Джек Хиггинс

Операция «Валгалла»[1]

Маме и папе, которые помогли мне с этой книгой больше чем немного.

Можно спорить о том, мог ли Мартин Борман выжить в период массового истребления, которое имело место в Берлине в конце Второй Мировой Войны, но существует документальная запись, что 30 апреля, в тот самый день, когда Адольф Гитлер покончил с собой, радары русских зафиксировали вылет легкого самолета из района Тиргартен в Берлине. Что касается самой истории, то правдиво в ней только самое удивительное, все остальное — плод воображения.

Один

В Боливии в День Усопших дети приносят на кладбища еду и подарки и оставляют их на могилах умерших. Интересная смесь язычества и христианской традиции, оказавшаяся весьма подходящей к случаю. Но даже самые суеверные из боливийских крестьян едва ли ожидают, что умершие восстанут и выйдут из могил в этот день. А я ожидал.

Ла-Гуэрта маленький горняцкий городок, затерявшийся среди горных пиков в высоких Андах, население его пять-шесть тысяч. Самый удаленный уголок мира. Прямых пассажирских рейсов из Перу не было, поэтому я летел туда из Лимы на старом DC 3, выполнявшем некие грузовые перевозки для американской горнодобывающей кампании.

Когда я прибыл, шел сильнейший дождь, но то ли был таков промысел Божий или еще что, но у выхода из маленького здания терминала стояло такси. Водитель оказался веселым индейцем с густыми усами. Одет он был в дождевик и соломенную шляпу и выглядел удивленным и обрадованным появлением пассажира.

— Отель, сеньор? — спросил он, укладывая мой саквояж.

— «Эксельсиор», — ответил я.

— Здесь есть отель, сеньор. — Его зубы блеснули в свете, падавшем от фонаря. — Всего один.

В машине отвратительно пахло, крыша протекала, и когда мы начали спускаться с холма вниз к огням города, я почувствовал какое-то неотчетливое раздражение. Какого черта я здесь, зачем снова делаю то, что делал так много раз? Пытаюсь поймать хвост истории, которой, возможно, вообще не было. И сама Ла-Гуэрта, представшая лабиринтом узких улочек, каждая с открытой канализацией, стекающей вниз, к центру, с теснотой ветшающих домов с плоскими крышами, нищетой и убожеством всех видов, не помогла.

Спустя несколько минут мы въехали на главную площадь с довольно интересным большим фонтаном в стиле барокко в центре, неким реликтом колониальных дней, вода била из ртов и ноздрей целого собрания нимф и дриад. Маленьким чудом казалось уже то, что фонтан работал. Отель стоял на дальней стороне площади. Когда я вышел из машины, то заметил множество людей, нашедших укрытие под колоннадой справа. Некоторые были в карнавальных костюмах, во влажном воздухе чувствовался запах дыма.

— Что здесь происходит? — спросил я.

— День всех святых, сеньор. Праздник.

— Непохоже, чтобы они очень веселились.

— Дождь. — Он пожал плечами. — Трудно устраивать фейерверки. Но для нас это единственная возможность. Скоро они отправятся процессией на кладбище, чтобы поклониться своим любимым. Мы называем этот день Днем Усопших. Вы слышали о таком, сеньор?

— В Мексике его празднуют так же.

Я расплатился с таксистом, поднялся по лестнице и вошел в отель. Как и все в Ла-Гуэрта, отель знал лучшие дни, но теперь розовая штукатурка шелушилась, на потолке видны были следы протечек. Портье торопливо отложил газету, удивленный не меньше таксиста появлением перспективного клиента.

— Мне нужна комната.

— Конечно, сеньор. Надолго?

— На одну ночь. Утром я лечу обратно в Перу.

Я положил перед ним документы, чтобы он мог выполнить все нелепости, на которых настаивает правительство, когда дело касается иностранцев.

Пока портье делал запись в регистрационном журнале, он спросил:

— Вы здесь по делам, сеньор? Вероятно, от горнодобывающей кампании?

Я открыл бумажник и достал из него банкноту в десять американских долларов, которую аккуратно положил рядом с регистрационным журналом. Он прекратил писать, в темных глазах появилась настороженность.

— В Лиме было напечатано сообщение в газете, что в понедельник здесь умер один человек. Упал замертво здесь на площади, прямо у вашей двери. Он удостоился упоминания, потому что полиция обнаружила у него в чемодане пятьдесят тысяч долларов и паспорта на три разных имени.

— А, да. Сеньор Бауэр. Вы его друг, сеньор?

— Нет. Но, может быть, я его узнаю, если увижу.

— Он под присмотром владельца местного похоронного бюро. В таких случаях тело держат в течение недели, пока ищут родственников.

— Мне так и говорили.

— Этим делом занимается лейтенант Гомез, начальник полиции. Полицейское управление на другой стороне площади.

— Знаю по своему опыту, что в подобных случаях полиция не особо старается помочь. — Я положил еще десять долларов рядом с первой банкнотой. — Я журналист. Возможно, здесь будет для меня материал. Все очень просто.

— А, теперь понимаю. Газетчик. — У него загорелись глаза. — Чем могу помочь?

— Бауэр. Что вы о нем можете сказать?

— Совсем немного, сеньор. Он прибыл на прошлой неделе из Сукре. Говорил, что ждет приезда друга.

— Кто-нибудь к нему приезжал?

— Нет, насколько мне известно.

— Как он выглядел? Опишите его.

— Шестьдесят пять, но, возможно, и старше. Да, вполне может быть, что старше, но утверждать трудно. Из тех мужчин, в которых постоянно ощущается жизненная энергия. Настоящий мужик.

— Почему вы так говорите?

— Мощное сложение. Невысокого роста, но плечи широкие. — Он развел руками. — Толстая, мощная шея.

— Толстяк?

— Нет. У меня не осталось такого впечатления. Скорее, массивный человек, впечатление силы. Он хорошо говорил по-испански, но с немецким акцентом.

— Вы можете это определить?

— О, да, сеньор. Здесь бывает много немецких инженеров.

— Могу я взглянуть на запись в регистрационном журнале?

Он развернул журнал ко мне. Это была запись, предшествующая моей. Там были паспортные данные, внесенные клерком, и рядом подпись Бауэра, легкомысленная завитушка, но поставленная твердой рукой, и дата, в которой семерка была написана с черточкой, континентальный стиль.

Я кивнул и подтолкнул десятки к портье.

— Спасибо.

— Сеньор. — Он подхватил двадцать долларов и спрятал их в нагрудный карман. — Я покажу вам вашу комнату.

Я взглянул на часы. Уже одиннадцать.

— Слишком поздно, чтобы наведаться в похоронное бюро.

— О, нет, сеньор. Там всю ночь дежурит смотритель. Здесь такой обычай: умерших не оставляют без присмотра в течение трех дней и трех ночей на случай… — Он замялся.

— Ошибки? — предположил я.

— Так точно, сеньор. — Он грустно улыбнулся. — Смерть такая окончательная вещь, что хочется быть уверенным. Сверните по первой улице налево. Вы увидите похоронное бюро в самом конце. Ошибиться невозможно. Над входом синий фонарь. Смотрителя зовут Хьюго. Скажите, что вы от Рафаэля Марено.

— Благодарю вас, — сказал я официально.

— К вашим услугам, сеньор. Если вам захочется перекусить после возвращения, что-нибудь можно будет организовать. Я дежурю всю ночь.

Он снова развернул газету, а я зашагал через холл к выходу. Задержавшись на верху лестницы, я заметил, что процессия уже выстроилась. Она была похожа на ту, что я наблюдал в Мексике. Возглавляла ее пара ряженых с яркими фонарями в руках, одетых властелинами смерти и ада. За ними шли дети с мигавшими свечами, некоторые уже погасли под сильным дождем, следом взрослые с корзинками с хлебом и фруктами. Кто-то заиграл на флейте, тихо и заунывно, к нему присоединился барабанщик. Только эти звуки и сопровождали движение абсолютно безмолвной колонны.

Нам, кажется, было по пути, поэтому я пристроился в хвосте процессии, поднял воротник плаща, чтобы защититься от сильного дождя. Похоронное бюро я увидел сразу. Как и говорил Марено, над входом горел синий фонарь. Я остановился, наблюдая за продвижением процессии, звучание флейты и барабана странно завораживало. Только когда процессия свернула на другую улицу и совсем скрылась из вида, я дернул за цепочку звонка.

Довольно долго было тихо, только шумел дождь. Я уже взялся за цепочку, чтобы позвонить еще раз, когда услышал, что за дверью кто-то двигается, шаркающие шаги приближались. На высоте глаз открылась решетка, и показалось лицо, очень бледное в темноте.

— Хьюго?

— Что вам угодно, сеньор? — Голос был едва слышным шепотом.

— Я бы хотел увидеть тело сеньора Рикардо Бауэра.

— Возможно, утром, сеньор.

— Меня прислал Рафаэль Марено.

Наступила пауза, потом решетка закрылась. Послышался звук отодвигаемого засова, дверь заскрипела, открываясь. Он стоял с масляной лампой в руке, очень старый и очень хилый, словно один из его собственных подопечных решил встать и выйти. Я скользнул внутрь, он закрыл дверь.

— Идите за мной, пожалуйста.

Он пошел впереди меня по короткому коридору и открыл дубовую дверь. Мгновенно я ощутил запах смерти, его отвратительную сладость в холодном воздухе. Я замешкался на мгновенье, но последовал за смотрителем дальше.

Помещение, в которое я вошел, освещалось единственным источником света в виде масляной лампы, свисавшей на цепи с потолка в центре, и было полно теней. Это была покойницкая, какие мне уже доводилось видеть раньше пару раз в Палермо и в Венеции, хотя венецианская версия была значительно усовершенствованной. Здесь находилось около десятка гробов с обеих сторон, но мне сначала было предложено подняться по ступенькам на маленькую платформу, где стоял стол и стул.

Мой взгляд притягивали тени внизу. Все гробы стояли открытыми, тела покойников полностью видны, окостеневшие пальцы плотно обвязаны концом шнура, уходящего вверх к блоку, а от него к столу, где другой конец шнура присоединялся к старинному колоколу, свисавшему с кронштейна в стене.

Смотритель поставил свою лампу. Я сказал:

— Случалось, что кто-нибудь звонил в эту штуку?

— В колокол. — Теперь я увидел, что он очень стар, самое малое лет восемьдесят, лицо усохшее, слезящиеся глаза. — Однажды, сеньор. Десять лет назад. Молодая девушка. Но она снова умерла через три дня. Ее отец отказывался смириться с этим фактом и не отдавал ее тело в течение целого месяца. В конце концов, полиция была вынуждена вмешаться.

— Нетрудно понять, что им пришлось это сделать.

Он открыл журнал и обмакнул перо в чернильницу.

— Кем вы приходитесь сеньору Бауэру, сеньор? Я обязан внести это в официальную запись.

Я вытащил бумажник и достал из него очередную бумажку в десять долларов.

— Зачем такие формальности, друг мой? Я простой газетчик, проходивший мимо. Я слышал историю и подумал, что, возможно, его узнаю.

Он колебался некоторое время, потом положил ручку и взял фонарь.

— Как скажете, сеньор. Следуйте за мной.

Это оказался самый последний гроб в заднем ряду. Я испытал некоторый шок, когда старик поднял лампу, и стали видны красные губы, блеск зубов и полные, округлые щеки. Затем я сообразил, что, конечно, над ним поработал бальзамировщик. Казалось, мне показывают портновский восковой манекен, совершенно ненатуральное лицо с массой косметики, которое не имело ничего общего ни с одним из тех, что я видел на фотографиях. Но как надеяться на сходство после тридцати прошедших лет? Большая, очень большая разница между сорока пятью и семидесяти пятью.

Когда прозвенел звонок, я едва не лишился сознания, но затем сообразил, что это звонят с улицы. Хьюго сказал:

— Прошу прощенья, сеньор. Кто-то за дверью.

Он ушел, оставив меня у гроба Бауэра. Если на нем и были какие-то кольца, они были сняты, мощные пальцы сплетены на груди, между ними помещен шнур. Его одели в аккуратный синий костюм, белую рубашку и темный галстук. Все вместе выглядело замечательно.

Из коридора послышались голоса. Один определенно принадлежал американцу.

— Вы говорите по-английски? Нет? — Затем тот же голос продолжал по-испански. — Я должен увидеть тело человека, Бауэра. Я прибыл издалека, и время у меня ограничено.

Хьюго пытался протестовать.

— Сеньор, теперь уже поздно. — Но его возражения были отметены в сторону.

— Где тело? Здесь?

Почему-то, возможно, какое-то шестое чувство подсказало мне отступить в темноту угла. В следующий момент я порадовался, что это сделал.

Он вошел в покойницкую и остановился, белые волосы блестели в свете лампы, дождь придал блеск его воинскому плащу, прямые плечи, подтянутая фигура военного, и только белизна волос и подстриженных усов свидетельствовали о том, что ему семьдесят пять.

Не думаю, что мне доводилось испытать подобное удивление, поскольку я видел человека, являвшегося легендой своего времени, генерала Гамильтона Каннинга, награжденного Почетной медалью Конгресса, Крестом за выдающиеся заслуги, Серебряной Звездой, Военной Медалью. Филиппины, высадка в Нормандии, Корея, даже начало Вьетнама. Ходячая история, один из самых уважаемых из ныне живущих американцев.

У него был жесткий характерный голос, не неприятный, но в нем ощущалась властность человека, который привык идти в жизни своим путем.

— Который?

Хьюго обошел его, поднял лампу, и я отступил еще дальше в угол.

— Вот этот, сеньор.

Когда он шел к гробу, лицо Каннинга казалось вполне спокойным, но в глазах отражалось волнение, видимая напряженность, но читалась в них и надежда. Он взглянул в напомаженное лицо, и надежда умерла, словно свет ушел из глаз. Плечи поникли, и в первый раз он выглядел на свои годы.

Он устало повернулся и кивнул Хьюго.

— Не буду вас больше беспокоить.

— Это не тот человек, которого вы ищете, сеньор?

Каннинг покачал головой.

— Нет, друг мой. Думаю, не тот. Спокойной ночи.

Казалось, он глубоко вздохнул, и к нему вернулась прежняя энергия, и он вышел из комнаты.

Я быстро вышел из темноты угла.

— Сеньор, — начал говорить Хьюго, но я жестом призвал его к молчанию и вышел в коридор. Когда Каннинг открыл дверь, я увидел такси из аэропорта, водитель ждал на дожде. Генерал сказал:

— Теперь можете отвезти меня в отель. — И захлопнул за собой дверцу.

Хьюго потянул меня за рукав.

— Сеньор, что здесь происходит?

— Мне и самому интересно, Хьюго, — сказал я тихо и быстро пошел по коридору к выходу.

Такси стояло около отеля. Когда я подходил, по лестнице торопливо спустился мужчина в летной кожаной куртке и шапке с козырьком и сел в машину. Такси отъехало. Дождь продолжал лить. Я постоял, глядя ему вслед, но так и не понял, сидел ли в нем Каннинг.

Рафаэля за конторкой не было, но пока я задержался, чтобы стряхнуть с себя воду, открылась дверь слева, он появился и улыбнулся мне.

— Вы добились успеха, сеньор?

— Нет, пожалуй. Это такси сейчас отъехало отсюда? — поинтересовался я.

— А, да. Это был пилот мистера Смита, американского джентльмена, который только что зарегистрировался. Они были на пути в Ла-Пас, но из-за погоды были вынуждены сесть здесь.

— Понятно. Вы сказали: мистер Смит?

— Так точно, сеньор. Я как раз снабдил его выпивкой в баре. Могу я и вам что-нибудь предложить?

— Ну, учитывая мое состояние, большая порция бренди будет данью благоразумию.

Я последовал за ним, расстегивая на ходу плащ. Комната оказалась довольно приятной, со стенами из природного камня и с баром с хорошим ассортиментом напитков с одной стороны. Каннинг сидел в кресле перед камином с пылающими дровами, держа в руке стакан. Он резко взглянул вверх.

— Вот вам и компания, сеньор, — весело сказал Рафаэль. — Собрат гость. Сеньор О'Хаган — сеньор Смит. Сейчас я принесу вам бренди, — добавил он и отошел.

— Как говаривала моя бабушка, в такую ночь хороший хозяин собаку не выпустит, — сказал я, сбрасывая на стул плащ.

Он улыбнулся мне, демонстрируя знаменитое обаяние Каннинга, и протянул руку.

— Англичанин, мистер О'Хаган?

— На уровне Ольстера, — сказал я. — Но не будем об этом, генерал.

Улыбка осталась на месте, изменились только глаза, стали холодными, жесткими, и рука сжала мою руку с удивительной для его возраста силой.

Разрядил обстановку Рафаэль, появившийся с моим бренди на подносе.

— Могу я вам еще налить, сеньор? — спросил он Каннинга. Тот улыбнулся, снова воплощенное дружелюбие, и сказал:

— Попозже, друг мой. Попозже.

— Сеньоры. — Рафаэль удалился.

Каннинг откинулся на спинку кресла, пристально глядя на меня, глотнул немного скотча. Он не стал тратить время на то, чтобы убедить меня, что я ошибся, а просто сказал:

— По всей вероятности, мы встречались раньше?

— Минут пятнадцать назад, в покойницкой, что на следующей улице, — сказал я. — Я скрылся в тени, должен сознаться, таким образом, поставил вас в несколько неловкое положение. Но, конечно, я видел вас и раньше на пресс-конференциях и тому подобных мероприятиях в течение многих лет. Нельзя не знать Гамильтона Каннинга, если пишешь о политике и делах военных.

— О'Хаган, — сказал он. — Тот, что пишет для «Таймс»?

— Боюсь, что именно так, генерал.

— У тебя хорошая голова, сынок, но напомни мне, объяснить тебе относительно Китая. В этом вопросе ты сбился с пути в последнее время.

— Здесь вы эксперт. — Я достал сигарету. — А что с Бауэром, генерал?

— А что с ним? — Он сидел, откинувшись на спинку, скрестив ноги, совершенно расслабленно.

Я рассмеялся.

— Хорошо. Попытаемся с другого конца. Спросите меня, зачем довольно известному корреспонденту лондонской «Таймс» понадобилось тащиться из Лимы в такую дыру, как эта, только чтобы взглянуть на тело человека, называвшего себя Рикардо Бауэр, который упал замертво здесь на улице в понедельник.

— Хорошо, сынок, — сказал он лениво. — Расскажи мне. Я весь внимание.

— Рикардо Бауэр, как скажет вам не один эксперт, был один из псевдонимов, использованных Мартином Борманом в Бразилии, Аргентине, Чили и Парагвае во многих случаях в течение последних тридцати лет.

— Мартин Борман? — удивился он.

— Да, перестаньте, генерал. Рейхсляйтер Мартин Борман, глава канцелярии нацистской партии и секретарь фюрера. Единственный член гитлеровского высшего эшелона, которого так и не досчитались после войны.

— Борман мертв, — возразил он тихо. — Он был убит при попытке вырваться из Берлина. Взорван при переходе моста Вайдендаммер ночью 1 мая 1945 года.

— Ранним утром 2 мая, генерал, — поправил я. — Если быть точным. Борман покинул бункер в 1.30 утра. Эрик Кемпка, шофер Гитлера, видел, что он попал под артиллерийский обстрел на мосту. Но, к несчастью для истории, лидер «гитлерюгенда» Артур Эксман перешел реку Шпрее по железнодорожному мосту с группой, которую вел Борман, а это было значительно позднее.

Он кивнул.

— Но тот же Эксман заявил, что видел Бормана и врача Гитлера, Штампфеггера, мертвыми около станции Лертер.

— И больше никого, чтобы подтвердить историю, — сказал я. — Очень удобно.

Он поставил стакан, достал трубку и стал набивать ее из кожаного кисета.

— Так вы верите, что он жив? Вам не кажется, что это своего рода помешательство?

— Я оказываюсь в довольно разнообразной компании. Начиная со Сталина до простого смертного вроде Якова Гласа, шофера Бормана, который видел его в Мюнхене после войны. Потом еще Эйхман, когда израильтяне взяли его в 1960, он сказал им, что Борман жив. Зачем ему было бы это говорить, если это неправда.

— Справедливо. Продолжайте.

— Семен Визенталь, охотник за нацистами, всегда настаивал на том, что Борман жив, утверждал, что располагает сведениями о нем. Ладислас Фараго говорил, что брал у него интервью. В 1964 году власти Западной Германии назначили за его голову сто тысяч марок, и он был признан виновным в военных преступлениях в Нюрнберге и приговорен к смерти заочно. — Я наклонился вперед. — Чего еще вы хотите, генерал? Хотите услышать об испанце, который утверждает, что в 1945 году плыл из Испании в Аргентину на U-боте вместе с Борманом?

Он улыбнулся, наклонился вперед и подбросил в огонь еще полено.

— Да, я разговаривал с ним вскоре после того, как он обнародовал эту историю. Но если Борман был жив все эти годы, чем он мог заниматься?

— «Камераденверк», — предположил я. — Деятельность на пользу содружества, организации, которую они основали с тем, чтобы позаботиться о движении после войны, используя те сотни миллионов в золоте, которые вывезли.

— Возможно. — Он кивнул, глядя в огонь. — Это возможно.

— Одно я знаю точно, — сказал я. — Там, в покойницкой, лежит не он. По крайней мере, вы не думаете, что это он.

Он взглянул на меня.

— С чего вы взяли?

— Я видел ваше лицо.

Он кивнул.

— Тот, кто там лежит не Борман.

— Как вы вообще о нем узнали? Я имею в виду Бауэра. События в Ла-Гуэрта вряд ли попадают на первые страницы «Нью-Йорк Таймс».

— Я нанимаю агента в Бразилии, который имеет список некоторых имен. Любое упоминание имени из этого списка, где бы то ни было в Южной Америке, он сразу меня информирует об этом. Я немедленно вылетаю.

— Это я нахожу поистине поразительным.

— Что ты хочешь знать, сынок? Как он выглядит? Что это даст? Пять футов, шесть дюймов, выдающиеся скулы, мощная шея, довольно грубое лицо. В любой толпе он мгновенно теряется, потому что выглядит совершенно обыкновенно. Просто еще один работяга, отдыхающий на набережной или где угодно еще. Он был практически неизвестен немецкой публике и прессе. Почести и награды для него ничего не значили. Только власть. — Казалось, что он говорил сам с собой, когда сидел так, глядя в огонь. — Он был самым могущественным человеком в Германии, и никто этого не понимал, пока не закончилась война.

— Мясник, — сказал я. — Тот, кто одобрял окончательное решение и убийство миллионов евреев.

— Но он, так же, посылал военных сирот к своей жене в Баварию, чтобы она о них заботилась, — заметил Каннинг. — Знаете, что ответил Геринг в Нюрнберге, когда его спросили, не знает ли он, где находится Борман? Он сказал: «Надеюсь, что он жарится в аду, но не знаю».

Он поднялся с кресла, подошел к бару и взял бутылку «скотча».

— Могу я вам налить еще?

— Почему бы нет? — Я поднялся и пересел на стул около стойки бара. — Бренди.

Наполняя мой стакан, он сказал:

— Вам известно, что мне довелось побывать военнопленным?

— Это достаточно известный факт, генерал. Китайцы держали вас два года в Манчжурии. Не поэтому ли Никсон нарушил ваш заслуженный отдых, чтобы вы сопровождали его в Пекине год назад?

— Нет. Я имею в виду, еще раньше. Я был в плену раньше. В конце Второй Мировой Войны меня захватили немцы. Держали в Шлосс-Арлберг в Баварии. Там было организовано пристанище для пленных знаменитостей.

Я, действительно, об этом не знал, хотя это было так давно, что вряд ли стоило удивляться. Кроме того, по-настоящему слава к нему пришла в Корее.

— Я этого не знал, генерал, — признался я.

Он бросил лед в стакан с большой порцией виски.

— Да, я пробыл там до самого упора. В местах, которые ошибочно известны как Альпийская твердыня. Частица пропаганды Геббельса. Ему, действительно, удалось убедить Союзников, что таковая существует. Это привело к тому, что по началу войска с большой опаской приближались к этим местам, что позволило превратить их в место отдыха для крупных нацистов, сбежавших из Берлина в те последние несколько дней.

— Гитлер мог бы сбежать, но не сделал этого.

— Это верно.

— А Борман?

— Что вы имеете в виду?

— Одного я никогда не мог понять, — сказал я. — Он обладал блестящим умом. Даже половины его способностей было бы слишком много, чтобы не оставлять до последнего момента использование шанса выжить. Если он, действительно, хотел сбежать, ему бы следовало отправиться в Берхтесгаден, где у него был бы шанс, вместо того, чтобы оставаться в бункере до конца. У него не могло не быть плана.

— Он у него и был, сынок. — Каннинг медленно кивнул. — Жизнью своей можешь поклясться.

— Откуда вам это известно, генерал? — спросил я тихо.

И вдруг он взорвался, утратил выдержку.

— Потому что я его видел, черт побери, — крикнул он хрипло. — Потому что я стоял от него не дальше, чем сейчас от вас, обменялся с ним выстрелами, держал его за горло своими руками, это вам понятно? — Он замолчал, вытянул руки, посмотрел на них с каким-то удивлением. — И упустил его, — прошептал он.

Он прислонился к стойке бара, опустил голову. Наступила долгая пауза, в течение которой я не знал, что сказать, а ждал, ощущая пустоту в желудке от волнения. Когда он поднял голову, то снова был спокоен.

— Знаете, что удивительно, О'Хаган? Чертовски странно. Все эти годы я хранил это в себе. До этого момента никогда не рассказывал ни одной живой душе.

Два

Это началось, если позволительно где-то говорить о начале, утром в среду, 25 апреля 1945 года в нескольких милях севернее Инсбрука.

Когда при первых признаках рассвета Джек Говард вылез из грузовика в конце колонны, было мучительно холодно. Землю укрыл выпавший сухой снег, поскольку долина, где они остановились на ночевку, находилась высоко в Баварских Альпах. Однако, из-за плотного липкого тумана, висевшего среди деревьев, гор было не видно. Это слишком напоминало ему Арденны, чтобы чувствовать себя спокойно. Он потопал ногами, чтобы немного согреться и закурил сигарету.

Сержант Гувер разжег костер, и люди, их осталось теперь пятеро, сидели вокруг него на корточках. Андерсен, О'Гради, Гарленд и Файнбаум, который когда-то играл на кларнете с Гленом Миллером и никому не позволял забыть об этом. В этот самый момент он с соответствующей гримасой на лице пытался вдохнуть в огонь жизнь. Он первым заметил Говарда.

— Проснулся капитан. Выглядит неважно.

— Глянул бы на себя в зеркало, — заметил Гарленд. — Думаешь, ты похож на маргаритку или что-то вроде этого.

— Вонючий сорняк — вот единственное растение, на которое он когда-либо был похож, — сказал О'Гради.

— Круто, — оценил Файнбаум. — Тебе конец. Теперь будешь сам добывать себе фасоль. — Он повернулся к Гуверу. — Я спрашиваю тебя, сардж. Взываю к лучшему в тебе. Неужели это лучшее, что это жулье может мне предложить после всего, что я для них сделал?

— Это непристойно, Файнбаум, разве я не говорил тебе когда-то? — Гувер налил кофе в алюминиевую кружку. — Если ты собираешься снова играть в водевилях, тебе придется много практиковаться.

— Да, сказать по правде, у меня в последнее время возникла особая проблема. Я потерял публику. Большая ее часть умерла при мне, — посетовал Файнбаум.

Гувер направился с кружкой кофе к грузовику, и подал ее Говарду, не говоря ни слова. Где-то вдали громыхнуло.

— Восемьдесят восемь? — спросил капитан.

Гувер кивнул.

— Неужели они никогда не прекратят? Я не понимаю, какой в этом смысл? Каждый раз, когда мы включаем радио, нам сообщают, что война окончена.

— Возможно, они забыли оповестить об этом немцев.

— Вполне возможно. Есть шанс осуществить это по каналам?

Говард покачал головой.

— Это ничего не даст, Гарри. Эти немцы не намерены сдаваться, пока не получат тебя. В этом все дело.

Гувер хмыкнул.

— Тогда могу сказать только одно, им лучше поторопиться, а то могут все пропустить. Вы не хотите сейчас поесть? У нас осталась еще значительная часть неприкосновенного запаса, а Файнбаум обменял вчера часть копченостей на дюжину банок фасоли у тех английских танкистов, что во главе колонны.

— Вполне достаточно кофе, Гарри, — сказал Говард. — Может быть позднее.

Сержант пошел обратно к костру, а Говард продолжал вышагивать взад вперед вдоль грузовика, притопывая ногами и крепко сжимая руками в перчатках горячую кружку. Ему было двадцать три, слишком молодой, для капитана рейнджеров,[2] но не в условиях войны. На нем была мятая куртка «мэкинау»,[3] горло замотано вязаным шарфом, на голове шерстяная шапочка. Бывали моменты, когда ему нельзя было дать больше девятнадцати, но только не сейчас с этой четырехдневной черной щетиной на подбородке и запавшими глазами.

Когда ему было девятнадцать, он, сын фермера из Огайо, считавший себя поэтом и намеревавшийся зарабатывать на жизнь своим пером, отправился в Колумбийский университет учиться журналистике. Давно это было, еще до потопа. До всех тех превратностей войны, вследствие которых он оказался в нынешней ситуации, командиром разведывательной группы для колонны 7-ой британской бронетанковой дивизии, продвигавшейся по Баварии к Берхтесгадену.

Гувер присел у костра. Файнбаум подал ему тарелку с фасолью.

— Капитан не ест?

— Не сейчас.

— Господи, сколько это может продолжаться? — возмутился Файнбаум.

— Проявляй уважение, Файнбаум. — Губер кольнул его своим ножом. — Больше уважения, когда ты о нем говоришь.

— Конечно, я его уважаю, — огрызнулся Файнбаум. — Уважаю, как сумасшедший, и знаю, как вы с ним вместе ходили в Салерно, как те фрицы спрыгнули на вас у Энзио со своими пулеметами просто ниоткуда и положили три четверти батальона, как наш милый капитан спас остальных. Такой Божий дар воинству должен есть хотя бы изредка. Он и пары ложек не проглотил с самого воскресенья.

— В воскресенье он потерял девять человек, — сказал Гувер. — Похоже, ты забыл.

— Те парни погибли, следовательно, мертвы, правильно? Если он не будет держать себя в форме, он может потерять еще нескольких, включая меня. Я хочу сказать, ну взгляни ты на него! Он же отощал ужасно, это его вонючее пальто стало велико ему на два размера. Он выглядит как первокурсник из колледжа.

— Да, из тех, кого награждают «Серебряными звездами с дубовыми листьями».

Остальные рассмеялись, а Файнбаум прикинулся обиженным.

— Ладно, я свое дело сделал. Просто подумал, что теперь как-то глупо умирать.

— Каждый умрет, — сказал Гувер. — Раньше или позже. Даже ты.

— Естественно. Но не здесь. Не сейчас. Я имею в виду, что, пережив день D, Омаху, Сен-Ло, Арденны и еще несколько веселеньких пересадок между ними, выглядело бы глупостью найти смерть здесь, служа няньками для этих англичан.

— Ты так и не заметил, что мы почти четыре года находимся на одной стороне? — сказал Гувер.

— Мудрено заметить, если парни одеваются вроде этих. — Файнбаум кивнул на приближавшегося командира колонны подполковника Деннинга, рядом с которым шел его адъютант. Вследствие своей принадлежности к «Хайлендерам», к шотландскому полку, они носили весьма экстравагантные шотландские шапочки.

— Доброе утро, Говард, — приветствовал Деннинг, подходя. — Чертовски холодная ночь. В этом году зима затянулась.

— Похоже на то, полковник.

— Давайте взглянем на карту, Миллер. — Адъютант расправил карту на борту грузовика, и полковник поводил пальцем по центру. — Вот Инсбрук, а мы вот здесь. Еще пять миль по этой долине, и мы выйдем к пересечению с дорогой на Зальцбург. Там нас могут ждать неприятности, вам не кажется?

— Вполне возможно, полковник.

— Хорошо. Мы двинемся через тридцать минут. Я предлагаю вам возглавить колонну и выслать вперед еще один джип на разведку территории.

— Как прикажете, сэр.

Деннинг с адъютантом пошли прочь, а Говард обратился к Гуверу и остальным, придвинувшимся достаточно близко, чтобы слышать.

— Ты понял, Гарри.

— Думаю, да, сэр.

— Хорошо. Возьмешь Файнбаума и О'Гради. Гарленд и Андерсен останутся со мной. Связь по радио каждые пять минут, обязательно. Двинули.

Когда они начали действовать, Файнбаум произнес печально:

— Святая Мария, матерь Божья, я простой еврейский парень, но помолись за нас, грешников в час нашей беды.

По радио новости были хорошими. Русские, наконец, окружили Берлин и встретились с американскими войсками на реке Эльба, в семидесяти пяти милях южнее столицы, поделив Германию пополам.

— Теперь из Берлина есть только один выход: по воздуху, сэр, — сказал Андерсен Говарду. — Они не могут больше продолжать, им придется сдаться. Этого требует логика.

— Не уверен, — ответил Говард. — Я бы сказал так: если твое имя Гитлер, Геббельс или Гиммлер, а единственная видимая перспектива это короткий суд и длинная веревка, то может показаться, что, если все равно пропадать, так уж забрать с собой возможно большее число из рядов противника.

Андерсен, сидевший за рулем, выглядел встревоженным, что и не удивительно, поскольку в отличие от Гарленда, он был женат и имел двоих детей, девочку пяти лет и мальчика шести. Он так вцепился в руль, что побелели костяшки пальцев.

«Тебе не нужно было встревать в это дело, старик, — подумал Говард, — Нужно было выбрать что-нибудь полегче. Как сделали многие».

Странно, каким бесчувственным он стал там, где это касалось страданий других, но это все война. Она оставляла его безразличным ко всему, что было связано со смертью, даже к самым неприглядным ее аспектам. Давно миновало время, когда его тело ощущало эмоциональное воздействие. Он видел их слишком много. Значение имел только сам факт смерти.

Радио пробудилось к жизни. Голос Гувера звучал совершенно чисто.

— Нянюшка один нянюшке два. Вы меня слышите?

— Интенсивность девять, — ответил Говард. — Где вы, Гарри?

— Мы добрались до перекрестка, сэр. Ни единого фрица в поле зрения. Что нам делать?

Говард посмотрел на часы.

— Оставайтесь на месте. Мы будем через двадцать минут. Конец и отбой.

Он положил на место микрофон и обратился к Гарленду:

— Странно, я ожидал от них чего-то. Такое хорошее место, чтобы устроить драку. Хотя…

В ушах у него неожиданно заревело, и казалось, его подхватило сильным ветром и понесло прочь. Мир исчез и появился вновь, и он каким-то образом оказался лежащим в канаве, рядом с ним Гарленд, но без шлема и без большей части черепа. Джип, или то, что от него осталось, опрокинулся набок. Танк «Кромвель» позади него неистово полыхал, его боекомплект взрывался подобно фейерверку. Один из танкистов выбрался из башни в горящей одежде и упал на землю.

Все выглядело совершенно нереально. И потом Говард понял почему. Он ни черта не слышал. Наверно из-за взрыва. Казалось, все происходило замедленно, словно в воде, никакого шума, ни шепотка. Руки у него были в крови, но он приставил к глазам полевой бинокль и стал смотреть на деревья на холме по другую сторону дороги. Немедленно в обзор попал танк «Тигр», молодой человек с бледным лицом в черной форме штурмбанфюрера бронетанковых войск СС, стоявший в орудийной башне, без прикрытия. Пока Говард беспомощно наблюдал, он увидел поднятый микрофон. Губы задвигались, и 88-миллиметровое орудие «Тигра» исторгло огонь и дым.

Человеком в орудийной башне головного «Тигра», которого видел Говард, был СС-майор Карл Риттер, командир 3-ей роты 502-ого СС-батальона тяжелых танков. А то, что происходило в последние пять минут было, возможно, самым разрушительным актом, совершенным «Тигром» за Вторую Мировую Войну.

Риттер был танкистом-асом, имевшим на своем счету 120 побед на Русском Фронте, досконально изучившим свое дело, и теперь он точно знал, что делает. Имея в своем распоряжении на холме еще всего два «Тигра», он атаковал безнадежно превосходящие силы противника. Этот факт ему стал известен после проведенной утром пешей разведки. Было понятно, что Деннинг ожидает драки на пересечении с дорогой на Зальцбург, поэтому атаковать было необходимо раньше. Альтернативы не существовало.

Успех был потрясающий, поскольку он выбрал такой отрезок лесной дороги, где не мог развернуться ни один транспорт. Первый 88-миллиметровый снаряд его «Тигра» едва задел передовой джип, опрокинув его и отбросив в канаву Говарда и его сослуживца. Секундой позже второй снаряд поразил головной танк «Кромвель». Риттер уже передавал команды своему канониру главному сержанту Эрику Гофферу. Орудие было наведено снова, и в следующее мгновенье прямым попаданием в тягач с орудием Брена в хвосте колонны, она была заперта.

Колонна замерла, попав в ловушку, движение было невозможно ни вперед, ни назад. Риттер взмахнул рукой, и из леса выдвинулись два других «Тигра», и началась кровавая бойня.

В следующие пять минут три их 88-миллиметровых орудия и шесть пулеметов подожгли тридцать бронемашин, включая восемь танков «Кромвель».

