой род. Некогда ты, гонимый, взывал к нам о помощи, и мы с Божьей помощью, помогли одолеть врага твоего и вернуть родительский престол. Ныне же я счастлив видеть тебя, светлый царь, восседающем на троне и держащего в обоех руках власть над страной. Мы счастливы видеть тебя в добром здравии, далекого от всяких бурь и невзгод, и защищенного милостью Бога.

Эти слова расстрогали чинно сидевшего Григория. Достав носовой платок, он вытер катившиеся по его щекам слезы и слегка улыбнулся – ему было приятно слышать похвалу в свою честь.

Юрий Мнишек подождал, пока царь не успокоится, затем продолжил:

– Дела твои, цезарь, радуют весь христианский мир, – мельком он заметил, как некоторые присутствующие перекрестились, – ибо, что может быть лучше для Бога, нежели объединение церквей.

Услышав такие слова, многие православные священнослужители переглянулись между собой, некоторые злобно взглянули на воеводу. Лишь патриарх Игнатий продолжал спокойно сидеть, слушая речь польского воеводы.

– Радуются обширные христианские области – одни будучи в тяжелом поганском ярме, другие – встревоженные суровою их судьбой, понимая, что уже подходит время соединение христианских монархов в единомыслии и избавлении церквей Божьих из мерзких и срамно идолопоклонством оскверненных рук. Ты, цезарь, прав, что решил идти войной на турок-бусурман, дабы вернуть в те земли озаренный Божьей милостью крест и освободить народы Балкана и Палестины из рук поганских.

Мнишек говорил о мусульманах, но в своей речи имел ввиду православных, иносказанно называя их язычниками и еретиками. Закончил он свою речь такими словами:

– Уже наступают счастливые времена: вместо оружия – любовь, вместо грозной стрельбы – доверие, вместо жестокого и поистине поганского пролития крови – взаимная симпатия, вместо лукавого коварства – с обеих сторон радость утешения, а если бы и оставалось еще недоверие, то отношение и узы родства его погасят.

После пышного приема сандомирский воевода вместе с царем прошествовали на службу в церковь, что не понравилось многим православным, не желающих видеть в храме латинянина, не подозревая, что и сам государь уже несколько лет является католиком. В церкви царский тесть вместе с остальными поцеловали крест, приняв из рук патриарха Игнатия благословение.

После церкви Григорий и Юрий Мнишек снова приехали во дворец, где уединившись в кабинете, долго обсуждали все детали предстоящей свадьбы и судьбу Марины, которая вот-вот уже должна была скоро приехать в Москву. За переговорами последовал пир, на котором играл целый оркестр из сорока музыкантов, привезенного его другом саноцким старостой Станиславом Мнишком. Будучи ровестником царя, Станислав заручился его поддержкой, дабы в дальнейшем получить высший чин при русском дворе.

На пиру Григорий был одет по-гусарски в парчовый кафтан с красным плащом, отделанным жемчугом. Он пил вино из золотого кубка, громко смеялся любой шутке, танцевал мазурку вместе с другими панами, ведя под руку прекрасную польскую даму. Позже ему пришлось снова переодеться в русский наряд, ибо Юрий Мнишек пожелал встретиться с инокиней Марфой, дабы оказать ей почтение и поблагодарить за сына, ставшего его зятем.

Уставший, немного захмелевший Григорий не смог отказать воеводе. Вместе они прибыли в Вознесенский монастырь, где Марфа Федоровна оказала им радушный прием, втроем они долго вели беседу, царь охотно выступил в роли переводчика.

Поздно вечером, когда на небе ярко загорелись звезды, царь и Юрий Мнишек вернулись во дворец. Продолжив пир, длившийся до самого утра, Григорий заметил, что его тесть сидит угрюмый за столом, почти не притрагиваясь к еде. Подойдя к нему, он сел с ним рядом и спросил:

– Пан, с вами все в порядке?

Тот поднял на него уставшие, над набухшими мешками, глаза и ответил:

– Мне что-то нездоровится, стар я стал для такого веселья.

Григорий, молодой, быстрый, тут же приказал челяди провести воеводу в покои и позвать лекаря, дабы тот оказал ему помощь. Когда старик ушел, молодой человек облегченно вздохнул, что, наконец-то, избавился от пристального наблюдения и продолжил веселиться, позабыв и о тесте, и о супруге. Вместе с Басмановым и Хворостининым царь пил вино, обнимал польских дам, которые не прочь были позабавить с ним, танцевал с ними мазурку, позже в зал вышли карлики с обезьянками в руках, которые показывали различные представления. До рассвета гремела музыка, а тучи все сильнее и сильнее сгущались над дворцом.

Через день, отоспавшись и преободрившись, царь велел всех позвать на медвежью охоту, которую он так любил. Среди приглашенных был и Юрий Мнишек, который был даже рад хоть на время покинуть пределы царских стен.

Рано утром, после звона колоколов, царская процессия выступила из дворца по направлению к лесу, где стоял специально отведенный загон для медвежьей охоты. Впереди ехал Григорий с Юрием Мнишеком, за ними на полшага следовали Басманов, Мосальский, Молчанов и два боярина из рода Нагих, далее шли остальные члены Думы, дворяне, польские паны, выпившие изрядную долю вина и потому уже были навеселе. Замыкали шествие охрана и польская пехота, двое человек вели на поводках больших собак охотничьей породы. Громкий лай, ржание коней, топот множества ног раздались по округе, распугав птиц.

Выехали на поляну близ чащи. Григорий подал знак рукой остановиться и достал рогатину, бесшумно спустившись на землю. Все замерли. Собаки, учуяв дикого зверя, подняли холки и тихо зарычали. Мнишек сильнее сжал поводья, боясь вывалиться из седла, если вдруг лошадь от неожиданности всхрапнет и понесется обратно. Неподалеку раздался треск ломающихся веток. Среди листвы показалась бурая шерст. Огромный медведь неторопливым шагом вышел на поляну и, не замечая охотников, принялся что-то нюхать в траве. Григорий, усмехнувшись, один стал подкрадываться к медведю, решив застигнуть того в расплох, но зверь, почуяв опасность, встал на задние лапы и громко взревел. Тут лохматые собаки, злобное лая, подлетели к нему и окружили со всех сторон, не давая медведю шанса сбежать. Огромный косолапый зверь мужественно отбивался от нападающих, но постепенно у него закружилась голова и он сел на траву, устало отбиваясь.

Царь приготовил роготину и пошел на медведя, приказав остальным не двигаться и не стрелять, если на то не будет причины.

– Да этот зверь растерзает его! – воскликнул Юрий Мнишек, в тайне все же беспокоясь о зяте.

– Не волнуйся, пан, он ходит на зверя не первый раз, – успокоил его Басманов.

Григорий бесстрашно подходил к медведю, его глаза горели в порыве ярости, ему хотелось как можно скорее всадить оружие в сердце зверя, но он понимал, что один опромечтивый шаг, и его мертвое тело падет к лапам медведя. Собаки, продолжая бегать покруг косолапого, прекратили лаять по команде хозяина, который, подняв роготину, в один миг отрубил зверю голову. Огромное тело бесформенной массой рухнула на земь, обогрив горячей кровью зеленую траву.

Раздался взрыв ликования. Бояре, паны и служивые люди подбежали к охотнику и наперебой забросали комплиментами, восхваляя его отвагу и силу.

Вечером слуги развели костер, поджарив на вертелах куропаток и заяца, которого недавно поймали паны, разгоряченные охотой. В большие кубки налили вино, на земле расстелили ковры, дабы охотники смогли вдоволь наесться после удачной охоты.

Григорий, выпив в больших количествах вино, захмелел, алкоголь ударил ему в голову. Дабы развлечь гостей, он приказал кому-то из слуг принести подкову. Все поляки удивились, для чего сейчас подкова? Столпившись возле царя, они ждали, что будет. И то, что они увидели повергло в шок, даже сам воевода Юрий Мнишек поразился не меньше остальных. Одной рукой Григорий сжал подкову и с легкостью согнул ее. Во второй раз за день он услышал в свой адрес радостные возгласы и похвалу. Мнишек всмотрелся в его руки и удивился: у царя не было сильных мужицких рук, напротив, государь Московии обладал изящными белыми кистями рук с тонкими длинными пальцами. Невольно воевода представил эти руки на своей шеи и вздрогнул от неприятного ощущения.

Веселье продолжалось. Несколько чаш за раз было выпито Григорием вместе с боярами и панами. Захмелев, царя потерял самообладание, у него развязался язык. Вскоре он в обнимку с остальными горланил песни, рассказывал непотребные анекдоты, пел частушки с бранными словами. Многие бояре, среди которых был Василий Шуйский, краснели от смущения и стыда перед поляками за своего царя. Хмель тут же выветрелся у них из головы, даже Юрий Мнишек, ни разу не пригубивший кубок, расстеряно поглядывал по сторонам, желая провалиться сквозь землю из-за безобразного поведения венценосного зятя.

Когда на небе показалась луна, последяя чаша с вином была испита до дна. В полубреду Григорий еле встал на ноги, упираясь на Басманова и Мосальского, которым пришлось потрудиться, дабы посадить того в седло. Во дворце Петр велел всем убираться, не подпуская никого к царю, который словно тюфяк повис у него на плече. Впервые в жизни слуги и придворные видели Григория таким пьяным; да, и раньше он пил много вина, но никогда не напивался, а сегодня, придя с охоты, он даже не мог держаться на ногах, пришлось тащить его до опочевальни на себе. Басманов положил царя как тот и был в одежде и пыльных сапогах, приказав не тревожить и не будить его.

На следующее утро Григория рвало. Петр Басманов, весь опухший и бледный, пришел к нему с чашой в руках, в которой был отвар из трав.

– Выпей, государь, легче станет, – проговорил он.

Молодой человек сделал несколько глотков, затем его снова вывернуло наизнанку. Боярин, еле сдерживая себя, помыл таз с рвотой, потом сказал:

– Пей все, тогда лучше станет.

Царь послушно осушил чашу и бессильно повалился на кровать лицом в подушку.

– Муторно мне, Петр, но хуже становится, когда я вспоминаю, как вел себя вчера. Такого позора я никогда не испытывал.

– Не думай о том, мой царь. Вчера вечером все выпили лишнего, хуже поляков не было никого, а ты просто веселился вместе с нами. Я был не менее пьян, чем ты.

– Однако же, все внимание было обращено ко мне. Как я мог подорвать свое царское величие?

«Бедный, бедный, несчастный человек», – горестно подумал Басманов, глядя на злополучие государя. Раньше он видел в нем лишь самодержца, пред которым трепетали народы России, теперь же перед ним сидел, склонив голову набок, еще совсем молодой, самовлюбленный человек, который сроссья со своей ролью и царской короной.

– У меня для тебя есть хорошая новость, государь, – проговорил Петр.

– Ой, слава Богу, может быть, она утешит меня, – потирая виски, ответил Григорий.

– Пришло письмо от царицы Марины Юрьевны, скоро ее кортеж будет у Москвы.

– Где письмо?

– Вот. Его просил передать твой личный секретарь Ян Бучинский, – боярин протянул ему большой конверт.

