Динеш Д’Суза

Америка: Каким мир был бы без нее?

Dinesh D’Souza

America: Imagine a World without Her

ISBN 978-1621572039 (англ.) © 2014 by Dinesh D’Souza

© Юлия Дементиенко, Перевод с английского, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2015

Пища для размышлений…

Продуманное и взвешенное обсуждение основ современной политики США, ее истории и фундаментальных изменений, которые неминуемо произойдут, если ничего не изменится. Боже, благослови Америку! И да поможет Он тем, кто стремится уничтожить ее в том виде, в котором она находится сейчас!

Пол Уэбстер, Нью-Йорк

Стоит читать!

Читаю и оставляю пометки почти на каждой странице. Эта книга одновременно страшная и страшно поучительная. Я надеюсь, что все американцы найдут время, чтобы прочитать эту книгу.

Лесли Градин, США

Лучшая книга!

Не хватит никакого приза, чтобы оценить то, что делает Д’Суза во спасение Америки от ее текущего движения по нисходящей спирали. На фоне его эрудиции и красноречия все наши политические «академики» выглядят уморительными интеллектуальными гномами.

Дмитрий Флоридс, США

Очнись, Америка! Часики тикают!

Должен прочесть каждый, если хочет завтра вновь проснуться в Америке…

Кейси Браун, США

Пять звезд!

Следует прочесть каждому, кто обеспокоен принятием решений в Вашингтоне. Я надеюсь, что автора не убьют…

Майк Джентри, США

…Очень умный писатель.

Удивительная книга! Сложные темы обсуждаются рационально, логично, легко, но веско. Автор делает свое дело четко и увлекательно, без пламенного навешивания ярлыков или других приемов, которые всегда показывают, что у писателя нет ничего за душой. Определенно включить эту книгу в список «Читать обязательно!».

Роза Уильямсон, США

Браво!

Фантастическая правда! Особенно для меня, человека со статусом иммигранта… Спасибо, Д’Суза, лично я не могу представить себе мир без Америки.

Джозеф Хайнц, США

Правда об американской истории…

Что за удивительная книга! Каждый американский студент должен изучить эти факты, наперекор сегодняшней американской культуре с ее искусством промывания мозгов.

Михай Чеслав, США

Должны прочесть!

Автор раскрывает темы американской истории, которые редко обсуждаются или умалчиваются… Отличная работа, удобный для чтения стиль, который придется по душе людям всех возрастов.

Крис Грегори, США

Посвящается Джеральду Молену, чья жизнь воплощает сам дух Америки

Глава 1

Самоубийство нации

Сначала доведет страну до нищеты,

Сломает и все на свой лад соберет.

Роберт Фрост[1]

Французский экзистенциалист Альбер Камю в середине ХХ века сформулировал один из главных вопросов бытия: существовать или не существовать. В некотором смысле это вопрос, поставленный еще Шекспиром — «быть или не быть?».

Согласно Камю, люди многие века живут в созданном Богом мире, в котором придается большое значение цели человеческой жизни. Но теперь, по словам Камю, благодаря науке и разуму человечество открыло, что весь мир, Вселенная уже не имеет смысла. Это — просто набор вспыхивающих и крутящихся сфер. А вот Бог вообще исчез, его будто не существует. Следовательно, люди должны искать высший смысл где-то еще, но им не к кому обратиться в этих поисках. Ведь жизнь — это «…повесть, рассказанная дураком, где много шума и страстей, но смысла нет»![2]

Камю связывает человеческие страдания с теми, что, согласно известному мифу, выпали на долю Сизифа, бесконечно катящего камень в гору, чтобы увидеть, как он скатывается вниз. Для Камю проблема не только в том, что Вселенная лишена смысла. Он считает, что человек жаждет осмысленности, которой в мире на самом деле нет. Значит, определяет Камю, положение человека в мире абсурдно: «Абсурд рождается из столкновения между потребностью человека и лишенным разума молчанием мира». Большинство людей, говорит Камю, не обращает внимания на эту трагическую реальность. Они не хотят признавать бессмысленность своей жизни и занимаются обыденными делами. Однако для тех, кто всерьез относится к морали, такое поведение невозможно. Камю предлагает отнестись к абсурдности жизни со всей серьезностью, а, сделав это, принять сознательный выбор: жить в трагической абсурдности или добровольно отказаться от такой жизни. Поэтому самоубийство для Камю стало этическим выбором.

Люди с древнейших времен обдумывали и совершали самоубийства. Своеобразие точки зрения Камю в том, что он возвысил отчаянье до общечеловеческого уровня. Все люди находятся в одинаково затруднительном положении. Будто самоубийство это не совершаемый человеком поступок, а феномен нравственного выбора, даже моральный императив. Какой бы странной не казалась такая точка зрения, с ней согласны, к примеру, наиболее радикальные из современных защитников окружающей среды. Они считают, что люди подобны насекомым-паразитам, оказывающим губительное воздействие на планету.

При этом можно говорить не только об отдельных личностях, но и о народах, странах. Последние, конечно, редко совершают попытку самоубийства. Трудно припомнить хоть одну страну, которая попыталась бы разрушить сама себя. Возможно, причина этого такова: нации, как и люди, обладают инстинктом самосохранения. Однако такой инстинкт у народов — это как бы совокупный инстинкт самосохранения отдельных людей, из которых народы состоят. Так почему же какому-либо народу не попытаться уничтожить себя, совершив самоубийство? Конечно, страны подвергаются нападению со стороны других государств или приходят в упадок сами по себе. Но они, тем не менее, никогда не стремятся к саморазрушению. Полтора столетия назад Авраам Линкольн отмечал: если Америка когда-нибудь падет, это случится не из-за внешних воздействий и не само по себе. Скорее, это может произойти благодаря действиям самих американцев.

Линкольн сказал в «Геттисбергском обращении»: «Ожидаем ли мы, что какой-то военный гигант по другую сторону Атлантики перешагнет море и сокрушит нас одним ударом? Нет! Все армии Европы, Азии и Африки вместе взятые, даже если бы у них в казне были все сокровища Земли, а Бонапарт стал бы их главнокомандующим, не смогли бы силой своего оружия достичь берегов реки Огайо или проложить путь по Голубому горному хребту. Откуда же тогда ожидать приближения опасности? Настичь нас может только угроза, которая появится среди нас самих, ибо она не может прийти из-за границы. Если нашей судьбой станет разрушение, мы сами должны быть его авторами и вершителями. Будучи страной свободных людей, мы должны жить во все времена или погибнуть, совершив самоубийство».[3]

Разумеется, он не считал, что американцы могут намеренно желать собственного разрушения. Линкольн наверняка думал, что такой результат был бы непредвиденным следствием принятия пагубного решения и заблуждения. Однако в этой книге хотелось бы продемонстрировать тот факт, что «век Америки» заканчивается. И происходит это отчасти потому, что влиятельная группа американцев желает этого. Американская мечта съеживается из-за того, что этого хотят некоторые из наших лидеров. Так упадок становится целью отечественной политики. И если падение будет продолжаться, Америка, как мы ее знаем, прекратит свое существование, и американская нация совершит самоубийство.

При этом самоубийство Америки, как ни странно, происходит по определенному плану. Это — не просто план разрушения, но план реконструкции, стремления к перестройке и создания страны другого типа. Президент Обама называет это «работой по переделке Америки». Хотя он признает существование этого плана, он его, увы, не контролирует. Наоборот, он сам под контролем этого плана, который появился раньше Обамы и будет после него. Обама — только часть пятидесятилетнего проекта по разрушению и преобразованию Америки. Когда он уйдет, найдутся другие, желающие продолжить разрушительную работу. Что же делает план особенно ужасным? Большинство американцев даже не догадываются о нем. Их невежество — тоже часть пагубного плана.

Отечественные поборники упадка Америки — вовсе не предатели и не ненавистники Соединенных Штатов. Они стремятся к низложению Америки лишь потому, что искренне считают: Америка этого заслуживает. Их действия — результат якобы убедительной моральной критики Америки, на которую никто никогда не дает обстоятельного ответа. Большинство тех, кто сталкивается с такой критикой, просто молчат. Некоторые отвечают гневом; другие предпочитают сменить тему. Неэффективность такой «защиты» приводит к мнению независимых обозревателей, будто на эту критику нечего ответить.

В результате такая критика преподается студентам в наших школах и университетах и считается значимой, правдивой стоящими у руля страны. Эта критика ведет к выводу: власть Америки в мире должна быть ослаблена, а другие страны могут стать сильнее. Теперь это стало признанной основой для нашей внешней и внутренней политики. И план самоубийства страны проводится в жизнь. Если так пойдет и дальше, то конец «века Америки» — лишь вопрос времени. Причем речь идет всего о нескольких годах! Качество жизни американцев ухудшится, а «американская мечта» станет объектом воспоминаний о прошлом и насмешек для современников. Согласно представлениям тех, кто осуществляет этот план, все будет прекрасно. Для них, как и для Камю, самоубийство будет считаться высоконравственным поступком.

Внимательно просмотрим сегодняшние работы ученых и публицистов. Почти всюду можно обнаружить суждения об упадке Америки. Вот, например, заголовок декабрьского выпуска за 2011 г. «Foreign Affairs» (Международных связей): «Америки больше нет?». Или предупреждение Джакомо Чиоца, публикующегося в «Political Science Quarterly» (Ежеквартальном журнале политических наук): «Некогда великая Америка теперь сталкивается с перспективой окончательного распада». Стефан Коэн и Бредфорд Делонг тоже рассуждают о печальной судьбе Америки в недавно опубликованной книге «Конец влияния»: «Американский образ жизни придет к концу, и Соединенные Штаты потеряют власть и влияние. Америка не сможет больше господствовать над миром, потому что деньгами будут обладать другие страны». Фарид Закария — некогда горячий сторонник Америки, теперь поет другую песню, что видно даже по названию его книги «Пост-американский мир». Многие комментаторы обсуждают, как предотвратить упадок Америки или как справиться с ситуацией в случае такого упадка. Однако никто не говорит, что упадок — это миф, и что шансы Америки на успех возрастают.[4]

При этом можно наблюдать три очевидных признака упадка.

Во-первых, американская экономика пребывает в стагнации и сокращается по сравнению с растущими экономиками Китая, России, Индии, Бразилии. В недавней статье «Конец века Америки» Стефан Уолт пишет: «Китай, вероятно, обгонит Америку по общему объему производства не позднее 2025 г.». Организация экономического сотрудничества и развития с штаб-квартирой в Париже предсказывает, что уже в 2016 г., когда Обама покинет пост президента, Китай, а не Соединенные Штаты, будет самой крупной экономикой мира. Если это, по всей видимости, неизбежное событие произойдет, впервые за многие столетия не западная, не демократическая, не англо-говорящая страна возглавит мировую экономику. Поскольку «век Америки» совпадает по времени с американским экономическим доминированием, можно сказать: если это доминирование исчезнет, «эра Америки» формально закончится. История свидетельствует: если страна потеряла свое место лидера, она никогда не получит его вновь.[5]

Во-вторых, Америка тонет в долгах. Китай теперь — самый крупный кредитор в мире, а Америка — страна с самым большим долгом в 17 триллионов долларов. Ее национальный долг превышает ежегодный валовой внутренний продукт. Значит, долг страны больше, чем общая сумма товаров и услуг, которые Америка производит за год. Почти половина этого долга образовалась за время президентства Обамы со средним темпом прироста по триллиону долларов в год. В таком темпе Обама увеличит дефицит больше чем вдвое за время своего двойного президентского срока. Поскольку значительная часть американского долга принадлежит зарубежным государствам (в частности, Китаю, арабским странам), этот долг приведет к перемещению богатства из Америки в остальную часть мира. Сегодня вместо того, чтобы, как прежде, Америка владела всем миром, мир стал владеть Америкой. Более того, если Америка продолжит наращивать долг такими же темпами, как при Обаме, то очень скоро она станет банкротом. Поражает воображение не только серьезность проблемы, но и равнодушное отношение к ней президента, считающего, будто все идет нормально, как обычно. Результаты этого вполне предсказуемы. Богатые страны, как и богатые люди, могут позволить себе некоторое время действовать безалаберно, но, в конце концов, у богача появятся кредиторы и заберут и его дом, и машину.

Наконец, Америка все больше теряет свое лидирующее положение в мире. Администрация Обамы сократила наш ядерный арсенал в то время, когда другие страны разрабатывают и модернизируют свое ядерное оружие. В рамках исполнения двустороннего договора между Россией и Соединенными Штатами о сокращении стратегических ядерных вооружений Америка сохранила только разрешенные договором 1550 ядерных боеголовок из нескольких тысяч, которые были у нее прежде. В 2013 г. Обама предложил еще сократить это количество — до 1000 боеголовок. Он заявил, что намерен вообще избавиться от ядерного оружия. Поможет ли ядерная слабость Америки миру во всем мире — весьма спорно. Но совершенно точно, что это уменьшит военное доминирование страны.

Отказываясь от доминирования в области ядерного вооружения, Америка вообще отказывается от доминирования во всем мире, особенно на территориях стратегически и экономически важного Среднего и Ближнего Востока. Вот что пишет политолог Фаваз Гергес: «Влияние Соединенных Штатов находится на самом низком уровне со времени начала холодной войны в конце 1940-х годов. Америка не управляет делами и не главенствует на этой региональной площадке, как это было раньше. Наблюдается конец времени Америки на Среднем Востоке».

Растущая мощь Китая, России и других развивающихся стран сокращает влияние Америки также в Азии, Европе, Южной Америке. Может казаться, что Америка идет по пути Канады, чтобы стать слабосильным гигантом.

Упадок имеет свои последствия не только для страны, но и для ее жителей. Все мы сталкиваемся как с перспективой резкого понижения влияния Америки в мире, так и качества жизни американцев. В некотором плане Америка меняется местами с развивающимися странами, которые становятся сильнее, а мы — слабее. Они получают влияние, которое мы потеряли или от которого отказались. Они быстро растут, а мы рискуем столкнуться с экономическим коллапсом, который способен заставить Америку принять роль второсортной, даже третьесортной державы.

Тем не менее, все разговоры об упадке, даже о распаде Америки весьма удивительны, если вспомнить, что лишь несколько лет назад страна была на вершине мира. Фактически, Америка тогда стала единственной сверхдержавой. Ее военная мощь не знала равных. Ее экономика доминировала, а культура распространялась по всем континентам.

Американское господство началось в 1945 г., после Второй мировой войны. Именно тогда Америка стала сверхдержавой. Но в 1992 г., после распада Советского Союза, она осталась единственной сверхдержавой. Торжество Америки во второй половине двадцатого столетия идет рука об руку с трезвым осознанием шестидесятилетней эры Америки. При этом ее неоспоримому лидерству всего двадцать лет. Если вспомнить, что владычество Римской империи длилось тысячу лет, а османы и британцы правили миром несколько столетий, то американское господство кажется кратким и неустойчивым.

Мировое господство Америки было предсказано, более того, запланировано ее Отцами Основателями более двух столетий назад. Собравшись тогда в Филадельфии, они посчитали, что создают общество нового типа. И назвали его на латыни: novus ordo seclorum, (новый порядок времен — лат.). По сути, Америка и была началом нового мира. Основатели Америки знали об уникальности своего положения. Александр Гамильтон отмечал, что исторически государства создавались волей случая и силой оружия, но Америка дала возможность основать государство на разумном размышлении и выборе. В каком-то смысле Основатели создали универсальный образец. Поэтому Джордж Вашингтон мог говорить, что «дело Америки — это дело человечества».[6]

Вместе с тем, основатели создали особое общество, которое, как они считали, должно стать самым сильным, самым преуспевающим и самым влиятельным на планете. И они оказались правы!

Однако они не знали, что создаваемое ими общество станет последним шансом для западной цивилизации. Многие столетия Европа была ее олицетворением и защитником. При этом лидерство в западном мире передавалось от португальцев в XV столетии испанцам в XVI, затем французам в XVII, британцам в XVIII и XVIII. Тем не менее, жезл лидерства передавался от одной европейской державы к другой. Только в XX веке Европа потеряла свою преобладающую роль. Главной причиной этого стала Вторая мировая война, оставившая в руинах три главные европейские державы — Англию, Францию, Германию.

В 1964 г. политолог Джеймс Бёнэм опубликовал работу «Самоубийство Запада». Он отмечал: «Западная цивилизация находится в ситуации очень быстрого распада, рецессии и упадка в рамках структуры распределения власти в мире». Бёнэм имел в виду не западный образ жизни, а потерю Западом власти и влияния. Он пишет, что в начале двадцатого столетия Запад под предводительством Англии контролировал около двух третей заселенных территорий на планете. Некий «наблюдатель из космоса» не мог бы не увидеть, что «…в 1914 г. область, контролируемая Западной цивилизацией, включала в себя весь мир… Но за несколько десятилетий территория, находившаяся под контролем Запада, резко уменьшилась. Одно за другим Запад оставлял свои колониальные владения — иногда добровольно, иногда после некоторой борьбы. Так страны Азии, Африки, Среднего Востока и Южной Америки обретали свою независимость, освобождаясь от контроля Запада. Если этот процесс продолжится в последующие несколько десятилетий, с Западом будет покончено. Уменьшаясь в размерах, Запад умирает».[7]

Однако Бёнэм упустил один важный момент — перемещение лидерства из Европы в Соединенные Штаты. В отличие от французов и англичан, Америка никогда не была колонизатором (наоборот, она когда-то сама была английской колонией). Америка и не стремилась обзавестись колониями на манер Англии и Франции. Более того, в десятилетия после Второй мировой войны Америка поощряла Великобританию даровать независимость ее колониям. Значит, мировое влияние Америки, в отличие от влияния Европы, основывалось не на завоевании и покорении, а на привлекательности американских идеалов и американского образа жизни.

Мильтон пишет в «Потерянном рае»: «…победа над врагом, одержанная силою меча, — лишь часть победы».[8]

Влияние Америки было более значительным, ибо ее институты и ценности были приняты добровольно, а не навязаны извне. И все же триумф Америки сопровождался отрезвляющим пониманием: если Америка падет, не останется никого, кому можно передать жезл лидерства. Поэтому конец «века Америки» кажется сигналом конца всей западной цивилизации.

Так почему же угасает Америка? Причину не следует искать где-то вне страны. Не существует ни фашистской, ни коммунистической угрозы, достаточно сильной для разрушения Соединенных Штатов. Конечно, мусульмане-экстремисты представляют серьезную угрозу и жизни американцев, и интересам Америки, но они не контролируют ее экономику и не могут угрожать ее существованию. В лучшем случае они — лишь внешняя помеха. Однако приводит в замешательство наиболее существенная угроза, исходящая из самой Америки, теряющей влияние изнутри.

Кто или что несет за это ответственность? В двух своих предыдущих книгах я сосредоточил внимание на Бараке Обаме. Его президентство можно суммировать так: «Могущество в своей стране, но бессилие за рубежом».[9]

Внутри демократы с Обамой расширили власть государства и сократили возможности частного сектора. На мировой же арене они уменьшили зону влияния Америки. Как объяснить эту двойственность? Я обратил внимание на антиколониальную идеологию, которую Обама усвоил от своего отца, как сказано в его автобиографической книге «Мечты моего отца». Ключевая идея антиколониализма состоит в том, что богатство Запада приобретено путем грабежа. Представьте мир таким, как он выглядел в середине двадцатого века в глазах кенийца Барака Обамы-старшего, или же для моего собственного отца-индийца. Эти мужчины, глядя на окружающий мир, видели богатство с изобилием на Западе и бедность с нуждой в других частях света; роскошь в Париже и Лондоне, но нищету в Найроби и Бомбее. Когда они задумывались о причинах такого положения, ответ казался очевидным: богатые страны богатеют, вторгаясь в бедные страны, оккупируя и грабя их. В это время Англия все еще правила Кенией, Индией и многими другими. То был расцвет колониализма. Поэтому объяснение в духе антиколониализма казалось естественным и неопровержимым. До сих пор широко распространено мнение, будто именно так Запад богател, а другие страны оставались бедными. Этому даже учат детей и молодежь в школах и колледжах.

Антиколониализм — идеология стран Третьего мира, но во время Вьетнамской войны она пришла и в Соединенные Штаты. Следовательно, Обама усвоил идеи антиколониализма не только от отца, но и от целого ряда радикалов, придерживавшихся этой идеологии в самой Америке. Я называю этих людей «отцами-основателями» Обамы. Среди них можно назвать и бывшего коммуниста Фрэнка Маршалла Девиса, и американского террориста Билла Эйерса, и палестинского ученого Эдварда Саида, и Роберто Мангабейру Унгера, называющего себя бразильским революционером, и проповедника-подстрекателя Иеремию Райта. Хотя первым учителем Обамы был все-таки его отец, сам он основательно обучился антиколониальной идеологии в Америке: на Гавайях, в Колумбийском университете, в Гарвардской школе права и в Чикаго.[10]

C 1960-х гг. антиколониализм в Америке был интегрирован в более широкую идеологию. Многие десятилетия ее называли «либерализмом». Но в 1980-1990-х гг. это название приобрело столь дурную репутацию, что либералы перестали так называть себя. Теперь они зовутся «прогрессистами». Такое название предполагает приверженность прогрессу, а прогресс подразумевает изменения. Поэтому все слоганы президентской кампании Обамы в 2008 г. были связаны именно с «переменами». Но в каком направлении идут перемены? Вероятно, они означают улучшения — когда все меняется к лучшему. Но улучшения для кого? Говорят, если бы термиты обладали даром речи, они бы называли свои действия «прогрессом». Значит, следует попридержать энтузиазм по поводу прогрессизма до тех пор, пока не удастся узнать, во что верят прогрессисты и каких перемен желают.

Термин «прогрессистский» восходит к прогрессивному движению в общественно-политической жизни начала двадцатого столетия. Современные прогрессисты взывают к этому движению, но при этом сами формулируют гораздо более сложную радикальную концепцию, идущую гораздо дальше того, о чем говорили Теодор Рузвельт или Вудро Вильсон. Эти великие американцы были истинными патриотами Америки, стремившимися проводить в жизнь реформы, но не переделывать Америку, которую они считали изначально добротной и великой страной. А вот новая идеология прогрессизма проистекает из мощной критики Америки со стороны левого фланга. Критики, зародившейся в 1960-х гг. и теперь усовершенствованной, детально продуманной.

Такая критика основывается на единственной идее, созвучной с ключевой идеей антиколониализма, имя которой — грабеж. Послушайте видного антиколониалиста Франца Фенона, чьи труды Обама, по его собственному признанию, с увлечением читал в колледже: «Богатство империалистических стран это и наше богатство. (…) Благополучие и прогресс Европы построены потом и кровью негров, арабов, индийцев, представителей желтых рас. (…) Европа в прямом смысле — создание Третьего мира. Ее богатство было украдено у менее развитых народов. Понимание этого приводит к мысли двоякого рода: колонизированные народы осознают, что им должны, а капиталистические державы — что обязаны платить».[11]

Нынешний прогрессизм включает обвинение в грабеже в систематическую критику Америки и Запада в целом.

Согласно критике со стороны прогрессистов, основание Америка связано с изначальным пиратским захватом. Ранние поселенцы прибыли из-за рубежа и украли страну у местных индейцев. Затем, опять же путем грабежа, Америка была отстроена. Белые американцы присваивали труд афроамериканцев, обращая их в рабство целых 250 лет. Это продолжалось еще столетие во времена сегрегации, дискриминации и законов Джима Кроу. Границы Америки расширялись также путем грабежа. Америка присвоила половину Мексики в Мексиканской войне. Более того, сама американская экономическая система основана на грабеже. Ведь капитализм несправедливо отдает прибыль немногим, лишая большинство трудящихся их «справедливой доли». Внешняя политика Америки тоже основана на грабеже. Историк Уильям Аппельман Вильямс называл это «империя как образ жизни». Зачем нам присутствие на Среднем Востоке? Ясно — из-за нефти. Действия Америки за рубежом нацелены на грабительское использование земли и ресурсов других народов ради того, чтобы можно было продолжать вести жизнь гораздо более роскошную, чем у людей из остальных стран мира.

Обвинение, предъявляемое прогрессистской идеологией, очень весомо. Оно относится и к прошлому, и к настоящему. Это не просто политическая критика. Она и историческая. С 1960-х гг. ученые-прогрессисты проводят исследования нового типа, называя их «историей снизу». История, говорят эти ученые, традиционно преподносится с точки зрения людей, обладавших властью — выдающихся деятелей, королей, государственных мужей, определявших ход событий. Это история, написанная «победителями». При этом маленькие люди игнорировались, а проигравшие не имели возможности рассказать о своей версии. «История снизу» как раз намерена исправить этот дисбаланс. Сегодня она так прочно укоренилась, что теперь стала ведущим направлением трактовки американской истории.

Возьмем, к примеру, классическую работу Говарда Зинна «Народная история Соединенных Штатов». Теперь это наиболее влиятельная историческая книга. Зинн откровенно пишет: «Я предпочитаю рассказывать историю открытия Америки с точки зрения индейского народа аравак, а историю Конституции с точки зрения рабов. Историю Эндрю Джексона представляю так, как ее видели чероки, а историю Гражданской войны глазами ирландцев из Нью-Йорка. Историю Мексиканской войны стараюсь видеть глазами брошенных на произвол судьбы солдат армии Скотта, а историю индустриализации — с точки зрения юных женщин, работавших на текстильных фабриках Лоуэлл. На историю испано-американской войны гляжу с точки зрения кубинцев, а историю битвы на Филиппинах, как она представала для чернокожих солдат на Лусоне. “Позолоченный век” показываю, как его видели фермеры Юга, а историю Первой мировой войны — глазами социалистов. Историю Второй мировой войны — глазами пацифистов, а историю «Нового курса» президента Рузвельта — глазами чернокожих в Гарлеме. Наконец, историю послевоенной американской империи — глазами бедных пеонов Латинской Америки».[12]

Зинн не боится представить одностороннюю картину. Он не считает, что существует объективное изложение истории. Поэтому его цель — изложить свою точку зрения. И в чем же она заключается? Зинн верит в глобальное экономическое равенство, мечтая о нем: «О времени, когда границы между странами будут стерты, а богатства мира будут служить всем».

Однако Зинн при этом подкрепляет свою позицию большим количеством фактов, а я, со своей стороны, не могу назвать ошибочным его внимание к «истории снизу». Интересно взглянуть на мир глазами простого парня или обычного мужчины, женщины. Как великие события прошлого и настоящего влияют на них? Народы нельзя судить только по жизни их высокопоставленных и могущественных представителей. Важнее жизненные возможности, открывающиеся перед теми, кто только начинает свою жизнь, а еще для обычного члена общества, для человека самого низкого ранга. В этой книге, бросив вызов Зинну и прогрессистам, я также займусь изучением «истории снизу».

Невероятно, но обвинение Америки в «грабеже» никогда не получало аргументированного ответа. Мне не известна ни одна попытка дать такой ответ. У Америки есть горячие сторонники и защитники, но до сих пор они целиком полагались на лозунги, прославляющие свободу, любовь к родине и ура-патриотизм. Однако они не встречались лицом к лицу с критикой прогрессистов и не опровергали ее. Или она неопровержима? Разве мы не отняли страну у коренных жителей — индейцев? Разве не присваивали труд чернокожих? Разве не верно то, что, забрав земли мексиканцев, мы сегодня не хотим позволить им вернуться для работы в сельском хозяйстве? Критика прогрессизма кажется основанной на общеизвестных фактах.

Суть прогрессизма и философии Обамы — в критике капитализма с точки зрения морали. При этом она отличается от дебатов XX столетия между капитализмом и социализмом, в которых победил капитализм, выиграв экономический спор на основании эффективности. Но капитализм не опроверг обвинения в неэтичности. Во время президентской кампании 2012 г. мы слышали, что Америка разделилась на две группы: тех, кто работает и производит, и тех, кто получает и потребляет. Работающие граждане продуктивны, а получающие рассчитывают только на государство. Если бы вторая группа превосходила по количеству первую, то прогрессисты продолжали бы выигрывать выборы.

Однако этот анализ упускает один факт: созидающих и производящих прогрессизм привлекает не меньше, чем привыкших все получать даром. Представим парня, который паркует машины у дорогого отеля и зарабатывает 12 долларов в час. Сколько машин он припарковал вчера? Допустим сотню. А стоимость парковки на всю ночь у отеля «Ритц Карлтон» или «Беверли Хилтон» составляет 25 долларов. Что заработал за парковку отель? Ответ: 2500 долларов. А сколько отель заплатил парковщику? Около 100 долларов. По мнению этого парня, с ним обошлись нечестно. Ведь именно он парковал машины, но почти вся прибыль пошла отелю. Почему же он получает так мало? Кто получает остальные 2400 долларов? Наш возмущенный парковщик может представить себе какого-то богатого человека, использующего эти деньги, чтобы отвезти свою подружку на Гавайи. Парковщик не считает себя живущим за счет государства — «получателем благ». Скорее, он — «производитель». А тот богатый «получатель» лишает своих наемных работников их «справедливой доли». В итоге паркующий машины парень хочет знать: «Где же моя американская мечта?»

Мы не можем убедить парковщика (и многих других), лишь скандируя: «Свободный рынок!», «Капитализм!», «Люби Америку или уезжай!». Мы должны действительно показать ему, куда пошли остальные 2400 долларов. Мы должны продемонстрировать, почему преимущества свободной рыночной системы не только в ее эффективности, но и в справедливости. Если этого не сделать, то надо признать, что фактический результат капиталистической системы не может быть оправдан с точки зрения этики.

Если приводимые прогрессистами факты верны, то нас ждет пугающий и неизбежный вывод. Раз Америка основана на грабеже и продолжает строить свое благосостояние на отъеме и хищническом грабеже ресурсов других стран, то она как нация не имеет морального оправдания.

Так что же с этим делать? Радикальные прогрессисты, не боящиеся высказать свои сокровенные мысли, без стеснения говорят: Америка должна быть разрушена.

Когда я проводил интервью с радикальным активистом Уардом Черчиллем на съемках своего фильма «Америка», я спросил его, где сегодня находится «Империя Зла». Он ответил: «Там, где вы». И добавил, что миру было бы лучше, если бы Америка, как и нацистская Германия, была бы разрушена. Я спросил его прямо, хочет ли он взорвать бомбу, которая стерла бы Америку с лица Земли. И он очень спокойно ответил: «Да».

Но существует и конкурирующая точка зрения, которую мы можем назвать главным козырем прогрессизма или подходом Обамы. Этот подход согласен с диагнозом Америки, но предлагает другое лекарство — вину с искуплением. Согласно этому, американцы должны чувствовать свою вину за то, что они уже сделали или делают по сей день. Более того, американцы — особенно те, кто продуктивен и успешен — должны осознать, что их богатство получено незаконно и его нужно вернуть законным владельцам. Очевидно, Обама верит в это. Он активно поддерживает критику, обвиняющую Америку в грабеже, риторикой по поводу «справедливой доли», а его президентство — дань влиятельности критики, обвиняющей страну в нечестном присвоении богатств других. Как Обама был избран, будучи совершенно неизвестным? Как он добился переизбрания, когда дела в экономике были столь плачевными? Почему масс-медиа постоянно благоволят ему? На это есть ответ в одно слово: рабство. Вина американской нации за рабство продолжает служить Обаме, который, по иронии судьбы, ведет свое происхождение вовсе не от рабов.

Большую часть предпринимаемых правительством прогрессистских мер — от политики государства всеобщего благосостояния до действий, направленных на компенсацию дискриминации— можно понимать как американскую форму возмещения за исторические преступления. Не только за рабство, но также за сегрегацию, законы Джима Кроу и расизм. Многие чернокожие граждане в наши дни все еще верят, что Америка им должна, и выступают за денежные компенсации. А что думает об этом Обама? Рассмотрим показательное признание одного из его бывших студентов в университете Чикаго: «Он говорил, что думает о денежных компенсациях, и был полностью согласен с идеей денежного возмещения, но сказал, что на практике это не осуществимо. Для выплаты компенсаций общество должно было бы разобраться с вопросом, кто является чернокожим, насколько далеко вглубь истории нужно смотреть, как быть с недавними иммигрантами».[13]

Принимая во внимание подобные сложные моменты, Обама отверг идею денежной компенсаций за рабство. И такой же была его позиция, когда он участвовал в президентской гонке.

Хотя Обама и отверг компенсации на основе принадлежности к определенной расе, я думаю, он нашел способ достичь глобальной компенсации. Она включает в себя крупное перемещение богатства из Америки в остальную часть мира, а также перераспределение богатства внутри Америки. Почему страна, население которой составляет лишь 5 % от мирового, должна потреблять 25 % мировых ресурсов? Почему ее успешные люди должны быть намного богаче других американцев? Обама настаивает на том, что такое неравенство незаслуженно. Цитируя известные слова, обращенные к своим сторонникам («Если у вас есть бизнес — не вы его создали; кто-то другой сделал это»), Обама убежден, что богатство в лучшем случае присвоено, а в худшем — украдено, но не заработано. Он хочет использовать свою власть для перераспределения денег в Америке и по всему миру. С его точки зрения, он возвращает людям то, что забрали у них незаконно.

Подход Обамы поддерживается философским понятием «украденные вещи». Идея проста: если вы владеете украденными вещами, то должны вернуть их. Если вы приобрели богатство путем кражи или унаследовали украденное вашими предками, то лишь извиниться или предложить символическую компенсацию недостаточно. Вы должны вернуть все, что не ваше. Если же вы использовали богатство, чтобы накопить еще больше, то должны вернуть и это.[14]

Значит, если верно, что Америка была основана за счет грабежа, и что ее материальное изобилие — результат воровства, то Америка как нация не может быть оправдана. Ее обязанность — загладить преступления, которые она совершила и продолжает совершать в отношении собственных граждан и остальной части мира. Искупление преступлений Америки, а в случае необходимости ее уничтожение — такова основная идея прогрессистской повестки дня. Таковы доводы прогрессистов в пользу самоубийства Америки.

В этой книге я намереваюсь опровергнуть прогрессистскую критику и предложить новое толкование значения Америки, и почему она должна сохраниться. Я подвергну проверке историческую критику, задав простой вопрос: в результате событий, из которых состоит история Америки, люди в самом низу социальной лестницы стали жить хуже или лучше? Живут ли сегодня коренные американцы лучше или хуже благодаря прибытию Колумба и явлению западной цивилизации? Живут ли чернокожие сегодня лучше или хуже благодаря тому, что их предки были привезены сюда как рабы? Живут ли мексиканцы на земле Соединенных Штатов лучше или хуже, чем мексиканцы, чьи земли не были завоеваны во время Мексиканской войны? Все это — возможность изучить историю, рассматривая ее влияние на современность.

Я также намереваюсь доказать, что Америка изобрела в мире нечто новое. Существует не так много изобретений, действительно изменивших мир. Одно из них — огонь. Другое — колесо. Изобретение культуры выращивания сельскохозяйственных растений — третье. В этой книге я демонстрирую, что Америка — это общество, основанное на наиболее важном открытии всех времен способа создавать богатство и благосостояние. В истории человечества всегда считалось, что количество богатств ограничено. Представим, что мальчик играет на детской площадке десятью стеклянными шариками. Как ему заполучить больше шариков? Существует только один способ: мальчик должен забрать шарики у кого-то другого. Точно так же богатство всегда заключалось в земле, а единственный способ завладеть землей — это присвоить ее. Иными словами, завоевание территории в истории человечества — естественный метод приобретения богатства. Именно так были основаны многие страны — силой оружия и завоеваниями. Рабство и феодальная экономическая эксплуатация были естественным следствием этики завоеваний. Вы получаете все, овладев силой. Как сказал Авраам Линкольн, «вы работаете, а я ем».

Завоевание было не просто общепринятой нормой поведения. Оно считалось законным способом приобретения богатств. Именно так завоевание до сих пор воспринимается во всем мире. Однако в Америке людям трудно согласиться с таким представлением. Этика завоевания и порабощения коренится в этике солидарности примитивного племени. Наше племя в наибольшей степени заслуживает нашей верности. Следовательно, его интересы превыше всего. Наша работа состоит в том, чтобы гарантировать защиту и благоденствие своему племени. Следовательно, мы должны попытаться подчинить себе соседнее племя, пока оно не сделало этого с нами. Этика завоевания схожа с этикой футбольного матча: мы хотим, чтобы наша команда все время владела мячом, и радуемся, когда наши парни сбивают с ног и обыгрывают парней из другой команды. Если вспомнить Ветхий завет, можно понять, что победы библейского Израиля над врагами оценивались его гражданами как однозначно хорошие. Здесь — либо они, либо мы, и выигравшими вполне можем быть мы.

Признавая завоевание общепринятой практикой, Америка развила новую этику создания богатства. Америка основана на понимании, что богатство и благосостояние может быть создано с помощью инноваций и предпринимательства. Благодаря системе технически развитого капитализма мы можем увеличить количество своих стеклянных шариков с десяти до двадцати без необходимости отнимать их у кого-то другого. Разумеется, изобретения и торговля существовали и до Америки. Но Америка — первое общество, основанное именно на изобретательности и торговле. Америка — это преимущественно капиталистическое общество. Я демонстрирую: новая система создания богатства честна и справедлива. Благодаря этой системе улучшается жизнь простых людей в Америке и по всему миру. Я не буду закрывать глаза на аргументы прогрессизма о том, что получение дохода само по себе является эксплуатацией, что прибыль — это грабеж, что международные действия Америки — это замаскированный способ присвоения того, что принадлежит другим.

Я собираюсь взглянуть на критику прогрессистов по-другому. Я покажу, что именно прогрессисты — настоящие воры, поскольку они используют мощь государства для отъема собственности у людей, заработавших ее. Во имя обычных граждан прогрессисты объявили войну богатым созидателям. Однако прогрессисты вовсе не на стороне обычных граждан. Ведь их политика ведет к стагнации, обнищанию, росту долгов и упадку. И все это сегодня бросается в глаза. Именно прогрессисты в достижении своей цели и для усиления свой власти полагаются на насильственное присвоение богатств с помощью государства и бюрократической системы. Мы работаем, а они едят. Прогрессисты имеют тщательно разработанный проект, который полагается на обман, чтобы выиграть политическую поддержку своим планам конфискации богатства. Для подавления несогласия прогрессисты недавно начали внедрять пугающую политику государственного наблюдения и избирательного судебного преследования. Они используют силу полиции для запугивания и подчинения оппозиции. То, к чему стремятся прогрессисты, является самоубийством национальной идентичности и прекращением «века Америки». Это — не просто уменьшение влияния Америки в мире, но и ухудшение жизни американцев.

Когда рядовой американец поймет, что моральные нормы вывернуты наизнанку, что его обманывают, тогда он поднимется и отвергнет своих новых угнетателей, ничем не отличающихся от прежних. Сегодня Америка, как и раньше, решает международную проблему материальной нужды и достижения процветания, личного счастья. Мир нуждается в Америке, но только американцы могут восстановить преуспевание и процветание отдельного человека в интересах миллионов людей, живущих повсюду — наших современников и тех, кто будет жить в грядущем.

Глава 2

Рассказ о двух французах

Понятие права — это идея добродетели в мире политики.

Алексис де Токвиль. «Демократия в Америке»[15]

Антиамериканизм, как и американизм — феномены местного производства. Оставляя в стороне эмоции, можно определить антиамериканизм как сильный антагонизм к американским представлениям и институтам. Здесь меня интересует не антиамериканизм боливийских экстремистов, русских аппаратчиков или иранских мулл. От такого антиамериканизма можно было бы отмахнуться, как от проявления невежественной предвзятости или в связи с конфликтом с государственными интересами. Я же говорю об антиамериканизме американцев, хорошо знающих свою страну и имеющих обдуманные мнения по поводу ее имиджа. Антиамериканизма такого сорта не следует избегать, наоборот, его надо приветствовать, чтобы понять, верна ли подобная критика. Говоря словами Эдмунда Бёрка: «Чтобы мы любили нашу страну, она должна быть хорошей».[16]

Речи прогрессистов иногда кажутся антиамериканскими, но прогрессисты выступают не просто за разрушение. Круша одну Америку, они хотят создать другую. Значит, их разрушение — это прелюдия к созданию страны заново, и существует такая Америка, которую прогрессисты одобряют. Получается, что она совсем не похожа на ту Америку, которую поддерживают консерваторы, даже противоположна ей. Такое разделение американцев — это не столкновение между отстаивающими свободу консерваторами и противодействующими свободе прогрессистами. Ведь обе эти стороны выступают за определенный тип свободы: одна — поддерживает экономическую свободу, а другая — выступает за свободу в области сексуальных отношений и в общественной жизни. Это также не столкновение между патриотами и не патриотами, ибо обе стороны любят свою страну, но как бы разного типа. Одна сторона любит Америку Колумба и Дня независимости, инноваций и работы, «животного духа» капитализма, бой-скаутов и церковно-приходских школ, традиционных семей и ветеранов, салютующих государственному флагу. Другая сторона — толерантную Америку, страну социальных прав, перераспределения доходов и богатств, признания дискриминации и компенсации за нее, права на аборт, феминизма и однополых браков.

Недавно я участвовал в дебатах с Биллом Эйерсом — радикалом 60-х гг., учителем Обамы в Дартмутском колледже. Тема дебатов: «Чем так хороша Америка». Эйерс начал с прославления того, что, как он считал, было прекрасным в Америке. В этой связи он не ссылался на Отцов-основателей, не упоминал Авраама Линкольна, однако вспомнил американскую традицию протестов, восходящую к социалистам девятнадцатого века и продолжавшуюся в веке двадцатом прогрессистами вплоть до него самого. Подобным образом Говард Зинн в своей недавней книге призывает к замене существующего пантеона героев Америки (таких как Отцы-основатели) фигурами лидеров семинолов типа Оцеолы, который вел военную кампанию против правительственных войск Соединенных Штатов, а также анархистки, социальной активистки Эммы Гольдман и антивоенной активистки Синди Шихан.[17]

Это их Америка — прогрессистская, и ее они чествуют в День независимости.

Здесь не только патриотизм не является разделительной чертой, но и идея американской исключительности. При этом обе стороны верят в исключительность Америки, но одна сторона считает, что Америка исключительно хороша, а другая — полагает, что Америка исключительно плоха. Одна группа считает Америку хорошим обществом, другая — называет Америку «Империей Зла». Консерваторов печалят некоторые аспекты современного американского общества, а прогрессисты гордятся ими, например, государственной национальной системой здравоохранения или принятием стиля жизни гомосексуалистов.

Как же можно сравнивать и противопоставлять эти две Америки — одну, которую отстаивают консерваторы, и совсем другую, которую ценят прогрессисты? Как ни странно, делать это возможно, сравнив путешествия двух французов в Америку. Их взгляд со стороны поможет американцам яснее увидеть самих себя. Первый француз — Алексис де Токвиль, аристократ, который много путешествовал по Америке в начале девятнадцатого столетия. Его — молодого человека двадцати с лишним лет — сопровождал в поездке другой аристократ, Густав Бомон, который особо интересовался системой организации американских тюрем. Вместе они проделали путь из Новой Англии в Филадельфию, Новый Орлеан и Висконсин, проехав более семи тысяч миль за десять месяцев. Токвиль посетил Америку спустя несколько десятилетий после основания страны, и у него была хорошая возможность оценить, как принципы революции прижились в американской действительности. Он внимательно наблюдал за американскими нравами, опубликовав в итоге результаты своих наблюдений в ставшей классической книге «Демократия в Америке». Хотя эта книга изначально предназначалась для французской публики, в наши дни ее больше всего читают и изучают именно в Америке.

Другой француз — Мишель Фуко, интеллектуал, впервые посетивший Америку в 1975 г. Затем он несколько лет подолгу жил в регионе залива Сан-Франциско, преподавая в университете Калифорнии в Беркли. Позже, в начале 1980-х гг. он читал лекции в Дартмутском колледже, где я и познакомился с ним, будучи аспирантом. Фуко, разумеется, увидел совсем другую Америку, нежели Токвиль — Америку, чья форма изменилась благодаря гражданским волнениям 1960-х гг. При этом интересы Фуко сильно отличались от интересов Токвиля. То, что Токвилю казалось наиболее привлекательным, Фуко находил максимально отталкивающим. В действительности традиционная Америка служила иллюстрацией многому из того, что Фуко находил неприятным в западной цивилизации. Но его не следует считать приверженцем антиамериканизма. Наоборот, Фуко испытывал такой горячий энтузиазм по отношению к Америке, что французские коллеги считали его настроенным абсолютно проамерикански. Для Фуко Америка конца 1970-х — начала 1980-х гг. была великой, ведь давала людям шанс выйти за пределы всех ограничений в области секса. Взрослые могли заниматься сексом не только друг с другом, но и с мальчиками. Фуко считал это благородным идеалом, за который стоит отдать жизнь.

Эти два француза иллюстрируют очень разные версии Америки, каждая из которых по отдельности дороги сегодня консерваторам и прогрессистам.

Начнем с Токвиля. Он отметил, что Америка — это нация, непохожая на другие. Она породила то, что Токвиль назвал «отдельным видом человечества». Он определил понятие «американской исключительности». По Токвилю, американцы уникальны, ибо среди них царит равенство. Противоречивое утверждение Декларации независимости («все люди созданы равными») Токвиль считает описанием реальности американской жизни. Американцы, пишет он, имеют внутреннюю убежденность в демократическом принципе равенства. Они отказываются относиться друг к другу, как к «низшим» и «высшим». Они не кланяются и не демонстрируют подчинение так, как это делают люди в других странах, в частности, во Франции. В отличие от Европы, в Америке нет «крестьян» — только фермеры. В Америке есть наемные работники, но нет «слуг». И сегодня Америка — единственная страна, где официанта зовут «сэр», как если бы он был рыцарем.

Равенство, отмечаемое Токвилем, социальное, а не экономическое. Конкуренция, пишет он, приводит к неравному доходу в зависимости от заслуг: «Естественное неравенство вскоре проложит себе путь, а богатство будет переходить в руки наиболее способных людей». Но это оправданно, ибо богатство заработано, а не украдено. Токвиля особенно поразило то, что богатые люди в Америке когда-то были бедными. Он с некоторым неодобрением отмечает, что американцы питают «необузданную» любовь к деньгам. Тем не менее, он был впечатлен, наблюдая среди американцев одно постоянное стремление: прикладывать личные усилия и экономическую конкуренцию к достижению цели: «Выберите случайным образом любого американца, и он окажется обладателем страстных желаний, предприимчивым, отважным, изобретательным новатором». Успех делает возможным то, пишет он, что обычные люди делают большие усилия ради достижения своей цели. Обычный человек может быть грубым и не слишком образованным, но он имеет практический ум и горячее желание достичь успеха: «Перед ним лежит безграничный континент, и он спешит вперед, будто время подгоняет его, и он боится не найти места для приложения своей энергии и воли». Токвиль также отмечает «двойную миграцию»: неугомонные европейцы прибывали на Восточное побережье Америки, а неугомонные американцы одновременно двигались на запад — от Атлантики к Тихому океану. Токвиль предвидел, что этот амбициозный, полный энергии народ расширит границы своей страны и однажды станет великой нацией: «Это самый замечательный вид людей, что я когда-либо видел в жизни. Эти земли, которые пока выглядят, как один бесконечный лес, станут одной из самых богатых и могущественных стран в мире».

Есть только одно исключение из правила в предприимчивой и усердно работающей Америке. Как-то раз Токвиль стоял на границе штатов Огайо и Кентукки. Он смотрел на север, на юг и был поражен контрастом между ними: «прилежно работающий Огайо» и «ленивый Кентукки». В Огайо можно видеть все признаки неутомимого труда, ухоженные дома и поля, а Кентукки населен «людьми без энергии, без искры и желания, без духа предпринимательства». Поскольку климат и условия по обе стороны границы совершенно одинаковые, в чем же причина такой разницы? Токвиль приходит к заключению, что причина в рабстве. У рабов нет стимула к работе, поскольку они не могут распоряжаться продуктами своего труда. Но и хозяева рабов не имеют стимула к усердному труду, ибо рабы выполняют за них всю работу. Поразительно то, что рабство оказывается плохим как для хозяев, так и для рабов. Оно наносит ущерб труду, а потому удается выполнить меньшее количество работы.

Токвиль подчеркивает: лелея свою свободу, американцы не считают себя свободными от моральных обязательств или нравственного закона: «В Соединенных Штатах никогда не считалось, что гражданин свободной страны имеет право делать все, что пожелает». Однако американцы выводят свои обязательства не из приказов правительства, а из религиозной морали и давления общества. В Америке огромное количество сект, но «…все секты проповедуют один и тот же нравственный закон во имя Бога». Более того, религия уравновешивает предпринимательские усилия, которые учат, как сделать лучше себе, ради своего блага. А вот религия учит обязательствам перед другими, ради блага общества. Следовательно, пишет Токвиль, «…в случае американцев религия отдельно от своей теологической функции должна рассматриваться как первейший политический институт». Токвиль видит «права» как силу, направляющую людей делать то, что правильно. Для него свободное общество должно обладать достоинством, когда люди могут одновременно и хорошо вести дела, и делать добро.

Повсюду в Америке Токвиль был поражен тем, что при необходимости что-то сделать американцы рассчитывают скорее на себя, чем на государство. Сначала каждый пытается сделать все собственными силами. Если же у него не получается, то он обращается за помощью к семье. (Токвиль отмечает, что с самого начала именно семьи, а не отдельные индивиды заселяли Америку). Американцы также применяют «принцип объединения». Они формируют бесчисленные добровольные и религиозные группы для совместного отдыха, группы филантропов, образовательные сообщества и т. п. «В отличие от Европы, когда в Америке человек решает что-то предпринять, даже если это связано с пользой для общества, он никогда не думает об обращении за помощью к государству. Он знакомит со своим планом других людей, предлагает вместе воплотить проект в жизнь, ищет у них помощи и мужественно прикладывает все усилия, несмотря на препятствия. В результате сумма дел, предпринимаемых частными лицами, далеко превосходит все, что могло бы сделать государство и правительство».

Однажды Токвиль был изумлен, увидев большую группу людей, собравшихся вместе и поклявшихся воздерживаться от алкоголя. Он решил, что это — шутка. Затем он понял, что воздержания от спиртного легче достичь путем подобных добровольных общественных усилий, чем созданием запрещающих законов: «Нет ничего такого, что человек не мог бы достичь путем совместной силы индивидов, объединенных в сообщество».

Токвиль обнаружил тот же самый дух активного участия и в том, что касалось демократии — люди действительно были увлечены. При этом их участие было наиболее активным и эффективным на местном уровне. Это — дух городского собрания в Новой Англии. Демократия здесь работает очень хорошо, ведь люди знают свои собственные проблемы и пути их наилучшего решения. Относительно федерального правительства Токвиль придерживается иного мнения. Он называет его «огромной охраняющей силой», которая хочет контролировать людей, обещая «заботиться об их интересах и судьбе». Власть государства может поначалу казаться мягкой, но постепенно может усиливаться, пока не станет «абсолютной». Ее обещания иллюзорны: «Она была бы подобна власти родителя, если бы ее целью было готовить человека к роли взрослого. На самом же деле она желает держать людей в состоянии вечного детства». Поэтому самонадеянное федеральное правительство становится как бы кормильцем и властителем счастья американцев, но в реальности «…избавляет их от необходимости думать и от всех тягот жизни».[18]

Мишель Фуко впервые приехал в Америку в середине 1970-х гг., после того, как сделал головокружительную карьеру во Франции. Он посещал престижную парижскую «Высшую нормальную школу», где получал хорошие оценки. Однако здесь же совершил попытку самоубийства из-за депрессии, вызванной латентной гомосексуальностью. На протяжении всей своей жизни Фуко, казалось, испытывал желание умереть. В работе «Страсти Мишеля Фуко» его биограф Джеймс Миллер сообщает, что у Фуко были фантазии быть мучеником — не ради Бога, но ради «лирической сущности человека, его невидимой истины, его очевидной тайны». Фуко также говорил: «Именно в смерти индивид оказывается один на один с самим собой. Поторопим же час, когда смерть позволит нам заново соединиться с нашими “Я”».[19]

В других странах те, кто всерьез верят в такие вещи, получают психиатрическую помощь, но во Франции их считают философами.

В начале 1950-х гг. Фуко вступил в Коммунистическую партию, но вскоре, когда Хрущев публично разоблачил преступления Сталина, оставил ее. Затем Фуко преподавал в Тунисе, где жил в комнате со своим гомосексуальным партнером Даниэлем Дефером. Вернувшись в 1968 г. в Парижский университет, Фуко превратил философский факультет в центр радикального левого движения. Когда он доказал, что может быть радикальнее самих радикалов, сразу же заслужил честь стать профессором престижного «Коллеж де Франс». Если Токвиль прибыл в Америку молодым и не имеющим никакой репутации, то Фуко приехал туда будучи самым влиятельным европейским интеллектуалом. Этого статуса он достиг после смерти Жан-Поль Сартра.

Фуко несколько раз преподавал в Беркли. Впервые — в 1975 г., затем в 1979 г., потом еще в 1980 г. и снова в 1983 г. Все это время он жил в Сан-Франциско и регулярно навещал соседние районы, где проживали геи. В конце концов, он заболел СПИДом, и как раз тогда я с ним познакомился. Фуко пришел читать лекцию в Дартмутском колледже, когда я там был не только студентом, но и работал в пресс-офисе. Я сопровождал Фуко по кампусу на его мероприятиях. Он был погружен в депрессию. У него был отвратительно презрительный смех, в котором звучало как отчаянье, так и чувство собственного превосходства. Он прочел лекцию тихим монотонным голосом, читая с листа. Когда лекция закончилась, я даже не мог вспомнить, о чем он вообще говорил. Один из моих друзей нелюбезно заметил: «Он философ того типа, который приносит всякой ерунде дурную славу». Теперь я понимаю, почему Фуко казался таким хрупким, а его голос был таким тихим: он вскоре умер от СПИДа.

Фуко провел в Америке больше Токвиля, но не написал ничего значительного или интересного о ней. Возможно, причина этого была в якобы скучности и вульгарности Америки. Он был не первым современным французом, испытывающим такие чувства. Но на самом деле причина лежала глубже. Если прочесть труды Фуко, можно увидеть, что, по его представлениям, Америка была иллюстрацией максимальной репрессивности в современной западной цивилизации.

Фуко ненавидел капитализм и свободную торговлю, считая якобы свободный обмен скрытой формой угнетения. Он говорил, будто все мы живем под диктаторским режимом класса, который навязывает себя с помощью насилия, даже если инструменты этого насилия узаконены и конституционны. Каковы же конкретно симптомы этой тирании класса? У Фуко они сводятся к мнению и факту. Мнение, которое оказывается заблуждением, состоит в том, что распределение богатства при капитализме — это «игра с нулевой суммой». Факт, соответствующий истине, состоит в том, что многие люди на Западе вынуждены работать ради денег. Ну, и что? Фуко считает капитализм жестоким, эксплуататорским, поскольку он заставляет людей работать ради зарплаты. Фуко же настаивает на том, что работа должна способствовать самоудовлетворению. В этом он повторяет раннего Маркса, будучи истинным ребенком 1960-х гг. Он также предвосхитил недавние замечания Нэнси Пелоси и Гарри Рида о том, что многие американцы чувствуют себя «запертыми» на своей работе. Теперь же благодаря социальной программе «Obamacare» они могут уволиться и заниматься поэзией и т. п. или вообще ничего не делать.[20]

К тому же Фуко ненавидел американскую внешнюю политику на основании того, что она была репрессивной и тиранической. Фуко гневно осуждал американское вмешательство во Вьетнаме и участвовал в антивоенных демонстрациях, организованных французскими левыми в конце 1960-х — начале 1970-х гг.

Фуко говорил: «Настоящая политическая задача в американском обществе состоит в критике работы институтов, производящих впечатление нейтральных и независимых. Их надо критиковать и нападать на них так, чтобы политическое насилие, всегда проводимое через них незаметно, стало очевидным. Тогда с ним легче бороться». Это было главным всю его жизнь. Однако Фуко не считал, что нужно преобразовывать власть на основе справедливости. Он и саму «справедливость» определял как иллюзорную идею. Согласно Фуко, все дело — в силе, а победить силу можно только силой. В дискуссии со своим соратником Ноамом Хомски, Фуко признавал, что самой сильной мотивацией для пролетариата выступает зависть. По его мнению, зависть ведет не только к желанию обладать властью, но и к жажде мести: «Пролетариат развязывает войну против правящего класса не потому, что считает ее справедливой. Пролетариат воюет с правящим классом потому, что впервые в истории он хочет взять власть. Но, когда пролетариат возьмет власть, может оказаться, что он проявит по отношению к классам, над которыми только что одержал победу, жестокую, диктаторскую, даже кровавую власть».

Хомски чувствовал к Фуко такое отвращение, что позже назвал его самым аморальным человеком из всех, кого он когда-либо знал.[21]

Фуко воодушевляла не только насильственная тирания и революционные репрессии западного пролетариата. В конце 1970-х гг. он ездил в Иран и стал очевидцем того, как проамериканский шах был низложен Аятоллой Хомейни. Фуко встречался с Хомейни и щедро хвалил его. Фуко также восхвалял иранскую революцию, будучи уверенным, что она не приведет к теократии: «В исламском правительстве никто в Иране не видит политический режим, в котором духовенство будет играть роль надсмотрщика или тирана. Иран будет настоящим фонтаном свободы. Что касается свобод, они будут уважаться до той степени, в которой их проявление не будет причинять вреда другим, а меньшинства будут находиться под защитой. Между правами мужчин и женщин не будет никакого неравенства. В политике решения должны будут приниматься большинством». В целом Фуко считал революцию Хомейни спонтанным взрывом духовного порыва. Он назвал ее «духовной политикой», считая, что Иран преодолеет ограничения того, чего можно достичь с помощью политических действий. При этом «выход за пределы ограничений» Фуко считал необходимым средством против западного давления.

Казалось, Фуко не знал, что Аятолла Хомейни десятилетиями произносил проповеди, разъясняя, какого рода исламское государство ему по душе. Эти идеи собраны в книге «Исламское государство», которую Хомейни опубликовал за несколько лет до прихода к власти. Получив ее, иранский правитель без промедления приступил к исполнению своей программы, установив царство террора. Сначала Фуко радовался казни бывших официальных лиц и тех, кто поддерживал шаха. Революции, говорил Фуко, должны действовать подобным образом. Но когда режим Хомейни начал казнить либералов, левых и гомосексуалистов, используя те же самые методы слежки, пропаганды и насилия, которые Фуко осуждал в других обстоятельствах — только в этот момент Фуко потерял свой энтузиазм. Он перестал говорить об Иране, обратившись к другим темам. Однако он никогда не извинялся за то, что поддерживал тиранию гораздо сильнее, чем любой из американских институтов. Вместо того чтобы предупредить об опасностях исламской тирании, он продолжал предупреждать об опасностях либеральной демократии.[22]

Почему Хомейни вообще так привлек Фуко? Я подозреваю, что причина была совсем не в Иране. Конечно, Фуко был там пару раз, но видел эту страну через призму своих предубеждений. В этом Фуко был одним из многих западных интеллектуалов, которые посещали тоталитарные страны и хвалили их систему управления. В течение двадцатого столетия прогрессивно настроенные интеллектуалы побывали в сталинской России, в маоистском Китае, на Кубе Фиделя Кастро, в Никарагуа под властью Ортеги и были очарованы «милым раем», который там якобы встретили. Каким-то образом репрессии остались для них невидимыми, хотя информация о них была вполне доступна. Очевидно, они проецировали свое собственное недовольство Западом на другие страны и видели их совершенно не такими, какими они были на самом деле. Точно так же Фуко превратил свою ненависть к Америке и Западу в восхищение Хомейни как заклятым врагом Америки. С точки зрения Фуко, Хомейни был достоин похвалы за то, что назвал Америку «великим Сатаной». Ведь это было сходно с мнением самого Фуко. Его слепоту можно обобщить, воспользовавшись словами Сола Беллоу: «Большая часть интеллекта может инвестироваться в невежество, если необходимость в иллюзиях действительно глубока».

Антиамериканизм Фуко, возможно, продолжал бы оставаться прочным и незыблемым, если бы не то, с чем он встретился, живя в Америке. Опыт убедил его, что в одном очень важном аспекте он не прав по отношению к Америке. Первоначально Фуко считал, что Европа — центр сексуальной свободы, а Америка — консервативная, пуританская страна. (Это мнение до сих пор разделяют многие.) То, что Фуко пережил в Сан-Франциско, полностью изменило его сознание. Вместо восприятия Америки как средоточия контроля и подавления, Фуко увидел страну, предлагающую новый тип свободы.

Интерес Фуко сосредоточился на разнице «нормального» и «ненормального». В своих ранних работах он пишет, что безумие когда-то считалось нормальным на Западе, поскольку в Средние века сумасшедшие свободно бродили среди нормальных людей. Но теперь Запад помещает умалишенных в специальные заведения, криминализируя их лишь за то, что они отличаются от других. Фуко продолжал изучать тюремную систему и пришел к удивительному открытию: людей бросают в тюрьмы только за то, что они «ненормальные». Согласно Фуко, тюремная система — это метафора современной жизни, в которой мы, считающие себя свободными агентами, в действительности подвержены различным формам незаметного институционального контроля. Этот контроль заставляет нас приспосабливаться к тому, что нормально, что от нас ожидают и что обязательно для исполнения, избегая при этом всего ненормального, эксцентричного и запрещенного. Глядя на сумасшедшие дома и тюрьмы, Фуко приходит к выводу, что большинство институтов (школы, банки, фабрики, сети магазинов, клиники, армейские бараки) напоминают сумасшедшие дома и тюрьмы. Работа Фуко посвящена разоблачению этих скрытых и не слишком скрытых форм власти и отстаиванию ценности нарушения правил как механизма, позволяющего взламывать систему контроля над индивидом.