Передовой джип разведчиков стоял среди деревьев рядом с пересечением с дорогой на Зальцбург. О'Гради сидел за рулем, рядом с ним Гувер курил сигарету. Файнбаум отошел на несколько ярдов и присел на корточки у дерева прямо над дорогой, положив на колени М1, и при помощи ножа ел фасоль из банки.

Восемнадцатилетний О'Гради прибыл с пополнением только несколько недель назад. Он сказал:

— Он омерзителен, вы это знаете, сардж? Он не только ведет себя по-свински, но и ест как свинья. И все время он что-то говорит, все обращает в дурацкие шутки.

— Может быть, это так, поскольку он озабочен, — сказал Гувер. — Когда мы приземлились в Омахе, нас, парней в камуфляже, было 123 человека. Теперь вместе с тобой шестеро, а рассчитывать на тебя не приходится. И не позволяй себе заблуждаться насчет Файнбаума. У него где-то полный карман медалей только за тех, кого он уложил.

Неожиданно внизу в долине глухо ударили тяжелые орудия, застрочили пулеметы.

Файнбаум с винтовкой в руке поспешил спуститься к джипу.

— Эй, Гарри, мне это не нравится. Что ты об этом думаешь?

— Я думаю, кто-то только что сделал большую ошибку. — Он хлопнул О'Гради по плечу. — Ладно, детка, гони как сумасшедший.

Файнбаум забрался назад и занял позицию у тяжелого пулемета Браунинга, а О'Гради тем временем быстро развернул машину и по оставленным следам вывел ее на дорогу в долину. Стрельба стала непрерывной, звуки тяжелых взрывов перекрывали друг друга. Когда джип вышел из-за поворота, они увидели танк «Тигр», двигавшийся по дороге им навстречу.

Файнбаум вцепился в рукоятки пулемета, но они уже были слишком близко, чтобы предпринять какие-то полезные действия, и бежать было некуда, поскольку на этом участке сосновый лес вплотную подступал к дороге.

О'Гради вскрикнул в последний момент, бросил руль и поднял руки, словно пытаясь защитить себя. Они были так близко, что Файнбаум видел эмблему с «мертвой головой» на фуражке СС-майора в башне «Тигра». Секундой позже произошло столкновение, и его выбросило головой вперед в низкий кустарник. «Тигр» двинулся дальше, безжалостно круша под собой джип, и скрылся за поворотом дороги.

Говард, на некоторое время потерявший сознание, пришел в себя от грохота повторяющихся взрывов боезапаса другого горящего «Кромвеля». То, что он увидел, походило на ад, всюду дым, крики раненых, запах горящей плоти. Ему было видно полковника Каннинга, лежавшего на спине посреди дороги и продолжавшего сжимать в руке револьвер, а за ним опрокинувшийся набок тягач орудия Брена, словно прислоненный к деревьям, выброшенные тела громоздились друг на друге.

Говард попытался встать на ноги, сразу начал падать, и был подхвачен прежде, чем снова упал. Гувер сказал:

— Порядок, сэр. Я вас держу.

Говард повернулся, преодолевая головокружение, и увидел невдалеке Файнбаума.

— Вы все в порядке, Гарри?

— Мы потеряли О'Гради. Врезались в лоб в «Тигр» дальше на дороге. Куда вы ранены?

— Ничего серьезного. Кровь Гарленда, в основном. Он и Андерсен погибли.

Файнбаум стоял с М1 наизготовку.

— Да, должно славно поохотились.

— Я видел Смерть, — сказал мрачно Говард. — Красивый парень в черной форме с серебряным черепом и скрещенными костями на фуражке.

— Правда? — удивился Файнбаум. — Мне думается, что мы столкнулись с тем же парнем. — Он взял в рот сигарету и покачал головой. — Это плохо. Плохо. Я хочу сказать, что я рассчитывал, что эта вонючая война закончилась, а здесь какие-то ублюдки все еще пытаются меня достать.

Временный штаб 502-ого СС-батальона тяжелых танков, или того, что от него осталось, разместился в деревне Линдорф, непосредственно у главной дороги на Зальцбург. Свой командный пункт командир батальона штандартенфюрер Макс Ягер устроил в местной гостинице.

Карлу Риттеру повезло получить в свое распоряжение одну из спален второго этажа, и теперь он спал впервые за тридцать шесть часов. Это был сон полностью изнуренного человека. Он лежал поверх постельного белья в полном обмундировании, уставший настолько, что не смог снять даже сапоги.

В три часа дня он проснулся, почувствовав на своем плече руку, и увидел склонившегося над ним Гоффера. Риттер мгновенно сел.

— Да, в чем дело?

— Вас хочет видеть полковник, сэр. Говорит, что это срочно.

— Еще работа для гробовщиков. — Риттер пробежался пальцами по своим вьющимся волосам и встал. — Итак, тебе удалось ухватить хотя бы капельку сна, Эрик?

Гоффер, тощий усталый молодой человек двадцати семи лет, носил пилотку танкиста и сплошной комбинезон осенней камуфляжной расцветки. Он был сыном владельца гостиницы в горах Гарца, служил при Риттере уже четыре года и был ему беззаветно предан.

— Пару часов.

Риттер надел форменную фуражку, придал ей привычный наклон.

— Ты, Эрик, бессовестный лгун, тебе это известно? У тебя руки в смазке. Ты опять копался в моторах.

— Кому-то же приходится. Запасных частей нет.

— Нет даже для СС. — Риттер сардонически усмехнулся. — Похоже, действительно, все идет прахом. Слушай, попробуй организовать немного кофе и чего-нибудь поесть. Стакан шнапса тоже не помешал бы. Я не думаю, что задержусь там.

Он быстро спустился по лестнице, и часовой указал ему на комнату в задней части гостиницы, где он нашел полковника Ягера и еще двоих взводных командиров, занятых изучением карты, разложенной на столе.

Ягер повернулся и пошел ему навстречу, протягивая руку.

— Дорогой Карл, не могу выразить, как я рад. Огромная, огромная честь не только для вас, но для всего батальона.

Риттер посмотрел на него изумленно.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Конечно. И не удивительно. — Ягер взял со стола сигнальную телеграмму. — Естественно, я сообщил все подробности удивительного утреннего подвига прямо в дивизию. Похоже, они радировали в Берлин. Я только что получил вот это. Специальный приказ, Карл, вам и штурмшарфюреру Гофферу. Как видите, вы отправляетесь немедленно.

Гофферу действительно удалось раздобыть немного кофе, причем натурального, и немного холодного мяса с черным хлебом. Он как раз расставлял все на маленьком столике у кровати, когда дверь открылась, и вошел Риттер.

Гоффер сразу понял, что что-то случилось, поскольку таким бледным он майора никогда не видел, факт замечательный, если иметь в виду, что он и всегда-то был бледен.

Риттер швырнул фуражку на кровать и поправил Рыцарский крест с дубовыми листьями, висевший под воротом его черного кителя.

— Эрик, это запах кофе? Настоящего кофе? Кого тебе пришлось убить? И шнапс?

— «Steinhanger», майор. — Гоффер поднял драгоценную бутылку. — Это лучшее, что я смог раздобыть.

— Хорошо, тогда не нашел бы ты пару стаканов, ладно? Говорят, нам есть что праздновать.

— Праздновать, сэр?

— Да, Эрик. Как ты смотришь на поездку в Берлин?

— В Берлин, майор? — Гоффер посмотрел на него изумленно. — Но Берлин окружен. Это сказали по радио.

— Если ты достаточно важная птица, то можешь долететь до Темплхофа или Гейтоу, а мы с тобой, Эрик, именно таковы.

И неожиданно Риттер разозлился, лицо еще побледнело, а когда он протянул стакан главному сержанту, его рука дрожала.

— Важные птицы, сэр? Мы?

— Мой дорогой Эрик, тебя только что наградили Рыцарским крестом. С большим опозданием, должен добавить. Я получил Мечи. Но далее следует лучшая часть: от самого фюрера, Эрик. Разве это не ценно? Германия на грани полного разорения, а он может найти самолет, чтобы доставить нас специально, с эскортом истребителей Люфтваффе. Как тебе это нравится? — Он громко рассмеялся. — Этот несчастный, должно быть, думает, что мы только что выиграли войну ради него, или еще что-то.

Три

Утром 26 апреля двум «Юнкерсам 525», груженым снарядами для танков, удалось приземлиться в центре Берлина вблизи Сиджесзойле на полосу, которая являлась в спешке приспособленной для этой цели местной дорогой.

Карл Риттер и Эрик Гоффер были единственными пассажирами. Они выбрались через люк и оказались среди невероятной суеты. Следом за ними выбрался их пилот, юный капитан «Люфтваффе» по фамилии Рош.

Среди солдат, которые немедленно принялись разгружать снаряды, царила паника. Удивляться не приходилось, поскольку тяжелая артиллерия русских сильно обстреливала город, и периодически над головой со свистом проносился снаряд, чтобы взорваться в развалинах за спиной. Воздух был полон пороховым дымом, все покрыто пылью и словно затянуто пеленой.

Рош, Риттер и Гоффер поспешили под прикрытие ближайшей стены, и присели около нее. Юный пилот предложил им сигареты.

— Добро пожаловать в Город мертвых, — сказал он. — Новый дантов ад.

— Вам и раньше доводилось это делать? — спросил Риттер.

— Нет, это новый ход. Еще можно сесть в Темплхофе и в Гейтоу, но оттуда сюда по земле уже не добраться. Иваны заполонили все вокруг. — Он горько засмеялся. — Но мы их отбросим назад, можно не сомневаться. У нас же есть еще армия ветеранов, которых можно призвать. Подразделения «Фольксштурма», средний возраст — шестьдесят лет. А с другого края несколько тысяч «Гитлерюгенда», большинству из них лет по четырнадцать. А по середине осталось совсем немного, разве что фюрер, которого, естественно, хранит Бог. Разве он не стоит нескольких дивизий, правда?

Вызывавший неловкость разговор был прерван неожиданным прибытием штабной машины с водителем и сержантом военной полиции СС. Мундир сержанта поражал безупречностью, на шее сверкала эмблема полевой жандармерии.

— Штурмбаннфюрер Риттер?

— Так точно.

Сержант щелкнул каблуками, его рука мелькнула в четком партийном приветствии.

— Поздравления генерала Феджелайна. Мы здесь, чтобы доставить вас в штаб фюрера.

— Мы присоединимся к вам через минуту. — Сержант отошел. Риттер обратился к Рошу: — В странную игру мы играем.

— Здесь, в конце всего, вы имеете в виду? — Рош улыбнулся. — По крайней мере, я-то отсюда уберусь. В отличие от вас, друг мой, у меня приказ вернуться сразу, как будет возможно, и забрать пятьдесят раненых из госпиталя «Харите». Вам же, боюсь, окажется очень затруднительно покинуть Берлин.

— Моя бабушка была истинной католичкой. Она научила меня верить в чудеса. — Риттер протянул руку. — Желаю удачи.

— Вам того же. — Рош инстинктивно наклонился, когда над головами снова завыли тяжелые снаряды. — Она вам потребуется.

Штабной автомобиль свернул с Вильгельмплац на Фосштрассе, и перед ними вырос массив Рейхсканцелярии. Она представляла жалкое зрелище вследствие обветшания и разрушений, вызванных бомбардировками. Время от времени с воем проносился очередной снаряд, чтобы выполнить свою разрушительную работу. Улицы были безлюдны, завалены обломками настолько, что водителю приходилось выбирать дорогу с большой осторожностью.

— Боже мой, — сказал Гоффер. — Как кто-то может работать в такой обстановке. Это невозможно.

— Внизу, — ответил сержант полиции. — Между этими снарядами русских и бункером фюрера тридцать метров бетона. Там ему ничто не может повредить.

«Ничто? — подумал Риттер. — Возможно ли, чтобы этот клоун верил в то, что говорит, или его тоже коснулось безумие, как и его хозяев?»

Подъездной пандус был разрушен, но еще осталось достаточно места, чтобы штабная машина могла проехать. Когда машина остановились, из темноты выдвинулся эсэсовец часовой. Сержант отослал его и повернулся к Риттеру.

— Следуйте за мной, пожалуйста. Сначала мы должны доложиться генерал-майору Монке.

Риттер снял кожаный плащ и отдал его Гофферу. Под ним обнаружился безупречный черный мундир танкиста, блеснули награды. Он подтянул перчатки. Сержант был явно поражен и вытянулся по струнке, как бы поняв, что это их общая игра, и был рад наилучшим образом сыграть свою роль.

— Вы готовы, штурмбаннфюрер?

Риттер кивнул, сержант с готовностью двинулся вперед, они последовали за ним вниз по темному коридору с бетонными стенами, источавшими влагу. Каждый клочок свободного пространства был занят солдатами, многие из них спали, судя по виду, в большинстве своем они принадлежали к войскам СС. Некоторые поднимали головы, смотрели усталыми и безразличными глазами, в которых не рождал удивления даже подарочный вид Риттера.

Когда они переговаривались, то голоса звучали низко и приглушенно, и основным звуком казался монотонный гул динамо-машин и вращающихся электрических фенов вентиляционной системы. По временам ощущались едва заметные колебания, когда земля наверху сотрясалась от взрывов. Воздух был затхлый и неприятный, припахивал порохом.

Офис генерал-майора Монке был так же непривлекателен как и все остальное, что попадалось им на пути вниз по лабиринту коридоров. Тесный и неуютный, с теми же бетонными стенами, слишком маленький даже для стола и стула, но в момент их прибытия вместивший уже с полдюжины офицеров. Монке был бригаденфюрером СС, который теперь командовал Добровольческим корпусом Адольфа Гитлера, состоявшим из двух тысяч человек, предположительно индивидуально отобранных, которые должны были сформировать последнее кольцо обороны вокруг Канцелярии.

Он замолчал на полуслове, когда в комнату вошел Риттер во всей своей красе. Все повернулись в его сторону, сержант положил на стол предписание Риттера. Монке быстро его просмотрел, у него заблестели глаза, он наклонился через стол, протягивая руку.

— Дорогой Риттер, рад с вами познакомиться. — Он взялся за телефон и сказал остальным: — Штурмбаннфюрер Риттер, джентльмены, герой, совершивший тот невероятный подвиг под Инсбруком, о котором я вам рассказывал.

Послышался одобрительный шум, кто-то подошел пожать Риттеру руку, другие старались прикоснуться, словно на счастье. Все это заставляло Риттера нервничать, и он был рад, когда Монке положил трубку и сказал:

— Генерал Феджелайн сказал, что фюрер желает видеть вас немедленно. — Его рука взметнулась резко вверх в полном партийном приветствии. — Ваши товарищи по СС гордятся вами, штурмбаннфюрер. Ваша победа — наша победа.

— Эрик, я схожу с ума или они? — прошептал Риттер, когда они спускались следом за сержантом дальше вглубь бункера.

— Ради Бога, майор. — Гоффер коротко пожал ему руку. — Если кто-нибудь услышит ваше замечание…

— Ладно, я буду хорошим, — сказал Риттер успокаивая его. — Вперед, Эрик. Горю от нетерпенья увидеть, что произойдет в следующем акте.

Теперь он спустились на нижние уровни, к бункеру самого фюрера. В секцию, хотя Риттер тогда этого не знал, которая служила домом личному персоналу фюрера, а также Геббельсу и его семье, Борману и доктору Людвигу Штампфеггеру, личному врачу фюрера. Генерал Феджелайн занимал комнату рядом с комнатой Бормана.

Она была такой же, как у Монке: маленькая с влажными бетонными стенами, из мебели только письменный стол, пара стульев и шкаф с документами. Стол был покрыт военными карты, и генерал занимался их внимательным изучением, когда сержант открыл дверь и отступил в сторону.

Феджелайн поднял голову, лицо его было очень серьезным, но когда он увидел Риттера, то взволнованно засмеялся и поспешно обошел вокруг стола, чтобы его приветствовать.

— Дорогой Риттер, какая честь для всех нас. Поверьте, фюрер ждет вас с нетерпением.

Такой энтузиазм казался несколько излишним, учитывая, что Риттер раньше в глаза не видел этого человека. На каком-то этапе Феджелайн командовал кавалерией СС и был награжден Рыцарским крестом, это Риттеру было известно. Так что мужик не был трусом, но рукопожатие его было вялым, на бровях и у кромки поредевших волос выступили бисеринки пола. Это был очень напуганный человек из той породы людей, которых Риттеру довелось немало повидать за последние несколько месяцев.

— Это преувеличение, генерал. Не сомневаюсь.

— Вас тоже, штурмшарфюрер. — Феджелайн не протянул руку Гофферу, но коротко кивнул. — Замечательный подвиг.

— Это уж точно, — сказал Риттер сухо. — Как-никак, именно его палец был на спусковом крючке.

— Конечно, мой дорогой Риттер, мы все признаем этот факт, но с другой стороны…

Прежде чем он успел договорить, открылась дверь, и в комнату вошел довольно приземистый человек. На нем был мундир без знаков различия. Единственная награда — Орден Крови, самая ценимая нацистская награда, специально созданная для тех, кто сидел в тюрьме за политические преступления в старой Веймарской республике. В руке у него была стопка бумаг.

— А, Мартин, — сказал Феджелайн. — Что-нибудь важное? У меня приказ фюрера проводить к нему этого джентльмена, как только он прибудет. Штурмбаннфюрер Риттер, герой, совершивший тот потрясающий подвиг в среду на дороге к Инсбруку. Рейхсляйтер Борман, но вы, конечно, узнали, майор.

Однако, это было не так, поскольку Мартин Борман для него, как и для большинства немцев, являлся только именем. Лицо, которое иногда могло быть найдено на групповых фотографиях партийных боссов, но совершенно не запоминающееся. Не то, что Геббельс или Гиммлер: раз увидишь и вовек не забыть.

Тем не менее, это именно он был самым могущественным человеком в Германии, особенно теперь, когда Гиммлер сбежал. Рейхсляйтер Мартин Борман, глава канцелярии нацистской партии и секретарь фюрера.

— Счастлив познакомиться, майор. — Его рукопожатие было крепким, даже с намеком на некоторую избыточность. Хриплый, но странно мягкий голос, широкое суровое лицо с выдающимися славянскими скулами, длинный нос. Хотя он производил впечатление крупного человека, Риттер обнаружил, что вынужден смотреть на него сверху вниз.

— Рейхсляйтер.

— А это ваш бомбардир, Гоффер. — Борман повернулся к главному сержанту. — Замечательно меткий стрелок, но я иногда думаю, что у горцев Гарца ружье появляется раньше, чем прорежутся все зубы.

Впервые кто-то отметил, что Гоффер не пустое место, признал его существование как человеческой личности, и Риттер не мог не оценить этого, хотя и неохотно.

Борман открыл дверь и обернулся к Феджелайну:

— Мое дело может подождать. Увидимся внизу. У меня тоже есть дело к фюреру.

Он вышел, а Феджелайн повернулся к ним. Риттер в черном мундире выглядит очень внушительно, Гоффер тоже неплохо дополняет картину в своем комбинезоне камуфляжной расцветки с закатанными до локтя рукавами. Лучше некуда. Как раз тот стимул, в котором фюрер нуждается.

Жилище Бормана располагалось в бункере канцелярии партии, но его офис был стратегически расположен рядом с офисом Феджелайна, чтобы постоянно иметь тесный контакт с Гитлером. Одна дверь вела в помещение телефонной станции и гллавный центр связи, другая в личный офис Геббельса. Поэтому ничто не могло попасть к фюреру или от него без ведома рейхсляйтера. Именно такой ситуации он и добивался.

Когда Борман вошел в свой офис прямо после посещения офиса Феджелайна, он застал там склонившегося над картой полковника СС Вилли Раттенгубера, услугами которого в качестве дополнительной поддержки Зандеру пользовался с 30 марта.

— Есть вести о Гиммлере? — спросил Борман.

— На данный момент, никаких, рейхсляйтер.

— Подонок что-то задумал, можешь не сомневаться, и Феджелайн туда же. Следи за ним, Вилли. Глаз с него не спускай.

— Слушаюсь, рейхсляйтер.

— Я хочу, чтобы ты сделал для меня еще кое-что, Вилли. Сейчас на пути вниз находится штурмбаннфюрер 502-ого СС-батальона тяжелых танков, он идет получать Мечи из рук фюрера. Когда выберешь время, я хочу, чтобы ты нашел его послужной список, максимально подробный.

— Рейхсляйтер.

— Что мне в тебе нравится, Вилли, ты никогда не задаешь вопросов. — Борман похлопал его по руке. — А сейчас пошли в садовый бункер, и я тебе его покажу. Думаю, он тебе понравится. На самом деле, у меня счастливое предчувствие, что он прекрасно подходит для осуществления моего замысла.

В садовом бункере был кабинет фюрера, спальня, две жилых комнаты и ванная. Рядом находилась комната с картами, где проходили все совещания на высоком уровне. Холл перед ней служил приемной, там и были оставлены ждать Риттер и Гоффер.

Борман задержался в тени у подножья лестницы и придержал Раттенгубера.

— Он хорошо смотрится, ты согласен Вилли? Просто замечательно. Ему идет эта черная форма со сверкающими наградами, какое бледное лицо, блондин. Дядя Хейни мог бы им гордиться: арийская раса во всей своей красе. Совсем не то, что мы, Вилли. Он, несомненно, послужит стимулом для фюрера. И заметь легкую сардоническую усмешку у него на губах. Говорю тебе, Вилли, для этого мальчика не все потеряно. Молодой человек хорошей сборки.

Раттенгубер сказал опасливо:

— Сейчас появится фюрер, рейхсляйтер.

Риттер, стоявший крайним в шеренге молодых мальчиков в форме «Гитлерюгенда», чувствовал странную обособленность. Это было похоже на один из тех снов, в которых все кажется реальным, но происходит невероятное. Например, дети справа от него. Их здесь двенадцать или тринадцать, ожидающих награждения за храбрость. У мальчика рядом с ним под тяжелой мужской каской голова была забинтована. Кровь постоянно просачивалась сквозь повязку, ребенок время от времени двигал ногой, словно старался предотвратить свое падение.

— Распрями плечи, — тихо посоветовал ему Риттер. — Осталось недолго. — Дверь отворилась, и вошел Гитлер в сопровождении Феджелайна, Йодля, Кейтеля и Кребса, нового начальника генерального штаба армии.

Риттер видел фюрера несколько раз в жизни: выступавшим на Нюренбергских съездах, в Париже в 1940 году, во время его посещения Восточного фронта в 1942. В его воспоминаниях Гитлер остался вдохновенным лидером, человеком с магическими ораторскими способностями, чьим чарам не мог не поддаться каждый, кто его слушал.

Но мужчина, шаркающей походкой вошедший в приемную, мог вполне оказаться совершенно другим человеком. Это был больной старик, китель на опавших плечах выглядел слишком большим, бледный, щеки ввалились, глаза безжизненные, тусклые. Когда он повернулся, чтобы взять из коробки, которую держал Йодль, первый Железный крест второго класса, его рука дрожала.

Он шел вдоль шеренги, бормоча слова ободрения то одному, то другому, кого-то потрепал по щеке, и так дошел до Риттера и Гоффера. Феджелайн сказал:

— Штурмбаннфюрер Карл Риттер и штурмшарфюрер Эрик Гоффер 502-ой СС-батальон тяжелых танков. — Он начал читать выписку из приказа о награждении: — Сразу после восхода утром в среду 25 апреля… — Но фюрер заставил его замолчать, рубанув по воздуху рукой.

В его темных глазах вспыхнул огонь, неожиданно возродилась энергия, он нетерпеливо щелкнул пальцами, чтобы Йодль скорей подал ему награду. Риттер спокойно смотрел вперед, чувствуя легкие прикосновения рук, а потом на краткое мгновенье руки крепко сжали его руку.

Риттер посмотрел прямо в глаза фюреру, и увидел в них властность, кипучую энергию, возможно только минутную. Хриплый голос произнес:

— Твой фюрер благодарит тебя от имени немецкого народа. — Гитлер повернулся. — Вам известны достижения этого джентльмена? Имея только еще два танка, он уничтожил полностью колонну 7-ой британской бронетанковой дивизии. Взорвал тридцать бронемашин. И после этого вы еще будете мне говорить, что мы не можем выиграть эту войну? Если один человек может сделать так много, что же смогут сделать пятьдесят таких, как он?

Всем стало неловко. Кребс сказал:

— Конечно, мой фюрер. Под вашим вдохновенным руководством все возможно.

— Геббельс должен это записать для него, — прошептал Борман Раттенгуберу. — Знаешь, Вилли, мне это нравится. Посмотри на нашего гордого штурмбаннфюрера. Он выглядит как сама Смерть. Это бледное лицо и черная форма поневоле напоминает о том, что ждет нас всех за этими стенами. Ты читал когда-нибудь «Маску красной смерти» американского писателя По?

— Нет, рейхсляйтер, не читал.

— Обязательно почитай. Интересная параллель относительно невозможности надолго отгородиться от реальности.

Связной сбежал вниз по лестнице, миновал Бормана и Раттенгубера и замешкался, увидев, что происходит. Кребс, который, очевидно, ждал его, отошел в сторону и щелкнул пальцами. Связной передал ему телеграфную ленту. Кребс быстро ее просмотрел.

Гитлер обратился к нему очень заинтересованно:

— Новости от Венка? — спросил он требовательным голосом.

Фюрер до сих пор был убежден, что 12-ая армия под командованием генерала Венка может в любую минуту прорваться и освободить Берлин.

Кребс медлил, и фюрер сказал:

— Прочти это! Читай!

Кребс с трудом глотнул, затем сказал:

— Никакой возможности для соединения Венка с 9-ой армией. Ждут дальнейших инструкций.

Фюрер пришел в бешенство.

— Та же история, что в воскресенье. Я дал генералу СС Стайнеру 11-танковую армию и весь имеющийся в расположении персонал с приказом атаковать. И что произошло? — Факт, что армия эта существовала только на бумаге, была плодом чьего-то воображения, значения не имел, потому что ни у кого не хватало смелости сказать ему об этом. — Так, даже СС меня предало, бросило в трудную минуту. Так дело не пойдет, джентльмены. — Он впал в почти истерическое состояние. — Я рассчитаюсь с предателями. Помните июльский заговор? Помните фильм о казнях, который я приказал вам смотреть?

Он повернулся и ушел в комнату с картами. За ним последовали Йодль, Кейтель и Кребс. Дверь закрылась. Феджелайн, двигавшийся словно во сне, махнул одному из эсэсовских ординарцев, и он увел детей.

Наступило молчание. Риттер спросил:

— Что дальше, генерал?

Феджелайн вздрогнул.

— Что вы сказали?

— Что нам теперь делать?

— Аа, пойдите в столовую, вас покормят. Выпейте. Отдохните. — Он заставил себя улыбнуться и похлопал Риттера по плечу. — Пока можете не беспокоиться, майор. Я скоро за вами пришлю. Обещаю вам новые поля сражений. — Он кивнул ординарцу, тот повел их за собой. Риттер и Гоффер поднялись вслед за ним по лестнице. Бормана и Раттенгубера там уже не было.

Наверху Риттер сказал тихо:

— Что ты об этом думаешь, Эрик? Маленькие дети и старики под руководством беснующегося сумасшедшего. Теперь мы начинаем платить по счетам, я думаю. Мы все.

Когда Феджелайн вошел в свой офис, он, прежде всего, запер дверь, потом прошел за свой стол и сел. Он выдвинул ящик и достал бутылку бренди, вытащил пробку и сделал большой глоток. Уже в течение некоторого времени он пребывал в страхе, но последняя демонстрация его просто доконала.

Он был одним из тех десятков людей, которые пришли к власти через нацистскую партию. Человек, который не мог похвастаться происхождением, и был плохо образован. Бывший конюх и жокей, он постепенно повышал свой ранг в СС и, когда был назначен помощником Гиммлера в штабе фюрера, укрепил свои позиции женитьбой на сестре Евы Браун, Гретл.

Но теперь Гиммлер скрылся, отвергает любые попытки вернуть его в смертельную ловушку, в которую превратился Берлин. Феджелайну пришло в голову, что, возможно, пришло время предпринять определенные действия ради себя. Он еще раз глотнул из бутылки бренди, встал, снял из-за двери фуражку и вышел.

Было семь часов вечера, Риттер и Гоффер сидели в столовой, тихо разговаривая за бутылкой мозельского, когда раздался грохот. Снаружи в коридоре послышались крики, смех, потом дверь распахнулась, и вбежали два молодых офицера. Риттер остановил одного из них, когда тот оказался рядом.

— Эй, чем вы так взволнованы?

— Люфтваффе генерал Риттер фон Грайм только что прибыл из Мюнхена с воздушным ассом Ханной Райтш. Они приземлились в Гейтоу и сюда добрались на «Физлер-Сторче».

— Генерал был за штурвалом, — сказал второй молодой офицер. — Когда его ранило, она взяла управление и посадила машину на улице вблизи Бранденбургских ворот. Вот это женщина.

Они пошли дальше. Другой голос произнес:

— День для героев, такое впечатление.

Риттер поднял голову и увидел стоявшего рядом с ним Бормана.

— Рейхсляйтер. — Он сделал попытку встать.

Борман помешал ему это сделать.

— Да, замечательно. В рассказе не упомянут тот факт, что летели они из Мюнхена с эскортом из пятидесяти истребителей. Сбито было примерно сорок из них. С другой стороны, генералу фон Грайму совершенно необходимо быть здесь. Понимаете, фюрер намерен назначить его главнокомандующим «Люфтваффе» в ранге фельдмаршала. Геринг оказался, в конце концов, ненадежным человеком. Естественно, он хочет лично сказать об этом генералу Грайму. Телеграммы так безлики, вам не кажется?

Борман отошел. Гоффер сказал изумленно:

— Сорок самолетов. Сорок, и ради чего?

— Сказать ему лично то, что мог бы сказать по телефону, — сказал Риттер. — Наш фюрер, Эрик, замечательный человек.

— Ради Бога, майор. — Гоффер взмахнул рукой, действительно рассердившись на этот раз. — Будете продолжать такие разговоры, вас возьмут и повесят. И меня, заодно. Вы этого хотите?

Когда Борман вошел в свой офис, Раттенгубер его уже ждал там.

— Ты разыскал Феджелайна? — спросил рейхсляйтер.

— Он покинул бункер пять часов назад. — Раттенгубер сверился со своими записями. — По моим сведениям, он сейчас у себя дома в Шарлоттенбурге, в гражданской одежде, должен добавить.

Борман спокойно кивнул.

— Интересно.

— Мы скажем фюреру?

— Думаю, нет, Вилли. Знаешь, как говорится? Дадим человеку достаточно длинную веревку. Я спрошу сегодня позднее, где Феджелайн, когда фюрер сможет это услышать. Позволим ему самому сделать это неприятное открытие. Нам, Вилли, нужно обсудить более важные вещи. В наших руках судьба пленных знаменитостей. У тебя есть те дела, которые я просил?

— Конечно, рейхсляйтер. — Раттенгубер положил на стол несколько папок из манильского картона. — Проблема в том, что фюрер имеет совершенно четкую идею относительно того, что должно произойти с этими знаменитостями. Его посетил обергруппенфюрер Бергер, глава администрации по делам военнопленных. Бергер попытался обсудить с ним судьбу некоторых важных британских, французских и американских пленных, а также австрийского канцлера, Шушнигга, и Хелдера с Шахтом. Кажется, фюрер ему сказал, чтобы он всех расстрелял.

— Я бы назвал это транжирством, Вилли. Другими словами большой потерей. — Борман постучал пальцами по папкам. Но меня интересуют эти леди и джентльмены. Пленники Арлберга.

— Боюсь, что некоторые из них переведены оттуда уже после моего посещения по вашему указанию два месяца назад. По приказу рейхсфюрера, — сообщил Раттенгубер.

— Да, на этот раз дядя Хейни действовал несколько поспешней, чем я ожидал, — сухо сказал Борман. — Так с кем мы остались?

— Только пятеро. Трое мужчин и две женщины.

— Хорошо. Хорошее круглое число, — сказал Борман. — Начнем с дам, не так ли? Напомни мне.

— Мадам Клер де Бевилль, рейхсляйтер. Тридцать лет. Француженка. Ее отец заработал кучу денег на консервированных продуктах. Вышла замуж за Этьена де Бевилль. Старая хорошая фамилия. Они думали играть светских людей, флиртуя со своими новыми хозяевами. В действительности, ее муж был членом парижской группы французского Сопротивления. Его взяли в июне прошлого года при получении информации и отправили в управление «Шихергайтдайнст» на авеню Фош в Париже. Был застрелен при попытке к бегству.

— Французы, такие романтики, — посетовал Борман.

— Думали, что жена тоже вовлечена. В доме нашли радиопередатчик. Она клялась, что ничего не знала об этом, но служба безопасности сочла, что она вполне могла работать… пианисткой? — Он поднял голову в изумлении. Борман улыбнулся.

— Типичный английский школьный юмор. Это, видимо, термин для радиооператора в британской Администрации секретных операций.

— Аа, понимаю. — Раттенгубер снова обратил взор к документам. — Посредством замужества она породнилась с самыми знатными французскими фамилиями.

— Поэтому она и в Арлберге. Понятно, кто дальше?

— Мадам Клодин Шевалье.

— Концертирующая пианистка?

— Так точно, рейхсляйтер.

— Ей, должно быть, уже семьдесят, по меньшей мере.

— Семьдесят пять.

— Национальное достояние. В 1940 году она совершила поездку в Берлин, где дала концерт по личной просьбе фюрера. В то время, это сделало ее очень непопулярной в Париже.

— Очень хорошее прикрытие для ее действительной активности, рейхсляйтер. Она была одной из группы влиятельных людей, обеспечивших успешный побег из Парижа в Виши нескольким знаменитым евреям.

— Так, значит, умная женщина, смелая и хладнокровная. Это и все французы?

— Нет, рейхсляйтер. Есть еще Поль Гайллар.

— Ах, да, бывший член совета министров.

— Так точно, рейхсляйтер. Шестьдесят лет. Бывший врач, хирург. Репутация международно-признанного автора. Заинтересовался политикой незадолго до войны. Был министром внутренних дел в правительстве Виши, который закончил тем, что подписал освобождение известным политическим противникам. Подозревали, также, что у него были контакты с де Голлем. Член Французской Академии.

— Что-нибудь еще?

— Нечто романтическое, судя по рапорту службы безопасности. В 1915 ушел во французскую армию рядовым в порядке публичной демонстрации неодобрения тогдашнего правительства. Кажется, он думал, что они плохо подготовлены к войне. Заигрывал с коммунистами в двадцатых, но излечился от этого, посетив Россию в 1927 году.

— Какая у него слабость?

— Слабость, рейхсляйтер?

— Да ладно тебе, Вилли. У нас у всех они есть. Некоторые мужчины любят женщин, другие ночами напролет играют в карты или пьют. Мало ли? А Гайллар?

— Никаких, рейхсляйтер. И рапорт государственной службы безопасности очень полный. Однако одно удивительное пристрастие у него все же есть.

— Что же это?

— Он обожает лыжи. Всю жизнь. В 1924 году на Зимней Олимпиаде в Шамони он выиграл золотую медаль. Замечательное достижение. Видите ли, ему тогда было тридцать девять лет, рейхсляйтер.

— Интересно, — согласился Борман. — Это, действительно, многое говорит о его характере. А что известно об англичанине?

— Я не очень уверен, что описание совершенно соответствует действительности, рейхсляйтер. Джастин Фитцджеральд Бирр, 15-ый граф Дандрам, ирландский титул. Он родился в Ирландии. Он, к тому же, 10-ый барон Фелвершам. Этот титул уже, естественно, английский. Поместье к нему прилагается в Йоркшире.

— Англичане и ирландцы никак не могут договориться друг с другом, правда, Вилли? С начала войны, кажется, тысячи ирландцев с готовностью присоединились к английской армии. Очень странно.

— Вы правы, рейхсляйтер. Лорд Дандрам, так к нему обращаются обычно, имеет дядю, который был майором пехотинцем в Первую войну. Великолепный послужной список, масса наград и т. д. Затем, в 1919 году, вернувшись домой, вступил в ИРА и во время их борьбы за независимость был командующим их летающей колонны. Это вызвало жуткий скандал.

— А сам граф? Каковы его военные заслуги?

— Тридцать лет. Орден за выдающиеся заслуги и Военный крест. Начал войну лейтенантом Ирландской гвардии. Спустя два года, подполковник Воздушных войск особого назначения.[4] За время своего короткого существования его подразделение уничтожило 113 самолетов в тылу у Роммеля. Он был захвачен на Сицилии. Пять раз пытался бежать, в том числе дважды из Колдитца. Именно тогда было решено, с учетом его обстоятельств, что он заслуживает перевода в Арлберг как знаменитость.

— Что подтверждает последний и самый важный пункт, касающийся графа Дандрама.

— Точно, рейхсляйтер. Наш джентльмен, по всей видимости, по материнской линии приходится троюродным братом королю Георгу.

— Что, наверняка, делает его заметной фигурой, Вилли. Даже очень заметной. Так, лучшее напоследок. Что там о нашем американском друге?

— Бригадный генерал Гамильтон Каннинг. Сорок пять лет.

— Как мне, — заметил Борман.

— Почти точно. Вы, рейхсляйтер, насколько я знаю, родились 17 июня, а генерал Каннинг 27 июля. Он, похоже, принадлежит к тому типу американцев, которые постоянно торопятся куда-то добраться.

— Я помню его послужной список, — сказал Борман. — Но, все же, пробегись по нему для меня.