Царь судорожно вынул послание, пробежал по нему глазами и широко улыбнулся. Он приложил письмо к губам, потом прижал к груди и, закрыв глаза, мечтательно представил ее, свою возлюбленную, красавицу Марину, дочь польского воеводы Мнишека. Горячая кровь застучала в висках, Григорий похотливым взором уставился в начертанные строки и тихо прошептал: «Я с нетерпением жду тебя, моя любовь!»

После обеда царь немного пришел в себя. Видеть он по-прежнему никого не желал, думы его были обращены в сторону московских ворот, в которые скоро должна въехать Марина Мнишек. Дабы остудить голову, молодой человек направился на первый этаж дворца в левое крыло, над которым трудились лучшие мастера России, Италии и Австрии. За баней располагался бассейн, выложенный мозаикой в древне-римском стиле, сводчатый потолок подпирали десять толстых колонн, на которых были изображены невиданные птицы. Один, без охраны и преданного Басманова, Григорий прошел к ступеням и скинул с себя одежду, бросив ее рядом на скамью. Он закрыл глаза и постоял так некоторое время. Он вспомнил, что когда-то давным-давно, плавать его учил отец, и то было самое лучшее время в жизни! Подняв руки вверх, молодой человек набрал в легкие побольше воздуха и спрыгнул в бассейн, проплыв под водой несколько логтей. Вынырнув, он отдышался и поплыл дальше. Прохладная вода освежила тело, алкоголь выветрился из головы. Теперь царь чувствовал себя превосходно. Он любовался солнечными бликами, отраженных в воде, и вдруг громко рассмеялся, чувствуя, как счастье снова наполняет его душу.

Торжественный въезд царицы в Москву состоялся 2 мая 1606 года. Поглядеть на зрелище вышла вся Москва. Еще с раннего утра после первого звона колокола по улицам ходили биричи, объявлявшие народу, дабы тот оделся в самые красивые наряды и оставили бы работу, ибо нужно было встретить царицу надлежащим образом.

Для Марины еще за городом была прислана роскошная карета, украшенная серебром и запряженная в двенадцать белых «в яблоко» лошадей невиданной красы. Сама Мнишек, наряженная во французское белое атласное платье, сидела рядом с маленьким красивым чернокожим мальчиком, подаренного ей царем Димитрием Ивановичем, который развлекал царскую супругу игрой с обезьянкой на золотой цепочке. Навстречу Марины выехала вся Боярская дума во главе с князем Федором Мстиславским, который от имени всех собравшихся громко приветствовал ее. Девушка видела, как князья, бояре и дворяне сняли перед ней шапки и низко поклонились, ее холодные глаза сверкнули радостным огнем: так вот она какая это слава!

Марину Мнишек вместе со свитой поместили в Вознесенском монастыре под присмотром царской матери инокини Марфы, вышедшей поприветствовать молодую «невестку». По русскому обычаю, они трижды расцеловались в щеки, после чего Марфа пригласила девушку в свою келью, где уже был приготовлен обед в ее честь.

В тот же день в монастырь приехал сам царь. При виде своей прекрасной жены, которая с гордым видом поприветствовала его, у него закружилась голова: еще никогда Марина не была столь прекрасна! Молодой человек широко раскрытыми глазами смотрел в ее черные глаза, любовался красивым изгибом лебединой шеи, с упоением глядел на широкий разрез на груди и не в силах побороть себя, решительно взял ее под руку и повел в комнату, предназначенную ей. Идя на полшага позади него, Петр Басманов прокашлялся, поняв, чего хочет Григорий.

– Негоже сейчас это делать, государь. Все таки монастырь как никак, – проговорил он.

Григорий отворил дверь большой кельи и вошел туда с Мариной, скинув с себя кафтан. Обернувшись к боярину, он ответил:

– Не сейчас, Петр, учить меня. Оставь нас наедине.

Дверь перед Басмановым захлопнулась, послышался звук запирающегося замка. Григорий, наконец, остался вместе с Мариной, чего так долго ждал. Девушка, похотливо глядя на него, улыбнулась и спросила:

– Ты рад встречи со мной, царь московский?

Молодой человек, скинув легкую рубаху, подошел к ней, он тяжело дышал от переполнявших его чувств. Обеими руками он взял ее лицо и, страстно поцеловав, проговорил:

– К чему сейчас все разговоры, когда я могу и без слов доказать свою любовь.

Марина с упоением рассматривала его красивые глубокие глаза цвета неба, чувственные алые как у куклы губы, большой нос, свидетельствующий о благородном происхождении, любовалась его сильными мускулистыми плечами, стройным телом, длинными, не смотря на невысокий рост, ногами. Он был красивым мужчиной, но больше, чем его красота, привлекала ее царская корона, которую он носил.

На следующий день во дворце состоялся прием королевских послов Николая Олесницкого и Александра Госевского, а также многочисленных родственников Мнишеков. Среди приглашенных был также и духовный наставник Марины Каспар Савинский, которого искренне поразила роскошь московского государя.

Гости вошли в обширный, просторный зал со сводчатым потолком и резными колоннами. Димитрий Иванович на новом троне с ножками в виде львов, украшенный серебром, золотом и драгоценными камнями, стоивший не больше не меньше 150000 золотых. Сам государь, наряженный в длинный, расшитый золотом и бриллиантами, кафтан, окруженный со всех сторон боярами, держал в руках символы власть, на голове сверкала шапка Манамаха. От него веяло властью и силой, так что послы невольно склонились в полокне ниже, чем было необходимо. Пронзительный взгляд царя был суров, тонкие брови сдвинуты к переносице.

Перед государем с каждой стороны стояло по два человека, одетые в белые одеяния. Пятый, стоя подле царя, держал обнаженный меч. Направо от трона сидел патриарх Игнатий с митрополитами и владыками, а подле самого патриарха стоял священник с блюдом, на котором лежал крест. С левой стороны от трона сидели высшие дворяне, приглашенные в сенат. Чуть пониже стояли бояре числом в сто человек, каждый из которых был одет в золотые платья.

Григорий кивком головы, не теряя достоинства, поприветствовал гостей. Все они по очереди подошли к нему, дабы поцеловать его руку. От имени Марины Мнишек выступил ее гофмейстер Мартин Стадницкий, превозглашающий силу московского царя и желающего видеть его, Димитрия Ивановича, победителем мусульман, который в скором времени свергнет полумесяц из восточных краев и озарит полуденные края своей славой. Григорию похвала понравилась. Суровость тут же слетела с его молодого лица, на щеках заиграл румянец, его льстили подобные комплименты. Выглядивший моложе своего возраста, царь в больших царских одеяниях смотрелся смешно, будто потехи ради нарядился в платье не по размеру.

После приветствий и благодарственных речей выступили вперед королевские послы, приславшие Димитрию Ивановичу богатые подарки от Сигизмунда, который поздравлял его с утверждением на престоле и свадьбой с Мариной Мнишек. Григорий ловил каждое слово, ища в них потаенный смысл.

– И потому, – читал послание Николай Олесницкий, – я, король Речи Посполитой, приветствую князя московского и шлю ему низкий поклон.

Молодой государь сильно кашлянул. Все замерли, уставившись на него. Его лицо снова приобрело суровое выражение, глаза блестели яростным огнем.

– Ведомо ли королю Сигизмунду, что отныне я, Димитрий Иванович, не князь, но цезарь московский, и потому велю я впредь не называть меня князем!

Послы переглянулись между собой, не зная, что делать. Молодой царь величал себя императором, хотя никто из европейских правителей не признавал его цезарем, как ему хотелось бы. Все ждали развязки, обратив взоры на посланцев короля. Наконец, Николай Олесницкий вскинул голову и проговорил:

– Хочу заметить, что великому князю Димитрию следовало бы для начала завоевать империю Татарии или попробовать подчинить себе скипетр Турецкого султана, и тогда его можно признать Императором и Монархом всего мира.

Наступила гробовая тишина. Никто не знал: простит ли царь неслыханную дерзость или же прикажет удалить послов. Все взоры снова обратились к тому, кто сейчас восседал на золотом троне. Григорий побелел, он сильнее сжал в ладонях знаки власти, желая запустить их в головы нахальным королевским посланцам, чьими устами твердил сам Сигизмунд. Еле сдерживая себя, он проговорил:

– Это вам король Речи Посполитой велел так сказать?

Николай и Александр склонили головы, сдерживая смех: такой молодой, а учить собрался. Вслух они произнесли:

– Если ты, князь Димитрий Иванович, сокрушишь Османскую империю, то весь мир падет к твоим ногам, все короли Европы придут сюда, дабы поклониться тебе и назвать Императором всего христианского мира.

– Я сокрушу басурман, чего бы мне этого ни стоило, – воскликнул Григорий и стукнул каблуком по мраморной ступени. Его голос эхом отозвался по дворцу.

– Мы не сомневаемся в твоей силе и мощи, великий князь, – с поклоном ответили послы, за ними, дабы сгладить ситуацию, поклонились все поляки и бояре.

Царь ликовал, видя склоненные спины вассалов и гостей. Румянец снова окрасил его худощавые, бритые щеки, он успокоился и уже ровным голосом проговорил:

– Я благодарю короля Сигизмунда за присланные дары и поздравления. Передайте и от меня ему поклон. А теперь, – он встал, гордо рассправив плечи, – приглашаю всех к столу.

Начался пир. После пары кубок с вином гости развеселились, от волнения и напряжения не осталось и следа. Сам Григорий, окруженный боярами, весело смеялся, запросто вел беседы с родственниками Мнишеков и остальными собравшимися. Теперь он снова превратился в Григория Отрепьева – веселого, жизнерадостного молодого человека, сбросив личину грозного царя.

8 мая 1606 года состоялось торжественное восхождение на московский престол дочери сандомирского воеводы Марины Мнишек. Рано утром царские слуги приготовили все необходимое: подмели улицы, расстелили златотканные ковры от дворца до собора, по которым пойдет свадебная процессия, украсили бархатом и золотыми кистями опочевальню молодоженов, где они проведут первую брачную ночь, возлежа на шолковых подушках под великолепным балдахином.

Григорий стоял перед зеркалом и внимательно смотрел на свое отражение. Слуги надели на него свадебный наряд, умастили руки, шею и волосы благовонными маслами. Когда они ушли, он остался один, невольно залюбовавшись собой. Яркий румянец на щеках придал ему свежий вид, молодые голубые глаза, осененные длинными ресницами, смотрели радостно и беззаботно.

«Наконец-то, настал тот день, когда я скреплюсь узами брака с любимой», – подумал он, рассматривая большое обручальное кольцо, которые ему предстояло еще раз надеть на ее палец.

В комнату бесшумно зашел Иван Хворостинин. Лицо его, молодое, красивое, было бледным и испуганным, словно его вели на плаху. Григорий обернулся и, заметив его, с широкой улыбкой на устах спросил:

– Ты рад за меня?

Кравчей подошел к нему вплотную, его глаза горели доселе невиданным огнем, точно он хотел испепелить своим взором царя.