Сегодня можно предположить, что вся эта болтовня была лишь апологией гомосексуальности, а в случае Фуко еще и педофилии. Фуко был гомосексуалистом, предпочитавшим секс с мальчиками-подростками. Он разработал сложную теорию, будто западная цивилизация провела фальшивое различие не только между гетеросексуальностью и гомосексуальностью, но и между взрослыми и детьми. В действительности же все якобы сексуальны от рождения и обладают способностью гибко переходить от гетеросексуальных предпочтений к гомосексуальным, ничего при этом не отбрасывая, даже педофилию. Фуко хвалит отношение гомосексуальной культуры к различию между мужчиной и женщиной и отвергает конвенциональную мораль, заменяя ее «лабораториями сексуальных экспериментов».[23]

Его биограф Джеймс Миллер сообщает, что Фуко проводил свои дни, занимаясь преподаванием, а свои ночи — ныряя в полную насилия садомазохистскую реальность Сан-Франциско. Днем он носил строгие брюки и пиджак, но вечером — кожаный костюм с дополнениями («защитой паха», зажимами для сосков, наручниками, плетками, палками для телесных наказаний, хлыстами и «эрекционными кольцами»). Миллер описывает все это в деталях. Фуко предпочитал употреблять наркотики перед тем, как заняться сексом. В 1975 г., впервые попробовав ЛСД, он говорил: «Единственное, что я могу сравнить с этим — секс с незнакомцем». В Сан-Франциско он открыл, что может иметь и то, и это. Фуко особенно наслаждался садомазохизмом, включая секс типа «хозяин-раб», который он рассматривал, как игру: «Иногда сцена начиналась с господина и раба, а в конце раб становился господином. Эта игра как источник телесного удовольствия очень интересна». Фуко видел садомазохизм «переживанием предельного состояния», что соответствовало его общему философскому пристрастию нарушать правила и проверять границы на прочность. Фуко сетовал, что гетеросексуалы упускают свои возможности: большая часть их энергии «направляется на ухаживания», а вот секс между людьми одного и того же пола «посвящен усилению интенсивности самого сексуального акта». О саунах для гомосексуалистов Фуко писал: «Можно пожалеть о том, что таких мест не существует для гетеросексуалов».[24]

Фуко понимал, что рискует своим здоровьем. Даже в 1983 г., уже зная, что СПИД уничтожает геев, он заявлял: «Умереть ради любви к мальчикам — что может быть прекраснее?» Миллер пишет, что Фуко, возможно, вплоть до самого конца не понимал, что у него СПИД. Спутник Фуко Даниэль Дефер, живший с ним долгое время, отрицает это, говоря, будто Фуко «прекрасно знал, что болен». Однако его это не беспокоило. Одно дело — рисковать собственной жизнью, но Фуко желал подвергать риску и жизни других людей. Очевидно, он чувствовал, что они также должны наслаждаться «опытами предельного состояния, даже если они несут смерть».[25]

Токвиль и Фуко — очень разные люди. Их разделяет не только разница в характере, но и полтора столетия. Токвиль был в совсем другой Америке, нежели Фуко. В известном смысле каждый из них приветствовал свободу определенного типа. Токвиль прославлял дух 1776 г. — предпринимательства, добровольных организаций, религиозной свободы. Фуко же — дух 1968 г., вовсе не свободу предпринимательства или Америку как силу, способствующую укреплению свободы в мире, но свободу телесного низа, свободу от ограничений традиционной морали. В чем разница между этими видами свободы? Какая из них лучше? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо раскопать корни как 1776-го, так и 1968-го гг.

Глава 3

Novus ordo seclorum[26]

Великобритания не имеет права залезать в мой карман, как и я — в ваш.

Джордж Вашингтон (1774 г.)[27]

В юности я уехал из Индии потому, что мне надоели тамошние кумовство и коррупция, невежество и продажность политиков, взятки, которые нужно было давать каждый день. В Индии, как и в большинстве других стран, ваша судьба определяется не вами. Она зависит от того, из какой вы семьи, мужчина вы или женщина, и к какой касте принадлежите. Однако я хотел быть архитектором собственной судьбы, что было невозможно в родной стране. Больше всего меня огорчало отсутствие возможностей даже для тех, кто подавал надежды и был готов усердно трудиться. По существу, в Индии у меня не было будущего. Я должен был эмигрировать, и в этом был не одинок. Многие из тех, кого я знал, пытались уехать. Они отправлялись в Канаду, Австралию или в Дубай.

Я же стремился только в Америку. Как мне сказали, она была достаточно велика, чтобы принять меня и дать мне шанс осуществить свои мечты. В Индии, как и в большинстве других стран, жизнь не зависит лично от вас. А в Америке, как я верил, жизнь — то, что вы делаете сами. «Делать» при этом не значит просто достигать успеха. Это — строить свою жизнь. В Америке у меня не было ни семьи, ни родственников, ни денег. Но здесь я не только осуществил свои мечты, но превзошел их. Изначально я намеревался стать руководителем корпорации. Вместо этого я нашел свое истинное призвание как писатель, лектор и режиссер. Я приехал открывать Америку, а открыл самого себя. В этой стране я не только нашел успех. Я смог написать сценарий своей жизни. В Америке вашу судьбу не решают за вас. Вы строите ее сами.

Моя история в некотором отношении необычна, но она тоже часть более широкой истории Америки. За столетия десятки миллионов иммигрантов приезжали в Америку со всех концов Европы, а теперь и из Китая, Кореи, Шри-Ланки, Гаити, Мексики. Почему же все они приехали сюда? Во-первых, хотели сбежать из мест, где жили раньше. Что-то в там душило их стремления или разрушало их достоинство. Во-вторых, они приехали потому, что знали: Америка не похожа на их собственные страны. Она не просто предлагает им более обеспеченную жизнь. Она дает более полную и лучшую жизнь, которую невозможно иметь где-нибудь еще.

Представим ирландского крестьянина середины девятнадцатого столетия, живущего в деревне, где нужда — обычное дело. Семья ютится в крошечном домике, носит изорванную одежду, и редко ест досыта. Структура общества — в основном феодальная. Крупные землевладельцы управляют жизнью тех, кто работает на принадлежащей феодалам земле. Сами они, в свою очередь, ответственны перед местной верхушкой, представители которой кланяются еще более могущественным аристократам, зависимым от английского трона. Будучи крестьянином, вы умеете играть по правилам, регулирующим вашу работу, питание, семейную жизнь. Если вы откажетесь повиноваться, то могущественные люди побьют и разорят вас. В лучшем случае, они выкинут вас со своей земли, и вы должны будете найти другого землевладельца, перед которым снова придется кланяться и заискивать. Эта необходимость вечно кланяться унизительна, но вы в этом не одиноки. Даже люди из высших социальных слоев должны обладать добродетелями царедворца, что значит кланяться и заискивать перед другими, кто еще выше по социальному положению и могущественнее.

Так продолжается день за днем — образ жизни, который, кажется, невозможно изменить. Вы могли бы даже думать, что он вечен, но затем наступает Великий картофельный голод — худший, чем случалось прежде, и теперь вам угрожает голодная смерть. Вы пытаетесь есть насекомых и коренья, но вскоре даже эта пища становится недоступной. Вы смотрите в глаза своим детям и знаете, что смерть рыщет рядом с ними. Ваша семья умудряется уехать — сесть на корабль, оставив позади все, что вы имели, и ту жизнь, которую вы знали. Вот так вы и прибыли в Америку. Будущие поколения скажут, что вы приехали добровольно. Ведь ваша судьба оказалась иной в сравнении с долей афроамериканцев, привезенных насильно, в цепях. Конечно, это различие верно, однако только в том, что вы приехали якобы по собственной воле. На самом же деле, вас вытолкнули из вашей страны, а за рубеж отправили голод и отчаянье. И вы открыли Америку не потому, что мечтали об этом. Вам пришлось бежать от кошмарной жизни.

Даже в Америке жизнь оказалась нелегкой. Никто не приглашал вас и других ирландцев приехать сюда. Никто особо не рад, что вы здесь. Все непривычно — ландшафт, то, как люди разговаривают, пища, работа. И ко всем вашим несчастьям здесь процветает открытая дискриминация. Предложения о работе сопровождаются надписями: «Ирландцам не обращаться». Когда есть работа, она требует больших усилий, а иногда и опасна. Страховки на случай, если вы заболеете или поранитесь, не существует. Вы можете быть уволены или заменены мгновенно. Среди иммигрантов поговаривают, что рабы на Юге живут легче, ведь о них заботятся в старости и когда они заболеют, а вы должны сами решать свои проблемы. Временами вы настолько теряете присутствие духа, что хотели бы вернуться обратно, но это невозможно — вернуться-то некуда. И вы продвигаетесь вперед, преодолевая трудности, а не преуспевая, выживая, а не процветая. Однако постепенно ситуация улучшается. Медленно (иногда это может занять несколько десятилетий) ваша семья и другие семьи, обосновавшиеся в новой стране, выигрывают трудную битву с нуждой. Теперь вы добились успеха и стали «инсайдером», с печалью посматривающим на новых иммигрантов, приехавших после вас. Вы досконально знаете все страдания, а также и возможности, которые их ожидают.

В Ирландии вы были коренным жителем, а в Америке стали иностранцем. Вы цепляетесь за старый образ действий, даже когда он не слишком уместен, вы ищете общества других людей, кто думает и говорит, как вы, кто знает старые ирландские песни. Однако с течением времени вы понимаете, что должны попытаться стать частью новой страны. Это не просто одна из возможностей: это то, что необходимо сделать. Вы жили в Америке достаточно долго, и теперь уже как бы не полностью ирландец. Однако вы все же и не полностью американец. Вы, будто человек, идущий по натянутому канату от крыши одного здания к другому, и теперь находитесь в крайне ненадежном положении. Вы нервно смотрите назад и чувствуете соблазн спрятаться. Но в той точке, где вы находитесь, расстояние, которое вы уже преодолели, более опасно, чем то, что лежит перед вами. И вы отважно движетесь вперед. Ваши предки в прежней стране посчитали бы это невозможным, но вы решаете перестать считать себя ирландцем и вместо этого становитесь американцем. К своему изумлению, вы понимаете, что это удается, и это так необычно! Никто не может переехать из другой страны в Ирландию и «стать ирландцем», или переехать в Индию и «стать индийцем». Чтобы быть ирландцем, у вас должны быть ирландские предки и ирландская кровь. Чтобы быть индийцем, вы должны иметь оливковую кожу и родителей индийцев. В отличие от Ирландии, Индии и других стран, принадлежность к Америке определялась не кровью и рождением, но принятием Конституции страны, ее законов и общего для ее граждан образа жизни. Вот как ирландцы, итальянцы, евреи, а сегодня и корейцы, жители Южной Азии и Западной Индии могут приехать в эту страну и со временем «стать американцами».

Эта глава посвящена духу основания Америки, духу 1776 г. Я собирался начать с короткого рассмотрения истории прибытия в Соединенные Штаты иммигрантов, но вскоре понял, что история Америки — это история иммиграции. Десятки лет назад Франклин Рузвельт был приглашен выступить перед членами консервативной организации «Дочери Американской революции», чьи члены были потомками самых первых американских поселенцев. Несмотря на это, президент Рузвельт обратился к ним: «Дорогие иммигранты». Все американцы, кроме афроамериканцев, привезенных как рабов, являются иммигрантами или происходят от иммигрантов. Даже коренные американцы — индейцы — пришли в Америку откуда-то еще, вероятно, из Азии и попали на северо-американский континент, перейдя по сухопутному пути через Берингов пролив. Поэтому, строго говоря, они тоже иммигранты.

В чем значимость американского наследия иммигрантов? В том, что с самого начала Америка стала страной особого типа. Поначалу она была необитаемой, а затем здесь поселились люди, пришедшие из других стран. Иммигранты отличаются от обычных людей. Во-первых, благодаря своему характеру или обстоятельствам они чаще оказываются непоседами — теми, кто недоволен существующим порядком вещей. Во-вторых, они склонны браться за рискованные дела, оставив позади почти все, чтобы начать свою жизнь с чистого листа. В-третьих, они способны стать импровизаторами — людьми, которые могут приспособиться к новым условиям и научиться тому, что необходимо для выживания и процветания. В-четвертых, иммигранты умеют полагаться на самих себя. Они оставили старые системы социальной поддержки — касту или семью, чтобы создать новую жизнь, надеясь только на собственные усилия. Это люди того типа, для которых и была создана Америка. Они-то и сделали Америку страной, которой она стала сегодня.

Дух 1776 г. — это дух иммигрантов, отказа от старого мира и нового начала. Этот же дух побуждал людей до 1776 г. и после него оставлять свои родные края и приезжать в Америку. Он стал причиной решения Америки объявить свою независимость от Великобритании. В некотором смысле целая страна решила собрать вещи и оставить Мать-Англию. Вместе американцы решили создать новую политическую и экономическую систему для людей нового типа. В конце восемнадцатого столетия они очень ясно понимали, что значит рискнуть всем (включая саму жизнь) ради нового предприятия по созданию новой страны. Они понимали это потому, что были из иммигрантов. Их предки когда-то лично взяли на себя те же самые риски, которые они совместно брали теперь, насильственно отъединяясь от Британской империи и устанавливая novus ordo seclorum.

Иммигрантский характер американцев и самого основания Америки — это важный фон, на котором нужно оценивать критику духа 1776 г. прогрессистами и левыми. Их критика называет Основателей Америки помещиками, богатыми белыми владельцами рабов, которые учредили правительство ради защиты своих наследственных и сословных привилегий. Эта критика повсеместно звучала в 1960-е годы, а в наши дни широко преподается в школах и колледжах. Ее источник находится в книге историка Шарля Берда, изданной в начале двадцатого века. В своем фундаментальном труде «Экономическая интерпретация Конституции» Берд утверждает, что Основатели были богатыми землевладельцами, имевшими интересы в сельском хозяйстве и производственной сфере; многие из них владели рабами. Отсюда он заключает, что Конституция была инструментом для этих «белых богатых ребят», позволяющим им защитить и расширить свои привилегии. Берд считает очень значимым то, что женщины, рабы и те, кто служил по договору, обязывающему работать определенное время, не были представлены на Конституционном конвенте в Филадельфии.[28]

Эти темы были взяты на вооружение учеными-прогрессистами типа Говарда Зинна и Ноам Хомски. Последний утверждает, что Основатели Америки, как и британцы, были богатыми аристократами, презиравшими обычных тружеников, считавших их частью «черни». Следовательно, пишет Хомски, Основатели хотели защитить интересы рабовладельцев и владельцев недвижимости и передать свои привилегии потомкам. Дебаты по Конституции разоблачают, как считает Хомски, план Мэдисона «защитить богатое меньшинство от большинства». Зинн тоже подчеркивает богатство Основателей: «Джордж Вашингтон был самым богатым человеком Америки. Джон Хэнкок — преуспевающим бостонским торговцем. Бенджамин Франклин — состоятельным печатником».

Зинн приходит к такому заключению: «С момента основания нации до настоящего дня правительство учитывает интересы богачей, пляшет под дудку корпораций, не считаясь с интересами трудящихся, и втягивает нацию в войну ради экономической экспансии и политических амбиций».[29]

Насколько справедливы эти обвинения? Конечно, Основатели были среди наиболее преуспевающих и образованных граждан общества, и это хорошо, ибо, кто знает, на что была бы похожа Америка, если бы она была основана наименее успешными и наиболее невежественными гражданами того времени. Действительно, из пятидесяти пяти человек, собравшихся в Филадельфии, не менее тридцати владели рабами. Несмотря на это, они не были помещиками-аристократами, которые желали сохранить и расширить свои собственные права на имущество и привилегии. Доказать это весьма просто: где эти права и привилегии? Во время своего недавнего посещения Маунт-Вернона, я спросил о том, где сейчас живут потомки большой семьи Вашингтона. Экскурсовод сказала, что она не знает, но одна из родственниц Вашингтона живет в этом же районе, хотя, возможно, она уже переехала. В любой другой стране это было бы удивительно. Люди ожидали бы, что потомки основателя страны наслаждаются славой и богатством. Такая возможность была доступна Вашингтону, который мог, вероятно, стать монархом, если бы захотел, и учредить королевскую линию наследования. Вместо этого он отверг монархию и выбрал систему правления, не давшую членам его семьи никаких особых преимуществ. Потомки Джефферсона живут в таком же историческом забвении. Единственный раз я слышал что-то о них, когда потомки его рабыни Салли Хемингс появились на «Шоу Опры Уинфри», утверждая, что являются кровными родственниками третьего президента Америки.

Если прогрессисты ошибаются относительно духа 1776 г., если в реальности этот дух вовсе и не дух поместной аристократии, но дух иммигрантов, тогда можно ли отбросить критику американских основателей? Наоборот, это предполагает, что нас ждет еще более болезненный выпад. В пересмотренной концепции прогрессистская критика становится также атакой на самих иммигрантов. Обвинение в воровстве, первоначально предназначавшееся мнимым аристократам, теперь обращается против иммигрантов и их потомков. Они обвиняются в жадности и стяжательстве за то, что основали общество такое же жадное и стяжательское, как сами. Не удивительно, что такое общество отнимает землю у местных индейцев; что эти грубые эгоистичные люди использовали в своих интересах работорговлю для ввоза африканцев и их бесплатной работы. Не удивительно, что поселенцы охотно силой забрали половину Мексики и позже установили имперское правление на Филиппинах. Америка, как и Южная Африка, установила демократию «расы господ». Это оказалось демократией для белых поселенцев и им подобных, но не для чернокожих и других меньшинств. Это также было своего рода пиратством, отъемом у темнокожих меньшинств их вещей и прав в рамках закона. Капитализм, считают многие прогрессисты, это система организованного отъема того, что производят трудящиеся. Это хорошо согласуется с навыками беспощадной конкуренции, которые демонстрируют иммигранты. И совершенно типично для таких иммигрантов-капиталистов желать применения американской военной мощи для подчинения остального мира и доминирования над ним.

В этой книге я исследую подобные обвинения и отвечаю на них. Однако мы не можем оценить их, не спросив, что нового принес дух 1776 г. В некотором смысле это — ответ на не знание президента Обамы. Когда в 2009 г. его спросили, считает ли он Америку исключительной, Обама ответил утвердительно, точно так же, как англичанин считает исключительной Англию или грек Грецию. Этим Обама хотел сказать, что Америка исключительна не более, чем любая другая страна.[30]

Ради улучшения образования президента я рискну доказать, что он неправ. Здесь ограничусь лишь изложением двух уникальных принципов, которые были сформулированы Томасом Джефферсоном в Декларации независимости 1776 г. и затем вошли в Конституцию и политическую архитектуру основания Америки. Эти принципы представлены в двух важных фразах: «созданы равными» и «стремление к счастью».

Согласно Томасу Джефферсону, «Американская революция была движима очевидной истиной: человеческие массы не родились с седлом на спине, а немногие счастливчики — обутыми в сапоги со шпорами и готовыми в соответствии с законом скакать верхом во имя славы Бога».[31]

Это может показаться со стороны Джефферсона словесным преувеличением, но до Американской революции все правительства во всех странах опирались на немногих счастливчиков, во всеоружии утверждавших свое право седлать коней, скакать верхом и править массами. Это не означает, что граждане нигде не имели прав. Например, Англия даровала права гражданам в рамках традиции, уходящей корнями к «Великой хартии вольностей». Ключевое слово здесь — «даровала». В Англии, как и в других странах, король или правящий класс сверху жаловал права и привилегии. Если люди обладали правами и защитой, они принадлежали королю, который мог их одарить. И они одарены им из щедрости. В Англии король также считался собственником всей территории королевства, а права собственности были лишь временными дарами, отданными в пользование или пожалованными монархом. Значит, сами по себе — в отсутствии королевского дара — люди не имели никаких прав и ничем не владели.

Американская революция привела к власти первое правительство в мире, основанное на главном принципе: суверенитет и права находятся у народа, а не у короля или правящего класса. Если европейские страны видели верховную власть в «божественном праве», Америка видела ее в «согласии между управляемыми». Но это не совсем верно. Рассмотрим известное заявление Джефферсона в Декларации: «Все люди созданы равными и наделены своим Создателем определенными неотчуждаемыми правами». Заметьте, Джефферсон как человек Просвещения и никак не ортодоксальный христианин, тем не менее, видит первоисточником равенства и прав именно Создателя. Почему не народ? Потому что никогда «все люди» или народ не соглашались с таким суждением. Более того, даже если они сделали бы это, все люди не стали равными, как не стали бы одинаково высокими, умными или нравственными путем взаимного или общего согласия!

Джефферсон имеет в виду, что все люди равны в том, что обладают одинаковой человеческой природой. Будучи людьми, они все имеют одинаковую духовую ценность в глазах своего Создателя. Именно из этого равенства законное правительство получает свои полномочия на то, чтобы править на основе согласия тех, кем правит. Не отрицая Божественного права, Джефферсон тоже обращается к нему. Однако в американском случае Бог утверждает систему, в которой верховная власть или суверенитет происходит не от короля, а от народа. Королевская верховная власть, существующая по воле Божьей, уступает дорогу общественной верховной власти, существующей по воле Божьей. Америка установила первое в истории правительство, которое опиралось на выражение «мы — народ»[32].

Это сдвиг исключительной важности. Вместо движения прав и привилегий «вниз», от короля к народу, теперь они стали направляться «вверх», от народа к правителям. В прежнем варианте король даровал ограниченную власть и права народу, а в Америке граждане даруют ограниченные полномочия и власть своим правителям. В других странах люди — это подданные и подчиненные законам. Они владеют правами только с разрешения государства. В Америке же нет подданных, только граждане, которые подчиняются только законам, ими самими учрежденным через своих законных представителей. Эти представители обладают властью по воле народа и должны повиноваться тем же законам, что и все остальные люди.

Так правительство, управляющее народом, и выбирается народом на основании правила принятия решений большинством голосов. Но кто контролирует правительство? Американский ответ на этот вопрос — Конституция. Следовательно, американское решение отличается от английской практики. Англия не имела письменно зафиксированной конституции. Вместо этого английский закон был основан на общем праве — неписанных правилах, обычаях и прецедентах. Оно развивалось столетиями. Американские же Основатели приняли Конституцию или «высший закон», превосходящий даже принцип принятия решения большинством. Зачем нужен такой закон? Если правительства получают власть путем демократического процесса, почему они должны быть ограничены и контролируемы более высоким законом? Причина в том, что американские Основатели понимали ограничения принципа подчинения меньшинства большинству.

При демократии может показаться странным, что на право большинства принимать решения должны накладываться некие ограничения. Причина для этих ограничений в том, что люди создали правительство, а правительство должно править в интересах всего народа. В условиях Америки, конечно, существуют сложности с понятием «весь народ». Штаты, а не граждане напрямую, приняли Конституцию. И даже сегодня, на президентских выборах, люди выбирают своего лидера через штаты (например, «Штат Вирджиния голосует за Барака Обаму»). Несмотря на это, суть остается в том, что правительство получает свою моральную легитимность от народа целиком. Полностью легитимное правительство только то, которое правит благодаря общему согласию. Ведь народ решает, как целое. Проблема в том, что на практике достичь общего согласия почти невозможно. Поэтому принцип большинства становится следующей наилучшей заменой. Тем не менее, правило большинства должно быть установлено так, чтобы большинство правило в интересах целого. Мэдисон пишет: «Воля большинства должна быть абсолютным заменителем воли общества в целом».[33]

Иначе можно сказать, что большинство не должно использовать свою власть для попрания прав меньшинства. Основателей это очень беспокоило. Что, если большинство решит, скажем, конфисковать собственность меньшинства? Основатели настойчиво говорили: «Тирания большинства столь же опасна, как и тирания одного человека. В некотором смысле она даже опаснее». Плохо быть подавляемым одним человеком, но еще хуже быть угнетенным массой сограждан. В «Заметках о Вирджинии» Джефферсон утверждал: «выборный деспотизм — это не то правительство, за которое мы боролись».[34]

Поэтому американские Основатели разработали множество механизмов для ограничения власти центрального правительства (даже избранного), чтобы гарантировать невозможность подавления этим правительством всех или хотя бы некоторых своих граждан. Конституция — это документ, разрешающий создание правительства с ограниченными полномочиями. В ней говорится, что федеральное правительство должно делать то-то и то-то. А за пределами этого федеральное правительство не имеет полномочий. Когда Томас Джефферсон, а позже Джеймс Мэдисон предложили добавить к Конституции «Билль о правах», Александр Гамильтон выступил против этого. В № 84 издания «Федералист»[35] Гамильтон писал: «Перечисление таких прав не только не является необходимым, но может быть даже опасным». Он спрашивал: «Зачем заявлять, что нельзя делать то, на совершение чего не дано власти?». И добавлял: «Зачем, к примеру, нужно говорить, что свобода прессы не должна ограничиваться, если не дается власти, путем которой такие ограничения могут быть наложены?» Гамильтона беспокоило, что «…детальное перечисление ограничений федеральных властей могло бы соблазнять правительство брать на себя неоправданные полномочия в областях, где особые ограничения не перечислены».[36]

Но другие желали иметь письменные гарантии, что правительство не сможет нарушать некоторые основополагающие права, и таким образом «Билль о правах» бы принят в форме поправки к Конституции.

Вдобавок к ограничению размера и полномочий федерального правительства Основатели разделили власть между ним с одной стороны и штатами с местными правительствами — с другой. Этот принцип называется «федерализмом». Они также разделили древо федеральной власти на три ветви — законодательную, исполнительную и судебную. Так возникло «разделение властей». Основатели также установили систему «сдержек и противовесов», давая различным ветвям власти (скажем, Палате представителей и Сенату, или президенту и Конгрессу, или Конгрессу и судам) полномочия принимать альтернативные решения по одним и тем же вопросам. Это дает возможность блокировать проведение в жизнь проектов, не пользующихся широкой поддержкой.

В № 51 «Федералиста» Мэдисон приводит основания для этого: «Правительства становятся тираническими из-за слабости человеческой природы. Если бы членами правительства были ангелы, то ни внешний, ни внутренний контроль был бы не нужен». Но это не так, ибо вместо ангелов мы имеем Джорджа Уокера Буша и Барака Обаму. Такие люди имеют свою собственную повестку дня, а конкурирующие повестки формируют то, что Мэдисон называл «фракциями». Каждая фракция попытается узурпировать все правительство и провести в жизнь свою собственную программу. Поэтому фракциям в этом следует мешать, но не путем их устранения, а путем их взаимного противостояния. Мэдисон писал: «Амбиции должны противодействовать амбициям. Это приводит к политике восполнения недостатков предложенных решений благодаря взаимному противодействию и конкуренции интересов». В таких условиях проектами, получающими одобрение, будут те, которые служат общественному благу. Цель — обеспечение условий, в которых «…частный интерес каждого индивида мог быть стражем прав общества».[37]

Я упоминаю обо всем этом, поскольку в последние десятилетия многими из этих заботливо продуманных мер предосторожности беззастенчиво пренебрегают, а президент и федеральное правительство узурпируют власть, принадлежащую штатам, игнорируя Конституцию в случаях, когда она ограничивает диапазон правительственных действий. Они начинают войны без соответствующего одобрения Конгресса, политизируют суды и т. д. Эти нарушения совершаются демократами и республиканцами, прогрессистами и консерваторами, но наиболее вопиющие исходят от демократов и прогрессистов, даже не притворяющихся, что их сдерживает Конституция. В результате теперь мы имеем государство-Левиафана, совсем не похожее на ограниченное правительство, о котором мечтали Основатели. Правительство, которое было учреждено для защиты наших прав, начало во многих случаях угрожать этим правам. Еще об этом — в следующей главе.

Итак, первой уникальной идеей основания Америки было: «все люди созданы равными и наделены неотчуждаемыми правами». Второй же стало создание общества свободного рынка с бизнесом как главным профессиональным занятием в стране, новаторами и предпринимателями как воплощением американской мечты. Можно увидеть понимание этого феномена у Маркса. Создавая свои труды в середине девятнадцатого столетия, он писал: «Соединенные Штаты — самый современный пример буржуазного общества».[38]

Однако сегодня акцент Америки на коммерческой сфере может для многих показаться непривычным. Ведь прогрессисты пытаются перенаправить энергию американского народа — особенно молодежи — из частного сектора и коммерции в государственный сектор. Когда в конце 1970-х гг. я впервые приехал в Соединенные Штаты, тон задавал Джон Ф. Кеннеди. Он говорил американцам: «Если вы молоды, если у вас есть идеалы, тогда чем вам заняться? Присоединяйтесь к Корпусу мира! Поступите на государственную службу». Для Джона Кеннеди существовали более благородные сферы деятельности, чем работа на корпорацию, приносящую прибыль. Если вы выбрали последнее, то вы жадный, эгоистичный человек. Но если вы станете чиновником или отправитесь с миссией Корпуса мира жить в африканской хижине, то будете лучше с моральной точки зрения. То же самое постоянно говорит и Обама в своих речах на церемониях вручения дипломов молодым людям — не стоит стремиться к большим деньгам, к кабинету начальника, к большому продвижению по службе. Возможно, он хочет, чтобы американцы стали организаторами коммун, главами профсоюзов или пошли работать на федеральное правительство. В лексиконе прогрессистов «бизнес» — тема для осмеяния, а стать политическим активистом или чиновником — американская мечта.

Однако Основатели знали, что исторически в большинстве культур предпринимательство и торговля осуждались. Почти два тысячелетия по всему миру купцы и предприниматели рассматривались как люди, достойные презрения. Конфуций говорил: «Благородный человек знает, что добродетельно. Низкий человек знает, что выгодно». В Японии социальная лестница помещала на вершине семью императора, ниже — воинов и самураев, еще ниже — фермеров и ремесленников, и в самом низу — торговцев. В индийской кастовой системе высшую ступень занимают священники, следующую — знать, затем — воины, и так далее, а на предпоследней ступеньке, сразу за неприкасаемыми находятся купец и торговец. У историка Ибн Халдана, одиного из величайших мусульманских мыслителей Средних веков есть работа, утверждающая, что грабеж морально более оправданный способ приобретения богатства, чем торговля. Почему? Потому что торговля основана на эксплуатации потребностей других. Следовательно, она является низменной и постыдной. Напротив, грабеж связан с храбростью и мужеством, поскольку надо победить противника в открытом бою и забрать то, что ему принадлежит.[39]

Даже сегодня в Европе лучше унаследовать деньги, чем заработать их. Полученное по наследству представляется невинным, как манна небесная, а вот заработанные деньги кажутся результатом эксплуатации.

Американским Основателям была хорошо известна это, и они предложили другое решение. В каком-то смысле, они перевернули всю иерархию вверх дном. В их новом мире предприниматель, находившийся прежде внизу, теперь оказывался на самом верху. Основатели начали с отказа от предпосылки, поддерживавшей права собственности в Англии. Согласно английскому закону, вся собственность принадлежала королю. Историк Форрест Макдональд указывает: согласно английскому общему праву, «…каждое законное право на владение землями и недвижимостью было даром короля». Тот же принцип распространялся на свободу наниматься на работу и забирать продукты своего труда. Макдональд отмечает, что такая свобода также рассматривалась как дар королевской власти. Хотя американский закон о собственности и найме первоначально основывался на английском законе, Американская революция это изменила. В novus ordo seclorum люди обладали данным Богом естественным правом на принадлежащую им собственность, на плоды своего труда и творческих способностей. Основатели гарантировали защиту этого права двумя способами.

Первый способ таков: новый порядок поощрил новые изобретения и технологии, что стало движущей силой предпринимательского капитализма. Капитализм не просто система для мотивированного труда или распределения вознаграждения пропорционально созданной прибыли. Это также система для создания нового богатства, и нет более очевидного способа сделать это, чем применив новые изобретения и технологии. Первоначально Конституция (до добавления в нее «Билля о правах») упоминала только одно право — на патенты и авторство. Статья 1, раздел 8 Конституции дает Конгрессу власть «…способствовать прогрессу наук и полезных ремесел, закрепляя на ограниченный срок за авторами и изобретателями исключительные права на принадлежащие им сочинения и открытия». Америка — единственная страна в мире, дающая патентам и авторским правам конституционный статус. Комментируя это положение, Авраам Линкольн — сам держатель патента — говорил, что Основатели стремились добавить «…топлива интереса в огонь гения ради открытия и производства новых полезных вещей».[40]

Вторым способом, которым Основатели хотели развить торговлю и предпринимательство, было поощрение системы «естественной свободы» в рамках которой люди могли покупать и продавать то, что хотели, и работать там, где хотели, достигая успеха, насколько им позволяют их навыки и таланты. Так Основатели установили рыночную меритократию. В № 12 «Федералиста» утверждается, что новое правительство Америки было создано для того, чтобы дать возможность усилиям «…прилежного купца, трудолюбивого землепашца, активного механика и усердного фабриканта оживить и вдохнуть энергию во все области промышленности и позволить им развиваться с большей силой и изобилием». Сходным образом Мэдисон говорит в № 10 «Федералиста»: «Первой целью правительства является защита различных и неравных способностей по приобретению собственности».[41]

Это — главная цель нового режима. Неравенство доходов не видится как необходимое зло, которое правительство должно стремиться искоренить. Скорее, само правительство существует, чтобы защищать право граждан накапливать различные по величине состояние и собственность.

Некоторые прогрессисты относятся к термину «меритократия» с подозрением, считая, что он противоречит равенству, о котором говорит Декларация независимости. Однако Томас Джефферсон не соглашался с такой трактовкой, ибо утверждал, что «среди людей существует естественная аристократия», и добавлял, что считает это «наиболее ценным даром природы». Защита аристократии Джефферсоном может показаться удивительной. Ведь он, как и большинство Основателей, был яростным врагом аристократии Европы. Но Джефферсон при этом подчеркивал, что он противостоит старым иерархиям из-за того, что они основаны на случайности и наследовании. Он называл европейскую систему «искусственной аристократией» и «аристократией мишуры», ибо ее претензии на превосходство поддельны. Джефферсон поддерживал различия, которые основывались на достижениях и достоинствах.[42]

С точки зрения Джефферсона и Основателей, в Декларации независимости не имелось в виду, что мы равны в своей одаренности, но только в правах. Равенство прав не только допускает неравенство в успехе или доходе. Оно обеспечивает моральное оправдание неравенству в доходах. Если кто-то получает золотые и серебряные медали, участвуя в соревнованиях по общим правилам, это честно.

Со времен основания Америки американский рецепт демократического самоуправления, в рамках которого народ контролирует правителей, а не наоборот, стал неоспоримой нормой в мире. Даже правительства, попирающие демократию, притворяются, будто правят от имени народа. Кроме того, внимание Америки к предпринимателю создало наиболее изобретательное и производительное общество в истории, что принесло пользу не только владельцам бизнеса, но и рабочим простым людям. Уже к 1815 г. историк Даниель Уолкер Хау указывал, что американцы питались лучше и имели лучшее здоровье, чем жители Европы. Между 1830 и 1950 гг. Америка обладала самой быстро растущей экономикой в мире. К середине двадцатого столетия американская экономика стала настолько продуктивной, что вклад нации, составлявшей 5 % мирового населения, уже равнялся четверти мировой экономики.[43]

В Америке я удивляюсь не тому, как хороша жизнь людей на верху социальной лестницы. Я поражаюсь той хорошей жизни, которую Америка обеспечивает своим обычным гражданам. Даже люди с небольшим образованием и средними способностями, даже посредственные и ленивые имеют хорошие дома, машины и, беря отпуск, ежегодно отдыхают. Во всяком случае, так было во вторую половину двадцатого столетия.

Сегодня дух 1776 г. во многом жив, поскольку американские технологии продолжают лидировать в мире, а многие американцы продолжают защищать свои свободы и собственность от посягательств правительства. Однако теперь дух 1776 г. больше не единственный. Возможно, он уже не доминирует в Америке. Сегодня у него есть серьезный противник — дух 1968 г. — дух прогрессизма, который намерен заменить его навсегда. Если это случится, Америка окажется как бы перестроенной заново, и новая группа людей должна будет заменить американских Отцов-основателей.

Глава 4

Америка не заслуживает прощения

Я — революционер, посвятивший себя низвержению имперской системы.

Билл Эйерс. «Враг народа»[44]

Террористы, взорвавшие бомбы в Пентагоне, считали, что не делают ничего плохого. Они верили, что их действия оправданны, ибо Америка — «плохой парень» и «Великий Сатана». Ведь они боролись против «Империи Зла», желая сначала нанести удар по символам американского богатства и власти, в лучшем случае, найти способ разрушить силовые структуры. Для этих ожесточенных людей и их террористических групп экстремизм во имя национального освобождения не считался злом. Ведь умеренность в стремлении к справедливости — вовсе не добродетель. Они и сегодня не сожалеют о сделанном. Я говорю не о Бен Ладене и не об 11 сентября 2001 г. Речь идет о Билле Эйерсе и о 1972 г. За три десятилетия до того, как Бен Ладен и Аль-Каеда нанесли удар по американским целям, Билл Эйерс и его леворадикальное «Подполье погоды» взорвали бомбы в Пентагоне. Эти две организации должны сожалеть, что не встретились, ибо могли бы работать вместе, стремясь к общей цели.

Эйерс в своих мемуарах «В бегах» вспоминает: «Все было идеально в тот день, когда я взорвал бомбу в Пентагоне. Было голубое небо, пели птицы, а эти ублюдки наконец-то должны были получить по заслугам». В данном случае ублюдками назывались военные Соединенных Штатов и американский Конгресс. Эйерс был готов сделать им то же, что, как он считал, они делали другим. Целями «Подполья погоды» были Пентагон и Капитолий. Эйерс был сыт по горло простыми протестами против войны во Вьетнаме. Пришло время предпринять что-то «более серьезное» — то, что Эйерс называл «пропагандой в действии». Почему же именно Пентагон? Эйерс отвечает: «Пентагон был исходной точкой войны и захвата, организационной штаб-квартирой банды воров и убийц, огромным пятном на планете, символом, ненавидимым повсюду в мире». Почему именно Капитолий? Эйерс говорит: «Мы напали на Капитолий потому, что он — наравне с Белым домом — является памятником господству Соединенных Штатов на планете». Аль-Каеда едва ли могла бы сказать лучше!

Эйерс начал придерживаться радикальных взглядов благодаря Вьетнамской войне как, по его мнению, части мировой борьбы против империализма Соединенных Штатов. Он писал: «Моя страна стоит на неправильной стороне полыхающей мировой революции. Я считал себя революционером, посвятившим себя разрушению самой системы империи». Чтобы подготовиться, он и его друзья изучали революционные книги: «Мы читали Кастро и Гевару, Ленина и Мао, Кабрала и Нкруму, но чаще всего обращались к Хо Ши Мину». Для Эйерса война во Вьетнаме была простой историей, где хорошие парни сражались против плохих: «Основной сюжетной линией для нас было единство Вьетнама в сражении с агрессивными захватчиками Запада, а вьетнамцы, вступившие в союз с ним, были марионетками». Эйерс хотел, чтобы Вьетнам победил Соединенные Штаты: «Я не столько против войны, сколько за победу вьетнамцев. Я не столько за мир, сколько за поражение США».

Несмотря на особое внимание к Вьетнаму, Эйрес вел более серьезную игру, говоря: «Мы последовательны в антиамериканизме и в неприятии отечественной истории, которая запятнана завоеваниями, рабством и геноцидом». Эйерс видел себя посреди «полыхающего мира с массовыми демонстрациями на Юге, революцией в Латинской Америке, беспорядками по всей Азии, освобождением в Африке, растущей напряженностью в наших больших городах, ядерным уничтожением и массовыми убийствами». Он говорил: «С одной точки зрения, сумасшествием виделась война во Вьетнаме, а чудовищами — ее политики. С другой — безумием была агрессивная и захватническая внешняя политика, а чудовищем — военно-промышленный комплекс. А с нашей — третьей точки зрения, безумием был как экспорт войны и фашизма в Третий мир, так и расизм с идеями превосходства белой расы у себя дома, а также инертная, жалкая культура жадности и отчуждения. Монстром же оказались сам капитализм и система империализма».

Сегодня Эйерс — уважаемый профессор педагогики и обучения Иллинойского университета в Чикаго. Обычно террористов отправляют в тюрьму, однако в данном случае террорист получил должность преподавателя. Эйерс стал одним из ведущих специалистов по начальному и среднему образованию страны. Хотя Усама Бен Ладен лежит в могиле, а его последователь Айман аль-Завахири находится в международном розыске, Эйерс посещает академические конференции как высокооплачиваемый специалист. Я недавно участвовал в дебатах с Эйерсом в Дартмутском колледже. То, что он говорил, вторило эхом его разглагольствованиям в университете Орегона, где он злорадствовал: «Американская империя клонится к закату экономически, политически, даже культурно. Империя разрушается, и эта игра окончена».

Может быть, прогрессисты реабилитировали Эйерса потому, что он искренне раскаялся и отрекся от своих прежних дел? Вовсе нет. В зловещий день 11 сентября 2001 г., когда Бен Ладен напал на Пентагон и Мировой торговый центр, «Нью-Йорк таймс» опубликовала краткую биографию Эйерса рядом с публикацией его воспоминаний. Эйерс сказал репортеру Динише Смит: «Я не сожалею о самолетах-бомбах, однако чувствую, что сделано недостаточно. Не могу сегодня подумать, что я направляю бомбу в здание, но не могу и представить полного отказа от такой возможности».[45]

Эйерс сам по себе — фигура значимая, но он еще связан с президентом Обамой. Эйерс устроил в Чикаго фандрайзинговое мероприятие для Обамы в 1995 г. Они были друзьями почти двадцать лет, вместе работали и общались. Несмотря на это, когда связь Обамы и Эйерса всплыла в средствах массовой информации, Обама и его советники сделали вид, что президент едва знаком с Эйерсом. Единственная связь между ними, согласно советнику Обамы Дэвиду Аксельроду, была в том, что они проживали в одном районе, а их дети ходили в одну школу. Однако такое объяснение можно считать наглой ложью. Обама пытался замести следы, говоря, что он не должен отвечать за то, что Эйерс сделал сорок лет назад, когда Бараку было восемь лет.

При этом главные проблемы не в Эйерсе семидесятых годов, а в Эйерсе сегодняшнем. Обама не упомянает, что Эйерс отказался извиняться за прошлое и спокойно считает себя таким же, с теми же убеждениями, что и тогда.

Из собственных слов Эйерса видно, что его подтолкнула к действиям война во Вьетнаме. В Америке Вьетнам часто подавался через призму антикоммунизма, как способ остановить «эффект домино» в Южной Азии. Однако Эйерс видел Вьетнам иначе. Он смотрел на эти события через призму антиколониальных взглядов. И лидер Северного Вьетнама Хо Ши Мин видел эту войну точно так же.

Вьетнам был колонией Франции, и когда французы ушли оттуда в начале 1950-х гг., американцы пришли им на смену. Во времена Эйерса в Азии, Африке, Южной Америке было множество других антиколониальных сражений. Эйерс честно описывал себя как бойца-диверсанта антиколониального фронта, но с той разницей, что его операции проводились в Америке — «в чреве зверя».

На примере Эйерса — чикагского парня с судьбой типа Че Гевары и Хо Ши Мина, отлично видно, что антиколониализм как феномен Третьего мира был импортирован в Америку во время Вьетнамской войны. Благодаря Вьетнаму важное политическое движение прошлого столетия в той части мира, которая не относилась к западной цивилизации, стало наиболее важным и в Америке. Антиколониальную идеологию включили в свои концепции американские левые, а Эйерс смог присоединиться к международным попыткам победить Америку, не выезжая из нее, но уйдя в подполье. В то же время антиколониализм сам стал подпольной идеологией американского прогрессизма. Поэтому чернокожие граждане и коренные индейцы, феминистки и гей-активисты 1960-х — 1970-х гг. считали себя в каком-то смысле борцами одной и той же битвы, развязанной общественным движением против участия Америки во Вьетнамской войне совместно с вьетнамскими партизанами. При этом всех их объединяло убеждение, что Америке нет прощения.

Это было основной тематикой борцов 1968 г., их общей идеологией. Я мог бы выбрать в качестве ее представителя и активиста Массачусетского технологического института Ноама Хомски, и основателя движения «хиппи» Эбби Хоффмана. Как забияки из Колумбийского университета Марка Рада, так и исполнительницы фольклорных песен Джоан Байез. Актрисы и радикальной активистки Джейн Фонды и ее бывшего мужа Тома Хайдена — основателя общества «Студенты за демократическое общество». Кроме Хомски, который в свои восемьдесят лет продолжает в том же духе, остальные теперь сошли со сцены. Вот я и решил обратить внимание на другой ряд персонажей, среди которых Билл Эйерс, Френк Маршалл Девис, Эдвард Саид, Роберто Мангабиера Унгер и Иеремия Райт. Этих людей я ранее назвал «отцами-основателями Обамы». Их значимость в том, что они формулируют идеологию 1968 г. и демонстрируют, как эта идеология применяется Обамой непосредственно в Америке — на Гавайях, в Колумбийском университете, Гарвардской школе права и в Чикаго.

В своей предыдущей книге «Америка Обамы» я подробно писал об этих действующих лицах. Здесь же хочу дать почувствовать всю глубину их отчуждения от Америки, их открытую враждебность к американской внешней политике и системе свободного рынка. Френк Маршалл Дэвис, в прошлом коммунист, бывший наставником Обамы на Гавайях, был настолько радикален, что критиковал «План Маршалла» президента Трумэна как «устройство для сохранения белого империализма». Дэвис писал: «Трумэн и Маршалл использовали миллиарды долларов для поддержки шатающихся империй — Англии, Франции, Бельгии, Голландии, других западных стран, эксплуатирующих бесчисленные миллионы людей. Цель Америки после Второй мировой войны — заново поработить желтые, темно— и чернокожие народы мира». С презрением отвергая и кляня Америку, Девис прославляет «Красную Россию» как своего друга. Молодой Обама, проведший несколько лет в хижине Девиса на Гавайях, все это отлично усвоил. Такой портрет молодого Обамы, внимающего бредовым речам дымящего марихуаной бывшего коммуниста, и есть прогрессистская версия картины Нормана Рокевелла.[46]

В Колумбийском университете Обама обучался под руководством палестинского ученого и активиста Эдварда Саида. До своей смерти в 2003 г. Саид был активным критиком Америки — «…страны с историей уничтожения целых народов, стран, даже континентов — не менее трагического, чем холокост». Саид утверждал, что Америка после Второй мировой войны сменила Англию и Францию в роли мировой империалистической державы. Будучи палестинцем, Саид считал Израиль малой колониальной державой, а Америку — большой. Если Израиль был «Малым Сатаной», то Америка, соответственно, «Сатаной Великим». Саид писал: «Соединенные Штаты помогают оккупации Западного берега и Газы, оплачивая пули, убивающие палестинцев». Следовательно, палестинцы имеют право использовать ответное насилие в рамках того, что Саид называл «одним из великих антиколониальных восстаний современного периода». Использование силы в этих условия законно: «Сила применяется, чтобы вернуть землю и историю, которые у нас отняли». Подобно Эйерсу, Саид верил в пропаганду действия. В Интернете есть фотография, на которой он бросает камни в сторону Израиля. Конечно, это символический жест. Но за поддержку партизанских действий палестинцев в качестве члена Палестинского национального совета и за связь с Ясиром Арафатом его прозвали «профессор террора».[47]

Роберто Мангабейра Унгер, друг и учитель Обамы в Гарвардской школе, пытался скрыть свою связь с Обамой. Он говорил биографу Обамы: «Я сторонник левых взглядов и революционер как по убеждению, как и по темпераменту. Любая попытка связать меня с Бараком Обамой может только навредить». Унгер — приверженец того, что он назвал «мировой революцией», а также установления контроля над финансовыми институтами и их реформированием, чтобы они служили экономическому равенству в мире. Унгер призывает, например, к «упразднению традиционного права собственности» в пользу того, что он называет «социальным вкладом». Всего примечательнее то, что Унгер обращается к мировой коалиции стран с тем, чтобы они поддержали американских прогрессистов в деле сокращения влияния Соединенных Штатов. Он называет это «объединять усилия меньших держав против Соединенных Штатов». В первую очередь он призывает Китай, Индию, Россию и Бразилию возглавить антиамериканскую коалицию. Унгер говорит, что справедливость в международных делах невозможна до тех пор, пока единственная супердержава доминирует. Он хочет «сдерживания американской гегемонии», ее замены на множественные центры власти. Унгер признается: «Гегемония Америки лучше, чем любой другой порядок из тех, которые мы можем видеть сегодня, но намного лучше ликвидировать любую гегемонию».[48]

Другой персонаж — Иеремия Райт, долгое время бывший священником Обамы. Мы знаем, что Обама посещал его церковь в течение двадцать лет, но будто ничего не слышал о радикальной идеологии Райта. Даже прогрессисты знают, что это чепуха. Со времен печально известной проповеди Райта «День, когда пал Иерусалим», произнесенной им 16 сентября 2001 г., у нас есть стандарт антиколониальной доктрины, обвиняющей Запад в грабеже: «Мы забрали эту страну силой и с помощью запугивания у сиу, апачей, ирокезов, команчей, арапахо, навахо. Терроризм! Мы забрали африканцев из их страны, чтобы строить наш мир и держали их порабощенными, живущими в страхе. Терроризм! Мы бомбили Гренаду и убивали невинных жителей, младенцев, гражданский персонал; мы бомбили гражданское население чернокожих в Панаме с помощью бомбардировщиков-невидимок и убивали безоружных подростков и детей, беременных матерей и отцов семейства. Мы разбомбили дом Каддафи и убили его ребенка. Мы бомбили Ирак; мы убивали безоружных граждан, пытающихся заработать себе на жизнь. Мы разбомбили завод в Судане, чтобы отомстить за нападение на наше посольство. Убили сотни тружеников, матерей и отцов, которые в тот день ушли из дома на работу, и не знали, что они никогда больше не вернутся обратно. Мы сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, и ядерный взрыв уничтожил гораздо больше людей, чем в Нью-Йорке и Пентагоне. Но мы и глазом не моргнули в связи с мгновенной гибелью детей, игравших на детской площадке, матерей, забиравших детей из школы, граждан — не солдат, а просто людей, старавшихся справляться со своей повседневной жизнью. Мы поддержали государственный терроризм против палестинцев и черных южноамериканцев, но теперь мы возмущены, ибо все, что мы делали в других частях света, возвращается обратно к нам». Краткий «перевод» этой речи на язык обывателей таков: мы плохие парни и заслужили нападение одиннадцатого сентября.

Обратите внимание: отцы-основатели Обамы не просто диссиденты, думающие, будто некоторые действия Америки были ошибочными или контрпродуктивными. Скорее, это группа людей, питающих отвращение к роли Америки в истории и в мире, ненавидящих ключевые институты Америки и желающих подорвать американское влияние, даже причинить физический вред Америке и американцам. При этом именно у этих людей учился президент Обама. Именно они сформировали его как личность. Поэтому совсем не удивительно, что Обама отличается от любого из предыдущих президентов США. Он демократ, но он не похож ни на Трумэна, ни на Джона Кеннеди, даже Джимми Картера. В чем же причина? Обама — первый президент, чья идеология была сформирована радикалами 1960-х гг.

Билл Клинтон был первым президентом, выросшим в 1960-е гг. Однако он сформировался под влиянием более ранних концепций типа «южного патриотизма» или консерватизма штатов «Библейского пояса». Клинтон достиг совершеннолетия в эпоху сексуальной революции. Его поведение в сфере личной жизни демонстрировало готовность идти на поводу своих желаний, свойственную 1960-м гг. Однако в политике Клинтона не было ничего от той враждебности к Америке, которую мы обнаруживаем во взглядах Девиса, Саида, Унгера, Эйерса, Райта. Я уверен: если спросить Клинтона, даже сегодня, хочет ли он, чтобы Америка оставалась страной номер один в мире, он с энтузиазмом ответит утвердительно и будет удивлен, что ему вообще задают такой вопрос. В случае же с Обамой никто точно не знает, что ответил бы он, но правды в этом ответе уж точно не было бы. Причина, по которой Обама избегает говорить правду и лжет о своих былых связях, такова: он не желает, чтобы люди знали, чему он научился у выше перечисленных учителей, и до какой степени их видение Америки соответствует его собственному. Рожденный в 1961 г., Обама был слишком мал, чтобы участвовать в радикальных общественных движениях 1960-х гг. Однако он стал нашим первым президентом, научившимся, в соответствии с идеологией этого периода, считать, будто его стране — Америке — нет прощения.

Как же получились такими эти 1960-е гг.? Напрашивается ответ: идеологические корни эпохи находятся в 1930-х гг. Распространение идеи государства всеобщего благосостояния, названное президентом Линдоном Джонсоном «Великим обществом», произошло из «Нового курса», развернутого тридцатью годами раньше президентом Франклином Рузвельтом. Он действительно произносил некоторые радикальные речи, отвергающие принципы, на которых была основана Америка. Основатели считали: правительство угрожает правам граждан (ведь несколько положений «Билля о правах» начинается со слов «Конгресс не должен принимать закон»). Рузвельт же настаивал, что правительство не враг, а друг и гарант соблюдения прав граждан. Основатели считали экономическую свободу фундаментом прав, Рузвельт же оправдывал уменьшение экономической свободы для некоторых во имя экономического благополучия для всех. Несмотря на это, программы «Нового курса» были довольно умеренными и стали ответом на чрезвычайное положение Великой депрессии. Согласно историку Дэвиду Кеннеди, Рузвельт опасался, что после Великой депрессии американская экономика может никогда не вырасти снова. Он видел «пирог», подлежащий дележу, неизменным, а его программа перераспределения была основана на ложных допущениях. Я не обвиняю президента Рузвельта, ведь многие разумные люди в 1930-х гг. считали, что капитализм потерпел поражение, и нужно попробовать что-то новое.[49]

Но в 1960-х гг., наоборот, капитализм работал прекрасно, и экономика была на подъеме. Государство всеобщего благосостояния все более широко и ускорено принимало государственные программы, и это было реальным отступлением от духа 1776 г. Более того, 1960-е гг. добавили новые элементы: нападение на Америку как зловредную страну, отказ от традиционной морали и ценностей. Всего этого просто не было в 1930-х гг. Значит, идеологически 1960-е гг. представляют собой слияние различных радикальных импульсов, коренящихся как в прошлом, так и в настоящем. И это привело к новому образу жизни в Америке. Поэтому Дух 1968 г. прямо противоположен духу 1776 г.

Ведь тогда впервые в Америке наблюдался «конфликт поколений», пропасть между родителями и детьми. В предыдущих поколениях дети хотели быть похожими на своих родителей. Они желали поскорее вырасти и стать взрослыми. Однако в 1960-х гг. дети ощутили свое моральное превосходство над родителями, несмотря на то, что позволяли себе безответственное поведение (нарушали законы, принимали наркотики и т. д.), что для их родителей было совершенно невозможным.

Вскоре родители перестали понимать своих детей — не только их музыку, но также их ценности. Родители старели, а дети, в некотором смысле, не вырастали. Они оставались «вечными подростками». Теперь это уже седеющие или поседевшие «подростки» — племя, которое мир никогда не видел раньше. Америка сегодня разделена на группы, одна из которых — продукт 1960-х гг., а другая — никогда полностью не принимала ценностей этого времени. Потом пропасть между поколениями стала и пропастью в идеологии. Родители как бы представляли дух 1776 г., а их дети — новый дух 1968 г.

Мы думаем о 1960-х гг. в образах богемности, сексуального экспериментирования, скептицизма по отношению к Америке и подобным приметам времени, но все эти черты были также присущи «битникам» 1950-х гг. Вот что писал Аллен Гинзберг в поэме, озаглавленной «Америка»: «О, Америка, я отдал тебе все, но теперь я ничто. О, Америка, когда ты перестанешь разрушать человеческие души?». Гинзберг не стыдится в этой поэме придать гласности свою гомосексуальность, отвержение традиционной религии и свою приверженность коммунизму: «О, Америка, я когда-то был коммунистом и не жалею об этом. Я не хочу читать “Отче наш”. О, Америка, я подставляю тебе свое плечо гомосексуалиста». В своей поэме «Вопль» Гинзберг выражает злость по поводу «квартир для роботов», «невидимых окраин», «демонической индустрии» и «бомб-монстров». В первой же строке демонстрируется узнаваемая спесь индивида, потакающего своим желаниям: «Я видел лучшие умы своего поколения, разрушенные безумием».[50]

Лучшие умы — это, очевидно, его собственный, а также умы его друзей, борющихся с традиционными представлениями и предрассудками. Все вместе — Гинзберг, Джек Керуак, Нил Кэссиди и другие определяли эмоциональную жизнь «поколения битников». Роман «В дороге» Керуака символизирует не только кочевую жизнь, но и кочевые ценности, противоречащие ценностям традиционной Америки.

Я познакомился с Гинзбергом в Дартмутском колледже в 1980-х гг. Он пришел тогда со своим любовником Петром Орловским. Пока я пытался узнать у Гинзберга, что мотивировало его, что заставило его стать таким мятежным, он все время убеждал меня прочесть новый сборник Орловского «Стихи чистой жопы». Этот заголовок, уверял меня Гинзберг, происходит из Индии, где люди после дефекации не подтираются, а подмываются. Поэтому их задницы гораздо чище, чем у людей на Западе. Гинзберг особо благоволил мне из-за моего индийского происхождения. Он, казалось, ассоциирует Индию с духовным и сексуальным освобождением. Мои попытки познакомить его с традициями индийского института свадебного приданого, которые вряд ли можно назвать «освобождающими», не вызывали у него никакого интереса. От Гинзберга я узнал, что «битники опередили свое время» и что богемная культура, распространенная лишь на маленьком кусочке Сан-Франциско и Грин-виллидж в 1950-е гг. стала основным направлением 1960-х гг. При этом Гинзберг говорил мне: «Внезапно мы оказались везде».

Как же это случилось? Напрашивается ответ: Вьетнам, борьба негров за гражданские права, феминизм, сексуальная революция, — все это были события огромной важности, но 1960-е все-таки нельзя объяснить только ими. Наоборот, именно дух 1960-х гг. объясняет, почему эти движения возникли именно так, а не иначе. Возьмем Вьетнам. Это была ужасная война. Однако причина, породившая такое ее отчуждение, была якобы в том, что она была гораздо менее ужасной, чем Вторая мировая. В глазах противников Вьетнамской войны она была «колониальной», но тогда, чем же она отличалась, к примеру, от Корейской войны? Здесь было что-то еще.

Точно так же феминизм и сексуальная революция не могут объяснить 1960-е гг. На самом деле, оба эти феномена появились и оказались возможными благодаря технологической революции 1940-х — 1950-х гг. Они появились благодаря развитию технологий, например, противозачаточных таблеток и экономящей время домашней техники. Внезапно женщины получили возможность контролировать деторождение, а домашняя работа перестала быть «трудом на весь день». Она кардинально повлияла на образ жизни 1960-х гг., но в основе этих перемен лежал сдвиг в понимании ценностей. Он привел к стремлению множества к этому новому образу жизни. Но человеческая природа не менялась. Внезапно в конце 1960-х гг. все большее женщин начало заниматься сексом и рожать детей до брака, требуя, чтобы к ним относились, «как к мужчинам». Что же заставило их желать этого?

Хотя многие бывшие активисты 1960-х гг. теперь признают, что потакали своим желаниям, все они настаивают, что их вдохновляла «высокая цель» — дело борьбы за гражданские права чернокожих. Однако активисты 1960-х гг. находились на периферии общественного движения за гражданские права, направлявшегося доминирующими чернокожими. Конечно, люди типа Билла и Хиллари Клинтонов проводили лето на Юге, занимаясь сексом и устраивая пикеты, но их влияние на революцию гражданских прав было незначительным. Кинорежиссер Спайк Ли в своем фильме «Малколм Х» показывает имевший место в действительности эпизод, в котором молодая белая активистка подходит к герою — Малколму Х и спрашивает у него, что бы она могла сделать, чтобы помочь делу чернокожих. Малколм Х отвечает: «Ничего». Девушка ошеломлена и расстроена. Сегодня такой ответ может показаться бессердечным, но тогда он был реально честным. Малколм Х понимал, что молодая женщина ничего не может сделать, да и делать многое вовсе не было ее настоящей целью. Ее главным мотивом было испытать хорошие чувства к самой себе. Поэтому в фильме она уходит в слезах. Малколм Х сказал ей правду, которая не помогла, и девушке просто пришлось уйти.

Как видно из этого эпизода, в 1960-х гг. люди испытывали большое беспокойство, и мы должны вскрыть более глубокую причину этого. Это поможет объяснить проявление духа 1968 г.

Мы ищем происхождение новой чувствительности американцев, связанной с новыми проблемами — Вьетнамом, феминизмом, гражданскими правами и сексуальной революцией. Я получил ценную подсказку несколько лет назад, когда читал книгу Тома Броко «Величайшее поколение». В ней прославляются добродетели поколения, выросшего между двумя мировыми войнами.[51]

Читая эту книгу, я спрашивал себя: Что сделало «величайшее поколение» именно таким? Ответ прост: и Великая депрессия, и Вторая мировая война. Добродетели этого поколения были результатом материальной нужды и войны. Лишения и невзгоды выковали достойные восхищения качества: смелость, готовность к самопожертвованию, солидарность. Но величайшее поколение потерпело неудачу в одном: оно не смогло произвести новое великое поколение.

Почему? Очевидный ответ таков: из-за материального благополучия. Родители, принадлежавшие к «Величайшему поколению», хотели, чтобы их дети имели то, чего никогда не было у них самих. И давая своим детям все, что те хотели, экономное, ответственное, жертвенное поколение Второй мировой войны получило избалованных отпрысков 1960-х гг. — поколение Клинтона. По иронии судьбы, оно начало гневно осуждать капитализм, хотя появилось именно благодаря его щедрости. Этот результат был предсказан ученым-экономистом из предыдущего поколения — Джозефом Шампетером, который предупреждал: капитализм производит «вспышку креативной деструкции», а она разрушает традиционные институты, традиционные нравы и обычаи. Шампетер предсказывал, что материальное изобилие капитализма будет разрушать ценности тяжелого труда, самодисциплины и отказа от немедленного удовлетворения желаний, благодаря которым было создано это изобилие.