— Пожалуйста, рейхсляйтер. В 1917 он вступил рядовым во французский иностранный легион. На следующий год был переведен в американскую армию в ранге младшего лейтенанта. Между войнами он не особенно продвинулся. Смутьян из тех, кого больше всего не любят в Пентагоне.

— Другими словами, он был для них слишком умным, прочитал слишком много книг, знал слишком много языков, — сказал Борман. — Очень похоже на то Высшее Командование, которое мы знаем и любим, Вилли. Но продолжай.

— Он был военным атташе в Берлине в течение трех лет. С 1934 по 1937. Несомненно, был очень дружен с Роммелем.

— С проклятым предателем. — Борману отказала его обычная невозмутимость.

— Он участвовал, не особо отличившись, в военных действиях в Шанхае против японцев, но к 1940 году он был только майором. Затем командовал небольшим подразделением на Филиппинах. Великолепно действовал против японцев при обороне Минданао. Его оставили умирать, но он внезапно появился на джонке в Дарвине в Австралии. В журналах о нем писали, как о герое, тогда им пришлось повысить его в звании. Он почти год пролежал в госпитале. Его отправили в Англию. На какую-то штабную работу, но ему удалось влезть в совместные операции.

— И тогда?

— Сразу после дня D вместе с подразделениями британских SAS[5] и рейнджеров был заброшен в Дордонь для работы с французскими партизанами. В июле прошлого года был окружен парашютистами-десантниками СС на плато в горах Оверни. Спрыгнул с поезда по дороге в Германию и сломал ногу. Пытался сбежать из госпиталя. Они поработали с ним немного в Колдитце, но безуспешно.

— А потом Арлберг.

— Было решено, насколько я могу судить, самим рейхсфюрером, что он является очевидным кандидатом для пополнения рядов знаменитостей.

— И кто у нас командует в Шлосс-Арлберг, Вилли?

— Оберстлейтенант Макс Гессер, танкист гренадер. Награжден Рыцарским крестом за Ленинград, где он потерял левую руку. Профессиональный солдат старой закалки.

— Я знаю, Вилли. Можешь не рассказывать. Держится благодаря крепости духа и струнной проволоки. И кто там с ним сейчас?

— Только двадцать человек, рейхсляйтер. Всех, годных к службе на фронте, у него забрали за последние несколько недель. Его помощнику, оберлейтенанту Шенку, пятьдесят пять, он резервист. Главный сержант Шнайдер, хороший человек. Железный крест второй и первой степени, но в голове у него серебряная пластинка. Остальные — резервисты. Большинству из них за пятьдесят, или инвалиды.

Раттенгубер закрыл последнюю папку. Борман откинулся на спинку стула, сомкнув пальцы рук. Было тихо за исключением едва слышного громыхания русской артиллерии, продолжавшей лупить по Берлину.

— Прислушайся, — сказал Борман. — Ближе с каждым часом. Ты задумывался когда-нибудь, что будет потом?

— Рейхсляйтер? — Раттенгубер выглядел радостно взволнованным.

— Конечно, есть план, но иногда что-то срывается, Вилли. Встречается неожиданное препятствие и все летит кувырком. Чтобы обезопасить себя от случайностей, нужно запастись, как говорят американцы, задницей, чтобы было чем заткнуть брешь.

— Знаменитости, рейхсляйтер? Но достаточно ли они важные?

— Кто знает, Вилли? Прекрасные козыри на случай непредвиденной ситуации, не более. Мадам Шевалье и Гайллар почти национальное достояние, а мадам де Бевилль в родстве с самыми влиятельными семьями Франции. Англичане любят лордов, и вдвойне, если это родственники самого короля.

— А Каннинг?

— Американцы отличаются сентиментальностью по отношению к своим героям.

Он посидел немного, глядя в одну точку.

— Так что мы с ними будем делать? — спросил Раттенгубер. — Что у рейхсляйтера на уме?

— О, я что-нибудь придумаю, Вилли. — Борман улыбнулся. — Я думаю, ты можешь на это рассчитывать.

Четыре

В Шлосс-Арлберг на реке Инн, что в 450-ти милях южнее Берлина и в 55-ти милях на северо-запад от Инсбрука, подполковник Джастин Бирр, 15-ый граф Дандрам, высунулся из узкого верхнего окна северной башни и вглядывался в темноту сада в восьмидесяти футах внизу.

Он чувствовал подергивание плетеного каната под рукой, а из темноты позади него Поль Гайллар спросил:

— Он там?

— Нет, еще нет. — Спустя мгновенье натяжение ослабло, внизу неожиданно вспыхнул свет, и снова стало темно. — Сейчас, да, — сообщил Бирр. — Теперь я, если протиснусь в это чертово окно. Гамильтон наверняка сможет их взломать. — Он влез на подоконник, повернулся, чтобы опереться на плечо Гайллара, свесил ноги наружу и оставался в таком положении несколько мгновений, держась за веревку. — Вы уверены, что не хотите изменить свое решение, Поль?

— Мой дорогой Джастин, я не добрался бы и до середины спуска, как отказали бы руки.

— Ладно, — сказал Бирр. — Вы знаете, что делать. Когда я доберусь донизу или, возможно, мне следует сказать, если я доберусь, мы мигнем фонариком. Вы втягиваете веревку наверх, засовываете ее в этот тайник под половицами и убираетесь отсюда как можно скорей.

— Можете на меня положиться.

— Я знаю. Передайте от меня привет нашим дамам.

— Удачи, дружище.

Бирр скользнул вниз и немедленно оказался в темноте и одиночестве, слегка раскачиваемый ветром, он стал передвигать руки от узла к узлу. «Самодельная веревка и восемьдесят футов до сада. Должно быть, я сумасшедший».

Немного моросило, не было видно ни единой звезды, и уже начали болеть руки. Он позволил себе скользить быстрее, отталкиваясь ногами от стены, обдирая руки. В какой-то момент его отчаянно закрутило, и совершенно неожиданно веревка порвалась.

«Боже! Вот и все!» — подумал он, сжимая зубы, чтобы в момент смерти удержаться от крика, и сразу же ударился о землю, пролетев не больше десяти футов, и покатился по мокрой траве, свернувшись.

Он почувствовал руку на своем локте, помогавшую ему встать на ноги.

— С тобой все в порядке? — спросил Каннинг.

— Кажется. — Бирр подвигал руками. — Просто чудом, Гамильтон, но, с другой стороны, обычно так и бывает, когда ты рядом.

— Мы стремимся доставлять радость. — Каннинг на мгновенье включил свой фонарь, направив пучок света вверх. — Порядок, двинули. Вход в канализацию, о котором я тебе говорил, в пруду с лилиями, что на нижней террасе. — Они стали осторожно спускаться в темноте вниз, преодолели лестницу, обошли сбоку фонтан у ее подножия. Декоративный пруд с лилиями находился на противоположной стороне небольшой лужайки. С задней стороны пруда была стена, вода извергалась в пруд из пасти бронзовой головы льва. Бирр видел ее достаточно часто во время прогулок. — Порядок, пошли. — Каннинг сел, слез в воду, ее оказалось по колено. Он двинулся вперед, Бирр последовал его примеру и наткнулся на американца, который присел в темноте рядом с львиной головой. — Можешь потрогать, здесь решетка, наполовину в воде, — прошептал Каннинг. — Если мы сможем ее снять, то окажемся сразу в главной дренажной системе. Один туннель за другим на всем пути до самой реки.

— А если нет? — поинтересовался Бирр.

— Снова скудный паек и каменная камера, но это, как говорится, проблематично. А пока у нас есть десять минут до того как Шнайдер с этой чертовой овчаркой начнет обход сада. — Он достал из кармана короткий стальной прут, вставил его в бронзовую решетку с одной стороны и надавил на него как на рычаг. Они услышали щелчок, метал, изъеденный временем, сразу треснул. Каннинг сильно дернул, и в руках у него оказалась целиком решетка. — Видишь, Джастин, нужно уметь жить. Прошу.

Бирр опустился в воде на колени, включил фонарик и влез на четвереньках в узкий туннель, выложенный кирпичом. Каннинг пролез за ним следом и поставил на место решетку.

— Тебе не кажется, Гамильтон, что мы несколько староваты для бойскаутов? — прошептал Бирр, оглянувшись через плечо.

— Заткнись и двигайся, — ответил Каннинг. — Если мы доберемся до реки и раздобудем лодку до полуночи, у нас будет шесть-семь часов в запасе, прежде чем они нас хватятся.

Бирр полз вперед на руках и на коленках в воде глубиной фута два. Фонарик он держал в зубах. Через несколько ярдов он выполз в туннель диаметром футов пять, так что здесь уже можно было идти, чуть наклонившись.

Воды было не больше фута. Туннель круто уходил вниз, и запах в нем не был неприятным, он был похож на запах палых листьев, и еще так пахнет осенью в лодке на реке.

— Не останавливайся, — сказал Каннинг. — Как я узнал от садовника, отсюда уже недалеко до канализационной трубы, она выходит прямо в реку Инн.

— Запах уже чувствуется, — посетовал Бирр.

Еще несколько минут хода, и туннель, действительно, опустошался в главную сточную трубу миниатюрным водопадом. Бирр посветил фонарем на коричневые воды в хлопьях пены, которые неслись внизу в нескольких футах.

— Боже, ты чувствуешь эту вонь, Гамильтон? Это уже дело не шуточное.

— Ох, ну слезай, Бога ради. — Каннинг подтолкнул его, и Бирр свалился вниз, потеряв равновесие, и скрылся с головой. Он мгновенно вскочил на ноги, стоял и ругался, по-прежнему сжимая в руке фонарь.

— Это жидкое дерьмо, Гамильтон. Жидкое дерьмо.

— Сможешь помыться, когда доберемся до реки, — утешил его Каннинг, и спустился к нему вниз. — Теперь поторопимся.

Он пошел вниз по туннелю, светя вперед фонарем, Бирр шел за ним следом. Так они прошли ярдов шестьдесят-семьдесят, и туннель закончился глухой стеной.

— Вот и все, — сказал Бирр. — Славно потрудились. Придется возвращаться.

— Ни за что. Вода же куда-то уходит. — Каннинг положил свой фонарик в карман, сделал глубокий вдох и присел. Он мгновенно появился снова. — Так я и думал. Туннель продолжается на более низком уровне. Я пойду.

— Ты идиот, — сказал Бирр. — А если он тянется двадцать-тридцать ярдов, или еще длинней? У тебя не хватит времени, чтобы вернуться. Ты утонешь.

— Я рискну, Джастин. — Каннинг обвязал конец веревки вокруг пояса. — Я хочу выбраться отсюда, понимаешь? Я не собираюсь отсиживать задницу там наверху, в замке, и ждать, когда явятся наемные убийцы рейхсфюрера, чтобы меня прикончить. — Он протянул Бирру другой конец веревки. — Обвяжись вокруг пояса, если тоже хочешь попробовать. Если выберусь, то дерну за нее.

— А если нет?

— Зимние розы на мою могилу. Алые, как те, что Клер вырастила в теплице. — Он усмехнулся, глубоко вдохнул и скрылся под водой.

Джастин ждал. Электрический фонарик давал совсем немного света, но его хватало, чтобы заметить омерзительную слизь на древних стенах, а иногда крысу, проплывавшую в темной воде. Запах был устрашающим, действительно отвратительным, а теперь и холод пробрал его до самых костей, или так ему казалось.

Бирр почувствовал, как веревка дернулась, но колебался несколько мгновений, так как был не уверен, не показалось ли ему. Рывок повторился, на этот раз более явный.

— Ладно, черт бы тебя побрал, — пробормотал он, выключил фонарик и засунул его в нагрудный карман. Он нащупал руками под водой древний свод, набрал в грудь воздуха и ушел под воду.

Он ударился ногами о кирпичную кладку, но продолжал яростно работать, чувствуя тянущее усилие веревки на поясе, и потом, когда ему казалось, что он больше не может выдержать, впереди появился свет, и он вынырнул на поверхность, чтобы вздохнуть.

Каннинг, стоявший сбоку в туннеле большого размера, наклонился, вытягивая Бирра.

— Проще простого.

— Право, Гамильтон, в частности эта короткая увеселительная прогулка тебе не удалась. От меня пахнет как из засорившегося сортира, а в дополнение я замерз.

Каннинг его не слушал.

— Послушай. Это шумит река. Теперь уже недалеко.

Он быстрым решительным шагом двинулся дальше, оступаясь и поскальзываясь на склоне туннеля. Бирр устало поднялся на ноги и пошел за ним. А потом Каннинг возбужденно засмеялся и побежал в коричневой воде по колено, расплескивая ее в стороны.

— Я вижу ее! Мы добрались.

— Несомненно, джентльмены. Так оно и есть.

Включили яркое пятно, в тоннель хлынул свет. Бирр замешкался на мгновенье, а потом прошел вперед, и опустился на колени и на руки рядом с Каннингом, присевшим у большой круглой решетки, перекрывавшей конец тоннеля. По другую сторону решетки стоял, опустившись на одно колено, Шнайдер, а за его спиной несколько вооруженных мужчин.

— Мы ждали вас, джентльмены. Магда уже стала терять терпение.

Его сука овчарка скулила от возбуждения, тыкаясь мордой в решетку. Каннинг потрепал ее за ухом.

— Ты же не тронешь меня, глупая старая сука, правда?

— Ладно, главный сержант, мы не будем сопротивляться, — сказал Джастин Бирр.

Оберстлейтенант Макс Гессер откинулся на спинку стула, извлек из кармана портсигар, открыл его одной рукой со сноровкой, рожденной долгой практикой. Оберлейтенант Шенк ждал по другую сторону стола. Он был одет как на вахту, с оружием на ремне.

— Потрясающе, — изумился полковник. — Черт возьми, что Каннинг придумает в следующий раз?

— Бог его знает, герр оберст.

— А полученная тобой записка, в которой сообщалось о том, что будет иметь место попытка к бегству, она без подписи?

— Посмотрите сами, герр оберст. — Он подал листок бумаги, и Гессер его изучил.

— «Каннинг и Бирр сегодня ночью бегут через канализацию». Написано коряво, карандашом, печатными буквами, но немецкий-то совершенно правильный. — Он вздохнул. — Так что в их лагере есть доносчик. Их предал один из друзей.

— Не обязательно, герр оберст, если мне позволительно высказать предположение.

— Естественно, старина. Продолжайте.

— Откуда-то им стало известно расположение дренажной системы. От одного из солдат или от слуг.

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Кто-то, получивший взятку, потом подкинул тебе анонимную записку, чтобы попытка побега наверняка сорвалась. — Он покачал головой. — Мне это не нравится, Шенк. Дурно пахнет. — Он вздохнул. — Ну да ладно, пожалуй, лучше их пригласить.

Шенк вышел. Гессер встал и подошел к бару. Он был красивым мужчиной, несмотря на глубокий шрам, пересекавший лоб и загибавшийся к глазу, который был стеклянным. Нарядный мундир прекрасно на нем сидел, пустой рукав был заправлен за ремень.

Он наливал себе бренди, когда позади него открылась дверь. Он повернулся в тот момент, когда Шенк пропустил в комнату Каннинга и Бирра. У них за спиной встал Шнайдер.

— Боже всемогущий, — прошептал Гессер.

Они, действительно представляли жалкое зрелище: босиком, покрытые грязью, вода стекала с них на ковер. Гессер поспешно наполнил еще два стакана.

— Судя по вашему виду, это то, что вам нужно.

Каннинг и Бирр подались вперед.

— Чрезвычайно гуманно с вашей стороны, — сказал Бирр.

Каннинг ухмыльнулся и поднял стакан.

— Прозит!

— Теперь к делу. — Гессер прошел обратно к своему столу и сел. — Это нелепо, джентльмены и должно быть прекращено.

— Долг офицера использовать любую возможность, чтобы получить свободу и присоединиться к своему подразделению, — сказал Каннинг. — Вам же это известно.

— Да, при других обстоятельствах я бы с вами согласился, но не сейчас. Не 26 апреля 1945 года. Джентльмены, после пяти с половиной лет война подходит к концу. Почти кончилась. Теперь это может произойти в любой день. Нам нужно просто подождать.

— Кого? Расстрельный взвод СС? — возразил Каннинг. — Нам известно, что фюрер сказал Бергеру, когда тот поинтересовался судьбой заложников. Он сказал: расстрелять. Всех расстрелять. И последнее, что я слышал, Гиммлер с ним согласился.

— Вы под моей защитой здесь, джентльмены. Я неоднократно вам это говорил.

— Чудно, — сказал Каннинг. — А что будет, если они подъедут к главным воротам с директивой от фюрера? Вы поднимите мост или прикажете нас расстрелять? Как и каждый в немецкой армии, вы принимали солдатскую присягу, не так ли?

Гессер пристально смотрел на него, сильно побледнев, огромный шрам гневно полыхал. Бирр сказал спокойно:

— Он прав, полковник.

Гессер сказал:

— Я мог бы посадить вас, джентльмены, на голодный паек и запереть в камерах, но я не делаю этого. При данных обстоятельствах и с учетом момента времени, который мы все переживаем, я возвращаю вас в секцию для заключенных к вашим друзьям. Я надеюсь, что вы должным образом оцените этот жест.

Шенк ухватил Каннинга за руку, но генерал вырвался.

— Бог мой, Макс! — Он перегнулся через стол и заговорил резким голосом: — Для тебя есть единственный выход. Пошли Шенка на поиски подразделения Союзников, пока есть время. Чтобы вы могли сдаться законным путем и тем спасти свою честь и нашу шкуру.

Гессер долго и пристально смотрел на него, потом сказал:

— Отведите генерала и лорда Дандрама на их половину, Шенк.

— Герр оберст. — Шенк щелкнул каблуками и повернулся к пленникам. — Генерал?

— О, идите вы к черту, — сказал Каннинг, повернулся и вышел. Бирр немного замешкался. Мгновенье казалось, словно бы он хотел что-то сказать. Вместо этого просто пожал плечами и вышел следом. Шенк и Шнайдер пошли за ними. Гессер вернулся к бару и налил себе еще. Когда он убирал бутылку, раздался стук в дверь, и вошел Шенк.

— Вам налить? — спросил Гессер.

— Нет, спасибо, герр оберст. Мой желудок в последнее время мирится только с пивом. — Он терпеливо ждал. Гессер подошел к камину.

— Вы думаете, он прав, да? — Шенк замялся, и Хессер сказал: — Ну же, старина, скажите, что вы об этом думаете?

— Хорошо, герр оберст. Да, должен признаться, я думаю, он прав. Давайте пройдем через это и закончим. Такова моя позиция. Я очень опасаюсь, что, если мы этого не сделаем, здесь может произойти нечто ужасное, что погубит всех нас.

— Знаете что? — Гессер подтолкнул скатившееся полено обратно в камин, создав фонтан искр. — Я склонен с вами согласиться.

Каннинг и Бирр в сопровождении Шнайдера, двух солдат со «шмайсерами» и Магды пересекли главный вестибюль и стали подниматься по лестнице, которая была такой широкой, что рота солдат могла бы пройти по ней шеренгой.

— Мне как-то Кларк Гейбл показывал студии MGM,[6] — сказал Бирр. — Это место напоминает мне шестой павильон. Говорил я тебе это?

— Неоднократно, — заверил его Каннинг.

Они пересекли лестничную площадку несколько меньшего размера и остановились перед дубовой дверью с железными переплетами, около которой стоял вооруженный часовой. Шнайдер вытащил ключ длиной около фута, вставил его в массивный замок и повернул. Он толкнул дверь, открывая, и отступил назад.

— Джентльмены. — Когда они вошли внутрь, Шнайдер добавил: — Кстати, верхняя секция северной башни недостижима и впредь в саду будут постоянно находиться два охранника.

— Действительно, все замечательно продумано. Вы согласны, генерал? — сказал Бирр.

— Можешь хоть всю ночь играть этот водевиль, а с меня довольно, — сказал Каннинг и стал подниматься по темной каменной лестнице.

Бирр последовал за ним, позади них лязгнула захлопнувшаяся дверь. Они находились теперь в северной башне, центральном укреплении замка, в той его части, которая в старые времена служила последним оплотом его защитникам. Башня была полностью изолирована от других частей замка Арлберг, самое нижнее окно находилось в пятидесяти футах от земли, и было забрано крепкой решеткой. Это делало секцию, отведенную пленникам, относительно надежной в большинстве случаев и означало, что Гессер мог дать заключенным некоторую свободу, по крайней мере, в пределах этих стен.

Мадам Шевалье играла на рояле, им было хорошо слышно. Прелюдия Баха, четкость и холодность, только техника, без сердца. Из тех произведений, что она любит играть в борьбе с артритом пальцев. Каннинг открыл дверь обеденного зала.

Он был великолепен. С высокого сводчатого потолка свисали боевые знамена других времен, стены украшала изумительная коллекция оружия пятнадцатого-шестнадцатого века. Камин баронских пропорций. Гайллар и Клер де Бевилль сидели у камина, в котором горели дрова, курили и тихо разговаривали. Мадам Шевалье сидела у «Бехштайна». При виде Каннинга и Бирра она прекратила играть, хохотнула и заиграла «Траурный марш» из «Саула».[7]

— Очень, очень весело, — сказал ей Каннинг. — Можно просто лопнуть от смеха.

Клер и Гайллар встали.

— Что произошло? — спросил Гайллар. — Я сразу понял, что что-то неладно, когда пришел человек и запер дверь в верхнюю часть башни. Я как раз только успел спуститься оттуда, спрятав веревку.

— Они нас ждали. Вот, что произошло, — объяснил Бирр. — Милый старина Шнайдер и Магда, как обычно захлебывающаяся от восторга при виде Гамильтона. Он стал великой любовью ее жизни.

— Но как они могли узнать? — удивилась Клер.

— Как раз это и я хотел бы знать, — ответил Каннинг.

— Я думаю, это очевидно. — Бирр подошел к буфету и налил себе бренди. — Садовник Шмидт. Тот, что снабдил тебя информацией о дренажной системе. Возможно, сотни сигарет оказалось недостаточно.

— Сволочь, — выругался Каннинг. — Я его убью.

— Но после того как примешь ванну, Гамильтон, пожалуйста. — Клер помахала рукой перед носом. — Ты, действительно, несколько с душком.

— Камембер не вовремя, — пошутил Гайллар.

Все рассмеялись. Каннинг сказал мрачно:

— «Треск терновника под горшком»,[8] не так ли говорится в хорошей книге? Надеюсь, вы будете продолжать смеяться, каждый из вас, когда головорезы рейхсфюрера выведут вас к ближайшей стенке. — Кипя гневом, он пошел к выходу в наступившей тишине. Бирр опустошил свой стакан.

— Странно, но не могу придумать ничего смешного, чтобы вас развеселить, так что прошу меня извинить…

После его ухода, Гайллар сказал:

— Он, конечно, прав. Все это нехорошо. Если бы в этот раз Гамильтону и лорду Дандраму удалось сбежать и добраться до американских или английских войск, они могли бы привести их к нам на выручку.

— Чушь это все вместе взятое, — заявила Клер, снова усаживаясь у огня. — Гессер никогда бы не позволил так с нами поступить. Это противоречит его природе.

— Боюсь, полковника Гессера не будут спрашивать, — заметил Гайллар. — Он солдат, а солдаты имеют ужасную привычку делать, что им прикажут, моя дорогая.

Раздался стук в дверь, она отворилась, и вошел Гессер. Он улыбнулся, слегка поклонился всем троим и обратился к мадам Шевалье:

— Партию в шахматы?

— Почему бы нет? — Она теперь играла ноктюрн Шуберта, полный страсти и значения. — Но сначала разрешите наш спор, Макс. Поль не сомневается, что если явится СС, чтобы нас расстрелять, вы позволите им это сделать. Клер же верит, что вы не сможете стоять в стороне и ничего не делать. Что вы на это скажете?

— У меня странное предчувствие, что я побью вас в семь ходов.

— Ответ солдата. Понятно. Ладно.

Она поднялась, обошла рояль, направилась к шахматному столику. Гессер сел напротив ее. Она сделала первый ход. Клер взяла книгу и начала читать. Гайллар сидел, устремив взгляд на огонь, и курил трубку. Было очень тихо.

Спустя некоторое время открылась дверь, и вошел Каннинг в кителе от коричневой полевой формы и кремовых брюках. Клер де Бевилль сказала:

— Так много лучше, Гамильтон. В действительности, ты сегодня выглядишь красавцем. Должно быть, ползанье по канализации тебе на пользу.

Не поднимая головы, Гессер сказал:

— А, генерал, я надеялся, что вы появитесь.

— Я думал, мы уже насмотрелись друг на друга сегодня вечером, — ответил Каннинг.

— Возможно, но вот относительно предложения, которое вы сделали раньше. Я думаю, что ваши аргументы заслуживают обсуждения. Возможно, мы могли бы заняться этим утром. Скажем, сразу после завтрака?

— Вот теперь, черт возьми, вы говорите дело, — одобрил Каннинг.

Не взглянув на него, Гессер наклонился вперед, и пошел слоном.

— Шах и мат, я думаю.

Мадам Шевалье изучила расположение фигур на доске и вздохнула.

— Вы обещали за семь ходов, а сделали за пять.

Макс Гессер улыбнулся.

— Дорогая мадам, всегда нужно стараться играть на опережение. Первое правило хорошего солдата.

А в Берлине уже заполночь Борман все еще сидел в своем офисе, поскольку сам фюрер в эти дни редко ложился раньше семи утра, и Борман хотел оставаться рядом. Достаточно близко, чтобы не подпускать других.

В дверь постучали, и вошел Раттенгубер с запечатанным конвертом в руке.

— Вам, рейхсляйтер.

— От кого?

— Не знаю, рейхсляйтер. Я обнаружил это у себя на столе. Помечено седьмым приоритетом.

По кодовой классификации это соответствовало самой секретной связи, то есть предназначалось исключительно для глаз самого Бормана.

Борман вскрыл конверт, посмотрел ничего не выражавшим взглядом.

— Вилли, самолет, на котором фельдмаршал Грайм и Ханна Райтш прилетели в Берлин, уничтожен. Немедленно свяжись с Гейтоу. Скажи им, что они должны прислать к утру другой самолет, который сможет взлететь прямо из города.

— Слушаюсь, рейхсляйтер.

Борман помахал конвертом.

— Знаешь, что в нем, Вилли? Очень интересные новости. По всей видимости, наш горячо любимый рейхсфюрер, дорогой дядюшка Хейни предлагает сдаться англичанам и американцам.

— Бог мой! — воскликнул Раттенгубер.

— Самое интересное, Вилли, что скажет фюрер. — Он отодвинул назад стул и встал. — Пойдем и узнаем, да?

Пять

Из своего окна Гессер мог видеть не только внутренний двор замка, но и местность за его наружными стенами, извилистую дорогу, круто спускавшуюся по долине к реке внизу. За лесом находилась крошечная деревушка Арлберга, похожая на нечто из сказок братьев Гримм, сосны на нижних склонах гор позади нее зеленели на фоне снегов. Снег пошел опять, но несильный. Казалось, он делает мир чище, более сверкающим. Возможно, это давало себя знать детство.

Дверь у него за спиной открылась, и вошел Шенк. Гессер сказал:

— Снова снег. Он в этом году держится.

— Верно, герр оберст, — сказал Шенк. — Когда я сегодня утром проходил через деревню, то видел, что дети лесорубов из удаленных районов бежали в школу на лыжах.

Гессер подошел к бару и налил себе бренди. Шенк постарался сохранить невозмутимость, и Гессер сказал:

— Я знаю, что это путь к гибели, но сегодня очень плохое утро. Хуже, чем обычно, а это помогает проклятому глазу лучше, чем все таблетки. — Он чувствовал в пустом рукаве свою левую руку до мельчайших деталей, каждый нерв своего израненного тела, а стеклянный глаз являлся настоящей пыткой. — В любом случае, какое это имеет уже значение? В конце концов, все дороги ведут в ад. Но оставим это. Вы пытались дозвониться в Берлин сегодня утром?

— Да, герр оберст, но нам не удалось прозвониться.

— А радио?

— Капут, герр оберст. Стерн обнаружил, что перегорела пара ламп.

— Разве их нельзя заменить?

— Когда он открыл коробку с запасными, оказалось, что они пострадали при транспортировке, судя по виду.

— Вы пытаетесь мне сказать, что у нас нет никакой связи ни с кем?

— В данный момент, боюсь, так оно и есть, герр оберст, но, если повезет, мы сможем связаться с Берлином, если будем все время пытаться это сделать, а Стерн сейчас на гарнизонной машине объезжает округу в поисках запчастей, которые ему нужны.

— Хорошо. Что еще?

— Генерал Каннинг и полковник Бирр здесь.

— Хорошо, пригласите их. Шенк, вы тоже останьтесь, — добавил он, когда старый лейтенант направился к двери.

Каннинг был в пилотке и в офицерской шинели темно-оливкового цвета. Бирр в двустороннем камуфляжном комбинезоне и в белой зимней форменной куртке с капюшоном, из тех, что предназначались для немецкой армии на Восточном фронте.

Гессер сказал:

— Я вижу, вы приготовились к прогулке, джентльмены.

— Неважно, — отрывисто сказал Каннинг. — Что вы решили?

Гессер поднял руку, словно защищаясь.

— Вы слишком торопитесь, генерал. Нужно все как следует продумать.

— Господи, Боже мой. Начинается. Вы собираетесь делать что-то положительное или нет? — возмутился Каннинг.

— Мы всю ночь пытались связаться с Управлением по делам военнопленных в Берлине, но безуспешно.

— В Берлине? — удивился Каннинг. — Вы шутите. Он весь в руках русских.

— Не совсем так, — спокойно сказал Гессер. — Фюрер еще жив, как это ни пугающе для вас, и в столице сосредоточено значительное количество войск.

— Отсюда это четыреста пятьдесят миль, — сказал резко Каннинг. — Мы здесь, Макс. Что вы намерены делать здесь, вот что я хочу узнать?

— Иными словами, вы подумали над тем, чтобы послать лейтенанта Шенка на поиски британских или американских частей, возможно, в компании с одним из нас? — спросил Бирр.

— Нет. — Гессер ударил по столу единственной рукой. — Этого я не позволю. Это уж слишком. Я немецкий офицер, джентльмены, не забывайте об этом. Я служу своей стране наилучшим доступным мне способом.

— Черт возьми, каким же это? — потребовал ответа Каннинг.

Гессер нахмурился, задумался на мгновенье, потом кивнул.

— Сегодня я еще продолжу попытки связаться с Берлином. Я должен знать их точные указания относительно этого дела. — Каннинг попытался протестовать, но Гессер прервал его. — Нет, я намерен действовать именно так. Вам придется с этим примириться. Сначала, говоря вашим языком, мы пошарим по диапазонам.

— А дальше? — спросил Бирр.

— Если к этому часу завтра утром мы не добьемся успеха, я собираюсь послать оберлейтенанта Шенка в свободный мир. Посмотрим, что ему удастся найти. Это, естественно, только в том случае, если он захочет рискнуть. — Он повернулся к Шенку. — Это не будет приказ, вы понимаете?

Шенк слегка улыбнулся.

— Я с готовностью сделаю то, что герр оберст сочтет нужным.

— Зачем терять еще один день? — начал Каннинг, но Гессер просто встал.

— Это все, что я хотел сказать, джентльмены. Доброго вам утра. — Он кивнул Шенку. — Теперь выведите на прогулку генерала и полковника Бирра.

В саду было холодно, с разных сторон налетали снежные вихри. У всех выходов стояли охранники в длинных куртках с капюшонами, Шнайдер с Магдой неотступно следовал за Каннингом и Бирром. Каннинг оглянулся и щелкнул пальцами, овчарка сразу натянула поводок и заскулила.

— Слушай, старик, отпусти ее, — отрывисто сказал Каннинг Шнайдеру по-немецки. Шнайдер не без колебаний спустил ее с поводка. Сука подбежала к Каннингу и лизнула ему руку. Он встал на колени и стал чесать у нее за ушами. — Ну, что ты об этом думаешь?

— Лучше, чем я рассчитывал. Не забывай, Гессер пруссак. Профессиональный солдат старой школы, Бог и Отчизна — вот его спинной хребет. Ты же предлагаешь ему сдаться. И не только поднять белый флаг, но бегать по округе, чтобы привлечь к этому чье-то внимание. Ожидать от него подобного — это слишком. На твоем месте, я бы удовольствовался тем, чего нам удалось добиться.

— Да, наверно, ты прав. — Каннинг поднялся, увидев Поля Гайллара и мадам Шевалье, проворно шагавших со стороны нижнего сада. Она была в немецкой шинели, на голове шарф, а Гайллар в шинели и в берете.

— До чего вы договорились? — потребовал отчета француз, как только они подошли.

— Расскажи им ты, Джастин, — попросил Каннинг. — С меня на сегодня довольно.

Он пошел прочь, Магда побежала с ним рядом. Он спустился по лестнице, прошел мимо пруда с лилиями и вошел в оранжерею. Шнайдер шел за ним следом, но остался на крыльце.

Здесь было тепло и влажно, всюду зелень, пальмы, виноградная лоза с тяжелыми гроздьями. Он двинулся по черно-белому мозаичному полу прохода и вышел к центру, к фонтану, где нашел Клер де Бевилль, ухаживающей за алыми зимними розами, которые являлись ее особой гордостью.

Каннинг остановился на мгновенье, наблюдая за ней. Она, действительно, была красавицей. Собранные на затылке волосы открывали заостренный книзу овал лица. Высокие скулы, большие спокойные глаза, красиво очерченный рот. Он ощутил старое знакомое возбуждение и легкое чувство гнева, которое ему сопутствовало.

Оставшийся сиротой в раннем детстве, Каннинг большую часть юности провел в закрытых школах разного типа, пребывание в которых оплачивал его дядя, занимавшийся в Шанхае торговыми морскими перевозками. Дядю своего он никогда не видел. Так продолжалось до самого его поступления в Вест-Поинт. С этого момента он полностью принадлежал армии. Всем пожертвовал требованиям, предъявляемым армией, полностью посвятил ей себя. У него никогда не возникало желания иметь жену, семью. Естественно, у него были женщины, но только по необходимости. Теперь все изменилось. Впервые в его жизни другое человеческое существо вызывало у него волнение, и это совершенно не вписывалось в привычную для него схему.

Клер обернулась. В руке у нее были грабли. Она улыбнулась.

— Это ты. Что произошло?

— Ох, мы должны ждать еще двадцать четыре часа. Макс хочет еще раз попытаться связаться с Управлением по делам военнопленных в Берлине. Настоящий прусский офицер, останется им до самого конца.

— А ты, Гамильтон, что ты хочешь?

— Стать свободным сейчас же, — сказал он, в его голосе звучало нетерпение. — Это длится слишком долго, ты понимаешь, Клер.

— Ты слишком много пропустил, да? — Он нахмурился, а она продолжала: — Войну, Гамильтон. Свою драгоценную войну. Сигнал горна, принесенный ветром дым сражения. Для тебя это как хлеб и вода. То, чего жаждет душа. И кто знает, если бы ты был свободен, возможно, тебе бы выпал шанс поучаствовать в последнем победном броске.

— Ты говоришь страшные вещи.

— Но это правда. И что я могу предложить взамен? Только зимние розы.

Она слегка улыбнулась. Каннинг схватил ее в объятья и стал жадно целовать.

Риттер сидел в столовой за пианино и играл этюд Шопена, самый свой любимый. Тот, что его как всегда успокоил, несмотря на тот факт, что инструмент был определенно расстроен. Эта музыка напомнила ему прошлое. Отца и мать, и маленькое поместье в Пруссии, где он вырос.

Русские вели теперь непрерывный обстрел. Звук взрывов был слышен даже здесь глубоко под землей, содрогались бетонные стены. Всюду чувствовался запах пороха, все покрыто пылью.

Пьяный лейтенант СС наткнулся на пианино, расплескав пиво на клавиатуру.

— Довольно этого вздора. Как насчет чего-нибудь взбадривающего? Что-то вдохновляющее. Может, «Хорста Весселя»?

Риттер прекратил играть и, подняв голову, посмотрел на него.

— Полагаю, вы обращаетесь ко мне? — сказал он очень тихим, но бесконечно опасным голосом, его бледное лицо вспыхнуло, глаза потемнели.

Лейтенант увидел Рыцарский крест, Дубовые листья и Мечи, знаки различия и сделал попытку вытянуться.

— Прошу прощения, штурмбаннфюрер. Я обознался.

— Такое впечатление. Уйдите.

Лейтенант отошел, чтобы присоединиться к шумной толпе таких же пьяных как он. Мимо них проходила юная медсестра в униформе. Один из них уложил ее к себе на колени, другой запустил ей руку под юбку. Она засмеялась и потянулась наверх, жадно целуя третьего.

Испытывая омерзенье, Риттер взял в баре бутылку «Стайнхагера», наполнил стакан и сел за свободный столик. Вскоре появился Гоффер. Он оглядел столовую и быстро пошел к Риттеру. Лицо его было бледным от возбуждения.

— Я наблюдал недавно чертовски странную картину, майор.

— Что в ней странного?

— Генерал Феджелайн шел по коридору под конвоем двух охранников, на нем не было ни эполет, ни погон. Он выглядел напуганным до смерти.

— Превратности войны, Эрик. Возьми себе стакан.

— Бог мой, майор, генерал СС, награжденный Рыцарским крестом.

— И как мы все, в конце концов, глина самой обычной разновидности, друг мой. По меньшей мере, его ноги.