– Я могу отказаться от государя, но никогда не откажусь от любимого, – Иван взял в ладони лицо Григория и поцеловал его в губы.

– Это должно было случиться рано или поздно, – ответил царь, – но мы обязаны быть осторожными, дабы о нашей связи не узнал никто, в противном случае, ни мне, ни тебе не сносить головы.

– Прости меня. Наверное, я действительно сошел с ума.

– Не говори так, сердце мое. После церемонии все будет как и прежде, вот слово царя!

– Я люблю тебя. Ты, – юноша осмотрел его с ног до головы и тихо прошептал, – ты такой красивый. Разве кто-нибудь сравниться с тобой?

– Только если ты, – Григорий усмехнулся, его сердце гулко стучало в груди, готовое в любой момент вырваться наружу. Он прижал руки там, где оно билось и проговорил, – извини меня, Ваня, но мне пора…

Медленным тяжелым шагом царь направился к выходу, где его поджидали весь царский двор, вельможные паны, польские дамы, стрельцы, дворяне и многочисленный московский люд.

Две процессии: жениха и невесты, двигались в сторону соборной Успенской церкви, где и должно было состояться венчание. Царь, одетый по-императорски, в короне, в парчовом, расшитом жемчугом и сапфирами, небольшом армяке с широкими рукавами и высоким воротником. По правую руку от него, соблюдая принцип двух государств, шел посол Речи Посполитой Николай Олесницкий, с левой – конюший и боярин Михаил Нагой. Окружала их охрана, состоящая из немцев-алебардщиков. Впереди царя шагали бояре в парчовых армяках, с жемчужными ожерельями на шеях. За боярами шли командиры стрельцов, одетые в белоснежные одежды из бархата, несшие в руках секиры. Все они: и бояре, и командиры стрельцов имели на себе большие цепи с крестами.

За процессией Димитрия Ивановича шла Марина Мнишек, одетая в русское платье по лодыжки, украшенное жемчугом, обутая в подкованные червонные сапожки. Ее вели под руку отец Юрий Мнишек и княгиня Мстиславская – супруга князя Федора Ивановича Мстиславского. За царицей шли придворные польские дамы и четыре русских боярин.

Процессия жениха и невесты вошли в церковь. За ними внутрь собора отправились поляки, ведя на поводках борзых, что не понравилось москвичам, которые и так еле терпели присутствие ляхов на свадебной церемонии.

– Ты посмотри, что латиняне делают. Псами церковь оскверняют! – проговорил кто-то из толпы.

– Да гнать их надо, негоже со своими уставами в чужой монастырь лезть, – сказала какая-то женщина.

– Долой поляков!

– Долой латинян!

Крики возмущения были услышаны на входе в церковь. Предотвратить беду решился дьяк Афанасий Власьев, который со всем почтением обратился к полякам, дабы те вышли вон, так как должно было свершиться таинство миропомазания. Паны и их слуги покорно покинули церковь, однако затаили обиды на русских.

– Поганные еретики-схизматики, не долго им осталось пировать, – тихо возмущались между собой шляхтичи, слыша за спиной насмешки москвичей.

«Надули мы литву», – с усмешкой говорили в толпе.

В Успенском храме патриарх Игнатий проводил службу, возложив на Марину Мнишек царскую корону, крест и золотую цепь Манамаха. Царица, будучи ревностной католичкой, находила православные обряды забавными и смешными, еле сдерживая усмешку, когда патриарх, окадив корону и возложив ее на голову полячки, поцеловал ее в плечо. Наклонившись, Марина поцеловала его в жемчужную митру. После этого остальные владыки по парно поднимались на трон и благословляли царицу, касаясь ее двумя пальцами – чела и плечей. За благословением последовало возложение на плечи Марины царских бармой.

Дабы скрыть неловкость русских обрядов, царь Димитрий наклонился к уху супруги и тихо прошептал:

– Не волнуйся, любимая, скоро все закончиться.

Польские дамы, что остались свидетельницами со стороны невесты, прикрывали рты носовыми платками: для них церемония венчания схизматиков, как называли католики православных, была лишь нелепой, смешной игрой.

В конце царь и царица встали перед патриархом, который, благословив их, дал им по кусочку хлеба, затем чашу вина. Поначалу пила Марина, за ней Григорий, который потом бросил чашу на пол на расстелянное сукно. Игнатий ее растоптал – бракосочетание закончилось. Отказавшись от миропомазания, царь и царица в сопровождении свиты вышли на улицу. Вокруг храма их окружила толпа. Все: и простой народ, и служивые люди, и бояре с дворянами, и паны – громкими криками приветствовали молодоженов, бросая им под ноги золотые монеты.

Григорий, ведя под руку Марину, величаво шел ко дворцу. По закону, этот день и ночь они должны были провести у себя в спальне. Слуги подали им обед. Вдвоем они досыта наелись, выпили из золотых чаш вина, а вечером отправились в баню, что вызвало недовольство православных.

– Глядите-ка, – поговаривали бояре между собой, – мало того, что царь иноземную девку в жены взял, окружил себя охраной из немцев да французов, так еще на православный празник Николы день пошел париться в баньку. Не сам ли черт сидит на троне?

Сам Григорий не хотел слышать толки, что витали по коридорам каменного дворца. Вся его душа стремилась к Марине, ради нее он расстратил половину казны, ради нее отказался от веры предков, ради нее он рисковал жизнью. И вот теперь, когда желаемое достигнуто, молодой человек почувствовал неимоверную тоску и горечь, словно предчувствовал, что недолго ему осталось видеть этот свет. Рядом с ним сидела с надменным видом Марина, ее взгляд, выражение лица были холодны, ни словом не обмолвилась она с мужем, будто бы в тайне ненавидела его.

– Почему ты невесела, любовь моя? – ласковым голосом спросил Григорий и поцеловал ее в щеку.

– Я просто устала. Да еще эти нелепые балахоны, сапоги, которые натерли ноги!

– Покажи, где натерли? Я излечу тебя, кохана моя.

Царь сел подле ее ноги и принялся расстирать изящные ступни своими тонкими сильными пальцами. Марина начала таять – никогда еще ни один мужчина не вставал подле нее на колени. Она почувствовала, что нечто невиданное родилось в ее сердце, какая-то теплота наполнила ее душу. Царица поняла, что сейчас, наконец-то, смогла полюбить его. Нежным касанием она провела ладонью по его коротким мягким волосам и проговорила:

– Не надо, любимый, все уже прошло. Просто посиди рядом со мной.

Григорий вздрогнул, впервые услышав подобные слова от некогда гордой панны. Он сел подле нее на скамью и горячими поцелуями покрыл ее маленькие беленькие ручки. Приложив ее ладони к своей груди, он прошептал:

– Ты слышишь, как бьется мое сердце? О чем оно говорит? Вслушайся и ты поймешь, моя желанная, как сильно я люблю тебя!

Марина рукой почувствовала гулкое биение сердца, казалось, еще немного, и оно выпрыгнет наружу, разорвав грудную клетку. Закрыв глаза, венценосная красавица наклонилась вперед и поцеловала супруга в пухлые алые губы, напоенные сладким ароматом. Григорий прижал ее к себе, покрывая поцелуями гибкую шею, щеки, глаза, тихо шепча:

– Подари мне детей, стань матерью моих сыновей, дабы наши народы вечно правили этим обширным государством. Ты моя любовь, сердце мое, желанная моя!

Его прерывистый голос тонул в страстных поцелуях, руки нащупали тонкую еще девичью талию, и кровь потоком прилила к его щекам, голова кружилась от упоительных чувств.

– Пойдем в опочевальню, любовь моя! Ты узнаешь, каков московский царь, – твердил он, не выпуская ее из объятий.

В большой, роскошно обставленной спальне, они легки на мягкое ложе и провели ночь в страстных поцелуях. Никогда прежде Марина не видела Григория таким: его зрачки расширились, отчего голубые глаза казались черными. Под утро они, уставшие от любви, уснули крепким сном. Григорий одной рукой обнял Марину, другая бессильно откинулась в сторону.

Ближе к обеду первой пробудилась царица. Еще никогда не испытывала она подобных чувств любовной страсти как в брачную ночь. Возлежа на подушках, она любовалась спящим супругом, который казался ей совсем юным мальчиком. «Как в одном человеке могут сочетаться столько положительных качеств: ум, красота, обаяние, красноречие, образованность, благородство?!» – думала она, лаская светло-каштановые волосы Григория.

Наконец, проснулся сам царь. Потянувшись под одеялом с блаженной улыбкой, он взглянул на Марину и проговорил:

– Доброе утро, прекрасная царица! Как спалось тебе?

– И тебе доброе утро, император Димитрий. Лучше, чем с тобой, мне никогда не было.

Григорий чуть приподнялся на локте и поцеловал жену в высокий чистый лоб. Царица смотрела на него своими большими, красивыми точно ночи глазами, в которых переливался дневной свет. В такие моменты она была необычайно хороша собой своей юной красой.

Необходимость встречать гостей, которые уже прибыли на пир, заставили молодоженов подняться с постели. Приняв ванну, царь и царица облачились в дорогие, на европейский манер, одежды, сверкающие драгоценными камнями и жемчугом. На Григории был красный гусарский кафтан, украшенный золотыми пряжками, мантия такого же кораллового цвета дополняла благородный вид государя. Марина же была одета во французское пышное платье серебристого цвета с большими, расшитые по подолу, жемчужинами, на голове у нее красовалась дорогая королевская тиара, которую она привезла из Польши. Царскую чету сопровождали немецкие алебардщики, польские гусары да чернокожие карлики.

Гости: бояре, паны, родственники молодой царицы – все были в сборе, сидевшие за одним длинным столом. Не было лишь послов от короля Сигизмунда, которых Григорий приказал не допускать к пиршественному залу, окончательно поссорившись с ними из-за императорского титула, которым его никак не хотели величать надменные поляки.

Музыка гремела из дворца, раздаваясь по всей округе. Прекрасные польские дамы да надушенные надменные паны кружились в танце, что вызвало недовольство русских бояр, для которых подобное было верхом безтактности и разврата. Привыкшие видеть в женщинах покорных затворниц, лишний раз боявшихся выйти из горницы, русские аристократы не понимали поляков, которые не только позволяли женщинам присутствовать на пиру, но даже брали их за руки и держали за талии.

– Стыд и срам! – проговорил один из бояр, верный сподвижник Шуйского.

– Некогда наш государь желал сравниться с самим царем Навуходоносором, но сам подвергся тщеславию, бахвальству и разврату словно Валтасар. Да и сам пир похож на Валтасаров. Боюсь, как бы не разделить нам судьбу несчастных халдеев, коих покорили персы во главе с Киром Великим, – вставил реплику Татищев.

Неподалеку от них сидел Иван Хворостинин. Он то и дело отпивал из чаши вино, некоторое время гонял его во рту, потом медленно глотал. По его опухшим глазам и бледному виду было заметно, что юный князь в последнее время пьет не переставая, оттого и муторно ему внутри. Одетый в щегольский наряд по европейской моде, молодой человек откинулся на спинку стула, положил ногу на ногу и ответил:

– Пока вы рядите, какой царь плохой, Димитрий Иванович тем временем скрепляет отношения между Россией и Речью Посполитой, предотвращая новые войны, а вы, старые глупцы, живете прошлым, не понимая, что настали иные времена.