Почему же молодежь, выросшая в условиях комфорта, равного которому не знала история, стала такой неблагодарной, подлой, распущенной? Я думаю, это во многом связано с потерей ею чувства цели, бывшего опорой для предыдущего поколения. Я говорю не о религиозных ценностях, даже не о патриотизме. Скорее, я говорю об обычном чувстве значимости и об удовлетворении, которое получают люди, когда борются с тяжелой нужной и выходят победителями. Прежние поколения американцев должны были бороться, чтобы обеспечить едой, одеждой и кровом себя и своих детей. Эта задача могла быть напряженной, бесконечной, изнурительной, но она давала цель и перспективу в жизни. Она создавала достоинство и истинное чувство значимости достижений.

Напротив, у детей 1960-х гг. не было ничего похожего, ради чего стоило бы жить. Они могли видеть, что борьба с нуждой больше не актуальна. Они также не чувствовали признательности за то, через что пришлось пройти родителям. Они относились к родителям, как к бездушным конформистам, лишенным истинной открытости и идеализма. 1960-е гг. были движимы отвержением старого образа жизни и поиском нового. «Освобождение» теперь стало означать избавление от старых ценностей — от духа 1776 г. Этот феномен принимал множество форм: наркотики, эксперименты в области религии, сексуальная неразборчивость и даже сжигание лифчиков феминистками, а еще протесты, грабежи, мятежность. Но наиболее отвратительной была бессердечная неблагодарность, даже грубость, которую молодые люди демонстрировали по отношению к своим родителям. Когда те — бережливые, трудолюбивые, патриотичные смотрели на своих детей-подростков, издевательски относящихся к ним и ко всему, что им дорого, то с глубокой печалью видели, к чему привел их тяжелый труд и экономия. В конце 1960-х гг., с точки зрения родителей, Америка стала «совсем другой страной».

Однако, к 1970-м гг. это движение успело потерять свой напор, а к 1980-м гг. окончательно сошло на нет. Америка оставила Вьетнам, женщины в рекордных количествах вышли на рынок труда, а движение за гражданские права чернокожих успешно закрепило равенство прав в законе. Американцы перестали терпимо относиться к хиппи, сжиганию лифчиков, мятежам и публичному сексу. К середине 1980-х гг. сидячие демонстрации и сексуальные акты на публике в знак протеста, характерные для 1960-х гг., успели стать архаичными и непонятными. Мишель Фуко умер, а гей-сауны закрылись. Так что же сделали активисты? Многие из них совершили то же, что Билл Эйерс — они стали учителями. Даже не подумав отречься от своей идеологии, они перенесли ее в школы и колледжи.

Как указывает Эйерс, преподавание для него — это тоже активность, но в другой форме. Во время наших дартмутских дебатов я спросил Эйерса, может ли он отказаться от попыток в стиле бен Ладена взрывать бомбы в правительственных зданиях Соединенных Штатов, и не значит ли это, что он больше не революционер. Эйерс ответил, что он все еще революционер (в смысле стремления к радикальным социальным преобразованиям), но в настоящее время нашел лучший способ достичь цели — через обучение. Сравнивая свою прежнюю жизнь террориста со своей новой жизнью профессора, Билл Эйерс пишет: «Разумеется, революционеры хотят изменить мир, но и учителя, как оказалось, тоже хотят этого».[52]

Временно отказавшись от политической деятельности, активисты 1960-х гг. намеревались объединить свои усилия, взращивая новое поколение, которое могло бы достичь еще больших успехов на их поприще. Наступала консервативная эра, и избрание Рейгана сделало это очевидным. Однако дух 1968 г. мог бы снова воскреснуть из пепла.

Глава 5

План

Наша главная задача — воспринимать мир таким, как он есть, а не таким, каким мы хотели бы его видеть.

Саул Алински. «Правила для радикалов»[53]

К концу 1968 г. дух шестидесятых в политике был полностью исчерпан. Радикалы еще не догадывались, что страна отвернулась от них. В Калифорнии, на духовной родине шестидесятых, губернатором стал Рональд Рейган. Потом он был переизбран на второй срок. Рейган открыто насмехался над хиппи, отмечая, что они «выглядят, как Тарзан, ходят, как Джейн, и пахнут, как шимпанзе Чита». Когда радикалы окружили губернаторский лимузин Рейгана, демонстрируя плакаты с надписями «Будущее за нами», тот нацарапал на листке бумаги и прикрепил его к ветровому стеклу: «Я продам свои облигации».[54]

В 1972 г. поддержанный радикалами Джордж Макговен стал кандидатом в президенты от демократов, однако потерпел сокрушительное поражение от Ричарда Никсона, который шел в президенты, обещая уделять внимание закону и порядку, насаждаемому самыми суровыми мерами, и подчеркивая свою антисоветскую позицию. Демократическую партию окрестили тогда «партией наркотиков, амнистии и абортов». Знаменитый «Уотергейт» дал демократам неожиданную отсрочку, но даже она оказалась кратковременной, и в 1980 г. Рейган выиграл президентские выборы, задержавшись на этом посту два срока. Он привел Соединенные Штаты в новую эпоху консерватизма, длившуюся четверть столетия.

Если радикализму шестидесятых суждено было воскреснуть в новой форме, ему нужны были новые лидеры. Для возвращения этой основы в жизни нужна была новая стратегия. Для разработки стратегии требуется стратег, который должен быть человеком необычной проницательности. Он должен встретиться лицом к лицу с обломками шестидесятых — с миром без шор и иллюзий. Он также обязан не терять из виду мечту шестидесятых — идеальный мир его представлений — и работать над сокращением пропасти между сегодняшним состоянием и возможным будущим. Отложив сентиментальность, он должен отказаться от неэффективных подходов шестидесятых, но при этом сохранить идеалы этого движения, и взять на вооружение новые, более успешные для нового времени методы. Такой человек должен стать жестким, хитрым, готовым к обману. Одновременно ему надо быть как идеалистом, так и не уступающим Макиавелли практичным циником. Более того, он должен быть терпеливым, чтобы его план можно было применить в подходящее время. Возможно, он не дожил бы до осуществления своих проектов, но, со временем, мог бы обучить последователей, которые воспользуются его стратегиями и привнесут их общие идеалы в высшие коридоры власти. Такой человек, если бы он существовал, был бы последней надеждой 1960-х гг. И такой человек нашелся.

Это Сол Алинский, родившийся в Чикаго в 1909 г. Его родители были иммигрантами, евреями из России. Он посещал Чикагский университет, где получил степень по археологии. Во время Великой Депрессии Сол увидел, что «археологи нужны не больше, чем конные экипажи». Он изучил криминологию в магистратуре, но затем стал профсоюзным организатором, работавшим в трущобах Чикаго. Он создал «Фонд индустриальных районов» и сеть организаций активистов, которая вскоре распространилась и на другие города. Со временем Алинский сменил профсоюзную деятельность на работу с бедняками и обучение их тому, как получать политические льготы и денежные пособия от государства. В конце шестидесятых — начале семидесятых Алинский разработал детальную стратегию социальных преобразований. Он сделал это в ответ на попытки Ричарда Никсона добиться расположения среднего класса — по определению Алинского, «молчаливого большинства».

Когда Алинский боролся за лучшую жизнь для бедняков и тех, кто оказался внизу социальной лестницы, сам он вел вполне обеспеченную жизнь. Он любил хорошую еду, вино, отличные сигары и гольф. Его любимым местом был калифорнийский Кармель, где в 1972 г. он и умер от сердечного приступа.

Алинский был парадоксальной фигурой. Будучи профсоюзным организатором, он также общался с духовенством, лидерами мафии, промышленными магнатами. Иудей по рождению и атеист по убеждениям, он работал в тесной связке с католическими священниками и протестантскими пасторами. Настоящий патриот, он, тем не менее, многое ненавидел в Америке и хотел изменить свою страну, чтобы она стала такой, которую он мог бы любить безоговорочно. Скромный в поведении, Алинский был достаточно самонадеян. Однажды он сказал: «Я уверен, что в пятницу мог бы убедить миллионера профинансировать в субботу революцию, благодаря чему в воскресенье он получил бы огромную прибыль, хотя в понедельник его точно бы казнили».[55]

Алинский был творцом революции, стремившейся уничтожить революцию Рейгана. Для этого Алинскому были нужны лидеры, и он за годы работы вдохновил и обучил многих влиятельных писателей и активистов. Одним из его учеников был Сесар Чавес, глава «Профсоюза сельскохозяйственных рабочих США». Другим — ученый и активист Армандо Наварро, борец за создание отдельной страны для американцев мексиканского происхождения. Третьим — бывший студент-активист Том Хайден, который вместе со своей женой Джейн Фонда организовывал демонстрации протеста против войны во Вьетнаме. Хайден, как и Стотон Линд, — другой помощник Алинского, участвовавший в социальных волнениях и демонстрациях против внешней политики Соединенных Штатов, в 1975 г. посещал Ханой и встречался с лидерами Северного Вьетнама.

Этот перечень производит впечатление, но в нем нет двух наиболее влиятельных последователей Алинского. Редко кому выпадала удача иметь таких учеников. Алинский нашел мужчину и женщину, которые спустя больше трех десятилетий после его смерти смогли реально осуществить его план по замене традиционной Америки другой Америкой — такой, какой, как считал Алинский, ей следовало быть.

В 80-х и 90-х гг. уроженец Гавайев с кенийскими и индонезийскими корнями Барак Обама приезжал в Чикаго, чтобы найти работу в качестве активиста и общественного организатора. Хотя он был президентом юридического журнала Гарвардского университета, и ему предлагали высокие оклады крупные юридические фирмы, Обама предпочел низкооплачиваемую работу в Чикаго. Здесь он выстраивал свою политическую карьеру — сперва как общественный агитатор, затем как представитель штата, а позже как сенатор от штата Иллинойс — пока не стал президентом. В интервью к своему фильму «Америка» я спросил социального исследователя Стенли Курца, кто конкретно обучал Обаму. Почему Обама, который сам был не из Чикаго, постоянно возвращался в этот город. Курц ответил, что Обама поселился в Чикаго, ибо стал поклонником Алинского и хотел достичь мастерства в его учении. Я знал, что на первой своей чикагской службе Обама работал на сеть Алинского. В Интернете есть фотография Барака, обучающего методам Алинского общественных активистов. Тем не менее, у Курца есть документы, доказывающие более глубокую связь между Обамой и Алинским. Он открыл, что Обама в середине девяностых даже вступал в радикальную политическую организацию под названием «Новая партия». Она была основана дочерней организацией Алинского «Ассоциация местных организаций за реформы».[56].

Однако это не привлекло большого внимания прессы. Кстати, любая информация, наносящая вред репутации Обамы, почему-то не привлекает внимание средств массовой информации. Сам Обама скрывает, чем он обязан Алинскому, и не упоминает его в своей автобиографии «Мечты моего отца».

Как подтверждает автобиография Обамы, он на самом деле унаследовал мечты своего отца, но на этом история не заканчивается. Возможно, эти мечты берут начало в том, с чем Обама-старший сталкивался в Кении. А у молодого Обамы они усилились благодаря пережитому на Гавайях и в Индонезии. Затем Барак обучался тонкостями антиколониальной идеологии в Колумбийском университете Нью-Йорка, в бостонском Гарварде и в чикагских организациях Алинского. У последнего Обама научился превращать радикальную идеологию в политическую власть, то есть занимать и сохранять за собой высокие государственные посты. Обама был таким хорошим учеником, что стал преподавать методы Алинского, а в конечном итоге использовал их для прихода в Белый дом и переизбрания на второй срок. Описывая влияние Алинского на Обаму, биограф Алинского Санфорд Говит сказал в интервью Национальному радио: «Барак Обама оказался в Белом доме потому, что он действительно многому научился на улицах Чикаго».[57]

Теперь Обама намеревается передать жезл лидерства другой ученице Алинского — Хиллари Клинтон. В начале 1960-х она была сторонницей Голдуотера[58].

Более радикальные взгляды Хиллари усвоила в старших классах школы, когда познакомилась с журналом методистов, придерживавшихся левых взглядов. Этот журнал публиковал статьи по широкому кругу тем — от экономического перераспределения до прав сексуальных меньшинств. К 1965 г., когда Хиллари поступила в Веллеслей-колледж, она уже была твердой сторонницей левых взглядов и достаточно умной для того, чтобы понимать незрелость методов 60-х гг. Это были методы тех, кто «стоит у палатки снаружи, заглядывая внутрь». А Хиллари хотела быть «внутри палатки, и смотреть оттуда наружу». Она познакомилась с учителем Солом Алинским, будучи в старших классах, а во время учебы в колледже возобновила общение с ним, пригласив выступить в Веллеслей и выбрав в качестве научного руководителя для своей дипломной работы. Хиллари считала Алинского теоретиком власти, способным сделать радикальные идеи господствующей тенденцией.

Когда Хиллари окончила колледж, Алинский предложил ей работу. Она отказалась и решила учиться дальше — на юриста. В свой книге «Проживая историю» Клинтон говорит, что на ее решение повлияло «коренное несогласие» с Алинским: «Он считал, что систему можно изменить только снаружи, а я так не думала».[59]

Хиллари хотела закончить свое образование и получить наилучшую возможность войти в существующие институты власти. Вначале она не была первопроходцем в духе феминизма и работала юрисконсультом в Юридическом комитете Палаты представителей Конгресса США во время расследования скандала «Уотергейт». При этом слишком рьяные методы работы привели ее к отставке. Затем она вышла замуж за Билла и поехала за ним в Арканзас, где позже он был избран губернатором. Когда в 1992 г. Клинтон стал президентом, она вместе с ним оказалась в Белом доме, терпя похождения своего мужа и с достойным восхищения стоицизмом поддерживая его в то время, когда ему пытались объявить импичмент. При этом она обрела свое собственное лицо — сначала как сенатор, затем как государственный секретарь. Это подготовило ее к тому, чтобы стать кандидатом на высший пост в 2016 г. Если это случится, поклонница Алинского Хиллари сменит поклонника Алинского Обаму. Так могут быть избраны подряд два американских президента — ученика Алинского.

Его дело сдвинулось с мертвой точки в 2008 г. Тогда за право быть кандидатом в президенты от Демократической партии сражались два сторонника Алинского: мужчина, который хотел быть первым президентом-афроамериканцем, и жена действующего президента, которая хотела быть первой женщиной-президентом. В конце концов, черный сторонник Алинского победил его сторонницу. Ведь в Америке расовая политика всегда важнее гендерной.

Некоторые американцы думают так: если они в 2016 г. выберут Хиллари Клинтон, то получат еще одного Билла. Время от времени мы слышим: как здорово было бы вернуть «Биллари». Даже консерваторы с одобрением смотрят на эту перспективу, ибо считают, что Обама ничего не понимает, а Билл все-таки умен. Однако в этой ситуации именно Обама и Хиллари, а не Билл, могут получить возможность «смеяться последними». Разумеется, Билл страстно желает вернуться в Белый дом. Он очень хочет вновь слоняться по Овальному кабинету и запросто общаться с лидерами зарубежных государств на официальных приемах. Для этого у него есть единственная возможность — помочь жене избраться на пост президента.

Билл Клинтон долгое время считал Обаму легкомысленным человеком, не заслуживающим полномочий президента от Демократической партии. В 2008 г. он говорил сенатору Теду Кеннеди, что единственное преимущество Обамы заключено в том, что он черный: «Ведь несколько лет назад этот парень приносил бы нам кофе».[60]

Нет причин считать, что теперь Клинтон коренным образом изменил свою точку зрения. Несмотря на это, он активно участвовал в президентской компании, агитируя за переизбрание Обамы в надежде, что через четыре года, когда Обама уже не сможет претендовать на участие в президентской гонке, он позволит Хиллари (а не Джо Байдену или еще кому-нибудь) заменить Барака на посту президента. Но, кажется, Билл не понимает, что Хиллари имеет собственную повестку дня. В то время, как он хочет получить просто удовольствие от возвращения в Белый дом, Барак и Хиллари хотят гораздо больше — внедрить в жизнь план Алинского, разработанный для прогрессистов: захватив власть, изменить Америку.

В молодости Алинский ощутил бедствия, принесенные Великой депрессией. Это казалось поражением капитализма в результате его несправедливости. Многие американцы лишились работы, а их сбережения испарились. Как профсоюзный организатор Алинский создавал «народные организации» в рабочих кварталах в Чикаго среди иммигрантов. Тогда Алинский стал социалистом. В своих социалистических симпатиях он признается в книге 1946 г. «Побудка для радикалов»: «Радикалы хотят продвинуть общество от дикого капитализма вперед. Они надеются на будущее, в котором средства производства будут принадлежать всем людям».[61]

Истинное влияние Алинского больше связано с его тактическими методами, нежели с идеологией. Он развил так называемую «науку революции», и подробно написал об этом в своей второй книге «Правила для радикалов». Она впервые была опубликована в 1971 г., за год до смерти Алинского, хотя он успел применить свои методы на практике много раньше.

К 1960-м гг. Алинский стал поддерживать движение борьбы за гражданские права чернокожих, но не был вовлечен в эту борьбу. Он выступал против Вьетнамской войны, но и это не было его главным мотивом. Он с симпатией относился к попыткам радикалов шестидесятых сломать незыблемость традиционных моральных устоев, но считал этих радикалов мягкими, невежественными, недисциплинированными и неэффективными или «стадом независимых мыслителей», нуждающихся в лучшем плане действий. Сами радикалы шестидесятых считали себя, а вовсе не Алинского, авангардом революционного мышления, но по мере разрушения их организаций и поражения их тактики, многие из них обратились к Алинскому за помощью и руководством.

В «Правилах для радикалов» чувствуется влияние близких отношений Алинского с движением студенческого радикализма, включая активистов организаций «Студенты за демократическое общество» и «Подполье погоды» Билла Эйерса. При этом Алинский презрительно относился к «Подполью погоды», считая эту организацию «левыми из комиксов», которые, ничего не добившись, обратились к насилию. Он утверждал, что насильственная революция — это химера, и что Америке нужна «мирная революция». Такая революция требует согласия различных организованных групп и субъектов власти в обществе. От «Студентов за демократическое общество» Алинский тоже был не в восторге, считая их наивными юнцами из среднего класса, играющими в революцию. Он с презрением относился к их политическим «вспышкам гнева», высмеивая их деятельность как «политику Румпельштильцхена[62]».[63]

Алинский считал действия этих людей неэффективными, а их самих — не умеющими добиваться настоящих изменений.

Он говорил, что существуют радикалы двух типов и противопоставлял «радикалов риторики радикалам-реалистам». Первые любят лишь разговоры. Гнев для них — лакмусовая бумажка добродетели. Они напыщенно цитируют лозунги марксизма-ленинизма, но мало что могут сделать. Алинский писал: «Я научился остужать свой пылкий гнев и превращать его в гнев холодный, основанный на рассудительности и опыте». Это сделало его действия «гораздо более просчитанными, тщательно спланированными, направленными и эффективными». Алинский понимал, что изменить социальную систему не просто, и радикалам нужно иметь терпение, быть дисциплинированными и придерживаться пуританского благоразумия.

Алинский начал с уяснения того, кто такие радикалы. Несмотря на склонность представлять себя несколько театрально, эти люди вовсе не были бедняками-трудящимися или униженными меньшинствами. Это были образованные представители среднего класса: «За редким исключением, наши активисты и радикалы — выходцы из среднего класса, восстающие против него». Алинский разделял цель радикалов — разрушить ценности среднего класса: «Все мятежники атакуют властные позиции общества. Наши мятежники с презрением отвергли ценности и образ жизни среднего класса. Они заклеймили его как материалистический, упаднический, буржуазный, вырождающийся, империалистический, милитаристский, одичавший и коррумпированный. И они правы». Вместе с тем, Алинский не соглашался со стратегией радикалов шестидесятых, называвших полицейских — «свиньями», рабочих — «расистами», а традиционные ценности — «квадратом». Алинский писал: «Мы должны начать оттуда, где находимся, если хотим завоевать власть и осуществить перемены. Власть и людей можно найти в важной части общества — в среднем классе. Следовательно, отказываться от своего прошлого значит бессмысленно потакать своим слабостям. Вместо этого радикал должен использовать бесценный опыт знания ценностей среднего класса. Теперь вместо инфантильного демонстративного отвержения этого образа жизни, радикал начинает препарировать и изучать его так, как не делал никогда до этого. Он понимает: “квадрат” больше не следует обесценивать. Вместо этого для успеха дела его собственный подход должен стать достаточно “квадратным”. Вместо враждебного отрицания он стремится к связям общения и единства и со стратегической восприимчивостью смотрит на поведение представителей среднего класса. Он знает их неприязнь к грубости или агрессивным, оскорбительным, кощунственным действиям. Все это должно быть осознанно использовано для радикализации представителей среднего класса».[64]

Однако главная проблема в том, что представители среднего класса обычно не желают радикализироваться. Они не хотят подрывать могущество своей страны. Они патриоты, предпочитающие побеждать, а не проигрывать в войнах. Они не считают хорошими сражающихся по ту сторону фронта. Им нравится капитализм, и они хотят добиваться успеха внутри этой системы. Они верят в закон, порядок и поддерживают полицию в ее работе по поддержанию закона и порядка. Они не поклонники публичного секса или дефекации, в отличие от наиболее эксгибиционистских хиппи. Они поддерживают традиционные ценности, хотя не всегда придерживаются их. Алинский понял, что задача радикалов — повернуть средний класс против себя самого, чтобы сделать его представителей орудием его же разрушения. Такая задача не могла быть легкой.

Так как же Алинский разработал выигрышную стратегию? Он говорит, что взял ее у философа Макиавелли, автора «Государя». Алинский писал: «Макиавелли создал “Государя” для власть имущих, чтобы они могли сохранить свою власть. А “Правила для радикалов” написаны для неимущих, чтобы они могли вернуть власть себе».

Однако я был сильно поражен, когда понял, что за исключением нескольких принципов «прагматичной политики» «Правила для радикалов» мало чем обязаны влиянию Макиавелли. Я начал думать, что Алинский сослался на Макиавелли для отвлечения внимания. Однако, если на самом деле так, это было бы весьма в духе Макиавелли. Разочарованный, я начал просматривать книги Алинского и вдруг наткнулся на страницу с посвящением. Это было, возможно, самое необычное посвящение в истории американского книгопечатанья.

Большинство книг авторы посвящают тем, кого любят — членам семьи, друзьям или влиятельным наставникам. Алинский же посвящает свою книгу дьяволу. И это — вовсе не шутка. «Правила для радикалов» действительно посвящены Люциферу. Алинский называет его «…первым радикалом, восставшим против власть имущих и сделавшим это очень искусно для завоевания собственного царства». Когда прогрессисты узнают об этом, они сперва удивляются, а затем стараются сделать вид, будто это ничего не значит — закатывают глаза и раздраженно бросают: «О, Боже», что является признаком отсутствия интеллектуального любопытства. А вот Алинский серьезно относился к своему выбору. Он вернулся к этой теме в 1972 г. — в интервью журналу «Плейбой»: «Если жизнь после смерти существует, то я без разговоров выберу ад». На вопрос «почему», Алинский ответил: «Ад был бы раем для меня. Как только попаду в ад, я займусь организацией обитающих там неимущих. Ведь они — люди моего сорта».[65]

Почему же Алинский все-таки написал посвящение Люциферу? Ведь он был атеистом и не верил в существование дьявола. Тем не менее, Алинский называет его «первым радикалом». Видимо, радикал, пишущий книги с названиями «Побудка для радикалов» и «Правила для радикалов», немало узнал от «первого радикала».

Я обратился к Стенли Фишу, одному из ведущих специалистов по Мильтону, с которым провел интервью о Люцифере, как он представлен и в «Утерянном рае», и вообще в традициях западной мысли. Я попросил Фиша рассказать подробнее о стратегии Люцифера в его борьбе с Богом.

Фиш описал стратегию из четырех шагов. Первый шаг — это разделение на два противоположных лагеря. Сатана глубоко отчужден от Бога и не стремится наладить отношения. Он делит всех на две непримиримые стороны и объявляет войну Богу. Как говорит Сатана у Мильтона: «Тогда война спонтанная или объявленная должна начаться». Второй шаг (весьма иронично, что это исходит от Люцифера) — это демонизация, то есть Сатана как бы демонизирует Бога, превращая его в тирана, в символ «правящих кругов». Это делает Сатану борцом сопротивления и поборником контркультуры, утверждающего, что будет сражаться с «тиранией небес». Третий шаг — это организация. Дьявол разжигает зависть, используя то, что изначально заставило падших ангелов восстать против Бога. Сатана считает, что зависть к Богу — это огромная движущая сила, и он взывает к ней у недовольных ангелов. Какова же при этом стратегия Сатаны? Он организует сообщество. Мы видим его в первых книгах «Потерянного рая» создающим коалицию из мятежных ангелов и побуждающим их присоединиться к нечестивой кампании против Бога и его творения — человека. Все это предпринимается Сатаной, «чтобы досадить великому творцу».

Последняя часть стратегии — это обман, или то, что Сатана называет «скрытым коварством». Он знает, что не может победить Бога с помощью силы и должен полагаться на обман и хитрость. Когда Сатана приближается к Еве в саду, он полагается на маскировку и появляется в облике лукавого змея. И его риторика вполне змеиная: он пытается заставить Еву думать, будто он на ее стороне, хотя на самом деле хочет ее погубить. Сатана не беспокоится об обмане, ибо он уже отверг моральный порядок Бога и больше не связан моральными обязательствами. Он говорит: «Зло, будь моим добром». Какими бы далекими ни казались эти идеи от современной политики, Алинский использовал их в полной мере. Фактически эти идеи — краеугольный камень его стратеги. У Мартина Лютера Кинга была мечта, а Алинский разработал схему и получил ее от Люцифера.

Можно увидеть влияние Люцифера и в таком утверждении Алинского: «Этические стандарты должны быть эластичными, чтобы со временем растягиваться». Алинский писал, что мораль и этика хороши для тех, кто не стремится изменить мир к лучшему. Но для стремящихся к этому цель всегда оправдывает средства. Он писал: «Тот, кто действует, не всегда принимает решения, согласующиеся как с его совестью, так и с благом человечества. Выбор всегда должен быть в пользу последнего». Это не значит, что Алинский избегает взывать к совести и морали. Он использует их, когда они оказываются стратегически полезными. Мораль для Алинского — это плащ, который активист надевает только тогда, когда ему это нужно. Одно из этических правил Алинского таково: «Ты делаешь, что можешь, с тем, что имеешь, и прикрываешь это моральными аргументами».[66]

Когда в шестидесятых активисты пришли к Алинскому с длинными волосами, дурно пахнущие, в неряшливой одежде, он сказал им: «Вы можете быть гопниками, но не должны выглядеть, как гопники. Вы можете быть революционерами, но не должны дурно пахнуть, как революционеры. Примите ванну, побрызгайтесь дезодорантом, постригитесь, наденьте галстук и приличное платье и откажитесь от сквернословия. Не называйте полицейских “свиньями”, а американских солдат “фашистами”. Притворитесь, будто вкусы среднего класса вам подходят и что вы похожи на тех, кого ненавидите. Говорите на их языке, а если надо, используйте местные выражения или сленг. Подходите к делу творчески и не стесняйтесь в средствах, настраивайте людей против крупных корпораций, армии, органов власти. Не стесняйтесь говорить неправду, но убедитесь, что ваш обман будет нелегко обнаружить. Вызывайте у людей чувство, будто они имеют право на нечто невозможное, а затем используйте возникающее разочарование, как оружие для их мобилизации на действия. Эту стратегию можно обобщить в четырех пунктах: разделение на два противоборствующих лагеря, демонизация, организация, обман. Иными словами, это и есть стратегия Люцифера. Так власть белого среднего класса можно использовать для подрыва его же ценностей и интересов».

Большинство радикалов тогда не прислушалось к Алинскому. Даже сегодня мы видим активистов движения «Оккупай Уол-стрит» такими же растрепанными и немытыми, как их предшественники в шестидесятых, занимающими парки и проклинающими систему. Однако, одним из радикалов, признавших ценность совета Алинского выглядеть хорошо, даже «квадратно», была Хиллари Клинтон. Ей понадобилось лишь несколько лет, чтобы осознать это и изменить свой имидж. Если посмотреть на ранние фотографии или видеозаписи Хиллари, можно увидеть, что она выглядит и ведет себя, как бывшая хиппи. Однако со временем Хиллари стала одеваться в стиле респектабельной дамы — представительницы среднего класса, а разговаривать начала отчетливо и сдержанно. Барак Обама в юности тоже выглядел, как уличный хулиган. Тем не менее, со временем он начал одеваться с безупречным вкусом и даже стал тренировать свой голос для придания ему правильного звучания. Он признавался: «То, что я спрягаю глаголы и говорю, как типичный телекомментатор со среднезападной манерой речи, без сомнения помогает мне найти общий язык с белой аудиторией. Если же я обращаюсь к черной аудитории, то говорю на несколько другом диалекте».[67]

И Хиллари, и Обама усвоили уроки Алинского: надо агрессивно стремиться к власти, притворяясь альтруистом. Оба они воплощают это в жизнь, отрицая деньги как цель карьеры и ярко демонстрируя обществу, что ими движут вовсе не деньги. Обратите внимание, как Хиллари, несмотря на свои преимущества выпускницы юридической школы Йеля, смиренно поехала вместе с мужем в Арканзас и была там «примерной женой» во время скандалов с его участием. Она никогда не стремилась к прибыльной карьере юриста, и то же самое можно сказать об Обаме. Ведь он отверг предложения солидных юридических фирм, приглашавших его на высокооплачиваемые должности, и предпочел работать в общественных организациях. Подобные решения (об этом знал еще Алинский) вызывают у многих изумление. Люди не понимают того, что Хиллари и Обама в принципе такие же амбициозные и устремленные к своим целям, как и любой алчный карьерист, но отличие заключено в их стремлении к власти, а не к личному обогащению. Обладая властью, они получают возможность направлять жизнь общества, и со временем высокие должности легко превращаются в источник личного обогащения.

Еще важнее то, что Хиллари и Обама приняли совет Алинского производить впечатление принадлежности к большинству, даже если это и не так. С тех пор как Хиллари участвовала в выборах в Сенат Соединенных Штатов в качестве кандидата от Нью-Йорка, она приняла умеренный тон в политике. Это — «новая Хиллари», как писала пресса. Большинство в Америке попалось на эту удочку. Люди решили: раз Хиллари одевается и выглядит «квадратно», то и ее взгляды «квадратные». Это относится и к Обаме.

Подобно Хиллари, он демонстрирует потрясающую личную дисциплину, с большим мастерством дает избирателям то, что они хотят видеть и слышать, хотя сам делает совсем другое. Следуя радикальной политике, Обама старается выглядеть похожим на большинство людей, позволяя гражданам страны проецировать на него образ человека, которым на самом деле не является. Он говорит: «Я служу пустым экраном, на который люди самых разных политических взглядов проецируют свои представления».[68]

Значит, Люцифер был прав: внешний вид легко заменяет сущность. Оба последователя Алинского нашли способ понравиться людям американского среднего класса, до сих пор толком не представляющего, сколь враждебно Хиллари и Обама настроены по отношению к их ценностям.

Если Хиллари Клинтон станет президентом в 2016 г., власть перейдет от одного последователя Алинского к другому. В этом случае влияние Алинского станет поистине огромным. После восьми лет, данных Обаме на «переделку Америки», Хиллари получит еще четыре, а возможно, и восемь, чтобы закончить эту работу. Вместе они смогут сильно навредить идеалам, на которых основана страна. У них будет и власть, и время для разрушения Америки, а затем ее воссоздания в новом виде. Может быть, они не будут нести ответственность за самоубийство Америки, но уж точно помогут покончить с американским образом жизни и оставят нам страну, которую не узнали бы не только Вашингтон и Джефферсон, но и те из нас, кто вырос в двадцатом веке. Если они преуспеют, то дороги назад может и не быть. Тогда появится их Америка, а мы станем народом без страны, которому некуда идти.

Глава 6

Бремя краснокожих

Не дайте Америке пойти неверным путем в первые же часы ее существования.

Кристофер Ньюпорт. «Новый мир»

Дорога в гору петляла вдоль обрыва. Мы ехали в гости к женщине, желающей избавиться от монумента на горе Рашмор — политической активистке, индианке, лидеру племени сиу. По дороге к месту, показанному потом в моем фильме «Америка», я думал: как же прибытие Колумба к берегам Америки изменило мир. Представьте: не было бы Америки. Тогда Колумб продолжил бы свое плаванье и мог приплыть туда, куда направлялся — в Индию! Это несколько изменило бы историю. Индия к тому времени была давно существующей развитой цивилизацией. В лучшем случае, Колумб смог бы основать еще одну факторию. Но благодаря тому, что он приплыл к другим берегам, был открыт новый континент. Поэтому сюда не только приехали европейцы, заселившие эти земли, но и была основана новая страна — Соединенные Штаты Америки.

В наши дни прогрессисты в школах учат тому, что Колумб «не открывал» Америку. Он не мог ее открыть, поскольку здесь уже жили люди. Скорее, говорят прогрессисты, Колумб «завоевал» Америку.

Мы еще вернемся к теме завоевания, но давайте сначала поразмышляем над вопросом «открытия». Прогрессисты редко задумываются над значением того, что именно европейцы высадились в Америке, а не коренные жители этого континента приплыли к берегам Европы. Если бы американские индейцы могли завоевать Европу и проплыть на своих кораблях по Темзе или Сене, сделали ли бы они это? Разумеется, да! Но они не сделали этого, ибо просто не могли. Почему же все случилось именно так?

Мы находились в районе Черных Холмов на территории Южной Дакоты, где можно видеть вырезанные из камня портреты Вашингтона, Джефферсона, Линкольна и Тедди Рузвельта, которые неожиданно появляются среди гор. И это — необычное, захватывающее зрелище, которое меня сильно впечатлило. Ведь я пролетал над этим монументом на вертолете и видел барельефы горы Рашмор с воздуха, оказавшись почти лицом к лицу с четырьмя президентами. Гора Рашмор — популярное туристическое место. Оно стало своего рода «факторией», где продаются ковбойские шляпы, хлысты и всевозможные аксессуары «Дикого Запада». Весь день здесь проводятся инсценировки перестрелок, а вечером в барах рекой течет пиво, и певцы «кантри» поют песни прежних времен.

Шамейн Белое Лицо — представительница индейского племени сиу и член его национального совета. Она ненавидит монумент горы Рашмор и хочет, чтобы он исчез. Белое Лицо — маленькая хрупкая женщина, и я с трудом мог бы представить ее устанавливающей устройство для подрыва барельефов горы Рашмор. Она говорит, что не стала бы таким способом избавляться от монумента, хотя, возможно, есть другие индейские активисты, готовые сделать это с большим удовольствием. Белое Лицо предпочитает, чтобы за монументом просто перестали ухаживать. Она говорит, что сохранение монумента требует постоянных усилий. Если Рашмор забросить, природа сможет взять свое, и эрозия сначала скроет, а потом и вовсе уничтожит четыре культовых портрета. Для этой женщины они олицетворяют тиранию, завоевание и геноцид.

Геноцид — сильное слово, оно предполагает не только массовые убийства, но и желание стереть с лица земли целый народ. Белое Лицо верит в это, как и в то, что начало геноциду положило прибытие Колумба и появление первых поселений европейцев на американском континенте. В этой вере она не одинока. Индейский активист Рассел Минс как-то сказал: «По сравнению с Колумбом, Гитлер — малолетний хулиган». Писатель Винона Ладюк сокрушается: «Биологическое, технологическое и экологическое вторжение началось со злополучного путешествия Колумба 500 лет назад». Писатель Цветан Тодоров упрекает: «Колумб и другие европейцы стали причиной величайшего геноцида в истории человечества». Историк Гленн Морис обвиняет: «Колумб был убийцей, насильником и создателем политики геноцида, продолжающегося по сей день». Литературовед Стефан Гринблат уверен: «Колумб запустил величайший в западном мире эксперимент по политическому, экономическому и культурному каннибализму».[69]

Обвинения коренных американцев сводятся к следующему: белые люди сперва систематически убивали нас, а затем украли нашу страну.

Белое Лицо хочет вернуть Америку индейцам. Например, чтобы Черные Холмы были возвращены племенам сиу, владевшим этими землями до того, как правительство Соединенных Штатов забрало их в нарушение договорных обязательств. Это дело разбиралось в суде, и претензии сиу, казалось, были хорошо обоснованы. По условиям договора 1868 г., Черные Холмы «выделялись целиком и полностью для пользования и проживания индейцев». Однако в 1877 г. Конгресс объявил этот договор недействительным. Суд признал нарушение и присудил племенам компенсацию — весьма крупную сумму. В настоящее время она превратилась в 1 миллиард долларов. На эти деньги продолжают начисляться проценты, ибо сиу не берут их. Племена не хотят денег и настаивают на том, что Черные Холмы «не продаются».[70]

Позиция сиу, высказанная Белым Лицом, такова: земли должны быть возвращены индейцам и снова принадлежать племени. Белое Лицо показала мне места, которые раньше считались священными, «где обитал Великий Дух». И она хочет вернуть их племени, чтобы народ сиу снова мог общаться с духами. Я напомнил ей, что до сиу на этой земле жили индейцы-шайены, другие индейские племена. Если Америка украла эти земли у сиу, то разве сиу не украли их у шайенов, у других племен? Если эти земли будут возвращены сиу, не должны ли они, в свою очередь, вернуть их тем, кому эти территории принадлежали ранее? Белое Лицо выглядела смущенной. Она сказала, что задолго до прихода на континент белых людей у индейцев были «доминирующие» племена. Именно такими были сиу — главными, вот и все. Если эта земля будет возвращена сиу, сказала моя собеседница, они, возможно, позволят шайенам и другим также молиться и проводить обряды в святых местах.

Но возникает вопрос: как же эти «доминирующие племена» стали таковыми? Если отложить в сторону эвфемизмы моей собеседницы, можно увидеть, что эти племена добились главенствующего положения, подчинив себе меньшие и слабые сообщества. Значит, сиу получили эти земли типичным для индейцев способом — покорив и изгнав предыдущих обитателей. Более сильные и воинственные племена — сиу, апачи, команчи всегда поступали именно так, а более слабые и миролюбивые — хопи и пуэбло всегда это знали. Такова вечная проблема претензий на какую-либо землю под лозунгом: «мы жили здесь раньше вас». Всегда найдется кто-то, кто жил здесь еще раньше и кто предъявит такие же требования к предыдущим жителям.

Теперь вспомним обвинения Колумба в геноциде. Исторический Колумб был христианином и исследователем. Говард Зинн представляет все так, будто Колумб искал в Америке только золото, но в равной мере он был движим духом исследований и приключений. Читая дневники Колумба, можно понять, что его мотивы были различны. Он хотел не только разбогатеть, найдя новые торговые пути, но и желал найти Райский сад, который считал реально существующим, но еще не открытым. Разумеется, Колумб не искал Америку, ибо не знал о существовании американского континента. Торговые пути в Аравийском море контролировались мусульманами. Поэтому Колумб искал новый путь в Восточную Азию, хотел достичь Индии, из-за чего назвал местных жителей «индейцами». Над наивностью Колумба можно посмеяться, но он не был совсем неправ. Антропологические исследования установили, что предки коренного населения Америки изначально пришли из Азии. Вероятно, они преодолели Берингов пролив до того, как континенты разошлись.

Мы знаем, что вследствие контакта с Колумбом и европейцами, пришедшими вслед за ним, коренное население американского континента резко сократилось. По некоторым оценкам, погибло более 80 % индейцев. Это является основанием для обвинений в геноциде. Но на самом деле геноцида не было. Миллионы индейцев умерли от болезней, которыми заражались от белых людей — от оспы, кори, холеры, сыпного тифа. Есть единственное обвинение в адрес Джеффри Амхерста (чье имя носит «Амхерст-колледж»), который одобрил план уничтожения враждебного индейского племени путем передачи индейцам зараженных оспой одеял. Однако даже в этом случае не ясно, был ли план приведен в исполнение. Историк Уильям Макнейлл в книге «Чума и народы» документально доказывает, что белые люди передавали свои болезни индейцам, не зная об этом. Индейцы же массово умирали потому, что у них не было иммунитета к болезням европейцев. Это — трагедия огромного масштаба, но не геноцид, который предполагает намеренное уничтожение какого-либо народа. Макнейлл указывает, что сами европейцы также заражались смертельными заболеваниями типа пневмонии и бубонной чумы от монгольских завоевателей, пришедших из азиатских степей. Европейцы не имели иммунитета к этим инфекциям, и во время эпидемии «Черной смерти» в четырнадцатом столетии треть населения Европы исчезла с лица земли.[71]

Но никто не называет эти эпидемии геноцидом.

У Колумба были реальные предубеждения относительно местных жителей, но они были как раз в пользу индейцев. Он восхвалял ум, щедрость и отсутствие вероломства у людей племени таино, противопоставляя эти качества порокам испанцев. Последующие путешественники — Педру Альвариш Кабрал, Америго Веспуччи (его имени мы обязаны названием «Америка») и Уолтер Рэли сообщали о сходном положительном впечатлении. Так почему же европейцы решили, что индейцы были «дикарями»? Это представление они получили благодаря своему опыту общения с индейцами. Хотя те, которых Колумб встретил во время своего первого путешествия, были гостеприимными и дружелюбными, в дальнейшем Колумб с ужасом обнаружил, что множество моряков, оставшихся с индейцами, было убито и съедено араваками-каннибалами.[72]

Когда Бернал Диас прибыл в Мексику с воинственной армией Эрнана Кортеса, он и его товарищи-испанцы стали свидетелями отвратительнейшего зрелища, близкого тому, что в конце Второй мировой войны увидели американские солдаты, вошедшие в нацистские концлагеря. Диас пишет про ацтеков, и его рассказ подтверждают современные исследователи: «Они вскрывали грудь бедных индейцев каменными ножами и вырывали еще бьющиеся сердца, которые вместе с кровью преподносили идолам, в честь которых совершалось жертвоприношение. Затем они отрезали руки, ноги и ели на своих торжественных пиршествах». Огромное количество захваченных в плен во время военных действий умерщвлялось во время жертвоприношений. Иногда по нескольку сотен в день. Тем не менее, в комичной попытке приуменьшить жестокость ацтеков Говард Зинн пишет: «Массовые убийства не лишают их некоторой невинности», — и обвиняет Кортеса в «гнусном поведении, обращающем ацтеков против ацтеков».[73]

Ацтеки Мексики казались особенно кровожадными, а инки Южной Америки вполне могли соперничать с ними в жестокости. Они возводили жертвенные холмы, проводя на них изощренные по жестокости церемонии с человеческими жертвоприношениями, из-за чего их алтари были пропитаны кровью, все вокруг было покрыто костями, а жрецы, закалывая свои жертвы, падали от изнеможения.

Хотя европейцы были шокированы такой кровожадностью, лучшие качества индейцев вызывали у них восхищение. Со времен Колумба и в течение последующих нескольких столетий, коренные американцы считались «благородными дикарями». Их достоинство, стойкость и храбрость были предметом восхищения. На самом же деле среди них эти качества были распространены в той же мере, как и среди представителей любого другого человеческого сообщества. Идеализация их как «благородных дикарей», скорее всего, является проекцией фантазий европейцев о некоей «примитивной невинности». Мы также — а современные прогрессисты особенно — разделяем такие фантазии. Однако, в отличие от нас, испанцам пришлось столкнуться с реальными ацтеками и инками. Сегодня мы высоко ценим достижения культуры этих племен — социальную организацию и храмовую архитектуру. Но мы не можем порицать испанцев за то, что они были шокированы видом массовых убийств, совершавшихся у них на глазах индейцами. Не вся враждебность европейцев в отношении индейцев была результатом иррациональной предвзятости.

Испанские конкистадоры были поражены массовыми человеческими жертвоприношениями, но их совсем не шокировало процветавшее у индейцев рабство, подчиненное положение женщин, жестокое обращение с пленными. Ведь со всем этим они были хорошо знакомы по собственной культуре. Более того, когда испанцы завоевывали индейцев и установили над ними свою власть, они не делали только то, что сами индейцы делали бы друг другу. С точки зрения коренных американцев, одна империя — Испания — сменила другую — ацтеков. Стала ли в результате этого жизнь индейцев хуже? Трудно сказать. Рядовой индеец стал испытывать больший риск заболеть инфекционным заболеванием, но вероятность обнаружить над собой зловещее сверкание обсидианового ножа точно уменьшилась.

Что же тогда отличало испанцев от индейцев? Перуанский писатель и нобелевский лауреат Марио Варгас Льоса предлагает поразительный ответ: «Конкистадоры, пришедшие в Америку, были полуграмотными, безжалостными и жадными». Они верили в этику завоеваний: земля принадлежит тебе, если можешь ее захватить. Но эти полуграмотные жадные вояки, сами того не зная, принесли в Америку нечто новое, западную цивилизацию — от афинского рационализма до иудео-христианских идей человеческого братства и современных концепций самоуправления, прав человека и прав собственности. Некоторые из этих идей даже на Западе находились в то время в зачаточном состоянии. Тем не менее, они существовали, и конкистадоры неумышленно принесли их на новый материк.[74]

Чтобы оценить эту мысль Варгаса Льосы, рассмотрим ряд удивительных событий, имевших место в Испании в начале шестнадцатого столетия. Побуждаемый группой духовных лиц, король Испании велел остановить испанскую экспансию в Америке до тех пор, пока не будет вынесено решение: есть ли душа у американских индейцев и можно ли обращать их в рабство. Сегодня это кажется странным, даже ужасным, но мы не должны упускать из вида значение этого события. Историк Льюис Ханк пишет: «Некогда могущественный правитель империи не приказывал, чтобы его завоевания были приостановлены до тех пор, пока не будет решено, что они справедливы». Действия короля были ответом на петицию группы испанских священников, возглавляемых Бартоломе де лас Касасом, который защищал индейцев в знаменитых дебатах, проводившихся в испанской Вальядолиде. Другую сторону представлял Хуан Сепульведа. Основываясь на Аристотелевой концепции «природного раба», он утверждал, что индейцы были ниже европейцев по своей природе и, следовательно, должны быть порабощены. Лас Касас отстаивал позицию, согласно которой индейцы были людьми, обладавшими равным с испанцами достоинством и такой же духовной природой. Сегодня Лас Касас изображается как героический чудак, но его точка зрения одержала победу в Вальядолиде. Ее поддержал римский папа, провозгласивший в своей булле «Sublimus Deus»: «Индейцы ни в коем случае не должны лишаться свободы или собственности и никоим образом не могут быть порабощаемы. Если такое имело место, то должно быть отменено и считаться недействительным».[75]

За тысячу миль от Испании папские буллы и даже королевские приказы большей частью игнорировались, а эффективных механизмов, позволявших обеспечить их выполнение, не существовало. Этика завоеваний одержала победу. Несмотря на это, со временем принципы Вальядолиды и «Sublimus Deus» дали моральное основание для наделения индейцев гражданскими правами. Индейцы сами смогли взывать к западным идеям равенства, достоинства и прав на собственность, чтобы сопротивляться порабощению, обеспечивать исполнение договоренностей и вернуть некоторые из своих земель.

Принимая в расчет вышесказанное, нам следует рассмотреть вопрос: украли ли белые люди Южную и Северную Америку у индейцев? Начнем с признания неопределенности слова «кража» в данном контексте. Аболиционист Фредерик Дуглас в своей автобиографии рассказывает такую историю: будучи рабом, он украл у своего хозяина еду. Дуглас хитро доказывает, будто, вынимая из бочки мясо, он на самом деле не крал. Поскольку он был рабом, то не считался человеческим существом, а был собственностью своего хозяина. Но съестные припасы хозяина также были его собственностью. Поэтому, говорит Дуглас, он вовсе не крал ничего у хозяина, а просто «взял мясо из одного бочонка и положил его в другой».[76]

Смысл этой истории таков: понятие «кражи» имеет смысл только тогда, когда существует сопутствующая система понятий собственности, прав собственности и морали. Для «кражи» необходимо, чтобы кто-то законно владел чем-то, а для кого-то другого стало бы возможным незаконно это присвоить. Если я краду ваше зерно, но оказывается, что оно не ваше, а вы украли его у кого-то еще, то я действительно совершаю кражу, но не у вас, а у того человека, который действительно был собственником этого зерна.

При всем уважении к индейцам в данном случае сомнительно, что имела место кража, ведь сами индейцы не имели понятия права собственности. Они считали, что на самом деле никто не владеет землей, ибо она — общая собственность всех людей. Так кто же пользуется землей? Естественно, тот, кто живет на ней. Эта картина в дальнейшем осложнилась еще и тем, что существовало два типа индейских племен — оседлые, занимающиеся сельским хозяйством, и кочевые, занимающиеся охотой. Оседлые племена обрабатывали землю. Они, по всей видимости, и были ее законными владельцами. Охотничьи племена, передвигавшиеся по территории, не занимали какого-то отдельного места. Однако со временем племена охотников использовали свои военные навыки для того, чтобы покорять оседлые племена и вытеснять их с занимаемых ими территорий. Тогда эти племена, промышлявшие прежде охотой, становились оседлыми, и их претензии на землю также стали основываться на том, что они на ней жили. Конечно, между племенами шли постоянные столкновения, ибо никто не хотел быть вытесненным со своей земли. Однако все понимали, что нет никаких особых оснований жаловаться, поскольку с самого начала эта земля не была «их землей». Когда каждый стал арендатором, только пользование землей могло означать обладание ею. Это и есть этика завоеваний в ее чистейшей форме.

Белые люди, заселившие Америку, явились не как завоеватели. Они прибыли как поселенцы. В отличие от испанцев, управлявших Мексикой издалека, прибывшие в Америку английские семьи оставили все, что у них было, в Европе и поставили на карту все ради жизни в новом мире. Иными словами, они приехали как иммигранты. Конечно, можно сказать, что иммиграция не дает никаких привилегий. Вы приехали сюда, чтобы жить здесь, но это вовсе не означает, что вы имеете право на эти земли. Тогда эту логику следует применить и к индейцам. Давайте вспомним, что жившие здесь индейцы когда-то тоже были иммигрантами. В самом начале здесь никого не было, а затем индейцы пришли из Азии или откуда-то еще и сами «открыли» новый мир. Значит ли это, что Америка «принадлежит» индейцам, поскольку они пришли сюда первыми? Чтобы увидеть этот вопрос в истинном свете, рассмотрим библейскую историю о Каине и Авеле. Авель был пастухом, а Каин — земледельцем. Авель перемещался с места на место со стадами, а Каин обрабатывал землю. Представим теперь, что каждый день, пока Авель пас стада, Каин огораживал территорию и говорил: «Это мое, и это тоже мое». И так продолжалось до тех пор, пока он не занял все существующее пространство. В это же время Авель продолжал пасти стада. Значит ли это, что потомки Каина, ставшие собственниками первоначально занятой ими земли, владеют всем миром? В «Рассуждении о происхождении неравенства» Руссо пишет: первый человек, огородивший пространство и сказавший: «это мое», был первым мошенником. Руссо поднимает вопрос: как можно предъявлять права на бессрочное владение чем-то, просто завладев этим и заявляя, что это его. Чтобы осознать законность прав собственности, надо понять справедливость замечания Руссо. Если собственность на землю не распределяется по принципу: «кто первый пришел, того первым и обслужат», то каким образом индивид — или племя, или народ — может заявлять, что эта земля принадлежит ему, и что все другие, кто хочет здесь жить или использовать ее — захватчики?

Было бы прекрасно обратиться к источникам самих американских индейцев, чтобы узнать, какова была их доктрина происхождения права собственности. Но, увы, таких источников не существует. Эту доктрину принес с собой белый человек, лишивший индейцев прежних мест обитания, как и понятие суда, призванного защитить это право. И это позволило индейцам оспорить заселение земли белыми на основе доктрины, созданной белым.

Что это была за доктрина? В Древнем мире и во времена Средневековья, как и на территории двух американских континентов до прибытия европейских поселенцев, не было четкого представления о праве собственности. Люди владели собственностью, но идея, что у них есть «право» на это, показалась бы им абсурдной. Взгляд Древнего мира на собственность можно охарактеризовать аналогией Цицерона: собственность на участок земли или недвижимость подобна месту в общественном театре. Это ваше сиденье, но только до тех пор, пока вы на нем сидите. Вы не владеете им, даже пользование им сопровождается определенными обязанностями и обязательствами. Древние также считали, что количество земли, как и мест в театре, одно и то же. Поэтому неправильно занимать больше места, чем вам необходимо.[77]

Философ Джон Локк был первым, кто сформулировал последовательную теорию владения собственностью. Он разработал эту доктрину, размышляя над различиями между Европой и Новым Светом. Локк обратил внимание на то, что вождь, господствуя над племенем из тысяч членов индейцев, «питается хуже, живет в худших условиях и хуже одет, чем, к примеру, английский поденщик». Причину этого Локк видит не во владении землей, которой у индейцев больше, чем они могли бы использовать, а в том, как люди используют эту землю. Согласно Локку, разница заключается в прикладываемых усилиях. Именно труд людей превращает ничью и часто бесполезную землю в кому-то принадлежащую и используемую собственность.

Локк начинает с простой посылки, что каждый человек владеет сам собой, то есть имеет собственность на свою личность, на которую «никто не имеет никаких прав, кроме него самого». Локк добавляет: «Работа, которую выполняет его тело, и труд его рук точно так же принадлежат ему». Из этого следует, что никто не имеет права владеть кем-то или силой отнимать плоды труда другого человека. Так откуда же появляются права собственности? Локк говорит: «Смешивая свой труд и землю, мы начинаем владеть этой землей, ибо земли много, а природа сама по себе почти бесполезна. Какой прок в желудях, листьях и мхе? Именно труд добавляет земле ценность. Более того, он добавляет практически всю ценность, которая превращает то, что можно найти в природе, в хлеб, вино и одежду. Таким образом у нас есть право владеть таким количеством земли, которые мы можем сами обрабатывать и застраивать».[78]

Можно понять, что имеет в виду Локк, на примере истории о цене, которую, как считается, когда-то заплатили за остров Манхэттен. Голландцы в 1626 г. купили его у группы индейцев за 24 доллара — примерно за сегодняшние 700. Теперь эта сделка кажется невероятной. Но Локк мог бы утверждать, что голландцы переплатили, ибо в 1626 г. Манхэттена просто не было. Существовал только участок земли — не лучше, чем любой другой — и его действительная ценность зависела только от того, что с ним сделают. И в наши дни на Земле существуют места, где можно купить участок земли за 700 долларов. В Манхэттене земля стоит баснословно дорого только благодаря тому, что на ней было создано с помощь изобретательности и предусмотрительности людей за прошедшие три с половиной столетия. Индейцы, продавшие Манхэттен, не были ограблены. Ведь «Манхэттен» — это создание новых людей, построивших его, а не тех, которые жили на этой земле изначально.

Все это не оправдывает и не извиняет жестокости в отношении индейцев, их выселений и нарушения договоров. Хотя я иммигрант, и мои предки тогда не жили здесь, я не могу читать об этом без стыда и страданий. Токвиль рассказывает, что испытывал такие же чувства. Когда путешествовал по Америке, он видел, как группа индейцев племени чокто пересекала Миссисипи: «Это были целые семьи. Их везли на поезде, раненых и больных, с новорожденными детьми и стариками при смерти. Тягостное зрелище».

Далее Токвиль пишет: «Именно благодаря труду на земле человек приобретает собственность на землю. Индейцы жили на американской земле, не владея ею. Они просто ждали, пока придут другие. Именно эти другие и затеяли эксперимент, пробуя создать общество на новой основе и пытаясь построить великую страну, какой не бывало до сих пор».[79]

В определенном смысле трагический конец был предсказуем. Америка заселялась множеством смелых, энергичных, предприимчивых людей, которые были готовы трудиться на этой земле и построить цивилизацию нового типа. Индейцы были здесь первыми, но они занимали лишь малую долю этой землю. Поэтому многие поселенцы считали Америку безлюдной, хотя индейцы, конечно, были не согласны с этим. Очень жаль, что эти две группы людей не смогли найти способ по-дружески жить и процветать на столь обширной территории. Я думаю, эта неудача связана с тем, что обе стороны долгое время продолжали придерживаться этики завоеваний. Никто не хотел ничего отдавать, но обе стороны были готовы отнять, когда у них была возможность и желание это сделать.

С точки зрения истории, это — упущенная возможность. Когда мы изучаем историю взаимоотношений белых и индейцев, то видим, что в восемнадцатом столетии отношение белых к индейцам было большей частью положительным. Более того, несколько крупных фигур периода основания страны (Патрик Генри, Джон Маршалл, Томас Джефферсон) предлагали способствовать смешанным бракам между индейцами и белыми как способу интегрировать коренное население в общую жизнь страны. Политолог Ральф Лернер пишет: «То, что им казалось немыслимым по отношению к чернокожим, представлялось крайне желательным в отношении индейцев». Однако такое отношение испортилось, когда индейцы перешли на сторону Англии во время войны за независимость. В этот период, как признает Говард Зинн, «почти все ключевые индейские племена сражались на стороне Британии».[80]

Когда революция завершилась, лидеры страны стали относиться к индейским племенам враждебно. И это естественно, ведь они, в основном, и были врагами.

Сегодня мы думаем об индейцах как о трагических фигурах, ведущих печальную жизнь в резервациях. Но Эндрю Джексон, в свое время сражавшийся с индейцами и ставший затем президентом, видел их совсем в другом свете. Он знал, что индейцы осмотрительны, организованны, сильны. Очень быстро они заполучили такое же оружие и оснащение, как у белых. Индейцы знали местность и как сражаться. Поначалу они оказывали сопротивление поселенцам на равных. Нам не следует считать индейцев пассивными и слабыми. Многие из них обладали духом вождя племени шони Текумсе, который кричал: «Пусть белая раса погибнет! Их нужно прогнать туда, откуда они пришли — на путь крови! Сожгите их поселения, уничтожьте их скот, убейте их жен и детей, чтобы само их племя погибло. Война! Война до конца!»[81]

Это были не пустые слова. Массовые убийства, учиняемые индейцами, были серьезной угрозой, с которой поселенцы вынуждены были считаться. Некоторые подобные эпизоды насилия были ничем не вызваны. Индейцы не мстили за причиненную им несправедливость, они просто участвовали в бандитских набегах и грабежах. В конце 1840-х гг. один путешественник, направлявшийся к северу от Мехико, рассказывал о регулярных набегах каманчей за предыдущие месяцы: «Более десяти тысяч голов лошадей и мулов уже были украдены, редко какая плантация или ранчо на приграничных территориях избежала посещения незваных гостей, и везде были убитые и взятые в плен».[82]

Только со временем и с развитием технологий западной цивилизации угроза набегов уменьшилась, а военное преимущество решительно переместилось на сторону поселенцев.

Так поселенцы сражались с индейцами, но и заключали с ними сделки, и подписывали совместные договоры, а иногда нарушали их. Наконец, они получили ту землю, которую хотели, а индейцы были вынуждены отступить и согласиться на денежные компенсации и резервации. К настоящему времени правительство Соединенных Штатов все еще пытается выплатить индейцам компенсации за нарушенные обещания и невыполненные соглашения. К сожалению, результатом стало появление большого числа индейцев, живущих за счет федерального правительства и зависящих от него. Многие индейцы сегодня живут в резервациях, не работая, на пособия из федерального бюджета. Я проехал на машине по резервации Пайн-ридж с Шамейн Белое Лицо. Мы видели полуразвалившиеся вагончики, в которых живут индейцы. В каждом поселке — много бродячих собак, при виде нас заходившихся громким лаем. Я видел на лицах индейцев, особенно молодых мужчин, ту же самую безнадежность, которую когда-то видел на лицах обитателей трущоб в Бомбее. «Жизнь здесь просто ужасная», — сказала мне Белое Лицо. Я спросил, доверяет ли она федеральному правительству. Она фыркнула: «Конечно нет! Посмотрите, что они сделали с моим народом. Обещая защищать вас, они затем вас уничтожают». Я спросил про программу доступного медицинского обслуживания, инициированную президентом Обамой. Ее единственным ответом было: «Приготовьтесь к худшему».

Поэтому, когда индейские лидеры, подобно Белому Лицу, говорят, что их народ обманывают, я знаю, что они имеют в виду. Индейцы заключили дурную сделку. И я не собираюсь утверждать, что она была выгодной. Тем не менее, надо ясно понимать, каковы альтернативы. Бессмысленно говорить: «Верните нам Манхэттен». Мы не можем вернуть индейцам Манхэттен, потому, что этот Манхэттен никогда не был их. Они продали за гроши участок земли, который на самом деле почти ничего не стоил. На нем другие люди возвели великий и славный город. Несправедливо требовать назад то, что вообще никогда вам не принадлежало. Затем вы говорите: «Верните наши Черные Холмы». Вы знаете, что в здешних недрах есть уран, другие полезные ископаемые, и теперь эта земля стоит целое состояние. Опять же, ни одно индейское племя не умело добывать уран и не знало, что с ним делать. Другие американцы принесли Черным Холмам добавочную ценность, выяснив, как извлечь хранящиеся в них ресурсы, но теперь индейцы хотят вернуть эту землю, чтобы воспользоваться тем, что узнали и сумели сделать другие. Индейцев обманули, нарушив договор, и они заслуживают справедливой компенсации. Однако, если суд просто вернет Черные Холмы, они получат гораздо больше, чем когда-то утратили. То же самое верно и для остальной Америки. Эта земля теперь не та, что была прежде, и требования вернуть землю, которую другие застроили, и ценность которой они приумножили, не справедливы. Это — грабеж.