— Нам не следовало здесь появляться. — Гоффер огляделся вокруг, лицо его исказила гримаса. — Нам отсюда никогда не выбраться. Мы подохнем здесь как крысы и в плохой компании.

— Я так не думаю.

Лицо Гоффера сразу осветилось надеждой.

— Вы что-то слышали?

— Нет, но все мои инстинкты говорят мне, что услышу. Теперь налей себе и принеси сюда шахматную доску.

Борман и Раттенгубер наблюдали все происходящее через дверь в глубине комнаты. Раттенгубер сказал:

— Его мать была настоящей аристократкой. Одна из тех семей, что ведут свой род от Фридриха.

— Посмотри на него, — сказал Борман. — Ты обратил внимание, как он поставил на место эту пьяную свинью. И вот что я тебе скажу, Вилли, я уверен на сто процентов, он не поднимал руку и не говорил: хайль Гитлер, по меньшей мере, два года. Мне знакома эта разновидность. Они приветствуют друг друга как английские гвардейцы, прикладывая палец к козырьку фуражки. А какие они смельчаки, Вилли. Сказать тебе, что они думают, даже те, что в СС? Ты можешь вообразить, чтобы они до сих пор оставались верными старым крестьянам, вроде нас с тобой?

— Они остаются верными. — Раттенгубер замялся. — Они остаются верными своим командирам, рейхсляйтер. Ваффен-СС, они вымуштрованы. Лучше всех в мире.

— Но не Риттер, Вилли. Такие, как он, пойдут хоть в ад, но знаешь, почему? Потому что им наплевать. Вот они какие. Они сами по себе.

— И что это значит, рейхсляйтер?

— В данном случае, мы имеем очень доброго прекрасного рыцаря. Понимаешь, Вилли, не зря же я прочитал столько книг, в том числе и английских. Они думают, что Борман невежа, Геббельс и компания, но я знаю больше, чем они, о чем бы то ни было. Тебе не кажется?

— Конечно, рейхсляйтер.

— Риттер — прекрасный арийский экземпляр, как на тех идеализированных полотнах, которые так любит фюрер. Стандарт, который недостижим для остальных из нас. Забудь мерзости, Вилли. Изнасилования, лагеря, казни. Подумай об идеале. О прекраснейшем солдате, которого знал. Скромный, благородный, рыцарственный и абсолютно бесстрашный. Каждый солдат Ваффен-СС мечтает быть таким, а Риттер именно такой.

— И вы полагаете, что те финские варвары, о которых мы говорили раньше, будут сотрудничать?

— Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами? А как ты думаешь?

— Я думаю, что, возможно, рейхляйтер хочет, чтобы я привел его в офис прямо сейчас.

— Несколько позднее, Вилли. Сейчас я должен идти к фюреру. Вести о дезертирстве Гиммлера и трусости Феджелайна сильно его разгневали. Он нуждается во мне. Поговори с Риттером, когда он уже выпьет пару стаканов. Присмотрись, как это на него подействует. Я встречусь с ним позже. После полуночи.

Интенсивность бомбардировки возросла, грохот над головой был теперь непрерывным, поэтому и стены дрожали непрерывно, обстановка в столовой стала существенно безобразней. Помещение заполнили шумные бурлящие толпы пьяных, некоторые уже так напились, что валялись под столами.

Когда Раттенгубер вернулся в столовую часа через два, Риттер и Гоффер продолжали играть в шахматы за столом в дальнем конце комнаты.

Раттенгубер спросил:

— Могу я к вам присоединиться?

Риттер поднял голову.

— Конечно.

Раттенгубер поморщился, когда особенно мощный взрыв заставил задрожать все помещение.

— Не нравится мне этот звук. Вы думаете, мы здесь в безопасности, майор?

Риттер посмотрел на Гоффера.

— Как, Эрик?

Гоффер пожал плечами.

— Самый большой калибр, кокой есть у нас, семнадцать с половиной. Таким на эту глубину не пробить.

— Это утешает, — сказал Раттенгубер и предложил им обоим сигареты.

Риттер сказал:

— Гоффер наблюдал странную сцену пару часов назад: генерала Феджелайна вели по коридору под охраной, без эполет и без погон.

— Да, очень печально. Позор для всех нас, — сокрушался Раттенгубер. — Он вчера исчез. Когда фюрер заметил, что его нет, он послал людей на его поиски. Дурака нашли в его собственном доме в Шарлоттенбурге, в гражданской одежде и с женщиной. Сразу арестовали, а полчаса назад расстреляли.

Риттер не выказал никаких эмоций.

— Если все так, как вы говорите, он получил по заслугам.

— Да, так. Мы не можем выйти из войны, просто сменив шинель на дождевик, во всяком случае, на этой стадии, — сказал Раттенгубер. — Ни один из нас. — Он закурил новую сигарету. — Кстати, майор, рейхсляйтер хотел бы видеть вас через некоторое время. Я был бы признателен, если бы вы находились в готовности.

— Естественно, — ответил Риттер. — Я полностью в распоряжении рейхсляйтера. — Легкая сардоническая улыбка, тронувшая его губы, была на грани презрительной. — Что-нибудь еще?

У Раттенгубера появилось странное чувство, что ему разрешили уйти.

— Нет. — Поторопился он заверить. — Я приду за вами сюда.

В комнату вошел связной, огляделся по сторонам и направился к ним. Он щелкнул каблуками и подал Раттенгуберу телеграмму. Раттенгубер прочитал сообщение и заулыбался. Отослав вестового, он сообщил:

— Великолепные новости. Да, самолет, на котором фельдмаршал фон Грайм и Ханна Райтш прилетели в Берлин 26 числа, погиб во время бомбардировки сегодня утром.

— Так что фельдмаршал тоже оказался здесь постоянным гостем? — предположил Риттер. — Не повезло.

— Нет, он улетел сегодня вечером на другом самолете, на тренировочном «Арадо», который пилотировала Ханна Райтш. После двух неудачных попыток они взлетели от Бранденбургских ворот. — Он встал. — Прошу извинить. Рейхсляйтер ждет эту новость, и фюрер тоже. — Он ушел.

Гоффер спросил:

— Что он от вас хочет?

— Полагаю, я узнаю об этом, когда он меня вызовет, — сказал Риттер. Он кивнул на шахматную доску. — А пока, если не ошибаюсь, твой ход.

Сразу после полуночи Вальтера Вагнера, члена городского совета и мелкого чиновника Министерства пропаганды доставили под конвоем в бункер. Абсолютно сбитый с толку и, не вполне понимая, что происходит, около часа ночи он зарегистрировал брак Адольфа Гитлера и Евы Браун. На церемонии присутствовали только двое свидетелей, Мартин Борман и Йозеф Геббельс, государственный министр пропаганды.

Сразу за бракосочетанием последовал свадебный завтрак с большим количеством шампанского. Около двух фюрер вышел в смежную комнату, чтобы продиктовать одной из двух своих секретарей, фрау Юнге, свое личное завещание и политические заповеди. Борман, ожидавший удобного момента, воспользовался им и ушел.

Раттенгубер ждал его в коридоре.

— Теперь, когда мы с этим покончили, я хочу видеть Риттера. Приведи его ко мне, Вилли, — приказал рейхсляйтер.

Когда Раттенгубер сопроводил Риттера в офис Бормана, бомбардировка стала особенно интенсивной. Рейхсляйтер посмотрел наверх, на дым и пыль, поступавшие через вентиляцию.

— Если бы это не происходило уже в течение нескольких дней, я бы встревожился.

— Неприятно, — согласился Риттер.

— Не лучшее место для пребывания, я говорю о Берлине, если этого можно избежать. — Раттенгубер занял позицию около двери. Установилось долгое молчание, в течение которого Борман спокойно взирал на молодого офицера СС. Наконец, он произнес: — Вы хотели бы покинуть Берлин, штурмбаннфюрер?

Риттер широко улыбнулся.

— Пожалуй, я мог бы сказать, что очень хочу, рейхсляйтер, но не могу представить, чтобы для этого была теперь малейшая возможность.

— О, возможность всегда есть для тех, кто готов всем рискнуть. У меня сложилось мнение, что вы как раз из этой породы. Я прав?

— Вам видней.

— Хорошо. Тогда посмотрим, сможем ли мы вас взять. Этот ваш человек, Гоффер, вы ему доверяете?

— Свою жизнь — да, — ответил Риттер. — Однако, на нынешней стадии, я бы не стал слишком полагаться на его преданность какой-то политической идее.

— Иными словами, здраво мыслит и судит. Мне это нравится. — Борман обратился к карте, которая лежала перед ним. — Вам знакомы эти места на северо-западе от Инсбрука на реке Инн?

— Скажем так, я знаю, где это, — ответил Риттер. — Моя часть стояла, примерно, в пятидесяти милях оттуда, когда я улетал.

— Там ее больше нет. То, что от нее осталось, было уничтожено вчера утром танковыми частями 6-ой американской армии в ста милях, а может и дальше, оттуда. — На какое-то мгновенье Риттер перестал слышать его голос. Он думал про свой полк, про старых товарищей, о полковнике Ягере. Он снова обрел чувство реальности, когда Борман произнес: — Я сожалею, для вас это сильное потрясение.

— Не обращайте внимания, — сказал Риттер. — Старая, тривиальная и многократно повторявшаяся история. Продолжайте, пожалуйста.

— Очень хорошо. Вся эта территория, треугольник между Инсбруком, Зальцбургом и Клагенфуртом, пока в наших руках, но ситуация очень неустойчивая. Враг продвигается вперед с большой осторожностью, потому что они поверили рассказам, которые слышали об Альпийской твердыне, где мы можем продержаться еще годы. Когда они разберутся в действительной ситуации, они пройдут через Берхтесгаден, как горячий нож сквозь масло.

— И это может произойти в любой момент?

— Несомненно. Поэтому, чтобы выполнить задуманное, мы должны действовать быстро.

— И что же это будет, рейхсляйтер?

Борман взял карандаш и обвел им Арлберг.

— Здесь, в замке Арлберг на реке Инн вы найдете пятерых важных заключенных. Мы называем их знаменитостями. Один из них американский генерал Каннинг. Кто остальные, для вас, пока, не имеет значения. Достаточно знать, что эти люди особенно уважаемы своими народами. Позднее вы сможете прочитать их дела.

— Минуточку, — вмешался Риттер. — Вы говорите так, словно ожидаете, что я доберусь до тюрьмы. Будто это свершившийся факт. Но для этого нужно выбраться из Берлина.

— Естественно.

— Как же это возможно?

— Вы, возможно, слышали, что самолет, на котором фельдмаршал фон Грайм и Ханна Райтш прилетели в Берлин, был уничтожен вчера.

— Да, знаю. Они улетели ночью на другом самолете, на учебном «Арадо». — И вдруг его озарило, Риттер все понял. — А, теперь понимаю. «Физлер-Сторч»…

— Находится в гараже позади автомобильного салона рядом с главной улицей, у Бранденбургских ворот. Перед вашим отходом, я сообщу вам адрес. Вы вылетаете завтра вечером или, возможно, сразу после полуночи. Это лучшее время, чтобы ускользнуть от русских зениток. В десяти милях от Арлберга, вот здесь в Арнгайме, есть посадочная полоса. До войны она использовалась при спасательных операциях в горах. Сейчас там никого нет. Вы будете там к завтраку.

— И что там?

— Там вы найдете транспорт. Все приготовлено. Даже мои враги признают, что я хороший организатор. — Борман улыбнулся. — Вы отправитесь в Арлберг, где заберете пятерых заключенных, о которых я говорил, и доставите их обратно в Арнгайм. Они будут вывезены оттуда транспортным самолетом в тот же день. Есть вопросы?

— Несколько. Цель операции?

— Вас беспокоят пленные? — Борман махнул рукой. — Выбросите из головы все слухи о казнях пленных знаменитостей. Я ненавижу транжирство. Поверьте мне, майор, эти люди будут полезным козырем, когда будет достигнута ситуация, при которой мы приступим к мирным переговорам с нашими врагами.

— Заложники — более подходящий термин.

— Как вам больше нравится.

— Хорошо, — согласился Риттер. — Какова ситуация в самом замке? Кто там командует?

— Солдаты вермахта, и только. Полковник Гессер — хороший человек, но инвалид, а при нем еще девятнадцать или двадцать стариков. Не о чем беспокоиться.

— И у меня будет лист бумаги, я полагаю, с приказом передать их в мои руки?

— Подписанный самим фюрером.

— Что, если он откажется? Не подумайте, что я придумываю трудности. Просто после шести лет службы, я убедился в том, что во время войны случиться может все, что угодно, особенно, когда ожидаешь чего-то совершенно противоположного. Я стараюсь предусмотреть все возможные варианты.

— Так и следует действовать. — Борман постучал карандашом по месту на карте. — В настоящий момент, не далее, чем в десяти милях западнее Арнгайма находится подразделение СС или точнее то, что от него осталось. Тридцать-сорок человек, по моим сведениям.

— Теперь, как рейхсфюреру известно, термин СС означает множество грехов. Они немцы?

— Нет, но солдаты первоклассные. Финны. Те, что были в России в составе дивизии «Викинг», в основном, в отрядах лыжников.

— Наемники? — спросил Риттер.

— Солдаты «Ваффен-СС», чей контракт еще действует до 1 мая. Вы можете их использовать, чтобы получить заключенных. Вы меня понимаете?

— Думаю, да.

— Хорошо. — Борман протянул ему небольшую папку. — Все, что вам требуется, здесь, включая адрес гаража, где находится самолет. Пилота зовут Бергер. Он тоже СС, так что, как видите, все держится внутри семьи. Да, еще одна важная вещь.

— Что, именно, рейхсляйтер?

— С вами отправится человек, являющийся моим личным представителем, чтобы видеть, что все происходит должным образом. Герр Штрассер. Надеюсь, я могу положиться на вас в отношении любезного с ним обращения. — Риттер смотрел вниз на папку, которую он крепко держал двумя руками. — Вас что-то беспокоит, майор? — спросил тихо Мартин Борман.

— Заключенные, — сказал Риттер и поднял голову. — Я хочу получить ваши заверения, ваше слово чести, что им не будет причинен вред. Что ситуация будет такой, как вы ее обрисовали.

— Дорогой Риттер. — Борман обошел стол и положил Риттеру руку на плечо. — Все остальное было бы просто глупо, я не таков, поверьте мне.

Риттер медленно кивнул.

— Я вам верю, рейхсляйтер.

— Хорошо, — сказал Борман. — Великолепно. Я бы на вашем месте немного поспал пока. Раттенгубер позаботится о пропуске для вас и Гоффера, чтобы вы могли отсюда выйти завтра во второй половине дня. Возможно, я вас не увижу до вашего выхода, но я постараюсь. Если нет, желаю удачи.

Он протянул руку. После едва заметного колебания Риттер коротко пожал ее. Раттенгубер придержал для него дверь. Когда дверь за ним закрылась, Борман вернулся на свое место за столом. На лице у него было странное выражение.

— Моей честью, Вилли. Он потребовал с меня слово чести. Тебе приходилось слышать о таком среди нас? Я испытываю сомнения в самом существовании такого понятия в течение последних двадцати лет и больше.

Гоффер ждал в столовой и когда Риттер сел, наклонился к нему, едва сдерживая нетерпение.

— Так о чем он говорил?

— Я не вполне уверен, — начал Риттер. — Понимаешь, есть то, что он говорил, и то, что не договаривал. Так что слушай и суди сам…

Он наклонился вперед, сложив руки на папке, стал рассказывать.

Шесть

Снегопад так и не прекращался. Когда Шенк, постучав, вошел в кабинет Гессера в замке Арлберг, полковник стоял у окна, глядя на долину. Он повернулся и пошел к своему столу.

— Итак, ситуация все та же?

— Боюсь, что так, герр оберст. Нам по-прежнему не удается связаться с Берлином.

— А радио?

— Стерн объехал все деревни в округе и без толку. Несомненно, радиоприемников не может не быть, и в них используются нужные лампы, но, как известно герру оберсту, в этих местах владение приемником объявлено незаконным еще год назад. Индивидуумы, виновные в нарушении закона, вряд ли признают этот факт на данном этапе.

— Трудно их винить, учитывая обстоятельства. — Гессер сел. — Настало время принимать решение.

— Да, герр оберст, пора.

Гессер посидел несколько мгновений, похлопывая себя по пустому рукаву.

— Как я уже говорил вчера, в этом деле я не хочу приказывать. Я бы нарушил свои служебные обязанности, не указав, что это может оказаться чрезвычайно опасным. В этой области линия фронта очень подвижна, любая вражеская часть может быть настроенной сначала стрелять, а уже потом задавать вопросы. Вы это понимаете?

— Абсолютно.

— И все-таки готовы рискнуть?

— Герр оберст, по армейским меркам я старик, — сказал Шенк. — Возможно, даже слишком стар для таких игр. Последний раз я участвовал в боях на Западном фронте в 1918 году, но совершенно ясно, сэр, что вы пойти не можете, и совершенно неприемлемо посылать с такой миссией одного из нижних чинов. Поскольку я единственный офицер, кроме вас, по-видимому, выбора у нас нет.

— Кого вы предполагаете взять с собой?

— Шмидта, я думаю. Он одного со мной возраста, но прекрасно водит машину. Мы возьмем одну из гарнизонных машин.

— Хорошо, — одобрил Гессер. — Действительно, как вы сказали, выбора у нас нет. Приведите генерала Каннинга и полковника Бирра, я сообщу им о своем решении.

— Они на прогулке сейчас, герр оберст. — Шенк направился к двери, и Гессер его окликнул:

— Шенк?

— Слушаю, герр оберст.

— Я вам очень признателен. Вы смелый человек.

— Нет, герр оберст, совсем нет. Я очень напуганный человек. — Он улыбнулся. — Но у меня есть жена и две дочери, я жду, не дождусь увидеть их снова. То, что я сейчас делаю, я делаю ради них. Это лучшее, что мы можем сделать для всех нас. Поверьте мне.

— Да, наверно вы правы.

Шенк вышел и скоро вернулся с Каннингом и Бирром. Генерал сразу потребовал ответа:

— Так вы приняли решение?

Гессер кивнул.

— Оберлейтенант Шенк отправится отсюда… — Он посмотрел на часы. — Ровно в полдень. Он возьмет гарнизонную машину и только водителя, чтобы попробовать найти части союзников где-то на пути в Инсбрук. Вы согласны, Шенк?

— Как скажете, герр оберст.

— Слава Богу, вы решились, — обрадовался Каннинг. — Можем мы пойти сказать остальным?

— Не вижу причин для отказа. — Каннинг и Бирр повернулись, чтобы выйти. Гессер поднялся из-за стола. — Еще одно, пока вы не ушли.

— Что такое? — Каннинг нетерпеливо оглянулся.

— В этом предприятии оберлейтенант Шенк и капрал Шмидт подвергают свою жизнь значительному риску. Надеюсь, вы это цените.

Каннинг нахмурился, Бирр первым протянул руку Шенку.

— Разумеется, и я вас благодарю от всех нас.

— Сделаю все, что смогу, герр оберст, — на губах Шенка промелькнула улыбка, — чтобы остаться в живых ради спасения всех нас.

Поль Гайллар и Клер сидели у окна в обеденном зале, когда вошли Каннинг и Бирр. Мадам Шевалье, как и ежедневно, практиковалась в игре на фортепьяно. Она сразу прекратила играть.

Гайллар встал.

— Что происходит?

— Мы идем, — сказал Каннинг. — Во всяком случае, Шенк идет. Отправляется в полдень. — Он встал перед камином, сложив за спиной руки. — Вы сознаете, друзья, что немного везения, и он вернется всего через несколько часов? Что сегодня вечером мы, возможно, будем свободны?

Бирр закурил сигарету.

— С другой стороны, если он нарвется на каких-нибудь любителей стрелять без разбора, он может быть мертв к тому времени. Ты об этом не подумал?

— Чушь, — отрезал Каннинг. — Шенк провел четыре года на Западном фронте во время Первой мировой войны. Был трижды ранен. Он птица слишком опытная, чтобы сейчас погибнуть.

— А если это случится, Гамильтон? — Клер подошла к камину и села. — Что нам тогда делать?

— Тогда нам придется действовать самим. — Каннинг подошел к двери и открыл ее, потом обернулся. — Я знаю одно. Если кто-нибудь, СС или кто бы то ни было, попытается забрать меня отсюда, им придется очень постараться, чтобы им это удалось.

Он вышел, закрыв за собой дверь.

Когда Раттенгубер вошел в офис Бормана, рейхсляйтер что-то писал за столом.

— Одну минуту, Вилли. Я не сделал записи в дневнике прошлой ночью, потому что много часов провел с фюрером. — Спустя некоторое время он положил ручку и закрыл дневник. — Итак, Вилли, что происходит? Каково моральное состояние?

Раттенгубер посмотрел озадаченно.

— Моральное состояние, рейхсляйтер?

— Да ладно тебе. На этой стадии игры уже нет нужды говорить обиняками.

— Тогда, рейхсляйтер, если вы хотите знать, оно совершенно позорное. Я не видел столько пьяных в военной форме за всю свою жизнь. Ими полна столовая. И женщины ничуть не лучше. Такое впечатление, что все идет вразнос.

— А чего ты ожидал, Вилли? Ты знаешь, почему русская артиллерия прекратила обстрел? Потому что они бы стреляли по своим танкам и пехоте, продвигающимся к Вильгельмплатц. Судя по последнему рапорту, они остановились не далее пятисот метров от Канцелярии. Тяжелый бой на Белле-Альянсплатц и на Потсдамерштрассе, хотя, насколько я понимаю, наши войска сосредоточились на Бисмаркштрассе.

— А где армия Венка?

— Еще удерживает связь с корпусами Реймана, но для нас это бесполезно. С нами покончено.

Раттенгубер выглядел потрясенным.

— Покончено, рейхсляйтер?

— Уже довольно давно. Разве ты не знал? Когда 22-ого не удалась контратака Стайнера, фюрер заявил, что война проиграна. Что он намерен умереть в Берлине. Ты не знал, что на свадебном завтраке он говорил о самоубийстве?

— Боже мой! — воскликнул в ужасе Раттенгубер.

— Возможно, это его наилучшая услуга немецкому народу. — Казалось, он ждал каких-то комментариев от Раттенгубера. Тот нервно облизал губы.

— Рейхсляйтер?

— Интересная мысль. Умереть ради дела подходящему человеку, может быть, иногда, более важно, чем остаться жить. — Он загадочно улыбнулся, отчего приобрел еще более зловещий вид, чем обычно. — Но для меньших моралистов подобная чрезмерность не всегда необходима. Вот ты, например, Вилли?

— Я, рейхсляйтер? Я не понимаю.

— Тебе суждено остаться жить, Вилли. Проще говоря, ты сегодня ночью покидаешь это место.

Раттенгубер уставился на него в изумлении.

— Покидаю Берлин, вы имеете в виду?

— Вместе с военным адъютантом фюрера Йоханмайером, Лоренцом из министерства пропаганды и Зандером. Его задача доставить текст последней воли и политического завещания фюрера адмиралу Денитцу. Я предложил послать тебя вместе с ними, и фюрер согласился.

— Я… Какая честь, — проговорил, заикаясь, Раттенгубер.

— Конечно, Вилли, — сказал сухо Борман. — Но доберешься ты до Денитца или нет, это проблематично и ничего не изменит. Для тебя сейчас есть другая работа, более важная.

Раттенгубер побледнел.

— «Камараденверк»? Это начинается?

— Конечно, Вилли. Разве я не говорил всегда, что так будет? В моем конце — мое начало. Я прочел это где-то. Очень подходит.

Где-то поблизости прогремел мощнейший взрыв, стены бункера содрогнулись, клубы пыли полетели из вентиляции.

Борман посмотрел наверх, не обнаруживая ни малейших признаков страха.

— Иваны снова пустили в ход артиллерию. Знаешь, это мне несколько напоминает «Сумерки богов». Все силы зла объединились против них, а потом вдруг появляется новый оплот, прекрасней, чем когда-либо, и Балдур снова живет. — Он обратил к Раттенгуберу мрачное лицо. — Так это и будет для нас, Вилли, для Германии. Я тебе это обещаю.

Несмотря на непрерывный грохот взрывавшихся в тридцати метрах над головой снарядов, на концентрированный запах пороха, на пыль, которая вызывала у него кашель, плечи Раттенгубера распрямились.

— Я тоже в это верю, рейхсляйтер. Никогда не переставал верить в предназначение немецкого народа.

— Хорошо, Вилли. Прекрасно. — Борман достал из стола письмо и стряхнул с него пыль. — Вот причина, почему тебе так важно выбраться из Берлина, и этот клоун Денитц не имеет к этому никакого отношения.

В основном дворе крепости Арлберг Шенк готовился выезжать. Он стоял рядом с машиной, подняв воротник шинели, чтобы защититься от снега, и ждал, пока капрал Шмидт в последний раз проверит работу двигателя.

— Все в порядке? — спросил Шенк.

— Насколько я могу судить, герр лейтенант.

— Молодец.

Когда он обернулся, Гессер, Каннинг и Бирр уже спустились по лестнице от главного входа и пересекали двор.

— Все готово, Шенк? — спросил Гессер.

— Да, герр оберст.

— Хорошо. Генерал Каннинг приготовил для вас кое-что.

Каннинг протянул ему конверт.

— Это письмо, в котором я описал ситуацию здесь. Передайте его первому британскому или американскому офицеру, которого встретите. Я думаю, это должно сыграть свою роль.

— Спасибо, генерал. — Шенк положил конверт в карман, затем расстегнул ремень, на котором висела кобура с автоматическим пистолетом «Вальтер», и протянул его Гессеру. — Учитывая обстоятельства, он мне не потребуется. — Он заглянул в машину и взял с заднего сиденья «Шмайсер» капрала Шмидта. — И это тоже.

Гессер, не без колебаний, их взял.

— Возможно, это разумно.

— Я так думаю, сэр. — Шенк кивнул Шмидту, и тот запустил двигатель. Оберлейтенант приосанился и молодцевато козырнул. — Герр оберст, джентльмены.

Все трое отдали ему честь. Шенк взобрался на пассажирское сиденье и кивнул. Шмидт вырулил со двора к главным воротам. Машина проехала по подъемному мосту и вскоре скрылась из вида за первым поворотом дороги.

Когда звук двигателя замер вдали, Бирр сказал:

— Знаете, что мне сейчас пришло в голову?

— Что? — поинтересовался Каннинг.

— Если Шенк наткнется на немецкую часть, и они найдут у него это письмо, ему не поздоровится.

— Я знаю, — сказал Каннинг. — Я думал об этом, когда писал это чертово письмо, но на этом этапе игры ему приходится рисковать, как и всем нам, — добавил он, повернулся и пошел через двор обратно.

Приблизительно в четыре часа пополудни Раттенгубер привел Риттера и Гоффера к выходу из бункера на Герман-Герингштрассе. На них были камуфляжные накидки и стальные каски, и у каждого небольшой рюкзак с провизией на время путешествия. Вооружены они были автоматическими пистолетами «Шмайсер», а за голенищем каждого сапога, по манере принятой в СС, по две ручных гранаты.

Артиллерийский обстрел стал еще безжалостней, чем раньше. Со стороны Потсдамерплатц доносился звук тяжелого боя.

Раттенгубер положил руку Риттеру на плечо.

— Что я могу вам сказать? Только желаю удачи, и да хранит вас Бог.

«Бог, — подумал Риттер. — Разве он на моей стороне?» — Он иронически улыбнулся, дотронулся до плеча Гоффера, и они вышли. Застрочили пулеметы, и Раттенгубер наблюдал, как они залегли, потом поднялись и перебежали к развалинам здания напротив.

Борман выдвинулся из тени позади Раттенгубера.

— Итак, они в пути, Вилли.

— Да, рейхсляйтер.

Борман взглянул на часы.

— Я могу уйти из бункера часа на три, самое большее. В любом случае, ты тоже должен вернуться к этому времени, чтобы отбыть вовремя. Мы должны действовать быстро.

— Да, рейхсляйтер.

Раттенгубер поспешно скрылся в темноте, спустившись по подъезду для транспорта. Спустя мгновенье заработал автомобильный двигатель, и он показался из темноты за рулем штабной машины. Сзади стоял пулемет MG-34, и Борман установил его на поворотное устройство за ветровым стеклом и сел в машину. Раттенгубер надел стальную каску и предложил Борману сделать то же самое, но рейхсляйтер отказался.

— Если там есть пуля для меня, каска меня не спасет. Я не надевал ее с той поры в 1918, когда служил в полевой артиллерии. Теперь давай поторопимся. Нам нельзя терять время.

Раттенгубер нажал на газ, и машина сорвалась с места, на большой скорости они доехали до поворота с Герман-Герингштрассе и взяли направление на Потсдамерплатц.

Миновав Тиргартен, Риттер и Гоффер продвигались вперед быстрыми перебежками от одного жилого дома к другому. Они шли под непрерывным минометным обстрелом, потом низко над самыми крышами пролетела эскадрилья русских бомбардировщиков, расстреливая из пушек все, что попадалось на глаза.

Риттер и Гоффер заскочили в дверной проем за огневым прикрытием из мешков с песком, из которого бойцы «Гитлерюгенда» безрезультатно стреляли в небо из легкого пулемета.

— Господи, дети играют в солдат, — сказал с возмущением Гоффер. — И толку от них столько же, как если бы они пускали рождественские фейерверки.

— Но они готовы умереть, Эрик, — ответил Риттер. — Они все еще верят.

Он сверился со схемой, которую дал ему Раттенгубер. Гоффер потянул его за рукав.

— А мы, майор? Как насчет нас? Какого черта мы здесь делаем? Ради чего?

— Ради выживания, Эрик, — сказал Риттер. — Мы занимаемся именно этим уже некоторое время, ты и я. Не исключено, что у нас получится. Кто знает? Может оказаться интересно.

— Это для вас самое главное, да? — заметил Гоффер. — Какой-то мрачный юмор. Поэтому у вас с губ не сходит кривая усмешка.

— Обещаю, Эрик, она там останется, когда ты сложишь мне руки на груди, — пообещал ему Риттер. — Давай двигаться. Нам еще нужно пройти четверть мили.

Они пробирались от улицы к улице, от одной воронки к другой. Берлин превратился в развалины. Они проходили мимо перепуганных жителей, в основном, это были женщины и дети или солдаты «Фольксштурма», измученные старики, в большинстве напоминавшие ходячих мертвецов.

Наконец они добрались до Ист-Вест-авеню и увидели вдалеке Виктори-колон. Здесь было почти безлюдно. По какой-то причине бомбардировка тоже прекратилась, и авеню было удивительно тихим и пустынным.

— Нам туда, — указал Риттер и бросился к боковой улочке напротив. Выставочные залы на углу пострадали от бомбежки, зеркальные стекла витрин исчезли. Вывеска над входом гласила: Бургдорф Авто.

Риттер прошел вперед по дороге и остановился у ворот гаража сзади. Они оказались закрытыми.

— Вот так, — сказал Риттер. В одной створке ворот была калитка. Риттер обернулся к Гофферу и слегка усмехнулся. — Я иду первым, ты прикрываешь.

Гоффер взвел курок «Шмайсера» и прижался к стене. Риттер резко повернул ручку калитки, она сразу подалась. Он выждал мгновенье и распахнул калитку, вскочил внутрь и сразу залег. Раздалась пулеметная очередь, потом наступила пауза, затем Гоффер выпустил ответную очередь, очертив круг на двери.

Когда замерло эхо, и наступила тишина, Риттер крикнул:

— Друзья. Мы ищем оберштурмфюрера Хайни Бергера.

Ответом была тишина. В вечернем свете гараж был полон теней. Наконец, тихий голос произнес:

— Идентифицируйте себя.

— Обмен «Валгалла», — назвал пароль Риттер.

Теперь он рассмотрел сбоку «Физлер-Сторч», затем раздался скрип шагов, и из тени появился молодой темноволосый офицер СС в камуфляжной форме. Старого образца пилотка была лихо сдвинута набок, в руках у него был американский автомат «Томпсон».

— Рад вас видеть, — приветствовал он их. — Я подумал, уж не иваны ли это вынюхивают лисиц.

Риттер кивнул на «Томпсон» с круглым барабанным магазином на 100 патронов.

— Их ждал бы неприятный сюрприз.

Бергер довольно ухмыльнулся.

— Да, малютка досталась мне в Арденнах. Мне всегда нравилось немного переусердствовать. — Он вставил в рот сигарету и щелкнул зажигалкой, сделанной из патрона от русской винтовки.

— А что герр Штрассер? — спросил Риттер, оглядываясь.

— О, ему пока еще не время быть здесь. — Бергер сел на упаковочный ящик, положив «Томпсон» на пол. — Спешить некуда, мы отсюда не тронемся до полуночи.

— Понятно. — Риттер сел рядом с ним, а Гоффер стал разглядывать самолет. — Этот человек, Штрассер, вы знакомы?

Бергер заметно помедлил.

— А вы?

— Не встречался ни разу в жизни.

— Я тоже. В этой пьесе у меня роль лихого водителя автобуса.

Риттер кивнул на самолет.

— До Баварских Альп нам на нем не дотянуть.

— Не дотянуть. У нас посадка на полосу в Тюрингском лесу, западнее Плауэна. Будем надеяться, что это еще наша территория.

— А если нет?

— Забавная мысль.

— Думаете, нам это удастся? Я имею в виду вылететь из Берлина?

— Почему бы и нет? Ханне Рейтш с Граймом удалось это на «Арадо», разве нет?

— Но не в полной темноте, которая будет, когда нам нужно будет взлетать.

— Да, это существенно, но с другой стороны это означает, что для русских это будет полной неожиданностью. Вряд ли у них будет в воздухе хоть один истребитель. Какая им в этом нужда после захвата Темплхофа и Гейтоу? Немного удачи и мы скроемся прежде, чем они сообразят, что к чему.

— Но разбега по авеню в темноте не избежать, — напомнил Риттер. — А «Виктори Колон»…

— Я знаю. Очень высокая и очень прочная. Все же, я полагаю, мы справимся как-нибудь. — На полу валялось несколько старых мешков, и он растянулся на них с «Томпсоном» в руках. — Я, пожалуй, немного подремлю. Интуиция подсказывает, что мне это пригодится. Присмотрите за входом? Толкните меня, когда появится Штрассер. — Он прикрыл глаза пилоткой. Риттер слегка улыбнулся и повернулся к Гофферу, который чувствовал себя сбитым с толку.

— Что происходит, майор? Что он из себя строит?

— Он спит, Эрик. Очень разумно при данных обстоятельствах. Первая вахта твоя или моя?

Близился вечер, когда оберлейтенант Шенк и Шмидт въехали в деревню Граз по дороге на Инсбрук. Деревня выглядела опустевшей, ни души в поле зрения. С того момента как они покинули Арлберг, они проехали примерно миль сорок и потеряли почти три часа из-за неполадок в системе подачи топлива в двигателе машины. Столько времени потратил Шмидт на выявление причин неполадок и их устранение.

Они не встретили за это время ни единого солдата, ни той, ни другой стороны, на дорогах полностью отсутствовали беженцы. Но это было понятно. Эти горцы — типичные крестьяне. Они не тронутся со своей земли, что бы ни случилось. Им бежать некуда.

В доме напротив в окне нижнего этажа немного отодвинули штору. Шенк вышел из машины, подошел к дому и постучал в дверь. Никакой реакции. Шенк нетерпеливо забарабанил в дверь.

— Господи, да откройте же! — крикнул он. — Я такой же австриец, как вы. Я не доставлю вам никаких неприятностей.

Спустя некоторое время отодвинули засов и дверь открыли. На пороге стоял старик с белыми волосами и густыми белыми усами, у него за спиной пряталась молодая женщина с ребенком на руках.

— Герр лейтенант, — приветствовал он вполне дружелюбно.

— Куда все делись?

— Сидят по домам.

— Ждут прихода американцев?

— Или англичан, или французов. — Он выдавил улыбку. — Лишь бы не русские.

— Здесь остались немецкие части?

— Нет. Были танкисты, но два дня назад и они ушли.

— А противник? Вы видели кого-нибудь? — Старик колебался, и Шенк сказал: — Скажите, это очень важно.

— Сегодня утром я был на ферме сына, просто смотрел, все ли в порядке. Он в армии, а его жена здесь, со мной. Это на три мили дальше по дороге. Там на лугу стоят лагерем английские войска. Они используют помещения фермы, поэтому я ушел.

— Какие войска? Танкисты, пехота?

Старик покачал головой.

— Они поставили очень много больших палаток, постоянно снуют машины скорой помощи. На всех их машинах красные кресты.

— Хорошо. — Шенк почувствовал волнение. — Не буду вас больше беспокоить.

Он поспешил к машине и забрался в нее.

— Три мили вперед по дороге, Шмидт. Судя по всему, там развернут полевой госпиталь британской армии.

«Это должно сработать, — думал он. — Все должно быть хорошо. Нам повезло». Шмидт нажал на акселератор. Они проехали площадь и затряслись по брусчатке узкой улочки между средневековыми домами, словно смыкавшимися над ней, где транспорту не развернуться и не разминуться.

Они свернули за угол и оказались на крошечной площади и увидели несшуюся им навстречу английскую машину скорой помощи. Шмидт лихорадочно вывернул руль, машину занесло на свежевыпавшем снегу. Как в стоп-кадре Шенк увидел сержанта в кожаной куртке, молодого рядового в каске рядом с ним, потом, зацепив правое переднее колесо машины англичан, их машина накренились набок, навалилась на низкий парапет фонтана в центре площади и опрокинулась.