– Ну-ну, – проговорил Василий Шуйский, – придержи язык, сосунок! Не тебе нас учить.

– Ха-ха, – рассмеялся Иван, – долго вы жили, а ума не нажили. Кому сейчас нужны ваши старые традиции? Скоро будет открыта первая Академия, молодые люди отправятся в путешествие по заграницам, увидят мир, познакомятся с новыми людьми, выучат языки. А вы будете как и раньше сидеть в своих убогих комнатенках и читать старинные летописи о прошлых богатырях, которые ходили полонить врагов, коих на самом деле и не было.

– Слушай, ты! – Татищев вскочил с места, готовый в любой момент ринуться с кулаками на юношу, сидящего не по-русски.

Но что Иван! Большинство бояр были озлоблены новым введением: молодой царь приказал вместо ложек подать к столу вилки, считавшиеся у православных орудием дьявольским. Сам же Григорий, изящно держа вилку, ел телятину, южные фрукты, брезгуя яблоками и грушами, приказал подавать французские вина, фаршированных по-итальянски куропаток, взбитые в белках сливки, украшенные большими ягодами – такие угощения с радостью воспринялись иноземцами, русские же с опаской принялись за еду, до последнего не желавшие отведать «латинянскую» кухню.

Григорий, захмелев, поставил чашу на стол, пролив вино. Он громким голосом засмеялся и крикнул:

– Эй, вы, скаморохи, а ну-ка покажите свои представления, а то у нас кусок уже в горло не лезит от тоски!

Бояре переглянулись. Царь вскинул голову, из-под лобья посмотрел на них и проговорил:

– Некогда, почти год назад, один из моих бояр решил свергнуть меня с престола, однако же я не стал казнить изменника, ибо как государь брезгую подлецами!

Все разом протрезвели, наступила зловещая тишина. У многих из гостей кусок застрял в горле, никто не решался вступить с царем в спор. Бояре молчали, однако не всем им предназначались слова, а Василию Шуйскому, который втянул голову в шею и потупил взор.

– Однако, – продолжал Григорий, горячась все больше и больше, – не только лишь бояре злят меня. Взять хотя бы Сигизмунда, короля польского. Обещал помочь мне, а сам даже на свадьбу не явился. Вот глупец-то!

Среди поляков послышались голоса возмущения. Воевода Юрий Мнишек, который до этого чувствовал себя неважно, поднялся с места и, подойдя к зятю, проговорил:

– Государь мой, негоже вести такие речи о том, кто помог тебе в трудную минуту.

– Правда твоя, воевода, – отозвался тот, – я слишком погорячился. Однако же, что могу сказать? Есть правители еще более глупцы, нежели Сигизмунд. Например, германский император Рудольф: ну затворник затворником. Я же предпочитаю риск, веселую жизнь. Ведь земной путь наш краток, так зачем же омрачать его бесполезной скорбью!

Григорий смеялся один, остальным было не до шуток. Царь в своих речах не пощадил даже папу римского и отца-бернардинца Франтишека Помасского, некогда наставившего его в духовной беседе в Самборе. Государь в конце окончательно разгорячился, его лицо пылало жаром, глаза блестели злорадным огнем. Никто, даже Марина Мнишек, не решалась подойти к нему, ибо в тот момент он не мог контролировать себя. Лишь один человек – Иван Хворостинин, медленно подошел к нему и с поклоном проговорил:

– Позволь, государь, проводить тебя в уборную? Оставь на время пиршественный зал.

Басманов, сидящий по правую руку от царя, недовольно взглянул на князя, но тот даже не удостоил его взглядом. Царь покорно поднялся с трона и, ничего не говоря никому, отправился следом за князем. В это время Василий Шуйский подал тайный знак своему человеку, и когда тот подошел, наклонился к его уху и прошептал:

– Иди следом за ними да проследи, о чем они будут говорить.

Тот склонил голову и, пользуясь всеобщей сумятицей, пошел следом за молодыми людьми.

Иван привел Григория в уборную, прикрыв за собой дверь. В высокое решетчатое окно падали косые лучи света, разделявшие комнату на несколько частей. Князь достал из кармана гусиное перо и передал его царю:

– Очисти свой желудок, государь. Ты выпил слишком много вина, оттого разум твой помутился.

– Я не пьян, Ваня, – устало проговорил тот, – мне просто все надоело и я высказал то, что давно копилось у меня в душе. Сейчас мне гораздо лучше.

– Да только нажил ты себе врагов, коих и без этого у тебя предостаточно.

– Ах, – махнул тот рукой, – знаю я все. Пусть они убираются все к черту!

Впервые Иван заметил, как сильно устал Григорий. Глубокие тени залегли под глазами, некогда большими и красивыми, ныне же тусклыми и грустными. Высокий молодой лоб прорезали две морщины, придававшие царю больший возраст. Молодой государь сел на скамью и подпер руками голову, его взор блуждал по каменным плитам уборной, словно они вызывали какой-то интерес, а на самом деле царь не был занят ничем, никакими мыслями.

– Что с тобой происходит? – нежным голосом спросил его Иван, садясь подле него на корточки и взяв его руки в свои.

– Худо мне, княже, чувствуя я, что черные тучи сгущаются надо мной, и боюсь я, как бы не расстаться мне с жизнью. Раньше я думал, – Григорий вдруг замолчал и из глаз брызгнули слезы, тело сотрясли рыдания, – раньше я думал, что стоит мне взойти на трон и взять в жены Марину Юрьевну, как все проблемы исчезнут сами собой. Ах, какой я был глупец! Сейчас же я понял, что иной раз мечты так пусть и оставались бы мечтами.

Ивану стало жаль этого несчастного человека, который запутав всех вокруг, в конечном итоге запутался сам, да только дороги назад уже нет.

– Вставай, царь, – промолвил тот.

– Почему царь? Видишь, и ты изменился.

– Ни чуть!

– А почему тогда ты не называешь меня как раньше? Скажи хоть одно ласковое словечко, хотя бы обними меня. Ты даже не знаешь, как сильно я тебя люблю!

– Я знаю, – князь обвил его шею руками и покрыл заплаканное лицо горячими поцелуями. Григорий слегка улыбнулся: ему стало заметно легче.

Они даже не знали, что шпион Шуйского, подслушавший их разговор, уже бежал назад тайными коридорами, дабы доложить хозяину обо всем, что видел и слышал.

Выплакавшись вволю, Григорий успокоился. Очистив желудок с помощью гусиного пера, он почувствовал себя гораздо лучше. Опершись о плечо любовника, царь проговорил:

– Ну что же, Ваня, вернемся в пиршественный зал? Скоро будет представление рыцарского турнира.

– Конечно.

Когда они вошли в большой зал, чей свод подпирался большими резными колоннами, гости встали, поприветствовав царя. Он прошел к трону и поднял руки, все замолчали.

– Уважаемые бояре и вельможные паны! – воскликнул государь. – Я велю вам не злиться на слова, сказанные мною, ибо говорил я не по доразумению, но из-за того, что выпил слишком много вина. Искренне прошу у вас всех прощение. Не обижайтесь на слова мои!

Гости, все еще стоя, склонились в низком поклоне в знак уважения и покорности. Басманов взял в руки кубок и воскликнул:

– Да здравствует царь всея Руси!

– Да здравствует наш государь светлый батюшка! – воскликнули остальные бояре.

– Виват царю московскому! – прокричали поляки.

Григорий широко улыбался, положение было исправлено, для них он снова стал мудрым правителем. Он мельком взглянул на сидящую подле него Марину, невольно залюбовавшись ее тонким профилем. «Как ты прекрасна, любовь моя!» – восликнуло его сердце и невольно его рука сжала ее тонкие пальчики со множеством перстней. Царица повернула к нему голову и спросила:

– Великому царю не хватает терпения?

– Я теряю разум, когда вижу красоту твоего лица.

– Подожди до вечера.

– Как скажешь, госпожа моего сердца, – он отвернулся от нее и стал смотреть на собравшихся, однако по прежнему крепко сжимал ее руку.

Музыканты заиграли мазурку. Все поляки во главе с русским царем пошли в танце с дамами. Григорий изящно двигался, танцуя не хуже самого знатного шляхтича, словно и не был русским. Упоенный славой и юной красотой своей жены, он не заметил, как пиршественный зал покинули Шуйский, Татищев и многие другие бояре, не желающие лицезреть «диавольское» представление.

Закончился пир ближе к вечеру рыцарскими ристалищами, в которых участвовали солдаты из личной охраны царя. Наградив победителей и одарив гостей роскошными подарками, Григорий удалился вместе с Мариной. Праздник закончился.

Все еще одетые в парадные златотканные одеяния, царь и царица прошли в другую комнату, чьи окна открывали вид на всю Москву. У окна стоял высокий небольшой столик, накрытый бархатной тканью с бахромой по краям, темно-зеленые шторы с большими золотыми кистями. Там их уже поджидали чернокожий карлик с большой лохматой собакой да художник, желающий запечатлить царскую чету на холсте.

Григорий встал подле окна, на полшага впереди от него Марина, дабы хотя бы на портрете не казаться слишком маленькой. У ног царя сел его любимый пес, а арапчонок, спрятавшись за штору, наблюдал за происходящим. Художник долгое время рисовал царя и царицу, желая придать их лицам более реалистичный оттенок, чем остальные художники. Марина, сияя украшениями, с улыбкой на устах ждала окончания работы, Григорий же, чувствуя себя уставшим и несчастным, грустно опустил глаза в пол, в его душе творилось что-то неладное, какое-то странное предчувствие скорой беды не покидало его с тех пор, как он взошел на престол. Теперь же это ощущение увеличилось вдвое, сердце его гулко билось в груди, внутренним взором он ждал каждую секунду предательский удар в спину. Погруженный в думы, молодой человек не заметил, как пролетело время.

– Вот и все, ваше величество. Портрет готов! – радостным голосом проговорил художник и показал свое творение.

Марина ахнула от восторга, Григорий слегка улыбнулся и щедро наградил художника за проявленный труд. (Данный портер сохранился до наших дней).

– Мы пойдем в опочевальню, любимый? – тихо промолвила царица.

– Позже. Я бы хотел сделать тебе подарок, уверен, ты будешь рада.

Одетый в длинную до колен индийскую рубаху белого цвета с золотыми пуговицами, Григорий сидел на краю ванны, уложенной по кругу итальянской плиткой на древнеримский манер. Он опустил одну руку в воду и какое-то время гонял волну туда-сюда, с нетерпением ожидая прихода царицы. Вот послышались шаги. Служанка первой вошла в ванную и положила на скамью два полотенца, затем бесшумно удалилась. После нее, точно прекрасная нимфа, одетая в легкое полупрозрачное розовое платье без рукавов, вошла Марина. Ее ослепительная красота, белоснежная кожа, длинные темные волосы сразили сластолюбивого царя, который, босой, без шаровар, встал ей на встречу и, робко поцеловав ручку, прошептал:

– Ты прекраснее райских дев, прекраснее богини Афродиты, любовь моя! Я безумно счастлив, что ты стала моей женой. Теперь иди же ко мне, не бойся. Мы вместе омоемся в этой мраморной ванне, которую я приказал сделать ради тебя. Наша любовь станет еще сильнее, только крепче держи мою руку, не отпускай меня.