Кажется, наилучшим выбором для индейцев стал бы такой: принять новую цивилизацию, принесенную в Америку европейцами, и воспользоваться преимуществами новых возможностей для процветания. Именно это обогатило жизнь огромного количества иммигрантов, волна за волной прибывавших на континент. Возможность ассимиляции была доступна индейцам в той же степени, в какой почти два столетия не была доступна чернокожим. Однако именно этот выбор коренные американцы отвергли с самого начала. Сегодня многие индейцы ассимилировались, некоторые племена получили выгоду от права содержать игорные заведения и даже сколотили огромные состояния, управляя казино. Но другие все еще влачат жалкую жизнь в резервациях, будучи психологически оторванными от Америки, которая рядом с ними. Эти люди предпочитают положение жертвы и получают удовольствие от борьбы, тратя большие усилия и требуя тех или иных компенсаций. Они делают это во имя своих предков, которые были храбрыми и находчивыми людьми. Но что бы подумали эти храбрые и находчивые предки, если бы могли увидеть, какую жизнь ведут современные коренные американцы?

«Диванному» активисту-прогрессисту легко осуждать Колумба. Я вижу печаль в глазах Шамейн Белое Лицо и чувствую соблазн согласиться с ней. Затем я спрашиваю себя: что бы произошло, если европейцы никогда не прибыли в Америку? Развили ли бы индейцы свою собственную современную цивилизацию? Последовали ли бы они образцу Запада? Или они продолжили жить, как прежде? И на что бы это было похоже? Думаю, это было бы похоже на жизнь, которую ведут современные аборигены Австралии или Папуа-Новой Гвинеи. По существу, они были бы подобны примитивным народам, о которых пишет журнал «National Geographic». Без западных одежды, медицины, технологий. Если бы я хотел сказать резко и грубовато, то упомянул бы гнилые зубы, высокий уровень младенческой смертности и низкую продолжительность жизни. Представьте людей, все еще живущих в жалких хижинах «типи» и охотящихся на животных ради пищи. Попробуйте жить так изо дня в день. Это было бы так же странно, как пытаться прыгать весь день, как лягушка. Коренные индейцы это знают, вот почему никто из них не ведет подобный образ жизни. Такая возможность у них есть — резервации очень велики. Если бы захотели, индейцы могли бы создать подобие своего первоначального образа жизни. Но они не хотят. Отказываясь это делать, они голосуют за свою настоящую жизнь, а не за жизнь предков. Но этот выбор сделан не без сожалений. За многие годы они перенесли великие страдания и никогда не перестанут скорбеть о наследстве Колумба. Несмотря на это, они не заинтересованы возвращаться в прежнюю жизнь и предпочитают жить в современной Америке, наслаждаясь плодами цивилизации, которую Колумб и его последователи принесли на этот континент.

Глава 7

Миф об Ацтлане

Я бы хотел видеть, что Соединенные Штаты исчезли. Я бы хотел видеть, что они стали частью Мексики, частью огромной новой страны под управлением чикано.

Чарльз Труксильо, ученый и активист чикано

Несколько лет назад я стал свидетелем демонстрации в Южной Калифорнии. Участвовавшие в ней латиноамериканцы размахивали мексиканскими флагами. Определенно, эти американцы чувствовали больше симпатии к Мексике, чем к Соединенным Штатам. Сначала я удивился: почему американцы испытывают такие чувства? Если они хотели жить в Мексике, то спокойно могли бы туда переселиться. Мне не известно ни о каких ограничениях на границе, которые служили бы препятствием американцам, желающим переехать в Мексику. Затем я догадался, почему эти люди не уезжают. Они думают, что они уже живут в Мексике — той части Мексики, которая была незаконно захвачена и оккупирована Соединенными Штатами. Для многих американцев Американо-мексиканская война в середине девятнадцатого столетия — это дела давно минувших дней. Но также как для некоторых южан Гражданская война еще не закончилась, для этих испано-язычных американцев Американо-мексиканская война также еще не стала историей. В отличие от южан, которые, кажется, примирилась со своим поражением, латиноамериканцы хотят отменить условия договора Гваделупе-Идальго, согласно которому половина территории Мексики отошла Соединенным Штатам. Несмотря на это, эти люди не хотят снова стать мексиканцами. Скорее, они хотят создать новую страну, включающую север Мексики и юго-запад Соединенных Штатов — страну, которую они называют Ацтлан. «Ацтлан» — слово ацтекского языка, название легендарного места, где в далекие времена процветала империя великих ацтеков.

Во время этой демонстрации я заговорил с одним нелегальным мигрантом из Мексики, и он произнес очень эмоциональную речь, которую я запомнил. Он сказал: «Соединенные Штаты захватили половину Мексики просто из жадности. Большая часть того, что мы зовем юго-востоком США — Техас, Нью-Мексико, Аризона, Калифорния и части штатов Юта, Невада и Колорадо — были частью Мексики. Мы — мексиканцы, и это когда-то была наша земля, но потом Соединенные Штаты вторглись в нашу страну и отняли наши земли. Мы все еще считаем эту территорию своей по праву. Однако американцы не позволяют нам вернуться и работать на земле, которая когда-то принадлежала нам. Какими же порочными должны быть люди, если они забирают то, что принадлежит вам, и затем даже не позволяют вам работать и кормить семью на земле ваших отцов?»

Я все еще помню тоску в лице человека, который произнес эту речь. Я никогда не размышлял над поднятой им проблемой ранее, и она до сих пор актуальна. Сегодня ведущие латиноамериканские интеллектуалы и активисты составляют часть коалиции прогрессистов, которая выдвигает те же самые аргументы. Однако эти латиноамериканцы испытывают совсем не печаль — скорее они очень злы. И они здесь не для того, чтобы просить, а чтобы требовать. Современные активисты, такие как Энджел Гутьеррес, Родольфо Акуна и Армандо Наварро, приписывают размеры и богатство Америки ее страсти к завоеваниям. Учебник, написанный Родольфо Акуна и разосланный во множество американских школ и колледжей, называется «Оккупированная Америка». Заголовок имеет в виду не только захват Америкой половины Мексики, но также ответное завоевание Америки латиноамериканцами. Эти активисты хотят, чтобы захваченные территории были возвращены, но не Мексике, а латиноамериканцам. Даже если белые не отдадут эту территорию, латиноамериканское население, как считают активисты, скоро станет самой большой по численности группой граждан Юго-Запада. Став большинством, оно сможет завладеть этой территорией. Иммиграция — легальная и нелегальная — это механизм, на который организаторы-прогрессисты возлагают особые надежды в своих планах изменить итоги Американо-мексиканской войны и воплотить мечту об Ацтлане в жизнь.

Испаноязычные активисты предлагают другую версию решения. В Албукерке, в Нью-Мексико, я встретился с Чарльзом Труксильо, бывшим преподавателем Университета Нью-Мехико, чтобы взять у него интервью для своего фильма «Америка». Труксильо признал, что, строго говоря, идея об Ацтлане — это миф. Чикано шестидесятых, говорит он, считали себя потомками ацтеков и хотели вернуть территорию империи ацтеков. Даже сегодня, сообщил мне мой собеседник, многие латиноамериканцы собираются вместе и танцуют танцы ацтеков, заново проживая фантазии, связанные с ацтекской культурой. Но ацтеки, указывает Труксильо, не населяли территории, которые теперь считаются юго-западом США. Они жили дальше к югу, там, где сегодня находится Мексика. Однако Труксильо говорит, что Ацтлан представляет собой «метафорическую» истину. То, что американцы зовут Юго-Западом, на самом деле — «El Norte», северная часть Мексики, которую Америка отняла силой.

Эта кража, считает Труксильо, должна быть урегулирована. Многие годы его увлекало решение проблемы с помощью дарования земли. Для этого бы понадобилось, чтобы Соединенные Штаты вернули мексиканцам земли, первоначально дарованные испанским правительством, когда Испания правила Мексикой. По существу, латиноамериканцам бы выделили большие участки земли в Соединенных Штатах, сходные с индейскими резервациями. Латиноамериканцы, как и коренные индейцы, стали бы автономной «нацией без страны». Однако сегодня у Труксильо есть новое решение: Соединенные Штаты и Мексика должны объединится в одну великую страну. Со временем, взволнованно заявляет он, это будет страна латино-американцев, не англосаксов или белых людей. Более того, это решение не требует военных действий. Это, в некотором смысле, произойдет естественно, благодаря иммиграции и более высокому уровню рождаемости у латиноамериканцев. Труксильо заверил меня, что в конце концов граница между Соединенными Штатами и Мексикой просто исчезнет. История, считает он, имеет возможность уладить старые споры.

Армандо Наварро — глава факультета этнических исследований Университета Калифорнии в Риверсайд. В его кабинете на видном месте расположен рисунок, на котором изображен Че Гевара, и фото хозяина кабинета с Фиделем Кастро. В 2001 году Наварро вел группу чикано и мексиканцев на марше сапатистов в Мехико-сити. Он говорит, что хотел «продемонстрировать нашу солидарность с коренным населением Мексики». Наварро считает, что мексиканцы «стали жертвами империализма, из-за которого Мексика потеряла половину своей территории». Сегодня, говорит он, голос латиноамериканцев достаточно силен, чтобы повлиять на результаты голосования на выборах. Завтра будет возможно создать Ацтлан. Например, конец Советского Союза создал новые возможности, от распада Югославии до требований независимости Чечни. То же самое может произойти и здесь. «Представьте возможность того, что Мексика вернет себе потерянные территории или что появится новая Республика Ацтлан».

Наварро предлагает латиноамериканцам сделать то, что в свое время американцы сделали в отношении их мексиканских предков. Американцы захватили территории силой, и теперь латиноамериканцы силой заберут их назад. Наварро не считает себя сепаратистом. Он говорит, что мексиканцы, в отличие от жителей южных штатов США, никогда не давали согласия на присоединение к союзу американских штатов. Поскольку изначальное завоевание было незаконным, появление Ацтлана, какими методами оно не было бы достигнуто, будет оправданным. Латиноамериканцы не выходят из состава Америки. Они просто возвращают себе то, что изначально принадлежало им. Америка — это захватчик, и ее вынуждают отдать территории, которые она украла.

Тем не менее, в этих призывах к репатриации земель содержится некий парадокс. Я уже упоминал об этом в главе, посвященной американским индейцам, но здесь эта тема звучит заново и с еще большей силой. Америка, в некотором смысле, обвиняется в двойном воровстве. Мы якобы украли страну у индейцев и затем украли часть Мексики у латиноамериканцев. Однако если два континента — Северная и Южная Америка — когда-то принадлежали американским индейцам, то как латиноамериканцы стали собственниками этой земли? Ответ на этот вопрос простой: они ее завоевали. Историк Патрисия Лимерик отмечает в книге «Наследство завоевания», что «латиноамериканское присутствие на юго-западе само было продуктом завоевания. Индейцы пуэбло обнаружили себя живущими в “Оккупированной Америке” задолго до латиноамериканцев».[83]

Слово «латиноамериканец» происходит от слова «латинский». Оно связано с европейскими испанцами, которые считали себя потомками римлян, говоривших на латыни. Испанцы затем смешались с местным населением, и их потомками стали метисы или латиноамериканцы. Латиноамериканцы — люди смешанной расы, чьи предки были испанскими завоевателями Америки. Однако если испанцы незаконно забрали земли у индейцев, то эти земли в действительности им не принадлежат. Если Америка не может претендовать на право владения землей, которую она завоевала, то не могут и те, кто сам отнял ее у кого-то еще.

Мы часто думаем об Американо-мексиканской войне как о войне между могущественными американцами и бедными, беззащитными мексиканцами. Согласно прогрессистской версии этого события, американцы, отравленные доктриной Монро и идеей «божественного предопределения»[84], захватывали земли по мере расширения страны на запад. Они строили новую страну путем устаревшего механизма завоевания и конфискации, а затем распространили свое господство над другими народами Центральной и Южной Америки и эксплуатировали их. В своей книге «Дерзость надежды» Обама выступает против доктрины Монро, которую он определяет как «идею о том, что мы можем в упреждающем порядке снимать правительства, которые нам не нравятся». А недавно государственный секретарь Джон Керри объявил в своем выступлении перед членами Организации американских штатов, что, насколько известно администрации Обамы, «эпоха доктрины Монро закончилась».[85]

Как Обама, так и Керри, кажется, не знают, что представляет собой доктрина Монро и в какой обстановке она была сформулирована. В то время Америка, освободившись от британского колониального правления, должна была соперничать с другими на континенте, который стал игровой площадкой для империй мира — местом, где Британия, Франция и Испания боролись за земли и влияние. Доктрина Монро была направлена на защиту независимости стран Южной и Северной Америки от новых попыток европейских держав восстановить колониальное правление. Эта доктрина констатировала, что Соединенные Штаты будут рассматривать такое навязанное иностранное влияние, как враждебные действия в адрес Соединенных Штатов, на которые США будут вынуждены ответить. Это не было притязанием Соединенных Штатов на владение Южной и Северной Америкой, скорее — предупреждением государствам Европы оставить Новый Свет в покое.

Прогрессисты утверждают, что на практике Соединенные Штаты стали монстром для западного полушария, рассматривая страны Карибского бассейна и Латинскую Америку как свои «задворки». Но если это так, почему Америка так мало контролирует свои задворки? Почему существует так много независимых государств в Центральной и Южной Америке, не говоря уже о самой Мексике, обладающих всей полнотой суверенитета и нередко бросающих вызов своему могущественному северному соседу?

В конце Американо-мексиканской войны американские войска захватили Мехико. Вся страна была в руках Соединенных Штатов. Так что, с одной точки зрения, Соединенные Штаты забрали половину Мексики; с другой — Соединенные Штаты вернули половину Мексики, которую они могли бы оставить себе. Мы не можем оценить законность этих действий — и требований репараций, неизбежно сопровождающих их — не выяснив, что случилось на самом деле. И вспоминая, что мы хотели взглянуть на историю «снизу», мы должны, изучая случившиеся, сосредоточиться на судьбе простого человека.

«Божественное предопределение» — это выражение Джона О’Салливана, которое он использовал в статье в «Демократик ревью» 1845 г., где О’Салливан утверждал, что, если Америка распространит свою территорию от Атлантического до Тихого океана, это пойдет на пользу ее процветанию и безопасности. О’Салливан написал, что неизбежная судьба Америки «распространиться по всему континенту, который самим провидением предназначен для свободного развития миллионов людей, чье количество увеличивается ежегодно». О’Салливан писал, что голод и невзгоды выдавливают из Европы десятки миллионов человек, и они устремляются в Америку в поисках лучшей жизни. Почему, спрашивал он, эти многочисленные миллионы из Ирландии, Скандинавии и из других мест имеют меньшее право жить на этой земле, чем испанцы, чьи претензии основаны только на том, что они первыми завоевали эту землю? В то время когда он это писал, Мексика изгнала испанцев и выиграла свою войну за независимость. Тем не менее, олигархи смешанного, частично испанского, происхождения, продолжали контролировать Мексику. Авраам Линкольн описывал мексиканское правительство как смесь тирании и анархии. Жизнь рядового мексиканца была тяжелой и небезопасной, не только из-за бедности, но и из-за коррупции, поддерживаемой правительственными кругами, и конфискации земельных участков и собственности. Право собственности основывалось на устаревшей системе дарования земель, и было очень непостоянным в применении. Политических прав было мало, а гражданские права не существовали вовсе. Так что, несмотря на независимость страны, сами мексиканцы практически не имели прав, на которые они могли бы опереться.

Война с Мексикой началась в Техасе. Со времени обретения независимости в 1821 г. мексиканское правительство поощряло англо-саксонских поселенцев и торговцев переселяться в Техас путем дарения земельных участков и других выгодных предложений. Многие жители американского Юга и Запада согласились переселиться. Мексиканцы хотели, чтобы белые поселенцы помогли оживить экономику и, поскольку они считались сильными и воинственными, сражаться с команчами и другими враждебными племенами индейцев. Американцы англосаксонского происхождения смогли помочь мексиканскому правительству в этих задачах, но они принесли с собой собственное представление о политических правах и законе. Попытки мексиканцев покушаться на эти права они считали тиранией.

В 1830 г. мексиканское правительство приостановило иммиграцию американцев англо-саксонского происхождения в Техас, введя таможенные пошлины, реорганизовав структуру управления в Техасе и разместив там новые военные гарнизоны. К этому времени большинство населения Техаса составляли белые американцы, не мексиканцы. По оценкам историка Дэниэла Уокера Хоу в 1830 г. «жители Техаса англосаксонского происхождения превосходили техасцев испанского происхождения более чем в два раза».[86]

Сэм Хьюстон, в свое время эмигрировавший в Техас из Теннеси, написал президенту Эндрю Джексону о трудностях, которые создает местным жителям мексиканское правительство. «Мексика втянута в гражданскую войну, — писал он. — Федеральная конституция не действует. Правительство деспотично по самой своей сути».

Хьюстон возглавил борьбу техасцев за отделение от Мексики. Они не были агрессивными бунтарями. Историк Х. У. Брэндс напоминает нам, что американцев, переехавших в Техас, мексиканское правительство уговаривало стать поселенцами на этих территориях. Запрет со стороны Мексики на новую иммиграцию означал, что «Техас мог остаться территорией Фронтира — необжитых новых земель — на неопределенно долгое время». Брэндс пишет: «Очень малому количеству американцев — даже среди жителей Запада — действительно нравилось жить на новых необжитых землях ради них самих. Они переселялись в ненаселенные области потому, что земля там была им по карману, но как только они становились владельцами своих участков, они хотели, чтобы новые территории становились не менее развитыми и обжитыми, чем регионы на востоке. (…) Почти все американцы в Техасе считали, что сюда будет переселяться все больше их соотечественников и что на новых землях в Техасе будут появляться сначала маленькие, а затем и крупные процветающие города, и со временем они смогут наслаждаться более высоким уровень жизни, который приносят с собой городские поселения».[87]

В целом, это были небогатые поселенцы, стремящиеся к лучшей жизни, и их надежды, казалось, были разрушены мексиканским правительством, которое централизовало власть, лишая полномочий штаты страны.

В 1836 г. техасцы восстали, объявив Техас «Республикой Одинокой Звезды». Это не было восстанием только белых или американцев англо-саксонского происхождения. Историк Давид Монтехано указывает, что «восстание стало возможным благодаря альянсу новоприбывших англосаксонских колонистов и уже существовавшей в Техасе мексиканской элиты».[88]

Изначально восстание в Техасе не было направлено на отделение территории. Скорее повстанцы требовали, чтобы правительство Мексики исполняло Конституцию 1824 г., которая даровала штатам широкую автономию. Но генерал Антонио Лопес де Санта-Анна, диктатор Мексики с 1829 г., не собирался идти им навстречу. Только тогда, когда требования техасцев были проигнорированы и встретили силовой отпор, восставшие решили полностью отделиться от Мексики. Мы можем провести здесь интересные параллели с Американской революцией, которая началась как протест против неудовлетворительной политики Англии — нарушения «прав англичан» жителей колонии — но переросла в движение борьбы за полную независимость и заявила об универсальных «права человека». Похожим образом и техасцы начали с попытки быть добропорядочными гражданами Мексики, а когда это не получилось, они отделились и создали проект новой конституции на основе Конституции Соединенных Штатов.

Жители Техаса обратились к Соединенным Штатам с просьбой о помощи в борьбе с мексиканским правительством. Как ни странно, никто не пришел им на помощь. Президент Эндрю Джексон — несмотря на свою репутацию поборника экспансии — не пошел на интервенцию ради помощи техасцам. Даже когда Техас отстоял свою победу самостоятельно и стал республикой, Соединенные Штаты отказались включить его в свой состав в качестве еще одного штата, большей частью из-за опасений северян, что присоединение Техаса усилит рабовладельческий Юг. Так что Техас оставался независимой республикой в течение почти десяти лет. Наконец, в 1845 г. Техас получил статус штата США. Теперь нужно было заняться установлением границ между Техасом и Мексикой.

Именно обсуждение претензий техасцев и мексиканцев по поводу того, где кончается Мексика и начинается Техас, спровоцировало начало Американо-мексиканской войны. Мексика утверждала, что границей была река Нуэсес, в то время как техасцы настаивали, что граница проходит по реке Рио-Гранде. Принимая в расчет все доводы, можно сказать, что, кажется, правота была на стороне мексиканцев, однако почти десятилетие они не предпринимали никаких усилий, чтобы укрепить границу, позволяя техасцам спокойно занимать территорию, на которую те претендовали. Когда Техас стал штатом США, президент Полк послал войска Соединенных Штатов на Рио-Гранде для охраны границы. Мексиканцы устроили засаду на американский патруль, и это стало началом войны с Мексикой.

Несмотря на то что население Соединенных Штатов одобряло эту войну, она была спорной, и мнения лидеров страны на этот счет разделились. Аболиционист Фредерик Дуглас был против войны, связывая ее c американской «алчностью и стремлением к господству». Ральф Уолдо Эмерсон считал ее неразумной и империалистической. Торо отказался платить налог на основании того, что не хочет финансировать войну с Мексикой. (Его заключили в тюрьму на одну ночь, в то время как его родственник заплатил за него налог и добился его освобождения.) Напротив, Уолт Уитмен утверждал, что Мексика была агрессором, и поэтому «Мексику нужно как следует наказать».[89]

Конгрессмен Авраам Линкольн был против войны, как и его наставник Генри Клей. Партия вигов была против экспансии — она придерживалась мнения, что Америка должна быть примером свободной республики, а не заниматься увеличением своей территории. На президентских выборах 1844 г. кандидат от партии вигов Генри Клей проиграл демократу Джеймсу Полку частично потому, что Клей был против включения Техаса в состав США. Клей позже осудил войну с Мексикой за то, что ее мотивом была жажда завоеваний и «дух господства над всем миром».[90]

Демократы, наоборот, считали, что увеличение размеров страны увеличивает территорию свободы, и одобряли расширение границ Соединенных Штатов, по мере возможности путем покупки земель или заключения договоров, а когда это оправданно — и с помощью военной силы. Эти дебаты осложнялись проблемой рабства: южане хотели, чтобы страна стала больше и количество рабовладельческих штатов увеличилось; северяне хотели быть уверенными, что любые территории, присоединившиеся к Америке, будут свободными штатами, а не рабовладельческими.

Линкольн заявлял, что президент Полк оправдывал начало войны с Мексикой ложным утверждением, что мексиканцы пролили американскую кровь на американской земле. Линкольн вынес на рассмотрение саркастическую «резолюцию места», прося Полка назвать точное место, где именно пролилась американская кровь. Несмотря на это, в позиции Линкольна есть один важный нюанс. Линкольн никогда не оспаривал то, что мексиканское правительство было тираническим или что техасцы имели право провозгласить свою независимость. Если американцы имеют право на восстание против британского правления, само собой и техасцы имеют право сбросить тиранию мексиканских олигархов. Позже в своей речи 12 января 1848 г., посвященной Американо-мексиканской войне, Линкольн объявил Декларацию независимости «cамым ценным, самым священным правом — правом, которое, как мы надеемся и верим, освободит мир».[91]

Линкольн возражал против войны потому, что она была начата под фальшивым предлогом, а также потому, что Полк пошел дальше защиты Техаса, завоевав территорию Мексики.

Эта война была короткой, и США одержали в ней убедительную победу. Мексиканцы сражались под командованием генерала Санта-Анны, который руководил успешным восстанием мексиканцев против испанского правления. Но Санта-Анна не имел сил, равных силам Соединенных Штатов, возглавляемых генералами Закари Тейлором и Уинфилдом Скоттом. Тейлор позже стал президентом Соединенных Штатов, а Скотт — самым высокопоставленным генералом в армии. Среди младших офицеров в американской армии можно упомянуть такие имена, как Улисс Грант, Джордж Макклелан, Стоунуолл Джексон, Роберт Э. Ли и Джефферсон Дэвис. Будущие противники в Гражданской войне, здесь они сражались на одной стороне.

Война закончилась в 1847 г., когда Соединенные Штаты завладели столицей. Флаг Соединенных Штатов был поднят над Мехико-сити, и город оставался оккупирован американской армией в течение девяти месяцев. В конце концов американцы ушли, и мир между двумя странами был скреплен договором Гваделупе-Идальго, условия которого установили границы Техаса и даровали Соединенным Штатам обширную территорию, простирающуюся от земель современного штата Нью-Мехико до Вайоминга. Однако Америка могла бы захватить и всю Мексику. Соединенные Штаты решили оставить себе половину, а половину вернуть.

Как оценивать Мексиканскую войну? Лично я не сочувствую мексиканскому правительству, которое начало войну и проиграло. Также я не стану отрицать и того, что это была, отчасти, американская захватническая война, которая прибавила полтора миллиона квадратных миль к территории Соединенных Штатов. Кто пострадал в результате этой войны? Говард Зинн, изучающий «историю снизу», говорит, что мало кто из американских солдат отказался воевать из-за того, что был против участия их страны в войне. К мексиканской армии в итоге присоединились примерно триста солдат, несогласных с войной и соблазнившихся землями, предложенными перебежчикам мексиканским правительством. Такой небольшой контингент отказавшихся от участия в боевых действиях или перешедших на другую сторону — так ли это важно? Действительно важным вопросом является влияние этих событий на мексиканцев, которые оказались прямо затронуты этой войной. Мы должны взглянуть, что в результате случилось с ними и их потомками.

Рассмотрим заявления, которые мы слышим в наши дни, о том, что мексиканцы просто хотят вернуться и работать на своей земле, несправедливо отобранной у них в свое время. Однако никакая земля у них, на самом деле, не отнималась. По окончании войны Соединенные Штаты немедленно признали действительными права собственности мексиканцев на недвижимость, находящуюся на территориях, отошедших Соединенным Штатам. Собственники земли не менялись, изменилось только то, что люди, которые раньше были мексиканцами, теперь стали американцами.

Обычно процесс получения гражданства Соединенных Штатов занимает долгое время — мне это известно из первых рук, поскольку я сам иммигрант и прошел через это лично. Но по договору Гваделупе-Идальго мексиканцы, живущие на территории, отошедшей Соединенным Штатам, получали американское гражданство немедленно. Статья девятая Договора гарантировала им «все права граждан Соединенных Штатов Америки». Сам по себе этот пример в истории уникален: из трех основных «вынужденных стать гражданами» этнических меньшинств — американских индейцев, чернокожих и мексиканцев — только мексиканцам было сразу же предложено американское гражданство. Они стали иметь больше прав, включая лучшие гарантии права собственности, чем раньше.

Вероятно, есть своя правда в словах Роберта Розенбаума, что в результате войны «большинство мексиканцев в Соединенных Штатах потеряли возможность жить так, как они хотели». Розенбаум — автор книги «Мексиканское сопротивление на Юго-Западе». Он приводит документальное подтверждение нескольких случаев — немногочисленных, но значимых — когда мексиканцы сражались против американской оккупации. Розенбаум также отмечает что «полноценное гражданство и гарантия прав собственности не привело к реализации экономических возможностей или социальной интеграции мексиканцев». Помимо разницы в языке и культуре, также приходилось бороться с политикой нативизма и дискриминацией. Несмотря на это, американцы мексиканского происхождения получили больше возможностей улучшить свою жизнь, чем имели бы, оставшись на территории Мексики. Теперь у них был целый ряд прав, гарантированных Конституцией Соединенных Штатов, включая право на самоуправление. Политолог Гарри Джаффа пишет: «Включение частей Мексики в состав Соединенных Штатов не означало отрицания самоуправления местных жителей этих областей, но впервые эффективно обеспечило это самоуправление».[92]

В иммиграционной политике США мексиканцы всегда имели привилегированный статус, и дело не только в близости Мексики к Америке. В 1920-х годах Соединенные Штаты ввели ограничения, установив квоты на иммиграцию из большинства стран, но иммиграция из Мексики оставалась неограниченной. Фактически, в рамках иммиграционной политики мексиканцы классифицировались с точки зрения расы как «белые». В наши дни, несмотря на большое количество легальных иммигрантов, приезжающих в Америку из Мексики, большинство нелегальных мигрантов тоже прибывает из этой страны. Примечательно, что если бы Америка сохранила контроль над всей Мексикой, эти нелегалы не должны были бы пересекать границу; они бы уже были гражданами Соединенных Штатов. В то время как прогрессисты осуждают американскую агрессию, можно задаться вопросом — нет ли мексиканцев, которые хотели бы, чтобы Америка была чуточку агрессивней. Что нам действительно хорошо известно, так это то, что большинство мексиканцев, оказавшихся на американской стороне после окончания мексиканской войны, никогда не пыталось вернуться в Мексику. Как и их потомки.

Глава 8

Их Четвертое июля

Другие революции были восстанием угнетенных; эта была раскаяньем тирана.[93]

Ральф Уолдо Эмерсон

В 1862 г. Авраам Линкольн, выступая перед группой афроамериканцев, поделился с ними своим планом — по завершении Гражданской войны переселить чернокожих американцев в новую страну, которую они могли бы называть своей собственной. Он отметил, что более десяти тысяч свободных чернокожих граждан уже эмигрировали в государство Либерия. Линкольн знал, что Конгресс по его просьбе выделил денежные средства в размере шестисот тысяч долларов на переселение негров. В то время это называлось «колонизацией». Линкольн учредил специальный отдел по колонизации в Министерстве внутренних дел США. По запросу этого отдела было получено несколько предложений относительно места переселения. Среди таких мест рассматривались Британский Гондурас, Британская Гвиана, Колумбия (в той части, где теперь находится Панама) и один остров у берегов Гаити.[94]

В своей речи Линкольн признал перед своими чернокожими слушателями, что их расе «приходится переживать самое худшее из всего, что выпадало на долю какого-либо народа». Однако он также отметил, что многие белые (включая белых, сражавшихся на стороне Севера) не выносят чернокожих, и чернокожие отвечают им тем же. «Следовательно, для всех нас лучше жить отдельно», — таково было заключение Линкольна. Линкольн призвал свободных чернокожих граждан быть добровольцами и первыми переселиться в новые места обитания. Он признавал, что трудно просить свободных людей переехать в другую страну. Тем не менее он считал, что ради людей своей расы чернокожие американцы должны пожертвовать частью своего комфорта. В конце концов, сказал Линкольн, «все, кто участвовал в войне за независимость США, принесли что-то в жертву».[95]

Может показаться удивительным, что Авраам Линкольн (которого в Америке называют «Великий освободитель»[96]), выступал за план колонизации, который в наши дни кажется неразумным и даже расистским. Однако идея колонизации возникла почти на столетие раньше Линкольна. На самом деле, впервые эта идея была выдвинута чернокожими и поддержана некоторыми отцами-основателями Америки. Томас Джефферсон говорил об этом как о возможности. Предложения колонизации выдвигали Джеймс Мэдисон и Дэниэл Вебстер. План Мэдисона предусматривал продажу земель, полученных от индейцев, новым иммигрантам, прибывающим из Европы, и использование этих денег на то, чтобы вернуть чернокожих в Африку.[97]

Организация «Американское общество колонизации» была основана в 1816 г., ее членами стали как черные, так и белые. Это общество убедило президента Монро послать агентов на поиски страны, теперь известной как Либерия. Ее столица была названа Монровия в честь американского президента. Наставник Линкольна, Генри Клей, тоже был членом Американского общества колонизации. Идею колонизации поддерживал ряд республиканцев, включая лидера аболиционистов Теда Стивенса. Влиятельные газеты, такие как «Нью-Йорк таймс» и «Чикаго трибьюн», также высказывались в ее поддержку. Среди чернокожих колонизацию поддерживали памфлетист-аболиционист Дж. Уиллис Менар, врач и писатель Мартин Делани из Пенсильвании, политический активист Шарль Бебкок из Массачусетса и нью-йоркский журналист Джунис Морель, а также пресвитерианский пастор Хайланд Гарнет.[98]

Фредерик Дуглас, наиболее известный чернокожий аболиционист, выступал против колонизации. В своей речи 1894 г. Дуглас утверждал, что колонизация была ненавистна чернокожим, потому что «внушала им мысль, что они обречены навсегда быть чужим там, где родились, что им нет места на этой земле». Колонизация предлагает неграм «неопределенную родину» где-то вдалеке. «Это не искупление грехов, а изгнание», — говорил Дуглас. Он верно заключал, что «родина американских негров — Америка», и говорил: «Мы здесь, и здесь мы останемся».[99]

Однако за два десятилетия до этого тот же самый Дуглас сказал, обращаясь к белой аудитории в своей известной речи в честь Дня независимости: «Это Четвертое июля — ваше, но не мое. Вы можете ликовать, я должен скорбеть. Привести человека в оковах в великолепный освещенный храм свободы и призвать его присоединиться к вам в пении радостных гимнов было бы бесчеловечной насмешкой и кощунственной иронией. У меня нет патриотизма. У меня нет страны. Какая страна у меня есть? Институты этой страны не знают меня, не признают меня человеком. Я не люблю — и не могу любить — ни саму эту страну, ни ее Конституцию. Я хочу, чтобы она распалась как можно скорее».[100]

Дуглас здесь произносит речь предателя, но причина у него уважительная. Он говорит, что нельзя быть хорошим гражданином в плохой стране. Многие аболиционисты соглашались с ним, они постоянно осуждали создание Америки и сжигали копии Конституции, которую лидер аболиционистов Уильям Ллойд Гаррисон называл «сделкой со смертью и договором с адом». С точки зрения аболиционистов, которую разделяли Гаррисон и Дуглас, из-за этого компромисса с существованием рабства основание Америки достойно осуждения, а отцы-основатели Америки — малодушные лицемеры.

Так называемое лицемерие основателей было главной темой насмешек британцев во времена войны за независимость США. Типичны были реплики, подобные той, что произнес Самуэль Джонсон: «Как получается, что самый громкий визг о свободе мы слышим из уст рабовладельцев?» Та же самая критика в адрес основателей прозвучала в решении главы Верховного суда Роджера Тэйни по делу Дреда Скота. Тэйни пришел к выводу, что, хотя основатели сказали «все люди созданы равными», они, возможно, так не думали, поскольку написанная ими Конституция допускала существование рабства и некоторые из них лично владели рабами. Следовательно, заключил судья, Конституция не давала чернокожим «прав, которые белые люди должны были уважать». А сенатор Джон Кэлхун, главный идеолог рабовладельческой политики южных штатов, заявил, что слова «все люди созданы равными» — «самая большая ложь и самая опасная из всех политических ошибок».[101]

Современные прогрессисты, хотя не признают идей рабовладельцев Конфедерации, в целом согласны как с аболиционистами-северянами, критикующими Конституцию, так и с южанами-сторонниками рабовладения в том, что отцы-основатели могли в действительности не верить, что все люди созданы равными, когда говорили это. Многие прогрессисты считают, как и Дуглас, что рабство — это «первородный грех» Америки и что основатели виновны в том, что это стало возможным. Рабство, продолжают прогрессисты, это два с половиной столетия труда рабов, который не оплачивался. Америка была построена с помощью рабского труда, и препятствия, созданные рабством, все еще оказывают свое влияние, которое приводит к отставанию чернокожих граждан в уровне благосостояния и степени реализации существующих в обществе возможностей. С точки зрения некоторых прогрессистов, современная Америка должна афроамериканцам огромные суммы компенсаций, поскольку, как группа, чернокожие граждане живут существенно хуже вследствие того, что их предки были порабощены.[102]

Можно ли согласиться с требованиями денежных компенсаций, на которых настаивают прогрессисты? Рабство — это действительно система похищения труда, и исторически рабами становились те, кого брали в плен на войне. Завоевав народ или племя, победители либо убивали, либо порабощали побежденную группу. Со времени зарождения человечества рабство существовало практически во всех культурах. Рабство было в Древней Греции и Риме, в Китае, в Африке и в Индии. Американские индейцы владели рабами задолго до прибытия Колумба. Так что не существование рабства, аего запрет, является отличительной чертой Западной цивилизации. «Ни одна цивилизация, когда-либо опиравшаяся на рабство, не была способна избавиться от него, — пишет Дж. М. Робертс, — кроме Запада».[103]

Более того, со времен основания страны и до конца Гражданской войны в Америке были чернокожие рабовладельцы. Я имею в виду свободных чернокожих граждан, которые сами владели чернокожими рабами. Хотя мы знаем, что существовали чернокожие рабовладельцы, размер этого явления поражает. Обзор соответствующих исследований демонстрирует, что в 1830 г. около 3500 чернокожих граждан были рабовладельцами, которые владели более десятью тысяч черных рабов. В книге «Черные хозяева» Михаэль Джонсон и Джеймс Роарк рассказывают примечательную историю Уильяма Эллисона, свободного чернокожего плантатора, занимавшегося также изготовлением хлопкоочистительных машин в Южной Каролине, который владел более чем сотней рабов. Сам происходивший от рабыни, Эллисон без колебаний покупал рабов и использовал их так же, как это делали белые рабовладельцы. Джонсон и Роарк пишут: «Эллисон не считал свой магазин и плантацию промежуточным этапом на пути к свободе. Он никогда не позволил ни одному своему рабу повторить его собственный путь. Все говорило о том, что Эллисон держал рабов, чтобы эксплуатировать их и получать за их счет прибыль, точь-в-точь как это делали белые рабовладельцы». Когда началась Гражданская война, большинство чернокожих рабовладельцев, таких как Эллисон, присоединились к белым рабовладельцам и поддержали Конфедерацию.[104]

Разумеется, чернокожие рабовладельцы в Америке составляли ничтожно малую часть от общего числа рабовладельцев. Я упомянул их потому, что о них так мало известно, а также потому, что они служат иллюстрацией универсальности этики завоевания, служившей опорой рабства с самого начала. Еще одним примером этики завоевания служит тот факт, что, когда Англия и Франция в начале и в середине девятнадцатого столетия рассматривали предложения о запрете рабства, вожди племен в Гамбии, Конго, Дагомее и других африканских государствах, наживавшиеся на работорговле, посылали делегации в Париж и Лондон и яростно протестовали против принятия таких предложений.[105]

Один африканский вождь как-то заявил, что ему нужны три вещи — еда, алкоголь и оружие, и чтобы их получить у него есть три вещи — мужчины, женщины и дети.

Рабство стало подвергаться критике только по одной причине — влияние христианства. Когда мне приходится выступать на стороне защитников христианства, я обсуждаю этот вопрос с ведущими атеистами, но они отказываются это признавать. Они говорят, что многие столетия христиане спокойно относились к существованию рабства и только в современный период — во времена Просвещения — рабство стало причиной споров. Подразумевается, что равенство Просвещения, а не христианство, способствовало борьбе с рабством. Однако это просто неверно. Рабство было широко распространено в Римской империи, существовавшей до пятого столетия. Это было время дохристианского Рима. Затем рабство исчезло в Европе в период между пятым и десятым столетиями. Рабство сменилось крепостничеством. Хотя такая зависимость была тягостна, крепостные не были рабами. Они владели собой сами, они могли заключать договора, у них была определенная свобода работать и вступать в брачные союзы, чего не могли делать рабы. Появление крепостничества было огромным изменением и большим улучшением состояния общества. Это произошло во время так называемых Темных веков, когда Европа была целиком и полностью христианской. Так что же — если не христианство — стало причиной исчезновения рабства в Европе?

К сожалению, рабство появилось снова в Новое время, не столько в Европе, сколько в Америке. Это произошло по экономическим причинам: в Новом Свете предстояло сделать много работы, и были люди, которых можно было заставить делать это бесплатно. Работорговля в Африке процветала, поставляя рабов в Азию и на Средний Восток, и, казалось, источник пленников, предназначенных на продажу, просто неисчерпаем.

Это «предложение» встретило новый «спрос» на плантациях Северной и Южной Америки. Рабство было выгодно классу плантаторов, а также тем африканцам, которые занимались работорговлей. Тем не менее этот институт снова стал широко обсуждаться в обществе, и снова именно христиане заговорили о важности избавления от рабства. Это чрезвычайно важный факт, что только на Западе — в той части мира, которая официально известна как христианский мир — возникло движение, направленное на избавление от рабства. Не существует истории движения по борьбе с рабством за пределами западного мира.

Даже атеисты признают, что движение против рабства в Англии и Америке возглавляли христиане. Христиане были не единственными, кто не одобрял рабство. С древних времен была еще одна группа людей, которым рабство было совсем не по душе. Этих людей называли рабами. Нам известно, что рабы сбегали от хозяев, поднимали восстания и тому подобное. Но христианство создало совершенно иной феномен: человека, который имел право быть хозяином и который при этом был против рабства. Эту идею красиво выразил Линкольн: «Поскольку я не хочу быть рабом, я не хочу быть и хозяином».[106]

Линкольн понимал, что это просто приложение золотого правила Христа: не делай другим то, что ты не хотел бы, чтобы они сделали тебе.

Линкольн видел, что существует глубокая связь между движением, направленным на окончание рабства, и основанием Америки. И то и другое, как оказывается, было основано на христианстве. Христианство всегда считало всех людей равными перед Богом. С начала VIII столетия некоторые христиане — первыми были квакеры, затем евангелические христиане — применили это убеждение и к вопросу работорговли между Африкой и Новым Светом. Они объясняли, что равенство людей перед Богом означает, что никто не имеет права управлять другим человеком без его согласия. Мы видим, что моральные корни движения по запрету рабства те же самые, что и корни демократии и основания Америки как страны. И то и другое покоится на идее, что власть над другим человеком без его согласия не имеет никаких оправданий.

Идея согласия чрезвычайно важна для понимания причин осуждения рабства. Также нам необходимо понять, почему рабство не было немедленно запрещено основателями Америки. Линкольн подходил к этому вопросу совсем не так, как аболиционисты и современные прогрессисты. Линкольн соглашался с аболиционистами, что рабство — отвратительно. Но по поводу того, как с этим бороться, у него было другое мнение. В сущности, он считал, что их методы борьбы скорее способствуют сохранению рабства. Линкольн понимал рабство, основываясь на двух принципах: принципе владения самим собой и принципе согласия. «Я всегда считал, что человек, который производит зерно, должен иметь возможность его есть», — говорил Линкольн. Для Линкольна величие Америки — сделавшее ее «чудом и предметом восхищения всего мира» — состояло в том, что «в Америке нет класса постоянных наемных работников» и что «каждый человек может сам создавать свою судьбу». Линкольн рисовал в своем воображении общество, где люди не просто распоряжаются ценностями, которые приносит их труд, но также сами занимаются предпринимательской деятельностью. Таким образом, «вчерашний наемный работник сегодня работает сам на себя, а завтра наймет других для того, чтобы они работали на него». Зло рабства в том, что это «война против прав всех, кто трудится». Чернокожий раб «имеет право есть хлеб, который он добыл своими собственными руками, не оставляя его кому-то еще». В этом отношении «он равен мне, и судье Дугласу, и любому другому человеку». Рабство было основано на том же принципе, что и тирания, который Линкольн сформулировал так: «вы работаете в поте лица и добываете хлеб, а съем его я».[107]

Давайте проанализируем аргументы Линкольна. Мы владеем сами собой, следовательно, распоряжаемся своим трудом и имеем право стремиться к счастью. Средство, которое мы используем для достижения этой цели — согласие. Мы соглашаемся продать свой труд за цену, о которой договорились, и мы соглашаемся, чтобы нами правили лидеры, которых мы выбрали на свободных выборах. В представительной демократии согласие принимает форму соблюдения принципа подчинения меньшинства большинству. На свободном рынке согласие принимает форму соглашения о работе за определенное вознаграждение или контрактов, которые заключают участвующие в них стороны. Если добровольное согласие не получено — это тирания. Рабство плохо не тем, что это тяжелая и унизительная работа — иммигранты на Севере трудились не менее тяжело, и их работа могла быть такой же унизительной — но тем, что рабы не получают плату за свой труд. Я мог бы согласиться работать на вас бесплатно, и это не сделало бы меня рабом. Рабство плохо потому, что раб не давал согласия трудиться на тех условиях, которые ему предоставили. Против его воли его заставили работать бесплатно. Здесь мы видим, что Линкольн унифицирует аргументы в пользу демократии, капитализма и освобождения рабов. Все они, по сути, основаны на главенстве принципа согласия индивида.

Теперь мы можем ответить на вопрос: если отцы-основатели действительно считали, что все люди созданы равными, как они могли позволить существование рабства? То, что у основателей были свои недостатки и в то же время — свои собственные корыстные интересы, отрицать невозможно. Многие из них были рабовладельцами, и Джефферсон был одним из крупнейших рабовладельцев. У Джефферсона было более двух сотен рабов и, в отличие от Вашингтона, он не отпустил их на свободу. Однако случай Джефферсона проливает свет на многое: совершенно не оправдывая жизнь на плантациях с помощью аргументов южан о «счастливом рабе», вирджинец Джефферсон энергично осуждал рабство как несправедливое и аморальное. «Я трепещу от страха за свою страну, когда я понимаю, что Бог справедлив; что этот судья не может спать вечно».[108]

Важно не то, что южные плантаторы владели рабами, но то, что эти плантаторы, тем не менее, считали, что «все люди созданы равными».

Если Джефферсон и основатели страны знали, что все люди созданы равными, почему бы им не запретить рабство с самого начала? Ответ прост: если бы они это сделали, объединения страны бы не было. Историк Юджин Дженовезе говорит об очевидном: «Если бы Конституция не признала существования рабства, южные штаты никогда не вошли бы в союз». Таким образом, выбор, который стоял перед основателями в Филадельфии, был не в том, оставлять рабство или нет. Скорее вопрос был в том, создать ли союз, временно мирящийся с рабством, или вообще не иметь никакого союза. Континент Северная Америка тогда мог бы состоять из более мелких стран — уязвимых для нападения иностранных империй — и рабство могло бы сохраняться даже дольше, чем это было в действительности.

Проблему, стоявшую перед основателями, можно пояснить на более глубоком уровне. Декларация независимости говорит, что «все люди созданы равными», и основатели верили, что это так. Но в Декларации также говорится, что правительство должно быть основано на согласии тех, кем правят. Это коренные принципы демократии. Проблема возникает, если значительная часть людей — возможно, даже большинство — отказывается согласиться с тезисом «все люди созданы равными». В этом случае как следует поступать мудрому государственному деятелю? Ответ прогрессистов прост, и он совпадает с ответом аболиционистов: забыть про демократию. Если люди не готовы запретить рабство, если они не способны отличить хорошее от плохого, тогда надо их заставить. Основатели знали, что сделать это невозможно, но даже если бы такая возможность у них была, осуществив ее, они бы уничтожили демократию в самом начале ее развития. Рабство было бы запрещено, но ради этого пришлось бы установить тиранию.

Основатели решили сделать по-другому. Они назначили дату — через несколько лет — когда должна была закончиться работорговля и прекратиться поставка рабов в страну. Они запретили рабство на Северо-западных территориях (современный Средний Запад, включая Висконсин, Мичиган, Иллинойс, Индиану и Огайо). Еще важнее то, что они создали союз на принципах, исключающих рабство, хотя временно практика рабовладения оставалась допустимой. Нигде в Конституции не используется термин «рабство». Рабы везде описываются как «личности», что подразумевает обладание естественными правами. Условие «три-пятых», сформулированное в третьем параграфе раздела 2 первой статьи Конституции, согласно которому при подсчете населения штатов количество несвободных граждан учитывалось как три пятых от их реального количества, и которое, как считают в наши дни, (это условие, как считают в наши дни, представляет точку зрения основателей на ценность чернокожих) было, в действительности, мерой по ограничению количества голосов рабовладельцев Юга на выборах. Это условие помогло со временем изменить баланс сил в пользу свободных штатов. Многие из основателей верили, что этот подход окажется эффективным, потому что рабство теряет свою привлекательность и постепенно исчезнет само собой. В этом основатели ошибались, поскольку изобретение в 1793 г. машин, отделявших волокна хлопка от семян, возродило спрос на рабов на Юге.

Тем не менее, усилия основателей действительно подорвали устойчивость института рабства. До 1776 г. рабство было законным по всей Америке. Однако к 1804 г. все штаты к северу от Мэриленда законодательно запретили рабство — немедленно или постепенно; а в 1808 г. Конгресс признал незаконной работорговлю. Рабство перестало быть государственным институтом. Отныне оно стало локальным феноменом, подвергавшимся моральной и политической критике.

Линкольн не только осознавал, какая проблема стояла перед основателями, он также получил ее в наследство. Линкольн стремился отделить принципы, на которых основано американское общество, от компромиссов. Он также знал, что компромиссы были не просто низменными сделками ради продвижения корыстных интересов. Скорее, они были проявлением предусмотрительности и способом достижения народного согласия, которое стало краеугольным камнем демократического самоуправления. Линкольн слишком полагался на компромисс, предложенный основателями, говоря, что он не будет противодействовать рабству в штатах, где оно существует, но не даст ему распространиться на новые территории.

Во время дебатов между Линкольном и Дугласом, сенатор Стивен Дуглас — похожий на Кэлхуна и произносящий речи, похожие на речи современных прогрессистов, — высмеивал мнение основателей, которые верили в то, что все люди созданы равными. Кэлхун пошел еще дальше — он считал, что статья о равенстве в Декларации независимости была не самоочевидной истиной, но самоочевидной ложью, поскольку люди, как мы знаем, очень отличаются — в размерах, в быстроте действий, в разумности и даже в области нравственности. Линкольн стремился защитить основателей от таких клеветнических высказываний. Комментируя Декларацию независимости, Линкольн объяснял точку зрения основателей: «Они имели в виду всех людей, но они не собирались заявлять, что все люди равны друг другу во всех отношениях. (…) Они определили достаточно ясно, в каком отношении они видят всех людей созданными равными — равными в определенных неотчуждаемых правах. Они не собирались утверждать, что все уже обладают этим равенством, что очевидно не соответствует истине, или что они предоставят это равенство всем немедленно. (…) Они собирались просто провозгласить это право, с тем, чтобы оно начало проводиться в жизнь, как только позволят обстоятельства».[109]

Примечательно, что позицию Линкольна поддержал Фредерик Дуглас, который, как мы знаем, когда-то критиковал Конституцию, но в конце концов понял, что она воплощает принципы, противные рабству. «Запретите рабство, и ни одно предложение или слог Конституции менять не придется», — сказал Дуглас. Рабство, как он осознал, было просто «строительными лесами для внушительной конструкции, и их нужно было убрать, как только здание было построено». Дуглас начал понимать то, что аболиционисты девятнадцатого века и прогрессисты двадцатого века так и не поняли — что наилучшая программа по запрету рабства — это вовсе не поддержка грандиозных и непрактичных проектов, но скорее те действия, которые «наносят наиболее болезненный удар по рабству из тех, которые можно нанести именно в это время».[110]

Для того чтобы покончить с рабством, понадобилась Гражданская война. Шестьсот тысяч белых было убито на той войне, «одна жизнь за каждые шесть освобожденных рабов», — как напоминает нам историк К. Ванн Вудворд. Настоящие герои Гражданской войны не те, кого боготворят прогрессисты — бывшие рабы, такие как Дуглас, или аболиционисты-северяне, такие как Уолт Уитмен, сестры Гримке и Чарльз Самнер. Совсем не удивительно, что бывший раб выступает против рабства, и Дуглас в конце концов достиг славы и известности благодаря своим усилиям по искоренению этого зла. Аболиционисты-северяне могли позволить себе протестовать против рабства, собираясь в удобных залах, но — помимо Джона Брауна, который отдал свою жизнь за то, во что верил, — очень немногие заплатили такую цену за свои убеждения. Но именно эта высшая цена была заплачена солдатами (многие из которых были недавними иммигрантами), погибшими на войне за окончание рабства. Я думаю о трех сотнях тысяч солдат союза северных штатов, которые никогда не владели рабами, но все же сражались и погибли ради того, чтобы институт рабства перестал существовать.

Когда я недавно посещал Геттисберг, гид показал нам церковь, которая во время войны служила госпиталем для союзных войск. Именно здесь солдатам перевязывали раны, делали операции и ампутировали конечности. Это побоище было столь ужасным, что люди вынуждены были проделать отверстия в полу для стока крови. Если мы интересуемся «историей, как она видится глазами простого человека», давайте вспомним белых солдат, которые умерли для того, чтобы освободить чернокожих рабов. Они ничего не были должны рабам. Рабы оказались обязаны им своей свободой, свободой, которую они не могли добыть себе сами.

Должна ли Америка что-нибудь рабам, чей труд был украден? Я думаю, да, хотя Фредерик Дуглас, и не он один, большей частью с этим не согласен. В речи, обращенной к массачусетскому Обществу противников рабства, за несколько дней до конца Гражданской войны, Дуглас поднял этот вопрос: что нужно сделать для бывших рабов? Вот ответ Дугласа: «Не надо ничего с нами делать! То, что вы делаете с нами, уже нанесло нам вред. Ничего не делайте с нами(…) Если негр не может стоять на своих собственных ногах, пусть он упадет. Все, что я прошу, — это дайте ему шанс встать на ноги! Оставьте его в покое. (…) Если только вы развяжете ему руки и дадите ему шанс, я думаю, он будет жить».[111]

А в наши дни? Должна ли Америка выплачивать компенсации за рабство ныне живущим чернокожим гражданам? Не больше, чем потомкам белых, погибших в Гражданской войне. В мои намерения не входит просто сказать — что сделано, то сделано. Скорее я имею в виду, что наш долг перед северянами, погибшими на Гражданской войне, огромен. Но те герои мертвы, и мы не знаем, где их потомки. Наш долг больше, чем деньги, которые можно было бы заплатить; мы платим свой долг, чтя героев и помня о них. Точно так же страна должна рабам, чей труд был нечестно отнят у них. Этот долг также лучше всего оплатить памятью, поскольку эти рабы мертвы, а их потомки — и это будет горькой пилюлей, которую придется проглотить прогрессистам — живут теперь лучше, благодаря тому, что их предки были привезены из Африки в Америку.

Действительно ли они живут лучше? Этот вопрос можно проиллюстрировать на примере великого боксера-афроамериканца Мухаммеда Али. В начале семидесятых Мухаммед Али боролся с Джорджем Форманом за титул чемпиона в тяжелом весе. Схватка проходила в африканской стране Заир. Не слишком заботясь о тактичности, их встречу называли «битвой в джунглях». Али стал победителем, и когда он возвращался в Соединенные Штаты, репортер спросил его: «Что чемпион думает об Африке?» Али ответил: «Слава Богу, мой прадедушка попал на тот корабль!» Хотя в реплике Али сквозит характерная для него едкая насмешка, здесь также звучит широко распространенное мнение. Али признает, что, несмотря на все ужасы рабства, оно помогло африканцам попасть в мир западной свободы. Рабам пришлось тяжело — корабль, который упомянул Али, перевозил рабов по ужасному маршруту, для жизни, полной тягостного труда — но их потомки в наши дни, даже если они не говорят об этом, живут лучше. Али был достаточно честен, чтобы это признать.

Чернокожая феминистка и писатель Зора Нил Хьюстон разделяет его мнение. О рабстве она пишет так: «Из того, что я знаю, это было очень печально. Конечно, это так. Но мои предки, которые жили и умерли в рабстве, уже мертвы. Белые люди, которые наживались за счет их труда и жизней, также мертвы. Я лично ничего не помню о тех временах и не несу за них ответственности. Как не несет ее и внук человека, который был хозяином моих родственников. (…) Я не желаю тратить время, пиная старые могилы. (…) Рабство — это цена, которую я заплатила за цивилизацию, и цивилизация стоит всего, что я заплатила через моих предков».[112]

Наш вопрос решен не Али или Хьюстон, но тем действительным выбором, который делают афроамериканцы со времен Гражданской войны до настоящего времени. Помните Американское общество колонизации? Многие из свободных чернокожих граждан, поддерживавших идею колонизации, придерживались представления, которое мы бы сегодня могли назвать прогрессистским. Они считали, что Америка была основана как страна белых людей, и она всегда останется страной белых людей. Они считали, что чернокожие никогда не смогут называть Америку родной страной и что они никогда с чистосердечной радостью не смогут праздновать четвертого июля День независимости. Они были уверены, что единственной возможностью для черных быть по-настоящему свободными было найти свою собственную страну, создать ее самим и написать свою собственную Декларацию независимости.

Идея колонизации исчезала после Гражданской войны потому, что чернокожие лидеры, подобно Фредерику Дугласу, поняли, что их посылки были ложными. Америка была основана белыми людьми, но она не была основана как страна белых. Америка была основана на принципе равенства — не просто равного достоинства, но также равного права людей управлять собой, развиваться и свободно продавать свой труд. Понадобилась тяжелая война, чтобы восстановить эти принципы и распространить дар равенства на порабощенных афроамериканцев. Однако сотни тысяч белых сражались на этой войне и заплатили кровью за грех рабства, в котором была виновна их страна. Африканские рабы ужасно страдали на пути в Америку, и слишком часто — от того, как с ними обращались здесь, но их потомки имеют то, чего не имел никто из африканцев ранее, и чем мало кто из африканцев владеет теперь. Сегодняшние афроамериканцы, как и все американцы, имеют огромные преимущества жизни в условиях свободы и множества возможностей, доступных для реализации, в стране, достаточно большой, чтобы исполнились их мечты.

Глава 9

«Спасибо, господин Джефферсон!»

Они подписывали тем самым вексель, который передавался по наследству каждому американцу.[113]

Мартин Лютер Кинг. «У меня есть мечта»

Восемнадцатого сентября 1895 г. чернокожий просветитель Букер Т. Вашингтон выступал перед ауди-торией, состоящей только из белых на открытии торгово-промышленной выставки в Атланте. Он был первым афроамериканцем, приглашенным выступить перед этими южанами. В своей речи Вашингтон сказал: «Самые мудрые представители моей расы понимают, что горячий интерес к вопросам социального равенства — это глупость и экстремизм, и что прогресс в обладании всеми привилегиями должен быть результатом тяжелой и непрестанной борьбы, а не искусственного принуждения. ‹…› Важно и правильно, чтобы у нас были все права, положенные по закону, но еще более важно, чтобы мы были готовы пользоваться этими правами». Примечательно, что ведущие чернокожие политики в стране поддержали сегрегацию, говоря, что чернокожим следует в большей степени сосредоточить свое внимание на улучшении собственной жизни, чем на равенстве прав в рамках закона.

В предыдущей главе мы рассматривали вопрос рабства. Теперь мы посмотрим на то, что случилось после рабства — политику сегрегации и расизм — и решим, были ли они формой грабежа. Давайте рассмотрим, каково было состояние освобожденных рабов и их потомков. Они выбрали Америку, единственную страну, которую знали, страну, которую они предпочли возвращению в Африку или переезду куда-либо еще. Несмотря на это, в Америке они испытывали постоянные страдания и жестокую дискриминацию, как со стороны закона, так и частных лиц, особенно на Юге. Это продолжалось в течение столетия. Только через сто лет, в пятидесятые-шестидесятые годы двадцатого столетия, когда приобрело влияние движение борьбы за гражданские права чернокожих, закон наконец запретил сегрегацию и подтвердил, что все граждане обладают равными правами.

Несмотря на это, расизм никуда не исчез. Снимая фильм «Америка», я взял интервью у ученого-афроамериканца Мишеля Эрика Дайсона, который преподает в Джорджтауне. В течение последних лет я несколько раз участвовал с Дайсоном в дебатах — это общительный человек, который называет меня «братец Д’Суза». По мнению Дайсона, несмотря на прогресс в расовом вопросе, чернокожие граждане продолжают сталкиваться с серьезными препятствиями, являющимися результатом прошлой и настоящей расовой нетерпимости. Дайсон делает такие заключения частично из того факта, что чернокожие граждане в Америке преуспевают меньше, чем белые. Даже не белые иммигранты, как указывает Дайсон, живут лучше, чем афроамериканцы. Дайсон предполагает, что эта разница в достижении успеха показывает, как много у них отняли и продолжают отнимать. Дайсон, как и многие прогрессисты, считает, что Америка была и продолжает быть виновной в том, что украла возможности и плоды труда у афроамериканцев. Если это верно, говорит он, за эту кражу нужно нести ответственность и платить.

Что касается Букера Т. Вашингтона, прогрессисты считают его предателем, так называемым «Дядей Томом». Дайсон слишком любезен, чтобы выразиться именно так, но он явно не в восторге от его позиции. В предательстве и продажности Вашингтона в свое время обвинял и его вечный противник — У. Э. Б. Дюбуа. Я упоминаю спор между Вашингтоном и Дюбуа потому, что он служит ярким примером развития истории расового вопроса в Америке в период от времени окончания рабства до наших дней. Это поможет нам понять, когда политика сегрегации и расизм становятся воровством, а когда — нет. Более того, изучение этой истории поможет нам увидеть, как группы, находившиеся в самом низу социальной лестницы, могут подняться на самый верх.

Давайте начнем с сегрегации — практики принудительного отделения одной расы от другой, которая началась после Гражданской войны. В период рабства люди разных рас, разумеется, жили друг с другом в тесной близости. Но после Гражданской войны униженные южане решили, что раз войска северян ушли домой, они могут выместить свои чувства на чернокожих. Печально известный Ку-клукс-клан, к примеру, появился после Гражданской войны как тайная боевая группа сопротивления Реконструкции, а затем открыто проявил себя в начале двадцатого столетия, устраивая линчевания афроамериканцев и совершая другие ужасные злодеяния. В конце девятнадцатого столетия коалиция южан — включая консервативный правящий класс этих областей — приняла законы, делающие сегрегацию двух рас обязательной. Вследствие этого вагоны поездов, пароходов и паромов должны были иметь отдельные секции для белых и для черных. То же самое было на почте, в тюрьме, в ресторанах, театрах, плавательных бассейнах, в боулинге и в церкви. Школы, больницы и дома престарелых также были сегрегированы. Черные и белые пользовались отдельными общественными туалетами и питьевыми колонками.