Шмидта выбросило из машины, но он стал сразу вставать. Шенк, еще остававшийся в машине, увидел, как молодой рядовой в стальной каске выскочил из санитарной машины со «Стеном» в руке. Он выстрелил в Шмидта, отбросив того за ограждение фонтана.

Шенку удалось выбраться и подняться на ноги.

— Нет! — крикнул он. — Нет!

Парень выстрелил снова, пули рикошетило от брусчатки. Шенк почувствовал сокрушительный удар в правое плечо и руку, его отбросило обратно к машине.

Шенк слышал голоса, очень возбужденные голоса. Сержант обхватил парня, отнял у него оружие. В следующий момент он наклонился над Шенком.

Шенк старательно шевелил губами, чувствуя, что теряет сознание. Ему удалось вытащить из кармана письмо, он поднял его вверх окровавленной рукой.

— Доставьте меня к вашему командиру, — сказал он хрипло по-английски. — Вопрос жизни и смерти. — И потерял сознание.

Роджер Маллголланд майор 173-его полевого госпиталя оперировал с восьми часов утра. Долгий день по любым стандартам, и целая череда раненых, каждый из которых был кандидатом для большой операции в наилучших больничных условиях. В его же распоряжении были только палатки и походное оборудование. Он делал все, что было в его силах. Так же работали и его подчиненные. Работали они в таком режиме уже неделями, и этого было недостаточно.

Он отвернулся от раненого молодого пулеметчика, которому был вынужден ампутировать ногу ниже колена, и увидел Шенка в шинели на следующем операционном столе.

— Черт, а это кто такой?

Главный сержант Грант, дородный мужик из Глазго, сказал:

— Какой-то джерри-офицер, ехал на штабной машине через Граз. Столкнулся с одной из санитарных машин. Там немного постреляли, сэр.

— Что с ним?

— Две пули в плече. Еще одна в предплечье. Он требовал, чтобы его доставили к командиру части. Размахивал в руке вот этим.

Он показал конверт в пятнах крови. Маллголланд сказал:

— Ладно, готовьте его. Одним больше…

Он открыл конверт, достал письмо и начал читать. Потом произнес:

— Боже всемогущий! Мало мне было забот.

Семь

На том этапе войны, когда ему стало ясно, что Германия, почти наверняка, войну эту проиграет, Карл Адольф Эйхманн, глава отдела гестапо по делам евреев, приказал построить под зданием на Кюрфюрстенштрассе 116, где размещался его офис, убежище в соответствии с самыми строгими стандартами. В нем была отдельная электростанция и система вентиляции, да и во всех других отношениях оно было самодостаточным.

Весь проект разрабатывался и осуществлялся в условиях полной секретности, но в третьем рейхе ничто не оставалось секретом для Мартина Бормана. Сделав это счастливое открытие, и нуждаясь в надежном убежище для осуществления своих задач, он оповестил о своем намерении расположиться в нем. Эйхманн, слишком напуганный, чтобы возражать, согласился, и мирился с неудобствами, проистекавшими от этого соседства до марта, когда решил сбежать.

Когда Борман и Раттенгубер прибыли, место выглядело необитаемым. Входная дверь сорвана с петель, окна вылетели, крыша сильно пострадала от бомбежки. Раттенгубер провел машину по боковому переулку, где под колесами хрустело битое стекло, и въехал во двор позади здания.

На некоторое время артиллерийский обстрел прекратился, и стало понятно, что стрельба, главным образом, происходит где-то неподалеку. Борман вылез из машины, спустился по бетонному пандусу к стальным воротам, выкрашенным серой краской. Он постучал носком ботинка. Открылась решетка. У человека, смотревшего сквозь нее, на стальной каске было выбито: СС. Борман не сказал ни слова. Решетка захлопнулась, и спустя мгновенье дверь автоматически открылась.

Раттенгубер съехал по пандусу вниз, задержался около Бормана, чтобы тот сел в машину, и мимо двух эсэсовских охранников въехал в темный тоннель, по которому они доехали до ярко освещенного бетонного гаража, где и остановились.

Здесь было еще двое охранников из СС и гаупштурмфюрер, молодой человек с суровым лицом. Он, как и его люди, носил на левом рукаве повязку с аббревиатурой «РФСС», которая расшифровывалась: рейхсфюрер СС, символ принадлежности к личному штату Гиммлера, изобретение Бормана, чтобы отпугивать любопытных.

— Итак, Шульц, как идут дела?

— Никаких проблем, рейхсляйтер. — Шульц приветствовал их четким партийным салютом. — Вы подниметесь?

— Думаю, да.

Шульц пошел впереди них к стальному лифту и нажал кнопку. Отступил назад.

— Как прикажете, рейхсляйтер.

Борман и Раттенгубер вошли в кабину, полковник нажал на кнопку спуска, и дверь закрылась. Он был вооружен «Шмайсером», а за ремень засунуты две ручных гранаты.

— Теперь недолго, Вилли, — сказал Борман. — Кульминация многих месяцев тяжелой работы. Ты, наверно, удивлялся, когда я вовлек тебя в это дело?

— Нет, рейхсляйтер, уверяю вас, для меня это честь, — ответил Раттенгубер. — Великая честь получить предложение помочь в такой работе.

— Не более того, что ты заслужил, Вилли. Зандеру нельзя было доверять. Нужен был человек умный и осмотрительный. Кто-то, кому я мог доверять. Это дело первостепенной важности, Вилли. Думается, что ты это понимаешь. Совершенно необходимое, если «Камараденверк» суждено преуспеть.

— Вы можете на меня надеяться, рейхсляйтер, — сказал взволнованно Раттенгубер. — Пока я жив.

Борман положил ему руку на плечо.

— Я знаю, Вилли, что могу. Я знаю. — Лифт остановился. Дверь открылась. Их ждал молодой человек в очках с толстыми линзами и в белом халате врача.

— Добрый вечер, рейхсляйтер, — сказал он вежливо.

— А, Шил, профессор Вайдлер ждет меня. Я так думаю.

— Конечно, рейхсляйтер. Сюда, пожалуйста.

Пока они шли по устланному ковром коридору, единственным звуком было гудение генераторов. Шил открыл дверь в конце коридора и провел их в рабочую лабораторию, уставленную, главным образом, электронным оборудованием. Мужчина в наушниках, сидевший перед громоздким записывающим устройством, был облачен, подобно Шилу, в белый халат. Он имел умное озабоченное лицо, которое украшали очки для чтения с половинными линзами в золотой оправе. Он оглянулся, снял очки и суетливо вскочил.

— Дорогой профессор. — Борман с готовностью обменялся с ним рукопожатием. — Как успехи?

— Прекрасно, рейхсляйтер. Думаю, я вправе сказать, что лучшего и ожидать нельзя.

Фриц Вайдлер являлся доктором медицины университета Гейдельберга и Кембриджа. Горячий сторонник национал-социализма с самых первых его шагов, он получил нобелевскую премию за исследования структуры клетки и был одним из самых молодых профессоров берлинского университета, когда-либо избранных. Он имел репутацию величайшего светила в области пластической хирургии в Европе.

Вайдлер являл ярчайший пример ученого определенного типа, человека полностью посвятившего себя интересам своей профессии со страстью, которая может быть описана только как преступная. Для Вайдлера цель являлась оправданием любых средств, использованных для ее достижения. Приход нацистов к власти обеспечил ему процветание.

Для «Люфтваффе» он вместе с Рашером занимался исследованием влияния низкого давления, используя заключенных, имеющих пожизненные сроки, в качестве подопытных кроликов. Затем, в санатории Гехардта, что находился неподалеку от Равенсбрюка, где часто лечился Гиммлер от постоянно мучивших его болей в желудке, он попробовал заняться замещающей хирургией, используя, когда требовалось, в качестве запчастей конечности заключенных.

Но, действительно, он нашел себя, став сотрудником Института исследования и изучения наследственности при СС. Работал вместе с Менгеле в Аушвице над изучением близнецов, сначала живых, а потом умерших. Все во славу науки и Третьего рейха.

Потом его завербовал Борман. Он предложил ему возможность проведения исходного эксперимента. В смысле создания самой жизни. Вызов, который не мог не принять ни один ученый, который чего-то стоит.

— Где остальные сотрудники? — спросил Борман.

— В комнате отдыха, ужинают.

— Пятеро. Три медсестры, два медбрата. Я не ошибся?

— Именно так, рейхсляйтер. Что-то не так?

— Все прекрасно, — сказал Борман, успокаивая его. — Просто в это трудное время люди склонны поддаваться панике и бежать. Я хотел удостовериться, что никто из ваших людей этого не сделал.

Вайдлер был шокирован.

— Ни одному из них это не могло даже в голову придти, рейхсляйтер. Да, кроме того, они не могли бы пройти через охрану.

— Да, вы правы, — согласился Борман. — Так вы говорите, что все прошло хорошо? Мы уже готовы?

— Я полагаю, да. Но вы должны судить сами.

— Тогда давайте посмотрим.

Вайдлер достал из кармана связку ключей, выбрал один из них и направился к двери в другом конце лаборатории. Борман, Раттенгубер и Шил пошли за ним. Вайдлер вставил ключ в замок, и дверь распахнулась.

Играла музыка. Седьмая симфония Шуберта, медленные величественные звуки наполняли комнату. Вайдлер вошел первым, остальные за ним следом.

Под сильным белым светом, спиной к ним за столом сидел мужчина в брюках из фланели и в коричневой рубашке и читал книгу.

Вайдлер сказал:

— Добрый вечер, герр Штрассер.

Человек, названный Штрассером, оттолкнул стул, встал и повернулся к ним, и Мартин Борман словно увидел себя в зеркале.

Раттенгубер едва подавил вскрик ужаса.

— Бог мой, — прошептал он.

— Да, Вилли. Теперь ты знаешь, — сказал Борман и протянул руку. — Штрассер, как вы себя чувствуете?

— Прекрасно, рейхсляйтер.

Голос был совершенно идентичным, и Борман медленно покачал головой.

— Конечно, с уверенностью утверждать не могу, поскольку, кто знает, как звучит его голос, но мне кажется, все нормально.

— Нормально? — возмущенно воскликнул Шил. — Рейхсляйтер, уверяю вас, просто превосходно. Мы три месяца работали день и ночь, используя самую совершенную записывающую аппаратуру, в которой используется лента вместо проволоки. Мы можем продемонстрировать. Я включу микрофон, а вы что-нибудь скажите, рейхсляйтер. Что хотите.

Борман помедлил, потом произнес:

— Меня зовут Мартин Борман. Я родился 17 июня в Галберштадте в Нижней Саксонии.

Шил отмотал ленту назад и включил воспроизведение. Запись получилась великолепного качества. Потом он кивнул Штрассеру.

— Теперь вы.

— Меня зовут Мартин Борман, — сказал Штрассер. — Я родился 17 июня в Галберштадте, в Нижней Саксонии.

— Теперь ясно? — спросил Шил торжествующе.

— Да, не могу не согласиться. — Борман потрогал подбородок Штрассера. — Я словно смотрюсь в зеркало.

— Не совсем, рейхсляйтер, — сказал Вайдлер. — Если вы встанете рядом, то при близком рассмотрении обнаружатся отдельные черты, которые не абсолютно идентичны, но это не имеет значения. Важно то, что никто не сможет вас различить. Естественно, есть шрамы, несколько, но я расположил их так, что они кажутся морщинками на коже, естественным продуктом времени.

— Я их не могу рассмотреть, — признался Борман.

— Да, не думаю, что мне когда-нибудь удавалось лучше управиться с ножом, точно вам говорю.

Борман кивнул.

— Превосходно. А теперь, я бы хотел поговорить с герром Штрассером наедине.

— Конечно, рейхсляйтер, — сказал Вайдлер.

Он и Шил вышли, и Борман втянул Раттенгубера обратно.

— Проблема сотрудников, Вилли. Ты знаешь, что делать.

— Конечно, рейхсляйтер.

Раттенгубер вышел, Борман закрыл за ним дверь и повернулся лицом к лицу с собой.

— Итак, Штрассер, наконец, этот день наступил.

— Похоже, что так, рейхсляйтер. «Камараденверк»? Начинаем?

— Начинаем, дружище, — сказал Мартин Борман и стал расстегивать китель.

Вайдлер и остальные терпеливо ждали в лаборатории. Прошло примерно двадцать минут, когда дверь открылась, и появились Борман и Штрассер. Рейхсляйтер был в мундире. Штрассер в фетровой шляпе с опущенными полями и в черном кожаном пальто.

— А теперь, рейхсляйтер… — начал профессор Вайдлер.

— Остается только попрощаться, — перебил его Борман.

Он кивнул Раттенгуберу, который стоял у двери. «Шмайсер» вздернулся у него в руках, и потоком пуль Вайдлера и Шила отбросило к стене. Раттенгубер опустошил весь магазин и заменил его новым.

Он обратил к Борману сильно побледневшее лицо.

— Остальные? — резко спросил Борман.

— Я их запер.

Борман одобрительно кивнул.

— Хорошо. Покончи с этим.

Раттенгубер вышел. Моментом позже затрещал «Шмайсер», перекрывая многоголосье воплей. Снова заработала русская артиллерия, заставляя сотрясаться здание высоко над их головами.

Раттенгубер возвратился, едва переставляя ноги.

— Сделано, рейхсляйтер.

Борман кивнул.

— Хорошо, теперь здесь закончи, и уходим.

Он вышел в коридор в сопровождении Штрассера. Раттенгубер снял с ремня на поясе ручную гранату и, выходя, бросил ее в помещение лаборатории. Когда затихла реверберация, яростно затрещал огонь, поглощавший химикаты.

Когда Борман и Штрассер дошли до лифта, коридор стал наполняться дымом, и Раттенгубер побежал к ним.

— Для паники нет оснований, — успокоил его Борман. — Полно времени.

Дверь лифта открылась, они вошли внутрь и поехали.

Когда дверь лифта открылась, их ждал Шульц с «Вальтером» в руке, а у него за спиной стояли два эсэсовца со «Шмайсерами» наизготовку.

— Нет причин для беспокойства, — сказал Борман. — Все под контролем.

— Как скажете, рейхсляйтер, — ответил Шульц, взглянул на Штрассера и открыл от изумления рот.

— Мы сейчас отсюда уходим, все вместе, — сказал Борман спокойно. — Соберите всех своих людей.

Шульц повернулся, отошел на несколько шагов и, положив в рот два пальца, свистнул. Мгновенье спустя из дверей гаража сбежали вниз по пандусу еще два эсэсовца.

— Постройтесь, я хочу сказать несколько слов о той обстановке, которая нас ожидает снаружи, — сказал Борман.

— Рейхсляйтер. — Шульц отдал приказ своим людям, и они построились в шеренгу, он встал к ним лицом.

— Вы хорошо поработали. Просто прекрасно. — У Бормана за спиной Раттенгубер забрался в машину и устроился за MG-34. — Но теперь, друзья мои, настало время нам расстаться.

В последний момент Шульц осознал то, что должно произойти. Его рот распахнулся в беззвучном крике, но Раттенгубер уже задействовал пулемет, заставив Шульца и его команду плясать на бетонном пандусе сумасшедший танец смерти.

Когда Раттенгубер прекратил стрелять, двое из них еще подавали признаки жизни.

— Кончай их, — приказал Борман.

Раттенгубер взял «Шмайсер» и подошел к охраннику. Он выстрелил в голову тому, что еще двигался и поспешно отступил назад, чтобы кровь и мозг не попали ему на сапоги, и в тот же момент услышал резкий металлический лязг, когда MG-34 снова пришел в действие.

Он повернулся и увидел за пулеметом Штрассера.

— До смерти, Вилли, это твои слова, не так ли?

Он сжал пальцы. Лицо под полями шляпы не выражало ровно никаких эмоций. Это последнее, что видел Вилли, умирая.

Штрассер прекратил стрелять и спрыгнул из машины.

— Мне пора. Я возьму «Мерседес» Шульца.

— А я?

— Советую вам подождать здесь до одиннадцати. Потом идите в бункер. Учитывая состояние улиц, вы доберетесь туда к полуночи.

— Опасные времена, — сказал Борман. — Артиллерийские снаряды, шрапнель, шальная пуля, не говоря о том, что можно наткнуться на русский патруль.

— Я, как фюрер, хожу с уверенностью лунатика, — сказал Штрассер. — На мне невидимые доспехи: вера в то, что со мной абсолютно ничего не может случиться, ни с одним из нас. От нас, дружище, слишком многое зависит. Будущее множества людей.

— Я знаю.

Штрассер улыбнулся.

— Я должен идти.

Он подошел к туристскому автобусу фирмы «Мерседес» и сел за руль. Когда он запустил двигатель, Борман подхватил «Шмайсер» и торопливо подошел к нему.

— Возьмите это.

— Нет, спасибо, мне это не потребуется, — сказал Штрассер и поехал вверх по пандусу в темноту.

Риттер сидел на корточках, прислонившись спиной к стене и положив на колени «Шмайсер». Хотя он закрыл глаза, но не спал, и услышал шум приближавшейся машины одновременно с Гоффером, который стоял на часах.

— Майор! — позвал Гоффер.

— Я слышу, — успокоил его Риттер.

Он подошел и встал рядом со главным сержантом, прислушиваясь. К ним присоединился Бергер.

— В любом случае, это не танк.

— Нет, какая-то машина, — сказал Риттер.

Машина затормозила снаружи и остановилась, стали слышны приближавшиеся шаги. Трое мужчин тихо ждали в темноте. Шаги стихли, раздался щелчок, и открылась калитка в воротах. Риттер и Бергер одновременно включили фонарики, их свет вырвал из темноты Штрассера.

— Герр Штрассер, — сказал весело Бергер. — Мы были готовы начать стрельбу. Почему бы вам было не просвистеть несколько тактов из «Deutschland Uber Alles»[9] или еще что-нибудь?

— Хорошо бы открыть ворота, машину лучше завести под крышу. Я не хочу привлекать нежелательное внимание.

Гоффер сказал:

— Бог мой, это же…

Штрассер повернулся к ним. Он пристально посмотрел на Риттера и сказал спокойно:

— Штрассер, меня зовут Генрих Штрассер. Я здесь по поручению шефа партийной канцелярии для выполнения известного вам дела. Вы меня ждали, майор?

— О, да, — ответил Риттер. — Мы ждали именно вас. — Он обратился к Гофферу, пока Бергер открывал ворота. — Заведи машину герра Штрассера в укрытие, Эрик.

Штрассер обнял Бергера за плечи.

— У нас есть шанс убраться отсюда на этой штуке?

— Не вижу причин сомневаться, — успокоил его Бергер. — Они даже не думают о возможности такой попытки на этой стадии. По крайней мере, я рассчитываю именно на это.

Тихо переговариваясь, они направились к самолету. Гоффер завел машину в гараж, и Риттер снова закрыл ворота.

Гоффер прошептал Риттеру:

— Но этот человек не герр Штрассер, это же сам рейхсляйтер. Что происходит?

— Я знаю Эрик, и Бергер сказал, что они не встречались, хотя совершенно ясно, что они очень хорошо знают друг друга.

— Так Бергер знает, кто он на самом деле?

— И кто же это, Эрик? — Риттер закурил сигарету. — Мартин Борман или Генрих Штрассер, что это меняет, если он предпочитает одно имя другому, кто мы, чтобы возражать?

— Майор Риттер! — позвал Штассер. — Одну минуту, если не возражаете. — Они с Гоффером подошли к самолету, и Штрассер посмотрел на часы. — Сейчас девять часов. Капитан Бергер полагает, что мы должны вылететь около полуночи.

— Да, я так и понял, — сказал Риттер. — Как взлетать? Я имею в виду, что будет совершенно темно, если они не пришлют еще несколько бомбардировщиков, чтобы устроить несколько пожаров.

— Когда мы стартуем, мы будем делать все очень быстро, — сказал Бергер. — У меня в самолете целый ящик осветительных ракет. Я запускаю двигатель, и в момент, когда я готов, я хочу, чтобы вы запустили первую ракету. После первой сотни ярдов — вторую. Возможно, нам потребуется запустить еще одну, но я не уверен. Вам будет совсем нетрудно стрелять через боковое окно.

— Тогда во время самого взлета, мы будем достаточно хорошо видны, — сказал Штрассер.

— Две-три минуты всего. Конечно, когда мы уже взлетим, чем темнее будет, тем лучше, но если вы не хотите оказаться на верхушке «Виктори Колон»… — он пожал плечами.

— Только не это, капитан, — сказал Штрассер. — Это, однако, доказывает, что нам предстоит несколько веселых минут.

Риттер отошел и сел на упаковочный ящик у ворот. Он сунул сигарету в рот и стал вынимать спичку. Штрассер подошел к нему с зажигалкой.

— Благодарю вас, — сказал Риттер.

— Вы хотели бы получить от меня какие-то разъяснения?

— Нет, пожалуй. Приказ рейхсляйтера был вполне ясен.

— Хорошо. Тогда, я немного отдохну, пожалуй. У меня предчувствие, что мне потребуется немало сил еще до исхода ночи.

Он отошел, и Гоффер, который топтался неподалеку, подошел и присел рядом с Риттером, прислонившись спиной к стене.

— Что он имел сказать?

— А ты как думаешь? — спросил Риттер.

— Он не попытался что-то объяснить?

— Он спросил меня, не хочу ли я получить от него какие-то разъяснения. Я сказал, что нет. Ты об этом спрашиваешь?

— Да, майор. — Голос Гоффера звучал теперь так, словно он совершенно смирился. — Именно об этом.

В 11.30 русская артиллерия возобновила бомбардировку, сначала как-то спазматически, но спустя пятнадцать минут уже из всех стволов.

Бергер остановился у ворот и посмотрел, посветив фонариком, на часы. Ровно за пять минут до полуночи он сказал:

— Пора. Давайте откроем ворота и выкатим его.

Ночное небо было очень темным, но освещалось яркими вспышками, когда взрывались снаряды, хотя бомбардировка, казалось, сосредоточилась на восточном районе города. Четверо мужчин, по двое на крыло, выкатили самолет на боковую улицу. Здесь едва хватало для него места, между концами крыльев и стенами домов оставалось несколько дюймов.

Стал интенсивней звук боя где-то не очень далеко, и Бергер, бывший в паре с Риттером, сказал:

— Подумать только, сотни тысяч людей оказались в этой смертельной западне и еще сегодня погибнут, а мы, в силу какого-то особого своего предназначения, если двигатель заведется и пропеллер завертится, будем жить.

— Возможно, а возможно и нет.

— Вам не хватает веры, дружище.

— Вернемся к этому разговору, когда пролетим над «Виктори Колон».

Они выкатили самолет на Вест-Ист-авеню, под колесами шасси скрипело битое стекло.

— Что с направлением ветра, Бергер? — спросил Штрассер. — Насколько я знаю, эта штука должна быть развернута должным образом, разве не так?

— Насколько я могу судить, вечер встречный, — ответил Бергер. — С севера на юг, но это ничего не меняет. У нас все равно нет выбора.

Авеню было тихим и темным. Русская артиллерия всю свою мощь обрушивала на район вокруг Потсдамерплатц.

Бергер сказал:

— Так, все загружаемся, кроме майора Риттера.

— Что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил Риттер. Бергер дал ему ракетницу и патрон.

— Пройдите по авеню вперед ярдов пятьдесят и ждите. В тот момент, когда услышите, что заработал двигатель, стреляйте и бегите назад изо всех сил.

— Хорошо, — сказал Риттер. — Думаю, с этим я справлюсь.

Гоффер потянул его за рукав.

— Позвольте мне, майор.

— Не будь дураком, — холодно сказал Риттер.

Он пошел прочь, в темноту, неожиданно рассердившись на себя не меньше, чем на Гоффера. Главный сержант имел добрые намеренья, он знал это, но временами… Возможно, они были вместе слишком долго.

Он мысленно считал шаги, когда шел. Наконец он остановился и вставил патрон. Было тихо за исключением глухого гула орудий, и когда заработал двигатель самолета, звук показался оглушающим.

Риттер поднял ракетницу и выстрелил. Спустя пару секунд сигнальная ракета начала опускаться на парашюте, осветив авеню, всего на несколько мгновений, холодным белым сиянием.

В шестидесяти-семидесяти ярдах впереди на авеню стали видны два русских танка и с полроты пехотинцев. Риттер увидел белые лица, услышал возбужденные голоса, повернулся и побежал изо всех сил к самолету.

Они подобрали Риттера уже во время движения, Штрассер держал открытой дверь, а Гоффер ухватил его за шиворот. Русские начали стрелять.

Риттер оказался в кабине на четвереньках, но Бергер возбужденно закричал:

— Свет! Мне нужен еще свет!

Риттер выхватил из коробки еще патрон. Самолет разгонялся по авеню, его хвост задрался, но пришел в движение и один из танков. Бергеру пришлось резко уклониться в последний момент, конец правого крыла едва не коснулся башни танка, и на мгновенье показалось, что он потерял контроль над самолетом.

Но секундой позже он вернулся на прежний курс. Риттер высунул в окно руку и выпустил ракету. В ее внезапно вспыхнувшем свете «Виктори Колон» показалась ужасающе близкой, но Бергер решительно продолжал разбег. Из-за встречного ветра самолет немного отклонился вправо, и Бергер немного подкорректировал направление рулем поворота.

И вот они уже в воздухе, оторвались от дорожного покрытия под градом пуль, «Виктори Колон» бросилась им навстречу.

— Мы врежемся! Врежемся! — крикнул Гоффер, но Бергер упрямо держал направление, не желая жертвовать тягой, ради высоты. И только в последний момент, он оттянул колонку управления на себя до предела, направив самолет резко вверх, пролетев над вершиной колонны в пятнадцати-двадцати футах.

— Слава Богу! Нам удалось это. Просто поразительно, — сказал Штрассер.

— Неужели вы во мне сомневались, рейхсляйтер? — Хайни Бергер засмеялся, не заметив из-за испытываемого им возбуждения, что проговорился, выполнил разворот вправо и пролетел над крышами того, что осталось от Берлина.

Это произошло примерно в то же время, когда часовой у выхода из бункера на Герман-Герингштрассе услышал шум приближавшейся машины. Штабная машина остановилась перед въездом на бетонный пандус. Водитель, темная фигура во мраке, вышел из машины и пошел вперед.

— Назовите себя! — потребовал часовой.

Борман вошел в круг света от лампы. Часовой вытянулся.

— Простите, рейхсляйтер. Я не понял, что это вы.

— Плохая ночь.

— Да, рейхсляйтер.

— Но скоро все будет хорошо. Для всех для нас. Вы должны в это верить.

Борман похлопал его по плечу и пошел вниз по пандусу, в темноту.

Восемь

Напряжение, ощущавшееся в самолете, рассеялось не сразу, поскольку, пока они летели над Берлином, русская артиллерия, казалось, вела за ними охоту. Во многих районах города разгорались пожары, и в темноте слышался треск электрических разрядов, когда снаряды один за другим поражали цели.

— Такое не забудешь, не так ли, майор? — сказал Штрассер, глядя вниз, наблюдая процесс полного уничтожения. — «Сумерки богов».

— Нам, для полного удовольствия только партитуры Вагнера и не достает, — сказал Риттер. — Нас, немцев, добросовестно тренировали ценить совершенство.

— О, могло быть хуже, — возразил Штрассер. — Мы могли оказаться там, внизу.

Что-то ударило в фюзеляж, самолет сильно тряхнуло.

— Зенитки! — крикнул Бергер. — Снижаюсь!

Он неожиданно и круто бросил самолет в штопор, который длился, казалось, вечность. Рев двигателя достиг предельной высоты, и, наконец, и только тогда, когда разрывы оказались, действительно, очень близко, Бергер потянул на себя колонку управления, и выровнял машину.

Гоффер едва успел отвернуться, как у него открылась сильная рвота. Штрассер сказал с едва заметным презрением в голосе:

— У вашего главного сержанта желудок этого не принимает.

— И что? — спросил Риттер. — Мне говорили, что гранд-адмирал Денитц страдает морской болезнью каждый раз, как выходит в море, но он величайший моряк Германии.

Постепенно пожары и вспыхивающие на земле точки взрывов растворились в ночи. Бергер прокричал, чтобы его услышали на фоне рева двигателя:

— Вот что я вам скажу: мы выбрались. Никогда не думал, что у нас получится. Ни секунды.

— Вы молодец, — похвалил Штрассер. — Прекрасный образец летного мастерства.

Риттер сказал, неожиданно почувствовав раздражение.

— Еще не выбрались из леса.

— Чепуха, — прокричал Бергер. — Дальше все пойдет как по маслу.

И он оказался прав, при тех общих условиях для них все складывалось наилучшим образом. Они летели сквозь ночь на высоте пятисот футов, в темноте, в проливной дождь. У Бергера с губ не сходила легкая улыбка, он явно был собой очень доволен.

Гоффер уснул. Штрассер, занявший место рядом с Бергером, делал записи в своем дневнике, пользуясь светом от панели управления. Риттер курил сигарету и, наблюдая за ним, задавался вопросом, что вершится в голове, за этим спокойным невыразительным лицом, но занятие казалось бессмысленным. Такая же напрасная трата времени, как поиск ответа на вопрос: какого черта он здесь оказался.

Как в шахматной партии. Делаешь ответный ход в зависимости от предыдущего хода. Совершенно открытая ситуация. Нет возможности узнать, чем кончится, пока не кончено. В сущности, какое это имеет значение? Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Проснулся он мгновенно, как только рука коснулась его плеча. Штрассер сказал:

— Мы рядом с Плауэном. Бергер пытается разбудить посадочную полосу.

Риттер посмотрел на часы и с удивлением увидел, что уже три. Он обратился к Гофферу:

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, майор, гораздо лучше. Травить больше нечем. Я всегда плохо переносил полеты, любые полеты. Помните тот транспортный самолет, на котором нас вывезли из Сталинграда?

Бергер говорил, используя микрофон на горле:

— Рыжая лисица, это Валгалла. Вы меня слышите? — Ответом был только треск статических помех. Он попытался снова, покрутив один из циферблатов. — Рыжая лисица, это Валгалла. — В следующее мгновенье пришел голос, перекрывший статический шум.

— Валгалла, это рыжая лисица. Слышу вас с интенсивностью пять.

— Я сажусь на дозаправку, в соответствии с договоренностью. Какая у вас ситуация?

— Сильный дождь, легкий наземный туман, видимость приблизительно 150 ярдов, мы поставим для вас посадочные огни.

— Все прелести домашнего уюта, — сказал Бергер. — Спасибо. — Прошла минута, и в темноте по правому борту вспыхнули две параллельные линии огней. — Я вижу вас теперь, — сообщил Бергер. — Иду на посадку. — Он развернулся по ветру и начал снижение.

Риттер спросил:

— Мы здесь задержимся?

— Ровно настолько, сколько нужно для заправки баков, — ответил Штрассер. — Нам еще далеко лететь.

Они снижались среди дождя и тумана навстречу огням, неожиданно взвизгнули шины при ударе о землю, когда Бергер усилил торможение, самолет замедлил свой бег, хвост опустился.

И тут у Бергера вырвался крик изумления, поскольку грузовики, которые появились из темноты с обеих сторон и неслись к ним, имели на бортах нарисованные красные звезды.

— Прочь отсюда! — крикнул Штрассер.

Бергер увеличил обороты двигателя. Солдаты в грузовиках сразу начали стрелять. Пулей разбило одно из боковых окон. Риттер взял «Шмайсер» и, выставив его в окно, послал длинную очередь. В это время они уже снова разбегались по взлетной полосе, грузовики старались держаться с ними вровень, но эту гонку они проиграли. Бергер взял на себя колонку управления, и самолет пошел на подъем, во тьму.

Они поднялись на три тысячи футов. Штрассер спросил:

— Что теперь?

В первый раз он утратил хладнокровие и выглядел, действительно, обеспокоенным. В силу непонятных причин, это показалось Риттеру утешительным до странности.

— В данный момент я с точностью знаю только то, что топлива у меня осталось на сорок минут, и это включает резервный бак, — сказал Бергер. И в этот кризисный момент он обратился к Риттеру. — Посмотрите по местной карте «Люфтваффе», она сверху. Что есть вблизи наших рубежей в пределах пятидесяти миль к югу отсюда.

Риттер разложил карту на коленях и включил свой фонарик.

— Есть место под названием Плодин, обведенное красным, примерно в сорока милях. В соответствии с кодами, это значит, что там резервная фидерная станция. Что это может быть?

— Часть системы поддержки для ночных истребителей. Место, где они могут сесть, если у них проблемы. Ангар и единственная полоса, как правило, трава. Возможно, до войны это был частный летный клуб. Я попробую их запросить.

— Вы запрашивали в прошлый раз, — напомнил Штрассер. — Вам ответили на прекрасном немецком, а что получилось?

— Хорошо. Что вы хотите, чтобы я сделал? — спросил резко Бергер. — Я не могу увидеть, во что мы садимся, пока не спущусь, потому что первые признаки рассвета появятся не раньше четырех. За двадцать минут до того, по моему разумению, у меня кончится топливо. Вы, возможно, читали, что в подобных ситуациях люди, обычно, прыгают. К сожалению, у нас только один парашют, да и на том я сижу.

— Ладно. Я вас понял, — сказал Штрассер. — Делайте, как считаете нужным.

Он сидел, играя желваками, крепко сжимая кулаки. «Он злится, — подумал Риттер. — Сильно злится, потому что впервые не он командует. Не он контролирует ситуацию. Не он задает игру, а игра правит им».

Бергер говорил открытым текстом:

— Это «Физлер Сторч АК-40» вызывает Плодин. У меня опасно мало топлива и я нуждаюсь в немедленной помощи. Отзовитесь, пожалуйста.

Отклик последовал немедленно. Голос сказал настойчиво:

— Советую попытаться в другом месте. Мы совершенно отрезаны русскими войсками с семи часов вечера.

— Боюсь, у меня нет выбора, — сказал ему Бергер. — Расчетное время моего прибытия ноль-три-сорок. Пять минут после этого, и, если я буду еще в воздухе, я пикирую.

Наступило молчание, только треск статических помех, затем пришел голос:

— Хорошо, мы сделаем, что сможем.

— Вот так, джентльмены, пробуем еще раз, — сказал Бергер и начал снижение.

Сбоку от полосы горели два самолета.

— Дороговато для посадочных огней, но я благодарен, тем не менее, — сказал Бергер.

Здесь была пара ангаров, маленькая башня управления и комплекс домиков в сотне ярдов от полосы, рядом с домиками стояло несколько грузовиков. Когда самолет приземлился, они не услышали ни звуков боя, ни стрельбы, только два горящих самолета сбоку от полосы, старый «Дорнье 17» и ночной истребитель «JU 88s».

Бергер подвел самолет к башне управления, с полдесятка человек наземной бригады обслуживания бежали к ним, двое из них несли блокираторы колес. Открылась дверь, и в освещенном проеме появился офицер.

Он был оберлейтенантом, форменный китель «Люфтваффе» расстегнут на шее. Лет двадцати трех-двадцати четырех, давно не брившийся и очень усталый.

Бергер протянул руку.

— Хайни Бергер. Вижу, не очень беспокоитесь по поводу затемнения?

— Какой смысл? — сказал оберлейтенант. — С этими-то двумя, что сияют как свечи на рождественской елке. Наш водопровод был разрушен первой же бомбардировкой, так что у нас нет возможности погасить огонь. Кстати, моя фамилия Френкель.

— Вы здесь командуете? — спросил Штрассер.

— Да. Командующий, капитан Хаген, погиб прошлой ночью. Русские танки окружили нас в одиннадцать часов и обстреляли постройки из пулеметов.

— И не было пехотной атаки? — поинтересовался Риттер.

Френкель принял во внимание мундир, Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами, и распрямил плечи.

— Нет, они держались в тени, штурмбаннфюрер. Окружали нас опять примерно час назад, тогда и подожгли самолеты.

Риттер пошел вперед к темным силуэтам. Везде попадались тела погибших, а в дальнем конце взлетно-посадочной полосы еще один «Юнкерс» уткнулся носом, задрав хвост, огромная рваная борозда в земле указывала место, где он приземлился на брюхо.

Он повернулся и пошел обратно к остальным.

— Сколько человек у вас осталось?

— Полдесятка, — ответил Френкель. — Летные бригады этих машин все ушли до того, как нас обстреляли. Потом здесь несколько человек из ваших людей. Прибыли вчера ночью до прихода русских. Они сейчас в тех домах. Это их грузовики там. Четыре штуки.

— Из моих людей? — удивился Риттер. — Догадываюсь, вы понимаете под этим СС. Из какого подразделения?

— Айнзатцгруппен, штурмбаннфюрер.

Риттер побледнел. Он схватил Френкеля за китель на груди.

— Не смейте ставить на одну доску этих мерзавцев и Ваффен-СС, вы меня слышите?

Айнзатцгруппен, группы устрашения или специализированные диверсионно-десантные группы, были созданы Гиммлером перед вторжением в Россию. На деле, это были команды ликвидаторов, которые набирались в германских тюрьмах и доукомплектовывались офицерами СД и Гестапо. Иногда туда отправляли в качестве наказания солдат Ваффен-СС, признанных виновными в криминальных преступлениях. Выражение: отбросы общества как нельзя лучше характеризует их состав.

Штрассер подошел к ним и оттащил Риттера.

— Спокойней, майор. Успокойтесь. Что они там сейчас делают?

— Пьют, — сказал Френкель. — У них есть несколько женщин.

— Женщин?

— Девочек, из лагеря. Мне показалось, они еврейки.