Григорий ловким движением скинул с себя рубаху и обнаженный первый окунулся в горячую воду, за ним, легко поднимаясь по ступеням, прошла Марина. Зачарованный ее тонким гибким станом, стройными маленькими ножками, царь привлек ее к своей сильной, мускулистой груди и страстно поцеловал в губы, щеки и шею. Марина в этот раз не была холодна и сдержанна, напротив, с упоением предавалась она порывом страсти, с нежностью касаясь губами его губ.

Глава 18. Заговор и убийство

Пока царь делил брачное ложе с прекрасной царицей, в тайной комнате, освещенной единственной лампадой, за столом сидели бояре, знатные купцы и служивые люди, искренне преданные Шуйскому. Татищев, один из тех, кто ненавидел молодого царя, произнес вступительную речь:

– Уважаемые бояре и иные люди, мы собрались сегодня здесь, дабы решить судьбу нашего государства, не дать ему погибнуть от рук супостатов безбожных, коих привел сюда еретик поганный, что ныне восседает на троне. Умные люди поговаривают, будто это и не сын Ивана Грозного, а беглый монах Чудова монастыря Гришка Отрепьев, в миру Юрий Богданович, из Галича. Вот мы и порешили, что негоже осквернять наши традиции, нашу святую православную веру, необходимо убрать дьявола, пока мы не погибли наперед.

Татищев выдохнул и уселся на стул по правую руку от Василия Шуйского, который поддержал его речь с требованием от собравшихся как можно скорее рассправиться с поляками, а уж затем взяться за царя.

– Мы посадили его на трон, мы его и свергнем! – проговорил он и поклялся на кресте, что сам добровольно возьмет в руки меч, дабы уничтожить врагов России.

В комнату робко вошел молодой юноша, почти мальчик. Поставив на стол кувшин с вином, он бесшумно удалился. У порога юноша услышал приказ Шуйского:

– Арсений, потуши в остальных комнатах свет, скоро все пойдут почивать.

Мальчик поклонился в знак покорности и вышел, закрыв за собой дверь.

– Итак, – Василий поднялся с кресла, похожего на трон, и проговорил, – завтра с утра идите все, кто сможете помечать крестиком дома, где проживают поляки и остальные иноземцы, дабы направить народ против них, а пока москвичи будут забивать ляхов, мы с воинами ворвемся в новый дворец и убьем царя вместе с его поганной полькой еретичкой. Теперь все вы поклянитесь, что ни единым словом не обмолвитесь с кем бы то ни было о том, что мы сегодня решили.

Присутствующие по очереди целовали крест и произносили слова присяги.

Василий перевел дух и поцокал языком, как бы раздумывая: говорить или нет. Однако же, взяв себя в руки и пересилив тошноту, он проговорил:

– Напоследок хочу сказать вам о еще страшном грехе этого расстриги, коего порешено убить. От доверенного мне человека узнал я, что еретик впал в содомию, – князь сплюнул, брезгливо поморщив лицо, многие присутствующие перекрестились, слово защищая себя от греха, – видели, как Гришка Отрепьев целовался в губы с этим князьком Ванькой из дома Хворостининых, слышали, как они признавались друг другу в любви.

– Теперь понятно, – послышался голос Татищева, – почему Ивана кравчим назначили.

– То-то я смотрю, этот молокосос уж больно дерзок стал в последнее время, – взял слово пожилой, рослый боярин.

– С ним мы потом разберемся, – ответил Шуйский ровным голосом, – не с него надо начинать. Поначалу уберем шляхту вместе с самозванцем, а дальше тот, кто станет царем, очистит дворец царский от скверны.

Под утро Арсений, не спавший всю ночь, вбежал в покои Петра Басманова и, разбудив его, тихим голосом проговорил:

– Милостивый боярин, не гневайся, а только дай сказать тебе что-то очень важное!

– Что случилось? – сонным голосом спросил тот, все еще находясь между сном и явью.

– Шуйский вместе со своими сподвижниками хотят убить царя. Против Димитрия Ивановича заговор.

– Какой заговор? С чего ты решил? – Петр вскочил с постели, не зная, что делать.

Юноша в подробностях перессказал тайный разговор заговорщиков, целуя крест и крестясь в знак правдивости слов своих.

– Ты не врешь? – с подозрением проговорил Басманов.

– Господом Богом клянусь! Сам все слышал, да испугался тут же сообщить тебе об этом.

Боярин стоял подле окна, невольно залюбовавшись предутренним рассветом. Солнце медленно всплывало из-за горизонта, окрашивая небо в золотисто-розовый цвета. Купола храмов и крыши домов блестели в утренних ярких лучах. Оторвав взор от дивного зрелища, Петр сказал самому себе:

– Все таки это случилось.

– Что? – переспросил удивленный Арсений.

– А, ничего, – махнул ему рукой Басманов и приказал немедленно выйти из комнаты, дабы он смог переодеться.

В этот погожий весенний, по-летнему теплый день, Григорий Отрепьев принимал у себя лапландцев, принесших ему ежегодную дань. Одетые в смешные остроконечные шапки, в теплых, ярко расшитых одеждах, в высоких сапогах с загнутыми носами, жители Севера выглядели несколько смешно на фоне дворцовых палат и высшего света, одетого в изящные гусарские костюмы.

Марина, вопреки обычаю, восседала на троне рядом с царем. На ней красовалась золотая корона, голова не покрыта, французское светло-зеленое платье плотно облегало ее осиную талию и тонкие ручки, на которых, переливаясь всеми цветами радуги, блестели браслеты и перстни с драгоценными камнями. Григорий, тоже весь в златотканных одеяниях, тихим шепотом переводил слова, сказанные через переводчика послом саамов:

– Они рады приветствовать царя и царицу в добром здравии, готовы служить верой и правдой императору Димитрию Ивановичу. В знак почтения они прислали дань, что возложена на них, и подарки.

Слуги внесли в тронный зал шкуры пушистых зверей, оленьи рога, замороженную северную рыбу и многое другое. Глядя на скромные дары, царь слегка усмехнулся – не многое получишь от жителей Севера, но то, что лапландцы платят дань и служат ему опорой, уже неплохо.

Петру Басманову в те дни так и не удалось поговорить с царем, который был занят тем, что общался с послами, развлекал их пирами, медвежьей охотой, по вечерам устраивал балы с танцами, на котором присутствовали в основном поляки со своими дамами.

Поздно вечером перед сном молодой государь, наконец-то смог снять новые подкованные сапоги, которые сильно натерли ноги, и обуть привычную мягкую кожаную обувь на плоской подошве, в которой он отправился в недостроенный дворец царицы, что примыкал к его хоромам.

15 мая лапландцы уехали, Григорий, наконец, смог уделить время для разговора с преданным ему вассалом. Басманов наклонился к уху царя и проговорил:

– Государь, будь осторожен, против тебя устроен заговор.

Молодой человек искоса взглянул на него, его глаза сузились от смеха, махнув рукой, он ответил:

– Поди ты, Петр, вина много выпил. Кто может устроить против меня заговор? Есть ли на свете такой человек, который сможет встать на моем пути?!

Подобное бахвальство разозлило боярина, но он сдержался и только и мог, что сказать:

– Горе тебе, что не слушаешь, что говорят. Ты, царь, сам себе погибель создаешь.

Григорий промолчал – не хотелось спорить с человеком, на которого он надеялся в трудную минуту.

А на следующий день к нему с тем же предостережением пришел Юрий Мнишек. Он поведал затю, что московские бояре безцеремонно входят в дома поляков, устроивают там допросы, пока что никого не тронули, но не известно, что будет дальше.

– Я и слышать не хочу об этом! – воскликнул Григорий. – Я не терплю доносчиков и наказывать буду их самих.

Подобные слова оскорбили гордого воеводу. Подойдя вплотную к зятю, который был на целую голову ниже его, Юрий Мнишек проговорил:

– Ведомо ли тебе, государь московский, что творится вне стенах дворца? Ты наивно полагаешь, будто я печусь о твоей жизни? Отнюдь нет. Я думаю о судьбе своей дочери Марины и не хочу, чтобы с ней что-то случилось.

– Не забывай, пан, – ответил тот, отступив на полшага назад, – отныне Марина моя супруга и я как муж несу за нее ответственность.

– Твоя ответственность – полная безответственность! Вчера о заговоре тебе доложил пан Басманов, сегодня мои люди подтвердили его слова, а ты вместо того, чтобы принять хоть какие-то меры, как сделал бы иной государь, беспечно проводишь время в пирах, устраиваешь балы. Одумайся, чем это может грозить тебе.

– Я уже не маленький мальчик, чтобы учить меня уму-разуму. Поди отдохни, пан, а вечером мы поговорим с тобой наедине. Прошу тебя.

Юрий Мнишек усмехнулся:

– Вечером по твоему приказу будет дан бал, на который ты пригласил сорок музыкантов. Опять вино будет литься ручьем, когда мы еще как ни сейчас сможем поговорить?

Григорий устало вздохнул и опустился в кресло, расстирая руками виски.

– Прости меня, вельможный пан, – сказал он ровным, спокойным голосом, – я просто очень сильно устал.

– Тебе нужно отдохнуть, государь, бледный ты стал в последнее время. Может быть, позвать лекаря?

– Нет… нет, спасибо…

Ему не хотелось принимать уже ничего от Мнишека, с которым в последнее время испортились отношения. Как-то после свадьбы воевода попросил царя заплатить большую сумму денег золотыми монетами польской охране, на что Димитрий Иванович ответил:

– Вельможный пан должен понимать, что государь московский не царь Мидас, умеющий одним лишь прикосновением превращать все в золото. Мне и так пришлось потратить большую часть казны на царицу и свадебные подарки. И если сейчас я проявлю такую щедрость, то не сносить мне головы.

Юрий спорить с ним не стал, однако затаил обиду. И если бы ни Марина Мнишек, он уже давно бы покинул пределы России.

После разговора с тестем Григорию не хотелось никого видеть; настроение было испорчено, все раздражало. Даже не хотелось говорить с царицей, которая в этот момент сидела перед зеркалом, примеряя новые украшения, а ее служанки готовили новое роскошное платье. Царь быстрым шагом направился в сад, где находилась конюшня. Среди породистых лошадей лишь один Черныш встретил хозяина веселым ржанием. Подойдя к любимцу, Григорий пригладил его гриву, ласково провел рукой по морде. Жеребец, играя селезенкой, стал рыть копытом землю и как-то странно толкать его в спину.

– Ну что ты? Успокойся, успокойся, – приговаривал царь, гладя его по холке, удивленный непонятным поведением коня.

Черныш, метая пронзительный взгляд карих глаз, тыкался мордой в волосы Григория, словно предчувствуя приближающуюся беду. Государь призвал к себе конюха и проговорил:

– Черныш странно себя ведет, боюсь, не заболел ли он. Проследи за ним.