Примечательно, что по представлениям некоторых консервативных политиков Юга сегрегация была способом защитить чернокожих от Ку-клукс-клана и других радикальных расистских групп. Историк Джоэль Уильямсон пишет: «Консерваторы поддерживали сегрегацию ‹…› ради того, чтобы защитить чернокожих и их достоинство. Для консерваторов сегрегация означала, что чернокожему гражданину будет выделено особое место, где он будет защищен. Сегрегация, задуманная консерваторами, была разработана совсем не для того, чтобы понизить самооценку чернокожих, но чтобы поддержать и усилить ее».[114]

Сегодня это кажется невероятным. Это коренным образом противоречит пропаганде прогрессистов относительно совершенно расистского Юга. Но Уильямсон указывает, что на Юге были разные люди — радикалы и консерваторы — и что касается последних, то сегрегация виделась им более предпочтительной, чем чернокожие сограждане, оставленные на милость линчевателей и горящих крестов.

Кто победил сегрегацию? Вовсе не либералы. На Юге было мало людей, открыто высказывающих либеральные взгляды, и их мнение было незначимым. Скорее, самое существенное, хотя и безуспешное, сопротивление оказали частные трамвайные компании. Частные предприятия были озабочены тем, что в условиях сегрегации вести бизнес становилось дорого. Экономист Дженнифер Робак, изучавшая воплощение политики сегрегации в работе городских трамваев, говорит, что компании не хотели обустраивать отдельные вагоны для различных расовых групп. Некоторые даже отказывались выполнять предписания закона до тех пор, пока правительство не заставило их повиноваться с помощью штрафов. Сегрегация была «бесплатной» для правительства, потому что все дополнительные расходы ложились на плечи налогоплательщиков. Таким образом сегрегация была победой правительственного регулирования над свободным рынком.[115]

В период сегрегации у чернокожих не было другого выбора, как приспосабливаться к существующим условиям, и мы видим, что они приспосабливались. Наиболее находчивые из них осознали, что таким извращенным способом сегрегация создала для них благоприятные экономические возможности, поскольку она не позволяла белым заниматься бизнесом с черными и обслуживать чернокожих в рамках своей профессиональной деятельности. Экономист Томас Соуэлл пишет: «Нежелание белых заботиться о волосах, телах или душах чернокожих создало класс чернокожих парикмахеров, врачей, предпринимателей и религиозных функционеров». Чернокожие каменщики, ювелиры, портные, ремонтники и учителя скромно зарабатывали себе на жизнь в мире, где царили законы Джима Кроу. В нескольких больших и малых городах Юга чернокожие граждане развили процветающий бизнес в сфере банковского обслуживания, недвижимости и страхования. В некоторых сферах — особенно в сфере индустрии развлечений и в спорте — черные оказались способны преодолеть сегрегацию и достичь славы и богатства благодаря успеху у белой аудитории.[116]

Хотя сегрегация была тяжелым бременем для чернокожих, это не значит, что сама по себе сегрегация является воровством. Очевидно, что в добровольной сегрегации не содержится воровства. Люди свободны в том, чтобы общаться с теми, с кем они хотят, и если они выбирают не общаться с кем-либо, они, таким образом, не отнимают у этих людей их права. Это принцип, разумеется, приложим одинаково и к белым, и к черным. Если чернокожий мужчина, к примеру, хочет жить в районе, где преимущественно живут чернокожие, этим решением он никого не лишает ни их прав, ни собственности. Справедливо и то, что если белый мужчина хочет общаться только с белыми друзьями, он таким образом не отнимает ничего у черных или у кого-то еще. Добровольная сегрегация может быть отвратительной и даже ужасной, но это не кража.

Сегрегация, навязываемая государством, — другое дело. Как граждане, по закону мы имеем равные права. Следовательно, когда сегрегация налагается законом, она насильственно разделяет группы людей, которые имеют полное право жить вместе, есть вместе и работать вместе. В той степени, в какой сегрегация лишает чернокожих возможности свободно взаимодействовать с белыми и это наносит первым экономический вред, сегрегация, навязанная законом, действительно представляет собой «отъем» у чернокожих. Этот «отъем» невозможно отрицать, даже если его трудно подсчитать. Действительно, чернокожие, возможно, создали экономически эффективные ниши в условиях сегрегации, но, без сомнения, по крайней мере некоторые из них могли бы создать даже более успешные предприятия, которые обслуживали бы как белых, так и черных. К счастью, сегрегация закончилась к 1960-м благодаря ряду решений правительства и судов.

В то время как сегрегация осталась позади и с тех пор прошло уже полстолетия, расизм никуда не исчез. Таким образом, расизм как будто создает ситуацию продолжающегося воровства. Однако мы должны быть точны в использовании терминов. Строго говоря, расизм не может быть формой воровства, потому что расизм — это взгляды или точка зрения. Расизм — это просто доктрина или убеждение в неполноценности другой группы, в данном случае афроамериканцев. Как вы можете украсть что-то у кого-то, просто думая о нем плохо? Следовательно, нас беспокоит не расизм, а дискриминация. Расизм — это теория, а дискриминация — практика. Именно дискриминация, а не расизм, это то, что мы должны исследовать на предмет лишений, которым она подвергает чернокожих.

Расовая дискриминация, как и сегрегация, может быть добровольной или принудительной. Иными словами, дискриминация, как и сегрегация, может быть частной или навязанной государством. Частная дискриминация — добровольная. В ней участвуют частные лица или организации, которые делают выбор в пользу политики дискриминации. Государственная дискриминация — принудительная. Политика дискриминации прописана в законе. Как и в случае с добровольной сегрегацией, трудно найти какое-либо воровство в добровольной дискриминации.

Представим, например, человека или компанию, которая отказывается нанимать на работу людей из восточной Индии или сдавать им в аренду помещения. Значит ли это, что такой человек или компания крадет у восточных индийцев? Конечно, нет. Когда люди заключают контракты на аренду или на работу, обе стороны делают это к обоюдной выгоде. С одной стороны, это выгодно арендодателю или работодателю, с другой — арендатору или наемному работнику. Любая сторона по какой-либо причине может отказаться заключать такой контракт. Частных работодателей не должны принуждать к тому, чтобы нанимать определенных работников в той же мере, в какой работников не должны принуждать к тому, чтобы работать на работодателей против своей воли.

Теперь, если работодатель проводит политику дискриминации в отношении какой-либо группы — или отказывается нанимать на работу представителей этой группы — это, очевидно, приносит членам этой группы ущерб. Однако — что часто упускают из виду — это наносит вред также самому работодателю. Работодателям выгодно иметь как можно более широкий выбор потенциальных работников, чтобы выбрать наиболее работоспособных и компетентных. Исключая целую группу людей, тот, кто следует политике дискриминации, сужает свои собственные возможности выбора. Таким образом, дискриминация не приносит пользы ни работникам, не работодателям.

«Обворовывает» ли какую-либо компанию работник, который отказывается работать на нее? Конечно, нет. Но почему нет? Возможно, работник обладает ценными навыками, которые принесли бы компании выгоду. Лишив компанию своих услуг — «дискриминируя» ее — работник, возможно, не позволяет компании достичь максимальной эффективности. Тем не менее работники не обязаны максимизировать чью бы то ни было прибыль. Они могут работать на кого пожелают. Причина, по которой работники не причиняют вреда компаниям, «дискриминируя» их, в том, что компании в результате их действий живут не хуже, чем прежде. В рамках той же самой логики, наниматели, которые дискриминируют работников, могут фактически ограничивать свой собственный выбор. Но даже если они отказываются нанимать таких работников, не важно по какой причине, положение этих работников не становится хуже, чем прежде.

Кража, по своему определению, означает, что другому нанесен ущерб и его положение стало хуже. Если я могу принести вам какую-то выгоду или заключить с вами выгодную сделку, и по какой-либо причине я этого не сделаю или откажусь заключать сделку, вы останетесь с тем же, с чем были раньше. У вас нет права требовать, чтобы эта сделка была заключена. У вас есть право только попытаться заключить ее с моего согласия. Если я откажусь, вы имеете полное право чувствовать разочарование, но вы не можете кричать «Вор!». Я не «должен» вам то, что принесет вам выгоду, и не обязан заключать с вами сделку. Я волен дать вам то, что считаю нужным, и вы вольны взять это, если захотите. Обе стороны обладают тем же самым правом на согласие, и никто никого не грабит, отказываясь от соглашения.

Конечно, мы можем предвидеть появление серьезных проблем, если все откажутся нанимать на работу определенного индивида или представителей какой-то группы. Давайте назовем это дискриминацией в масштабе всей системы. Эта проблема становится особенно острой, если принять во внимание плачевное положение бывших рабов, теперь оказавшихся свободными, в стране, где широко распространена дискриминация, не позволяющая им получить работу, иметь дом и другие блага, которые окружающие принимают как данность. Многие думают, что Америка крайне нуждалась в борьбе за гражданские права чернокожих и в строгих законах, запрещающих дискриминацию, потому что чернокожие оказались именно в такой ситуации. Однако даже на Юге не все отказывались нанимать чернокожих на работу или общаться с ними. Откуда мы это знаем? Например, из самой попытки навязать законы Джима Кроу и сегрегацию. Эти законы просто не были бы нужны, если бы все были согласны не нанимать на работу чернокожих и не общаться с ними. Эти законы были необходимы, чтобы заставить белых южан выполнять правила, которые иначе они могли бы нарушить. Если бы чернокожие после Гражданской войны сталкивались только с дискриминацией в частной сфере, вполне вероятно, что дискриминация исчезла бы сама по себе, без движения за гражданские права чернокожих, потому что белые, придерживающиеся политики расовой дискриминации, оказались бы в экономическом проигрыше — и как работодатели, и как потребители. Именно это и произошло в профессиональном спорте.

Однако чернокожие граждане столкнулись с другим и более несправедливым типом дискриминации — дискриминацией со стороны государства. Здесь я имею в виду сегрегационные законы южных штатов и сегрегацию в военных и других учреждениях федерального уровня. Государственная дискриминация, в отличие от частной, действительно является «отъемом» у афроамериканцев. Почему? Потому что государство — это монополия, и если государство не хочет иметь с вами дело, у вас остается не много альтернатив, кроме как покинуть это государство. В качестве граждан мы имеем право на то, чтобы наше правительство — как федеральное, так и местное — относилось к нам одинаково, а правительство, которое поступает по-другому, фактически покушается на наши права. Правительство, которое проводит политику дискриминации в отношении части своих граждан, фактически «отнимает» у них что-то, на что они имеют право. Если это ущерб в материальной сфере, такой «отъем» резонно можно назвать «воровством».

Правила и законы, обеспечивающие гражданские права чернокожих, принятые в пятидесятых и шестидесятых годах, были необходимы и справедливо устанавливали равенство прав граждан в рамках закона. Что странно, так это то, что закон о гражданских правах 1964 г. не просто упразднил государственную дискриминацию, он также поставил вне закона большую часть частной дискриминации. Хотя я считаю эти ограничения в частной сфере неразумными и ненужными, их, тем не менее, можно понять. Потребность в том, чтобы чернокожие могли обрести равное с белыми положение, была огромна, и запрет дискриминации в частной сфере воспринимался как цена, которую стоило заплатить. Более того, начиная с президента Никсона и до наших дней федеральное правительство учредило целый ряд мер, дающих преимущества чернокожим гражданам, целью которых является исправить вред и ущерб, нанесенные в прошлом. Повторюсь: предоставление этих преимуществ не было ни мудрым, ни справедливым, но с их помощью общество надеялось избавиться от дискриминации. Поначалу предоставление преимуществ на основе расы можно было объяснить как крайнюю меру, позволяющую силой выбить запертую дверь глубоко укоренившейся санкционированной государством дискриминации.

Однако в наши дни нет большого смысла продолжать вводить такие преимущества. Главной причиной служит то, что расизм сегодня гораздо слабее, чем раньше. Одним из очевидных доказательств этого является избрание и переизбрание президента Обамы. Просто невозможно представить, чтобы расистская страна дважды выбрала афроамериканца на самый высокий пост и доверила ему свою безопасность и процветание. Интересно, что Обама, кажется, не сталкивался ни с какой дискриминацией во время своего детства и юности. Скорее, его раса стала для него преимуществом. К примеру, крайне редко кому-то удается перевестись из Западного колледжа в учебное заведение «Лиги Плюща», такое как Колумбийский университет в Нью-Йорке. Хотя академические успехи Обамы были весьма посредственными, его раса, вероятно, стала решающим фактором для перевода. Раса также, возможно, сыграла ключевую роль в том, что Обама получил полную стипендию для учебы в Колумбийском университете и Гарвардской школе права. В качестве президента он обласкан средствами массовой информации как ни один президент в американской истории. Если бы Обама был белым, можно ли сомневаться, что он бы не был там, где он находится теперь? И дело не в Обаме. Дело в том, как сильно современные американцы хотят видеть афроамериканца, который стал бы их представителем, поднялся на самый верх и достиг успеха.

Расизм — или его отсутствие — можно также отследить по данным исследований отношения белых не только к идее неполноценности чернокожих, но также к смешанным бракам.[117]

Чернокожие граждане также могли бы рассказать нам, как обстоят дела в этой области. Спросите человека с черным цветом кожи в наши дни, когда он или она лично сталкивались с расизмом — когда, к примеру кто-то сказал в их адрес «нигер» — и многие едва ли смогут привести хоть один пример.

В то время как активисты по старой памяти продолжают рассказывать одни и те же ужасные истории, случившиеся много десятилетий назад, социолог Орландо Паттерсон отражает общее мнение новых времен: «Америка, хотя расовые отношения здесь не безупречны, сегодня наименее расистское общество в мире из тех, где белые составляют большинство. Америка имеет лучшую юридическую защиту меньшинств, чем любая другая страна на планете. Америка предлагает большее количество возможностей большему количеств людей с черным цветом кожи, чем любое другое общество, включая все государства Африки, а мнение граждан в отношении смешения рас кардинально изменилось».[118]

Паттерсон писал это в 1991 г., и сегодня это еще более верно.

Среди молодого поколения расизм стал практически надуманным вопросом. Это не значит, что расизм не является темой, бесконечно обсуждаемой на многочисленных собраниях и обязательных для посещения семинарах в школах и университетах. Эти мероприятия, однако, становятся оторванными от реального мира. Единственной связанной с расой дискриминацией, с которой действительно сталкиваются молодые люди, является компенсационная дискриминация — политика, которая предоставляет преимущества чернокожим, латиноамериканцам, белым из очень бедных семей и американцам — выходцам из Азии. В расистской стране не выбрали бы президентом чернокожего и не следовали бы политике, дающей преимущества группам меньшинств перед представителями большинства. Таким образом, то, что политика компенсационной дискриминации продолжается больше десяти лет, как и успех Обамы, является подтверждением того, насколько расизм сдал свои позиции в Америке.

Почему расизм идет на спад? Кажется соблазнительным ответить: благодаря движению борьбы за гражданские права чернокожих, которое часто называют революцией. В действительности же от «революции» там было не так много. Задайте себе вопрос: если бы это действительно была революция, почему почти никто не погиб? Само то, что мы можем вспомнить какие-то отдельные инциденты, показывает, насколько они были редки. Мартин Лютер Кинг легко одержал интеллектуальную победу над сторонниками сегрегации на Юге и расистами. Самое большее, что они могли ему противопоставить, были полицейские собаки и водометы. Однако собаки и водометы не сравнить с федеральными войсками, которые были в конце концов направлены для того, чтобы исполнить решения суда и обеспечить исполнение федеральных законов, гарантирующих равные права черным и белым. Так почему же Юг не ответил Мартину Лютеру Кингу? Почему южане не сказали: «Конечно, черные неполноценны, и наша точка зрения оправдана»? Ответ в том, что расизм значительно ослаб еще до того, как развернулось движение борьбы за гражданские права. Одной из важнейших причин для этого была Вторая мировая война. Именно Гитлер помог доказать несостоятельность представлений о расовом превосходстве, и с 1945 г. расизму оставалось только защищаться.

Невероятно, что некоторые активисты борьбы за гражданские права отрицают значительность прогресса в расовом вопросе и существенное уменьшение дискриминации в отношении чернокожих. Я не думаю, что мы достигли «конца расизма» — как называется одна из моих предыдущих книг. Это название было призвано указать на цель — на то, куда мы направляемся — скорее, чем объявить об исчезновении расизма. Очевидно, что в такой большой стране, как Америка, мы можем найти примеры расизма, но подумайте: согласно статистике уголовных преступлений огромное количество нападений чернокожих на белых фиксируется каждый день, и это никого не беспокоит. Однако если полиция застрелит одного чернокожего правонарушителя, такого как Трайвон Мартин, это вызывает скандал на всю страну. Возможно, лучше всего будет сказать, что когда-то расизм был систематическим, но теперь он встречается эпизодически. Расизм сегодня не столь силен, чтобы помешать чернокожим или людям другой этнической группы достичь того, о чем они мечтают.

Тем не менее когда-то расизм был мощной силой в Америке. Первую половину двадцатого столетия идея неполноценности чернокожих во многом принималась как нечто само собой разумеющееся. В начале 1920-х годов в Ку-клукс-клане состояло более двух миллионов человек. Эта группа организовала марш в Нью-Йорке, в котором участвовали более пятидесяти тысяч членов Клана. Так что все изменилось к лучшему.

В то время, когда расизм процветал, для борьбы с ним возникли две очень различные стратегии — стратегия протеста У. И. Б. Дюбуа и стратегия мобилизации собственных сил Букера Т. Вашингтона.

Дюбуа считал, что черные в Америке сталкиваются с единственной проблемой: расизмом белых. И он рекомендовал для борьбы с этим использовать простую стратегию, обобщенную в словах, впервые использованных Фредериком Дугласом: «агитация, агитация и еще раз агитация». Как писал сам Дюбуа: «Мы требуем, чтобы у нас были все права, которые принадлежат свободному гражданину Америки — политические, гражданские и социальные. И до тех пор, пока мы не получим эти права, мы никогда не перестанем протестовать и кричать о своем недовольстве в уши Америки».[119]

Следуя этой стратегии, Дюбуа стал одним из основателей Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения, которая скоро стала ведущей организацией по защите гражданских прав чернокожих в Америке. Ее подход можно было обобщить в лозунге: «агитация, агитация и еще раз агитация».

Букер Т. Вашингтон считал, что чернокожие граждане в Америке сталкиваются с двумя проблемами. Одна из них — расизм, а другая — культурная отсталость чернокожего населения. Как говорил Вашингтон: «Негры не должны нечестными методами лишаться права голоса, но одна только политическая агитация не спасет их. ‹…› Они должны обладать собственностью, усердием, мастерством, быть расчетливыми, разумными и иметь характер. О какой бы расе ни шла речь — для достижения устойчивого успеха это необходимо всем». Вашингтон верил в конечную победу идеи меритократии. «Заслуги, вне зависимости от цвета кожи людей, будут в долгосрочной перспективе цениться и вознаграждаться. ‹…› Волей-неволей белый человек уважает негра, владеющего двухэтажным кирпичным домом».[120]

Здесь Вашингтон говорит, что способность эффективно конкурировать с другими и использовать данные законом права важна не менее, чем обладание этими правами. Более того, он добавляет, что достижение чернокожими успеха в социальной и экономической сфере — это лучший способ рассеять подозрения белых относительно неполноценности черной расы.

Когда Вашингтон указал на недостатки, присутствующие в сообществах чернокожих — например, высокий уровень преступности — Дюбуа взорвался от ярости. «Предположим, сегодня негры действительно воруют, — гремел он. — Но кто это столетиями делал из воровства добродетель, присваивая их труд?» Вашингтон никогда не отрицал, что плохие привычки могли иметь свои корни. Он хотел указать на то, что они существуют, и это нужно изменить. «Несмотря на все, что можно сказать в оправдание этого, наши люди совершают слишком много преступлений». Если девиз Дюбуа можно было бы обобщить как «агитация, агитация и еще раз агитация», то позицию Вашингтона можно описать как «работа, работа и еще раз работа».[121]

Движение борьбы за гражданские права чернокожих под предводительством Мартина Лютера Кинга и Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения было основано на политике протеста. Это движение было успешным не потому, что представляло собой революционную смену американских принципов, но потому, что оно обратилось к этим принципам напрямую. Когда Мартин Лютер Кинг объявил, что на его имя был выписан вексель, и потребовал, чтобы этот вексель был оплачен, мы могли бы остановиться и спросить: «Какой еще вексель? Какой-нибудь сторонник сегрегации из южных штатов пообещал ему что-то, а затем нарушил свое обещание?» Конечно же, нет — этот вексель был ни чем иным, как положениями Декларации независимости США. Иными словами, Мартин Лютер Кинг призывал не к тому, чтобы дать людям новые права, но к тому, чтобы права, уже дарованные в 1776 г., стали доступны. Примечательно, что этот лидер чернокожих из двадцатого века основывает свои моральные и законные требования на документе, созданном белым рабовладельцем. Спасибо, господин Джефферсон!

Современные прогрессисты говорят, что движение борьбы за гражданские права осталось «незавершенным», и они правы, но по другим причинам, чем считают они сами. Прогрессисты все еще борются с ветряными мельницами расизма прежних времен, раздувая скандал каждый раз, когда происходит какой-либо невнятный инцидент. Однако причина, по которой чернокожие так сильно отстают от белых, связана совсем не с расизмом. Она связана с культурной отсталостью афроамериканцев. Мартин Лютер Кинг признавал это. В заявлении, на которое не слишком обращают внимания, он сказал: «Мы не должны позволить тому факту, что мы жертвы несправедливости, внушить нам, что мы не несем ответственности за свою жизнь. Мы не должны использовать гнет, который мы испытали, для оправдания посредственности и лени. ‹…› Повышая свои моральные стандарты и улучшая условия своей жизни здесь и сейчас, мы постепенно опровергнем аргументы поборников сегрегации. ‹…› Негр будет свободным только тогда, когда он спустится в глубины своего собственного существа и напишет пером и чернилами утверждающего себя мужества свою собственную Прокламацию освобождения».[122]

Здесь Кинг полностью согласен с Букером Т. Вашингтоном. Но совет Кинга, как и вся философия Вашингтона, большей частью не были приняты лидерами движения за гражданские права чернокожих. Даже сегодня эта группа продолжает «агитировать, агитировать и еще раз агитировать». Однако в наши дни американцы пользуются равными правами в рамках закона, и сегодняшняя задача для чернокожих граждан — эффективная конкуренция в учебных заведениях и на рынке труда. Сами по себе права имеют ограниченную ценность. Какая польза в том, чтобы иметь право участвовать в олимпийских играх, если вы не умеете быстро бегать и хорошо плавать? Или ближе к нашей теме — что хорошего в том, чтобы иметь право работать в «Google» или «Оракл», если вы не умеете писать программы? Права — непременное условие успеха, но успех также требует навыков, необходимых, чтобы воспользоваться этими правами.

Хотя Дюбуа знал это, он не делал на этом акцента. Он подчеркивал дискриминацию и воровство. Он настаивал на том, что вор должен платить жертве. Букер Т. Вашингтон подходит к вопросу с более глубоким пониманием: даже если воровство имело место, иногда именно жертва может лучше всего смягчить нанесенный ущерб и восстановить возможности для роста. Иными словами, общество, возможно, сбило жертву с ног, но в ее силах снова встать на ноги. Дюбуа ненавидел Америку потому, что он не видел, чтобы чернокожие достигали таких же успехов, как белые и другие этнические группы. В результате Дюбуа стал горячим сторонником Советской России — и даже почитателем Сталина. Он также пытался включиться в антиколониальное движение Третьего мира, организовывая панафриканский конгресс в 1945 г. для различных независимых лидеров Африки. В 1961 г. Дюбуа отказался от американского гражданства и эмигрировал в Гану. Он был одним из немногих чернокожих американцев, которые действительно предприняли шаги по возвращению в Африку, хотя он сделал это в возрасте девяноста трех лет, за два года до своей смерти.[123]

Хотя лидеры движения за гражданские права игнорировали или критиковали Букера Т. Вашингтона, существует группа, которая тайно следует его стратегии — «работать, работать и еще раз работать». Это группа небелых иммигрантов в Америке. Я имею здесь в виду корейцев, гаитян, выходцев из Западной Индии, Южной Азии и Мексики. Все эти люди получили пользу от движения борьбы за гражданские права, как и я сам. Однако, кажется, мы понимаем, в отличие от многих афроамериканцев, что Америка изменилась. Вместо того, чтобы протестовать против оставшихся препятствий, мы стремимся использовать широкие возможности, открывающиеся перед нами. Вместо агитации в поисках симпатии белых и щедрости правительства, мы своим трудом прокладываем себе дорогу вверх по лестнице успеха.

Сегодня мы можем просто сравнить афроамериканцев с небелыми иммигрантами, чтобы увидеть, какая стратегия эффективнее — стратегия протеста или стратегия мобилизации собственных усилий. Это одно из преимуществ мультикультурализма. У нас есть то, что Фридрих Хайек назвал «парадигмой конкурирующих утопий», и мы можем сравнивать их, чтобы понять, что работает, а что нет. Вердикт сегодняшнего дня очевиден — если у вас уже есть права, протест ведет в тупик. В Америке XXI века Дюбуа неуместен, а Букер Т. Вашингтон жизненно необходим. В согласии с философией Вашингтона, простые люди любой расы и цвета кожи могут подниматься по социальной лестнице и, следуя принципу «работа, работа и еще раз работа», писать текст своей собственной Прокламации об освобождении.

Глава 10

Добродетель процветания

Для человека существует мало занятий более невинных, чем зарабатывание денег.[124]

Джеймс Босуэлл. «Жизнь Сэмюеля Джонсона»

В 1893 г. историк Фредерик Джексон Тёрнер опубликовал свое знаменитое эссе, в котором утверждал, что эпоха американского фронтира — освоения диких земель на Западе — окончена и что американская мечта, основанная на приобретении новых земель, должна, наконец, исчезнуть. Тёрнер писал о том, что фронтир с самого начала был ключевым феноменом Америки. Но теперь, констатировал Тёрнер, мы достигли Тихого океана и больше нет земель, которые мы могли бы открыть и заселить. Тёрнер назвал особые черты характера, которые освоение новых земель выявило и развило в американцах. «Грубость и сила, соединенные с остроумием и любопытством, практичный, изобретательный ум, быстро находящий подходящие средства для достижения цели. Эта мастерская хватка во всем, что касается материальных вещей, недостаток эстетичности, но огромная эффективность в достижении результата. Эта неутомимая живая энергия, этот доминирующий индивидуализм, который проявляется и к добру и к худу, и в придачу позитивный настрой, жизнелюбие и радостный энтузиазм, которые приносит с собой свобода, — все это характерные черты фронтира».

Можно видеть, что Джексон не без критики относится к качествам характера тех, кто осваивал Дикий Запад, но он понимает роль, которую они сыграли в становлении страны. Джексон заявил, что завершение периода фронтира представляет собой конец целой эпохи. «Через четыре века после открытия Америки, через сто лет жизни при Конституции, фронтира больше нет, и с его исчезновением закончился первый период американской истории».[125]

Очерк Тёрнера вызвал широкое обсуждение. Первый вопрос, который я хотел бы рассмотреть: прав ли он, что фронтира больше нет, что не существует больше новых земель, нуждающихся в освоении? Я с этим не согласен. Тёрнер считает, что достижение американской мечты связано с землей, и более века назад так оно и было. Малоимущие граждане переселялись тогда на запад для того, чтобы найти новое место для жизни. Но теперь есть новый фронтир — это создание современного уровня благосостояния и новые технологии. Вместо того чтобы открывать новые пространства, мы создаем что-то новое. Сегодня богатство заключается по большей части не в земле; оно — в создании того, что не существовало прежде. Я имею в виду не только богатство, созданное новыми коммуникационными технологиями (у нас есть компьютеры и мобильные телефоны, не существовавшие в 1893 г.), но также бесчисленные инновации, способствующие прогрессу и удобству в медицине, сфере отдыха, эффективности труда и домашнем хозяйстве. Кто-то должен все это создавать, и в некотором смысле это сложнее, чем просто продвигаться на запад, осваивая новые участки земли. Я хочу сказать, что в условиях предпринимательского капитализма, когда освоение новых земель завершено, Америка нашла новый способ создавать богатство и благоприятные возможности для процветания. Фронтир никогда не исчезает.

Критика прогрессистов оспаривает эссе Тёрнера в том, что исторически у Америки были земли, требующие заселения. Как мы знаем, с точки зрения прогрессистов, Америка была полностью заселена, и, следовательно, «заселение» это другое название для «воровства». Мы уже исследовали этот аргумент в предыдущих главах. Теперь мы рассмотрим, являются ли формами воровства капитализм, инновации и свободная торговля — новые формы создания богатства, которые двигали вперед американскую и мировую экономики. Если это так, то большая часть богатства, которым в настоящее время владеет Америка, получено незаконным путем, и должно быть передано для перераспределения, о чем мечтают прогрессисты как на местном, так и на международном уровне.

В 1965 г. Барак Обама-старший опубликовал статью в «Журнале Восточной Африки», где рассматривал возможность введения стопроцентной налоговой ставки.[126]

Стоит спросить, как может человек в здравом уме предложить взымать с людей стопроцентный налог? В 1980 г. экономист Артур Лаффер отмечал, что, если бы правительство установило уровень налогообложения в сто процентов, оно, скорее всего, получило бы столько же доходов, как если бы уровень налогообложения был равен нулю. Если уровень налогообложения равен нулю, правительство, разумеется, не получит ничего. Но Лаффер говорил, что при стопроцентном налоге у налогоплательщиков не будет стимула для того, чтобы работать. Зачем вообще трудиться, если все, что вы заработали, вы должны отдать? Следовательно, никто ничего не произведет, и поэтому правительство не получит никаких доходов.

Как же тогда разумный человек может предлагать ввести стопроцентную налоговую ставку? Существует сценарий, при котором такой налог будет иметь смысл. Представьте, что вы проникли в мой дом и украли то, что принадлежит мне. В этом случае какая налоговая ставка для вас будет уместной? Да, сто процентов — поскольку эти вещи не ваши. Если дело касается присвоения чужого, никого не заботит, какое воздействие возвращение украденного может оказать на мотивацию. Эти вещи не принадлежат вам, так что вам следует их вернуть, а если вы откажетесь, то правительство будет иметь полное право вернуть их силой. Точка зрения антиколониализма состоит в том, что богатство капитализма — это краденые вещи, и, следовательно, Барак Обама-старший, не смущаясь, предлагает использовать власть государства для их конфискации.

Все это может показаться не связанным с президентом Обамой, но рассмотрим еще раз, что Обама сказал во время президентской кампании 2012 г.: «Если вы достигли успеха, вы сделали это не сами по себе. Меня всегда поражали люди, которые считали, что дело наверняка в том, что я так умен. Здесь много умных людей. Может быть, дело в том, что я трудился больше, чем кто-либо еще? Позвольте мне сказать — здесь огромное количество людей, которые очень много трудились. Если вы достигли успеха, кто-то на вашем пути помог вам. Где-то в вашей жизни вам встретился прекрасный учитель. Кто-то помог создать эту невероятную американскую систему, в которой мы живем и которая сделала возможным ваше процветание. Кто-то вложил средства в дороги и мосты. Если у вас есть бизнес — не вы создали его. Кто-то еще сделал это возможным. Интернет был изобретен не сам по себе. Финансируемые правительством исследования способствовали созданию Интернета, и теперь все компании могут зарабатывать с помощью Всемирной сети».[127]

Сенатор Элизабет Уоррен, любимица прогрессистов, выступает со сходными заявлениями: «Никто в этой стране не разбогател благодаря себе самому. Никто. Вы построили здесь завод? Рада за вас. Но будем откровенны: вы везете свои товары на продажу по дорогам, за которые заплатили остальные граждане, вы нанимаете рабочих, за обучение которых заплатили другие, вы находитесь в безопасности на своем заводе, потому что есть полиция и пожарные, за работу которых заплатили другие».[128]

О чем на самом деле хотят сказать нам Обама и Уоррен? Конечно, не о том, что предприниматели должны посмотреть назад, найти своих старых учителей и заплатить им достойную премию. Скорее, они пытаются утвердить нигилизм по отношению к общепринятым представлениям об источниках богатства — отделить усилия от награды. В определенном смысле, их аргументы относительно того, что наш успех зависит не только от нас, кажутся неоспоримыми. Любой успех строится на чем-то еще — чтобы построить дом, мы должны получить разрешение на строительство, нам также нужна инфраструктура — мы не можем строить дома без дорог, без полиции, которая нас защищает, без школ, где мы обучаемся, и т. д. В этом смысле наш успех, действительно, только частично основан на наших собственных усилиях.

Однако, хоть это и верно, это едва ли существенно. Дороги, например, доступны всем. По-видимому, предприниматели могут извлекать из дорог больше пользы, чем остальные граждане. Учитель, обучавший успешного предпринимателя в школе, учил и других детей. Научились ли они меньшему, чем этот предприниматель? Или они не применили свои знания для чего-то полезного? Что ж, тогда, возможно, предприниматель нашел лучшее применение тому, что он узнал, и заслуживает за это награды. Конечно, предприниматели не могут действовать без определенной инфраструктуры государства. Они зависят от важных государственных служб, таких как пожарная охрана. Но все граждане получают выгоду от существования этих служб, вот почему мы вообще имеем государство. Так почему же предприниматели должны нести дополнительные обязательства перед государством просто из-за того, что владеют успешным предприятием? Его создало не государство, а они сами.

В любом другом контексте утверждения Обамы и Уоррен показались бы идиотскими. Представьте, что я скажу своей дочери, первокурснице в колледже: «Ты не заработала свои оценки на экзамене по математике». А когда меня попросят объяснить почему, я укажу на то, что она пользовалась общественными дорогами, чтобы попасть на экзамен. Или что она не могла бы сдавать экзамен, если бы в детстве ей не сделали прививку от тифа, чтобы она не заболела. Я мог бы пойти еще дальше, заявив, что она не могла бы сделать то, что сделала, если бы была сиротой в одной из стран Третьего мира. Также она не могла бы получить хорошую оценку по математике, если бы кислорода в земной атмосфере было недостаточно или если бы Солнце не находилось в восьми световых минутах от Земли, обеспечивая людей теплом, необходимым для жизни. Если бы я произнес все это, она бы подумала, что я сошел с ума. Несмотря на то, что для достижений, очевидно, нужны какие-то предварительные условия, из этого не следует, что достижения не заслуженны. Так что с этой точки зрения заявления Обамы и Уоррен кажутся чистой глупостью.

Однако, когда умные люди говорят что-то глупое, они не становятся глупцами. Скорее, в действительности они пытаются донести до людей другую точку зрения. На самом деле Обама и Уоррен имеют в виду, что богатство капитализма — все его богатство — принадлежит обществу. Раз никто сам по себе не заработал это богатство, никто не имеет на него исключительных прав. Богатство создано коллективным трудом, и, следовательно, все имеют на него право. Проблема, с этой точки зрения, в том, что, до того как люди смогут предъявить права на это богатство и распределить его поровну, жадные предприниматели успевают забрать его себе. Эти эгоистичные люди считают, что прибыль принадлежит им. Если она не принадлежит им, то правительство имеет полное право отобрать ее и распределить так, как посчитает нужным. В таком случае государство забирает не то, что принадлежит вам, оно берет то, что вообще никогда вам не принадлежало. Здесь мы видим тесную связь между идеологией Обамы-отца и Обамы-сына. На самом деле, они оба придерживаются одной и той же веры.

Исходная посылка аргументации прогрессистов состоит в том, что богатство и прибыль в современной экономике присваиваются жадными, эгоистичными людьми, берущими больше, чем составляет их «справедливая доля». Это новый вид нападок на капитализм. В двадцатом веке между капитализмом и социализмом велись оживленные споры о том, какая система эффективнее с точки зрения создания богатства. Капитализм выиграл этот спор. Но хотя капитализм и выиграл спор в области экономики, он никогда не одерживал победы в области морали. Современная критика капитализма, которую представляет Обама, направлена не на эффективность этой системы. Она говорит о том, что капиталисты — это «плохие парни». Для того, чтобы ответить Обаме, мы должны рассмотреть мотивы капитализма. Мы также должны подробно исследовать, что в действительности делают предприниматели и рабочие и заслуживают ли они заработанных ими денег.

Кажется, что многие успешные предприниматели согласились с прогрессистской критикой капитализма, и это заставляет их чувствовать себя неуютно. Несколько лет назад Теду Тёрнеру задали вопрос на телешоу Джона Стоссела. Упомянув, что Тёрнер пообещал пожертвовать миллиард долларов Организации Объединенных Наций, Стоссел спросил его: «Почему вы хотите пожертвовать деньги на такое сомнительное дело? Почему бы не инвестировать их в свой собственный бизнес? Вы могли бы создать рабочие места, производить продукцию и, возможно, принести пользу гораздо большему количеству людей». Тёрнер так разволновался, что убежал со съемочной площадки. Репортер последовал за ним. В конце концов Тёрнер взорвался: «Я просто пытаюсь отдать долг обществу».[129]

И это типичное обоснование благотворительности. «Я возвращаю свой долг обществу». Но когда я слышу это, я думаю про себя: «Сколько же вы взяли у общества?» Подразумевается, что прибыль — незаконна, и какая-то часть от нее должна быть возвращена через своего рода обязательную благотворительность. Предприниматели, такие как Тёрнер, кажется, признают себя виновными в воровстве. Как минимум они не хотят или не могут защитить моральные основания той системы, которая дала им возможность разбогатеть.

С одной стороны, проблема сочетания морали и капитализма — это феномен двадцатого века, но с другой стороны — она восходит к самым истокам этой системы организации общества.

Классическую защиту капитализма в 1776 г. предпринял Адам Смит в работе «Богатство народов». Как ни удивительно, в этом труде Смит с неодобрением отзывается о бизнесменах. Он говорит, что они редко встречаются друг с другом, разве только если им нужно договориться о цене. Более того, Смит, кажется, согласен, что капитализм основан на эгоизме. Смит пишет: «Не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к их гуманности, а к их эгоизму, и никогда не говорим им о наших нуждах, а об их выгодах».[130]

Аргументация Смита основана на парадоксе: индивидуальный эгоизм может приводить к коллективной выгоде всего общества. Как это возможно? За полстолетия до Смита Бернард Мандевиль предложил еще более яркую версию этих тезисов. В длинной поэме, озаглавленной «Басня о пчелах», Мандевиль утверждал, что «частные пороки» производят «общественные выгоды». Добродетель, говорил Мандевиль, это всего лишь сфера деятельности для «бедных, глупых сельских жителей». Мандевиль фактически восхваляет пороки, такие как жадность, эгоизм, гордость и зависть. Он говорит о том, что без них коммерция могла бы прийти в упадок. Именно пороки делают возможной современную цивилизацию.[131]

Смит не следует Мандевилю, и вместо слов «жадность» и «эгоизм», которые употребляет Мандевиль, использует более точный термин: личный интерес. Согласно Смиту, личный интерес ни плохи ни хорош. Что важно в отношении личного интереса, так это то, что он действует эффективно. Личный интерес, организованный правильным образом, приводит ко всеобщему процветанию. Однако это происходит не само по себе. Здесь Смит представляет свою знаменитую концепцию «невидимой руки». Индивиды могут быть ориентированы только на личную выгоду, но благодаря «невидимой руке» конкуренции, они оказываются мотивированы повышать качество товаров и услуг и снижать цены, таким образом способствуя материальному благополучию сообщества. Смит отмечает, что, движимый личным интересом, благодаря механизму конкуренции, предприниматель способствует росту благосостояния общества «эффективнее, чем когда действительно намеревается ему способствовать».[132]

Незаметно, но устойчиво, личный интерес приносит пользу всему обществу. Экономист Гэри Беккер, лауреат Нобелевской премии, назвал эту мысль одной из наиболее важных идей последних двух с половиной столетий. Однако защита Смитом свободного рынка кажется неполной. В то время как Смит защищает капитализм — систему, он, кажется, не особо благоволит капиталистам — людям.

Как признает Смит, не капитализм служит причиной жадности и эгоизма. Они коренятся в природе человека. Смит пишет, что капитализм возникает из человеческой «склонности к обмену и торговле». Рабочие не менее нанимателей и инвесторов движимы жадностью и своекорыстным интересом. Эти тенденции универсальны. Карл Маркс, как известно, оспаривал это, считая, что жадность и эгоизм являются продуктами общества, в котором есть частная собственность. Маркс придерживался мнения, что в коммунистическом обществе не будет частной собственности и, следовательно, не будет жадности и корысти. В таком обществе, как представлял себе Маркс, люди будут трудиться не ради своего собственного блага, а ради блага общества. Маркс, вероятно, понял, как глупо это звучит, и предложил картину будущего, в котором работа будет легкой и выполняться она будет от случая к случаю. В этом воображаемом обществе люди могли бы заниматься физическим трудом утром, удить рыбу днем и писать критические заметки по вечерам.[133]

Звучит как описание жизни преподавателя романских языков в каком-нибудь американском элитном университете! Несмотря на это, сегодня мы понимаем, что коммунизм Маркса не работает. В лучшем случае, это утопия, «идеальный город». Ни одно реальное общество не может функционировать подобным образом. Общества, существующие в реальном мире, должны опираться на качества, действительно присущие природе человека, а не на воображаемый идеал.

Все это не говорит о том, что коммунизм всегда терпел поражение. Есть место, где коммунизм отлично работает — это семья. В конце концов, семья основывается на коммунистическом принципе: «От каждого по способностям, каждому — по потребностям».[134]

Мы можем отметить, что заявление, утверждающее, что люди работают только ради самих себя — благодаря своей жадности и корыстному интересу — нуждается в изменении. Большинство людей работают, чтобы кормить свои семьи. Иногда это расширенные семьи, включающие пожилых родителей и других родственников. Почему же коммунизм применим в семьях? Потому, что здесь существуют тесные узы любви, которые связывают всех членов сообщества, так что интересы одного практически идентичны интересам других. Эти узы гораздо сложнее создать в более крупных сообществах, потому что наши привязанности слабеют по мере того, как мы переносим свое внимание от членов семьи к членам местного сообщества, а затем и к более широкой группе сограждан. Мы можем быть патриотами, но сложно испытывать к тем людям, кого мы не знаем, те же чувства, что мы испытываем в отношении близких.

Даже если жадность и корысть характерные особенности природы человека, не следует ли осудить экономическую систему, поощряющую эти пороки? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны внимательно посмотреть на мотивы капитализма и на то, чем в действительности занимаются предприниматели.

Здесь мы можем встретить целый ряд различных позиций. Например, в книге «Добродетель эгоизма» ее автор, философ Айн Рэнд, утверждает следующее: конечно, капитализм основан на эгоизме, и это прекрасно, потому что эгоизм прекрасен. «Нападки на эгоизм, — писала Рэнд, — это нападки на самооценку человека». Разумеется, слова Рэнд звучат вызывающе. Она скорее имеет в виду соблюдение своих интересов, чем собственно эгоизм. Тогда зачем использовать термин «эгоизм»? Рэнд отвечает: «Потому что вы его боитесь». Она советует нам не бояться. Ее цель — заявить: делать то, что приносит нам самим пользу, — этично.[135]

В каком-то смысле Aйн Рэнд взяла набившее оскомину обвинение в адрес предпринимателей — вы, ребята, жадные эгоистичные сволочи — и признала себя виновной в этом. Что плохого, спрашивает она, в том, чтобы думать только о своих интересах и не заботиться о других людях? Я восхищаюсь воинственностью Рэнд, но считаю ее попытку перевернуть двухтысячелетнюю мораль Запада нереалистичной. Что бы ни говорил Гордон Гекко, жадность — это не хорошо. Что касается своекорыстных интересов — может быть, это не порок, но это и не добродетель. Мы можем понять человека, заботящегося только о себе, но мы не можем на основании этого восхищаться таким индивидом.

Иное понимание мотивов капитализма можно встретить у инвестора, писателя и специалиста по технологиям Джорджа Гилдера, который утверждает, что в основе капитализма лежит альтруизм. Он говорит, что моральным центром этой системы служит дарение. Гилдер подчеркивает, что многие успешные предприниматели уже заработали достаточно денег; им не нужно ходить на работу каждый день. Подумайте, например, о Теде Тёрнере, Ричарде Брэнсоне или Марке Цукерберге. Но все эти люди продолжают работать. Почему это так? Потому, объясняет Гилдер, что они обладают даром творческой способности и хотят поделиться им с обществом. Деньги не главный их мотив, им нравится заниматься тем, чем они занимаются. Назовем это эросом предпринимательства. Разумеется, эти богачи продолжают получать огромные прибыли. Но эти прибыли не являются причиной — по крайней мере, в данный момент — по которой они продолжают заниматься своим делом. Скорее, говорит Гилберт, это творчески одаренные люди, которые отдают обществу свои идеи и инновационные продукты и испытывают удовлетворение от того, что видят, как востребовано то, что они предлагают людям. В некотором смысле потребитель вознаграждает предпринимателя за его щедрость, и предприниматель оценивает результаты своего труда по тому, насколько хорошо его принимает рынок. По-настоящему успешные предприниматели, утверждает Гилдер, понимают, что «счастье других людей — это также и их собственное счастье».

Разумеется, богачи, которым не нужно работать ради того, чтобы содержать себя, редки. Я уделю внимание не им, а обычным людям, которые начинают и ведут свой бизнес. Почему они это делают? Ради того, чтобы заработать себе на жизнь. В этом отношении они обладают той же мотивацией, что и работники, которых они нанимают. Однако здесь есть разница. Для достижения успеха наемному работнику достаточно, чтобы им был доволен его работодатель, а работодателю, чтобы быть успешным, нужно найти путь к сердцу гораздо более широкого круга людей, которые будут потреблять его товары или услуги.

Я просто хочу подчеркнуть, что в условиях капитализма успех приходит не благодаря вниманию к собственным чувствам, мыслям и желаниям, но благодаря вниманию к желаниям и потребностям других людей. Капиталисты, получающие большую прибыль, достигают этого не потому, что они особенно корыстолюбивы, но потому, что они особенно хорошо понимают других людей и служат их потребностям.

По иронии судьбы, именно Адам Смит сделал способность к сопереживанию главной темой еще одной своей книги — «Теория нравственных чувств». Здесь Смит приводит поразительное наблюдение. «Любить других сильно, а себя — поменьше, ограничивать собственный эгоизм и потворствовать чувству доброжелательности к другим — в этом состоит нравственное совершенство человека».[136]

Смит, сторонник «невидимой руки» рынка и капиталистического корыстного интереса, признает, что лучшее в человеческой природе — это способность обратить симпатию и интерес к другим людям. Нравственное отношение требует, чтобы мы выходили за границы личного интереса, а иногда даже отвергали его. Однако Смит не добавил, что именно это и делают успешные работники и предприниматели. Они ставят себя на место других. Они спрашивают: «Как я могу оказать услугу, действительно помогающую другим людям? Как я могу создать продукт и усовершенствовать его так, чтобы потребители получили именно то, что им нужно?»

Возможно, движущей силой капитализма служит корыстный интерес, но добродетелью, которая требуется для достижения успеха в рамках капиталистической системы, служит истинное понимание чувств и желаний других людей. И я думаю, именно поэтому так много предпринимателей, специалистов и рабочих любят то, что они делают, и гордятся этим. Может показаться странным, что люди гордятся своей работой охранника, или тем, что они моют пол, или суммируют цифры отчета, или продают какие-то приборы. Аристократический подход не ценит такую маловажную и унизительную деятельность. Оскар Уайльд как-то сказал, что физический труд, такой как у швейцара, достаточно унылый. Гордиться таким совершенно невозможно. Маркс также говорил о рабочем, который отчужден от своего труда. Я полагаю, такое чувство усталости или скуки — чувства, когда вы считаете минуты в ожидании конца рабочего дня — можно понять. Однако многие американцы считают, что «сознание обладает собственной силой», и то, какие чувства вы испытываете по отношению к своей работе, зависит от отношения, с которым вы к ней приступаете. Многие работники и предприниматели, даже те, кто занят работой, в которой нет ничего «блестящего», гордятся хорошо сделанным делом. Чистые полы, аккуратные счета и полезные приборы делают жизнь других людей лучше, и обеспечивая их этими благами, можно получить моральное удовлетворение.

Понимание чувств и желаний других людей, возможно, не кажется чем-то важным. Разве не все мы, будучи людьми, демонстрируем сочувствие и внимание в нашем профессиональном общении с другими? На самом деле, нет. Если не принимать в расчет священников и врачей, я не знаю другой сферы деятельности, требующей эмпатии в той же мере, как предпринимательство. Давайте посмотрим на людей интеллектуальных занятий. Много лет назад, когда я работал в исследовательском научном центре, я как-то раз спросил одного из своих коллег, который только что закончил готовить к печати свою книгу, о теме его труда.

–  Это книга о теориях физиократов, — ответил он мне.

–  А кого, кроме вас, заинтересует такая книга? — продолжал расспрашивать я.

Мой коллега взглянул на меня озадаченно. Очевидно, такой вопрос не приходил ему в голову! Иными словами, он писал о том, чем интересовался он сам, а то, востребована ли его работа на рынке, было для него вторичным вопросом, почти не относящимся к делу. Разумеется, я бы не удивился, если бы впоследствии этот коллега начал жаловаться на то, что люди не выстраиваются в очереди в книжных магазинах, чтобы купить его книгу. Но ни один предприниматель, как я тогда осознал, не стал бы использовать подобный подход. Ни один предприниматель не начал бы бизнес, скажем, по продаже мыла, не спросив сначала: «Кто будет покупать мой товар? Как я могу наилучшим образом удовлетворить потребности и выполнить желания моих потребителей?»

Самые креативные и в результате получающие самое большое вознаграждение — это те предприниматели, кто использует способность понимания других для того, чтобы выйти за границы простого удовлетворения спроса с их стороны. Вместо этого они предвидят желания и потребности людей еще до того, как сами люди осознают их. Много лет назад, на конференции руководства журнала «Форбс» я познакомился с Акио Морита, изобретателем кассетного плеера «Sony Walkman». Морита сказал мне, что до тех пор, пока он не подумал об этой идее, никто не просил, чтобы магнитофон был таким маленьким, портативным, и чтобы его можно было слушать через наушники. Никто даже не думал, что это будет хорошей идеей. Морита рассказал, что это пришло ему в голову, когда однажды он отдыхал с семьей на пляже и ему очень докучали ужасные звуки, доносящиеся из магнитофона подростков, расположившихся неподалеку. Морита попросил своих инженеров придумать, как можно уменьшить автомобильное радио настолько, чтобы люди могли слушать свою любимую музыку, не навязывая ее окружающим. Плейер «Sony» имел ошеломляющий успех. Это «экономика предложения» в ее классическом виде. Спрос не предшествует предложению, наоборот, предложение предшествует спросу. Гений Морита — этого пожилого японца — был в том, что он догадался, чего хотели бы миллионы молодых людей в Америке, несмотря на то, что они совершенно не знали, что хотят этого, до тех пор, пока это не было создано и предложено им.

Я привел пример плейера «Sony Walkman», но точно так же мог упомянуть «Фейсбук», экспресс-почту «Federal Express» или iPhone. Я мог бы напомнить об очень простых изобретениях, таких как чемоданы на колесиках. Я не знаю, кто их придумал, но знаю, что десятилетиями люди в аэропортах таскали огромные тяжелые чемоданы, пока кто-то не предложил блестящую идею — приделать к ним колесики. В каждом из этих примеров предприниматели создали спрос, представив продукт, о котором никто не просил, но который, когда он появился, захотели иметь миллионы. Я называю это «суперэмпатией», потому что в этом случае предприниматели заботятся о желаниях потребителей еще до того, как потребители сами осознают свои потребности. Для этих предпринимателей — и для предпринимателей вообще — прибыль не является мерой того, насколько они жадны или эгоистичны. Прибыль — это мера того, насколько хорошо они удовлетворяют желания и нужды своих потребителей.

Альберт Хиршман в своей книге «Страсти и интересы» демонстрирует, что капитализм не только не является системой грабежа и присвоения чужого, но исторически возник именно как альтернатива воровству и грабежу. На самом деле капитализм был построен на человеческих качествах, совершенно отличных от желания грабить и мародерствовать. Хиршман отмечает, что в Древнем мире, и даже в некоторых регионах мира в наши дни, богатство приобреталось грабежом и захватом. Если ваша группа или племя хотело приобрести что-то, вы просто завладевали этим. Стремление к захвату чего-либо проистекает из того, что Августин называл libido dominandi, жажда власти. Эта могучая страсть включает в себя желание обладать не только вещами, но также рабами и наложницами.

Согласно Хиршману, мыслители раннего нового времени, выступавшие в защиту капитализма, признавали эту страсть разрушительной, но также обладающей большой силой. Они знали, что недостаточно просто объявить ее аморальной и подвергнуть осуждению. Поэтому они стремились обуздать или ограничить это желание захватывать чужое, противопоставляя ему не менее сильное желание — желание копить. С их точки зрения, «страсть» к хищническому захвату могла быть ослаблена и, в конце концов, уничтожена путем «интереса» в капиталистическом накоплении. Хиршман цитирует слова Монтескье из книги «О духе законов»: «Удачно, что положение людей таково, что хотя страсти могут толкать их на путь порока, тем не менее они имеют интерес уклоняться от этого». В обоих случаях результатом оказывается приобретение, но в первом случае путь к нему насильственный, недобровольный и приносящий вред обществу. Во втором случае он мирный, согласованный и социально продуктивный.[137]

Иными словами, капитализм делает жадность цивилизованной, подобно тому, как брак делает цивилизованным сексуальное влечение. Жадность, как и сексуальное желание, это часть человеческой природы. Эти качества нельзя уничтожить, хотя некоторые секты, требующие монашеского воздержания, и пытаются это сделать. В той степени, в которой жадность способствует приложению усилий, а вожделение — достижению удовольствия, зачем нам стремиться к их уничтожению? В то же время нам известно, что эти склонности могут иметь разрушительное действие. Поэтому нужно направить их таким образом, чтобы они служили как можно лучше — нам самим и нашему обществу. Институт брака позволяет удовлетворить желание сексуального наслаждения, одновременно способствуя взаимной любви и воспитанию детей. Сексуальное желание очищается и облагораживается браком. Сходным образом капитализм направляет жадность в такое русло, что это качество начинает служить удовлетворению потребностей и желаний других людей и общества в целом. В условиях капитализма помощь другим — это наилучший способ помочь самому себе. Капитализм делает материальное процветание добродетельным.

Глава 11

Кто кого эксплуатирует?

Говорят, что справедливость — это равенство, и так оно и есть, но не для всех, а только для равных.

Аристотель. «Политика»

В 2011 г. президент Обама разразился очередной тирадой по поводу капитализма. Он сказал, что в «большинстве стран» учителя получают зарплату «наравне» с зарплатой врачей, и что ему очень жаль, что в Америке это не так. Небольшое исследование показывает, что заявление Обамы ложно — в большинстве стран врачи получают больше, чем учителя, — но мы понимаем, о чем хочет сказать Обама. Он считает, что капитализм, возможно, создает материальное благополучие, но вознаграждение в рамках этой системы не зависит от заслуг. Обама имеет в виду, что как учителя, так и врачи дают обществу нечто жизненно важное и поэтому заслуживают, чтобы их зарплаты были сопоставимы. В своей книге «Дерзость надежды» Обама приводит похожие доводы относительно оплаты генеральных директоров компаний. Он говорит, что руководству компаний теперь платят гораздо больше в сравнении с простыми работниками, чем это было в прошлом. Затем он утверждает, что для этого нет никакого экономического обоснования: «Это просто культурная особенность».[138]

Одной из целей работы Обамы в качестве президента является изменение культуры общества таким образом, чтобы вознаграждение было пропорционально заслугам и люди получали свою «справедливую долю».

В этих разговорах Обамы о «справедливой доле» вызывает удивление тот факт, что наш мудрый президент никогда не говорит, какова в действительности эта справедливая доля. Почему бы нам не спросить либерала: в каком обществе он стал бы консерватором? Если либерал хочет, чтобы люди имели больше, они должны определить, насколько больше. Однако Обама, кажется, верит, что существует некое абстрактное определение «справедливой доли», прямо из небесных сфер. Он просто знает, что люди не получают то, что должны. Возможно, его уверенность на этот счет возникает из убеждения, что американское общество распределяет вознаграждение неравным образом. Мы живем в стране, где один процент находящихся наверху социальной лестницы владеет более чем третьей частью всех богатств. Самые богатые 10 % владеют двумя третями. И это, разумеется, означает, что на долю оставшихся 90 % приходится только треть всех богатств страны. Однако комментарий Обамы об учителях и врачах, кажется, предполагает больше, чем заявление, что существует неравенство и мы должны постараться его уменьшить. Кажется, скорее Обама говорит о том, что одни люди получают за свой труд слишком много, а другие — слишком мало. Следовательно, пирог нужно поделить по-другому, не просто, чтобы сравнять доходы, но чтобы дать людям то, чего они действительно заслуживают. Доводы Обамы обращены не к сочувствию и ратуют даже не за чистое равенство — они говорят о воздаянии по заслугам.

Речь Обамы об учителях и руководителях предприятий позволяет задать более широкий вопрос о том, как в капиталистическом обществе распределяется вознаграждение. На первый взгляд кажется, что заслуги и вознаграждение никак не связаны. Спортсмены и артисты, чьи умения гораздо менее важны для общества, чем работа врачей и учителей, зарабатывают гораздо больше, чем последние. Выше я приводил пример парня, работающего парковщиком, который, паркуя машины и зарабатывая деньги для отеля, сам получает мизерную часть от этих денег. Можно подумать, что работа и вознаграждение никак не связаны. Он выполняет работу, а «они» забирают прибыль. Это очень похоже на то, что ощущают люди многих профессий. Они — «те, кто делает», а их начальники — «те, кто получает». В истинно справедливом и основанном на заслугах обществе они должны были бы получать больше, а их начальники — меньше.

Эти аргументы, вне зависимости от того, признают ли это те, кто их выдвигает, коренятся в идее Карла Маркса о «прибавочной стоимости». Маркс сейчас не в чести, потому что коммунизм потерпел поражение и пророчества Маркса не исполнились. Тем не менее центральный тезис Маркса — о несправедливости капиталистического распределения — до сих пор имеет огромное влияние, потому что кажется, что это вполне соответствует здравому смыслу. Маркс утверждал, что все, что производится при капитализме, производится за счет труда. Даже машины и технологии, отмечает Маркс, — это продукты прошлого труда, поскольку создание их потребовало вложения человеческих усилий. Труд, квалифицированный или неквалифицированный, источник всего, что производится и продается.

Согласно Марксу, капитализм работает следующим образом: предприниматели предоставляют первоначальный капитал и пользуются им, чтобы платить рабочим за их труд. Это их затраты на ведение бизнеса. Однако продукция продается не за ту стоимость, которая была затрачена при их производстве. Она продается по самой высокой цене, которую за нее можно выручить на рынке. Разницу между ценой, за которую вещи продаются на рынке, и стоимостью их производства Маркс назвал «прибавочной стоимостью». Это еще одно название для понятия «прибыль». Маркс считает, что капитал сам по себе стоит очень мало — поскольку деньги имеют небольшую рентную стоимость, именуемую «процент» — и, следовательно, за вычетом этого процента полную стоимость продукции создают рабочие. Несмотря на это, рабочие получают только сумму трудовых затрат на производство продукции, позволяя предпринимателям присвоить разницу.

Маркс приводит пример нового предприятия, где капиталовложения предпринимателя составляют определенную фиксированную сумму — скажем, сто долларов. Это стоимость найма рабочей силы. Разумеется, существуют и другие затраты: аренда, сырье, оборудование и т. д. Допустим, это стоит еще 400 долларов. Таким образом общий объем инвестиций составляет 500 долларов. Затем произведенная продукция продается за 600 долларов. Прибыль составляет 100 долларов. Теперь можно было бы сказать, что это двадцатипроцентный уровень прибыли, поскольку прибыль подсчитывается на основе полной стоимости инвестиций. Однако, по расчетам Маркса, такая прибыль составляла 100 %, поскольку она удваивала сумму, выплаченную рабочим. Маркс утверждал, что рабочих лишали половины стоимости их труда. В некотором смысле, они работали целый день, а получали оплату только за полдня. Это Маркс называет «реальным уровнем эксплуатации труда». Математика Маркса может вызывать подозрения, но его общая точка зрения понятна. По существу, с точки зрения Маркса, капиталисты — это воры, крадущие у рабочего истинную стоимость его вклада в создание продукции. Именно Маркс — изначальный апостол доктрины Обамы о «справедливой доле».[139]

Как и следовало ожидать, многие интеллектуалы сочувствуют этим рассуждениям о «справедливой доле». Много лет назад я дискутировал с одним политологом, чьи идеи во многом были продуктом шестидесятых, по вопросам, касающимся свободного рынка. Наш обмен мнениями высветил одну из самых главных причин, по которой интеллектуалы ненавидят капитализм. Во время нашей дискуссии этот политолог сказал, что свободный рынок систематически недооценивает людей интеллектуального труда, таких, как он. Он признавал, что он водит хорошую машину и может позволить себе нанять няню для ребенка. И тем не менее, он кипел от злости по поводу того, что «некоторые жирные богачи с золотыми цепями на груди получают по два миллиона долларов в год, продавая средства по борьбе с вредителями или предоставляя страхование жизни». Таким образом, этот кандидат наук, автор многочисленных публикаций просто не мог понять, почему общество охотно платило плохо образованным, культурно примитивным предпринимателям такие большие деньги, а парню вроде него — намного меньше. Причиной его жалоб была не просто зависть. Скорее, это было чувство оскорбленной добродетели. Он не получил свою «справедливую долю». (Разумеется, на самом деле зарплата большинства профессоров и преподавателей содержит в себе дотации, поскольку налогоплательщики платят часть своего дохода на то, чтобы содержать государственные учебные учреждения, а в частных организациях — путем федеральных грантов на исследования. Это «пособие», которого не имеют продавцы средств по борьбе с вредителями и страховщики.)