Установилось неприятное молчание. Бергер сказал, кивнув на горевшие самолеты:

— Почему они не улетели отсюда на этих самолетах, пока было можно?

— В первую очередь потому, что сели из-за недостатка топлива, а у нас его тоже не было. Кончилось еще полмесяца назад.

— Так, топлива нет, — выговорил Штрассер. — Но у вас непременно должно быть немного. «Сторчу» много не надо. Разве не так, Бергер?

— Хотя вам и нужно-то галлонов десять, но у меня их нет, — сказал Френкель.

Бергер посмотрел на «Юнкерс» в дальнем конце полосы, на тот, что совершил аварийную посадку.

— А как с тем? У него в баках что-нибудь осталось?

— Мы откачали у него из баков топливо две недели назад. — Френкель немного замялся. — Возможно, там осталось еще несколько галлонов, но, определенно недостаточно, чтобы вы смогли далеко улететь.

Неожиданно они услышали взрыв смеха и пение, донесшееся из домиков.

Риттер обратился к Бергеру:

— Если я не ошибаюсь, то рабочей лошадке, вроде «Физлер Сторч», чтобы летать, не обязательно нужно высокооктановое авиационное топливо?

— Нет. Он будет функционировать и на значительно хуже очищенном сырье. Конечно, это скажется на рабочих характеристиках.

Риттер кивнул на домики.

— Вон там четыре грузовика. Я полагаю, у них баки на сорок-пятьдесят галлонов. Это подойдет?

— Не вижу, почему нет, особенно если мы сможем что-то откачать из «Юнкерса» и смешать их.

Риттер обратился к Френкелю:

— Вы не возражаете?

Оберлейтенант кивнул.

— Я не возражаю, но у джентльменов из айнзатцгруппен могут быть другие планы.

Штрассер сказал:

— Мы выполняем специальную миссию, представляющую особую важность для Рейха. Мое предписание подписано самим фюрером.

— Сожалею, дорогой, но в Германии сегодня творятся странные вещи, — сказал Френкель. — В действительности, есть такие, кому это до лампочки. И я подозреваю, что те, о ком речь, относятся именно к этой категории.

— Тогда нам придется позаботиться об изменении их воззрений, — сказал Риттер. — Сколько их там?

— Тридцать или около того.

— Хорошо. Распорядитесь, чтобы двое ваших людей занялись откачиванием топлива из «Юнкерса». Остальных отправьте к грузовикам. Я займусь этими…, — Он замялся. — Этими джентльменами из «Айнзатцгруппен». — Он обернулся к Штрассеру. — Вы согласны?

Штрассер слегка улыбнулся.

— Дорогой мой Риттер, я ни за что не согласился бы это упустить.

Ни души не оказалось около грузовиков, не были выставлены часовые и на лестнице у двери в столовую. Риттер быстрым шагом шел по территории, Штрассер следовал на шаг позади.

— Я, должно быть, сошел с ума, — сказал Штрассер.

— О, не уверен. Как мы обычно говорим об просиживающих стулья ублюдках из штаба, человеку полезно время от времени оторвать задницу и прогуляться на фронт, чтобы посмотреть каково приходится настоящим солдатам. Небольшая разминка для поднятия духа, рейхсляйтер.

Он остановился у подножия лестницы, чтобы подтянуть перчатки. Штрассер сказал:

— Почему вы меня так называете, майор?

— Вы хотите сказать, что я ошибся?

— По моим сведениям, рейхсляйтер Мартин Борман в настоящее время находится в бункере фюрера в Берлине. Даже в наши дни, потребовалось бы чудо, чтобы один человек оказался одновременно в двух местах.

— Достаточно просто, если иметь двойника.

— Тогда возникает проблема, кого считать двойником, — сказал Штрассер. — Забавно, но существенно. Я думаю, вы с этим согласны.

— Правда ваша, — сказал Риттер. — Но только рассуждая чисто академически. — Он иронически улыбнулся. — Теперь можем идти внутрь?

Он открыл дверь и вошел в освещенное помещение. Сначала их появления просто не заметили, что и не удивительно, поскольку толпившиеся вокруг стола люди были пьяны. В дальнем углу комнаты находилось примерно с десяток девушек. Волосы взъерошены, одежда порвана, лица потемнели от грязи. Именно их лица вызывали интерес. Тусклые глаза, полные безнадежности, взгляд пойманного животного, ожидающего нож мясника.

В конце самого длинного стола сидел дородный хауптштурмфюрер. Это было воплощение человеческой жестокости с узким разрезом глаз и высокими славянскими скулами. Он удерживал у себя на коленях маленькую темноволосую девушку, крепко обхватив ее одной рукой за шею, другая его рука нашла себе занятие у нее под юбкой. Девушке едва ли было больше шестнадцати лет.

Первой Риттера увидела именно она, ее глаза расширились от удивления, и хауптштурмфюрер, почувствовав, как она замерла, проследил за ее взглядом.

Риттер стоял руки на бедрах, ноги слегка в стороны, словно холодный ветер ворвался в комнату, словно сама Смерть пришла к ним присоединиться. Хауптштурмфюрер сразу оценил великолепный черный мундир, награды, темные глаза под козырьком фуражки, серебряный блеск «мертвой головы».

— Полагаю, вы являетесь здесь командиром? — спокойно сказал Риттер.

Капитан столкнул с коленей девушку и встал. В комнате стало абсолютно тихо.

— Так точно, — ответил он. — Грушетский.

— Украинец, — сказал Риттер с явным презрением. — Я так думаю.

Грушетский покраснел от гнева.

— А вы, собственно, кто, черт побери?

— Для вас, старший по званию, — спокойно сказал Риттер. — Вам известно, что в окружающей темноте скрываются русские, у которых может возникнуть желание заняться вами более чем мимоходом, а вы не удосужились даже выставить часовых.

— Нет нужды, — возразил Грушетский. — Они не появятся до рассвета. Я знаю, как они действуют. Мы уедем отсюда задолго до них. А пока…, — Он обнял девушку и прижал ее к себе.

— Сожалею, — сказал Риттер. — Боюсь, вы никуда не сможете уехать. Нам нужен ваш бензин для нашего самолета.

— Что вам нужно? — выкрикнул Грушетский.

— Покажите ему ваше предписание, — обратился Риттер к Штрассеру. Он снова посмотрел на девушку, не обращая внимания на Грушетского. Потом прошел в другой конец помещения и посмотрел на остальных девушек.

Штрассер сказал:

— Я вам его прочту. От вождя и государственного канцлера. Совершенно секретно. Я уверен, что вы узнаете подпись в конце страницы. Адольф Гитлер.

— Да, но он в Берлине, а мы здесь, — возразил Грушетский. — И вы получите бензин из баков только через мой труп.

— Это нетрудно организовать, — сказал Риттер и щелкнул пальцами. Окно разлетелось, и в нем появился «Шмайсер», а за ним улыбающееся лицо Бергера. Дверь распахнулась, на пороге появился Гоффер, тоже со «Шмайсером» в руках.

— Видишь, — обратился Риттер к девушке, которую теперь отпустил Грушетский. — Еще можно надеяться на лучшее в этом худшем из всех возможных миров. Как тебя зовут?

— Бернштейн. Клара Бернштейн.

Он мгновенно распознал ее акцент.

— Француженка?

— Это в свидетельстве о рождении, а для ваших ублюдков, я еще одна грязная жидовка.

Возникло странное чувство, что они остались наедине.

— Что ты хочешь от меня? Чтобы я сказал, что сожалею? — спросил ее Риттер по-французски. — Это поможет?

— Ничуть.

— Тогда действуй, Клара Бернштейн. Уходи сейчас вместе со своими подругами. В темноте, за проволочным заграждением, установленным по периметру, находятся русские солдаты. Я предлагаю вам им сдаться. Поднимите руки вверх и кричите изо всех сил. Я думаю, они вас подберут.

— Слушайте, что происходит? — резко спросил Грушетский на своем убогом немецком.

Риттер повернулся к нему.

— Молчать, черт вас возьми. Стоять по стойке смирно, когда ко мне обращаетесь, понятно? Это относится ко всем вам.

И они послушались, даже те из них, что были пьяны до того, что едва держались на ногах, сделали попытку собраться. Девушка позвала с собой других девушек по-немецки. Они колебались. Она крикнула:

— Ладно, оставайтесь и умирайте здесь, если вам так хочется, а я ухожу отсюда. — Она выбежала, и остальные девушки бросились вслед за ней. Их голоса были хорошо слышны, пока они бежали по полю к проволочному заграждению.

Риттер прошелся между столами.

— Вы считаете себя солдатами Германского Рейха, естественное предположение, судя по вашему обмундированию, но вы ошибаетесь. Теперь позвольте мне вам объяснить, кто вы. Простыми словами, чтобы вам было понятно.

Грушетский зарычал от бешенства и выхватил свой «Люгер», но Штрассер, ожидавший чего-то подобного в течение последних нескольких минут, выстрелил дважды сквозь карман своего кожаного пальто, раздробив украинцу позвоночник и мгновенно его убив. Силой выстрела тело его бросило поперек одного из столов.

Несколько человек закричали и схватились за оружие, но Бергер и Гоффер одновременно выстрелили и уложили четверых из них.

Риттер сказал Гофферу:

— Так, соберите их оружие и держите их здесь, пока мы не будем готовы лететь.

Один из группы опасливо выступил вперед.

— Но, штурмбаннфюрер, без оружия мы не сможем себя защищать, и русские…

— Смогут вас взять, — закончил Риттер и вышел. Штрассер вышел за ним следом.

Им навстречу шел Френкель.

— Лучше, чем я ожидал. Нам удалось откачать пятнадцать галлонов авиационного бензина из «Юнкерса». Если смешать его с бензином из баков грузовиков, то мы сможем вам залить полный бак.

— Сколько пройдет времени прежде, чем мы сможем взлететь? — спросил Штрассер.

— Минут пять-десять.

Риттер предложил сигарету молодому лейтенанту «Люфтваффе».

— Сожалею, что мы не можем взять вас и ваших людей с собой. Мы оставляем вас в тяжелой ситуации.

— В тот момент, когда вы взлетите, я намерен выйти отсюда и сдаться, — сказал Френкель. — Я не вижу смысла в каких бы то ни было иных действиях. На данной стадии.

— Возможно, вы правы, — признал Риттер. — На вашем месте, я бы держал тех ублюдков в столовой под замком, пока не придут русские. Это может помочь.

К ним подбежал сержант и отдал честь.

— «Сторч» готов к вылету, герр лейтенант.

В темноте за периметром послышался шум, запускаемого двигателя. Риттер обернулся и крикнул:

— Бергер, Эрик! Двигаем отсюда. Похоже, русские собираются сюда войти.

Он побежал к ангару, Штрассер бежал за ним. Когда они забрались в кабину самолета, прибежали Бергер и Гоффер. Бергер не стал даже пристегиваться. Он захлопнул дверь и сразу запустил двигатель, и самолет начал разбегаться по полосе, и в считанные секунды развернулся по ветру.

Самолеты почти догорели, пламя погасло. На поле теперь стало почти абсолютно темно.

— Если верите в молитвы, теперь самое время, — прокричал Бергер и, увеличив обороты двигателя, начал разбег.

Они понеслись в темноту, Риттер откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, совершенно не испытывая страха, поглощенный единственно любопытством: как это будет. «Вот сейчас? — спрашивал он себя. — Неужели это последний момент после всех этих лет?» И потом самолет оторвался от земли, когда Бергер взял рукоятку на себя, и они начали подъем в темноту.

Риттер повернулся и увидел, что Штрассер изучает дырку, проделанную пулей в его пальто.

— Спасибо, но я едва ли мог ожидать дожить до дня, когда вы встанете на защиту прав евреев.

— Мне было совершенно безразлично, что будет с этими девчонками, — сказал Штрассер. — Вы же являетесь важным участником этой операции, которая без вас может сорваться. Это единственная причина, по которой я пристрелил там эту славянскую гориллу.

— Похоже, мне просто повезло.

— Умоляю, Риттер, оставьте. Это пустое.

— Пустое?

— Именно. Воображаю, что русские изнасилуют этих девчонок с энтузиазмом, по крайней мере, равным энтузиазму Грушетского и его сброда, или вы считаете, что возможен другой поворот?

Они летели сквозь тяжелую облачность, так что рассвет наступал очень постепенно с 4.30 утра. Сначала это были только признаки света, не более того. Штрассер и Гоффер спали, а Бергер был бодр и весел, как всегда. Он тихонько насвистывал сквозь зубы.

— Вижу, вы это любите, — заметил Риттер. — Я имею в виду полеты.

— Больше, чем любую женщину. — Бергер ухмыльнулся. — Это о многом говорит. Я долго беспокоился, что буду делать, когда это кончится, я говорю о войне. Больше не будет полетов. Это не для побежденных.

— А теперь перестали беспокоиться.

Это было скорее утверждение, а не вопрос, и оно застало Бергера врасплох.

— Если подумать, полно мест, куда можно уехать, где всегда найдется работа для хорошего пилота. Например, Южная Америка. Рейхс… — Он запнулся и поспешно поправился. — Герр Штрассер уже организовал канал, который позволит некоторым из нас жить, чтобы однажды начать борьбу.

— Завидная перспектива, — сказал Риттер. — Поздравляю вас.

Когда Риттер отклонился назад, он понял, что Штрассер уже не спит и наблюдает сквозь полуоткрытые глаза. Он наклонился вперед и положил руку Бергеру на плечо.

— Он любит поговорить, этот мой молодой друг. Разговорчивый по натуре. Хорошо, что он такой превосходный пилот.

Штрассер добродушно улыбался, но рука его так вцепилась в плечо Бергера, что тот поморщился от боли.

— Я наберу высоту, — крикнул он. — Попробую подняться над всем этим дерьмом. Посмотрим, что есть что. Мы должны уже быть рядом.

Он взял рукоятку на себя и начал подъем, но густая облачность не подавала признаков разрежения. Он опять вывел машину в горизонтальный полет.

— Нехорошо. Придется попробовать другой способ. Иначе ничего не придумать. Держитесь, и мы взглянем, что там внизу.

Он отвел рукоятку вперед, и самолет нырнул вниз. Облачность стала более темной и угрожающей, клубилась вокруг них, град застучал по фюзеляжу, и Бергеру приходилось прилагать все свои силы, чтобы удерживать рулевую колонку. Они были на высоте четырех тысяч футов и продолжали снижаться. Бергер решительно продолжал спускаться. Гоффер непроизвольно вскрикивал от страха. И вот на высоте трех тысяч футов они вышли из облачности, и оказалось, что уже светло. Бергер выровнял машину, пролетая над широкой долиной, сосны на фоне снега выглядели особенно зелеными, пики Баварских Альп обступили их с обеих сторон.

— Не иначе у нас на борту есть праведник, — пошутил Бергер. — Теперь посмотрите на местную карту «Люфтваффе», майор. Найдите на ней Арнгайм.

Это оказалась просто заправочная станция, которая никогда не была чем-то большим. Единственная полоса, два ангара. Башня управления отсутствовала. Было всего два бетонных одноэтажных домика, крытых жестью.

Тихо падал снег. Ветра, практически, не было. «Физлер Сторч» заходил на посадку с севера. Он казался серым призраком, шум его двигателя напоминал слабое урчание. Когда колеса коснулись земли, из-под них взметнулись вверх два белых облака.

Штрассер приказал:

— Прямо к ангару, я не хочу, чтобы он оставался на виду.

— Слушаюсь, — ответил Бергер.

Когда они подкатились к ангару, Штрассер, Риттер и Гоффер выбрались из самолета и все вместе открыли ворота. Бергер завел самолет внутрь и заглушил двигатель. Он громко рассмеялся и спрыгнул вниз.

— Надо же, нам это удалось. От «Виктори Колон» до Арнгайма за пять с половиной часов. — Он помог Риттеру закрыть ворота. — Чувствуете, как пахнет этот горный воздух?

Гоффер прошел через дверь в смежный ангар и скоро вернулся обратно.

— Там штабной автомобиль, майор, — сказал он Риттеру. — В нем, на заднем сиденье, корзинка.

— Прекрасно, — сказал Штрассер. — Я ожидал этого.

Он пошел вперед, остальные последовали за ним. Корзинка была того типа, что используется для пикников. Там же обнаружился небольшой кожаный чемодан. Штрассер поставил его на капот машины и открыл. Внутри оказался радиопередатчик с приемником. Риттеру никогда не доводилось видеть аппарата этого типа.

— Превосходно, — обрадовался Штрассер. — В настоящее время это модель лучшая в мире. Попала к нам благодаря любезности агента «Британской администрации секретных операций». — Он взглянул на часы. — Пять тридцать, я прав?

— Похоже на то, — ответил Риттер.

— Хорошо. — Штрассер интенсивно растер руки. — Какой холодный воздух здесь в горах. Нам нужно что-нибудь поесть, выпить горячего, а потом…

— Поесть? — удивился Бергер.

— Ну, конечно. А что же, по-вашему, в корзинке?

Бергер расстегнул ремешки и открыл крышку корзинки. Внутри оказались три буханки черного хлеба, колбаса, масло, вареные яйца, два термоса и бутылка шнапса. Бергер отвинтил крышку термоса и глубоко вдохнул запах, шедший изнутри, на лице у него появилось выражение блаженства.

— Кофе, горячий кофе. — Он плеснул немного в чашку, попробовал и сообщил: — Натуральный. Вот так чудо.

— Чувствуете, как я о вас забочусь? — сказал Штрассер.

— Да, вы, определенно, владеете даром организатора, — согласился Риттер.

— Мне это говорили и раньше. — Штрассер взглянул на часы.

— А потом? — спросил Риттер. — После того, как мы поедим? Вы начали говорить?

Штрассер улыбнулся.

— Я ожидаю, что в семь прибудет другой самолет. Очень надежный человек, так что он прибудет вовремя.

Риттер открыл калитку в воротах и вышел из ангара. Он поднял голову, подставляя лицо снегу.

— Какой воздух. В нем разлита чистота.

Гоффер принес Риттеру чашку кофе и кусок хлеба.

— Я не понимаю, майор. Этот самолет, который он ждет, кто в нем? Почему он нам не сказал?

— Вполне возможно, Эрик, что и сам фюрер. — Риттер улыбнулся. — После всего случившегося в эти пару дней, меня ничто не удивит.

Было ровно без пяти семь, когда Хайни Бергер, который курил, прислонившись к капоту машины, насторожился.

— Я слышу, подлетает самолет.

Риттер вышел через калитку наружу. Снег продолжал сыпаться. Хлопья падали ему на лицо, когда он смотрел вверх. Звук был еще отдаленным, но достаточно явным. Риттер вернулся в ангар.

— Он прав.

Штрассер открыл чемодан, взял в руку микрофон. Он покрутил ручки настройки и, к немалому удивлению остальных, сказал по-английски:

— Обмен Валгалла. Обмен Валгалла. Открытый текст. Вы меня слышите?

— Обмен Валгалла. Я Один. Можно садиться?

— Все спокойно. Конец связи.

Он спрятал микрофон и закрыл чемодан. Риттер сказал:

— Будет нам позволено узнать, что происходит?

— Потом, — сказал Штрассер нетерпеливо. — Сейчас давайте откроем ворота. Я хочу, чтобы он убрался под крышу сразу после приземления.

Риттер пожал плечами и кивнул Гофферу. И с помощью Бергера они открыли ворота. Звук самолета, неясно какого, стал теперь близким, и они все вышли из ангара и ждали.

И потом, вдруг, он появился из сероватой мути на северном конце посадочной полосы, двухмоторный, в камуфляжной раскраске, прекрасно знакомый, по меньшей мере, одному из них, Бергеру, который воскликнул:

— Боже праведный, это же американская «Дакота»!

— Похоже, — согласился Штрассер.

— Для вас невозможного не существует, — сказал Риттер.

— Дорогой мой Риттер, если бы мне было нужно, я мог бы получить «Летающую крепость» или «Ланкастер» Королевских ВВС.

«Дакота» приземлилась и покатилась вперед в клубах поднятого ею снега, и начала разворачиваться к ним в ответ на взмах руки Штрассера. Когда она подкатилась ближе, они увидели в кабине пилота, в зелено-коричневой камуфляжной форме с нашивками американских ВВС.

Самолет вкатился в ангар. На какой-то момент рокот двигателя стал непереносимо громким, и неожиданно оборвался.

— Хорошо. Закройте ворота, — приказал Штрассер.

Когда они выполнили приказание и обернулись, дверь кабины была поднята, и появился пилот. Лет тридцати, с темным мрачным лицом. На нем была пилотка с эмблемой СС, «мертвой головой», и летная куртка. Он снял куртку, и наблюдавшие за ним были потрясены.

Под ней оказалась прекрасно сшитая серая полевая форма. На левом рукаве под орлом красовались «звезды и полосы», а на манжете, на правом запястье готическим шрифтом вышито: Легион Джорджа Вашингтона. Награды включали Железный крест второго и первого класса. Он носил орденскую ленту «За зимнюю кампанию». Когда он заговорил по-немецки, это был правильный язык, но с совершенно явным американским акцентом.

— Итак, вам удалось, — сказал он Штрассеру. — Поразительно, но мне пора было привыкнуть вам верить.

— Рад вас видеть. — Штрассер обменялся с ним рукопожатием. — Джентльмены, позвольте представить хауптштурмфюрера Эрла Джексона. Это Хайни Бергер, кто вывез нас из Берлина на «Сторче».

— Капитан. — Бергер пожал ему руку. — Признаюсь, я просто глазам своим не поверил, когда увидел вас в небе.

— И штурмбаннфюрер Карл Риттер.

Джексон протянул ему руку, но Риттер сделал вид, что не заметил, и повернулся к Штрассеру.

— Теперь, мы поговорим, я так считаю.

— Дорогой мой Риттер… — начал Штрассер.

— Сейчас! — отрезал Риттер и направился к двери в смежный ангар.

— Ладно! В чем дело? — потребовал ответа Штрассер.

— Этот американец Джексон, кто он? Я хочу знать.

— Бросьте, Риттер. «Ваффен-СС» набирает рекрутов почти всех национальностей, когда это удается, вам это известно. Всех, будь то французы или турки. Есть даже британский контингент: «Бритишез Фрайкорпс». Должен признать, что в «Легионе Джорджа Вашингтона» американцев всего горстка. Бывшие военнопленные, не устоявшие перед перспективой иметь неограниченный доступ к спиртному и женщинам. Джексон — совсем другое дело, поверьте мне. Он летал на стороне финнов во время их первой войны с русскими, и остался служить в их ВВС. Оказался снова в деле, когда они присоединились к нам в этой войне с русскими. Когда в прошлом году финны запросили мира, он перевелся к нам.

— Как ни крути, а предатель всегда останется предателем.

— Такое мнение существует, но оно не всегда объективно, друг мой. Все, что я вижу, это прекрасный пилот, смелый и изобретательный человек с совершенно особенной биографией, которая делает его незаменимым для моего дела. Могу еще добавить, поскольку наиболее вероятно, что попадись он в руки своим соплеменникам, его повесят, ему ничего не остается, как служить мне. Это для него единственный шанс выжить. Вам есть что сказать?

— Я полагаю, что вас понял, — сказал Риттер.

Штрассер открыл дверь и возвратился в первый ангар. Он никак не комментировал то, что произошло, а просто взял карту и развернул ее на капоте машины. Все столпились вокруг него.

— Вот Арнгайм. Арлберг в восьми-девяти милях южнее. В десяти милях к западу есть ферма, расположенная на опушке леса. Там засели финны.

— Мы пойдем все? — спросил Риттер.

— Нет, хауптштурмфюрер Бергер останется у самолетов.

— А я? — удивился Джексон.

— Нет, вы можете потребоваться для другого дела. Вы пойдете с нами. — Американец явно был недоволен, но, очевидно, ничего не мог поделать. Штрассер добавил: — С этого момента начинается то, что может быть названо военной операцией, и командование ею полностью передается в руки щтурмбаннфюрера Риттера.

— Вы имеете в виду, что у меня полностью развязаны руки?

— Ну, небольшой совет время от времени еще никому не вредил, разве не так? — улыбнулся Штрассер. — Но какой смысл обсуждать проблему, пока ее нет, майор. Разберемся сначала с этими финскими варварами.

Девять

У Маллголланда в полевом госпитале выдалась тяжелейшая ночь. В десять часов доставили одиннадцать раненых в стычке у Инсбрука. Он со своей бригадой работал всю ночь напролет над ранами разной степени сложности.

Последний его пациент, юный лейтенант имел две пулеметных пули в левом легком. Более двух часов Маллголланд использовал все трюки из своего ныне значительного репертуара. Мальчик скончался в семь утра вследствие обширного кровотечения.

Когда Маллголланд вышел на улицу, тихо падал снег. Он зажег сигарету, но стоял, глубоко вдыхая чистый воздух. К нему подошел главный сержант Грант с чашкой чая.

— Дрянная выдалась ночка, сэр.

— Я вполне мог бы обойтись без нее. Проклятая война уже кончилась, по крайней мере, нам так говорят, а мы здесь стоим по уши в крови и разрухе. Если я кажусь подавленным, это потому, что только что потерял пациента. День начался плохо. — Он отпил немного чая. — Как наш немецкий друг?

— Неплохо. Он просил вас позвать.

— Ладно, — устало сказал Маллголланд. — Давай узнаем, чего он хочет.

Грант пошел впереди вдоль ряда палаток и свернул к палатке с номером три. Шенк лежал на самой дальней койке, положив руку в толстой повязке поверх одеяла. Маллголланд отцепил с конца койки доску и просматривал данные о состоянии раненого, Шенк приоткрыл глаза.

— Доброе утро, герр майор.

— Как вы сегодня?

— Жив, кажется, и премного за это благодарен. Я думал, что руку, возможно…

— Нет, она в порядке, или, вернее, будет в порядке. Вы прекрасно говорите по-английски.

— Я десять лет работал в лондонском Сити, неподалеку от Сент-Пол, в кампании по экспорту.

— Понятно.

Наступила пауза, потом Шенк сказал:

— У вас был шанс подумать относительно письма генерала Каннинга?

Маллголланд сел на край кровати и неожиданно на него навалилась усталость.

— Я нахожусь в затруднении. Это не воинская часть. Мы врачи. Я подумал, что было бы лучше всего связаться со штабом бригады и узнать, не могут ли они этим заняться.

— А они далеко?

— Последнее, что я слышал, они в двадцати милях к западу отсюда, но ситуация, конечно, постоянно меняется.

Шенк сделал попытку подняться.

— Простите меня, герр оберст, но в этом деле время очень существенно. Должен заметить, что по нашим сведениям в Берлине был подписан приказ о ликвидации всех пленных знаменитостей. Если СС доберется до Арлберга раньше, то генерал Каннинг, ваш собственный полковник Бирр и остальные наверняка погибнут. Полковник Гессер любыми средствами хочет избежать такого развития событий. Он хочет немедленно формально сдать командование.

— Никто лучше вас не знает, что территория между нами и Арлбергом переходит из рук в руки. Потребуется боевая часть, чтобы ее пройти. Могут возникнуть неприятности.

— Я прошу только маленький патруль. Пара джипов, если возможно, офицер и несколько солдат. Если я буду с ними, чтобы показать дорогу, мы могли бы добраться за четыре часа. Они могут сразу вернуться с заключенными. Уже сегодня вечером генерал Каннинг и остальные могли бы быть здесь.

— На обратном пути они с той же вероятностью могут нарваться на вашу часть. Это чертовски большой риск, особенно для женщин.

— Так что вы предлагаете, герр майор? Чтобы они дожидались СС?

Маллголланд устало вздохнул.

— Нет, вы, конечно, правы. Дайте мне полчаса. Я попробую придумать что-нибудь.

Он пошел прямо в свою палатку начальника госпиталя и сел за стол.

— Что за неразбериха, но он прав. Мы должны что-то сделать.

— Я вот о чем подумал, сэр, — сказал Грант. — Может быть эти американцы? Капитан Говард, офицер-десантник, и его люди.

Маллголланд замер, вытаскивая из ящика стола бутылку скотча.

— Те, что остались живы после бойни на дороге к Зальцбургу на прошлой неделе? В тебе тлеет искра божья. А в каком состоянии этот капитан Говард?

— Если помните, ему пришлось наложить пятьдесят швов. Множественные ранения от шрапнели. Но он был уже на ногах, когда я его вчера смотрел. А его сержант и второй парень не были ранены.

— Попробуй его найти и приведи сюда.

Грант вышел. Маллголланд посмотрел на бутылку виски, вздохнул, завинтил снова пробку, убрал бутылку обратно в ящик стола и плотно его задвинул. Он зажег сигарету и принялся за оформление бумаг. Спустя некоторое время появился Грант.

— Капитан Говард, сэр.

Маллголланд взглянул на него.

— Прекрасно, главный сержант. Пригласи его сюда и постарайся насчет чая.

Грант вышел, спустя момент, откинув полог палатки, вошел Говард. Он был в каске, лоб пересекал красный, смотревшийся угрожающе, шрам, кончавшийся почти у самого левого глаза. Стежки были еще хорошо видны. На левой руке толстая повязка. Он был бледен, глаза ввалились, на лице выражение неизбывной усталости.

«Боже мой, — подумал Маллголланд. — Этот мальчик на пределе своих сил. Ошибиться невозможно». — Он улыбнулся.

— Проходите, капитан, садитесь. Если повезет, нам вскоре принесут чай. Сигарету?

— Спасибо, сэр.

Маллголланд дал ему прикурить.

— Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно.

Что было такой же явной ложью, какой Маллголланду довелось наслушаться за многие дни. Он, однако, продолжал:

— У меня возникла проблема, с решением которой, я думаю, вы могли бы мне помочь.

Говард не проявил никаких эмоций.

— Слушаю, сэр.

— Нам вчера доставили немецкого офицера с парой пуль внутри. Неприятность заключается в том, что он сам искал военную часть Союзников. Имел при себе письмо американского генерала Каннинга. Вы слышали о таком?

— Гамильтона Каннинга?

— Да, это он. Он в заключении вместе с четырьмя другими знаменитостями, как их называют немцы. — Он подтолкнул к Говарду по столу конверт в пятнах крови. — Вы найдете подробности в этом письме.

Говард достал письмо и читал его безжизненными глазами. Вошел Грант с двумя кружками чая и поставил их на стол. Маллголланд жестом попросил его остаться.

Прочитав письмо, американец поднял голову.

— Эти люди попали в переплет. Что вы хотите от меня?

— Я хочу, чтобы вы добрались до них. Формально приняли капитуляцию полковника Гессера, затем, как можно быстрее, вернулись сюда вместе с его пленниками. Немецкий офицер, который доставил это письмо, лейтенант Шенк, готов отправиться с вами, чтобы показать кратчайший путь. Он был довольно тяжело ранен, но я думаю, нам удастся его поднакачать, чтобы он смог выдержать эту поездку.

— Вы хотите, чтобы я поехал? — спросил Говард.

— И двое ваших людей. Я думал об этом. Мы можем дать вам санитарную машину. При возвращении в ней всем хватит места.

— Вы имеете представление об обстановке на пути отсюда в Арлберг, сэр?

— Могу догадаться, — сказал Маллголланд невозмутимо.

— И вы хотите, чтобы я отправился туда с двумя людьми и раненым немцем? — голос Говарда звучал ровно, без всякого волнения. — Это приказ?

— Нет, я не имею власти вам приказывать, капитан, как, я уверен, вам известно. Голая правда состоит в том, что у меня больше нет никого, кого я мог бы туда отправить. Это медицинская часть, и как вы сами видите, у нас по уши работы.

Говард довольно долго смотрел на письмо, потом кивнул.

— Я поговорю со своим сержантом Гувером и рядовым Файнбаумом, если не возражаете, сэр. Я думаю, что при данных обстоятельствах им должен быть предоставлен некоторый выбор.

— Прекрасно, — согласился Маллголланд. — Но, пожалуйста, не тяните с принятием решения. — И он повторил фразу, сказанную ему Шенком: — Время в этом деле очень существенно.

Говард вышел. Маллголланд посмотрел на Гранта.

— Что ты о нем думаешь?

— Не знаю, сэр. Но, на мой взгляд, с него уже достаточно.

— А всем нам, главный сержант? — произнес Маллголланд устало.

Файнбаум и Гувер установили маленькую палатку в конце ряда, по другую сторону от транспортной стоянки. Гувер увлеченно писал письмо, пока Файнбаум, сидя на корточках у входа, разогревал на портативной плитке фасоль в котелке.

— Фасоль, опять фасоль. Неужели эти англичане ничего больше не едят?

— Возможно, ты предпочел бы НЗ? — сказал Гувер.

— О, относительно этого у меня большие планы, Гарри. После войны я собираюсь купить полный грузовик этой дряни, военных излишков, понимаешь? Я собираюсь доставить это моей старой бабушке, которая держит строго кошерный дом. Такой кошерный, что даже кошки становятся религиозными.

— Ты собираешься кормить кошек НЗ?

— Так точно.

— И разбить старушке сердце? Чем она это заслужила? Что она тебе сделала?

— Я тебе скажу, что она сделала. В тот день, когда япошки бомбили Пирл-Харбор, он позвала меня и сказала: «Мэнни, ты знаешь, что тебе делать». Открыла входную дверь и указала направление к вербовочной конторе и подтолкнула меня в спину.

Он положил бобов на жестяную тарелку и подал ее Гуверу. Сержант сказал:

— Ты слишком много болтаешь, но я тебя понимаю. Мне самому до чертиков здесь надоело.

— Когда мы отсюда выберемся? — спросил Файнбаум. — Я имею в виду, что я уважаю и люблю нашего благородного капитана, как никто другой, но сколько мы можем околачиваться около него и ждать, пока он обретет свою богом проклятую душу.

— Прекрати это, — сказал Гувер. — Знаешь же, что ему сильно досталось.

— В этой игре есть только два способа существования, живым или мертвым. За этот год, что я служу с тобой и с ним, я видел, как ушло много хороших мужиков. Но они умерли, а я — нет. Я не торжествую по этому поводу, но это факт жизни, и я не собираюсь сидеть и оплакивать их.

Гувер поставил тарелку.

— Потому что ты сукин сын. Я только что сделал открытие. Ты не делаешь этого, потому что ты у нас патриот или еще кто-то. Ты делаешь это, потому что тебе нравится. Потому что это тебя взвинчивает так, как ничто другое.

— Пошел ты!

— Чего тебе не хватает? Еще одной звезды героя? Ты хочешь стоять в одном ряду с другими героями?

— А ты хотел бы, чтобы я вернулся в тот подвал в Ист-сайде и за тридцать долларов в неделю пришивал пуговицы на гульфики, когда случается, что мне негде играть на кларнете? Нет уж, спасибо. Прежде, чем я туда вернусь, я лучше вырву чеку у одной из гранат, что на мне. Я хочу тебе еще кое-что сказать, Гарри. — Его голос стал низким и убеждающим. — Для меня день сейчас, что год прожитый до войны. Когда настанет мой черед, я надеюсь, что получу прямо промеж глаз, примерно за минуту до подписания мирного договора. А если тебе, детка, и нашему благородному капитану это не нравится, займитесь чем-нибудь другим.

Он встал и, повернувшись, обнаружил, что Говард его слушает. Они стояли, и ни Гувер, ни Файнбаум не знали, что сказать теперь.

Первым заговорил Говард:

— Скажи мне, Файнбаум, вот Гарланд, Андерсен, О'Гради, да все парни из нашей части, на всем пути по Европе с самого D-дэй, ты о них никогда не думаешь? Неужели факт их смерти ничего для тебя не значит?

— Парни умерли, так они умерли. Правильно, капитан? Я имею в виду, что, может быть, какая-то частица моего мозга о них скучает или еще что-то, но я не могу этого изменить.

— И ты думаешь, что они выполнили свое предназначение?

— Вы говорите о справедливости войны, сэр? О достойности наших целей и прочем подобном вздоре? Боюсь, этого я тоже не приемлю. Я считаю так, последние десять тысяч лет, каждый день кто-то где-то вытряхивает душу из кого-то. Это в природе нашего вида.

— Знаешь, Файнбаум, я начинаю думать, что ты, возможно, прочел одну-две книжки.

— Может быть, капитан. Чего не бывает?

— Ладно, — сказал Говард. — Ты рвешься в бой? Так у меня для тебя приготовлено знатное развлечение. Слышал когда-нибудь о генерале Гамильтоне Каннинге? — Он коротко обрисовал ситуацию.

Когда он закончил, Файнбаум сказал:

— Не доводилось слышать ничего более странного. Но там же территория индейцев.

— Между нами и Арлбергом пятьдесят миль этой территории.

— И они хотят, чтобы пошли именно мы? Три парня в санитарной машине с немцем на носилках. — Он засмеялся. — Знаете, капитан, мне это нравится. Да, определенно, нравится.

— Хорошо, тогда пойди скажи главному сержанту Гранту, что мы идем. Скажи ему, что я через пять минут подойду, чтобы поговорить с этим немецким лейтенантом Шенком, и двигайся. Если мы собираемся идти, мы сразу выходим.

Файнбаум выбежал из палатки, а Говард наклонился и взял с плиты кофе. Гувер сказал:

— Вы уверены, что правильно поступаете? Вы неважно выглядите.

— Знаешь, Гарри, я устал до мозга костей. Устал так, как никогда не уставал за всю свою жизнь, а спать не могу. Ничего не чувствую, ничего не хочу, — признался Говард. — Может быть, мне нужно понюхать пороха. — Он пожал плечами. — Может быть, мне нужно это, как Файнбауму. — Он положил в рот сигарету. — Знаю одно, мне сейчас лучше пойти и рискнуть собой, чем прятать здесь свою задницу и ждать конца войны.