– Как прикажешь, мой царь, – с поклоном произнес тот и, взяв коня под уздцы, повел обратно в конюшню. А царь тем временем раздосадованный вернулся во дворец.

Вечером как и предсказал сандомирский воевода, состоялся пышный бал, во всем дворце звучала иноземная музыка, танцевали иноземные танцы, Марина, вся в драгоценных камнях, беспечно кружилась в мазурке с панами – Григорий отказался танцевать, странное предчувствие поселилось в его душе. Устало встав с трона, он длинными коридорами отправился в комнату Ивана, дабы поговорить с ним наедине.

Молодой князь радужно принял царя, крепко обняв и поцеловав его в губы. Вместе они провели весь вечер, но даже это не помогло Григорию избавиться от чувства тревоги. Одевшись, он встал с кровати и проговорил:

– Прости, Ваня, но мне нужно идти в опочевальню своей жены, она давно ждет меня.

– Ты придешь завтра? – тихо промолвил тот и крепко сжал кисть руки царя, не желая отпускать его, из глаз князя брызгнули слезы, словно он предчувствовал, что видит Григория в последний раз.

– Ты чего? – тихо спросил царь, смахивая с его щек слезы. – Полно тебе, княже, убиваться. Завтра я снова приду к тебе, обещаю.

Иван продолжал тихо всхлипывать, видя как Григорий отворил дверь и вышел из комнаты. Дверь снова захлопнулась, поставив непреодолимую черту между ними.

Той же ночью, когда царь с царицей почевали в новом дворце, князь Василий Шуйский с именем государя сократил царскую охрану до тридцати человек, приказал открыть тюрьма и раздать преступникам топоры и мечи. Подъехав к одному из домов, Шуйский постучал в двери. Из дома вышел человек в ночной длинной рубахе. Князь сказал ему, передав мешочек:

– Собери всех, кого сможешь. Идем бить литву. А этот мешочек передай Пафнутию, пусть уезжает до поры до времени из Москвы, когда нужен будет, я его позову.

Постепенно вокруг заговорщиков собралась топа зевак, которые по его приказу ринулись в кварталы, где жили иноземцы. Вооруженные топорами, дубинами, ножами, они врывались в дома поляков, не щадя никого: ни мужчин, ни женщин, ни слуг.

В четыре часа утра прогремел набат, Москва бурлила, мало из мужчин, кто остался в доме. Въехав на черном коне на Красную площадь, держа в одной руке меч, а в другой – крест, Василий Шуйский прокричал:

– Литва собирается убить царя! Бейте ляхов!

С гиком и улюлюканьем народ ринулся в дома панов. И там, и здесь начались пожары, слышались предсмертные крики, страшная брань, кричали женщины, убегая от преследователей, но их ловили, насиловали, а потом беспощадно убивали. Алая кровь потекла по улицам рекой, обагряя каменные дороги.

Григорий спал. Ему приснился страшный сон, в котором он, одетый в тонкую рубаху стоит посреди поля, поросшего колючками. Дул сильный ветер, пронизывающий насквозь. Холод сковывал все тело. Поеживаясь, он двинулся через заросли, обдирая до крови руки и ноги. Вокруг не было ни души, он звал на помощь, но его голос тонул под порывом ветра. Постепенно ноги нащупали влажную землю – то были болотные топи. Хватаясь за колючие ветви, молодой человек почувствовал, как его затягивает вниз. Обдирая ладони до мяса, он старался спастись, но болото затянуло его по горло, он чувствовал, что задыхается и… проснулся. Вскочив на постели, Григорий долго приходил в себя, все лицо было мокрым от пота. Блуждающим взором он посмотрел в окно на улицу, где только-только начинался рассвет. Вытерев вспотевший лоб носовым платком, царь снова улегся на подушку, сердце его гулко колотилось в груди, к горлу подступила тошнота.

«Что это со мной?» – подумал он.

Рядом заворочилась Марина. Открыв глаза, она увидела перед собой бледное лицо мужа с красивыми голубыми глазами. Царица улыбнулась, любуясь красивой формой алых чувственных губ Григория.

– Как спалось, мой любимый? – проворковала она, потягиваясь всем своим гибким, стройным телом.

– Я спал хорошо, – соврал он, не желая вспоминать страшное сновидение.

– Ты весь дрожишь, – Марина взяла его руки в свои и поцеловала, вдруг раздались отдаленные крики.

– Ты слышишь? Что там происходит?

Григорий встал с постели и подошел к окну, но ничего не заметил.

– Должно быть, где-то произошел пожар, – успокоил он жену, хотя сам не был уверен в правдивости своих слов.

Тут в дверь кто-то сильно забарабанил. Царь и царица, вскочив с постели, быстро оделись. Оба были бледны от страха. В опочевальню ворвался испуганный Басманов, держа на готове меч. Позабыв склониться в поклоне, он прокричал:

– Беда, государь! Требуют твоей головы!

Григорий переглянулся с Мариной, та стояла словно мраморная статуя: побледневшая, с широко раскрытыми от испуга глазами. Невольно вспомнился недавно привиденный сон. Царь выбежал из спальни и подошел к большому резному окну, из которого доносились страшные крики и вопли.

– Требуем головы самозванца! – кричали в толпе.

Петр посмотрел на Григория. Тот, не зная что делать, ринулся к одному из немецких охраников и, выхватив меч, вышел с грозным видом в переднюю, и грозя мечом толпе, воскликнул:

– Я вам не Годунов!

В ответ раздались выстрелы и нецензурная брань. В последний момент, когда пуля пролетела в решетчаное окно, царь успел отбежать в сторону и спрятаться за колонной.

Присев на корточки, он закрыл глаза, словно в тумане он слышал грозные крики, звуки ломающихся дверей, предсмертные возгласы охранников. Басманов подошел к нему и, взяв под руку, проговорил:

– Нужно тебе бежать из дворца, государь. Спрятаться где-нибудь, иначе тебе смерть.

– Он все таки добился своего, – ровным, приговоренного к смерти человека, голосом проговорил Григорий, – я нужен был им, дабы убрать Бориса, теперь и я им не нужен, – слезы потекли у него по щекам, оставляя две бледные полоски. Ни злости, ни страха у него не было, сейчас хотел одного – чтобы смерть наступила мгновенно, без мучений.

– Царь, беги, беги! – Петр силой заставил его подняться и подтолкнул в спину, – убегай, спасай свою жизнь. Я задержу их!

С этими словами, размахивая мечом, Басманов один ринулся в проход, где уже поджидали заговорщики. Выйдя к ним с поднятыми руками, боярин воскликнул:

– Постойте, опомнитесь, ибо вы не ведаете, что творите! Сложите свое оружие и уходите!

К нему, размахивая большим мечом, подбежал Татищев и, громко сплюнув, прокричал:

– А вот и верный пес еретика! Отправляйся в ад! – с этими словами он вонзил меч в сердце Басманова, проткнув его насквозь.

Обливаясь кровью, боярин замертво упал на каменный пол. Заговорщики тут же вытащили тело и бросили с крыльца – на поругание толпе.

В одном из коридоров Григорий запер настежь двери, потом ринулся в комнату, где ждала его испуганная Марина. Он схватил ее за руку, крепко поцеловал и воскликнул:

– Сердце мое, измена! Спрячься где-нибудь во дворце.

– Что мне делать без тебя? – промолвила она.

– Я попытаюсь выбраться из дворца и тайком пробраться к дому твоего отца. Не думаю, что они убивают женщин. Им нужна не ты, а я, – с этими словами он ринулся в дальние коридоры, оставив супругу одну.

Метаясь из угла в угол, точно загнанный зверь, Григорий вылез в окно, подле которого были установлены леса. Медленно, дрожащими руками, он начал спускаться по стропилам, которые качались под тяжестью его веса. «Только не смотреть вниз, только не смотреть вниз», – твердил он сам себе. От страха у него закружилась голова, одна нога, опущенная вниз, не нашла подпоры и, оступившись, Григорий полетел вниз с высоты в пятнадцать сажень в житный двор. Ударившись головой о каменные плиты, молодой человек потерял сознание.

Открыв глаза, он почувствовал на лице холодную воду, затем его кто-то взял за руки и потащил к порогам. Оказывается, несколько стрельцов, что вели службу, заметили его лежащего со сломанной ногой, разбитой головой и решили помочь ему. Острая боль отзывалась во всем теле: из ушей, носа и рта текла кровь, несколько ребер было сломано, левая нога была вывихнута. Плача от боли, Григорий уговорил стрельцов не выдавать его заговорщикам, обещая высшие чины и большую награду. Но не успел он договорить, как к нему со всех сторон, вооруженные мечами, копьями и топорами, подступили бояре-заговорщики. Один из них, пнув его ногой, проговорил:

– Ну что, спас себя, подлый еретик?

Григорий не мог отвечать, только кашлял кровью. Его глаза не смотрели на тех, кто желал убить его. Один из стрельцов, проявив к несчастному человеку жалость, прикрыл его и ответил собравшимся:

– Мы требуем признания от инокини Марфы. Если он действительно ее сын, то мы до конца будем верны ему. Если же нет, то Бог в нем волен.

Голицын удовлетворил просьбу стрельцов. Но пока он отсутствовал, остальные бояре и дворяне, вызволенные из приграничных городов, стали плеваться в Григория, пинать его по сломанной ноге, бить кулаками по лицу и голове. Прикрываясь от ударов, молодой человек слабым голосом проговорил:

– Не бейте меня, прошу.

– Чего ты хочешь, сукин сын? – вскричал один из заговорщиков.

– Отнесите меня на Лобное место, молю, – каждое слово доставалась ему с трудом, от боли он не мог сделать ни одного движения, в душе надеясь, что Марфа не откажется от него.

Но его надеждам не суждено было сбыться, единственная нить, связывающая его с людьми, оборвалась в последний момент. Из монастыря вернулся, подбоченившись Галицын, словно ездил не на расспрос, а на битву, и проговорил:

– Я был у инокине Марфы и она призналась, что это не ее сын!

Толпа взревела и, гогоча дьявольским смехом, размахивая мечами, потащила избитого, окровавленного Григория в разрушенный годуновский дворец. Его били, пинали по ногам и рукам, выкрикивая бранные слова, среди криков и хохота доносились громкие рыдания тех, кому стало жаль несчастного.

Кто-то содрал с бывшего царя дорогой кафтан и надел на его тело рубище, какое носили бродяги.

– Поглядите-ка на царя! У меня такой царь на канюшне! – прокричал со злорадным смехом один из бояр.

– Дал бы я ему себя знать! – проговорил другой.

Третий с силой ударил его по скуле, глаз сразу затек от кровоподтека.

– Говори, кто твой отец отец и откуда ты родом? – накинулись на него с допросами.

Ничего царского не осталось в этом несчастном, покинутом всеми человеке. Он понял, что остался совсем один, и даже тех, кого он осыпал некогда милостями, теперь словно хищные звери терзали его. И даже единственная мечта – умереть мгновенно, без боли – осталась всего лишь мечтой. Ничего больше не было.