Изначально обиды на то, как рынок распределяет вознаграждение, кипели втайне. Причиной того, что они стали центральным политическим вопросом нашего времени служит то, что экономическое неравенство в Америке, как кажется, сильно увеличилось. Теперь мы живем в стране, где директора предприятий получают несколько миллионов долларов в год, в то время как их низкооплачиваемые сотрудники с трудом сводят концы с концами. Где предприниматели из сферы высоких технологий быстро становятся миллиардерами, в то время как обычные семьи почти не имеют накопленных богатств, где великий средний класс Америки, кажется, исчез, а Америка теперь — страна плутократии, с одной стороны, и «рабов за зарплату» — с другой. Технологический капитализм кажется явным виновником этого неравенства. В той степени, в которой неравенство отражает несправедливое распределение богатства, технологический капитализм может рассматриваться как форма систематизированного воровства. Люди на верху пирамиды, кажется, обкрадывают людей снизу. Такова нравственная сила, стоящая за спиной успеха Обамы.

Давайте вернемся к парню, паркующему машины. Он думает, что один выполняет всю работу по парковке машин. Но на самом деле действительная стоимость парковки автомобиля почти равна нулю. Для этого нужно ничтожное количество физического труда, и преимущество для владельца машины почти нулевое. Если бы вы предложили прийти ко мне домой и парковать мою машину каждый раз, когда я приезжаю домой, я бы заплатил за это доллар или два. Почему же тогда клиенты парковщика платят 25 долларов? Они делают это потому, что живут в курортном отеле. Они хотят получить ощущение отдыха или дополнительное удобство, потому что спешат на деловую конференцию, и в этой ситуации готовы заплатить за парковку намного больше, чем обычно. Стоимость этой услуги не может быть подходящим образом измерена, если принимать в расчет только труд по парковке машины. Кто-то предложил идею создания курортного отеля. Кто-то искал деньги. Кто-то выступил гарантом и оплатил разрешение на строительство. Кто-то затем создавал проект зданий, включая парковку. Кто-то оборудовал парковку воротами и прочими конструкциями. Кто-то заплатил за страховку. Затем пришла очередь нанимать на работу сотрудников — не только парковщика, но и целый ряд руководителей разного уровня и менеджеров, необходимых, чтобы весь комплекс работал как надо.

Здесь есть несколько моментов, достойных внимания. Во-первых, Маркс неправ относительно того, что коммерческое предприятие это только капитал плюс труд. Он не учел добавочную стоимость предпринимателя. Первое, что предприниматель привносит в проект — это идея. Наиболее важный элемент любого бизнеса — оригинальная идея. Разумеется, идею трудно измерить, ведь она абстрактна, эфемерна — это не вещь. Однако без идеи о доставке почты за одну ночь у нас не было бы «Federal Express».

Второй, не менее важный вклад предпринимателя — это организация бизнеса. Идеи прекрасны сами по себе, но благодаря им одним работу не сделаешь. Мы все знаем людей, у которых есть множество блестящих идей — по поводу бизнеса, новых изобретений, новых книг и фильмов — но они не предпринимают необходимых шагов для воплощения своих замыслов в жизнь.

Третий вклад предпринимателя — риск. В то время как рабочий получает фиксированную оплату, предприниматели берут на себя весь риск. Предприниматели могут преуспеть, но могут также потерять деньги, их положение может стать хуже, чем было в начале. Риск работника намного меньше: в худшем случае, он лишится работы и не получит дополнительной заработной платы. Однако никто не требует, чтобы работник получал зарплату, только если дела у компании идут хорошо, или вернул зарплату, чтобы помочь компании выполнить свои обязательства.

Таким образом, особый вклад предпринимателя — идеи, организация и риск — очень отличаются от «труда». В действительности они создают систему, которая затем позволяет функционировать труду. Если рабочие получают за свой вклад «зарплату», то предприниматели получают за свой — «прибыль». В этом нет ничего несправедливого, даже если прибыль весьма существенная, поскольку без предпринимателя у рабочих бы не было их работы.

Более того, парень, паркующий машины, кажется, страдает от обмана зрения. Он думает, что выполняет всю работу по парковке машин, но он просто последний человек в цепочке сотрудников, которые обеспечивают выполнение этой конкретной работы. Парковщик думает: «Все, что я получаю — 100 долларов. Куда уходят остальные деньги?» Ну так вот: они идут другим людям, которые предложили идею и построили курортный отель, а также продолжают содержать и управлять недвижимостью курорта, где оказывается возможным назначать цену в 25 долларов в день за парковку. Вместо того, чтобы барахтаться в своих обидах и голосовать за Обаму, парень с парковки принес бы себе больше пользы, если бы спросил: «Как я могу стать одним из менеджеров?» или «Как я могу учредить компанию, которая строит парковки и эксплуатирует их?»

В некотором смысле заблуждение парковщика объяснимо — оно проистекает из ошибочного понимания принципа разделения труда. Мы можем понять это лучше, вспомнив известный пример Адама Смита о производстве булавок. Смит пишет, что десять обученных мастеров, работая каждый отдельно, могли изготовить только одну или несколько булавок в день, а в качестве рабочих на фабрике по изготовлению булавок они могли сделать тысячи булавок — по оценке Смита, «более сорока восьми тысяч булавок в день». Каким образом? «Один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец, пятый обтачивает один конец для насаживания головки» и так далее. Смит говорит, что «сложный труд производства булавок разделен приблизительно на восемнадцать самостоятельных операций». Теперь представим, что последней из этих восемнадцати операций оказывается надевание булавочной головки. Тогда тот, кто делает эту операцию, мог бы легко сказать: «Я закончил работу. Я сделал булавку». Этот человек — эквивалент парня с парковки — тогда потребует, чтобы большая часть прибыли от продажи булавок шла ему. С точки зрения этого работника, он сделал всю работу, он сделал булавку. Тем не менее, как только мы поймем весь процесс изготовления булавок, мы увидим, насколько недалеким является его понимание и как сильно он ошибается. Деньги, которые получает последний мастер в процессе изготовления булавок, как раз подобны тем 100 долларам, которые платят парковщику, и представляют точную стоимость того, что эти работники добавили к процессу, который намного больше их ограниченных усилий.

Этот последний пункт требует пояснения. Откуда мы знаем, что 100 долларов представляют меру стоимости труда парковщика? Здесь мы должны провести различие между понятиями «заслуги» и «стоимость». Фридрих Хайек в книге «Конституция свободы» пишет, что «в свободном обществе нежелательно и неосуществимо, чтобы материальные награды стремились соответствовать тому, что люди считают заслугами». Хайек признает, что «эта точка зрения может поначалу казаться странной и даже шокирующей». Он приводит пример нескольких человек, которые с одинаковым мастерством и одинаковыми усилиями стремятся создать новое предприятие или сделать новое открытие. Несмотря на то, что усилия каждого из них достойны награды, пишет Хайек, мы все же вознаграждаем только тех, кто действительно преуспел.[140]

В случае нового открытия успех может быть оценен объективно, как это было тогда, когда Уотсон и Крик отрыли строение молекулы ДНК. В случае новых предприятий и новых продуктов успех измеряется субъективно, по количеству потребителей, готовых оплачивать то, что произведено.

Представим крайний пример: скажем, я могу бросать острые предметы в воздух и ловить их зубами. Стану ли я богатым с помощью этого умения? В некоторых местах такие навыки могут быть совершенно бесполезными; в лучшем случае это может привлечь ко мне любопытство где-нибудь в баре. Однако в капиталистическом обществе я могу предложить, чтобы публика оценила мое умение. Если по какой-то причине то, что я делаю, заинтересует людей, и — что еще важнее — если они будут готовы платить за то, чтобы увидеть это — тогда мои особые умения, независимо от их внутренних «достоинств», становятся востребованными на рынке. Теперь это умение может сделать меня богатым. Фактор удачи также может иметь значение. Человек с блестящими математическими способностями, живший в начале двадцатого столетия, возможно, находил свои навыки не слишком востребованными на рынке; однако сегодня человек с такими же навыками скорее всего был бы очень востребован в качестве аналитика хедж-фонда или программиста. Разумеется, по сравнению с первым, второму человеку просто повезло, но, несмотря на это, он имеет право получить выгоду от своей удачи, точно так же, как победитель в лотерее заслуживает свой выигрыш, несмотря на то, что деньги достались ему благодаря счастливой случайности.

Здесь, как и во всех других случаях, денежная стоимость вклада отдельного человека определяется потребителем. Потребитель выносит окончательный приговор, и его голос здесь решающий. А бюллетенями для голосования служат денежные купюры.

Именно поэтому спортсмены и певцы получают так много, гораздо больше, чем врачи и учителя. Обама, возможно, придерживается невысокого мнения об их «заслугах», но миллионы их фанатов чувствуют иначе и доказывают это, покупая билеты на спортивные игры и концерты. В связи с этим я вспоминаю ответ знаменитого бейсболиста Бейба Рута, которого однажды спросили, почему его зарплата больше, чему у президента Гувера. Рут ответил: «В этом году я играл лучше, чем он».[141]

Прелесть свободного рынка в том, что «стоимость» каждого поставщика товаров или услуг определяется именно тем, кто будет за это платить. Уровень оплаты работы генерального директора утверждает правление, которое обычно состоит из крупных инвесторов, вкладывающих деньги в компанию. (Я, конечно, не имею в виду компании, где генеральный директор умудряется провести в совет своих приятелей.) Толковый генеральный директор позволит инвесторам заработать, а плохой — оставит их без денег. На конкурентном рынке разница между хорошим и плохим руководителем может быть критически важной. Поэтому компании часто стремятся заплатить достаточно большую сумму, чтобы привлечь нужного руководителя. Напыщенные речи Обамы о том, сколько следует получать генеральным директорам, просто нелепы — ведь платит им не он! Все, что он привносит в обсуждение этого вопроса, — это его собственное предубеждение. О том, какую ценность представляет генеральный директор для своей компании, он знает не больше, чем о том, какую пользу конкретный тренер приносит своей команде. Об этом судить собственникам команды, а не сторонним наблюдателям, которым неизвестны потребности игроков, и которые, не участвуя в предприятии, совершенно не рискуют своими деньгами.

Интеллектуалы особенно легко поддаются на подобные спекуляции. Недавно я побывал в Массачусетском технологическом институте (МТИ), в просторном кабинете известного лингвиста и левого активиста Ноама Хомского. Хомский негодовал по поводу «зарплатного рабства» рабочих в Америке. Он считал, что люди интеллектуальных профессий тоже находятся в таком же положении. Я сидел рядом с ним, испытывая изумление. Этот человек часть своего дня проводил, занимаясь лингвистикой, остальное время посвящая политике, ругая Израиль, поддерживая движение «Окупай» и другие акции левых. За это МТИ платил ему шестизначную зарплату и обеспечивал его секретарем и группой студентов, занимающихся для него научной работой. Так кто же кого использует? Естественно, МТИ получает выдающегося лингвиста, который, пусть и неполный рабочий день, трудится в области лингвистики. Но Хомский получает хорошую зарплату за то, чем он, вероятно, занимался бы, даже если бы никто не платил ему — работу в области своих научных интересов и продвижение значимых для него проектов. Лишает ли МТИ Хомского «справедливой доли»? Можно было бы в равной мере предположить, что Хомский нашел себе очень выгодное место. Преподаватель, который ведет небольшое количество занятий в неделю в течение девяти месяцев в году и получает за это хорошую оплату, каким-то образом умудряется причислить себя к разряду угнетенных.

Получает ли Хомский то, что заслуживает, работая в МТИ? Конечно да. Как и генеральный директор предприятия. Как и парень, паркующий машины. Откуда мы это знаем? Мы знаем об этом потому, что они согласились на эти условия при найме на работу. Если бы Хомский думал, что он стоит больше, скажем, что он заслуживает вдвое большей зарплаты, он мог бы обратиться в Гарвардский университет или Дартмутский колледж и узнать, не заплатят ли они ему больше. Если никто не согласится, значит, он этого не стоит.

Идея здесь в том, что мораль капитализма, так же как мораль демократии, коренится в договоренности и достижении согласия. Что дало Обаме его полномочия президента? То, что американцы проголосовали за него на выборах. Именно наше согласие служит моральным основанием представительного правительства. Точно так же, законность сделкам, заключаемым при капитализме — от условий найма на работу до цены на молоко, — приносит то, что все стороны должны согласиться с предлагаемыми условиями или сделка не состоится. Разумеется, Хомский не пошел бы на эту работу, если бы не был согласен с условиями оплаты. Очевидно, МТИ, как работодатель, также должен был быть согласен на эти же самые условия. Это взаимное согласие является тем, что придает законность капитализму и коммерческой деятельности. Почему? Потому, что согласие — это подтверждение со стороны всех участников, что эта сделка соответствует их интересам. Если бы она не соответствовала их интересам, они бы не заключили ее. Искусство капитализма состоит в том, что люди, совершенно не знающие друг друга, могут заключать сделки к обоюдной выгоде. Умножьте количество этих сделок на все общество, и мы получим замечательный и прекрасно функционирующий институт под названием рынок.

Теперь я обращусь к более общей теме неравенства, которую президент Обама объявил «ключевым вызовом нашего времени». Здесь уместно вспомнить главную мантру прогрессизма: «Богатые становятся еще богаче, бедные становятся еще беднее». Неравенство служит постоянной темой для колумниста Пола Кругмана, оно также стало темой книги «Захвати экономику» экономиста Ричарда Вольфа. Вольф возмущается «ширящейся пропастью неравенства между богатыми и бедными».[142] Это неравенство, а также кажущееся исчезновение американского среднего класса стало темой книги и документального фильма Роберта Рейха «Неравенство для всех».

Эта песня давно знакома. В начале XX столетия Торстейн Веблен писал, что «накопление богатства на верхнем конце финансовой шкалы предполагает нехватку средств на нижнем конце шкалы».[143]

Все это мы слышали не раз. И может быть, это было верно в прошлом — я имею в виду в очень отдаленном прошлом, когда богатство главным образом было связано с землей. Но если мы посмотрим на данные по Америке за последние пять, десять или пятьдесят лет, мы увидим совсем другую картину. На самом деле богатые становятся богаче, и бедные также становятся богаче, хотя и медленнее.

Надо признать, неравенство увеличивается. Но является ли неравенство проблемой — или мы используем слово неравенство как синоним бедности? Например, является ли проблемой, если я вожу «ягуар», а вы водите «хендай»? Если в вашем доме три спальни, есть ли у вас причина злиться, что в доме вашего соседа семь спален? Неравенство этого рода кажется приемлемым, и, возможно, для него даже есть разумное объяснение. Если мы посмотрим на то, каким образом увеличивается неравенство в американском обществе, мы можем видеть, что, принимая в расчет все факторы, ситуация становится лучше.

Чтобы понять, что я имею в виду, представьте общество, в котором каждый зарабатывает двадцать тысяч долларов в год — это мы будем считать нашей чертой бедности. Это общество истинного равенства, где каждый беден. Теперь представим, что, со временем, половина этих людей улучшила свое положение, и теперь они зарабатывают тридцать тысяч долларов в год — что мы будем считать уровнем среднего класса. Остальная часть населения продолжает жить с доходами на уровне бедности, зарабатывая 20 000 долларов в год. Очевидно, что теперь перед нами общество с большим уровнем неравенства, поскольку теперь оно разделено на группы тех, кто зарабатывает 20 000 — «бедных», тех, кто зарабатывает 30 000 — «средний класс». Несмотря на то что уровень неравенства в обществе увеличился, результат этого процесса положительный, поскольку первая группа живет не хуже, чем прежде, в то время как положение второй группы улучшилось. Более того, вторая группа стала богаче не за счет первой. Скорее, возросло общее богатство общества. И это хорошо, даже если богатство распределилось не поровну. Неравное благосостояние лучше, чем разделяемая всеми бедность.

Нечто подобное произошло в Америке за последние несколько десятилетий. В период после окончания Второй мировой войны большинство американцев принадлежали к среднему классу. Тогда было меньшее количество — скажем, 10 % — бедных и небольшое количество, скажем, 5 % — богатых. Сегодня доля бедных примерно та же, хотя бедным живется гораздо легче, чем раньше. Когда-то жизнь бедняков в Америке была подобна той, которую мы можем видеть сегодня в развивающихся странах. Экономисты назвали ее «абсолютная бедность». В современной Америке практически не существует абсолютной бедности — есть только относительная бедность. Фактически, бедняки в Америке имеют более высокий уровень жизни, чем 75 % населения мира.[144]

Наши бедняки не только живут в лучших условиях, лучше одеты и лучше питаются, чем средний американец в первой половине двадцатого столетия, но, в некоторых отношениях — включая размер жилой площади — они живут лучше, чем средний европеец в наши дни. У наших бедняков есть автомобили, телевизоры, микроволновые печи, центральное отопление и мобильные телефоны. Я знаю человека, который годами безуспешно пытается эмигрировать в Америку. Когда я спросил его, почему он так сильно хочет переехать, он ответил: «Я очень хочу жить в стране, где бедняки — толстые».

Что касается богатых людей, их по-прежнему 5 % от всего населения, хотя «богатый» теперь значит нечто другое, чем в прошлом. В 1945 г. человек считался богатым, если его чистый доход составлял миллион долларов — это делало его миллионером. Однако сегодня — и несколько десятилетий назад это также было так — человек должны иметь ежегодный доход в 1 миллион долларов, чтобы считаться богатым. В Америке есть также категория супербогатых, чей капитал исчисляется в сотнях миллионов или даже миллиардов. Эти люди обладают средствами, сравнимыми с валовым национальным продуктом маленьких стран.

Много лет назад я был в гостях у одного магната, который жил в доме на Джеймс-ривер в Вирджинии. Когда я приехал, он занимался переносом своего дома. Я имею в виду, что его дом подняли над землей и перенесли в другое место на принадлежащей ему территории. Я спросил его, сколько такое оригинальное предприятие может стоить, и он ответил: «Если вы считаете нужным об этом спрашивать — вам это не по карману». Такие богатые люди достигли стандарта изобилия, который, говоря словами Тома Вольфа, «заставил бы зажмуриться короля-солнце».[145]

Больше всего изменилось положение небогатых или бедных, а среднего класса. Да, средний класс распадается, как и говорят прогрессисты. Но чего прогрессисты не принимают в расчет, это что представители распадающегося среднего класса движутся в сторону большего благосостояния. Что значит, что многие люди, прежде принадлежавшие к среднему классу, стали богаче. Они достигли уровня богачей. Мы можем измерить это, просто посмотрев на увеличение класса богатых людей. Согласно данным Совета федеральной резервной системы, в 1980 г. было почти 600 американских семей с собственными средствами, превышающими 1 миллион долларов. Сегодня таких семей более 10 миллионов.[146]

Даже принимая в расчет эффект инфляции — на 1 миллион сегодня нельзя купить то же самое, что в 1980 г., — это огромный прирост количества богатых людей.

Кто эти люди? Недавно я летел на самолете и, благодаря моему «платиновому статусу» в программе лояльности авиакомпании «Дельта», сидел в первом классе. Рядом со мной оказался водопроводчик-латиноамериканец, который вез свою вторую жену на Сент-Киттс. Я мог видеть и ее саму — через проход от моего соседа. В действительности этот человек был не просто водопроводчиком, хотя с этого он начал свою карьеру. Теперь же он владел небольшим бизнесом, занимающимся сантехническими работами, и у него в штате было несколько сантехников.

Когда мы думаем о богатых людях Америки, мы представляем индивидов, обладающих преимуществом с рождения, или тех, кто занимается медициной или разработкой программного обеспечения. Но самому типичному богачу в Америке шестьдесят лет, он из города Флинт штата Мичиган или города Тусон штата Аризона, владеет агентством по продаже автомобилей, или парковкой для домов-прицепов, или у него собственный сварочный бизнес, или подрядная фирма, или фирма по уничтожению вредителей сельскохозяйственных растений. Хотя большинство этих состоятельных людей белые, удивительно большое количество — иммигранты в первом или втором поколении. На самом деле преуспевающие люди демонстрируют этническое разнообразие. Это вовсе не те, кому посчастливилось — кто «правильно выбрал родителей» — это те, кто правильно выбрал свою профессию и свое дело. Они получили деньги старомодным путем — заработали их.

В то время как прогрессисты критикуют американский капитализм за то, что он взращивает неравенство, в действительности американский капитализм помог создать первый в мире массовый класс богачей. Ранее огромным достижением Запада было создание среднего класса. Принадлежность к среднему классу означала, что у вас есть все необходимое — одежда и пища, и вы можете позволить себе скромную поездку в отпуск раз в год — но у вас нет дополнительного дохода и нет существенных накоплений. В то время как большая часть населения Земли с трудом обеспечивала себя кровом и пропитанием, Запад оказался в состоянии дать большинству своих граждан комфортные условия уровня среднего класса. И сегодня Америка стала первой страной, которая сделала богачами массы, распространив на многих то, что раньше было возможно только для небольшого количества людей. Массовое материальное благополучие означает, что вы можете позволить себе иметь большой дом с большой кухней и хорошую машину, дорогие круизы и походы по магазинами, обучение в частной школе, и у вас все еще остаются деньги, которые можно отложить на будущее. Миллионы американцев, принадлежавших прежде к среднему классу, сегодня наслаждаются роскошью изобилия, и как можно считать это чем-то плохим?

Причина, по которой некоторые представители среднего класса улучшили свое положение, в то время как положение других не изменилось, в том, что изменения в экономике и новые экономические возможности благоприятны для тех, кто обладает необходимыми навыками и ресурсами, позволяющими получить выгоду. Старый средний класс преимущественно занимался производством, но именно этот сектор испытал падение за последние несколько десятилетий. Внезапно прежние навыки оказались устаревшими. Однако закат машинного производства не означал заката новых возможностей. Скорее, мы видим, что с возникновением новых производств — главным образом в области технологий, связи и различных услуг — пышным цветом расцвели новые возможности для экономического развития. Обладающие хорошим образованием американцы, способные адаптироваться к потребностям новых областей экономики, получили большие преимущества. Другие остались на том же уровне, а некоторые даже стали беднее. Следует подчеркнуть, что этот результат не аномалия технологического капитализма. Именно так работает эта система, дающая волю «вспышке творческого разрушения», благоприятствующей тем, кто находится в наибольшей гармонии с ее «животным духом».

Однако все это существует в краткосрочной перспективе. В то время как технологический капитализм, возможно, не прав, разрешая и даже создавая неравенство, в долгосрочной перспективе технологический капитализм создает глубокое и прочное равенство между гражданами. Это не самоочевидно, так что давайте рассмотрим несколько примеров.

В конце девятнадцатого столетия — около ста лет назад — богатый человек ездил в карете, запряженной лошадьми, в то время как бедняк передвигался пешком. Сегодня состоятельный человек может водить «мерседес» или БМВ, а его менее состоятельный соотечественник «Хонду Цивик» или «Хендай». «Мерседес» быстрее и роскошнее «Хендая», но, тем не менее, мы видим огромное выравнивание разницы между богатыми и бедными по сравнению с прошлым.

Еще один пример. В начале двадцатого столетия богатые могли избежать зимних холодов, переезжая в районы с более теплым климатом, и не страдать от духоты летом, переселяясь в более прохладные области. Между тем, обычные люди должны были терпеть те погодные условия, которые были в их местности. Сегодня температура воздуха в большинстве домов, офисов и автомобилей регулируется специальными устройствами, и удобством этого пользуются как богатые, так и бедные.

Можно привести множество подобных примеров, но следующий, наверное, самый впечатляющий. Сто лет назад средняя продолжительность жизни в Америке была около сорока девяти лет. Разница между богатыми и бедными по этому показателю была значительной — около десяти лет. Было в порядке вещей, что богатый человек доживает до шестидесяти и семидесяти лет, но для бедных это было большой редкостью. Конечно, сходная разница была и между Соединенными Штатами и более бедными странами, такими как Китай и Индия. Сегодня средняя продолжительность жизни в Соединенных Штатах составляет приблизительно семьдесят восемь лет. Разрыв между богатыми и бедными по этому показателю существует, но несущественный: два-три года. В более бедных странах, таких как Китай и Индия, этот показатель также значительно вырос. Продолжительность жизни в Индии увеличилась почти вдвое — от тридцати пяти до почти семидесяти лет.[147]

Это все еще меньше, чем в среднем по Америке, но кто может отрицать, что разрыв существенно сократился и что это достижение в области равенства?

Так кому же мы обязаны этим достижением? Как ни странно — самому технократическому капитализму. Именно технократический капитализм стал причиной прогресса в медицине и производстве продуктов питания, что сократило младенческую смертность, болезни и голод. Я не отрицаю того, что политика правительства и частная благотворительность также внесли свою лепту, но их вклад бы минимальным в сравнении с тем, которым мы обязаны технократическому капитализму. Технократический капитализм не только выровнял среднюю продолжительность жизни, но также уровнял доступность бесчисленных удобств, которые в наши дни доступны как богатым, так и бедным. Экономист Йозеф Шумпетер объяснял это в общем виде, когда он писал: «У королевы Елизаветы были шелковые чулки. Капиталистическое развитие обычно состоит не в том, чтобы изготовить большое количество чулок для королевы, а в том, чтобы, затрачивая на их изготовление все меньше и меньше усилий, сделать их доступными для девушек-работниц».[148]

Как это происходит? В Америке мы можем понаблюдать за этим, взяв в качестве примера автомобили и компьютеры. Когда автомобили были недавним изобретением, на них не обращали особого внимания, считая «игрушками богачей». Но это продолжалось недолго. Вскоре Генри Форд представил «модель Т» и снизил цены настолько, что такой автомобиль стал доступен тем рабочим, которые трудилисьу него на заводе. Точно так же компьютеры первое время рассматривались как оборудование, предназначенное только для больших корпораций, затем — только для богатых людей, а немного погодя — для всех и каждого.

Автомобилям и компьютерам понадобилось некоторое время для того, чтобы перейти из разряда вещей для богатых в разряд вещей массового производства, но мобильные телефоны, кажется, всего за несколько лет превратились из дорогой диковинки в вещь, которой пользуются все. Даже индейцы в отдаленных поселках и жители городских трущоб в наши дни имеют мобильные телефоны. Международные телефонные звонки, бывшие некогда запредельно дорогими, теперь доступны обычным людям.

Все это случилось не «автоматически» и не «случайно». Рассмотрим пример телефонной связи. В 1920 г. телефонный междугородный звонок из Нью-Йорка в Сан-Франциско стоил 20 долларов. Обычным гражданам это было не по карману, но некоторые могли себе позволить совершать такие звонки и платить эту цену, иначе у такого телефонного обслуживания не было бы рынка. Оплачивая такие большие счета, богатые люди оплатили компаниям стоимость постоянных затрат, что позволило сделать удаленную связь доступной для массового потребителя. Сегодня телефонный разговор между городами на разных побережьях почти ничего не стоит. Такое же движение в сторону улучшения технологий и снижения стоимости верно и для автомобилей, и для компьютеров, и для высокотехнологичной медицины. В каждом случае богачи оплачивали высокую начальную стоимость, которая финансировала дополнительные исследования и разработки, что в итоге позволяло достичь технологического развития, экономической эффективности и снижения цен.

То, что прежде было роскошью, теперь стало доступно обычному человеку. Широкое распространение технологий и медицины не только не представляет собой кражу со стороны богатых, но является субсидией с их стороны, которая приносит огромное благо всему обществу. Говоря словами Фридриха Хайека: «Многие усовершенствования никогда бы не стали доступными для всех, если бы задолго до этого они не были доступны только для некоторых. ‹…› Даже самый бедный человек сегодня обязан своим относительным благополучием имевшемуся в прошлом неравенству».[149]

Я прихожу к выводу, что технократический капитализм — это система, наилучшим образом способствующая тому, чтобы предприниматели и работники получали свою «справедливую долю». Эта справедливая доля, измеряемая с точки зрения прибыли или заработной платы, является именно тем, что люди заслуживают, с точки зрения ценностей, которые они создают для свои сограждан. Хотя динамичная энергия капиталистической экономики в краткосрочной перспективе часто становится причиной неравенства, эта энергия также ведет к массовому изобилию, которое поднимает среднюю продолжительность и уровень жизни всего населения.

Глава 12

История всемирного успеха

Конец империи сопровождался распространением других средств подчинения.[150]

Кваме Нкрума. «Неоколониализм»

Мы живем в мире экономической глобализации — в мире общего рынка, который сформирован главным образом Америкой и Западом. Прогрессисты утверждают, что первым шагом в этой глобализации была английская и французская колонизация, за которой последовал «неоколониализм» — еще одна форма экономической эксплуатации, равносильной ограблению, — где главную роль играла Америка. Поколению людей, выросших в пятидесятых и шестидесятых в странах Третьего мира, казалось совершенно очевидным, что колониализм сам по себе был грабежом в гигантском масштабе. Например, Англия закупала хлопок и другое сырье в Индии, превращала их в конечный продукт на фабриках Манчестера и Ливерпуля, а затем продавала эти вещи в своей стране и по всему миру. Индийцы начинали покупать рубашки, изготовленные в Англии из индийского хлопка, в то время как индийские мастерские, использовавшие ручные ткацкие станки, закрывались.

Но поскольку англичане покупали хлопок в Индии по рыночной цене, вряд ли можно сказать, что это было кражей. Индийские фермеры продавали сырье по такой же цене индийским фабрикам, использовавшим ручные ткацкие станки. Невозможно порицать англичан ни за использование машин для того, чтобы эффективно перерабатывать хлопок и шить одежду, ни за то, что они продавали индийцам одежду дешевле, чем местные ткацкие мастерские. Английские фабриканты не только не крали у жителей Индии, но фактически предлагали людям более выгодную сделку, чем ранее могли предложить им местные производители.

Более того, есть еще один важный факт, который часто не учитывается в литературе, посвященной антиколониализму. В этой литературе постоянно повторяются заявления, что «европейцы крали каучук из Малайи, какао из Западной Африки и чай из Индии». Но историк экономики П. Т. Бауэр отмечает, что до британского правления в Малайе не существовало каучуковых деревьев, как не было и какао в Западной Африке, а чая — в Индии. Англичане привезли каучуковые деревья в Малайю из Южной Африки. Англичане завезли чайные кусты в Индию из Китая.[151]

И это англичане научили африканцев выращивать какао. В этих случаях колонизаторы не только не «крали» местные ресурсы, напротив, благодаря им в этих местах появлялись ценные сельскохозяйственные растения, что пошло на пользу как местной экономике, так и английской международной торговле.

Отвлекаясь от частностей, можно сказать, что утверждение о том, что Запад богател, отнимая принадлежавшее другим, не имеет смысла по одной простой причине — отнимать было почти нечего. Большинство стран Третьего мира до колонизации были отчаянно бедны, так что их жизнь в материальном плане едва ли могла стать хуже после того, как колонизаторы вернулись домой. Тогда как же Западу удалось достичь такого изобилия, если не благодаря присвоению ресурсов Азии, Африки и Южной Америки? Материальное процветание Запада было связано с тем, что на Западе изобрели нечто, не существовавшее ранее. Этим изобретением стали современная наука, современные технологии и современный капитализм. Наука была не просто изобретением, а тем, что Альфред Норт Уайтхед назвал «изобретением изобретений» — новым механизмом генерирования знаний и превращения этих знаний в полезные технологические продукты. Капитализм здесь — не просто торговля, но права собственности, заключение контрактов, суды, обеспечивающие выполнение контрактов, а позже — ограниченная ответственность, кредиты, фондовые биржи, страхование и целый набор институтов, которые Адам Смит описал в «Богатстве народов». Наука, технологии и капитализм — это западные институты, развивавшиеся внутри западных обществ благодаря внутренним факторам, среди которых — развитие науки и промышленная революция.

Положительное влияние западной цивилизации на изменения, происходившие в развивающихся странах, было отмечено еще в девятнадцатом столетии. Одним из тех, кто обратил на это внимание, был Карл Маркс. Он ставил в заслугу капитализму трансформацию феодального общества в современное индустриальное. «Англия разрушила всю структуру индийского общества», — признавал Маркс. В частности, «именно появление англичан разрушило индийское ручное ткацкое производство и уничтожило прялку». Маркс добавляет, что «исчезновение прежнего мира вызывает у индусов некоторую тоску». Тем не менее, отмечает Маркс, индусы жили в деревнях, в обществе, основанном на иерархической кастовой системе и экономическом и социальном подавлении. Более того, «эти идиллические деревенские сообщества, какими бы безобидными они не казались, всегда были прочным основанием восточного деспотизма». Маркс отмечает, что, благодаря таким новшествам, как железные дороги и паровой двигатель, Англия объединила Индию и интегрировала ее в международную систему торговли. Маркс называл это «фундаментальной революцией в социальном положении Азии», положительным развитием, которое он характеризовал как «восстановление».[152]

Современные прогрессисты отрицают значение этих слов Маркса, ведь Маркс, как кажется, говорит, что хотя колониализм — это присвоение чужого, такое присвоение стало исторически необходимой частью процесса модернизации. Маркс не оправдывал колониализм или капитализм, он стремился к тому, чтобы общество превзошло эти стадии и достигло нового уровня развития. Но прогрессисты хотели бы изменить эти стадии на противоположные, и неприязнь к взглядам Маркса в этой области частично служит причиной ненависти левых к Марксу и его учению. Современный прогрессизм в меньшей степени полагается на Маркса, чем на Ленина. Ленин «спас» Маркса, утверждая, что колониализм представляет собой окончательный кризис капитализма. Согласно Ленину, в Европе не случилось коммунистической революции потому, что европейские лидеры нашли временное решение проблем, возникших у них на родине. Они смягчили классовый конфликт в Европе путем завоевания других стран и эксплуатации рабочих в этих странах. Ленин призывал коренных жителей колоний прогнать колонизаторов. Он считал, что бы было полезно не только для самоопределения колонизированных стран, но также для усиления кризиса и ускорения коллапса европейского капитализма.[153]

Эта двойная выгода помогает объяснить, почему чуждая идеология антиколониализма стала такой привлекательной для многих левых на Западе.

Маркс, возможно, разочаровал прогрессистов, но был ли он прав? Я полагаю, что в данном конкретном случае — да. Никто (и, разумеется, Маркс тоже) не считал, что англичане пришли в Индию исключительно с благородными намерениями. Некоторые англичане, как Маколей и Киплинг, говорили о «бремени белых», чей долг — принести цивилизацию менее развитым народам, но в наши дни такая риторика справедливо считается рационализацией для захвата чужих земель. Как и все предыдущие захватчики — афганцы, персы, арабы и монголы — англичане правили по большей части ради своей собственной выгоды. Тем не менее для того, чтобы управлять империей, англичане должны были построить дороги, железнодорожные пути и порты. Они также создавали главные города Индии — Бомбей, Калькутту и Мадрас. Позднейшее переименование этих городов никак не меняет того исторического факта, что они были основаны и отстроены англичанами. Англичане также должны были обучить большое количество местных уроженцев. Эта задача включала обучение их английскому языку. Образование познакомило индийцев с новыми идеями, которые зачастую были чужды индийской культуре: современными наукой и технологиями, самоуправлением, законностью, правами собственности, правами человека, индивидуализмом и свободой выбирать свое собственное правительство. В конце концов, индийцы выучили сам язык политической свободы и освободились от своих иноземных поработителей.

С тех пор как в 1947 г. Индия обрела независимость, индийцы неохотно признают пользу, которую принесла им империя. Много лет назад я написал эссе в «Журнале высшего образования», озаглавленное «Умеренная похвала колониализму», которое вызвало жаркие споры после того, как было опубликовано в Индии. Даже некоторые из моих родственников были в ярости, а одна из моих тетушек отчитала меня: «Нам, индийцам, не следует говорить такие вещи». Она была права. Я нарушил национальное табу. Но все меняется. Недавно премьер-министр Индии Манмохан Сингх, выступая в Оксфордском университете, сделал то, что не смели делать его предшественники — он с похвалой отозвался об английском наследии в Индии. «Сегодня, благодаря прошедшему времени и уравновешенной оценке прошлого, индийский премьер-министр может заявить, что опыт взаимодействия Индии с Британией имел свои благоприятные последствия. Наши представления о законности, о конституционном правлении, о свободной прессе, о профессиональных государственных услугах, о современных университетах и исследовательских лабораториях были сформированы там, где древняя цивилизация встретилась с господствующей империей того времени».[154]

Почему же понадобилось пятьдесят лет, чтобы индийский лидер мог сделать столь очевидное заявление? Причина в том, что большую часть этого времени Индия не пользовалась преимуществами полученного от Англии наследия. В этом отношении Индия была похожа на многие другие бывшие колонии, расположенные в Азии и Африке. По иронии судьбы, причиной неспособности воспользоваться преимуществами бывших европейских колоний было то, что лидеры освободившихся стран подпали под очарование антиколониализма. Антиколониальная идеология, появившаяся в колониях и затем воспринятая многими на Западе, возлагала вину в бедности и недоразвитости Третьего мира на Запад. Таким образом новые лидеры многих новых независимых государств заняли решительно антизападную позицию.

Поскольку Запад противостоял Советскому Союзу, эти лидеры, формально сохранявшие нейтралитет, на практике были просоветскими. Поскольку Запад был капиталистическим, Индия и другие страны решили идти в направлении социализма.

Как мы знаем теперь, это оказалось ужасной ошибкой. Мы можем, к примеру, сравнить Южную Корею и Кению. Когда в начале шестидесятых Кения стала независимой страной, она находилась на том же уровне экономического развития, что и Южная Корея. Но Кения пошла по социалистическому пути, а Южная Корея выбрала капиталистический путь развития. Сегодня Южная Корея во много раз богаче, чем Кения. Естественно, между этими двумя странами существуют важные культурные различия. Но мы можем подтвердить превосходство капитализма, сравнив Южную Корею с Северной. Тот же самый народ, та же самая культура. Однако Северная Корея остается крайне бедной, в то время как Южная Корея относительно богатая страна. Индия разделила судьбу других социалистических стран — ее экономика находилась в стагнации, и в действительности почти половину столетия «чаша для подаяния» была своеобразным символом Индии.

В течение этого периода — во вторую половину двадцатого столетия — бывшие колонии сокрушались по поводу сохранявшейся экономической мощи Запада и были вынуждены просить об иностранной помощи, иностранных займах и других подачках, необходимых для облегчения ситуации с существующими в этих странах бедностью и отсталостью. Иногда помощь просили, взывая к состраданию, но большей частью ее требовали как то, на что имеют право. Несколько десятилетий Индия и бедные страны Африки получали огромное количество помощи и займов. Тем не менее, ни одна из этих стратегий не изменила ситуацию. Причины этого различны, в том числе среди них незаконное присвоение иностранных денег коррумпированными правительствами. Однако возможно самой главной причиной стало то, что западная помощь решала краткосрочную проблему голода и бедности, но ничего не делала для того, чтобы дать возможность бедным странам научиться полагаться на свои собственные силы. Как правило, бедные страны использовали помощь и просили еще, или они тратили займы и затем просили еще больше для того, чтобы вернуть прежние. До 1980-х казалось, что мир будет долгое время разделен на богатый Запад и остальные — нищие — страны.

Все стало совсем по-другому за пару десятилетий. Между концом восьмидесятых и сегодняшним днем мир изменился коренным образом. Страны, прежде бывшие «странами Третьего мира», теперь стали «развивающимися странами» или даже «растущими рынками». Эти развивающиеся рынки растут со скоростью в три-пять раз превышающей скорость роста на Западе. В то время как экономики западных стран растут на два процента в год, рост развивающихся рынков составляет от шести до десяти процентов в год. Китай, бывший когда-то отсталой страной, станет в следующем десятилетии самой крупной экономикой мира. Индия, хотя и отстает от Китая, могла бы стать второй самой крупной экономикой мира к середине этого столетия. Бразилия, еще одна большая, и некогда отсталая, страна также быстро развивается и становится серьезным игроком на сцене мировой экономики.

Как эти, ранее неразвитые, страны достигли экономических успехов? Им удалось это благодаря тому, что они использовали так называемое «преимущество отсталости». С первого взгляда это кажется нелепым — или парадоксальным— заявлять, что отсталость может стать преимуществом. Сами бедные страны долгое время считали свою отсталость серьезной помехой. Эту точку зрения ясно выразил африканский писатель Чинвейзу. В своей книге «Запад и остальные» Чинвейзу пишет: «Бедные не имеют возможности повлиять на цены мирового рынка или изменить их в свою пользу».[155]

Чинвейзус читал, что богатые страны обладают достаточной властью, чтобы навязать другим свои цены на мировом рынке, а бедным странам ничего не остается, как только мириться с этим.

На самом деле Чинвейзу ошибался. Проблема не в том, что богатые страны обладают слишком большой властью и диктуют свои условия. Скорее проблема была в том, что, помимо некоторых видов сырья, бедные страны предлагали слишком мало или совсем ничего из того, что кто-то другой хотел бы купить.

Что же запустило развитие «растущих рынков» и изменило всю глобальную экономическую картину? Осознание реальности со стороны Китая, Индии и других стран. Китай был первой прозревшей страной, Индия — второй. Китай и Индия долгое время считались «проблемными» странами из-за их огромного населения. Фактически, перенаселенность считалась главной причиной бедности этих стран. Но при Дэн Сяопине Китай понял, что население не должно быть помехой, оно должно стать ценным активом. Если бедная страна может сделать так, чтобы ее население трудилось и производило вещи, которые нужны остальному миру, то она может снизить мировые цены и занять существенную часть мирового рынка. За последние несколько десятилетий Китай стал столицей производства всего мира, и бизнес во всех странах теперь должен думать о том, как предложить цену лучше, чем у китайских производителей, или хотя бы сравнимую с ней. Индия следует за Китаем, но не столько в производстве, сколько обеспечивая всему миру необходимые услуги с помощью своего образованного, англоговорящего и технологически подкованного среднего класса. Вместе Китай и Индия в последние два десятилетия стали двигателем машины роста мировой экономики.

Здесь мы сталкиваемся с невероятной иронией. Используя преимущество отсталости в рамках глобальной экономики, Китай и Индия привели тысячи людей к процветанию, и сотни миллионов благодаря им выбрались из нищеты и достигли уровня среднего класса. Благодаря глобализации одна из целей развития тысячелетия, поставленных ООН, — сокращение бедности в мире наполовину к 2015 г. — вероятно, будет достигнута. Помимо экономических достижений, обычные люди в Китае, Индии и других развивающихся странах теперь больше ощущают собственную ценность и осознают свои возможности. Будущее теперь не выглядит как унылое повторение прошлого. Так что налицо не только материальные улучшения, но и моральные достижения. Для прогрессистов это стало сюрпризом. Десятилетиями прогрессисты выступали за программы, направленные на борьбу с нищетой в бедных странах. Главным механизмом достижения целей выступали зарубежная помощь и займы. Это приносило мало пользы, в то время как технократический капитализм оказался самой мощной программой по борьбе с нищетой из всех, когда-либо придуманных человечеством. Как сказал об этом один индийский предприниматель, глобализация и технократический капитализм теперь помогают достичь то, о чем мечтал Ганди — утереть слезы с лица каждого индийца.

Несмотря на это, некоторые прогрессисты изображают глобализацию как форму эксплуатации бедных рабочих. Основная мысль здесь в том, что большие американские корпорации нанимают рабочих за несколько долларов в день — что гораздо меньше минимальной оплаты труда в Америке. Более того, они заставляют их работать в ужасных условиях, сходных с теми, которые существуют на местных предприятиях в этих странах. Однако Кишор Махбубани, индийский ученый, работающий в Сингапуре, отмечает, что именно благодаря западным предприятиям местные компании в развивающихся странах больше не могут себе позволить платить низкую заработную плату и иметь нечеловеческие условия труда. Стало нелегко найти желающих работать долгие часы в тесных помещениях. Причиной этому служит то, что иностранные компании платят больше и предлагают лучшие условия. Американские компании здесь — самые лучшие. Разумеется, зарплата и условия труда не такие же, как в Милуоки или в Далласе, но они, тем не менее, хорошие по местным стандартам. Махбубани пишет, что 5000 долларов в год может быть крайне низкой зарплатой в Америке, но для человека в Джакарте, Маниле или Калькутте это целое состояние. Люди, получающие такую работу, раньше зарабатывали 500 долларов в год или меньше, работая в сельском хозяйстве.[156]

Неудивительно, что, если компании, такие как «Найк», объявляют об открывшихся вакансиях, выстраиваются длинные очереди и поступает множество заявлений желающих наняться на работу. Если бы глобализация была формой эксплуатации, можно было бы ожидать сильных чувств неприязни к глобализации в развивающихся странах. На самом деле в таких странах, как Индия и Китай, нет сколько-нибудь значительного движения антиглобализма. Дело в том, что индийцы и китайцы намного лучше, чем американские прогрессисты, знают, что для них лучше.

Поскольку глобализация улучшает жизнь трудящихся в бедных странах, она помогает уменьшать иммиграцию из бедных стран в богатые. Большей частью вследствие глобализации и свободной торговли Мексика сегодня гораздо богаче, чем была пару десятилетий назад. Следовательно, мексиканцы имеют больше возможностей в своей собственной стране и реже подвергают себя риску и трудностям нелегального пересечения границы, чтобы оказаться в Соединенных Штатах. Индия также предлагает гораздо лучшие возможности молодым людям, чем это было, когда я покидал эту страну в семидесятых. Многие индийцы моего поколения уезжали из страны из-за отсутствия экономических возможностей у себя на родине. Сегодня ситуация изменилась. На самом деле некоторые развивающиеся страны теперь вводят стимулы для того, чтобы их талантливые эмигранты возвращались назад.

Это не часто признается, но глобализация также способствует миру между народами. Простая логика этого была отмечена столетия назад такими умами, как Адам Смит, Дэвид Юм и Монтескье. Они знали, что страны, которые торгуют друг с другом, начинают зависеть друг от друга. Вследствие этого они менее склонны начинать войну. В наши дни это можно проиллюстрировать на примере отношений между Америкой и Китаем. Мы ладим с Китаем гораздо лучше, чем раньше ладили с Советским Союзом. Одна из причин этого, разумеется, в том, что с Китаем нас связывают прочные деловые отношения. Мы нуждаемся в вещах, которые производит Китай, а Китай нуждается в том, чтобы мы покупали вещи, которые он производит. Международная торговля не просто изменила количество конфликтов — она также создала новый тип культуры общения между народами. К примеру, в результате повышения благосостояния, которому способствовала глобализация, многие индийцы тратят гораздо меньше времени, возмущаясь политикой Пакистана, предпочитая обсуждать свои новые деловые идеи и проекты. По всему миру глобализация способствует тому, что люди все больше стремятся улучшать свою жизнь, развивая собственную промышленность, а не завоевывая другие страны.

Как и все на свете, глобализация несет свои издержки. Прогрессисты обоснованно утверждают, что глобализация ставит в неблагоприятные условия некоторых трудящихся в Америке и в других частях западного мира. Это действительно так. Вопрос только в том: эксплуатация ли это?

Представим молодого человека, выросшего в городе, где развита сталелитейная промышленность, как в Питтсбурге, или автомобильная промышленность, как в Детройте. В течение нескольких десятилетий такие города обеспечивали стабильную занятость с достойной оплатой. Питтсбург и Детройт были двумя самыми преуспевающими городами в Америке, блестящим отражением американской мечты. И, само собой, там были отцы, которые говорили своим сыновьям и дочерям, что если те будут усердно трудиться и играть по правилам, так, как это делали их родители, у них тоже будет надежное и обеспеченное будущее. Однако сегодня Питтсбург больше не металлургическая столица мира, а Детройт потерял свое лидерство в мировом производстве автомобилей. Что мы можем сказать юноше или девушке, которые обучались работе на сталелитейном или автомобильном заводе, но больше не могут найти работу? Подвела ли их Америка? Украла ли глобализация их американскую мечту?

Ситуация такова, что сегодня за пределами Америки можно производить сталь гораздо дешевле. Это также верно для множества других производств: обуви, одежды, игрушек и т. д. Машины — другое дело. Благосостояние Детройта упало потому, что руководители автопредприятий принимали неудачные решения и переплачивали своим рабочим. Поэтому другие производители смогли найти способ делать автомобили лучше и дешевле, не только в Корее и в Японии, но также в других штатах Америки, таких как Северная Калифорния. Сегодня смешно наблюдать за тем, как в фильме Мишеля Мура «Роджер и я», в котором Мур бегает за главой «Дженерал Моторс», пытаясь узнать, почему тот закрывает завод в городе Флинт штата Мичиган, где когда-то работал отец Мура. Мур думает, что завод закрывается потому, что жадные хозяева, такие как Роджер Смит, хотят получить больше прибыли. Он не упоминает о том, что профсоюзы, подобные тому, в котором состоял отец Мура, заставили «Дженерал Моторс» так сильно поднять зарплаты, что автомобили стали стоить слишком дорого. Никто не хотел покупать обыкновенные автомобили, которые при этом были так дороги. «Дженерал Моторс» должна была либо продолжать терять свою долю рынка, либо придумать, как сделать автомобили дешевле. Так что если Мур действительно хотел узнать, кто эти жадные ребята, из-за которых закрывается завод во Флинте, он должен был бы взять интервью у своего отца.

Суть в том, что в глобализированной экономике работа достается тем, кто может делать ее лучше всех и по самой дешевой цене. Это железный закон капитализма, и это долгое время работало в Америке. Глобализация изменила ситуацию только тем, что остальная часть мира теперь также участвует в игре, предлагая наиболее дешевые и качественные товары и услуги. Это плохая новость для профсоюзов, желающих поднять зарплаты выше, чем может вынести рынок, и плохая новость для американских рабочих, если они не могут конкурировать с рабочими других стран в области цены и качества.

Разумеется, одним из решений служит защита профсоюзов и американских рабочих путем ограничения или блокирования глобализации. Примечательно, что некоторые прогрессисты, считающие себя защитниками прав рядовых граждан, поддерживают такие меры. Некоторые консерваторы делают то же самое, основываясь на патриотических мотивах. Легко понять патриотический порыв защитить американских рабочих и американское производство. Однако препятствовать глобализации — это препятствовать величайшему механизму улучшения жизни людей на всей планете, из всех, какие когда-либо были придуманы. Это способ воспрепятствовать тому, чтобы бедные люди развивали самостоятельность и становились представителями среднего класса не благодаря подачкам, но путем продажи товаров и услуг, которые другие действительно хотят купить. Таким образом усилия, направленные против глобализации, в действительности становятся попыткой защитить людей, зарабатывающих 20 долларов в час, за счет людей, зарабатывающих несколько долларов в день. Как бы мы это ни назвали, мы не можем сказать, что это идет на пользу простому человеку.

Я не считаю антиглобализм формой патриотизма, потому что, хотя это может помочь некоторым американцам, это принесет вред многим другим. Представим человека, который раньше делал обувь в Цинциннати и получал оплату в 20 долларов в час. Теперь у этого человека не все так гладко, потому что «Walmart» заключила контракт на изготовление обуви на Филиппинах или в Таиланде и платит рабочим в этих странах 5 долларов в день. Как следствие, обувь, которая в ином случае стоила бы 85 долларов, теперь продается по 20. Кто получает от этого выгоду? Американские потребители! Таким образом, хотя глобализация оказывается наказанием для неэффективных американских рабочих, она приносит выгоду американским потребителям, для которых цена товара очень важна. Глобализация приносит огорчение рабочему, которому платили слишком много, и идет на пользу молчаливому большинству обычных американских граждан.

Легко обвинить иностранных рабочих в том, что они «отнимают» рабочие места у американцев, но давайте помнить, что больше всего американских рабочих мест отнимают не иностранцы, а технологии.

Например, туристические агентства неплохо зарабатывали, бронируя билеты на самолеты. Теперь эта услуга мало востребована. Гораздо дешевле и легче самостоятельно забронировать билеты через Интернет. Так должны ли мы «защищать» туристические агентства, запретив бронирование билетов онлайн? Сама мысль об этом абсурдна — никто никогда не предложил бы такого. Точно так же теперь существуют роботы, работающие гораздо быстрее человека, и их труд дешевле. Должны ли мы запретить такие машины для того, чтобы защитить рабочие места американцев? Китай уже производит миллионы роботов, способных заменить людей в производстве товаров. Так что же произойдет с конкурентоспособностью Америки, если другие страны будут использовать роботов и другие новые технологии, а как мы не будем?

Очевидно, альтернативы тому, чтобы производить нужные нам вещи наилучшим и наиболее эффективным образом, не существует, не важно, будет ли эта цель достигнута благодаря технологиям или аутсорсингу. Капитализм предлагает обществу именно это, а глобализация — это просто капитализм в масштабах единого мирового рынка. Американские рабочие, которые обнаружили, что их прежние рабочие места исчезли, должны обучиться чему-то новому и найти новую работу. Я понимаю, что это не легко. Представления многих о карьере на всю жизнь оказываются разрушенными. Стрела времени перестает быть прямой или даже ломается совсем. Это может казаться невыносимо тяжелым, но давайте помнить, что это именно то, с чем предыдущие поколения американцев справлялись не ропща на судьбу.

Почти столетие назад большинство американцев работало на фермах. Сельское хозяйство было главным занятием Америки. Сегодня менее 5 процентов населения Америки занято в сельском хозяйстве. И это великолепное зрелище — видеть, как тракторист, с наушниками в ушах, благодаря последним достижениям современных технологий, в одиночку обрабатывает огромный участок земли! Так что же случилось с многочисленными семьями фермеров, которые когда-то жили плодами своего труда на земле? Они поняли, что времена изменились. Они увидели, что Америке теперь не нужно, чтобы больше половины ее рабочей силы было занято производством продуктов питания. Вместо того чтобы сокрушаться по этому поводу, они согласились с тем, что их прежний образ жизни теперь остался в прошлом. Они покинули фермы и научились делать что-то другое. Сегодня нам нужен тот же самый дух, который позволил предыдущим поколениям не только приспособиться к переменам, но достичь еще большего процветания. Только так Америка может эффективно конкурировать с другими странами мира.

Глава 13

Империя свободы

Американцы должны признать правду о себе, какой бы приятной она ни была.[157]

Джин Киркпатрик

В 1946 г. американский дипломат Джордж Кеннан переслал в Государственный департамент США текст, ставший известным как «длинная телеграмма», где изложил свое мнение по поводу того, как Соединенным Штатам следует относиться к экспансионизму Советского Союза. Стратегия, предложенная Кеннаном (впоследствии доработанная им в статье, опубликованной в 1947 г. в американском журнале «Foreign Affairs»), получила название «политики сдерживания». В основном Кеннан выступал за создание прочной преграды советскому экспансионизму, с тем, чтобы его рост был остановлен. Целью, как ее видел Кеннан, было не просто ограничить разрастание СССР, но низложить саму советскую империю. Кеннан утверждал, что экспансия необходима империям для выживания. Если удерживать их в их границах, они рухнут. Кеннан советовал Америке «сдавить» советскую империю и, таким образом, заставить ее взорваться. Именно это в итоге и произошло. В результате одного из самых потрясающих событий двадцатого столетия в конце 1980-х и в начале 1990-х огромная, казавшаяся непобедимой, советская империя распалась на части. Сдерживание сработало.

Сегодня президент Обама пытается снова применить стратегию сдерживания. Только на этот раз страна, которую он пытается сдерживать и ограничивать, — его собственная. Внешнюю политику Обамы можно описать фразой «самоограничение». Я взял это слово из недавней статьи Дугласа Фейта и Сета Кропси.[158]

Может показаться странным, что президент, одновременно и главнокомандующий, который давал клятву защищать и охранять интересы Соединенных Штатов, осознанно и намеренно стремится к тому, чтобы уменьшить силу и влияние Америки. Однако Обама считает, что будет лучше, если Америка станет менее влиятельной. В согласии со своей прогрессистской и антиколониальной идеологией Обама считает, что американская империя — это единственная империя, оставшаяся в мире. В то время как Америка превозносит идеалы демократии и универсализма, в действительности ее внешняя политика основана на преследовании собственных интересов и хищническом истреблении ресурсов других стран. Америка безответственно использовала свою власть, чтобы доминировать над другими и контролировать их нефтяные и прочие ресурсы. Поэтому Обама стремится покончить с американским колониализмом, с этим грабежом в мировом масштабе. Поэтому он хочет покончить с ролью Америки как единственной мировой супердержавы. Обама хочет, чтобы Америка стала обычной страной и играла меньшую, гораздо более скромную роль в мире.

Как команда Обамы добивается этого? Один из путей — резкое сокращение американского ядерного арсенала. Обама уменьшил ядерный арсенал Америки с 6000 боеголовок до 1500, а теперь он хочет снизить это число до тысячи или даже до нуля. Он говорит, что хочет освободить мир от ядерного оружия, и это кажется достойной восхищения целью, если не принимать в расчет, что она не увлекает ни одну другую ядерную державу. И единственная страна, чье ядерное оружие Обама может уничтожить, — его собственная. Как утверждают несколько ведущих военных специалистов, ядерное оружие — главный фактор сохранения мирового превосходства Америки в области вооружений. Сокращая наш ядерный арсенал, Обама гарантированно уменьшает влияние Америки в мире. Как и возможности Америки по защите своих союзников.[159]

В конце концов, другие страны, скажем, Россия и Китай, смогут, объединившись, нанести поражение Америке. Мы относимся к этой опасности недостаточно серьезно. Некоторые считают, что достаточно иметь несколько ядерных бомб, потому что они способны взорвать половину мира. Любой, кто изучал стратегию ядерного удара, знает, насколько это глупо. И вот почему. Представьте ситуацию, где Америка обладает тремястами ядреных боеголовок, и столько же боеголовок у России и у Китая. (Россия в настоящий момент имеет более 1500 боеголовок, а Китай — 250.)[160]

Россия и Китай договорятся о совместных действиях, и каждая из этих стран запустит 150 ракет с ядерными боеголовками в сторону Америки, нанеся ей первый удар. Да, это не уничтожит весь арсенал Америки. Некоторые из русских и китайских ракет могут промахнуться, а некоторые из наших боеголовок расположены на подводных лодках и бомбардировщиках, поразить которые гораздо труднее.

Давайте представим, что в Америке осталось количество боеголовок, достаточное для того, чтобы разрушить дюжину китайских городов и дюжину городов России. Безусловно, Америка может нанести ответный удар, но у русских и у китайцев есть еще по 150 ядерных ракет, с помощью которых они могут стереть с лица земли все американские города. Идея в том, что теперь Америка будет сдерживаться от нанесения ответного удара, поскольку побоится второго удара врага, который полностью уничтожит Америку, как мы ее знаем. Это не просто дикие фантазии: это те самые «военные учения», которые Пентагон проводит с тех пор, как началась ядерная эра. «Холодная война» закончилась, но логика устрашения не изменилась. Так что план Обамы по саморазоружению гораздо опаснее, чем многие думают.

Обама применяет еще один метод для ослабления влияния Америки — он подрывает позиции наших союзников и позволяет нашим противникам объединяться. Грубое обращение Обамы с Англией и Израилем я описывал в своих ранних книгах и не буду возвращаться к этому еще раз. Здесь я хочу обратить внимание на то, как Обама сокращает влияние Америки на Ближнем Востоке.

В то время как Обама сокращает ядерный арсенал Америки, он практически ничего не сделал для того, чтобы не дать Ирану разработать свою ядерную бомбу. Недавно Обама согласился ослабить санкции против Ирана в обмен на то, что Иран обязуется не продолжать свою ядерную программу. Поскольку данные Ираном обещания стоят очень немного, это только укрепит достигнутый Ираном прогресс, поможет его экономике путем ослабления санкций и позволит Ирану продолжать ядерную программу тайно от мирового сообщества.

Отношение Обамы к союзникам и противникам можно видеть на примере двойных стандартов, определяющих его внешнюю политику. В то время как Обама отказался поддержать демократическое движение в Иране в 2009 г., не сделав ничего, чтобы помочь иранскому народу избавиться от наших общих врагов — иранских мулл, он оказал существенную поддержку демократическому движению в Египте и помог избавиться от нашего союзника президента Хосни Мубарака. Затем Обама приветствовал подъем движения «братьев-мусульман» в Египте и предоставил помощь их правительству, несмотря на то, что в Египте в это время у власти находилась крупнейшая организация радикального ислама. Поддерживая «братьев-мусульман», Обама потерял доверие египетских военных. Проводимая Обамой политика привела к тому, что, когда военные сместили правительство радикальных исламистов, становившееся все более репрессивным, военные, которым ранее Соединенные Штаты оказывали большую поддержку, начали смотреть на Америку с подозрением.

Таким же образом Обама поддержал устранение диктатора Муаммара Каддафи в Ливии под предлогом «геноцида», несмотря на то, что к этому времени в ходе восстания было убито всего 250 человек. Напротив, Обама месяцами отказывался помогать повстанцам, воющим ради того чтобы избавиться от диктатора Башара Асада в Сирии, где в гораздо более кровавой гражданской войне больше 125 000 мужчин, женщин и детей были убиты правительственными войсками. Вместо этого Обама довольствовался тем, что позволил союзнику Сирии, России, взять на себя инициативу и достичь соглашения с Сирией об уничтожении сирийских запасов химического оружия. Обама использовал эту договоренность как предлог для того, чтобы продолжать отказывать в помощи повстанцам, воюющим против Асада. Так в чем же главная разница между Каддафи и Асадом? Главная разница в том, что Каддафи был диктатором, который, по крайней мере частично, отказался от своих антизападных убеждений и вел дела с Америкой, в то время как Асад — враг Америки, тесно связанный с Ираном.