Финны стояли лагерем на ферме невдалеке от главной дороги и примерно в десяти милях от Арнгайма. Их было тридцать восемь человек под командованием хауптштурмфюрера Эрика Сорсы.

55-ая бронетанковая дивизия «Викинг» была первой и, без сомнения, лучшей иностранной дивизией «Ваффен-СС». Укомплектована она была, в основном, голландцами, фламандцами, датчанами и норвежцами, финны присоединились в 1941, пополнив войсковые подразделения опытными лыжниками, которые были чрезвычайно нужны во время Русской кампании.

В январе 1945 года потери на Восточном фронте были такими колоссальными, что было решено создать новый полк, совместно германо-финский. Проект получил новое развитие, когда несколько десятков финнов, оставшихся в живых, с Сорсой в качестве своего командира дали ясно понять, что они не будут возобновлять свой контракт с правительством Германии после 1 мая. Поэтому, из штаба дивизии в Клагенфурте пришел приказ, в соответствии с которым они перебазировались на ферму в Оберфельде, где им надлежало ожидать дальнейших распоряжений, именно этим они и были заняты ровно три недели.

Сорса, двадцати семи лет от роду, был красивым молодым человеком с вьющимися волосами. По фасону его горский головной убор был таким же, как у всех в армии: эдельвейс с левой стороны, спереди, обычная для СС, «мертвая голова». На манжете надпись в две строки: Финский добровольческий батальон Ваффен-СС. Нарукавная нашивка была черной с белым львом. Он носил два Железных креста, серебряный значок за ранения и нашивку за Зимнюю кампанию.

Сорса стоял в дверях фермерского дома, курил сигарету и наблюдал за десятком своих людей, спускавшихся на лыжах между деревьев по склону выше за фермой следом за пожилым главным сержантом Матти Гештрином. Гештрин завис над стеной амбара, совершил мастерский прыжок, и остальные друг за другом через равные промежутки точно повторили его маневр. Сильные, уверенные в себе люди в двусторонней зимней униформе, белой с одной стороны и осенней расцветки с изнанки.

— Видели что-нибудь? — спросил Сорса.

— А должны были? — ухмыльнулся Гештрин. — Я думал, мы просто тренировались. Из штаба никаких известий?

— Нет, мне кажется, о нас забыли.

Гешртин, закуривая сигарету, посмотрел из-за плеча Сорсы и перестал улыбаться.

— Судя по всему, я бы сказал, они как раз о нас снова вспомнили.

Штабная машина спускалась по покрытой снегом дороге, Гоффер был за рулем, Риттер в камуфляжной куртке с поднятым капюшоном сидел с ним рядом. Штрассер и Эрл Джексон расположились сзади. Гоффер завел машину во двор фермы и остановил ее. Сорса и Гештрин остались стоять, где стояли, у двери в дом, но остальные финны существенно приблизились, один или двое сняли с плеча пехотные винтовки «Маузер». Сорса сказал им тихо что-то по-фински.

— Что он сказал? — спросил Штрассер у Джексона.

— Он сказал: спокойно, мальчики. Я сам справлюсь.

Еще десять-пятнадцать финнов вышли из амбара, в большинстве своем в рубашках, но с оружием разного рода. Никто не сказал ни слова, каждый ждал, строго вертикально сыпался снег. Вдруг послышался шорох скольжения, лыжник в белом возник над амбаром и мастерски приземлился во дворе, скользнув вбок, и замер на расстоянии одного-двух ярдов от Сорсы. За ним последовал другой, потом еще один.

Это была поэма движения, абсолютное совершенство. На лице Сорсы появилась легкая застывшая улыбка, которая как бы говорила: вот мы какие, а вы?

Джексон пробормотал:

— Эти парни величайшие в мире лыжники. Они здорово потрепали русских в первую военную зиму. Хочу еще вас предупредить, что они большие мастера перерезать горло.

— Ждите здесь, — сказал Риттер ровным голосом. — Оставайтесь в машине.

Он вышел из машины и пошел через двор к Сорсе. Несколько мгновений он просто постоял перед высоким финном, который мог видеть только «мертвую голову» у него на фуражке, потом сказал:

— Неплохо, совсем неплохо.

— Вы так думаете?

— Конечно, вполне профессиональный прыжок.

— Вы можете сделать лучше?

— Возможно.

К стене были прислонены несколько пар лыж. Риттер взял одни и присел, затягивая ремни креплений на своих тяжелых сапогах танкиста.

Гоффер подошел к нему и присел рядом.

— Позвольте, я вам помогу, штурмбаннфюрер.

Сорса оценил черную форму танкиста, в которой был Гоффер, его Рыцарский крест. У него неожиданно изменилось выражение глаз, и он повернулся, коротко взглянув на Гештрина.

Риттер потопал ногами, взял палки, которые ему подал Гоффер.

— Давно это было, правда, Эрик?

Он оттолкнулся, пробежал мимо машины через ворота и стал подниматься между деревьев по крутому склону. Никто не говорил ни слова. Все ждали. Риттер чувствовал себя удивительно спокойно и миролюбиво, когда поднимался, следуя зигзагам фермерской дороги, полностью отдавшись этому подъему, получая огромное удовольствие от всего вместе.

Когда он повернулся, он был примерно в сотне футов выше двора, на лыжне, проложенной до него финнами. Все лица были обращены к нему, и Риттер вдруг почувствовал себя счастливым, он едва сдерживал смех, рвавшийся из груди.

Он запрокинул голову и взвыл по-волчьи, старый условный сигнал лесорубов Гарца, и ринулся вниз в стороне от лыжни, по самому крутому склону, выписывая такие крутые виражи между деревьев, что у зрителей захватывало дух. Потом подпрыгнул, с легкостью перемахнул амбар и машину, не долее секунды скользил боком, затем выполнил поворот на левой палке, приземлившись в снежном вихре, застыл в неподвижности в ярде от Сорсы, безукоризненно выполнив, таким образом, «Стем Кристина».

Финны одобрительно загомонили. Гоффер присел рядом с Риттером, расстегнул ремни креплений. Риттер скинул капюшон, расстегнул куртку и снял ее.

— Этот малый вполне годится для сцены, — прошептал Штрассер Джексону.

Риттер подтянул перчатки и заговорил, не глядя на Сорсу:

— Штурмбаннфюрер Риттер, 502-ой СС-батальон тяжелых танков. Я здесь, чтобы принять командование этим подразделением по специальному приказу из Берлина, от самого фюрера.

Сорса окинул его взглядом. Нашивка за Зимнюю кампанию, железные кресты первого и второго класса, серебряный значок, свидетельствующий, по меньшей мере, о трех ранениях, Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами, темные глаза и бледное дьявольское лицо.

— Сама смерть наведалась к нам, — сказал Гештрин.

— В моем присутствии говорите по-немецки, пожалуйста, — спокойно сказал Риттер. — Полагаю, вашим людям это по силам, хауптштурмфюрер, учитывая, что они на службе Рейху уже, сколько? Четыре года?

— Большинство из них, — сказал Сорса. — Но теперь это не имеет значения. Что это за чушь относительно приказа из Берлина? Мне ничего об этом не известно.

— Герр Штрассер! — позвал Риттер. — Будьте любезны показать этому джентльмену наше предписание.

— С удовольствием, майор.

Штрассер направился к ним, вытаскивая из кармана бумаги, а Риттер отошел на несколько шагов в сторону, игнорируя пристальные взгляды финнов, достал серебряный портсигар и заботливо выбрал сигарету. Гоффер подскочил к нему с зажигалкой.

— Благодарю, штурмшарфюрер.

Это было хорошо отработанное театральное действо, не раз ими разыгранное и действовавшее, обычно, без промаха.

Сорса изучал приказ, поданный ему Штрассером. От вождя и государственного канцлера. Сверхсекретно. И там упоминается его, Риттера, имя. Все точно, как он сказал. И самое удивительное в самом конце, подпись в конце страницы. Адольф Гитлер.

Сорса вернул приказ Штрассеру, и тот спрятал его в бумажник.

— Итак, — сказал Риттер, не глядя вокруг. — Вы удовлетворены?

— Здесь такая ситуация. Мои товарищи и я солдаты по контракту, — сказал сконфуженно Сорса.

— Наемники, — уточнил Риттер. — Мне это прекрасно известно. И что?

— Мои люди проголосовали идти домой, в Хельсинки. Мы не возобновляли наш контраст.

— Зачем это, когда предыдущий в силе до завтра, до девяти часов утра? — сказал Риттер достаточно громко, чтобы все услышали. — Или вы отрицаете этот факт?

— Нет, то, что вы говорите, верно.

— В таком случае, вы и ваши люди являетесь пока солдатами Ваффен-СС, и в соответствии с приказом фюрера, только что показанным вам герром Штрассером, я принимаю на себя командование этим подразделением.

Стало тихо. В это, показавшееся очень долгим, мгновенье каждый ждал, что скажет Сорса.

— Да, штурмбаннфюрер. — Он снова помолчал, потом сказал уже громче: — До девяти часов завтрашнего утра мы остаемся солдатами Ваффен-СС. Мы взяли кровавые деньги, приняли присягу, а мы, финны, всегда держим свое слово.

— Прекрасно, — сказал Риттер и обратился к Гештрину: пожалуйста, постройте подразделение, главный сержант. Я хочу к ним обратиться.

Когда Гештрин прокричал команду, возникло беспорядочное движение, но, в конце концов, финны построились в две шеренги.

Риттер отметил, что их тридцать пять человек. Они замерли в ожидании, снег продолжал сыпаться. Риттер прошелся несколько раз вдоль рядов. Наконец, он остановился, повернулся к ним лицом, руки на бедрах.

— Я знаю, вы настоящие мужчины. Вы были в Ленинграде, в Курляндии, в Сталинграде, я был там тоже. Вы сражались в Арденнах, я тоже. У нас много общего, так что я буду говорить прямо. Капитан Сорса сказал, что вы солдаты Ваффен-СС только до девяти утра. Что вы хотите вернуться домой, в Хельсинки. Ладно, у меня для вас новости. Русские в Берлине. Они встретились с американской армией на Эльбе, разделив Германию пополам. Вы никуда не уйдете, потому что вам некуда идти. Если вы попадете в руки к иванам, все, что вам светит, это пуля, и то, если повезет. — Налетел порыв ветра, сорвал с деревьев снег, на мгновенье завьюжило. — Я в том же положении, потому что мой отчий край русские заняли месяц назад. Так что у нас ничего нет, кроме друг друга и нашего полка. Даже если только до девяти утра, вы еще солдаты Ваффен-СС, самые несгибаемые, самые результативные бойцы, каких видел мир, и с этого момента вы будете снова действовать, как таковые. Если я задаю вам вопрос, вы отвечаете: Jawohl, штурмбаннфюрер. Если я отдаю приказ, вы щелкаете каблуками и выкрикиваете: Zu befehl, штурмбаннфюрер. Вы меня поняли? — Молчание. Он повысил голос. — Вы меня поняли?

— Яволь, штурмбаннфюрер, — прокричали они хором.

— Хорошо. — Он обратился к Сорсе: — Пойдем внутрь, я объясню вам ситуацию.

Дверь открывалась непосредственно в большую, облицованную камнем, кухню. Здесь был деревянный стол и несколько стульев, очаг, в котором горели дрова, и в изобилии военное обмундирование различного предназначения, включая «панзерфаусты», индивидуальные противотанковые ружья, которые стали производиться в больших количествах в последние месяцы войны.

Они собрались вокруг стола, Сорса, Штрассер, Эрл Джексон, Гоффер. Риттер разложил карту области.

— Сколько у вас транспортных средств?

— Одна штабная машина, три бронетранспортера-вездехода.

— Оружие?

— На каждом бронетранспортере есть тяжелый пулемет. В остальном, только легкое пехотное оружие и гранаты. Да, есть еще несколько фаустпатронов, как вы могли заметить.

Штрассер сказал:

— Майор, вам не кажется, что вы несколько перебираете? Как никак, если все пойдет гладко, как должно пройти, нам просто нужно въехать в замок и через полчаса выехать из него.

— Я довольно давно перестал верить в чудеса. — Риттер постучал пальцем по карте и сказал Сорсе: — Замок Арлберг. Вот наша цель. Герр Штрассер введет вас в курс дела, а вы потом ознакомите с ним своих людей. Выезжаем через полчаса.

Десять

Было десять часов, полковник Гессер работал за письменным столом, когда в дверь постучали, и вошел Шнайдер.

Гессер посмотрел на него с надеждой.

— Есть новости от Шенка?

— Боюсь, нет, сэр.

Гессер бросил на стол ручку.

— Ему уже пора бы вернуться. Похоже, что-то неладно.

— Я так думаю, сэр.

— Так что ты хотел?

— Здесь герр Майер из деревни. У них там несчастный случай. Насколько я понял, с его сыном. Он хочет узнать, нельзя ли герру Гайллару пойти с ним в деревню. Он сейчас единственный врач, оставшийся в округе.

— Пригласи его.

Йоганн Майер являлся мэром Арлберга и владельцем гостиницы «Золотой орел». Это был высокий, здоровый с виду человек с волосами и бородой стального цвета, считавшийся лучшим проводником в Баварских Альпах. Сейчас он выглядел очень расстроенным.

— Что произошло, Майер? — спросил полковник Гессер.

— Да мой мальчишка, Арни, герр оберст, — сказал Майер. — Опять пробовал скоростной спуск с горы, попытался перепрыгнуть дерево, кончилось тем, что он нехорошо упал. Я подозреваю, что у него перелом левой ноги. Я подумал, нельзя ли, чтобы герр Гайллар…

— Да, конечно. — Гессер кивнул Шнайдеру. — Разыщи поскорей Гайллара и отвези его и герра Майера в деревню на нашей машине.

— Мне оставаться с ним, герр оберст?

— Нет, ты мне нужен здесь. Возьми с собой кого-нибудь из своих людей и пусть он с ним там останется. Любой сгодится для этого дела. Да, и скажи Гайллару, что при сложившихся обстоятельствах, я, естественно, рассчитываю, что он дает слово не участвовать в военных действиях.

Гайллар в этот момент участвовал в оживленной дискуссии с Каннингом и Бирром относительно их положения.

— Так продолжаться не может, это безумие, — заявил Каннинг. — Шенк должен был вернуться прошлой ночью. Что-то приключилось.

— Возможно, валяется мертвый в какой-нибудь канаве, — сказал Бирр. — Помните, я предупреждал.

— Так что нам делать?

— Местный гарнизон состоит из стариков и инвалидов, мне это известно лучше, чем кому бы то ни было. Я лечу их всех месяцами. С другой стороны, по численности они превосходят нас троих раз в семь, и вооружены до зубов.

— Но мы же не можем просто сидеть и ждать неведомо чего, — сказал Каннинг.

Клара, сидевшая у камина рядом с мадам Шевалье, сказала:

— Гамильтон, тебе не приходило в голову, что ты, возможно, делаешь из мухи слона. Американские или английские войска могут въехать в эти ворота в любой момент, и все наши неприятности закончатся.

— Свежо преданье, да верится с трудом.

— Знаешь в чем твоя проблема? — сказала она. — Тебе хочется драмы, интриги, снова увязнуть по уши в самой опасной игре.

— А теперь, ты меня послушай…, — начал он сердито, и в этот момент открылась дверь, и вошел Шнайдер.

Он щелкнул каблуками.

— Простите, герр генерал, но доктор Гайллар срочно нужен в деревне. Произошел несчастный случай с сыном герра Майера, когда он катался на лыжах.

— Я непременно сразу пойду, подождите только, пока я возьму свою сумку.

Он торопливо вышел в сопровождении Шнайдера. Бирр сказал:

— Для целителей всегда найдется работа. Приятно знать, что рядом есть люди, подобные Гайллару, чтобы починить нас, когда мы ломаемся.

— Самое время для философии, — вздохнул Каннинг. — Господи, спаси.

— Он спасет, Гамильтон. Спасет, — утешил его Бирр. — У меня предчувствие, что у Всевышнего приготовлено для тебя нечто особенное.

Клара и мадам Шевалье засмеялись. Каннинг сказал:

— Интересно, будет ли вам смешно, когда во двор въедут эсэсовцы. — Он сердито зашагал из комнаты.

Арни Майеру было всего двенадцать лет, да он еще казался мелковатым для своего возраста. Его лицо было искажено болью, лоб покрыт потом, стекавшм с его вьющихся волос. Арни рос без матери, только отец стоял, переживая, сбоку от кровати, и наблюдал, как Гайллар разрезал ножницами штанину брюк.

Гайллар стать прощупывать пальцами алый отек под правым коленом, и, несмотря на осторожность, с которой он это делал, мальчик резко вскрикнул.

— Перелом, герр доктор? — спросил Майер.

— Никаких сомнений. У вас в горно-спасательном снаряжении есть, конечно, лубки?

— Да, я сейчас принесу.

— Я тем временем вколю ему морфий. Мне необходимо вправить ему ногу, и это слишком болезненно, чтобы он смог вытерпеть. Да, и рядового, которого оставил здесь Шнайдер, его зовут Фосс, кажется, пришлите его сюда. Он мне поможет.

Мэр вышел, а Гайллар вскрыл ампулу морфина.

— Ты снова спускался по северному склону?

— Да, герр доктор.

— Сколько раз я тебя предупреждал? Без солнца, между деревьев, при температуре ниже нуля скорость для тебя слишком велика. Твой отец сказал, что ты пытался перепрыгнуть дерево, но это неправда, да? — Он сделал мальчику укол. Тот поморщился.

— Да, герр доктор, — признался Арни, едва слышно. — Я сошел с лыжни на склоне и попробовал сделать «Стем Кристина» так, как вы делаете, и у меня ничего не получилось.

— Ну, ты и идиот, иначе и быть не могло. Земля промерзла, ее едва припорошило снегом. О чем ты думал? Хотел покончить с собой?!

Раздался стук в дверь и вошел рядовой Фосс, невысокий мужчина средних лет в очках в стальной оправе. Он был клерком в Гамбурге. Плохое зрение держало его вдали от войны вплоть до прошлого июля.

— Вы хотели меня видеть, герр доктор?

— Мне вскоре потребуется ваша помощь, чтобы зафиксировать мальчику ногу. Вам когда-нибудь приходилось делать нечто подобное?

— Нет. — Фосс выглядел несколько встревоженным.

— Не беспокойтесь. Вы быстро научитесь.

Вскоре вернулся Майер с лубками и бинтами из комплекта горно-спасательного снаряжения.

— Если бы здесь была больница, я бы положил ему ногу в гипс, — сказал Гайллар. — Совершенно необходимо, чтобы вправленная нога оставалась в фиксированном положении, неподвижной. Это особенно важно для мальчика в этом возрасте. На вашей ответственности следить, чтобы он хорошо себя вел.

— Обещаю, он будет хорошо себя вести, герр доктор.

— Хорошо, теперь посмотрим, Арни, какой ты смельчак.

Но Арни, несмотря на морфин, потерял сознание от первого прикосновения. Что было и к лучшему, поскольку теперь Гайллар мог, действительно, приступить к фиксации кости. Кость встала на свое место с хрустом, который заставил Фосса побледнеть. Рядовой тянул ногу в соответствии с полученной инструкцией, и придерживал конец шины, другой конец которой держал Майер, а Гайллар профессионально накладывал повязку.

Закончив бинтовать ногу, француз сделал шаг назад, взглянул на Майера и улыбнулся.

— А теперь, дружище, с вас большая порция бренди из самой дорогой бутылки, которая у вас есть. Ничто, дешевле «Арманьяка», принято не будет.

— Мы возвращаемся в замок, герр доктор? — спросил Фосс.

— Нет, друг мой. Мы задержимся в баре с мэром. Он, вне всяких сомнений, сочтет ваш вклад равноценным его гостеприимству. Мы подождем здесь, пока мой пациент не придет в себя, сколь бы долго ни пришлось ждать. Возможно, весь день. Так что будьте к этому готовы.

Они стали спускаться по лестнице и в этот момент услышали шум подъехавшей машины. Майер подошел к окну на лестничной площадке, посмотрел в него и повернулся к ним.

— Там армейская санитарная машина, герр доктор. Судя по виду, не немецкая.

Гайллар подошел к окну как раз в тот момент, когда Джек Говард спрыгнул с пассажирского сиденья и стоял с «Томпсоном» в одной руке, глядя вверх на гостиницу «Золотой орел».

Гайллар открыл окно.

— Заходите, — крикнул он по-английски. — Рады вас видеть. — Говард посмотрел наверх, немного помедлил, потом пошел к двери. Гайллар обратился к Фоссу.

— Великий день, друг мой. Возможно, самый важный в вашей жизни, потому что с этого момента война для вас кончилась.

Поездка на санитарной машине из полевого госпиталя прошла без каких бы то ни было затруднений. Они ехали по укрытой снегом сельской местности, население которой, казалось, исчезло. Забытые земли обезлюдевших деревень и ферм с закрытыми ставнями окнами. Но для них самым важным являлось отсутствие вражеских подразделений, о которых напоминали только брошенные кое-где транспортные средства.

— Какого черта, куда все делись? — изумлялся Гувер.

— Прячутся под кроватями и ждут, когда упадет топор, — сказал Файнбаум.

— «Альпийская твердыня» — вот это фуфло, — сказал Гувер. — Одна бронетанковая колонна могла бы пройти всю страну из конца в конец за день, поскольку, как мы видим, ее некому останавливать. — Он повернулся к Говарду. — Что вы об этом думаете, сэр?

— Я думаю, что это очень странно, — ответил Говард. — Нам повезло. Потому что, судя по моей карте, мы сейчас спускаемся к Арлбергу.

Они проехали поворот и увидели у подножья холма деревню и башни замка, возвышавшиеся на вершине покрытого лесом склона по другую сторону долины.

— Вот она. Шлосс-Арлберг, — сказал Файнбаум. — Звучит как имя одного портного из Ист-Манхаттана, которого я знал когда-то.

Они проехали по безлюдной улице, свернули на мощеную брусчаткой площадь и остановились перед «Золотым орлом».

— Даже здесь ни души, — посетовал Гувер. — У меня от этого мурашки по коже.

Говард вытащил «Томпсон» и вылез из машины. Он стоял, рассматривая здание, когда наверху распахнулось окно, и возбужденный голос крикнул по-английски с французским акцентом:

— Входите!

Гайллар крепко обнял американца.

— Дружище, не думаю, что мне когда-нибудь в жизни было приятней видеть кого-нибудь. Я Поль Гайллар. Я вместе с другими являюсь пленником замка Арлберг.

— Я знаю, — сказал Говард. Поэтому мы и приехали. Кстати, я Джек Говард.

— Значит, Шенк добрался?

— Да, но по дороге остановил парочку пуль. Он в машине, что стоит снаружи.

— Тогда мне лучше сразу им заняться. Когда-то я был профессиональным врачом. Недавно это оказалось полезным.

Фосс, не без колебаний, появился у подножия лестницы, и Файнбаум, стоявший в дверях, предостерег Говарда:

— Осторожно, капитан.

Когда он поднял М1, Гайллар поспешно встал между ними.

— В этом нет нужды. Хотя бедняга Фосс, формально, должен меня сторожить, но я совершенно уверен, что он ни разу в жизни не сделал ни единого выстрела в гневе. — Файнбаум опустил винтовку. Гайллар обратился к Говарду: — В стрельбе, вообще, не будет необходимости. Полковник Гессер уже сказал, что он сдастся первому же подразделению союзных войск, которое появится. Разве Шенк не объяснил?

— Это была долгая война, доктор, и мы сейчас здесь только потому, что никогда не доверяли фрицам, — сказал Файнбаум.

— Как перспектива, я полагаю, это отражает только вашу собственную точку зрения, — сказал Гайллар. — По моему опыту, они хорошие, плохие или никакие, как все остальные. Все же, я лучше гляну на Шенка. Фосс, вы не принесете мою сумку? — В дверях он задержался, глядя на санитарную машину, потом посмотрел вдоль безлюдной улицы. — Где остальные? Больше никого не будет?

— Вам повезло, что хоть мы здесь, — сказал ему Говард.

Он открыл заднюю дверь санитарной машины, и Гайллар забрался внутрь. Шенк лежал. Рука в толстой повязке покоилась поверх одеяла. Глаза закрыты. Он медленно открыл глаза и, увидев Гайллара, улыбнулся:

— Ну вот, доктор, мы снова вместе.

— Вы молодчина. — Гайллар проверил у него пульс. — Что со Шмидтом?

— Мертв.

— Он был хорошим человеком. Мне очень жаль. У вас небольшая температура. Боль сильная?

— Последний час просто адская.

— Я дам вам что-нибудь от нее, тогда вы сможете поспать. — Он открыл сумку, принесенную Фоссом, нашел ампулу морфина и вколол его Шенку, затем вылез из машины.

— С ним все будет в порядке? — поинтересовался Говард.

— Полагаю, да.

Они вернулись в гостиницу, где нашли Гувера и Файнбаума в баре у одного конца стойки, встревоженного Фосса у другого ее конца, и Майера с бутылкой «Арманьяка» в руке, расставлявшего стаканы.

— Великолепно! — воскликнул Гайллар. — Герр Майер, он мэр Арлберга, а также лучший из владельцев гостиниц, собирался угостить меня дозой, если не ошибаюсь, американцы так это называют, его лучшего бренди. Возможно, джентльмены, вы хотите присоединиться?

Майер торопливо наполнил бокалы. Файнбаум схватил свой бокал, но Гувер остановил его:

— Не торопись ты, чучело. Это особый случай. Он требует тоста.

Говард обратился к Гайллару:

— Думаю, это привилегия принадлежит вам.

— Да будет так, — сказал Гайллар. — Я мог бы выпить за вас, друзья мои, но полагаю, что обстоятельства требуют чего-то более соответствующего им. Чего-то для всех для нас. Для вас и для меня, но также для Шенка, для Фосса, для Майера, для всех, кому принесла страдания эта ужасная война. Я желаю вам любви, жизни и счастья. Все это вещи, недостаток которых ощущался в течение очень долгого времени.

— За это нужно выпить, — сказал Файнбаум и опустошил свой стакан одним глотком.

— Нам лучше теперь же поехать наверх в замок, — сказал Говард.

— Где вы найдете их с нетерпением ожидающих вашего появления. Особенно генерал Каннинг, он просто сгорает от нетерпения, — сказал Гайллар. — Я побуду еще здесь. У меня наверху пациент.

— Хорошо, доктор, — согласился Говард. — Но хочу вас предупредить, что у меня приказ забрать вас всех и сразу убраться отсюда к чертовой матери. У вас, скажем, час, не больше.

Они вышли. Файнбаум спросил:

— Что с фрицем? Мы берем его с собой?

— Фосс останется со мной, — твердо сказал Гайллар. — Он, по всей вероятности, может мне потребоваться.

— Дело ваше, доктор. — Говард подтолкнул Файнбаума к машине. — Файнбаум до сего дня придерживался идеи, что хороший немец — мертвый немец. Это его способ жить.

— И что, это делает меня каким-то зверем? Это позволило мне выжить, или нет? — Файнбаум наклонился к Гайллару, когда Гувер уже запустил двигатель. — Вы похожи на философа, док. Вот вам немного философии, смешная вещь, касающаяся войны: становится проще, если следовать ее законам.

Санитарная машина двинулась через площадь. Майер, стоявший на крыльце, спросил по-немецки:

— Что он сказал, герр доктор? Тот, что маленького роста.

— Он сказал ужасную вещь, дружище. — Гайллар горько улыбнулся. — Но, к сожалению, он прав. Теперь, я думаю, пора опять взглянуть на вашего мальчика.

Гессер сидел за столом и писал письмо жене, когда дверь его кабинета была бесцеремонно распахнута, и вбежал Шнайдер. С ним была овчарка, которая, чувствуя его волнение, повизгивая, кружила около него, заматывая ему ноги поводком.

— В чем дело? — резко сказал Гессер. — Что ты себе позволяешь?

— Они подъезжают, герр оберст. Британская машина только что начала подниматься на холм.

— Всего одна? Ты уверен?

— Сейчас только что позвонили из караульного помещения, герр оберст. Кстати, машина-то санитарная.

— Странно, — удивился Гессер. — Тем не менее, нужно быстро подготовиться к встрече. Выводи гарнизон и оповести генерала Каннинга и остальных. Я сейчас же спущусь вниз.

Шнайдер вышел, а Гессер остался сидеть, положив руки плоско на стол, слегка помрачнев лицом. Теперь, когда этот момент наступил, он почувствовал себя удивительно опустошенным, но этого следовало ожидать. Как-никак, конец чему-то. И с чем он к нему пришел? Однорукий и одноглазый. Но была еще Герда и дети. И, главное, это конец. Скоро он сможет вернуться домой. Когда он встал и потянулся за фуражкой и ремнем, он уже улыбался.

Когда санитарная машина прошла последний поворот, и над ними возник замок Арлберг, Файнбаум высунулся из окна и изумленно смотрел вверх на остроконечные крыши его башен.

— Послушайте, я видел это место раньше. Ров, подъемный мост, все. «Узник Зенды». Рональд Колеман переплывал ров, и какая-то дама впускала его в окно.

— То был Голливуд, а это реальное место, старик, — сказал Гувер. — Этот замок строили так, чтобы он мог выдержать осаду. У него стены толщиной футов десять.

— Они достаточно гостеприимны, это определенно, — сказал Говард. — Они для нас оставили открытыми ворота. Езжай прямо, Гарри. Медленно и осторожно. Посмотрим, что нас там ожидает.

Гувер переключился на первую передачу, и они двинулись по подъемному мосту. Окованные железом ворота оставались открытыми. Они въехали в темноту входного тоннеля и затем оказались в огромном внутреннем дворе.

Гарнизон построился в шеренгу. Все восемнадцать человек. Впереди стоял полковник Гессер. Генерал Каннинг, полковник Бирр, Клара и мадам Шевалье стояли плотной группой на верхней ступеньке лестницы главного входа.

Санитарная машина остановилась, Говард вышел. Гессер отдал своим людям команду «смирно» и вежливо приветствовал его:

— Оберстлейтенант Гессер, 42-ой гренадерский бронетанковых войск. В настоящий момент, являюсь командиром этого заведения. А вы, сэр?

— Капитан Джон Г. Говард, десантный батальон армии Соединенных Штатов.

Гессер обернулся и позвал:

— Генерал Каннинг, полковник Бирр, присоединяйтесь, пожалуйста, к нам.

Они спустились по лестнице и пересекли двор. Снегопад значительно усилился. Говард отдал честь, а Каннинг протянул ему руку.

— Поверь мне, сынок, мы, поистине, счастливы тебя видеть.

— Взаимно, генерал.

Гессер сказал:

— Теперь, в присутствии этих офицеров в качестве свидетелей, я официально сдаю это учреждение, капитан Говард. — Он отдал честь и сказал Шнайдеру: — Прикажите личному составу сложить оружие.

Возникла некоторая суета, но в считанные секунды люди снова заняли свое место в строю, их винтовки образовали три пирамиды перед ним. Гессер снова отдал честь и сказал:

— Хорошо, капитан. Какие будут распоряжения?

Сорса на бронетранспортере возглавлял немецкую колонну, за ним в штабной машине Риттер, Штрассер Гоффер и Эрл Джексон, а следом за ними остальные финны.

К полудню они выехали с боковой дороги на пересечение с дорогой из Инсбрука в Арлберг, по которой недавно проехала санитарная машина. Когда они оказались на вершине холма над деревней, Сорса подал сигнал остановиться. Риттер, Штрассер и Джексон вышли из машины и присоединились к нему.

— В чем дело? — спросил Риттер резко.

— Недавно по этой дороге кто-то проезжал. Тяжелый транспорт. Посмотрите на следы шин. Они останавливались здесь, прежде чем начать спускаться.

На снегу были следы машинного масла. Риттер посмотрел вниз с холма.

— Так это и есть Арлберг?

— Тихое, маленькое местечко, — сказал Эрл Джексон. — Они, действительно, живут от всего в стороне.

Риттер протянул руку за полевым биноклем Сорсы и навел его на башенки замка Арлберг, видневшиеся на вершине дальнего хребта. Потом вернул его Сорсе.

— Ничего достойного внимания. Транспорт, который здесь прошел, может быть чем угодно, но, учитывая обстоятельства, я считаю, нам нужно двигаться вперед.

— Я согласен, — сказал Штрассер, и впервые казался менее спокойным, чем обычно, проявлял тревожное возбуждение. — Постараемся добраться туда возможно скорей и покончим с этим. Мы слишком далеко продвинулись, чтобы что-то могло сорваться.

Они вернулись в машину. Сорса махнул рукой, и колонна двинулась вниз с холма.

Первым их увидел Майер, когда они уже успели спуститься до середины холма. Слепая удача, что он подошел к окну на лестничной площадке, чтобы его закрыть. Он только бросил взгляд и поспешил в спальню, где Гайллар осматривал мальчика, который все еще не пришел в себя.

— С холма спускается колонна СС, — сообщил Майер. — Три бронетранспортера и две штабных машины. Всего человек сорок.

Фосс смертельно побледнел. Гайллар спросил:

— Вы не ошибаетесь?

Майер открыл шкаф и вытащил старую подзорную трубу.

— Посмотрите сами.

Они вышли на площадку, и Гайллар навел трубу на головной бронетранспортер. В обзор сразу попал вымпел дивизии, буквы СС, «мертвая голова» на белом фоне. Он перевел взгляд на штабную машину, увидел сначала Риттера, потом Штрассера, и нахмурился.

— В чем дело, герр доктор? — спросил Майер.

— Ничего. Там с ними человек в гражданской одежде, и мне вдруг показалось, что я его знаю, но я должно быть ошибся. Судя по их форме и лыжам, которые они с собой везут, это горные войска.

Он сложил подзорную трубу и подал ее Майеру. Фосс потянул его за рукав.

— Что нам теперь делать, доктор? Эти дьяволы способны на что угодно.

— Прежде всего, без паники, — сказал Гайллар. — Сохраняйте спокойствие. — Он обернулся к Майеру. — Они будут здесь через две-три минуты. Пойдите, встретьте их.

— Как быть с американцами? Посмотрите, след санитарной машины четко выделяется на снегу. Что говорить, если они спросят, чей это след?

— Отвечайте на прямые вопросы. Но ни в коем случае не говорите, что мы с Фоссом здесь. Мы постараемся не попадаться им на глаза. Мы всегда сможем уйти через заднюю дверь, но я хочу сначала понять, какова ситуация, да, кроме того, и Арни потребуется моя помощь, когда он проснется.

— Как скажете. — Майер глубоко вздохнул и пошел вниз, первый вездеход как раз остановился перед гостиницей. Гайллар и Фосс, наблюдавшие в щелочку у края шторы, увидели, как из машины вышли Риттер, Штрассер и Эрл Джексон.

— Странно, — пробормотал Гайллар. — У одного из эсэсовских офицеров на левом рукаве пониже орла звездно-полосатая нашивка. Что это значит, черт возьми?

— Я не знаю, герр доктор, — прошептал Фосс. — Я всегда старался держаться подальше от всего, что связано с СС. Кто этот человек в кожаном пальто, который разговаривает с Майером? Может, «Гестапо»!

— Я не знаю, — ответил Гайллар. — Но меня не отпускает раздражающее ощущение, что мы с ним встречались раньше. — Он чуточку приоткрыл окно и как раз услышал, как Сорса отдавал приказ Матти Гештрину, который сидел в последнем бронетранспортере. — Бог мой, — изумился Гайллар. — Они же финны.

Он подглядывал за ними, испытывая неожиданное чувство страха. Сильные жестокие уверенные в себе мужики, вооруженные до зубов. И только одна дорога наверх и вниз тоже одна. Он повернулся и схватил Фосса за грудки.

— Так, дружище, тебе представляется шанс стать героем в первый раз в твоей несчастной жизни. Беги через заднюю дверь в лес, там по тропе лесорубов до замка. Беги изо всех сил, пока бьется сердце. Предупреди Гессера, что здесь эсэсовцы. Торопись! — Он сильно толкнул Фосса в направлении двери на черную лестницу.

Когда он снова приник к окну, Риттер говорил Майеру:

— Судя по следам, транспортное средство проехало здесь не более чем полчаса назад. Тяжелый транспорт. Что это было?

Прямой вопрос, и в данных обстоятельствах Майер мог дать только один ответ.

— Санитарная машина, штурмбаннфюрер.

— Немецкая санитарная машина? — спросил Штрассер.

— Нет, санитарная машина британской армии, майн герр. В машине было трое американских военных. Один был офицером, мне кажется, капитаном.

— И они поехали по улице, которая ведет от площади? — спросил Риттер. — Куда она ведет?

— В замок Арлберг.

— Есть другие дороги наверх или вниз?

— Нет, только пешеходные тропы.

— Еще один вопрос. Сколько человек сейчас в гарнизоне замка?

Майер замялся, но он был простым человеком, который должен был думать о своем сыне, а с бледного лица Риттера смотрели на него темные глаза под серебряной «мертвой головой», и это было слишком.

— Восемнадцать, штурмбаннфюрер. С командиром, девятнадцать.

Риттер повернулся к остальным.

— Можно сказать, что мы чертовски близки к завершению.

— Конечно, никаких проблем, — подтвердил Штрассер.

— Поедем и посмотрим, не так ли? — спокойно сказал Риттер и направился к машине.