Среди толпы к нему пробрался монах в грязном поношенном одеянии. Воздев руки и прикрывая себя крестом, он подошел к Григорию и, заслонив его, воскликнул:

– Опомнитесь, люди! Что вы делаете? Неужто хотите взять на душу тяжкий грех?

– Кто ты такой? – воскликнули из толпы.

– Убирайся вон, бродяга! – Татищев схватил монаха и подтолкнул обратно, остальные злорадно зашипели вслед.

– Я чернец Варлаам, давно знавший этого человека!

Григорий из последних сил приподнялся на локте, услышав знакомый голос. Все лица плыли перед его взором словно в тумане. «Варлаам, помоги мне», – прошептал он, ибо силы его стали оставлять.

Один из мятежников поднял копье и, поглядев на Татищева, спросил:

– Позволь боярин, я посажу на кол этого безродного монаха.

Варлаам отошел в сторону, прикрывая себя крестным знаменем. Но боярин решил не проливать крови еще одного человека, как того немца, которого закололи мечами за то, что тот поднес Григорию спирта.

– Оставь его, – проговорил он, потом обернулся к монаху и сказал, – убирайся вон, если тебе дорога жизнь.

Варлаама схватили за ворот и вытолкали за ворота, время от времени давая ему подзатыльники. Монах, вытирая катившиеся по щекам слезы, бессильно упал на пыльную землю и, взглянув на небо, проговорил: «Господи! Что же творится?»

А в это время над Григорием склонились озлобленные лица бояр, один из них схватил его за голову, сильно ударил о каменные ступени и спросил:

– Кто ты такой? Отвечай.

– Я… – каждое слово давалось с трудом, – меня зовут Григорий… из рода Отрепьевых… Мой отец Богдан Отрепьев…

На него со всех сторон с новой силой посыпались удары. Блуждающим взором он взглянул на людей, потом перевел взгляд на голубое небо, сквозь пелену он услышал обвинения:

– Латинских попов привел, нечестивую польку взял в жены, казну московскую полякам раздавал!

Кто-то больно стукнул его кулаком по голове и Григорий закрыл глаза, потеряв сознание. Внутренним взором он увидел яблоневый сад, в котором цвели деревья, поля, покрытые мягкой зеленой травой и залитые лучами солнца. Он видел себя в длинных белых одеяниях, красивым как и раньше. И видел он, как по мягкой траве к нему, раскрыв ручки для объятий, бежал, переставляя босые ножки, маленький мальчик с рыжими волосами. Слышал он, как мальчик, подбежав к нему, повис на шеи и проговорил:

– Папа.

А среди садов к ним шла в красивом белом платье молодая женщина, но образ той, которую взял в жены, Григорий не видел. Перед ним точно ангел возник образ Анны – единственную, которую он любил в глубине души.

Постепенно сознание вновь вернулось к нему. Молодой человек медленно приоткрыл глаза и увидел яркий свет, падающий на его лицо. Незаметными движениями пальцев он взял маленький камешек, что валялся подле него.

Татищев склонился над ним и проговорил:

– Жив еще, подлец.

– Собаке собачья смерть! – прокричал кто-то из мятежников.

Среди толпы вырвался боярский сын Григорий Валуев с пистолетом в руках. В этот момент, длившийся несколько секунд, Григорий Отрепьев увидел перед своим взором всю жизнь, во рту почувствовал привкус материнского молока и услышал из глубины памяти колыбельную, которую много лет назад напевала ему мать: «Мой красавец сыночек, будешь чистым у меня, будешь ясным у меня». Он закрыл глаза, из глаз покатились слезы. Он тихо заплакал – возможно, последний раз в жизни.

Валуев направил на него пистолет, проговорив:

– Что толковать с еретиком: вот я благословляю польского свистуна!

Раздались два выстрела в живот, и стая птиц с криком взметнулась в воздух.

Заговорщики, кто с топорами, кто с копьями, ринулись добивать дергающееся в предсмертных судорогах тело бывшего царя. Его кололи, секли мечами. Один из толпы схватил топор и с размаху ударил им по голове мертвого человека: раздался хруст костей, из рассеченного черепа вытек мозг. Остальные с гиканьем и улюлюканьем сняли с Григория одежду и мертвого, обнаженного за ноги поволокли по пыльным улицам Москвы к Лобному месту, на потеху всему народу. Остановившись подле ворот Вознесенского монастыря, они призвали инокиню Марфу, чтобы та еще раз подтвердила свое признание. Хитрая женщина вытащила из широкого рукава маленький портрет, на котором был изображен мальчик лет восьми с бледным, болезненным лицом – ничего общего с некогда красивым Григорием Отрепьевым.

– Вот мой истинный сын, погибший в Угличе, – воскликнула она, показывая всем собравшимя портрет, – имя, данное сыну от рождения было Уар, а тот, кто сидел на троне, не являлся моим сыном, для меня он был чужим человеком.

Инокиня, некогда получившая столько милостей от молодого царя, с брезгливостью посмотрела на его обезображенное тело.

Теперь, удостоверившись в своей правоте, мятежники, окруженные толпой зевак, притащили мертвое тело на Лобное место и бросили его в пыль, рядом положили тело Басманова, такое же обнаженное и изувеченное.

В то самое время, когда мятежники забивали ее сына, Варвара вошла в просторную горницу их нового дома, который они недавно купили на те деньги, что тайком отсылал им с пастушкой Григорий. Вдруг полка с горшками отвалилась от стены и с грохотом упала на пол. Варвара замерла, ее руки опустились, чашки, что она держала, разбились на мелкие кусочки у ее ног. С криком отчаяния женщина упала на землю и зарыдала, прикрыв голову руками. На шум прибежал Василий. При виде рыдающей матери, он испугался и склонился над ней.

– Матушка, что с тобой? Почему ты плачешь? – спросил юноша.

– Поезжай в Москву, сын мой. С Гришенькой беда.

– Какая беда? О чем ты?

Но Варвара не отвечала; чувствовала она материнским сердцем, что с ее старшим, любимым сыном случилось несчастье.

В тот же день, взяв заводную лошадь, Василий галопом помчался по направлению к Москве, как и сказала мать.

Первый день тела царя и боярина пролежали на пыльной земле. Зеваки выходили из своих домов, дабы вдоволь потешиться над этим страшным зрелищем. Спекшаяся кровь почернела на солнце, на ее запах слетались мухи. Сквозь толпу протиснулся, работая локтями, Иван Хворостинин, которому удалось сбежать из дворца и спрятаться в одном из постоялых дворов. Теперь же он, бывший кравчий, подошел к телу царя и, склонившись над ним, достал из седельной сумы флягу с водой, намочил платок и принялся вытирать с мертвого грязь и кровь. Народ взревел, послышались крики и проклятия в адрес молодого человека, кто-то бросил в него камень, попав в руку. Повернувшись лицом к собравшимся, Иван поднял руки, как бы приказывая всем замолчать. Сотни глаз уставились на него.

– Что же вы сделали со своим государем, которому сами же перед Богом давали присягу!? – воскликнул он сильным, зычным голосом. – Да, я вас всех спрашиваю! Когда вы были искренни в своих действиях: когда целовали сапоги царя, ища милостей, или же когда, не получив этих самих милостей, пинали и плевались на его обезображенный труп? Будьте честны хотя бы сами с собой. И не надо злорадствовать! Вы убили человека ни за что!

Из толпы донесся злорадный хохот. Некоторые потехи ради принялись плеваться в сторону Ивана, который стоял словно истукан, не делая ни шага в сторону.

– Ну-ну, сосунок! А ну-ка иди отсюда. Правдолюбитель нашелся! – крикнул один из служивых людей и больно стукнул его по бедру.

Прикрываясь от ударов, молодой человек решил бежать, но не успел: верхом на коне в окружении бояр и стрельцов на площадь выехал Василий Шуйский. Взглянув сверху вниз на юношу, он проговорил:

– Так ты и здесь решил мутить народ? Стража! – на его крики сбежались несколько охранников. – Свяжите его и отправьте в темницу!

Несколько крепких рук схватили Ивана, скрутили его руки и, связав их, повели его в сторону московской тюрьмы. Позже, Шуйский прикажет сослать молодого человека в дальний монастырь.

В этот страшный день 17 мая вместе с Григорием и Петром были жестоко убиты пятьсот двадцать четыре поляка, среди которых были женщины и подростки. Марину Мнишек как предсказывал Григорий заговорщики не тронули. Мечась в одиночестве по дворцу, молодая царица вбежала на женскую половину, где обитали остальные дамы. Будучи маленького роста ей удалось спрятаться в широкой юбке одной из своих фрейлин. Перепуганные женщины ждали своей участи.

Послышались треск и грохот разбиваемых дверей. Наконец, мятежники, изрядно до этого хлебнув вина, вбежали к женщинам и словно голодные волки накинулись на них. Хватая прекрасных дам за руки и волосы, они сдирали с них роскошные одежды и, натешевшись вдоволь, убивали. Марину также как и остальных изнасиловали под громкие крики испуганных женщин и гоготания мужчин. Но поднять руку на бывшую царицу никто не решился. Вместо этого заговорщики схватили ее за волосы и потащили обратно в опочевальню, где она с мужем делила ложе. Бросив ее на пол, один из бояр воскликнул:

– Грязная полька, сколько расстрига потратил на тебя, то и верни!

Они думали, что женщина станет умолять их оставить хотя бы подарки, полученные ею во время свадебной церемонии, однако же коварная панна с пренебрежением бросила под ноги мятежникам все драгоценности и платья со словами:

– Мне не нужен ни ваш московит, ни его подарки. Забирайте все, мне от него ничего не нужно!

Бояре стояли, словно вкопанные, не зная что и сказать. Они недоумевали: действительно она говорит такие слова или же притворяется?

– Твой муж мертв, Марина. Ты понимаешь: он мертв.

Красавица подняла тонкую бровь, усмехнулась и ответила:

– А мне все равно. Я никогда его не любила.

В тот же день Марину вместе с отцом Юрием Мнишеком, связанных по рукам, вытолкали на улицу и посадили в карету. Воевода молча взобрался в карету, Марина же вырывалась из рук мятежников, бранясь на них на польском языке. На ее голове был повязан темный шелковый платок в знак траура по покойному супругу, ибо так посоветовал ей сделать отец. Наконец, гордую полячку удалось силой затолкать в карету, закрыть за ней дверь и, стукнув по колесам, прокричать вслед: «Уезжайте вон из пределов России и никогда больше сюда не возвращайтесь!»

Первый день тела вылялись в грязи и пыли. На второй день с рынка был принесен прилавок длиной с аршина, на него бросили мертвое тело Григория так, что голова свешивалась с одной стороны, а ноги с другой, а обезображенное тело Басманова бросили рядом под стол со словами: «Вы любили друг друга при жизни, теперь будьте неразлучны в аду!» Из дворца некогда молодого, веселого царя кто-то принес маскарадную маску, привезенную из Италии. Дабы пресечь всякую жалость к самозванному правителю, позабыв о том, что он был венчан на царство, ему вспороли живот и туда положили маску, а в рот засунули дудку.