В результате действий Обамы то, что Америка делает сегодня на Ближнем Востоке, вряд ли можно назвать значимым. В Азии администрация Обамы не сделала ничего, чтобы взрастить в лице Индии, Южной Кореи и Японии союзников, позволяющих ограничить растущее влияние Китая. В результате Индия, Южная Корея и Япония выстраивают альянс с Китаем ради защиты собственных интересов. В то время как Россия запугивает своих соседей, таких как Украина, Обама, кажется, рычит, как беззубый тигр. Повсюду — даже в Южной Америке — Соединенные Штаты кажутся бессильными или, в лучшем случае, незаинтересованными. Обама теперь немногим больше, чем международный тотем. В некотором смысле, он сам лишил себя значимости. Это не слабость — скорее, Обама таким образом следует своей более обширной цели — уменьшить американское влияние и покончить с гегемонией Америки.

Не один Обама мечтает о том, чтобы Америка играла более скромную роль в мире. Например, многие консерваторы согласятся с тем, что участие Америки в делах Ирака и Афганистана было чрезмерным, что «формирование государственности» в этих странах было неисполнимой задачей, что нам вообще не следовало вторгаться в Ирак или же следовало быстро сместить правящие режимы Ирака и Афганистана, а затем сразу же уйти, в идеале оставив в этих двух странах про американское правительство, будь оно демократическим или нет.

Однако здесь есть различие: консерваторы не хотят, чтобы Америка чрезмерно вовлекалась в эти конфликты, потому что стремятся защитить американские интересы. Консерваторы хотят, чтобы Америка была сильной и влиятельной, и верят, что затруднительные ситуации за рубежом, которых можно было бы избежать, приводят к размыванию военной и экономической мощи Америки. Консерваторы видят разницу между жизненными интересами Америки и зарубежными экспедициями, которые не являются необходимостью и оказываются пустой тратой сил и ресурсов.

Напротив, Обама и прогрессисты не хотят, чтобы Америка действовала в собственных интересах. Они не стремятся к тому, чтобы сохранить силу и власть Америки. Они выступают против американской интервенции в такие страны, как Ирак, именно потому, что Америка имеет там стратегические и коммерческие интересы. Прогрессисты предпочитают интервенции в такие страны, как Гаити и Руанда, где Америке ничего не нужно. Они хотят, чтобы американский гигант уменьшился в размерах, с тем, чтобы он не мог больше буйствовать и мародерствовать по всему миру. Более того, многие прогрессисты считают, что Америка должна постараться искупить свою вину и заплатить компенсации за вред, который она причинила, и за богатства, которые она украла.

Принимая во внимание, что администрация Обамы с помощью бывшего государственного секретаря Хиллари Клинтон сокращает влияние Америки и передает власть, ранее принадлежавшую нашей стране, остальным странам мира, имеет смысл проверить истинность тезиса, на котором они основываются: действительно ли Америка — это сила, которая буйствует и занимается грабежом в международном масштабе? Должна ли Америка выплачивать компенсации другим странам? Например, Германия во второй половине прошлого столетия предприняла шаги по искоренению наследия нацизма и вернула евреям, бежавшим из Германии, собственность, принадлежавшую их предкам. Однако это не было репарациями евреям как группе, возмещения касались только тех евреев, чья собственность была изъята. Иными словами, эти компенсации были выплачены действительно тем, кто пострадал.

Моя семья поколениями жила под британским правлением. Должен ли я послать заявку на компенсацию английскому правительству или королеве? Я мог бы это сделать — например, англичане действительно платят компенсации кенийцам, которые подверглись пыткам в период восстания мау-мау, но я не уверен, что в моем случае это было бы справедливо. Англичане были не единственными захватчиками, вторгавшимися в различные части Индии. До англичан Индию оккупировали персы, афганские племена, Александр Великий, арабы, монголы и турки. В зависимости от метода подсчета англичане были седьмой или восьмой колониальной державой, вторгшейся в Индию. В действительности Древняя Индия сама находилась под властью арийцев, которые пришли с севера и подчинили себе темнокожих местных жителей.

Если требовать выплаты компенсаций на основе завоеваний и установления господства, то список народов, претендующих на компенсации, будет поистине бесконечным. Должны ли норманны — или римляне — платить репарации англичанам? Должны ли персы, македонцы, мусульмане, монголы, арабы, китайцы, ацтеки, майя и бесчисленное количество других народов платить компенсации всем народам, которых они завоевали или поработили? Мы, живущие сегодня, возьмем на себя непомерный труд, если решим установить правило социальной справедливости, основанное на том, что и кому сделали чьи-то предки. Этика завоевания была слишком распространена, чтобы ее результаты могли быть пересмотрены без того, чтобы появились новые жертвы и новые формы несправедливости.

В любом случае, какое отношение все это имеет к Америке? Америка начиналась не как империя, но как колония империи. Америка сражалась в антиколониальной войне, чтобы обрести свою независимость. Джефферсон назвал Америку «империя свободы».[161]

Он употребил это выражение не потому, что хотел, чтобы Америка стала империей, но скорее для того, чтобы подчеркнуть, что если Америку можно назвать империей, она будет империей, непохожей на все прежние. В то время как другие империи расширяют свое влияние во имя стяжательства и власти, Америка расширяет свое влияние ради распространения свободы. Иными словами, Америка была бы империей, которая выступает за самоуправление, не за иностранное правление. В 1821 г. Джон Квинси Адамс, бывший тогда государственным секретарем, утверждал, что Америка — друг свободы повсюду, но защищает только свою собственную свободу. Мы видим, что цель американской внешней политики была совершенно отлична от целей, свойственных империям. В отличие от практически всех империй, Америка стремится избегать завоеваний и демонстрирует другим возможности свободы и национальной независимости.

Это нежелание завоевывать других, как и следование цели способствовать распространению свободы, можно проследить на протяжении всего двадцатого века, вплоть до наших дней. Америка совершенно не хотела вступать во Вторую мировую войну. Даже эта «справедливая война», направленная на то, чтобы разгромить экспансию нацизма, была войной, в которую Америка отказывалась вмешиваться. Естественно, Черчилль хотел, чтобы Америка помогла Англии, а президент Рузвельт относился к этому сочувственно, но все же силы, выступавшие против вмешательства, были слишком влиятельны. Только когда Япония напала на Америку в Перл-Харбор, Америка вступила в войну. Определенно, мотивами Америки не были грабеж или присвоение. Америка защищала себя, и лучшим способом защиты было разгромить тоталитарный союз нацистов и Японии. Хотя Америка преследовала собственные интересы, ее действия помогли миру избавиться от тиранов и захватчиков — нацистской Германии и империалистической Японии. Кто может отрицать, что благодаря тому, что делала Америка, мир стал счастливее? Содрогаешься при одной только мысли, что могло бы случиться, если бы Америка не вмешалась, или если бы Америки, которая могла бы вмешаться, не существовало вообще.

После Второй мировой войны Америка восстановила Германию и реорганизовала японскую систему так, что сегодня обе эти страны являются капиталистическими демократиями, союзниками Соединенных Штатов. Наши бывшие враги теперь стали нашими друзьями. Это стоит вспомнить не только как выдающийся пример необыкновенной щедрости Америки — а в истории крайне редко случается, чтобы страна-победитель сначала сровняла с землей своего противника, а затем восстановила его — но также как пример того, как Америка может использовать свою силу, чтобы содействовать как распространению своих идеалов, так и собственным интересам.

Возьмем, к примеру «план Маршалла». Общепризнанно, что в долгосрочной перспективе иметь торговых партнеров в Европе было в интересах Америки. Но несмотря на это, есть что-то невероятное в том, что Америка вкладывала свои средства, чтобы отстроить заново не просто страны Европы, но государства, недавно бывшие ее врагами — Германию, Австрию и Италию. Вместо того, чтобы забрать все, что только можно у поверженного противника, победившая Америка помогла Германии стать источником экономической активности в послевоенном мире. Эти действия совершенно обратны грабежу — это ближе к примеру редкой филантропии.

Германия и Япония получили пользу не только от финансовой помощи Америки, но и от усвоенных ими американских идеалов и подобных американским институтов свободного общества. Мы слышим от президента Обамы, что демократию нельзя принести на штыках. Обама пишет в «Дерзости надежды», что «когда мы стремимся навязать демократию с помощью нефти или оружия, мы готовим свое поражение».[162]

Некоторые прогрессисты говорят, что есть какое-то противоречие в попытках силой заставить другие страны быть свободными. Однако мы принесли демократию на штыках как в Германию, так и в Японию — мы заставили эти страны учредить свободные институты — и результаты оказались превосходными.

После войны Америка активно боролась за распад европейских империй, в частности британской империи. Например, во время Суэцкого кризиса Америка поддержала египетского лидера Гамаля Абдель Насера в его противостоянии с англичанами. Как официально, так и неофициально, Америка стремилась к тому, чтобы страны Азии, Африки и Ближнего Востока обладали реальным самоуправлением, аналогично странам Южной Америки в рамках доктрины Монро. Это уничтожение власти Европы было тем, что Джеймс Бёнхем назвал «самоубийство Запада». В этом смысле Америка действительно помогла самоубийству Запада. Стремление Америки к тому, чтобы ее союзник времен войны, Англия, отказалась от своих колоний по всему миру было особенно храбрым шагом, если учесть, что Америка в это время вступила в период «холодной войны» с Советским Союзом. Многие из получивших независимость стран провозгласили себя «неприсоединившимися» государствами, но на деле часто были социалистически ориентированы или даже откровенно просоветскими.

Тем не менее Соединенные Штаты и их западные союзники выиграли «холодную войну», как говорила Маргарет Тэтчер «не сделав ни единого выстрела».[163]

Удивительный успех этой победы, достигнутой без обычного кровопролития, заставил многих забыть, какие огромные ресурсы, какая решимость, какое терпение и насколько продуманная стратегия понадобились для того, чтобы победить советскую империю. Скажу еще раз: Америка вела «холодную войну» большей частью ради продвижения собственных интересов. Мы не хотели, чтобы в нас полетели ядерные ракеты Советского Союза. Россия все еще обладает большим количеством ракет, но они представляют меньшую угрозу, чем раньше, когда пальцы, зависающие над роковой кнопкой принадлежали угрюмым членам советского Политбюро. Так что теперь Америка может вздохнуть с облегчением, люди в России и Восточной Европе стали гораздо свободнее и благополучнее, а Россия, хотя и остается опасной, больше не представляет угрозы для мира и безопасности во всем мире. Роль Америки в «холодной войне» не только не была случаем империалистического грабежа, но была примером нашей защиты своих интересов и стремления к распространению свободы на немалую часть человечества, как внутри России, так и за ее пределами.

А как быть с более недавними событиями, начиная с союза Америки с малоприятными диктаторами Ближнего Востока и заканчивая ее ролью во Вьетнаме, в войне в Персидском заливе, в Афганистане и в Ираке? Многие прогрессисты отмечают, что Америка давно поддерживала союзнические отношения с диктаторами, такими как иранский шах и королевская семья Саудовской Аравии, для того, чтобы иметь доступ к нефтяным ресурсам этих стран. Поступая подобным образом, мы становились частью «воровской шайки», эксплуатирующей людей. Мы даже несколько лет сотрудничали с Саддамом Хусейном до того, как стали его врагами. Во время войны, которую Советский Союз вел в Афганистане, Соединенные Штаты снабжали оружием Усаму бен Ладена. Эти факты, кажется, предполагают, что со стороны Америки имела место аморальная корыстная внешняя политика, что служит доказательством обвинений прогрессистов, говорящих, что действия Америки мотивированны желанием власти и присвоения чужого.

Прогрессисты правильно отмечают, что Америка вступала в эти альянсы для того, чтобы защитить собственные интересы. На Ближнем Востоке таким интересом является нефть. Сегодня Америка не крадет эту нефть, и никогда не крала — мы покупаем ее по ценам мирового рынка нефти. Прогрессисты, кажется, не понимают, что в этом нет ничего плохого.

Несколько лет назад я дискутировал с профессором, сторонником левых, который говорил мне: «Господин Д’Суза, признаете ли вы, что главная причина, по которой Америка находится на Ближнем Востоке — это нефть?» Я отвечал: «Я очень на это надеюсь. Я не могу представить какую-либо другую причину для этого, а вы?» Аудитория рассмеялась. Мой оппонент помрачнел. Я видел, что я его не убедил. И в каком-то смысле он был прав. Вопрос, который не давал ему покоя, был связан не с интересами Америки самими по себе. Скорее он спрашивал: «Защищая интересы Америки, мы, в целом, делаем ситуацию в других странах лучше или хуже?» Это законный вопрос.

Для того, чтобы ответить на него, мы должны рассмотреть центральный принцип внешней политики — принцип наименьшего зла. Согласно этому принципу, приемлемо вступить в союз с «плохим парнем» ради того, чтобы избежать урона, наносимого тем, кто еще хуже. Классическим примером этого может служить Вторая мировая война. Соединенные Штаты согласились поддержать Сталина — очень плохого парня — потому что другой плохой парень, Гитлер, представлял в это время огромную угрозу. Рассуждая в этом же ключе, можно сказать, что Соединенные Штаты были правы, поддержав иранского шаха, и когда при Джимми Картере мы выдернули из-под шаха персидский ковер, мы получили Хомейни. Шах был довольно неприятным парнем, диктатором, опиравшимся на секретную полицию, но Хомейни, как мы вскоре убедились, оказался намного хуже. В интересах как Америки, так и Ирана было бы, если бы Хомейни вообще не дали прийти к власти. В восьмидесятые годы Соединенные Штаты недолгое время были союзниками Саддама Хусейна во время Ирано-Иракской войны. Опять же, Саддам был плохим парнем, но Хомейни был гораздо хуже.

Когда Америка обеспечивала оружием Усаму бен Ладена, он был лидером боевых мусульманских отрядов — моджахедов — чьей целью было выгнать советские войска из Афганистана. Моджахеды никогда бы не достигли успеха без американской помощи. Уход советских войск из Афганистана стал началом конца советской империи. Это был выдающийся успех американской внешней политики. Разумеется, никто не знал, что бен Ладен и его приспешники решат сделать своей следующей целью Америку. Мы видим здесь, что рассуждения в духе «меньшего зла» по-своему опасны: меньшее зло по-прежнему остается злом. «Плохие парни», которых вы поддерживаете сегодня, завтра могут обратить оружие против вас, как это сделал Усама бен Ладен. Бен Ладен, возможно, был полезен дляведения войны с Советами, но при этом он оставался «плохим парнем», желающим разрушить как советскую империю, так и то, что он считал ее американским эквивалентом.

Так была ли Америка не права, поддерживая моджахедов? Я так не думаю. В это время радикальный ислам не был серьезной силой в мире, и мы не знали намерений бен Ладена. К сожалению, внешняя политика не имеет преимущества, которое имеют историки — преимущества ретроспективного взгляда. Но даже глядя из будущего, можно сказать, что Америка поступила правильно.

Какие ошибки мы допустили во Вьетнаме, а затем в Афганистане и в Ираке? Во Вьетнаме Америка просчиталась в оценке своих интересов. Конечно, северные вьетнамцы угрожали южным. Конечно, было бы хуже, если бы Вьетнам стал коммунистическим. Но Америка ввела свои многочисленные войска, потому что полагала, что на карту были поставлены ее жизненно-важные интересы, состоящие в борьбе с распространением коммунистических режимов. На самом деле у Америки не было жизненно важных интересов во Вьетнаме. Скорее, это было пустой тратой ресурсов страны, чем разумным их использованием. Таким образом, война во Вьетнаме была глупой войной, но эта война не была безнравственной. Америка не собиралась править Вьетнамом, у Америки не было колониальных планов на Вьетнам. Тем не менее, эта война была безответственным использованием американской мощи — в этом плане прогрессисты правы.

Война в Ираке, предпринятая Джорджем Уокером Бушем, также была ошибкой. В то время я поддерживал эту войну, потому что верил в заявления администрации Буша о том, что Ирак имеет «оружие массового поражения». Теперь мы знаем, что это оказалось не так. Я не понимаю, как одна страна может вторгаться в другую, основываясь на подозрении, что та владеет оружием массового уничтожения. Нам не следовало вводить туда войска до тех пор, пока нам не стало бы известно совершенно точно, что оружие массового поражения там действительно есть. При этом администрация Буша усердно восстанавливала Ирак после низложения Саддама. Проблема в том, что это оказалось трудным и затратным предприятием. Америка не только не украла ничего у Ирака, она вернула иракцам ключи от их нефтяных месторождений и инвестировала сотни миллионов долларов на восстановление порядка и коммерции в стране. Америка действовала совсем не как колониальный оккупант, и с самого начала боевых действий Америка планировала уйти из этой страны так же, как и пришла.

За последние несколько десятилетий американские войска вводились в не менее чем полдюжины стран — от Ливии и Гренады до Афганистана и Ирака. В каждом из этих случаев Америка действовала в духе, совершенно противоположном духу колониализма. Во-первых, Америка не забирала из этих стран никаких ресурсов, скорее, она выделяла свои ресурсы, чтобы улучшить положение в этих странах. Во-вторых, Америка планировала выведение своих войск почти немедленно после интервенции, стремясь к самому быстрому и безопасному выходу из этой ситуации. Прогрессисты, кажется, не признают этого. Они часто создают списки стран, в которые Америка вводила войска и которые она оккупировала. Но они никогда не задавали себе простой вопрос: «Если Америка была таким зловредным колониальным оккупантом для всех этих стран, то почему мы не завладели ими?»

Причина в том, что американцам не нужно было владение зарубежными землями. Нам это было не нужно раньше, и я уверен, нам это никогда не понадобится в будущем. Как замечательно сказал Колин Пауэлл, «единственная земля, которая была нужна Америке за рубежом, после того как война закончилась — это земля, необходимая, чтобы похоронить своих павших воинов».[164]

По сути, американская внешняя политика основывается на двух простых принципах: 1) не бомбите нас и 2) ведите с нами торговлю. Это все, что американцы хотят от остального мира. Более дружелюбную внешнюю политику вряд ли можно представить. Америка не должна противодействовать и не противодействует усилению других государств, до тех пор, пока они развиваются как мирные торговые державы, а не как насильственные и захватнические. В будущем Америке следует быть более осторожной при принятии решений об отправке своих войск за рубеж. Но как же мы, в таком случае, сможем помочь другим странам стать свободными?

Люди в этих странах должны взять инициативу в свои руки. Они должны осознать ценность свободы. Мы не будем бороться за их свободу. Они должны бороться за нее сами, но мы можем помочь. Именно такова была доктрина Рейгана в восьмидесятые. Моджахеды в Афганистане и «контрас» в Никарагуа были людьми, боровшимися с тираническими режимами в собственных странах. Америка не посылала туда войска, но помогла им другим образом. И эти движения сопротивления оказались успешными. Доктрина Рейгана служит хорошим примером Америке на будущее: эта политика следует разумному курсу, пролегающему между безрассудным вмешательством и безответственным безразличием.

В начале этой главы я процитировал ироническое замечание Джин Киркпатрик — «Американцы должны признать правду о себе, какой бы приятной она ни была». Киркпатрик сказала это в шутку, но это шутка только отчасти. Рассмотрев вопрос со всех сторон, можно сказать, что Америка применяла силу на благо миру. От Второй мировой войны и «холодной войны» до множества более мелких примеров участия в делах мира, Америка последовательно защищала свои интересы, одновременно делая мир лучше.

Хотя Америка совершала ошибки, за последнюю сотню лет она ни при каких обстоятельствах не отправляла войска за рубеж для того, чтобы захватывать чужие территории и грабить другие страны. Никогда Америка не крала богатства какой-либо другой страны. Обвинения отдельных прогрессистов, что Америка — «Империя зла», не просто неверны, они оскорбительны. Одно дело, когда такими обвинениями бросаются иностранцы, другое дело — когда американцы ложно обвиняют свою собственную страну. Если звезда Америки погаснет, на смену ей придут новые державы. Тогда этот мир — и возможно, даже сами прогрессисты — почувствуют, как им не хватает лидерства самой доброжелательной и благородной супердержавы в мировой истории.

Глава 14

Самая большая кража

Любое правительство, которое грабит Петра, чтобы заплатить Павлу, всегда может рассчитывать на активную поддержку Павла.[165]

Джордж Бернард Шоу

В фильме «Касабланка» есть сцена, где подозрительный человек подходит к туристу и предупреждает его о том, что нужно остерегаться карманников. Он говорит: «Тут повсюду воры» и, пока турист понимающе кивает, лезет в карман его куртки и вынимает кошелек. В этой главе я исследую институциональный эквивалент такого воровства: федеральное правительство. Представляя себя тем, кто преследует вора и возвращает украденное добро, правительство, в действительности, является самым большим вором. Более того, прогрессисты обратили большое количество американцев — в основном, тех, кто голосует за демократов — в соучастников воровства, убеждая их, что они делают нечто справедливое и достойное морального одобрения тем, что обчищают карманы своих соотечественников.

Представьте парня, который много трудился, чтобы достичь хорошего положения в какой-либо компании, или создал успешную фирму. Однажды вечером он смотрит телевизор, и вдруг у него на пороге появляется полицейский и начинает выносить его мебель, телевизор и другие вещи. Когда наш парень спрашивает, что здесь происходит, полиция сообщает ему, что он вор. Поскольку его никогда ни в чем не обвиняли, парень приходит в замешательство, однако полицейский заверяет его, что, хотя точное время совершенного им воровства неизвестно — это может быть связано с его бизнесом, или с действиями его компании за рубежом, или с тем, что сделали его предки — он, тем не менее, больше не имеет права на то, что у него есть, и теперь правительство конфискует это. Такой человек, обвиненный в воровстве, естественно почувствует, что его грабят. Под видом исправления предполагаемой несправедливости по отношению к нему совершается самая серьезная несправедливость. С такой ситуацией сталкиваются все успешные люди в эпоху Обамы. Самый большой вор — как они начинают подозревать — это не Америка и не капитализм, а обходительный негодяй в Белом доме. Более того, он и его коллеги-прогрессисты делают воров из честных американцев.

Как честный человек становится вором? Представим, что чья-то работа — грузить багаж в аэропорту или мыть полы в офисном здании. Когда эти люди уходят с работы, они видят успешных людей, сидящих в лимузинах или обедающих в роскошных ресторанах. Они задают себе вопрос: «Почему у этих людей есть то, чего нет у меня?» За этим вопросом немедленно следует чувство разочарования и ощущение неудачи. Это очень сильные и естественные чувства, и они заслуживают того, чтобы посмотреть на них более внимательно.

Мы чувствуем себя хуже других, когда осознаем, что мы не так хороши, как они. В обществе, где власть принадлежит аристократии, чувства такого рода в действительности редки. В таких обществах люди имеют высокий и низкий статус, но это не заставляет тех, чье положение ниже, чувствовать себя хуже высших. Если вас это удивляет, то зря. В кастовых обществах те, чье положение считается низким, знают, что это связано всего лишь с рождением или неудачей. Им просто не повезло. Следовательно, они могут утешать себя мыслями о том, что если бы им повезло, они были бы такими же богатыми и успешными, как кто-то другой.

В свободном и конкурентном обществе, где люди равны перед законом и где есть возможность реализовать свои способности, такое утешение невозможно. Общество свободной конкуренции подобно гонке, где каждый начинает на одной и той же черте. Тогда тот, кто прибегает к финишу первым, действительно самый лучший. Проигравшим приходится с этим смириться. Они не только чувствуют себя хуже, но это чувство заставляет их ненавидеть того, кто достиг успеха. Таким образом тайно они начинают питать эмоции, которые теперь будут направлять их политическое поведение — эмоции зависти. В каком-то смысле они становятся похожи на Яго, который говорит о Кассио: «У Кассио жизнь так красива, что я сам себе кажусь уродом».[166]

Кассио красив, поэтому Яго должен погубить его, чтобы самоутвердиться и почувствовать себя лучше.

Вернемся к нашему работнику, который, вместо того, чтобы ненавидеть себя за то, что он хуже, начинает завидовать более успешным людям. Поначалу его обиды невразумительны и не имеют подходящей отдушины. Затем появляется прогрессист, кто-то типа Обамы. Этот Обама испытывает не меньшую зависть, чем обычный рабочий. Почему? Вовсе не потому, что Обама лишен талантов, но потому, что он лишен таланта в том, что нужно для того, чтобы преуспеть в обществе, построенном на коммерции. Обама не может делать то, что делает Стив Джобс. Он не может вести бизнес, и никогда не мог. При всех ресурсах правительства он не смог сделать даже работающий веб-сайт по государственной программе здравоохранения. Следовательно, Обама чувствует сильную зависть к превосходству предпринимателей. Он знает, что у него есть способности, но это способности другого типа: способности к произнесению речей и мобилизации сил, способность завоевывать внимание толпы. Он решил применить эти способности для того, чтобы уничтожить ненавистного предпринимателя, чтобы установить свое превосходство путем государственного контроля.

Так завистливый политик, подобный Обаме, говорит человеку, испытывающему зависть: на самом деле ты не завидуешь — ты испытываешь справедливое возмущение. Именно эти чувства переживает он сам.

В таком случае у вас есть полное право чувствовать обиду и даже быть в гневе. Этот успешный соотечественник крадет у вас. Вы работаете так же много, как он, но он, тем не менее, забирает всю прибыль. В действительности вы производите столько же, сколько он, так что прибыль в такой же мере принадлежит и вам. И вот появляюсь я, чтобы восстановить справедливость в отношении вас. Если вы проголосуете за меня, я воспользуюсь властью государства, чтобы отнять то, что принадлежит другому. Затем я дам кое-что из отнятого вам. Разумеется, Обама забывает упомянуть, что в процессе этого растет его собственная власть. Он, а не вы, приводит в действие рычаги государственного контроля. Он использует вас, чтобы достичь своих собственных целей, а его цель — захватить тех, кто создает богатство. Но для утоления своей зависти и обиды вы нанимаете его, чтобы он работал на вас, отнимая деньги у других и отдавая их вам.

Именно так добропорядочный гражданин становится тем, кто крадет у других. Его зависть — невидимый порок, который раньше оставался в тайне. Идеология прогрессизма дала этой зависти политическую форму, позволяющую ей проявиться открыто и выглядеть нравственно оправданной. Теперь тот, кому раньше зависть приносила такие огорчения, может чувствовать себя лучше, несмотря на эти чувства. Порок притворился добродетелью. Теперь человек из нашего примера охотно поддерживает прогрессистов в их желании использовать мощь государства для того, чтобы отнимать и захватывать прибыль сограждан, вносящих самый большой вклад в развитие и достойных за это самой большой награды. Результат максимально приятный — те, кто испытывает зависть, могут пользоваться плодами этого грабежа и одновременно считать, что выступают за социальную справедливость. Что касается правительства, во имя борьбы с преступлением — воровством, которое, как мы продемонстрировали, большей частью отсутствует — под руководством прогрессистов оно само стало грабителем-взломщиком. Это кража того типа, который часто встречается в странах Третьего мира, где полиция оказывается на стороне грабителей.

С тех пор как Обама стал президентом, консерваторы и либертарианцы постоянно критикуют правительство, но похоже, что эта критика никуда не ведет. Давайте посмотрим, почему это так. Первое критическое замечание заключается в том, что правительство неэффективно. Очевидность этого может легко продемонстрировать любое посещение почты, отдела регистрации транспортных средств или иммиграционной службы. Правительство печально известно тем, что впустую тратит средства, и это связано не только с плохим управлением. Эта проблема внутренне присуща самому правительству. За что бы ни взялось правительство, оно делает это плохо. Это верно как для Министерства обороны, так и для Министерства труда. Частично причина такого положения дел в том, что правительство — это чиновники, тратящие чужие деньги. Естественно, они расточительны — ведь это не их деньги. Кроме того, они не охвачены законами рынка — следовательно, для них не существует «итоговой строки» их деятельности. Частные инвесторы, принимающие неверные решения, оказываются за это наказаны. Бюрократы, принимающие неверные решения, не несут никакой ответственности за последствия своих действий. Частные предприятия, не приносящие прибыли, закрываются, однако правительственные программы — за очень небольшим исключением — перефразируя Рейгана — остаются самым вечным, что мы можем найти на земле.

Еще одной причиной, по которой централизованное правительство оказывается настолько неэффективным, служит то, что ему просто недоступна информация, необходимая для принятия верных решений, которой обычно владеют люди на местах. Этот аргумент стал известным благодаря Фридриху Хайеку, и он никогда не был опровергнут. Например, зададим себе следующий вопрос: что происходит в это мгновение в Нью-Йорке на пересечении Лексингтон-авеню и Пятьдесят четверной улицы? Обама этого не знает, как и его чиновники в Вашингтоне. Но парень, живущий неподалеку, или человек, продающий хот-доги на перекрестке, или компания, которая собирается открыть здесь магазин — эти люди, скорее всего, знают о том, что здесь происходит, намного лучше. Следовательно, они способны принимать более информированные решения. Даже если чиновники могли бы быть не менее мотивированными, чем представители частного сектора, они просто не владеют адекватной информацией, позволяющей принимать мудрые и эффективные решения. Дело в том, что нам нужны правила и регулирование — в этом смысле нам нужно управление — но наилучшее результаты управления нам обеспечивает децентрализованная сеть частных и государственных институтов. Централизованное правительство просто плохо приспособлено для того, чтобы принимать множество решений, которые лучше оставить людям на местах — местному бизнесу, местным организациям гражданского общества и местному правительству.

Второй недостаток правительства, о котором я уже упоминал, когда говорил об инициированной Обамой реформе здравоохранения, состоит в его претензиях на то, что оно способствует укреплению моральных устоев граждан, в то время как на самом деле его политика не имеет ничего общего с моралью.

Я проиллюстрирую эту мысль с помощью вышеупомянутой реформы здравоохранения. Во время недавних дебатов меня спросили: почему, как христианин, я не поддерживаю программу, дающую нам возможность исполнить свой моральный долг — помогать своим ближним? В ответ я привел следующий пример.

Представим, что мы с вами гуляем вдоль реки и я ем бутерброд. Вы говорите мне, что хотите есть, и просите у меня половинку бутерброда. Я даю вам половинку. Это, как я считаю, несомненно нравственный поступок. Я совершил доброе дело, и могу этим гордиться. Вы испытываете благодарность, и возможно, однажды, когда у вас будет с собой бутерброд, вы тоже захотите поделиться им с кем-то другим.

Теперь давайте рассмотрим другой случай. Пусть все будет точно так же, как в первом примере, но теперь я отказываюсь поделиться бутербродом. В этот момент на белом коне появляется сам Обама. Он спешивается, приставляет к моей голове пистолет и говорит: «А ну, отдай этому парню половину своего бутерброда!» И я отдаю.

Заметьте, что результат кажется таким же, как в первом примере. В обоих случаях каждый из нас съел по полбутерброда. Но с точки зрения нравственности, во втором случае картина совершенно другая. Я не могу считать, что поступил добродетельно, потому что поделился бутербродом не добровольно, меня заставили это сделать. Вы, получив половину бутерброда, тоже не чувствуете благодарности. Напротив — вы чувствуете, что это ваше право. Возможно, вы думаете: «Почему это мне досталась только половина бутерброда? Этот жадный эгоистичный парень должен был отдать мне весь бутерброд». Если бы Обама был частным лицом, его действия, которые мы одобряем в исполнении правительства, стали бы почвой для обвинений в нападении, вымогательстве и краже. Этот пример иллюстрирует, как государственное принуждение отнимает благородство и высокие моральные качества у всех взаимодействий.

Разумеется, все это не означает, что правительство не должно играть никакой роли в помощи бедным. В политической сфере существует договоренность, что правительство занимается этим вопросом. Проблема прогрессистов в том, что они совершенно не способны определить, кто же «хороший парень». Представим общество как вагончик на колесах, а работающих американцев — как тех, кто тянет этот вагончик. Богатое общество может позволить себе, чтобы некоторых из его граждан, например тех, кто не может тянуть груз, везли другие. Исторически, число таких людей было небольшим, но в последние десятилетия оно постоянно увеличивается. Чем больше людей сидит внутри вагончика, тем тяжелее остальным гражданам его тянуть. Мы могли бы ожидать, что президент воздаст хвалу тем, кто тянет эту повозку, и поблагодарит их за все, что они делают для своих сограждан. Но Обама не такой. Он хвалит тех, кто сидит внутри, уверяя их, что они самые высоконравственные люди Америки. Затем он осуждает тех, кто тянет вагончик, обвиняя их в жадности, эгоизме и пристрастии к материальным вещам. Политика, которую проводит Обама и прогрессисты, все больше мотивирует граждан сидеть внутри и все меньше — продолжать тянуть. Естественно, некоторые из тех, кто тащит этот груз, подумают: «Вот как! Может быть, мне следует забраться в вагончик. Это гораздо лучше, чем тащить его». Таким образом вагончик движется все медленнее, и в определенный момент он может совсем остановиться.

Эта критика правительства, хотя и убедительная, тем не менее, производит не слишком большое впечатление. Почему? Потому что прогрессисты убедили людей в том, что они борются против присвоения чужого. Если жадный капиталист отнял принадлежащее вам, вы захотите, чтобы государство что-то предприняло по этому поводу. Важная функция государственной власти — привлекать воров к ответственности и возвращать украденное законным владельцам. Если критика прогрессистов верна, то не так важно, что правительство действует неэффективно, поскольку оно единственное, кто берет на себя эту задачу. Уж лучше несовершенная справедливость, чем совсем никакой. Более того, когда мы просим, чтобы полиция нашла «плохих парней» и отняла у них украденные вещи, мы не заботимся о том, помогаем ли мы «отдающему» быть добродетельным, а «получающему» — благодарным. Это происходит потому, что дающий в действительности не дает. Он просто возвращает назад, а получающий не имеет причин для благодарности, поскольку он или она просто вернули себе то, что у них было. В этом сценарии американцы, которые сидят в вагончике, заработали это право, а те, кто тянут его, — воры, заслуживающие наказания и осуждения. Вот почему я посвятил большую часть данной книги опровержению этого обвинения в грабеже. Если мне удалось доказать ложность этой критики, то все аргументы прогрессистов обнуляются, а наше федеральное правительство предстает не инструментом справедливости, но, скорее, инструментом грабежа. Это слово может казаться неоправданно суровым. В остальной части этой главы я намереваюсь показать, почему его употребление вполне оправдано.

Давайте сначала рассмотрим вопрос грабежа. Как прогрессистское правительство грабит своих граждан? Оно делает это, незаконно передавая богатство одной группы граждан в руки другой. Механизм такой передачи — налогообложение по очень высоким ставкам, регулирование и распределение мандатов. Налогообложение — совершенно очевидная форма «отъема», менее ясно, каким образом воровством является регулирование и распределение мандатов.

Представим, что администрация Обамы сказала бы американской семье: «Вы должны установить арендную плату за помещение в вашем доме 100 долларов в месяц». Допустим, рыночная цена такой аренды — 500 долларов в месяц. Если правительство заставляет вас сдавать свое помещение за 100 долларов, оно крадет 400 долларов из ваших доходов. Точно так же, когда администрация Обамы приказывает бизнесу обеспечивать сотрудникам те или иные пособия и выплаты, это кража у акционеров, которые инвестировали в данный бизнес.

Незаконное налогообложение также форма воровства. Мы настолько привыкли платить налоги, что обычно не распознаем этот грабеж. Давайте взглянем на историю. Центральный принцип рабства, согласно Аврааму Линкольну — «вы работаете, а я буду есть». В своей речи, произнесенной 10 июля 1858 г. в Чикаго, Линкольн говорил: «Все тот же древний змей, который говорит: “Ты работаешь, а я ем. Ты трудишься в поте лица, а я буду пользоваться плодами этого труда”». Это, говорил Линкольн, не только сущность рабства, это также сущность тирании. Это «то, что говорят короли, подавляя народы во все времена во всем мире».[167]

Столетиями люди в Европе понимали, что свобода крепостного — главное, что отличало крепостных от рабов — состоит в том, что слуги могут распоряжаться частью плодов своего труда. Карл Маркс отмечал, что «крепостной крестьянин ‹…› работал три дня на себя на своем собственном поле или на земле, предоставленной ему в пользование, а три последующих дня он выполнял принудительную и безвозмездную работу на землях своего хозяина». Маркс отмечал прозрачность этой системы: «Здесь оплачиваемая и неоплачиваемая части труда были разумно разделены».[168]

Таким образом крестьянин мог, по крайней мере, понимать, в какой мере он был ограблен. А грабителями были хозяева и аристократы, которые жили за счет труда своих крепостных. Крепостные работали, а они ели.

Налоговые ставки в Америке, как мы с удивлением можем видеть, накладывают на успешных граждан те же самые ограничения, какие приходилось выносить крепостным в Средневековье. Верхняя ставка федеральных налогов составляет почти 40 %, а вместе с другими налогами легко достигает 50 %. Это значит, что половина труда этих граждан конфискуется. Можно сказать, что полгода они работают на государство, и только вторую половину года они работают на себя и свои семьи.

Многие прогрессисты считают эти налоговые ставки несправедливо низкими — они бы желали поднять их. Обама, с предосторожностями настоящего сторонника Алинского, никогда не говорит это прямо. Но прогрессисты-эксперты объясняют свою позицию более подробно. Бывший министр финансов Роберт Рейх предлагает ввести предельную ставку налогообложения в 55 %. Экономист Ричард Вольф с ностальгией вспоминает период после Второй мировой войны, когда предельная ставка налогообложения была более 90 %. Вольф говорит, что богатые, платя теперь всего 40 %, пользуются существенным «снижением налогов». Он бы предпочел, чтобы ставки снова были девяностопроцентными.[169]

Это значит, что люди, достигшие экономического успеха, получали бы только 10 центов с каждого заработанного ими доллара. Примечательно, что если вы заберете эти 10 %, они неизбежно окажутся в рабстве. Рабство — это система, основанная на стопроцентной ставке налогообложения.

Разумеется, некоторые из этих денег идут на то, чтобы обеспечить соответствующий уровень необходимых государственных услуг. Эти услуги включают в себя охрану порядка, полицию, дороги, обеспечение безопасности продукции, защиту окружающей среды и фундаментальные научные исследования. Обратите внимание, что все граждане получают от этого пользу. Каждый получает пользу от организации обороны страны. Дороги строятся для всех, даже если кто-то решает не пользоваться ими. Таким образом эта деятельность входит в то, что Конституция называет «общим благом». Сравните это с тем, как правительство передает деньги одной группы американцев в руки другой. Каким образом это увеличивает общее благосостояние? Ясно, что никаким. Здесь правительство силой вымогает средства у одной группы и незаслуженно наделяет ими другую.

Я признаю, что мы имеем моральные обязательства по отношению к нашим согражданам, которые простираются дальше равного обращения в рамках закона. Возьмем, к примеру, Билла Гейтса, чей капитал составляет примерно 65 миллиардов долларов. Разумеется, Гейтс не может потратить большую часть этих денег, и поскольку он владеет такими большими средствами, не является ли его моральным долгом помогать нуждающимся людям в Америке и, возможно, в других частях мира? Без сомнения, миллиарды Гейтса могут помочь в том, чем занимается правительство: в финансировании учебных заведений, строительстве дорог, финансовой помощи банкам, выделении средств Египту и Израилю и т. д. Да, у Гейтса есть моральные обязательства, но я уверен, что он сам — а не правительство — должен их выполнять. Во-первых, это его деньги, и, следовательно, он сам, а не Обама и не Конгресс Соединенных Штатов, должен решать, сколько денег он хочет отдать и кому они должны предназначаться. Гейтс волен принять решение закупать москитные сетки для жителей Африки или спонсировать исследования в области здравоохранения, и это его право. Во-вторых, поскольку Гейтс заработал эти деньги, он с гораздо большей вероятностью мудро распорядится ими. Кажется, что Фонд Билла и Мелинды Гейтс сделал больше хорошего для общества, чем мог бы сделать Обама с теми же самыми ресурсами.

Почему участие государства в широкомасштабном распределении богатства — это воровство? Давайте вспомним, для чего вообще люди собираются вместе и создают государство. Согласно философам раннего нового времени, граждане заключают гипотетический «общественный договор». Они оставляют свое природное состояние и создают общество, потому что хотят быть защищены от местных и чужих разбойников. В такой защите заключается первичная цель государства. Однако эта цель не единственная. Совместно люди могут также делегировать государству исполнение функций, которые способствуют общему благу. Важнейшим качеством общего блага является то, что пользу от него получают все граждане. Общему благу государства не может способствовать требование, чтобы люди, живущие на севере страны, оплачивали жилищные кредиты тех, кто живет на юге. Общему благу государства не способствует принуждение успешных людей оплачивать медицинские услуги для всех остальных. Мы можем видеть здесь, почему реформа здравоохранения, инициированная Обамой, столь возмутительна.

Было бы совсем другое дело, если бы Обама побуждал правительство выделить дотации, чтобы обеспечить страховкой неимущих, которые не могут обеспечить себя сами. Возможно, это способствовало бы общему благу, потому что мы все получаем пользу от общества, где существует система поддержки, где обеспечивается минимальный уровень благосостояния, ниже которого не окажется никто из наших граждан. Реформы Обамы, однако, не являются системой поддержки нуждающихся. Эта реформа здравоохранения обязывает всех американцев покупать страховку — даже людей, которые не хотят этого — и это налагает дополнительные расходы на страховые премии тех американцев, кто уже имеет страховку и платит за обеспечение медицинской помощи. Реформа Обамы — это форма грабежа.

Налогообложение, предложенное прогрессистами, это также грабеж. Конечно, он обосновывается тем, что искупает грабеж, совершенный ранее. Но если этого более раннего грабежа не было, то не остается никаких законных причин для того, чтобы государство налагало более высокие процентные ставки на некоторых граждан. Единственная истинно справедливая форма налогообложения — пропорциональное налогообложение. Пропорциональный налог означает, что каждый, кто обязан платить подоходный налог, платит один и тот же процент. Разумеется, богатые платят больше, но они платят пропорционально больше. Так что свыше определенного уровня каждый платит 10 или 15 или 25 % федерального подоходного налога.

Пропорциональное налогообложение не только соответствует конституционной цели правительства — способствовать общему, а не чьему-то частному, благосостоянию — но также утверждает справедливость. Не важно, какой уровень налогообложения выберет демократическое большинство через своих избранных представителей, если этот уровень будет одинаков для всех. В настоящий момент мы имеем систему, где люди могут радостно голосовать за то, чтобы налоги для их сограждан повышались, в то время как их собственные налоги останутся прежними или даже уменьшатся. Настоящая система — это предмет восхищения прогрессистов, потому что она способствует действиям на основе зависти и государственному грабежу.

Рассмотрим поражающий воображение факт. В то время как один процент самых богатых американцев платит более чем одну треть всех федеральных подоходных налогов, а еще 9 % платит еще одну треть, 50 % наименее состоятельных американских граждан вообще не платят федеральный подоходный налог. Это вопиющая несправедливость. Обама прав, когда говорит о нечестности этой системы. В действительности она относится нечестно к тем, кто успешен! Также нечестно то, что так много американцев, которые зарабатывают и не являются бедными, тем не менее не платят федеральный подоходный налог. Во времена Американской революции люди боролись, в том числе, за то, чтобы воплотить в жизнь принцип «никаких налогов без представительства». Что ж, мы видим, что половина страны в настоящее время имеет представительство, не платя при этом налоги. Это кажется весьма тревожной особенностью нашей демократии, потому что мы хотим, чтобы граждане были кровно заинтересованы в эффективной работе этой системы. Самоуправление — вот что такое демократия. Проведение в жизнь законов, действие которых распространяется только на определенную группу граждан, вряд ли можно считать сущностью демократии. Однако людей, которые ничего не платят в казну в качестве федерального подоходного налога, тем не менее, приглашают высказаться о том, что такое «справедливая доля» для других и для них самих. Не удивительно, что демагогия Обамы находит для себя в такой среде подходящую почву. Он говорит гражданам, что они, не делающие никакого вклада в систему, должны получать от нее еще больше, в то время как другие, чей вклад огромен, должны платить еще больше — и это честно и справедливо. «Они работают, а вы едите», — вот формула успеха Обамы.

Глава 15

Американский паноптикум

Кто-то, должно быть, оклеветал Йозефа К., он знал, что не сделал ничего плохого, но однажды утром его арестовали.[170]

Франц Кафка. «Процесс»

В предыдущей главе мы говорили о том, как правительство во имя борьбы с воровством само становится вором. Здесь я хочу продемонстрировать, как правительство, путем слежки за американскими гражданами, собирает информацию, которую может использовать для того, чтобы обеспечить себе возможность совершать свою кражу. Мы думаем, что государство следит за своими гражданами только для борьбы с терроризмом. Но я намерен продемонстрировать, что правительство прогрессистов получает от этого гораздо большие преимущества. Если правительство стало грабителем, то слежка за гражданами — дела, которые совершают преступники, и ничего больше. Иными словами, наблюдение за гражданами представляет случай, когда наше правительство получает незаконную выгоду от того, что делает. Правительство собирает досье на тех, кто его интересует, точно так же, как грабители в фильме «Одиннадцать друзей Оушена» собирают информацию о казино перед тем, как ограбить их. Слежка за гражданами также позволяет правительству получить власть над своими гражданами, и эту власть можно использовать для того, чтобы навязывать конформизм и запугивать тех, кто выступает против санкционированного государством воровства. В целом, правительство Соединенных Штатов наращивает свою силу не только для того, чтобы систематически грабить своих граждан, но и угрожать им, если они воспротивятся этому грабежу.

Давайте начнем с признания того, что любой спонсируемый государством грабеж, вероятно, будет пользоваться популярностью у людей, в пользу которых этот грабеж осуществляется. Если банда преступников грабит банк и затем распределяет награбленное среди определенной группы людей, эти люди становятся их соучастниками и довольны этим. Их довольство превращается в чистое блаженство, если их убедят в том, что этот банк долгое время грабил их, а теперь они просто получают назад то, что принадлежало им изначально или чего они были несправедливо лишены. Как столетие назад с усмешкой сказал об этом Джордж Бернард Шоу в строках, которые я процитировал в начале предыдущей главы: «Любое правительство, которое грабит Петра, чтобы заплатить Павлу, всегда может рассчитывать на поддержку Павла».

Однако Петр вряд ли будет согласен с таким раскладом. Петр знает, что он не ворует у других. Он просто достиг больших успехов, чем другие. Поэтому прогрессисты должны как-то повлиять на него, что они и делают тремя способами. Первый — и самый мягкий — это постараться убедить Петра, что он вор. В этом стратегия прогрессистов восходит к Алинскому и в основном включает радикальное изменение смысла слов. «Жадность» теперь означает не желание обладать чем-то большим, что человек в состоянии получить. «Жадность» в лексиконе прогрессистов означает «желание сохранить свои собственные деньги». Слово «сострадание» прошло сходную трансформацию: оно больше не означает «испытывать симпатию или сочувствовать положению другого», скорее оно теперь значит «забрать деньги, принадлежащие другим людям». Чем больше правительство отнимает у своих успешных граждан, тем оно «сострадательнее». Чем больше граждане пытаются не позволить забрать свои деньги, тем более «жадными» их надо считать.

Это несколько нелепо, и неудивительно, что попытки убедить в этом людей почти не имеют успеха. Тогда прогрессисты пытаются побудить несогласных и не желающих сотрудничать граждан присоединиться к коалиции прогрессизма ради своей собственной выгоды и безопасности. Например, Обама убедил страховые компании поддержать его проект реформы здравоохранения, поскольку им был выгоден этот проект. Фактически, он сказал следующее: я заставлю американцев, которые не хотят иметь страховку, купить ее, а вы получите больше клиентов. Страховые компании поддержали новую государственную программу доступной медицинской помощи, не осознавая, что конечная цель Обамы — полностью подчинить их правительству. Этот способ напоминает хвастливые слова Алинского о том, что он мог бы соблазнить миллионеров поддержать революционный проект, который принес бы им кратковременную прибыль, но в конце концов привел бы к их казни.

Тем не менее не каждый Петр соглашается и с этим, и тогда прогрессистам приходится иметь дело с гражданами, оказывающими особо упорное сопротивление. (Хороший пример такого человека — я сам.) У прогрессистов в этом случае решение наготове: использовать власть государства для шпионажа за гражданами и собирать персональную информацию из их электронной почты, телефонных звонков, финансовых и личных записей. Этим сбором информации занимаются некоторые из наиболее могущественных государственных служб — от Налогового управления США до Агентства национальной безопасности (АНБ). Для оправдания этой слежки за собственными гражданами и сбора личных данных приводятся самые разные причины — от желания предоставлять государственные услуги более высокого качества до борьбы с терроризмом.

Лично меня гораздо больше интересует то, как эта информация может использоваться в целях, отличных от тех, о которых нам рассказывает правительство. Одна из таких целей — следить за гражданами, чтобы отнять их деньги. Очевидно, что если вы собираетесь украсть нечто, принадлежащее другому, полезно знать, что у него есть и где он это хранит. Слежка, каковы бы ни были ее другие цели, позволяет правительству собирать информацию с целью грабежа. Кроме того, информация, собранная путем государственного шпионажа, может также быть использована для получения одобрения общества. Ею можно воспользоваться, чтобы выявить граждан, не желающих поддерживать действия правительства и инакомыслящих, а затем проверить их налоговые декларации или обвинить в преступлении. Польза обладания огромным объемом персональных данных состоит в том, что каждый может оказаться в то или в другое время нарушающим какие-либо правила. Таким образом каждый — все граждане — оказываются уязвимы перед государством. Если что, несогласных можно запугать, и они сдадутся. Именно таким обществом мы становимся под предводительством Обамы и прогрессистов.

Иными словами, правительство оказывается не просто инструментом грабежа. Оно также заводит необходимый аппарат, позволяющий ему стать машиной террора. Точно также, как прогрессисты придумали отнимать чужое во имя борьбы с воровством, теперь они приобретают средства, позволяющие им запугивать американцев, если это будет в их интересах. Примечательно, что возможности по развязыванию террора в отношении собственных граждан наращиваются во имя борьбы с международным терроризмом. Защитники государственной слежки — как левые, так и правые — уверяют, что отмеченные мною опасности — только потенциальные. Конечно, правительство получает возможность запугивать и преследовать своих противников и критиков, но мы можем доверять ему в том, что оно не будет этого делать.

Мой личный опыт (который я описываю в этой книге) состоит в том, что правительство может использовать свою власть и делает это. Следовательно, я не слишком полагаюсь на добрую волю правительства. В этом отношении я определенно солидарен с основателями Америки. Мой опыт, возможно, не слишком типичен, но если окажется, что такое происходит сплошь и рядом, то никто больше не находится в безопасности. Если прогрессисты, такие как Обама, будут продолжать в том же духе, они превратят Соединенные Штаты в террористическое государство, подобное Ирану и другим тоталитарным странам, которые используют террор против собственных граждан.

Несомненно, тоталитаризм имеет свою притягательность для Обамы. В 2014 г., посещая Монтичелло, Обама сказал: «Хорошо быть президентом — я могу делать все, что хочу». Это было сказано в шутку, но именно такому стилю руководства он пытался следовать — более того, в 2014 г. он заявлял в ежегодном послании президента США Конгрессу, что собирался использовать механизм президентских указов для того, чтобы решения Конгресса не мешали осуществлению его желаний. Этот план действий совсем не нов для Обамы. Во время своего первого срока он сделал примечательное заявление, опубликованное в «Нью-Йорк таймс» о том, что «было бы гораздо легче быть президентом Китая».[171]

О да! И почему же это было бы проще? Потому, что президент Китая фактически диктатор. Ему не нужно беспокоиться о системе сдержек и противовесов, или об одобрении суда, или даже об общественном мнении. Китайское правительство может безнаказанно получать сведения о банковских счетах своих граждан, а также заставить их подчиняться, если они выступают против проводимой государством политики.

Теперь представим, на что была бы похожа Америка, если бы все было так, как хочет Обама. Мы стали бы, подобно Китаю, государством, которое, не смущаясь, использует террор против собственных граждан. Это был бы террор иного типа, чем тот, который применяет Аль-Каида. Это был бы террор в духе Алинского, включающий скорее запугивание и уголовное преследование, чем прямое насилие. Однако влияние такого террора намного существеннее. В то время как в попытке разрушить символы богатства и влияния Америки Аль-Каида наносит удар по некоторым американцам, правительство Соединенных Штатов делает мишенью всех американских граждан. Аль-Каида хочет запугать американцев путем редких актов насилия, но вероятность того, что эти действия затронут отдельно взятую американскую семью, крайне мала. Напротив, правительство Соединенных Штатов собирает информацию и шпионит за всеми гражданами. Следовательно, оно может запугивать, шантажировать или даже арестовать любого американца, который окажется у него на пути. Принимая во внимание очевидную способность государства нанести вред любому из нас, мы должны прийти к заключению, что в рамках данного сценария Аль-Каида представляет меньшую потенциальную угрозу нашей личной свободе и безопасности, чем наше собственное правительство.

Государственный механизм по установлению системы запугивания и террора — это тюрьма, позволяющая надзирать за всеми заключенными одновременно — «американский паноптикум». Этот термин стал известен благодаря английскому философу девятнадцатого века, Иеремии Бентаму. «Американский паноптикум» — это архитектурный план для здания тюрьмы. Бентам разработал свой проект в 1785 г. вместе со своим братом во время поездки в Россию. Императрица Екатерина Великая попросила его помочь ей модернизировать существовавшую в России систему наказаний. Бентам предложил ей проект тюрьмы цилиндрической формы, где все пространство просматривается из одной точки, а заключенные при этом не знают, наблюдают за ними или нет. Бентам был утилитаристом, и он считал, что паноптикум будет моделью прогрессивной гуманности и эффективности. Екатерина не стала применять проект Бентама. Однако сегодня в мире существуют несколько тюрем, в том числе в Америке, которые используют архитектурную идею английского философа. И все же ни одна из них не воплощает действительной цели, к которой стремился Бентам. Примечательно, что эта цель теперь может быть достигнута не только в какой-либо тюрьме, но в Америке в целом. План, когда-то предназначавшийся для заключенных, теперь с пугающей точностью описывает то, что происходит с гражданами Соединенных Штатов.

Ключевая идея Бентама была в том, чтобы построить тюрьму в виде круглого многоуровневого здания с башней охранника в центре. Каждая камера была бы оборудована всем необходимым и при этом полностью прозрачна. Таким образом, за каждым узником можно было постоянно наблюдать из башни охранника. Одного-единственного тюремщика было бы достаточно, чтобы следить почти за всем, что происходит вокруг. Это здание должно было освещаться по периметру, так, чтобы заключенные не могли видеть друг друга и не могли узнать, наблюдают ли за ними. Бентам считал, что так государство могло бы следить постоянно за большой группой людей с минимальными усилиями. Поскольку заключенные не знали бы, когда за ними следят, а когда — нет, им пришлось бы контролировать свои действия постоянно, под страхом того, что власти всегда могут узнать, что они делают. Бентам не стремился ограничить свой план только тюремными зданиями. Он предлагал опробовать эту «простую архитектурную идею» на тюрьмах, а затем, если это окажется эффективным, распространить ее на заводы, школы, казармы и больницы.[172]

Забытая идея Бентама теперь стала мрачной реальностью. Благодаря Эдварду Сноудену мы знаем, что правительство Соединенных Штатов теперь использует самые современные технологии для того, чтобы шпионить за своими гражданами. Это наблюдение ведется десятки лет и становится все более детальным и изощренным.

Что именно делает в отношении нас наше правительство? Перед нами возникает ясная и зловещая картина. Администрация Обамы собирает наши электронные письма и тексты, наблюдает за тем, что мы делаем в сети, мониторит наши телефонные разговоры, загружает списки наших контактов, просматривает наши приложения и файлы с личными фотографиями, собирает наши финансовые и личные данные, изучает наши потребительские предпочтения и даже отслеживает наши перемещения. Все это делается путем сбора «метаданных». Правительство подчеркивает, что метаданные, как правило, не включают содержание, правительство отслеживает, кому вы звоните и когда, но не прослушивает ваши разговоры; оно может проследить потоки ваших электронных писем, но не может читать ваши письма без санкции суда. Однако, как указывает ряд искушенных критиков, достаточно детальный журнал метаданных легко позволяет установить самое специфическое содержание личной истории.

Было бы уже достаточно плохо, если бы этим занимался сам президент. На самом деле, как сказал в своем интервью Сноуден: «Любой правительственный аналитик в любое время может сделать мишенью любого человека (…) в любом месте».[173]

Правительство построило огромные центры данных, такие как дата-центр площадью в 100 000 м^2 в Блафдейле (штат Юта) для сбора и обработки этой информации. Правительство даже получает доступ к данным частных компаний, таких как Google, Yahoo и AT amp;T, получая интересующую его информацию.

Мне тяжело поверить, что все это происходит в Америке. Когда я впервые прибыл в Соединенные Штаты, то узнал, насколько высоко американцы ценят неприкосновенность личной жизни, «личного пространства». Поскольку я вырос в стране с очень высокой плотностью населения, я не воспринимал личное пространство как ценность. Я помню, как однажды я облокотился на чью-то машину и ко мне подошел парень, который сказал: «Отойди от моей машины». Я был удивлен. Я не знал, о чем он говорит. Вскоре я усвоил, что машина человека — это часть его самого, и находиться на определенном расстоянии от этой машины — способ продемонстрировать уважение к личному пространству данного человека. В Америке мы учимся не слишком приближаться к другим людям, чтобы они не ощутили это как нарушение их границ. Американцы понимают, что наша личная жизнь — это часть нашей индивидуальности, и попытки нарушить ее воспринимаются как оскорбление и насилие. Однако сегодня наше правительство вламывается в наше личное пространство. Наиболее личная область нашей жизни — наши разговоры, и нашего сознания — то, что мы смотрим и слушаем — стали объектами завуалированного государственного наблюдения. Если вы читаете эту книгу в электронном виде, кто-то из правительственных аналитиков в АНБ, возможно, наблюдает за тем, как вы это делаете. Это омерзительно.

Такая тщательная слежка за американскими гражданами — вопиющее нарушение конституционного запрета на «необоснованный обыск и выемки». В конце концов, правительство шпионит за законопослушными гражданами, которых не подозревают ни в каком преступлении. Это, как кажется, делает любые обыски «необоснованными». Известно, что в деле 1979 г. «Смит против штата Мериленд» Верховный суд решил, что люди, подписывающие договор с телефонной компанией и получающие телефонный номер, таким образом отказываются от своего права на сохранение тайны личной жизни в связи с действиями, связанными с этим номером. Но все-таки одно дело — передать необходимую информацию телефонной компании или сообщить сведения о номере кредитной карты компании, где вы совершаете покупки, и совершенно другое — ожидать, что ваши телефонные разговоры и операции по кредитным картам будут постоянно отслеживаться и храниться правительством Соединенных Штатов.

В заботе о сохранении неприкосновенности личной жизни Конгресс США в 1976 г. учредил Комиссию Сената по разведке, чтобы наблюдать за деятельностью шпионских организаций Америки. Но до разоблачений Сноудена администрация Обамы не полностью информировала Конгресс о своей шпионской практике. Когда сенатор от демократов Рон Вайден спросил главу разведки Джеймса Клеппера, собирает ли АНБ какие-либо данные по миллионам и сотням миллионов американцев, Клеппер ответил: «Нет». Это была, как позже признал Клеппер, наглая ложь. Но даже сейчас, как говорит Вайден, ему не в полной мере известно, до какой степени администрация Обамы следит за американскими гражданами. Когда Вайдену задают вопросы о конкретных действиях, например загружает ли правительство фотографии американцев из «Фейсбук»? — он обычно отвечает: «Откуда я знаю? Я всего лишь член Комиссии по разведке».[174]

Конгресс также учредил особые суды для рассмотрения вопросов, связанных с правительственной слежкой за американскими гражданами. В 1978 г. Конгресс одобрил закон, регулирующий деятельность служб внешней разведки — Foreign Intelligence Surveillance Act (FISA) — запрещающий службам разведки шпионить за американскими гражданами, если те не являются агентами иностранных держав. Для того, чтобы контролировать действия правительства, были учреждены суды по этому закону. Однако правительство, как правило, не предоставляет этим судам нужную информацию, которая позволила бы суду выносить независимые решения о необходимости слежки за гражданами. Правительство приводит свои доводы, но нет никого, кто представлял бы тех, кто является мишенью слежки. Так что, в сущности, правительство ссылается на «национальную безопасность», а суды привычно одобряют все их планы. Все эти разбирательства проводятся тайно, и у американцев нет возможности узнать, какие решения в отношении них принимают эти суды.

Только когда появился независимый судья, Ричард Леон из округа Колумбия, стало известно, что шпионаж, развернутый администрацией Обамы, имеет «почти оруэлловский» масштаб, и стало возможно заявить, что это грубое нарушение норм, охраняющих права граждан, которые основатели Америки включили в Конституцию. Судья Леон писал: «Я не могу представить более “неразборчивое” и “случайное” вторжение, чем этот систематический сбор и хранение личных данных почти по каждому гражданину, осуществляемый с использованием современных высоких технологий». Судья Леон рассматривал просьбу администрации Обамы о разрешении на прослушку телефона без ордера, что якобы было необходимо для предотвращения неминуемых террористических заговоров. Он обнаружил, что не существовало «ни одного примера, где анализ огромного массива метаданных АНБ в действительности помешал бы неизбежному нападению террористов или иным образом помог бы правительству в достижении каких-либо оперативных целей».[175]

Вынужден сказать, что все это началось во время президентства Буша. Можно понять, что сотрудники администрации Буша были в панике после атаки 11 сентября и потребовали, чтобы Конгресс дал исполнительной власти дополнительные полномочия по выслеживанию террористов. Чиновники Буша беспокоились о том, что при обращении за ордером на слежку они теряли драгоценное время. Пока будет получен ордер, террористы могут совершить нападение. Однако Конгресс не знал, что этот механизм отслеживания станет Левиафаном шпионажа за собственными гражданами внутри страны и что правительство намеревалось шпионить за американцами, которых даже не подозревали в каком-либо преступлении.

Администрация Обамы не только продолжила политику администрации Буша в отношении слежки за гражданами, но и расширила масштабы слежки. На ранних этапах своей карьеры Обама считался защитником неприкосновенности личной жизни и гражданских свобод. В своей речи 2004 г. на съезде Демократической партии Обама эмоционально говорил об опасности слежки за тем, какие книги читают американцы в библиотеках. В качестве сенатора Обама критиковал то, что он тогда считал издержками программ наблюдения администрации Буша.[176]

Однако теперь Обама, кажется, применяет методы гораздо более зловредные, чем наблюдение за тем, какие книги читают в библиотеках, и гораздо более широкие, чем программы Буша, против которых он когда-то выступал. Может быть, потому, что Обама вдруг понял, как коварны и опасны террористы? Сомневаюсь.

Терроризм никогда не был главной заботой Обамы. Более вероятно, что он начал видеть, как выгодно правительству иметь компромат на всех американских граждан. Я также думаю, что он понимает ценность того, что американцы знают, что делает их правительство. Он и хочет, чтобы они знали. Люди могут бояться делать то, что составляет их законное право, только тогда, когда они понимают, что находятся под постоянным внимательным наблюдением.

Естественно, обоснованием шпионажа служит необходимость отслеживать террористов в целях обеспечения государственной безопасности, и очевидно, что государство не должно нарушать неприкосновенность личной жизни 300 миллионов американцев ради достижения этой цели. Как сказал сенатор Рэнд Пол, главная новость не в том, что правительство Соединенных Штатов следит за террористами — это то, чего мы ожидаем от своего правительства и хотим, чтобы оно этим занималось — но то, что правительство шпионит за своим собственным народом. Теперь мы знаем, что американцам придется переносить некоторое нарушение тайны их частной жизни, когда для этого есть важные причины. Когда террорист, устроивший взрыв на Бостонском марафоне, скрывался где-то поблизости, многие жители Новой Англии добровольно предложили полиции обыскать их дома и дворы, для того чтобы найти подозреваемого в этом преступлении. Но представьте, что государство для поиска какого-то взломщика — или даже взломщиков— начало бы регулярно обыскивать дома американцев. Представьте, если бы военные или полиция постоянно появлялись у вас дома с этой целью. Скорее всего, это стало бы причиной народных волнений, потому что нет никакой очевидной связи между такой масштабной и непомерной программой действий и узкой задачей нахождения и привлечения к ответственности преступников. Сходным образом правительство не объясняет — и даже не пытается объяснить — почему ему нужна такая — почти в духе Советского Союза — слежка за гражданами, чтобы управляться с «плохими парнями».

За семьдесят лет большевистского режима Советский Союз предпринимал постоянные попытки всестороннего наблюдения за своими гражданами. Советы знали, что для того, чтобы построить коллективистское общество и навязать гражданам коллективистскую идеологию, нужно сначала собрать информацию на своих граждан. Эта практика достигала пугающих размеров при Сталине. Сталин использовал собранные при слежке данные для того, чтобы убивать политических оппонентов, изводить верующих, переселять целые народы и отправлять нежелательных людей в трудовые лагеря в Сибири. Однако, хотя преступления Сталина были позже обнародованы его последователем Хрущевым, КГБ, тем не менее, продолжало следить за советскими гражданами. Диссиденты, политические или религиозные, продолжали сталкиваться с притеснениями и преследованием. Советские методы были грубы. В домах и номерах отелей устанавливались подслушивающие устройства, за «подозрительными персонами» следили, соседей и детей побуждали сообщать обо всем, что им кажется подозрительным.

Писатель Джордж Оруэлл показал, как выглядит этот процесс, доведенный до своего мрачного логического конца, в своей антиутопии «1984». Оруэлл как в воду глядел: он предсказал вездесущие телескрины со скрытыми микрофонами и камерами («Большой Брат следит за тобой»), он предвидел «полицию мыслей», он описал государство, пичкающее апатичных граждан непрекращающейся пропагандой, он писал о том, что государство может оправдывать установленный им режим репрессий тем, что это делается во имя людей и ради их блага. Оруэлл писал: «Разумеется, было совершенно невозможно знать, следят ли за вами в каждый определенный момент. Часто ли и по какому расписанию подключается к твоему кабелю полиция мыслей — об этом можно было только гадать. Не исключено, что следили за каждым — и круглые сутки. Во всяком случае, подключиться могли когда угодно. Приходилось жить — и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, — с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают и каждое твое движение, пока не погас свет, наблюдают».[177] Оруэлл приходит к заключению, что теперь «впервые появилась возможность добиться не только полного подчинения воле государства, но и полного единства мнений по всем вопросам».

Несмотря на свое предвидение, Оруэлл не мог представить, что всего спустя четверть столетия технологии достигнут такого уровня сложности, что за гражданами можно будет следить без миниатюрных подслушивающих устройств и вероломных соседей. Оруэлл полагал, что понадобились бы массовые пытки и насилие для того, чтобы установить государство Большого Брата. Его символом для такой тирании было изображение «следа от сапога, отпечатавшегося на лице — навечно».[178]

В случае с гражданами Америки вы можете беспокоиться не о сапоге, отпечатавшемся на вашем лице, а всего лишь о нежелательном стуке в вашу дверь. Там вы встретите не Большого Брата, а агентов ФБР, которые захотят задать вам пару вопросов по опросникам, созданным аналитиками, сидящими в офисах без табличек.

Политика слежки в Америке отличается от системы Большого Брата, но не менее эффективна в достижении своей цели. Эта цель, разумеется, не в том, чтобы поддерживать официальную марксистскую идеологию. И не в том, чтобы публика обожала президента. (Обама в любом случае может получить это обожание благодаря масс-медиа.) Скорее, слежка ведется для того, чтобы все граждане были под контролем, и тех, кто настроен против прогрессистской повестки дня, можно было легко обнаружить и наказать.

Иногда наказание может принимать форму выборочного аудита Налогового управления США. Мы просто добавим ваше имя в список. Мы знаем, что это случилось с многими представителями групп «движения чаепития». Их преступлением было не уклонение от уплаты налогов, но организация людей для сопротивления реформе здравоохранения и прогрессистской политике. Налоговое управление США также обрушилось на продюсера моего фильма «2016», Джеральда Молена. Молен — оскароносный режиссер таких фильмов, как «Парк юрского периода» и «Список Шиндлера». Он также был режиссером моего нового фильма «Америка». На протяжении всей его долгой карьеры Налоговое управление его не беспокоило. И вот внезапно, примерно в то время, когда проходили выборы 2012 г., он стал фигурантом расследования. Недавно Налоговое управление преследовало консервативную группу из Голливуда «Друзья Эйба». Эти консерваторы хотели сохранить свою анонимность для того, чтобы не повредить карьере. Заставив членов группы открыть своих спонсоров и список участников, Налоговое управление сделало практически невозможной эффективную дальнейшую работу этой группы. Эти махинации Налогового управления США не просто иллюстрируют, как государство может злоупотреблять властью и как оно действительно это делает. Они также иллюстрируют то, как прогрессисты не стесняются использовать правительство в качестве оружия возмездия против своих политических противников.

Притеснения подобного рода обычны в странах Третьего мира, где правительство использует налоговые проверки и выборочные судебные преследования для запугивания своих политических оппонентов. Однако американцы никогда не смирялись с таким поведением. Последний пример, когда представители власти злоупотребляли ею подобным образом — хотя и близко не в такой степени — был Ричард Никсон, и после этого он был вынужден уйти в отставку.

Недавно я с удивлением прочел, что администрация Обамы ополчилось на ведущую фирму по установлению рейтинга ценных бумаг — «Standard amp; Poor’s» — в отместку за то, что эта организация понизила кредитный рейтинг правительства Соединенных Штатов. Тогда министр финансов Тим Гейтнер предупредил главу «S amp;P», что ему придется заплатить за то, что его агентство поставило в неловкое положение администрацию Обамы. Очевидно, теперь правительство выполняет свою угрозу.[179]

Я сам был обвинен в нарушении законов финансирования выборных кампаний тем, что возместил средства двум своим приятелям, сделавшим вклад в 20 000 долларов в фонд кампании по выборам в Сенат США одного из моих старинных друзей из Дартмутского колледжа. При финансировании кандидата максимальное пожертвование, согласно закону, не может быть больше 10 000 долларов. Не было причин подозревать, что я стремился получить таким образом выгоду. В худшем случае это было неудачной попыткой помочь другу в его борьбе — как оказалось — безуспешной, против его состоятельного оппонента. Несмотря на это, мне грозят два обвинения в тяжелом уголовном преступлении, максимальное наказание по которым — семь лет тюремного заключения.

Существуют сотни — а возможно, и тысячи — федеральных законов, и правительство может преследовать в судебном порядке почти каждого гражданина за какое-то нарушение. Точнее, правительство имеет власть решать, кого именно оно хочет привлечь к ответственности. «Существует очевидная опасность, угрожающая гражданским свободам, если наша нормальная повседневная деятельность может стать поводом для уголовного преследования по прихоти правительственного чиновника». Это слова юриста, специализирующегося на защите гражданских прав, Харви Силверглейта, из его недавно изданной книги «Три преступления в день». Сильверглейт утверждает, что обычный гражданин, живущий обычной жизнью, бродящий в сети Интернет, инвестирующий деньги, покупающий прописанные лекарства, делающий покупки, жертвующий деньги на благотворительность, не знает, что эта обычная деятельность может быть истолкована так, что станет нарушением федеральных законов: законов по обороту лекарственных средств; законов, регулирующих финансовые транзакции; законов, регулирующих торговлю; законов, обязывающих раскрывать информацию; законов, запрещающих «утечки» и помехи осуществлению правосудия, положений о вымогательстве и антитеррористических законов.

Правительство использует эти законы, чтобы преследовать врачей, которые выписывают обезболивающие препараты, как «распространителей наркотиков». Юристы, охраняющие тайны своих клиентов, сталкиваются с обвинениями в «препятствии правосудию». Журналистов преследуют за отказ открыть свои источники. Сотрудники корпораций, исполняющие свои обычные деловые обязанности, или политические активисты, использующие мирный протест, могут быть обвинены в преступной деятельности. Участие в благотворительности добросовестных доноров можно связать с людьми, подозреваемыми в терроризме или преступными группами. Сильверглейт пишет, что правительство не только не защищает законопослушных граждан, но постоянно делает их мишенью обвинений и преследует их в судебном порядке.

Очень часто вы совершенно не в курсе, что сделали. Многие из этих законов так туманны, что невозможно знать заранее, выполняете вы их или нет. Я могу это засвидетельствовать. Расплывчатые формулировки помогают правительству, поскольку это дает чиновникам правительства возможность решать, кого они хотят преследовать. В предисловии к книге Сильверглейта защитник гражданских прав и профессор права из Гарварда Алан Дершовиц пишет об «уголовном законодательстве, растягивающимся, как гармошка», которое можно расширять и сжимать, чтобы оно соответствовало политической целесообразности. Сильверглейт отмечает, что «гибкость федерального закона позволяет своекорыстному федеральному прокурору с легкостью причинять вред своим политическим противникам».

Федеральных прокуроров нельзя назвать политически нейтральными. Они часто служат интересам исполнительной ветви власти, поскольку именно она назначает их на должность. И обвинение — это только начало. Даже если вы невиновны, пишет Дершовиц, государство имеет возможность заставить вас признать себя виновным. Дершовиц отмечает, что «федеральное уголовное законодательство требует возмутительно завышенных приговоров, часто с установленным минимальным наказанием. ‹…› Угроза суровых приговоров способствует тому, что даже невиновные граждане решают не сопротивляться давлению прокуроров. Вот почему почти все ответчики по уголовным делам в наши дни признают свою вину, чтобы “смягчить” обвинения, и не хотят защищать свою невиновность с риском получить драконовский приговор в случае признания виновным».

По словам Сильверглейта:

«Противоправное преследование поведения, не являющегося противоправным, превращенного в обвинение в тяжелом уголовном преступлении, сломало множество невинных жизней и испортило многим карьеру. Целые семьи были разрушены, наравне с огромным количеством отношений и целых компаний. Одно из самых пагубных последствий методов Министерства юстиции ‹…› в том, что они разрушают важные и приносящие пользу обществу отношения внутри гражданского общества. Членов семьи настраивают друг против друга. Друзей принуждают к выгодному обвинителям свидетельству, даже если это свидетельство менее, чем честное. Корпорации выступают против своих служащих и бывших партнеров, чтобы спасти компанию от уничтожения, выдвигая версии, совершенно противоречащие истине. ‹…› Журналистов газет настраивают против тех, кто служит им источником информации. Артисты, в том числе те, кто критикует правительство, становятся объектами кафкианских преследований. Юристы и клиенты становятся противниками, так же как врачи и пациенты, поскольку огромное давление оказывается на клиентов этих специалистов ради того, чтобы они выступили против людей, которым они доверяют, когда им нужна профессиональная помощь. Ни одно общество не выиграет от того, что его правительство так безрассудно нападает на граждан и разрывает такие важные социальные и профессиональные взаимоотношения».

Сильверглейт пишет: «Проницательный человек, наблюдающий за системой федерального уголовного правосудия, давно не верит, что признание вины означает истинную виновность. Слишком часто такие признания оказываются результатом желания избежать риска, а истина при этом приносится в жертву». Не удивительно, что книга Сильверглейта имеет подзаголовок: «Как федералы преследуют невиновных». Если вы думаете, что такого не бывает в Америке, прочтите книгу Сильверглейта и очнитесь. Вы определенно поверите в это, когда такое случится с вами. Сильверглейт приходит к заключению, что «ни одна область действий и ни один социальный класс не находится в безопасности» и что правительство в наши дни имеет власть достать вас в любом случае — если оно этого захочет.[180]

Слежка — это просто средство гарантировать, что каждый находится «под колпаком».

Завеса секретности относительно того, как правительство шпионит за гражданами, пала, но администрация Обамы борется на смерть, чтобы убедить Конгресс и суды позволить ему оставить свою систему наблюдения, эту американскую тюрьму-паноптикум. Мы должны добиться сокращения этой системы сейчас, потому что иначе со временем она увеличится настолько, что даже занимающие выборную должность чиновники и судьи будут слишком напуганы, чтобы противостоять ей. В конце концов правительство будет иметь обширный материал и на них тоже. Тогда система сдержек и противовесов в Америке рухнет, и мы будем жить в тоталитарном обществе. Если прогрессисты путем тотального контроля и запугивания вынудят общество принять их план действий, Америка действительно станет Империей зла, а правом и долгом американских граждан будет организоваться еще один раз, как это было в 1776 г., ради того, чтобы низвергнуть ее.

Глава 16

Упадок Америки: выбор за нами

Мы настолько привыкли к тому, что мир — западный, даже американский, что мы мало себе представляем, как было бы, если бы это было не так.[181]

Мартин Жак. «Когда Китай будет править миром»

Наступление пост-американской эпохи застанет всех врасплох. Неожиданным будет не ее наступление, а то, как все будет тогда выглядеть. Я как-то слышал, как Ирвинг Кристол сказал: «Западная цивилизация угасает, но это угасание происходит медленно, и мы можем тем временем прекрасно жить». Я думаю, он был прав тогда, но сегодня Кристол уже мертв. Упадок не всегда происходит медленно. Иногда все рушится очень быстро: тогда это называют «коллапс». Бурные двадцатые годы закончились крахом 1929-го. Время активного увеличения благосостояния, символом которого были инвесторы, получавшие выгодную информацию о курсах акций на бирже от разносчиков газет, закончилось рассказами о людях, потерявших все при крахе на фондовой бирже и в отчаянье выбрасывающихся из окна. Мы думаем, что закат нашей жизни, как и нашей страны, будет происходить постепенно, так, что мы сможем к нему приспособиться. Но судьба, бывает, решает по-другому.

Бывший Советский Союз клонился к закату десятилетиями, однако крах произошел очень быстро — в течение всего нескольких лет. Берлинская стена пала в 1989 г., волна восстаний в странах Восточной Европы проникла в Советский Союз, в 1992 г. Коммунистическая партия запретила сама себя, и режим пал.

Упадок Америки может происходить постепенно — скажем, за пятьдесят лет — или очень быстро. Я надеюсь на первое, но готовлюсь ко второму. Эта перспектива не просто ужасает. Она также наполняет меня чувством ответственности. Я не хочу, чтобы мы были поколением, которое стало свидетелем конца эпохи Америки и которое позволило этому случиться.

Конец эпохи Америки связан с подъемом Востока — расцветом Азии. Этот подъем, с точки зрения истории, является повторением. Большую часть исторического времени Азия доминировала в мире. Cо времен краха Римской империи, приблизительно в пятом веке, до примерно 1750 г. Индия и Китай были самыми крупными, самыми богатыми и наиболее влиятельными цивилизациями. Примерно с восьмого столетия к ним присоединилась исламская цивилизация, которая хотя и относится к авраамическим религиям, является, тем не менее, восточной цивилизацией. Вот почему мы называем эту область Ближний Восток. Вместе эти три азиатские державы господствовали в мире, производя три четверти мировой продукции, в то время как Европа была относительно изолированной, и на ее долю приходилось только 10 % мирового ВВП.[182]

Последние несколько столетий в мире доминирует Запад. Мы можем назвать этот период эпохой Запада, причем вторая половина столетия были эпохой Америки.

Поговорите с образованными людьми за пределами западного мира, и вам покажется, что, по их мнению, Запада больше нет. Одна из дежурных фраз — «после Америки…» За рубежом обсуждают не то, уйдет ли Америка в прошлое, а кто придет ей на смену. Главные кандидаты — это Россия, Бразилия, Индия и Китай, но эксперты ставят на Китай. Согласно Кан Сяогуану, профессору Китайского народного университета в Пекине, «в наши дни люди смотрят на Запад сверху вниз — на западных лидеров, на научное сообщество, на обычных граждан».[183]

Когда я слышу речи этих людей и вижу их глубокую уверенность в себе, даже высокомерие, — я чувствую изумление. Я вырос в эпоху превосходства Запада, когда то, что в американских школах называется европоцентризм, было незыблемым. Для меня, школьника с бомбейских улиц, это было не менее прочным, чем закон всемирного тяготения. И это до известной степени делало в наших глазах западных людей лучше, а мы, казалось, ощущали себя людьми второго сорта. Причиной ощущения неполноценности был не расизм — в ставшей независимой Индии не было белых людей, которые могли бы быть расистами. Превосходство Запада ранило нашу гордость потому, что нам приходилось признать, что у западноевропейцев было что-то, чего нет у нас. Страны Запада задавали тон и командовали, а мы — нет. Их жизни и решения влияли на мир не так, как наши. Даже если когда-то их превосходство было связано с завоеванием, они благодаря собственным ресурсам развили силу, позволившую им завоевывать других. Иными словами, они должны были быть сильнее до завоеваний для того, чтобы эти завоевания стали возможны.

Внимательно исследовав этот вопрос, мы поняли, что истинным источником силы Запада и превосходства Америки была экономическая мощь. Реальная сила Америки была не в том, что она могла сокрушить других, и не в том, что американский образ жизни и культура вызывали всеобщее восхищение. Скорее причиной военной, политической и культурной мощи Америки стало ее богатство. Богатство Америки давало ей возможность иметь более совершенные вооруженные силы, чем те, которыми располагала любая другая страна. Богатство Америки приносит ее гражданам уверенность в себе и позволяет проявляться их творческим способностям, вот почему американская культура источает неотразимое обаяние — обаяние индивидуальности и успеха. Теперь я понимаю, что когда Америку настигнет упадок, не только снизится уровень жизни американцев, но сами решения Америки перестанут быть значимыми для мира, а американские обычаи и культура будут становиться все более маргинальными и маловажными. Подумайте о том, как американцы смотрят на Мексику — со смешанным чувством снисхождения и презрения. Именно так будут смотреть на нас. Поправка: многие образованные люди за пределами западного мира видят нас именно так уже сегодня. Именно то, что в течение моей жизни произошел перенос уверенности в себе и своем будущем с Запада на Восток, кажется мне особенно поразительным.

В определенном смысле подъем Востока — это американская история успеха. Намерением основателей Америки было создать новый рецепт успешности не только для Америки, но и для всего мира. Это был рецепт 1776 г. для достижения благополучия обычным человеком. Этот рецепт был придуман здесь, но он никогда не предназначался только для американцев. Исключительность Америки всегда была связана с американским универсализмом. Вот почему в Декларации независимости не говорится «все американцы», но говорится «все люди». Америка хочет, чтобы другие страны заняли более заметное место в мире, но она хочет видеть, что они преуспели в этом не путем завоеваний, а путем создания богатства. Индия и Китай входят в силу благодаря тому, что они создают богатство. Они хорошо учились у своих американских учителей.

Теперь, как это было в случае с Америкой, экономическая мощь Китая превратится в военную силу и, наконец, в культурное влияние. Возможно, в это трудно поверить, но китайские машины, китайская мода, китайская музыка и китайская еда станут модными. Эти перемены возникнут не в результате завоевания, а благодаря тому, что Китай создает богатство. В этом смысле успех Китая честно заработан, как и несколько меньший успех Индии. В целом, я с восторгом смотрю на эти достижения. Китайцы и индийцы усвоили что-то из духа 1776 г…

Я также рад сообщить, что подъем Востока принесет с собой конец прогрессизма. Отчасти, это естественно: как только страна приходит в упадок, многие из ее приоритетов и идеологий приходят в упадок вместе с ней. В прошлом китайцы, индийцы и бразильцы посещали международные конференции и любезно кивали в знак согласия, когда западные прогрессисты рассуждали о своих политических предпочтениях. Но теперь главная мантра Азии, Африки и Южной Америки — «модернизация без вестернизации». Термин «вестернизация» здесь означает «прогрессизм». Восток не собирается отвергать западные технологии или западные экономические структуры. Скорее, он все больше отвергает западные ценности. Большей частью отвергаются ценности не 1776 г., а 1968-го. Восток не хочет видеть моральное разложение, распад института семьи и вульгарность популярной культуры, которые ассоциируются с Америкой и Западом. Это не «американские» черты, это черты прогрессизма. Жители стран Азии согласны с американскими консерваторами: они отвергают прогрессизм, и хотят держаться от него как можно дальше. «У нас здоровые семьи и здоровые сообщества, — говорил мне один индиец. — С чего бы нам хотеть импортировать всю эту грязь?» Когда-то Восток хотел быть современным и западным. Затем он хотел быть современным, и при этом был не прочь быть западным. Теперь он хочет быть современным, но не западным.

Для людей на Западе настоящим шоком в господстве Азии на мировой арене является то, насколько иначе будет управляться мир, когда Америка потеряет свое влияние. Наша история, наши карты, наше чувство времени и места должны будут измениться. Сегодня наши книги по истории рассказывают о Первой мировой и Второй мировой войнах. Но в действительности эти войны не были мировыми. Они были европейскими гражданскими войнами. Я подозреваю, что через сто лет к ним будут относиться иначе, а роль в этой войне Японии будет рассматриваться отдельно и более подробно. Мы, бывало, размещали Европу на картах в центре мира, а Китай — на периферии. Китайцы предпочитали иметь карты, где посередине находился Китай. Когда иезуиты прибыли в Китай в шестнадцатом столетии, они был изумлены, увидев китайские карты. Это было начало эпохи европейской экспансии. Но в эпоху доминирования Китая будет иметь смысл для всех — не только для китайцев — размещать Китай в центре, а Европу и Америку по краям. Карты будут отражать реальность. В синоцентричном мире весь наш понятийный аппарат должен будет измениться.

Многие американцы, которые понимают, что наступает время, когда главную роль в мире будет играть Китай, утешают себя мыслью о том, что, хотя китайцы восточный народ, думают они как американцы. Это этноцентричный взгляд на вещи, притом весьма близорукий. Если мы хотим увидеть, на что будет похож мир, где доминирует исламская цивилизация, нам нужно посмотреть на то, как правили мусульмане в то время, когда они действительно играли ключевую роль в мире. Точно так же, посмотрев на то, как выглядел мир, когда Китай был лидирующей супердержавой, мы можем представить, как будет выглядеть мир с Китаем в роли гегемона сегодня. Такую работу блестяще проделал Мартин Жак в своей недавно изданной книге «Когда Китай будет править миром». Хорошо информированный ученый, проживший большую часть своей сознательной жизни на Востоке, Жак дает нам возможность глубоко погрузиться в историю Китая и китайскую психологию и демонстрирует, что китайцы своеобразный народ, который намеревается вести дела мира своим собственным способом. Одно совершенно точно: китайцы — не американцы, и их путь — не американский. Несмотря на это, некоторые аспекты современного Китая напоминают мне о том, какой когда-то была Америка.

Жак цитирует Гао Руи-цюаня, профессора философии из Восточного китайского национального университета в Шанхае:

«Китай подобен подростку, который стремится поскорее стать взрослым. Он видит цель и хочет достичь ее как можно скорее. Он всегда действует так, как если бы он хотел быть старше, чем есть на самом деле, и постоянно забывает о том, в каком положении он в действительности находится».[184]

У Руи-цюаня это критика или, скорее, самокритика. Но я в этой смеси волнения, предвосхищения и уверенности вижу дух 1776 г. — тот же самый дух, который Токвиль нашел в Америке через полвека. Вопрос в том, где этот дух теперь? Его можно найти в Китае, Индии и где-то еще, но где же он в Америке?

Я еще вернусь к этому вопросу. А теперь я хочу задержаться на том, как, согласно описанию, данному Жаком, гегемония Китая будет отличаться от американской. Жак отмечает, что китайцам присуще «глубоко иерархичное восприятие мира, где место в иерархии зависит от культуры и расы».[185]

Китайцы не демократы и не сторонники равенства. Не верят они и в «цветущее многообразие». Китайцы хотят и, со временем, вероятно, сумеют провести «радикальное культурное и расовое переустройство мира в соответствии с китайскими представлениями». Когда положение Китая было невысоким, китайцы соглашались со своей этнической и культурной отсталостью. Когда Китай достигнет экономического могущества, он будет настаивать на своем этническом и культурном превосходстве. Китайцы будут требовать, чтобы их валюта, сменив нашу, стала мировой. Они будут также стремиться к тому, чтобы китайский язык заменил английский в качестве универсального языка межнационального общения. Однако это только «малые» изменения. Нас ждут, говорит Жак, намного более серьезные.

Исторически, Китай стремился не завоевывать другие страны, а подчинять их себе, с тем чтобы они признали превосходство Китая и оказывали ему должное почтение. Жак полагает, что китайцы заново установят такой же порядок. В основном, китайцы стремятся к восстановлению колониализма, но на этот раз в китайском стиле. Китайцы хотят доминировать над Азией, Африкой и Южной Америкой, а в конце концов также над Европой и Соединенными Штатами. Уже сегодня китайцы делают огромные инвестиции за границей, покупая права на землю и полезные ископаемые, получая плацдарм для себя, точно так же, как англичане два века назад.

Китайцы благоразумно используют антиамериканские настроения, чтобы представить свою страну как лучшую альтернативу. Однако Китай хочет гораздо большего господства и, вероятно, потребует гораздо большего подчинения от других, чем когда-либо желала и требовала Америка. В конце концов, это господство может распространиться даже на нас. Американские президенты в будущем вынуждены будут кланяться китайским официальным лицам прежде, чем их выслушают.

Более того, китайцы не заинтересованы делиться мировым лидерством. Они будут делиться до тех пор, пока чувствуют себя вынужденными, но их цель — быть единственным гегемоном в мире. Как гласил девиз Дэн Сяопина: «скроем нашу силу, выждем время». Китай наращивает военную мощь, модернизирует свой ядерный арсенал, развивает современный военно-морской флот. И — что неудивительно, принимая во внимание огромное население Китая — он может выставить на поле боя гораздо более многочисленную армию. В эпоху высоких технологий количество может показаться не важным, но если технологии одинаковы, число становится решающим.

Подумайте, в то время как численность военнослужащих в американской армии два миллиона, Китай способен вывести поставить под ружье до 100 миллионов человек! Для американцев гибель полмиллиона солдат была бы чудовищной. Если бы Китай столкнулся с подобным уровнем смертности, страна едва заметила бы это. Жак уверен, и я с ним в этом согласен, что Китай не собирается в действительности воевать с Америкой. Скорее, его цель — продемонстрировать, что такая война была бы чистым самоубийством для Америки, чтобы Америка подчинилась власти Китая без боя. То, чего не смог достичь Советский Союз, Китай видит, как почти свершившийся факт. Точно так же, как Америка выиграла «холодную войну» без единого выстрела, Китай намеревается без единого выстрела выиграть следующую войну с Америкой.

Китайцы, индийцы, бразильцы и русские становятся богаче и сильнее благодаря наращиванию благосостояния. Однако лидеры этих стран, хотя и ценят создание богатства как способ обрести власть, никогда не отказывались от этики завоевания и от возможности захвата других стран как еще одного способа обретения власти. На самом деле они видят создание богатства как способ увеличить свою военную мощь. Затем эту военную силу можно будет применить для того, что чтобы приобрести еще больше богатства за счет завоевания.

Чтобы понять, о чем я говорю, представьте, что мы открыли новую планету, богатую полезными ископаемыми и энергетическими ресурсами и населенную мирными инопланетянами. Считала ли бы Америка, что это правильно — завоевать этих инопланетян и забрать то, что у них есть? Нет, мы больше не пользуемся этикой завоевания. А китайцы пользуются. Они никогда не отказывались от нее. Вот почему миру по-прежнему нужна Америка. Мы остаемся хранителями представлений о том, что богатство должно приобретаться путем изобретательности, труда и торговли, а не путем силового захвата.

Нельзя отрицать, что, с точки зрения сохранения ведущей роли и влияния в мире, Америке брошен серьезный вызов. Принимая это во внимание, действия администрации Обамы и прогрессистов могут рассматриваться только как совершенно невероятные. Мне хочется сравнить их со скрипачами, которые играют на скрипках, в то время как «Титаник» идет ко дну. В этой картине Обама был бы странным дирижером, одержимым своей мелодией и теряющим представление о том, что происходит вокруг. Однако эта аналогия будет несправедливой по отношению к музыкантам на «Титанике». Их поведение было совершенно рациональным. Они знали, что корабль тонет, и они ничего не могли с этим поделать. Поэтому они храбро решили играть и принести людям то малое утешение, какое могли. В нашем же случае мы можем сделать очень многое. Хотя Обама, кажется, не желает сделать хоть что-нибудь. Я не говорю, что он не понимает ситуацию в мире. На самом деле он очень хорошо это понимает. Его поведение совершенно рационально с прогрессистской точки зрения. Если мы представим «Титаник» как символ эпохи Америки, то Обама хочет, чтобы этот корабль утонул.

Обама — архитектор заката Америки, а прогрессизм — идеология самоубийства страны. Чтобы понять, что именно делают Обама и прогрессисты, приведу следующую аналогию. Представьте, что они несли бы ответственность за баскетбольную команду с пятидесятилетней историей успехов и побед. Мы наняли их в качестве тренеров, чтобы команда продолжала выигрывать. Однако они организуют игры так, чтобы гарантировать команде проигрыш. Они делают это не потому, что ненавидят команду, а потому, что считают неправильным, что наша команда так часто побеждает. Они говорят, что длинный список предыдущих побед был основан на эксплуатации и было бы лучше для всех, если бы наша команда не была такой сильной. Если бы у нашей команды оказались такие тренеры, вряд ли есть сомнения, что мы бы немедленно их уволили. Мы спросили бы себя: для чего вообще мы их наняли?

Несмотря на то что у нашей команды в настоящий момент именно такой тренер, упадок нашей страны не является неминуемым. Упадок — это вопрос выбора. Мы не должны позволять Обаме и прогрессистам привести нас к упадку. И мы ни в коем случае не должны брать на работу другого тренера, подобного Обаме. Хотим ли мы жить в стране, которая больше не играет никакой значимой роли, где американская мечта окажется разрушенной и скукожится, где горькие сожаления придут на смену истинному влиянию в мире, где мы больше не сможем ожидать, что наши дети будут жить лучше нас?

Греки, турки, французы и англичане — все когда-то были великими народами, которым однажды пришлось справляться с потерей величия и влияния, и хотя у них было время к этому приспособиться, чувство поражения все еще читается на их лицах. Не так плохо быть незначительным, если ты всегда был незначительным. Но стать незначительным после того, как обладал ведущей ролью в мире, — это наносит рану, оставляющую вечный шрам в душе.

Я молюсь, чтобы этого не случилось с Америкой, чтобы не иссяк оптимизм, который создал эту страну и который я встретил, когда приехал сюда несколько десятилетий назад. Я думаю, этого не должно случиться: кризис, который мы переживаем, приносит нам новые возможности. Но время дорого, и наши действия нельзя откладывать ни на минуту — ожидание сделает ситуацию необратимой. Тогда мы только разрушим не только себя, но также жизнь своих детей. Мы потеряем Америку, в то время как могли бы ее спасти.

На самом деле Америка сегодня находится в ситуации, которая возникает всего несколько раз в истории. Это то редкое время, когда будущее Америки висит на волоске и когда американцы могут что-то предпринять ради своего будущего. Так было в 1776 г., когда американцы должны были решить, создавать ли новую страну или жить под властью Британии. Это был кризис создания Америки. Это случилось еще раз в 1860 г., когда американцы должны были решить, сохранять ли союз штатов или позволить ему распасться. Это был кризис сохранения Америки. И теперь мы должны выбрать, защищать ли эпоху Америки и сохранить ли Америку как пример для всего мира или позволить ненавистникам, как местным, так и иностранным, покончить с нами. Это кризис восстановления Америки.

Хотим мы этого или не хотим, этот момент мировой истории посвящен Соединенным Штатам. Эпоха Америки не может длиться бесконечно, но она может длиться намного дольше. Дух 1776 г. пустил корни повсюду в мире. Это могло случиться благодаря нашему лидерству или без нас. В предыдущих кризисах у нас были великие сограждане, которые демонстрировали качества лидеров, и обычные американцы, проявлявшие преданность и героизм. Вместе они прокладывали дорогу американскому эксперименту. Так что же оставим в наследство мы? Будет ли наш флаг, как прежде, гордо реять, или мы подчинимся прогрессистскому саморазрушению и, скуля, сойдем со сцены? Я верю, что задача восстановления нам по плечу. Но в любом случае, сейчас наша очередь повернуть колесо истории, и время покажет, как мы справились со своей задачей. Упадок — это вопрос нашего собственного выбора, как и свобода. Мы — американцы, так давайте выберем свободу.

Примечания

1

Роберт Фрост. Мнение Джефферсона. Перевод А. Герасимовой.

2

У. Шекспир. Макбет. Акт 5, сцена 5. Перевод М. Лозинского.

3

В ноябре 1863 г. А. Линкольн произнес по поводу открытия большого солдатского кладбища свою самую знаменитую речь, вошедшую в мировую литературу как «Геттисбергское обращение».

4

Giacomo Chiozza. America’s Global Advantage. Political Science Quarterly, Summer 2011; Stephen Cohen and J. Bradford DeLong. The End of Influence (New York: Basic Books, 2010), pp. 6, 14, 143; Fareed Zakaria. The Post-American World. New York: W. W. Norton, 2009.

5

Kenneth Ragoza. “By the Time Obama Leaves Office, U. S. No Longer No. 1,” Forbes, March 23, 2013, http://forbes.com; Stephen M. Walt. “The End of the American Era,” National Interest, October 25, 2011, http://nationalinterest.org.

6

Tom Paine. Common Sense, Appendix to the Third Edition, http://ushistory.org; Alexander Hamilton, James Madison and John Jay. The Federalist. New York: Barnes and Noble, 2006, No. 1, p. 9; George Washington. letter to James Warren, March 31, 1779.

7

James Burnham. Suicide of the West. Washington, D. C.: Regnery, 1985, pp. 15–16, 20, 24.

8

Джон Мильтон. «Потерянный рай». Перевод Арк. Штейнберга.

9

Я взял эту фразу из работы Irwin Stelzer. “The Obama Formula,” The Weekly Standard, July 5-12, 2010, http://weeklystandard.com.

10

Dinesh D’Souza. Obama’s America. Washington, D. C.: Regnery, 2012, pp. 67–90.

11

Frantz Fanon. The Wretched of the Earth. New York: Grove Press, 1963, pp. 76, 101-3.

12

Howard Zinn. A People’s History of the United States. New York: Harper Perennial, 2005, p. 10.

13

Howard Zinn. A Power Governments Cannot Suppress. San Francisco: City Lights, 2007, p. 23.

14

Аргумент «краденых вещей», приписываемый Харди Джонсу, приводится в издании: Robert Detlefson. Civil Rights Under Reagan. San Francisco: ICS Press, 1991, p. 54.

15

Alexis de Tocqueville. Democracy in America. New York: Vintage, 1990, Vol. I).

16

Edmund Burke. Reflections on the Revolution in France. New York: Penguin, 1982, p. 172.

17

Howard Zinn. A Power Governments Cannot Suppress. San Francisco: City Lights, 2007, pp. 57–61.

18

Tocqueville. Democracy in America, Vol. I, pp. 3, 94, 191-19, 292, 294, 303, 305, 334-35, 394, 427; Vol. II, pp. 22, 38.

19

The Passion of Michel Foucault (by James Miller). Harvard University Press.

20

“Obamacare Freeing the Job-Locked Poets?” New York Post, February 7, 2014, http://nypost.com.

21

Noam Chomsky and Michel Foucault. The Chomsky-Foucault Debate. New York: New Press, 2006, pp. 39, 41, 51–52, 138-39.

22

Michel Foucault. “What Are the Iranians Dreaming About?” cited in Janet Afary and Kevin B. Anderson, Foucault and the Iranian Revolution. University of Chicago Press, 2005; see also Jeff Weintraub. “Foucault’s Enthusiasm for Khomeini — the Totalitarian Temptation Revisited,” New Politics, Summer 2004, http://jeffweintraub.blogspot.com.

23

Paul Hollander. Political Pilgrims. New Brunswick, NJ: Transaction Publishers, 1997.

24

Michel Foucault. Foucault Live: Interviews, 1961–1984. New York: Semiotext, 1996, p. 383.

25

Miller. The Passion of Michel Foucault, pp. 260-61, 264; Patrick Moore. Beyond Shame. Boston: Beacon Press, 2004, p. 72; David Macey. The Lives of Michel Foucault. New York: Vintage, 1993, p. 369.

26

Дословно — «Новый порядок веков». Намек на 4 и 5 эклоги поэта Вергилия Марона Публия: «Magnus ab integro saeclorum nascitur ordo» (Сызнова ныне времен зачинается строй…).

27

Цитируется в издании John Richard Alden. George Washington: A Biography, p. 101, http://books.google.com.

28

Charles Beard. An Economic Interpretation of the Constitution. New York: Dover Books, 2004.

29

Noam Chomsky. “The U. S. Behaves Nothing Like a Democracy,” http://salon.com; Howard Zinn. A People’s History of the United States. New York: HarperPerennial, 1983, pp. 74, 85–86; Howard Zinn. A Power Governments Cannot Suppress. San Francisco: City Lights, 2007, p. 116.

30

James Fallows. “Obama on Exceptionalism,” The Atlantic, April 4, 2009, http://theatlantic.com.

31

Thomas Jefferson. Letter to Roger C. Weightman, June 24, 1826, in Merrill D. Peterson, ed., The Portable Thomas Jefferson. New York: Penguin, 1985, p. 585.

32

Цитируется по: Harry Jaffa. A New Birth of Freedom. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2000), p. 46.

33

Thomas Jefferson. Notes on the State of Virginia. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1954, pp. 120–121.

34

Alexander Hamilton, James Madison and John Jay. The Federalist, No. 84. New York: Barnes and Noble, 2006, p. 474.

35

Ibid, No. 51, pp. 288-89.

36

Eugene Kamenka, ed. The Portable Karl Marx. New York: Penguin Books, 1983, p. 389.

37

Bob Young. “Obama’s Big Time Fumble,” Arizona Republic, May 17, 2009.

38

Confucius. The Analects. New York: Penguin, 1986, p. 74; Paul Rahe. Republics, Ancient and Modern. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1994, Vol. I, p. 44; Ibn Khaldun. Muqaddimah. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1967, p. 313.

39

Forrest McDonald. Novus Ordo Seclorum. University Press of Kansas, 1985, pp. 11–12, 37.

40

Abraham Lincoln. “Lecture on Discoveries and Inventions,” Jacksonville, Illinois, February 1859, cited in Michael Novak, The Fire of Invention. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 1997, pp. 53, 58–59.

41

Hamilton, Madison, and Jay. The Federalist, No. 10, p. 53; No. 12, p. 65.

42

Thomas Jefferson. Letter to John Adams, October 28, 1813, in The Portable Thomas Jefferson, pp. 534-35.

43

Daniel Walker Howe. What Hath God Wrought. New York: Oxford University Press, 2009, p. 33; Angus Maddison. The World Economy: Historical Statistics. Paris: OECD Press, 2003, p. 261.

44

Bill Ayers. Public Enemy (Boston: Beacon Press, 2013), p. 18.

45

Bill Ayers. Fugitive Days. Boston: Beacon Press, 2009, pp. 114, 126, 162, 241, 265, 294-95; Ayers. Public Enemy, pp. 16, 18; Bill Ayers, speech at the University of Oregon, May 2, 2012, http://theblaze.com; Dinitia Smith. “No Regrets for a Love of Explosives,” New York Times, September 11, 2001, nytimes.com.

46

Frank Marshall Davis. Livin’ the Blues. Madison: University of Wisconsin Press, 1992, p. 277; Frank Marshall Davis. “How Our Democracy Looks to Oppressed Peoples,” Honolulu Record, May 19, 1949; Notes 265. Paul Kengor. “Obama’s Surrogate Anti-Colonial Father,” October 14, 2010, http://spectator.org.

47

Edward Said. The Question of Palestine. New York: Vintage Books, 1992, pp. xxi, 37, 143; Edward Said. The Politics of Dispossession. New York: Vintage Books, 1995, pp. xv, xxvii, 31, 70, 82, 138, 178; Stanley Kurtz. “Edward Said, Imperialist,” The Weekly Standard, October 8, 2001, p. 35.

48

Roberto Mangabeira Unger. The Left Alternative. London: Verso, 2005, pp. xix, 80–81,128, 134-35, 143, 148, 164; David Remnick. The Bridge. New York: Vintage, 2011, p. 185.

49

Jeremiah Wright. “The Day of Jerusalem’s Fall,” The Guardian, March 27, 2008, http://www.theguardian.com/commentisfree/2008/mar/27/thedayofjerusalemsfall.

50

“Interview With David Kennedy,” New River Media, http://pbs.org. Allen Ginsberg. Howl and Other Poems. New York: City Lights, 1956, pp. 9, 22, 39–40, 43.

51

Tom Brokaw. The Greatest Generation (New York: Random House, 2001).

52

Ayers, Public Enemy, p. 39.

53

Saul Alinsky. Rules for Radicals. New York: Vintage Books, 1989, p. 12.

54

Gil Troy. Morning in America. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2005, p. 36.

55

Richard Poe. “Hillary, Obama and the Cult of Alinsky,” http://rense.com.

56

Stanley Kurtz. “Obama’s Third-Party History,” June 7, 2012, http://nationalreview.com.

57

Alex Cohen. “Interview with Sanford Horwitt,” January 30, 2009, http://npr.org.

58

Барри Моррис Голдуотер — американский политик консервативных взглядов. Участвовал в выборах президента в качестве кандидата от Республиканской партии на выборах 1964 г. — Прим. перев.

59

Hillary Clinton. Living History. New York: Scribner, 2003, p. 38.

60

John Heilemann and Mark Halperin. Game Change. New York: Harper, 2010, pp. 218-19.

61

Sanford Horwitt. Let Them Call Me Rebel: Saul Alinsky, His Life and Legacy. New York: Vintage Books, 1992; Saul Alinsky. Reveille for Radicals, p. 25, http://books.google.com.

62

Герой сказки братьев Гримм злой карлик Румпельштильцхен заключил сделку с королевой, согласно которой она должна была отдать ему своего ребенка, если не отгадает имя карлика. Когда королева смогла правильно отгадать его имя, Румпельштильцхен от злости так сильно топнул ногой, что провалился сквозь землю по пояс. Пытаясь выбраться, он разорвался пополам. — Прим. перев.

63

Nicholas von Hoffman. Radical: A Portrait of Saul Alinsky. New York: Nation Books, 2010, p. 82.

64

Alinsky. Rules for Radicals, pp. 184-96.

65

“Playboy Interview: Saul Alinsky,” Playboy, March 1972.

66

Alinsky. Rules for Radicals, pp. ix, 25, 30–31, 36.

67

“Obama: Trayvon Martin Could Have Been Me,” July 19, 2013, http://cnn.com; Jennifer Senior. “Dreaming of Obama,” New York, September 24, 2006, http://nymag.com.

68

Barack Obama. The Audacity of Hope. New York: Three Rivers Press, 2006, p. 11.

69

Robert Royal. 1492 and All That. Washington, D. C.: Ethics and Public Policy Center, 1992, p. 19; Winona LaDuke. “We Are Still Here,” Sojourners, October 1991, p. 16; Glenn Morris. “Even Columbus,” Wall Street Journal, October 12, 1992, p. A-10; Stephen Greenblatt. Marvelous Possessions. Chicago: University of Chicago Press, 1991, p. 136.

70

Francine Uenuma and Mike Fritz. “Why the Sioux Are Refusing $1.3 Billion,” PBS, August 24, 2011, http://pbs.org.

71

William McNeill. Plagues and Peoples. New York: Doubleday, 1976; Guenter Lewy. “Were American Indians the Victims of Genocide?” Commentary, September 2004.

72

Christopher Columbus. The Journals of Christopher Columbus. New York: Bonanza Books, 1989, pp. 33, 58, 116; Wilcomb Washburn. “The First European Contacts with the American Indians,” Instituto de Investigacao Cientifica Tropical, Lisbon, 1988, pp. 439-43.

73

Bernal Diaz. The Conquest of New Spain. New York: Penguin, 1963, p. 229; Howard Zinn. A People’s History of the United States. New York: Harper Perennial, 2003, p. 11.

74

Mario Vargas Llosa. Wellsprings. Cambridge: Harvard University Press, 2008, pp. 125-26.

75

Lewis Hanke. Aristotle and the American Indians. Chicago: Henry Regnery, 1959, pp. 19, 37.

76

Frederick Douglass. Life and Times of Frederick Douglass. Park Publishing, 1882, p. 128, http://books.google.com.

77

Thomas Pangle. The Spirit of Modern Republicanism. Chicago: University of Chicago Press, 1988, p. 159.

78

John Locke. Two Treatises on Government. Cambridge: Cambridge University Press, 1988, pp. 285–302.

79

Alexis de Tocqueville. Democracy in America. New York: Vintage, 1990, Vol. I, p. 25; Paul Johnson. A History of the American People. New York: Harper Perennial, 1997, p. 352.

80

Ralph Lerner. The Thinking Revolutionary. Ithaca: Cornell University Press, 1987, p. 163; Zinn. A People’s History of the United States, p. 125.

81

Johnson. A History of the American People, p. 271.

82

H. W. Brands. Lone Star Nation (New York: Anchor Books, 2004), p. 49

83

Patricia Limerick. The Legacy of Conquest. New York: W. W. Norton, 1987. P. 255.

84

Божественное предопределение (Manifest Destiny) — политическая доктрина, выдвинутая в 1845 году в статье О’Салливана, посвященная аннексии Техаса. В рамках этой доктрины считалось, что американцы — избранный народ, которому судьба предназначила превратить Американский континент в «зону свободы». С началом войны с Мексикой использовалась для обоснования включения Калифорнии и территории штата Нью-Мексико в состав США (Словарь Americana). — Прим. перев.

85

Barack Obama. The Audacity of Hope. New York: Three Rivers Press, 2006. P. 293; Joshua Keating. “Kerry: The Monroe Doctrine is Over.” 2013. November 19. http://Slate.com.

86

Daniel Walker Howe. What Hath God Wrought. New York: Oxford, 2009. P. 659.

87

H. W. Brands. Lone Star Nation. New York: Anchor, 2004. Pp. 157, 191.

88

David Montejano. Anglos and Mexicans in the Making of Texas. Austin: University of Texas Press, 1987. P. 305.

89

Howard Zinn. A People’s History of the United States. New York: Harper Perennial, 2003. P. 154, 156.

90

Howe. What Hath God Wrought. P. 686.

91

Abraham Lincoln. Speech in the House of Representatives. January 12, 1848, in Roy Basler, ed. The Collected Works of Abraham Lincoln. New Brunswick: Rutgers University Press, 1953. Vol. I. P. 115.

92

Robert Rosenbaum. Mexicano Resistance in the Southwest. Dallas: Southern Methodist University Press, 1998. Pp. 5, 7, 20, 157; Harry Jaffa. Crisis of the House Divided. Chicago: University of Chicago Press, 2009. P. 79.

93

Harold Bloom, ed. Emerson’s Essays. P. 185, http://books.google.com.

94

Phillip Magness and Sebastian Page. Colonization after Emancipation. Columbia: University of Missouri Press, 2011.

95

Abraham Lincoln. Address on Colonization to a Committee of Colored Men. Washington D. C. 1862. August 14.

96

«Великий освободитель» (Great Emancipator) — почетное имя Линкольна, подписавшего в период Гражданской войны в США «Прокламацию об освобождении рабов», в которой объявлял рабов на территории мятежных южных штатов свободными (Словарь Americana). — Прим. перев.

97

Letter from James Madison to Robert J. Evans, June 15, 1819, in Drew McCoy. The Last of the Fathers: James Madison and the Republican Legacy. Cambridge: Cambridge University Press, 1989, P. 280.

98

Magness and Page. Colonization after Emancipation.P. 1, 29, 32, 43–44, 47.

99

Frederick Douglass. TheFolly of Colonization. 1894. January 9.

100

Cited in Philip S. Foner, ed. The Life and Writings of Frederick Douglass. New York: International Publishers, 1950. Vol. I. P. 126. Vol. II. P. 188–189.

101

Dred Scott vs. Sanford (1857), 60 U. S. 393; John Calhoun, Speech on the Oregon Bill, June 27, 1848, in Ross M. Lence, ed., Union and Liberty: The Political Philosophy of John C. Calhoun. Indianapolis: Liberty Fund, 1992, pp. 565-70.

102

Randall Robinson. The Debt. New York: Dutton, 2000.

103

J. M. Roberts. The Penguin History of the World. New York: Penguin, 1990. P. 727.

104

Michael P. Johnson and James L. Roark. Black Masters. New York: W. W. Norton, 1984. Pp. 23, 132, 135-36, 141, 308; Kenneth Stampp. The Peculiar Institution. New York: Vintage, 1956. P. 194; Abram Harris.The Negro as Capitalist. New York: Arno Press, 1936. P. 4; John Sibley Butler. Entrepreneurship and Self-Help Among Black Americans.Albany: State University of New York Press, 1991. P. 43; Larry Koger. Black Slaveowners. Charleston: University of South Carolina Press, 1985; H. E. Sterkx. The Free Negro in Antebellum Louisiana. Rutherford, NJ: Fairleigh Dickinson University Press, 1972).

105

Basil Davidson. The African Slave Trade. Boston: Little, Brown, 1969. P. 255; L. H. Gann and Peter Duignan. Africa South of the Sahara. Stanford: Hoover Institution Press, 1981. P. 4.

106

Cited in Roy P. Basler, ed. Abraham Lincoln: His Speeches and Writings. Cleveland: World Publishing, 1946. P. 427.

107

Allen Guelzo. Lincoln and Douglas. New York: Simon&Schuster, 2009. P. 32, 82, 266–267.

108

Thomas Jefferson. Notes on the State of Virginia. New York: W. W. Norton, 1982. P. 163.

109

Abraham Lincoln. Speech on the Dred Scott Decision. Springfield, Illinois, June 26, 1857, in Mario Cuomo and Harold Holzer, eds., Lincoln on Democracy. New York: Harper Collins, 1990. P. 90–91.

110

Frederick Douglass. Address for the Promotion of Colored Enlistments. 1863. July 6.

111

Frederick Douglass. “What the Black Man Wants,” speech to the annual meeting of the Massachusetts Anti-Slavery Society. Boston, 1865. April, http://lib.rochester.edu.

112

Zora Neale Hurston. Dust Tracks on a Road. New York: Harper Perennial, 1991. Pp. 206-8; Zora Neale Hurston. “How It Feels to Be Colored Me,” in Henry Louis Gates, ed., Bearing Witness. New York: Pantheon, 1991. P. 16.

113

Martin Luther King, Jr. “I Have a Dream.” August 28, 1863, http://ushistory.org.

114

Joel Williamson. The Crucible of Race. New York: Oxford University Press, 1984. P. 254.

115

Jennifer Roback. The Political Economy of Segregation. Journal of Economic History. 1986. 46. P. 893–917.

116

Thomas Sowell. Markets and Minorities. New York: Basic Books, 1981. P. 61.

117

See, e. g., “The Rise of Intermarriage,” Pew Research, February 16, 2012, http://pewsocialtrends.org.

118

Orlando Patterson. Race, Gender and Liberal Fallacies. New York Times. 1991. October 20.

119

Philip S. Foner, ed. W. E. B. Du Bois Speaks: Speeches and Addresses 1890–1919. New York: Pathfinder Books, 1970. P. 4.

120

Booker T. Washington. Up From Slavery. New York: Penguin Books, 1986. P. 41, 208, 229; Booker T. Washington. The Awaken of the Negro.The Atlantic Monthly. 1896. September.

121

Booker T. Washington and W. E. B. Du Bois. The Negro in the South. New York: George W. Jacobs, 1907. P. 181–82; E. Davidson Washington, ed. Selected Speeches of Booker T. Washington. New York: Doubleday, 1932. P. 237.

122

Cited in James M. Washington, ed. A Testament of Hope. San Francisco: Harper, 1986. P. 212, 246, 489-90.

123

Jacqueline Moore. Booker T. Washington, W. E. B. Du Bois, and the Struggle for Racial Uplift. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2003. p. 117.

124

James Boswell. The Life of Johnson. New York: Oxford University Press, 1933. Vol. I. P. 567.

125

Frederick Jackson Turner. The Significance of the Frontier in American History. Annals of America. 1968. http://www.learner.org/workshops/primarysources/corporations/docs/turner.html.

126

Barack Obama, Sr. Problems Facing Our Socialism. East Africa Journal. 1965. July.

127

Barack Obama. Remarks by the President at a Campaign Event in Roanoke, Virginia.2012. July 13; Obama to Business Owners: You Didn’t Build That. Fox News. 2012. July 16.

128

Elizabeth Warren. “There Is Nobody in This Country Who Got Rich on His Own.” CBS News. 2011. September 22.

129

“Greed,” ABC News Special Report by John Stossel, February 3, 1998.

130

Адам Смит. Исследование о природе и причинах богатства народов. Кн. 1, гл. II. М.: Изд-во соц. — эконом. лит-ры, 1962.

131

Cited in Gertrude Himmelfarb. The Idea of Poverty. New York: Knopf, 1984. P. 28.

132

Adam Smith. The Wealth of Nations, Book IV, Chapter 2, http://adamsmith.org.

133

Adam Smith. The Wealth of Nations.New York: Penguin, 1999. P. 117, 443; Eugene Kamenka, ed. The Portable Karl Marx.New York: Penguin, 1983. P. 177.

134

Kamenka. The Portable Karl Marx. P. 541.

135

Ayn Rand. The Virtue of Selfishness. New York: Signet, 1964. P. VII–XI, 17, 27, 31.

136

Adam Smith. A Theory of Moral Sentiments. Indianapolis: Liberty Fund, 1982. P. 25.

137

Albert O. Hirschman. The Passions and the Interests. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1977. P. 32, 73, 132–133.

138

Remarks by the president on August 15, 2011; “Teachers Paid on Par with Doctors?” August 19, 2011, http://factcheck.org; Barack Obama. The Audacity of Hope. New York: Three Rivers Press, 2006. P. 62.

139

Eugene Kamenka, ed. The Portable Karl Marx. New York: Penguin, 1983. P. 412–13, 415.

140

Friedrich Hayek. The Constitution of Liberty. Chicago: University of Chicago Press, 1978. P. 94–95.

141

“Babe Ruth,” http://baseballreference.com.

142

Richard Wolff. Occupy the Economy. San Francisco: City Lights Books, 2012. P. 30.

143

Thorstein Veblen. The Theory of the Leisure Class. New York: Penguin, 1994. P. 110.

144

Branko Milanovic. The Haves and the Have-Nots. New York: Basic Books, 2011. P. 117.

145

Tom Wolfe. “Aspirations of an American Century,” speech to the American Association of Advertising Agencies, reprinted in Advertising Age, June 12, 1989.

146

Robert Frank. “ U.S. Is Minting Almost All of the World’s Millionaires,” October 9, 2013, http://cnbc.com.

147

“Life Expectancy Table,” 2011, http://data.worldbank.org; “Life Expectancy in the USA, 1900–1998,” http://demog.berkeley.edu.

148

Joseph Schumpeter, Capitalism, Socialism and Democracy (New York: Harper Perennial, 1976), p. 67.

149

Hayek, The Constitution of Liberty, p. 44.

150

Kwame Nkrumah. Neocolonialism. New York: International Publishers, 1965. P, 52.

151

P. T. Bauer. Equality, the Third World and Economic Delusion. Cambridge: Harvard University Press, 1981. P. 67–68; P. T. Bauer. Reality and Rhetoric. Cambridge: Harvard University Press, 1984. P. 2, 24.

152

Karl Marx. The British Rule in India. 1853. June 10; “The Future Results of British Rule in India,” July 22, 1853; in Eugene Kamenka, ed. The Portable Karl Marx. New York: Penguin, 1983. P. 329–341.

153

V. I. Lenin. Imperialism, the Highest Stage of Capitalism. London: Pluto Press, 1996.

154

Manmohan Singh, address by the prime minister at Oxford University, July 8, 2005, http://www.hindu.com/nic/0046/pmspeech.htm.

155

Chinweizu. The West and the Rest of Us. New York: Vintage, 1975. P. 256.

156

Kishore Mahbubani. The New Asian Hemisphere. New York: Public Affairs, 2008. P. 56.

157

Цит. по изд.: Chalmers Johnson. Nemesis, p. 75, http://books.google.com.

158

Douglas Feith and Seth Cropsey. The Obama Doctrine Defined. Commentary. 2011.July. http://commentarymagazine.com.

159

Douglas Feith, Frank Gaffney, James Lyons and James Woolsey. Obama’s Nuclear Zero Rhetoric is Dangerous. 2013. April 1. http://canadafreepress.com.

160

Nuclear Weapons: Who Has What at a Glance. Arms Control Association. 2013. November. http://armscontrol.org.

161

См., например: letter from Thomas Jefferson to James Madison, April 27, 1809.

162

Barack Obama. The Audacity of Hope. New York: Three Rivers Press, 2006. P. 316–17.

163

“Margaret Thatcher, RIP.” 2013. April 18. http://nationalreview.com.

164

Colin Powell. Remarks at the World Economic Forum, Davos, Switzerland, January 26, 2003.

165

Цит. по: Richard McKenzie. Bound to be Free. Palo Alto: Hoover Press, 1982. P. 90.

166

У. Шекспир. Отелло (перевод М. Лозинского), Акт 5, сцена 1.

167

Abraham Lincoln. Speechat Chicago.1858. July 10.

168

Eugene Kamenka, ed. The Portable Karl Marx. New York: Penguin Books, 1983. P. 410.

169

Robert Reich. Aftershock. New York: Vintage, 2013. P. 131; Richard Wolff. Occupy the Economy. San Francisco: City Lights, 2012. P. 42–43.

170

Franz Kafka. The Trial. New York: Tribeca Books, 2011. P. 1.

171

Mark Landler and Helene Cooper. Obama Seeks a Course of Pragmatism. New York Times. 2009. April 3. http://nytimes.com.

172

Jeremy Bentham. The Panopticon Writings. London: Verso, 2011.

173

Ryan Gallagher. Edward Snowden: The Man Behind the NSA Leaks.Slate. 2013. June 9. http://slate.com.

174

James Bamford. They Know Much More Than You Think. New York Review of Books. 2013. August 15. http://nybooks.com; Ryan Lizza.State of Deception. The New Yorker. 2013. December 16. P. 48, 55.

175

Charlie Savage. Judge Questions Legality of NSA Phone Records. New York Times. 2013. December 17. p. A-1, A-17.

176

Peter Nicholas and Jess Bravin. Obama’s Civil Liberties Record Questioned. Wall Street Journal. 2013. June 6. http://wsj.com.

177

Джорж Оруэлл. 1984. Перевод В. Голышева.

178

Ibid. Р. 239.

179

Bradley Hope and Damian Paletta. S&P Chief Says Geithner Warned About U. S. Downgrade. Wall Street Journal. 2014. January 21. http://wsj.com.

180

Harvey Silverglate. Three Felonies a Day. New York: Encounter Books, 2011. P. XVIII–XIX, XXV, XXXVII, l, 28, 264–265, 267.

181

Martin Jacques. When China Rules the World. New York: Penguin Books, 2012. P. 12.

182

Angus Maddison. The World Economy. Washington, D. C.: Brookings Institute Press, 2007.

183

John Pomfret. Newly Powerful China Defies Western Nations with Remarks, Policies. The Washington Post. 2010. March 15.

184

Jacques. When China Rules the World. P. 128.

185

Ibid. P. 341.

Content

Динеш Д’Суза
Америка: Каким мир был бы без нее?

Глава 1 Самоубийство нации

Глава 2 Рассказ о двух французах

Глава 3 Novus ordo seclorum

Глава 4 Америка не заслуживает прощения

Глава 5 План

Глава 6 Бремя краснокожих

Глава 7 Миф об Ацтлане

Глава 8 Их Четвертое июля

Глава 9 «Спасибо, господин Джефферсон!»

Глава 10 Добродетель процветания

Глава 11 Кто кого эксплуатирует?

Глава 12 История всемирного успеха

Глава 13 Империя свободы

Глава 14 Самая большая кража

Глава 15 Американский паноптикум

Глава 16 Упадок Америки: выбор за нами

Примечания