– Долго мы тешили тебя, обманщик, – проговорил один из бояр и плюнул на мертвеца, – теперь ты нас позабавь!

Остальные со злорадным смехом ринулись пинать труп, посыпали его песком, навозом, дёгтем. Те из народа, кто саболезновал бывшему царю, скрывая слезы, уходили домой, дабы не видеть тот ужас, что творился на площади.

На третий день, рано утром, на то место, где лежали вздувшиеся на солнце, облепленные мухами тела Отрепьева и Басманова, подъехал молодой человек в дорожной одежде. Его сапоги с загнутыми вверх носами потемнели от пыли. Юноша слез с лошади и медленным шагом подошел к телу того, кто некогда был его старшим братом. Долго, без слез и громкий рыданий, смотрел Василий на Григория, тугой комок рыданий сдавил его горло, от неприятного запаха стало муторно. Сдерживая тошноту, молодой человек достал из седельной сумы большое покрывало и накрыл им тело брата. Вдруг резкий толчок и боль в руке заставили его обернуться назад: перед ним застыло озлобленное лицо Василия Шуйского, его усмешка больше напоминала хищный оскал.

– Ты кто такой? – гневно спросил князь и рванул на себя Василия так, что тот чуть было не упал.

– Зачем вы это сделали? Для чего злорадствуете? – воскликнул он, его крик привлек внимание зевак.

– А тебе какое дело? Тоже хочешь разделить судьбу расстриги?

– Прекратите издеваться над мертвым телом. Григорий уже ничего вам не сделает.

– Откуда ты знаешь его имя? – Шуйский пристально всмотрелся в лицо юноши и увидел заметное сходство в его чертах лица с бывшем царем, только бородавок не было. – Постой, уж не брат ли ты ему младший, а?

– Да, – гордо ответил Василий и встал так, что заслонил своей спиной тело Григория.

– Зачем ты явился в Москву?

– Чтобы забрать брата и должным образом похоронить его.

Все бояре вместе с князем громко рассмеялись. Кто-то из них дал оплеуху молодому человеку, а кто-то специально, дабы разозлить его, пнул ногой тело Григория.

– Не тронь его! – закричал Василий и с силой ударил боярина по лицу, разбив нос.

Тот отбежал, спрятавшись за спину Шуйского, и злобно проговорил сквозь зубы:

– Убирайся отсюда, щенок!

Князь из-за плеча мельком взглянул на него, потом снова перевел глаза на Василия и сказал:

– Пойдем со мной.

Двое стражников подхватили юношу с двух сторон и поволокли на Лобное место, дабы тот предстал перед всем народом в качестве доказательства самозванства царя. Шуйский указал на бледного молодого человека, который покорно ожидал своей участи, и проговорил:

– Многие из вас не верят мне, будто я приказал убить не царя, но расстригу, беглого монаха Гришку Отрепьева. Всмотритесь в лицо этого юноши! – он указал на Василия. – Это младший брат самозванца, имя его Василий Отрепьев. Смотрите, как он похож со своим покойным братом.

Толпа взревела. Кто-то плюнул под ноги Василия, кто-то прокричал бранные слова. Князь с площади приказал не трогать его, но отпустить во свояси: пусть возвращается домой, а уж они со всеми почестями похоронят Григория!

Обессиленного, испуганного Василия вытолкали с площади, за спиной прокричав проклятия в адрес его брата. Юноша прижался спиной к коновязи и тихо заплакал: что он скажет матери, когда вернется с пустыми руками? Как переживет она такой удар? Молодой человек сквозь гул толпы услышал дальний, знакомый голос, зовущий его.

– Вася, это ты? – то был Смирной-Отрепьев.

Юноша посмотрел на дядю и ринулся к нему, словно ища защиты.

– Они… они не позволили мне похоронить его, – промолвил он, прижавшись к Смирному, тело его сотрясали рыдания.

– Уходим отсюда, Вася, давай пойдем.

Вместе они прошли всего несколько шагов, как к ним пристал монах в залатанной одежде. Осенив себя и их крестным знаменем, он сказал:

– Я знал Григория еще до его побега в Литву.

Смирной ничего не ответил, Василий тоже молчал.

– Мне искренне жаль, что так получилось. Примите мои соболезнования.

Теперь уже втроем они дошли на рыночной площади, где мятежники, сбросив ударом ноги тело Григория, которое мешком рухнуло наземь, принялись топтать его.

– Господи, – промолвил Варлаам.

Василий издал стон, словно ему не хватало в легких воздуха. Оперевшись на плечо дяди, он руками сдавил себе горло.

– Не смотри на это, – ответил ему Смирной-Отрепьев, – не смотри, отвернись, – и сам же, взглянув на жестокое поругание, тихо прошептал, – будьте вы прокляты, облезлые псы!

Варлаам молчал. Вдруг он услышал не ушами, а из сердца последние слова, произнесенные Григорием: «Варлаам, помоги мне». От этого монах вздрогнул точно от удара плетью, на глазах выступили слезы. Он проклинал себя за свою трусость и нерешительность, ведь мог же тогда помочь, мог вытащить окровавленного человека из царского двора, но не смог… или не захотел рисковать жизнью. Тяжелым грузом раскаяния легли воспоминания на его душу. А в голове вновь и вновь слышалась мольба «Варлаам, помоги мне».

Эпилог. Последнее поругание

Трое путников подошли к городским воротам Галича. Остановившись в нескольких аршинах от них, Смирной-Отрепьев обернулся к Варлааму и спросил:

– Ты пойдешь с нами, отец?

– Нет, сыне, – ответил тот, опустив глаза, – уйду я куда-нибудь в монастырь отдаленный, буду замаливать грех непростительный, попытаюсь забыть то, что видел… хотя… как можно забыть все это.

– Прощай, Варлаам. Молись за нас, молись за душу Григория, – проговорил Василий.

– Я до конца дней не забуду ни Григория, ни вас. Родными душой вы стали мне, – он взглянул на небо, по которому плыли облака, – когда-нибудь мы встретимся с ним…

Так они навсегда расспрощались у перекрестка дороги, как некогда попрощался со своими путниками Григорий Отрепьев, отправляясь в Литву.

Смирной и Василий прошли во двор дома, где их поджидала Варвара. При виде путников серым сделалось ее лицо. Впервые в жизни не добрым, но суровым голосом спросила она:

– Где… где тело моего сыночка?

Смирной потупил взор, первый раз он пришел к Варваре не как поучитель, а как проситель, вслух он промолвил:

– Прости нас, Варюшка, они не дали нам разрешения даже похоронить Гришеньку, – он зарыдал, по его щекам крупными каплями текли слезы.

Василий бросился в ноги матери и заплакал, прося прощения. Но их слезы и горечь не тронули ее. Мутным взором глядела она перед собой, словно ослепнув в одночасье. Закрыв глаза, Варвара не видела ни нового дома, ни нового сада. Она словно перенеслась сквозь время и перед ее мысленным взором предстал старый домишко и яблоневый сад, утопающий в цветах, также как и раньше светит солнце, бросая косые лучи сквозь ветви деревьев на мягкую влажную траву, по которой бегает пятилетний мальчик с рыженькими волосенками и маленькими бородавками на детском личике, и стоит она, молодая двадцатилетняя женщина в белом платочке, которая простирает руки вперед и берет в объятия сыночка, целует его в перепачканные щечки и ручки.

Слезы потекли по ее щекам. Женщина тяжелой поступью, ничего не говоря, ушла в дом. Через некоторое время она появилась на крыльце, одетая в темно-зеленый сарафан и черный платок, за ее плечом висела дорожная сума. Василий ринулся к ней, схватил за руки и воскликнул:

– Матушка, куда ты собралась? Все кончено, понимаешь? Они не отдатут тебе его тело, даже если ты будешь целовать землю у их ног.

Варвара отстранилась от сына и молча двинулась к калитке. Позади она услышала голос Смирного:

– Варвара, куда ты?

– Я думала, после смерти Богдана вы будете моей опорой. Теперь же я поняла, что на вас не приходится рассчитывать в трудную минуту. Трусость ваш главный порок, – даже не обернувшись, проговорила она и с силой толкнув ворота, скрылась за ними.

Смирной стоял в нерешительности. Слова, только что произнесенные ею, хлестали больнее любого удара.

Через три дня торговой казни тело Басманова похоронил его младший брат у церкви Николы Мокрого, а Григория Отрепьева на навозной телеги привезли к дорожному кладбищу, где хоронили безродных бродяг, вырыли яму и бросили туда тело с телеги словно мусор.

Через день неожиданно ударили морозы, уничтожившие траву на полях и уже посеянное зерно. По Москве поползли слухи, что виной всему этому неупокоенный дух расстриги. Некоторые поговаривали, будто видели, как он бродит по ночам за Серпуховскими воротами с волынкой в руках, а под утро бесследно исчезает. Нашлись пару пьяниц, которые поведали о слушившимся:

– Идем мы значит с Петрухой домой, – говорил один из них, – смотрим, какой-то полупрозрачный силуэт стоит. Мы подошли поближе, и тут он как взглянет на нас: глазища горят как у самого диавола, улыбка точно оскал зверя. Мы от страха перекрестились, а он раз и исчез!

Также рассказывали, будто у могилы покойного царя постоянно сидят два голубя, никак не желающие улетать. Решено было закопать труп поглубже. Но потом оказалось, что тело само собой переместилось на другое кладбище. Безграмотный люд верил всем слухам и роскозням, которые пускали сподвижники Шуйского, не желающие оставить в покое даже мертвого человека.

Через неделю после погребения тело выкопали и, привязав веревками к лошади, повезли в селение Нижние Котлы, где его решено было сжечь. Но не так-то просто все оказалось: поначалу труп не брал огонь, обгорели лишь кисти рук. Тогда один из заговорщиков со смехом выхватил топор и начал рубить на куски обезображенное тело, в котором невозможно было узнать человека. Положив на куски несколько сухих веток они снова развели огонь. Постепенно вместо некогда человеческой плоти появились белые кости, которые ради смеха ломали и раскидывали по земле. От некогда умного, красивого и дальновидного государя остался всего лишь пепел, который смешали с порохом и, зарядив в царь-пушку, выстрелили в сторону Польши со словами: «Откуда явился, туда и возвратись».

На следующий день по-прежнему светило солнце, освещая землю яркими теплыми лучами, по-прежнему зеленела трава, а в садах также как и раньше созревали яблони.

2015 год

Content

Григорий Отрепьев
Лейла Элораби Салем

Пролог

Глава 1. Детство

Глава 2. Скитания

Глава 3. Чудов монастырь

Глава 4. Побег

Глава 5. Первое признание

Глава 6. Адам Вишневецкий

Глава 7. Признание царевича

Глава 8. Аудиенция у короля

Глава 9. Брачный договор

Глава 10. Поход на Москву

Глава 11. Предательство

Глава 12. Я царь

Глава 13. Димитрий Иванович

Глава 14. Власть и роскошь

Глава 15. Посольство в Речь Посполитую

Глава 16. Новые забавы царя

Глава 17. Царская свадьба

Глава 18. Заговор и убийство

Эпилог. Последнее поругание