Майер стоял на крыльце, пока последний бронетранспортер не скрылся в узкой улочке, и только тогда вошел в дом. Гайллар ждал его у подножия лестницы.

— Ну? — спросил француз.

— Что я мог сделать? Я был вынужден им сказать. — Майера передернуло. — Что же теперь будет, герр доктор? Я имею в виду, что они могут сделать там, в замке? У полковника Гессера не будет иного выбора, кроме как выдать ваших друзей СС.

Но прежде, чем Гайллар успел ответить, из спальни наверху донесся крик Арни, и Гайллар поспешил к нему.

Во дворе замка знаменитости готовились к отъезду. Шенка оставили в санитарной машине. Трое немецких солдат укладывали в ней личные вещи заключенных. Клара и мадам Шевалье ожидали на крыльце, пока Гессер, Каннинг и Бирр курили у подножия лестницы. За санитарной машиной остальные солдаты гарнизона продолжали стоять в строю перед пирамидами из составленных вместе винтовок.

Первой стала проявлять признаки беспокойства овчарка Шнайдера. Она скулила, натягивая поводок, а потом разразилась яростным лаем. Каннинг нахмурился.

— Что, старушка? Что с тобой случилось?

Послышались гулкие торопливые шаги по подъемному мосту, и из входного тоннеля выбежал Фосс.

— Герр оберст! — крикнул он, едва дыша и раскачиваясь из стороны в сторону, словно был пьяным. — Едет СС! Едет СС!

Гессер своей единственной рукой поддержал Фосса, который начал падать. Грудь его ходила ходуном, по лицу катился пот.

— Что ты такое говоришь, старик?

— СС, герр оберст. На пути наверх из деревни. Это правда. Финские горные войска под командованием штурмбаннфюрера в форме танкиста.

Каннинг схватил его за руку и развернул к себе.

— Сколько их?

— Всех вместе, человек сорок. Три бронетранспортера и две штабных машины.

— Какое у них вооружение?

— На каждом бронетранспортере установлен тяжелый пулемет, герр генерал. Это я заметил. Остальное оружие индивидуальное: «Шмайсеры», винтовки и тому подобное.

Файнбаум сказал Гуверу:

— Мне настойчиво внушали, что война кончена, но вот мы здесь, нас трое и на руках у нас девятнадцать пленных немцев, а из-за поворота сейчас появятся сорок эсэсовских ублюдков.

Говард обратился к Каннингу:

— Ситуация катастрофическая, сэр. Даже если мы попытаемся бежать, мы просто наткнемся на них. Отсюда и сюда только одна дорога.

Каннинг повернулся к Гессеру, пытаясь найти нужные слова, но, как ни странно, их нашла мадам Шевалье.

— Итак, Макс, что будет? Шах и мат или у тебя еще осталось достаточно страсти к жизни, чтобы действовать, как надлежит мужчине? — Она подалась вперед, опираясь на плечо Клары. — Не ради нас, Макс, даже не ради себя. Ради Герды, ради своих детей.

Гессер несколько мгновений смотрел на нее потрясенно, потом повернулся к солдатам гарнизона.

— Быстро разобрать винтовки! Шнайдер, возьми двоих, гоните в караульное помещение и закройте ворота.

Началось лихорадочное движение. Он повернулся к Каннингу, отсалютовал по всей форме.

— Генерал Каннинг, поскольку по рангу вы здесь являетесь старшим офицером союзных сил, я отдаю себя и своих людей под ваше командование. Какой вы устанавливаете порядок, сэр?

У Каннинга затрепетали ноздри, глаза засверкали, внутреннее напряжение вылилось в хриплый смех.

— Божественный. Хорошо. Разместите своих людей на стенах над караульным помещением. Посмотрим, чего хотят эти ублюдки. — Он хлопнул в ладоши и яростно закричал:

— Быстрей, быстрей, быстрей! Устроим заваруху на дороге.

Одиннадцать

Колонна, по-прежнему с Сорсой в головном бронетранспортере, была не дальше, чем в ярдах пятнадцати от въезда в замок, когда ворота с грохотом закрылись. Немедленно Сорса взмахом руки приказал колонне остановиться.

Риттер встал в машине и крикнул:

— Приготовиться к атаке. Быстро.

Финны мгновенно пришли в движение. Два других бронетранспортера продвинулись вперед и заняли позиции по обеим сторонам от бронетранспортера Сорсы. Пулеметные команды заняли места у пулеметов. Остальные финны спрыгнули на землю и рассыпались цепью.

На мгновенье после выключения двигателей наступила тишина. Риттер посмотрел в полевой бинокль и заметил движение на стене.

— Что там? Что происходит? — спросил Штрассер.

— Интересно. Я вижу там американские каски вперемешку с немецкими. Уж не началась ли Третья Мировая Война?

На стене, Каннинг, Гессер и Говард собрались под укрытием восточной сторожевой башни и наблюдали.

— Что дальше? — спросил Бирр. У него был в руках «Шмайсер», а Каннинг держал пистолет «Вальтер».

— Мы попробуем их немного расшевелить. Просто покажем, что мы настроены всерьез, — сказал Каннинг, переместившись ближе к Шнайдеру, присевшему рядом с пулеметной командой, которая устанавливала пулемет, чтобы стрелять через бойницу рядом с одной из пушек восемнадцатого века. — Я хочу, чтобы вы выпустили длинную очередь в землю на расстоянии десяти ярдов от головного бронетранспортера, — сказал он по-немецки.

Шнайдер в тревоге обернулся и взглянул на Гессера.

— Герр оберст, что мне делать?

— Выполнять приказания генерала Каннинга, — сказал Гессер. — Мы теперь подчиняемся ему.

Шнайдер похлопал по плечу пулеметчика. Этот человек по фамилии Стрэнг, тоже был резервистом, кто, как и большинство из них, никогда в своей жизни не выстрелил в гневе. Он колебался, на лице у него выступил пот. Тогда Файнбаум убрал М1, оттолкнул Стрэнга в сторону и ухватился за рукоятки.

— Тебя, дядюшка, могут одолевать сомнения, но у меня их нет.

Он выпустил длинную очередь, вращая ствол так, что снег и гравий образовали линию метательных снарядов прямо перед бронетранспортерами.

Риттер поднял широко разведенные руки.

— Не стрелять. Это только предупреждение.

Гувер прошептал Говарду:

— Вы видели, эти парни не шелохнулись?

Файнбаум поднялся и обернулся к ним.

— Эти парни опасные люди, поверь мне, Гарри. Уверяю тебя, здесь будет очень весело.

Риттер выпрыгнул из машины и Сорса пошел ему навстречу.

— Мы пойдем внутрь?

— Нет, сначала попробуем поговорить, я думаю. — Он обернулся к Штрассеру. — Вы согласны?

— Да, я тоже так считаю. Гессер может начать сомневаться, дадим ему шанс передумать.

— Хорошо. — Риттер обернулся к Гофферу. — Эрик, нам предстоит небольшая прогулка. Только нам с тобой.

— Слушаюсь, штурмбаннфюрер, — четко произнес Гоффер.

— Я тоже мог бы пройтись, если вы не возражаете, майор Риттер, — сказал Штрассер.

— Если хотите.

Штрассер обратился к Эрлу Джексону:

— Вы держитесь сзади. Позаимствуйте у кого-нибудь куртку с капюшоном и наденьте. Я не хочу, чтобы они вас видели, понимаете?

Джексон нахмурился, но возражать не стал, и пошел к бронетранспортерам.

Сорса поинтересовался:

— Вдруг они откроют огонь?

— Тогда вы примете командование на себя, — сказал Риттер и пошел вперед.

Снег скрипел у них под ногами. Риттер достал портсигар, выбрал сигарету, протянул портсигар Штрассеру.

— Нет, спасибо. Я никогда не курил. Вы, наверно, удивились, что я почувствовал необходимость пройтись?

— Немного. Но, с другой стороны, я мог бы сказать, это указывает на доверие к моим суждениям.

— Или на веру в мое предназначение, это вам не приходило в голову?

— Полагаю, это ваша личная точка зрения. Если это вам придает уверенность, желаю удачи.

Каннинг, наблюдавший со стены, сказал:

— Бог мой, ну и хладнокровие у этого дьявола в черном. Видимо, хотят поговорить.

— Что нам делать, генерал? — спросил Гессер.

— Принять их, разумеется. Вы, я и капитан Говард. Но не вы, Джастин. Вы остаетесь здесь за командира на тот случай, если в бронетранспортере какому-нибудь любителю захочется пострелять. — Он зло усмехнулся, явно получая удовольствие от происходящего. — Хорошо, джентльмены. Послушаем, что они имеют нам сказать.

Риттер, Штрассер и Эрик Гоффер остановились на подходе к подъемному мосту. Спустя некоторое время отрылась маленькая калитка в воротах, вышел Каннинг в сопровождении Гессера и Говарда. Когда они продвинулись вперед, Риттер и его спутники тоже ступили на мост. Они встретились на середине моста.

Риттер четко отсалютовал и представился на прекрасном английском:

— Штурмбаннфюрер Карл Риттер, 502-ой СС батальон тяжелых танков, в настоящий момент исполняющий обязанности командира этого подразделения. Это герр Штрассер.

— Департамент администрации по делам военнопленных в Берлине, — добавил Штрассер.

— Бригадный генерал Гамильтон Каннинг, армия Соединенных Штатов, капитан Говард, второй десантный, оберстлейтенант Гессер, возможно, известный вам.

Все это очень вежливо, очень официально, разве что лицо Джека Говарда покрылось смертельной бледностью, и побелели от напряжения костяшки пальцев, сжимавших оружие. Его глаза ожили снова, впервые за многие дни, поскольку он сразу узнал Риттера.

— Что мы можем для вас сделать? — спросил Каннинг.

— Оберстлейтенант Гессер. — Штрассер достал приказ Гитлера и развернул его. — У меня предписание моего департамента в Берлине, подписанное, как вы увидите, самим фюрером. В соответствии с ним, вам надлежит передать под мое покровительство пятерых заключенных, находящихся в замке Арлберг. — Он протянул Гессеру бумагу, но тот отвел ее.

— Слишком поздно, джентльмены. Я сдал командование капитану Говарду по его прибытии. Не более тридцати минут тому назад. Теперь здесь командует генерал Каннинг.

Установилось молчание. Снегопад усилился, порывом ветра снег взметнуло, и вокруг них затанцевал вихрь.

— Это совершенно незаконный акт, полковник Гессер. Мне точно известно, что общей капитуляции не было, не было переговоров об условиях мирного соглашения. Не может быть, пока жив фюрер, чтобы руководить борьбой немецкого народа из своего штаба в Берлине.

— Здесь имела место капитуляция, — сказал Гессер. — В соответствии с военными законами. Я не совершил ничего постыдного.

— Капитуляция перед тремя представителями американской армии? — сказал Штрассер. — И вы говорите мне, что в этом нет ничего постыдного?

— Будьте любезны вести переговоры со мной, — сказал Каннинг. — Как ясно дал понять этот джентльмен, здесь командую я, как старший здесь по званию офицер Союзной армии.

— Нет, генерал. У меня другая точка зрения, — сказал спокойно Риттер. — Наше дело касается офицера, который является комендантом крепости Арлберг. Для нас он должен оставаться оберстлейтенантом Максом Гессером, пока не будет освобожден от своих обязанностей высшим командованием германской армии. — Он обратился к Гессеру: — Вы принимали присягу, полковник Гессер, как все мы, я полагаю.

— Бесноватому, — ответил Гессер, — который довел Германию до того, что она теперь на коленях.

— Но также государству, своей отчизне, — возразил Риттер. — Мы с вами солдаты, Гессер, как генерал Каннинг и капитан Говард. Никакой разницы. Мы играем за одну сторону, они за другую. Нельзя надеяться изменить правила посреди игры так, чтобы они стали удобными для личного пользования. Любого из нас. Разве не так, генерал?

Ответил ему Говард:

— Так вы это видите? Игра? Не больше?

— Возможно, величайшая игра, в которой ставкой является страна и народ, и если человек не может оставаться собой, он ничтожество.

Он повернулся к Гессеру, ожидая. Гессер сказал:

— У меня есть информация о том, что прямой приказ направлен СС самим фюрером, авторизующий казнь всех пленных знаменитостей. Я рассматриваю этот приказ как бесчеловечный. Это прямое нарушение Женевской конвенции и преступление против человечности. Ни я сам, ни служащие этого гарнизона не будут в этом участвовать.

Штрассер сказал:

— Это абсолютная чушь. Откровенная ложь. Как представитель департамента администрации по делам военнопленных, ведающий этим вопросом, я могу дать вам слово, что это не так.

— Зачем мы вам нужны? — спросил Каннинг. — Скажите это мне.

— Все пленные знаменитости собираются вместе в одном центре, ради их собственной безопасности.

— В качестве заложников на черный день?

— Уверяю вас, герр генерал, только как благоразумная предосторожность.

— Для кого? Ради вас или нас?

Опять возникла пауза. Снежинки танцевали вокруг них. Гессер медленно произнес:

— Я не отступлюсь от того, что сделал. Здесь теперь командует генерал Каннинг.

— Этим все сказано, — заявил Каннинг. — Я не вижу больше предмета для обсуждения. Позвольте мне, старому служаке, дать вам совет, майор. Вам и вашим людям лучше убраться отсюда к чертовой матери, пока у вас есть такая возможность. Мы уходим, джентльмены.

Он повернулся и четким шагом направился к воротам, Гессер шел рядом с ним. Говард остался стоять, прижимая к груди «Томпсон». Гоффер не сводил с него глаз и держал руку на рукоятке «Вальтера», что был у него в кобуре на ремне. Риттер словно не замечал Говарда. Он спокойно закурил и стал рассматривать ворота и стены над ними.

— Такое впечатление, что у них серьезные намерения, — сказал Штрассер.

Риттер кивнул.

— Да, судя по всему.

Риттер повернулся на каблуках. Говард сказал:

— Майор Карл Риттер, 502-ой СС батальон тяжелых танков, вы сказали?

Риттер медленно повернулся.

— Именно, так.

— Мы встречались.

— Неужели?

— В прошлую среду утром. Небольшое дело на дороге к Инсбруку, когда вы полностью уничтожили английскую бронетанковую колонну. Я и двое моих друзей выжили. Они здесь на этих стенах.

— Поздравляю, — спокойно сказал Риттер. — Вам сопутствует удача.

— Скажите своему человеку, что он может не держаться за свой «Вальтер». Я не собираюсь вас убивать. Пока. Я имею в виду, что это значило бы играть в эту вашу игру не по правилам, не так ли?

— Выбор за вами, друг мой.

— Вы войдете внутрь? — спросил Говард. — Вернее, попытаетесь войти?

— Да, я так думаю.

— Я буду вас ждать.

Каннинг позвал от ворот:

— Капитан Говард! — Говард повернулся и побежал по снегу.

— Этот не шутит, — сказал Штрассер. — Последние пять минут я держал палец на курке, представляя, как проделываю еще одну дырку в кармане пальто. Интересно, он догадывался?

— О, да, — сказал Риттер. — Он знал это. — Риттер повернулся и пошел назад к бронетранспортерам.

— Какого черта вы задержались? — потребовал ответа Каннинг, когда Говард проскользнул вслед за ними в калитку, и она захлопнулась за ним. — Поднимитесь сразу на стену и скажите полковнику Бирру, что я присоединюсь к вам через пару минут.

Когда Говард стал подниматься по лестнице, Каннинг обратился к Гессеру:

— Я вспоминаю, что вы поднимали мост шесть или семь месяцев назад, так?

— Вы правы, герр генерал. Проверяли, исправен ли механизм.

— Тогда давайте проверим, работает ли все еще чертова штука.

Гессер кивнул Шнайдеру, и тот немедленно открыл дверь в основании башни с левой стороны от ворот, и они вошли внутрь. Шнайдер включил свет, стало видно массивный стальной барабан десяти футов в поперечнике, с намотанной на него цепью, конец которой терялся в темноте наверху. С обеих сторон от него было по колесу со спицами.

— Давайте это сделаем. — Каннинг подошел к одному из колес, Шнайдер подбежал к другому, и они одновременно начали их вращать.

Говард присел у амбразуры, наблюдая за Риттером и двумя его компаньонами, шедшими назад к финнам. Рядом с ним остановились Гувер и Файнбаум.

— Что там произошло, капитан? — спросил сержант. — Между вами и немецким офицером?

— Это был он, — сказал Говард. — Тот парень, что раздолбал в среду нашу колонну. Его зовут Карл Риттер.

— Парень в «Тигре», который раздавил «Джип»? — резким голосом спросил Файнбаум. — Вы утверждаете, что там именно он? — Он поднял М1 и подошел к амбразуре. — Может, я его еще смогу достать.

Говард оттащил его.

— Не сейчас, — сказал он. — И в любом случае, он мой.

— Атаковать сейчас же! — сказал Штрассер. — Это единственная возможность. Использовать первый бронетранспортер как таран. Лобовая атака, пока они еще задаются вопросом, каким будет наш следующий шаг.

— На этих стенах двадцать человек, вооруженных до зубов. По меньшей мере, один тяжелый пулемет, установленный рядом со старой пушкой, что между башнями. Я рассмотрел его очень хорошо, пока раскуривал сигарету. Скорость стрельбы близка к тысяче патронов в минуту. Вы служили в Первую мировую войну, герр Штрассер? Мне думается, вы должны помнить, что происходит с теми, кто идет в лобовую атаку на тяжелые пулеметы, позиционированные опытной рукой.

— В любом случае, спор имеет чисто академический характер, — заметил Сорса, приглашая Штрассера и Риттера оглянуться, чтобы увидеть, как конец моста начал подниматься надо рвом.

Они наблюдали, как мост равномерно поднимался, пока не замер.

— Да, ситуация, которую можно описать только как средневековую. Нам туда не войти. Невозможно…

— А им так же невозможно выйти, — сказал Риттер. — И это, как никак, немаловажно. Однако меня беспокоит одна вещь.

— Что именно?

— Вопрос радиосвязи с окружающим миром. Экстренный вызов случайно может быть услышан воинской частью Союзников, которая находится в этом округе.

— Этой опасности не существует, — успокоил его Штрассер. — У них в крепости Арлберг проблемы в центре связи уже несколько дней. Поверьте, майор, у них нет никакой возможности связаться с внешним миром.

— Еще один пример воплощения вашего организационного таланта, я догадываюсь, — сказал Риттер. — Так или иначе, это решает проблему. Теперь мы уйдем отсюда, я думаю.

— Вы, буквально, это имеете в виду, или у вас есть план?

— Факт нашего отхода может успокоить генерала, однако, только временно. Вопрос планирования придется отложить, пока я не расследую настоящую ситуацию. — Он кивнул Сорсе. — Уезжаем, остановите колонну за первым поворотом, где ее не будет видно из замка.

— Слушаюсь, штурмбаннфюрер.

Каннинг и остальные наблюдали со стен за их отходом.

— Что ты об этом думаешь, Гамильтон? — спросил Бирр.

— Не знаю, что и думать. Меня заинтриговал Штрассер, тот мужик, который утверждает, что он из администрации по делам военнопленных. Уверен, что я где-то видел этого мерзавца.

— А как тебе второй, Риттер?

— Из тех, что никогда не отступают. Господи, ты обратил внимание на его ордена?

— Он человек достаточно известный, — сказал Гессер. — Можно сказать, легендарный. Величайший истребитель танков на Восточном фронте. В прошлом году о нем много писали в прессе.

— А Штрассер? Вы его видели когда-нибудь?

— Нет, никогда.

Каннинг кивнул.

— Хорошо. Теперь вот что мы сделаем. Я хочу выставить двух дозорных на вершине северной башни и держать с ними связь отсюда по полевому телефону. Оттуда они смогут обозревать подходы по всей окружности стен. Они должны докладывать о любом замеченном движении. Остальной гарнизон должен быть разбит на три огневые команды по шесть-семь человек, готовые ринуться в любую точку на стене, рядом с которой дозорными будет отмечено движение. — Он повернулся к Говарду. — Займитесь этим вместе с Гувером. Файнбаум может составить мне компанию в качестве моего связного.

— Я с вами, генерал, — сказал Файнбаум. — Вместе, нам черт не брат, это точно. — Он неодобрительно взмахнул рукой. — Не сочтите за непочтительность, генерал.

— Это еще посмотрим. — Каннинг обратился к Гессеру: — Теперь, я хочу посмотреть арсенал, которым мы располагаем. Все, что у вас здесь есть.

Колонна остановилась, как только миновала первый поворот дороги. Риттер сказал Сорсе:

— Я сейчас возвращаюсь в деревню. Возьму с собой главного сержанта Гештрина и еще четверых. Они могут поехать на второй штабной машине. Вы с бронетранспортерами остаетесь здесь. Я хочу, чтобы пятнадцать-двадцать человек непрерывно обегали на лыжах вокруг стен. Пусть бегут по лесу, но так, чтобы их могли видеть. Постоянно держите связь через полевой телефон.

— А потом? — спросил Сорса.

— Я дам вам знать, — ответил Риттер.

Поль Гайллар и Майер стояли на лестничной площадке у окна, когда на площадь выехали две штабных машины и остановились у «Золотого орла». Гештрин и его люди внесли внутрь свои лыжи и полевую рацию.

Гайллар сказал:

— Лучше вам пойти вниз и узнать, что они хотят. Я снова спрячусь в гардеробной, если услышу, что кто-нибудь идет.

Майер спустился вниз в тот момент, когда открылась дверь, и Риттер вошел в помещение бара. Штрассер и Джексон вошли за ним следом, за ними шел Гоффер с чемоданом Штрассера, в котором была рация.

Штрассер обратился к Майеру:

— У вас есть для меня отдельная комната?

Майеру ничего не оставалось, как сказать:

— Пожалуйте сюда, мой господин. Мой офис.

— Прекрасно. — Штрассер обратился к Эрлу Джексону:

— Скажите, им удалось для вас добыть форму американского пилота?

— Она осталась в «Дакоте», — сказал Джексон.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы съездили за ней в одной из машин. Возьмите с собой парочку солдат Гештрина. И возвращайтесь как можно скорей. — Джексон замялся, на лице удивленное выражение, и Штрассер сказал: — Никаких вопросов, просто сделайте это. — Джексон повернулся и вышел. Штрассер взял чемодан. — Теперь, прошу меня извинить, мне нужно связаться кое с кем. — Он кивнул Майеру, и тот повел его в свой офис.

Гоффер зашел за стойку бара и спросил:

— Выпьете, штурмбаннфюрер?

— Почему бы нет? — ответил Риттер. — Бренди, пожалуй. — И затем он радостно вскрикнул и быстро пересек комнату.

На противоположной стене висел в раме план крепости Арлберг восемнадцатого века, превосходного качества план всего замка, каждого прохода в нем, каждого укрепления, все четко обозначено.

Арсенал вызвал некоторое разочарование. С десяток дополнительных «Шмайсеров», еще двадцать винтовок, пара ящиков с гранатами, немного пластиковой взрывчатки. Совсем никакого тяжелого вооружения.

— Одно хорошо, патронов много, — сказал Каннинг. Он выбрал пару пристреленных «Вальтеров» и сказал остальным: — Ладно, теперь пойдем побеседуем с дамами.

Они нашли мадам Шевалье в верхнем обеденном зале северной башни, греющейся у камина, в котором горели дрова. Каннинг спросил:

— Где Клара?

— Она пошла в свою комнату. Она очень замерзла. Мы слишком долго простояли на улице.

Каннинг протянул к ней руку с «Вальтером».

— Вы знаете, как пользоваться подобными штуками?

— Как вам прекрасно известно, я играю на другом инструменте.

— Поверьте мне, вам лучше быстренько освоить этот. — Он обратился к Файнбауму: — Посмотрим, солдат, сможешь ли ты в пять минут преподать мадам Шевалье основные премудрости.

— Как прикажете, генерал.

Мадам Шевалье с ужасом посмотрела на него. Файнбаум изобразил самую загадочную из своих улыбок.

— Говорят, вы играете на фортепьяно, мадам? Вы знаете «GI Jive»?

Мадам Шевалье сразу закрыла глаза, потом открыла.

— Не покажете ли теперь, как работает пистолет? — попросила она.

Когда Каннинг подергал ручку двери в комнате Клары, она оказалась запертой. Он постучал и позвал ее по имени. Прошло две-три минуты прежде, чем задвижка отодвинулась, и она выглянула из комнаты. Она была очень бледна, глаза широко распахнуты.

— Прости, Гамильтон. Входи, — сказала она.

Он прошел мимо нее в спальню.

— Ты выглядишь неважно.

— Дело в том, что меня сильно рвало. Я запаниковала там внизу, когда появились эти эсэсовцы.

Каннинг вспомнил, как умер ее муж.

— Это заставило тебя подумать об Этьене, о том, что с ним случилось?

Она посмотрела на него и стала еще бледней.

— Нет, это заставило меня подумать о себе, Гамильтон. Видишь, я совершенная физическая трусиха, даже мысль об этих дьяволах приводит…

Он приложил ей к губам палец и достал из кармана «Вальтер».

— Я принес тебе спасательное средство. Я полагаю, ты знаешь, как им пользоваться?

Она взяла у него пистолет двумя руками.

— Для меня самой, — сказала она. — Прежде, чем позволю им взять меня отсюда.

— Прекрати. — Каннинг нежно ее поцеловал. — Никто никуда тебя не заберет, поверь мне. Теперь пойдем вниз к остальным.

Риттер снял со стены оттиск и рассматривал его, когда вошел Штрассер.

— Полезная находка, — сообщил ему Риттер. — План крепости Арлберг.

— Это теперь не имеет значения, — ответил Штрассер. — Я сделал еще более интересное открытие. Гоффер, приведите сюда нашего друга Майера.

— Что же это за открытие? — удивился Риттер.

— Оказывается, некий доктор Поль Гайллар находится прямо здесь. Мальчишка Майера сегодня утром сломал ногу.

— Вы это знаете наверняка?

— О, да. Мой информант абсолютно надежен.

Риттер нахмурился.

— Вы работали с рацией. Куда вы радировали? В замок? Я, действительно, должен вас поздравить, рейхсляйтер. Прошу прощения, герр Штрассер. Ваши организаторские способности выше всяких ожиданий.

— Я стремлюсь к эффективности, понимаете, майор? Роковая ошибка, если хотите, всей моей жизни.

Дверь открылась, Гоффер ввел в комнату Майера. Штрассер повернулся к ним и улыбнулся.

— Итак, герр Майер, получается, что вы не были с нами абсолютно откровенны.

Несколькими мгновеньями позднее Поль Гайллар, склонившийся над мальчиком, все еще пребывавшим без сознания, услышал на лестнице шаги. Они уверенно приближались к двери. Он несколько мгновений колебался, затем вышел в гардеробную и спрятался в шкафу.

Последовал некоторый период тишины, или так ему только показалось, потом легкий скрип, и, совершенно неожиданно, дверцы шкафа открылись, и внутрь хлынул свет.

Перед шкафом стоял Риттер. Он даже не доставал свой пистолет, а просто улыбнулся и сказал:

— Насколько я понимаю, доктор Гайллар? Ваш пациент, видимо, приходит в себя.

Гайллар помешкал немного, потом прошел мимо Риттера в спальню, где обнаружил Штрассера и Майера около постели мальчика, который стонал в бреду.

Майер повернулся, умоляюще глядя на Риттера, он был озабочен только состоянием своего сына.

— Когда вы прибыли в первый раз, штурмбаннфюрер, мы с доктором не знали, что и думать. Нам нужно было позаботиться о мальчике.

— Да, я вижу, — сказал Риттер. — Он очень плох?

— Не хорош, — сказал Гайллар. — Сложный перелом ноги, высокая температура. Его нужно постоянно наблюдать, поэтому я и остался. Но я не могу работать, когда здесь такая толпа. Вам придется уйти. — Риттер взглянул на Штрассера, тот слегка кивнул. Гайллар, не глядя на них, потрогал у мальчика лоб. — Похоже, вы не смогли попасть в замок.

— Мы попадем, доктор, мы попадем, — сказал Риттер. — Я вынужден выставить караул, естественно, но мы вас оставляем здесь, пока.

Он кивнул Майеру, и тот вышел. Гайллар сказал:

— Придется примириться, если нельзя иначе. — Он посмотрел вверх и впервые увидел Штрассера. У него от удивления раскрылся рот. — Боже мой, я же вас знаю.

— Не думаю, — возразил Штрассер. — Моя фамилия Штрассер. Я из департамента администрации по делам военнопленных в Берлине, что может подтвердить майор.

Гайлар повернулся к Риттеру. Риттер улыбнулся.

— Мы оставляем вас вашему пациенту, доктор. — Он подтолкнул Штрассера к выходу и закрыл за собой дверь.

— Борман, прошептал Гайллар. — Когда нас познакомили? В 1935 году в Мюнхене. Рейхсляйтер Мартин Борман. Могу дать голову на отсечение. Это он.

В этот момент в Берлине в бункере Мартин Борман и генерал Вильгельм Бургдорф, военный адъютант Гитлера, ждали в центральной галерее у входа в личные апартаменты Гитлера. Как человеку, доставившему яд, которым обязали отравиться самого фельдмаршала Роммеля, казалось, такая ситуация должна бы быть привычной для Бургдорфа, но он выглядел охваченным ужасом и очень сильно потел.

В 3.30 раздался выстрел. Мартин Борман поспешил в апартаменты фюрера. За ним вошел камердинер фюрера Гайнц Линге и его эсэсовский адъютант полковник Отто Гюнше. В помещении сильно пахло цианидом, посредством которого ушла из жизни Ева Гитлер. Фюрер неуклюже растянулся рядом с ней, у него не было лица.

Доктор Штампфеггер, личный врач фюрера, и Линге, его камердинер, отнесли тело, завернутое в серое одеяло, в сад Канцелярии. Рядом с ними шел Мартин Борман с телом Евы Гитлер на руках.

При этом имело место забавное происшествие. Поскольку шофер фюрера Эрик Кемпка знал, что при ее жизни Борман был злейшим врагом Евы Гитлер, он вышел вперед и взял у рейхсляйтера ее тело. Ему казалось неправильным оставлять ее у него на руках.

Тела поместили в неглубокую яму, вылили на них пятьдесят галлонов бензина и подожгли. Когда в небо взметнулось пламя, присутствовавшие встали по стойке «смирно», вытянув руку в последнем партийном салюте.

Русские в этот момент времени были, возможно, в ста пятидесяти ярдах от бункера.

Двенадцать

Риттер сидел за письменным столом в кабинете Майера, снова изучая план территории замка Арлберг. Гоффер безмолвно стоял у двери и ждал. Риттер отложил карандаш и выпрямился на стуле.

— Можно это сделать? — спросил Гоффер.

— Не вижу, почему нет, — сказал Риттер. — Требуется только хорошая дисциплина и немного отваги, а я думаю, что наши финны не обделены ни тем, ни другим.

Открылась дверь, и вошел Штрассер.

— Вернулся Джексон.

— А, да, — сказал Риттер. — Вы посылали его в Арнгайм. Можно спросить, зачем?

— Сначала расскажите мне о вашем плане атаки.

— Пожалуйста, — сказал Риттер, глядя на план. — Я дождусь темноты. Вернее, много позже наступления темноты. Скажем, в полночь, когда защитники пробудут наготове достаточно долгий период времени, что приведет к усталости. Бесполезно двигаться на бронетранспортерах, потому что они насторожатся, как только мы запустим двигатели.

— И что?

— Под покровом темноты, отряд, скажем, из двадцати человек подойдет ко рву. Двое из них переберутся через ров, заберутся на подъемный мост и установят пару взрывных устройств. Их не представит труда изготовить из подручного материала, поскольку нам не нужен особенно мощный заряд, чтобы разорвать эти цепи. Еще один заряд заложить перед воротами и взорвать их все одновременно.

— Понятно, — сказал Штрассер. — Подъемный мост опустится, ворота откроются, и ваша ударная бригада ворвется внутрь и проведет захват.

— При поддержке бронетранспортеров, которые начнут движение в момент взрыва. Что вы об этом думаете?

— Очень хорошо, — одобрил Штрассер.

— Есть слабые точки?

— Только одна. Так случилось, что снаружи над входом есть прожектор. Его включили минут пятнадцать назад. Уверен, что Сорса это подтвердит, если вы свяжетесь с ним по полевому телефону.

Риттер откинулся на спинку стула.

— У вас прекрасный и быстро реагирующий источник информации.

— Похоже, что так, — согласился Штрассер, но не сделал попытки объяснить ему. — Конечно, вы можете послать снайпера уничтожить этот источник света.

— И этим немедленно дать им знать, что мы что-то замышляем.

— План великолепный, тем не менее, и он еще может пригодиться.

— Каким образом?

— Если иметь человека, который способен сделать то же самое изнутри. — Штрассер дошел до двери и открыл ее. — Все в порядке?

Эрл Джексон вошел в комнату в летной куртке с воротником из овчины, надетой поверх мундира капитана ВВС Соединенных Штатов.

Когда полковник Гессер и Шнайдер поднялись по лестнице на восточную стену, ветер хлестнул их по лицам дождем со снегом. Было мучительно холодно. Главный сержант крепче ухватил Магду за поводок.

— Скверная ночь, — сказал Гессер. — Вспоминается сорок второй и зимняя кампания. Холод, который вгрызается в кости.

Он поежился, вспомнив, и Шнайдер сказал:

— Я не думаю, что они нас побеспокоят в такую ночь.

— Не то ли же самое мы говорили тогда о русских, — напомнил Гессер, — пока не узнали их лучше? Догадываюсь, что и Риттера это не остановит. Он, Бог знает, сколько времени провел на Восточном фронте.

Дозорные были расставлены прискорбно редко, но с этим он ничего не мог поделать. Один был на восточной сторожевой башне. Гессер поговорил с ним, потом выглянул через амбразуру, чтобы увидеть островок света у ворот.

— Интересно, сколько пройдет времени, пока кто-нибудь из них не сможет побороть искушение и выстрелит по этой штуке. Я почти хочу, чтобы это произошло. Чтобы кончилась эта проклятая неопределенность.

— Вы думаете, что они тогда пойдут на нас, герр оберст? — спросил Шнайдер.

— Ты же видел Риттера, правда? Разве он похож на человека, который просто уйдет? И потом этот лыжный патруль, который описывал круги по лесу до самой темноты? Нет, он здесь. И, когда он будет готов, мы об этом узнаем. Ладно, давай проверим водозаборную калитку.

Они спустились из дозорной башни по лестнице. Маленький сырой тоннель перекрывался тяжелой чугунной решеткой. Здесь на страже стоял капрал Вагнер, ветеран Восточного фронта, его левая рука была частично ущербной из-за тяжелого осколочного ранения. Он прислонился к решетке и вглядывался в темноту за ней, «Шмайсер» наготове в правой руке.

— Все в порядке? — спросил Гессер.

— Я не уверен, герр оберст. Мне кажется, я что-то слышал.

Они стояли, прислушиваясь. Сквозь решетку задувало снег. Гессер сказал:

— Это просто ветер.

И вдруг Магда заскулила, натянула поводок.

— Нет, герр оберст, он прав, — сказал Шнайдер. — Что-то движется.

Он и Гессер выхватили оружие. С другой стороны рва послышался звук скольжения. Снег обрушился в воду. Потом раздался хриплый шепот по-английски:

— Если там кто-то есть, не стреляйте. Я американский офицер.

Кто-то вошел в воду. Гессер сказал Шнайдеру:

— Включи свой фонарь, только на секунду, затем свети в землю.

После небольшой задержки, вспыхнул луч фонаря Шнайдера, выхватив на мгновенье из темноты Эрла Джексона. Он был на середине рва, плыл быстро, из воды была видна только его голова и меховой воротник летной куртки.

— Свой! — крикнул он, задыхаясь. — Американский офицер. Мне нужен генерал Гамильтон Каннинг.

Файнбаум, сидевший на корточках в тени на стене над главными воротами, заметил моментальную вспышку света слева от себя. Уровнем ниже, курили, присев и опершись спинами на стену, Говард и Гувер.

— Эй, капитан, во рву, ниже восточной дозорной башни мелькнул свет.

Они мгновенно вскочили на ноги.

— Ты не ошибся? — Говард выглянул через амбразуру. — Я ничего не вижу.

— Там был свет. Одно мгновенье.

— Ладно, пойдем проверим, — сказал Говард, и они пошли вдоль стены.

Когда они вошли в тоннель перед водозаборной калиткой, Джексон стоял по колено в воде по другую сторону решетки от Гессера и его людей, вцепившись в нее.

— Ради Бога, дайте мне войти. Мне нужно видеть генерала Каннинга.

— В чем дело? — резко спросил Говард. — Что происходит?

Ни слова не говоря, Гессер включил фонарь. Джексон зажмурился от яркого света. Он вымок до нитки, вода стекала с его форменной одежды, зубы стучали. Он пытался рассмотреть Говарда в темноте.

— Послушай, друг, ты американец? Заставь этих сумасшедших уродов впустить меня. Еще пять минут, и я просто умру от переохлаждения.

— Он прав, капитан, — сказал Файнбаум. — Выглядит он не очень.

— Кто вы? — потребовал ответа Говард.

— Имя Гарри Баннерман. Совершил аварийную посадку сегодня утром примерно в десяти милях отсюда, Р47. Был захвачен эсэсовским подразделением. Примерно час назад они привезли меня в деревню, которая здесь внизу. В гостиницу под названием «Золотой Орел».

— Как вам удалось уйти?

— Помог хозяин, мужик по фамилии Майер. Там был еще один пленный, который тоже в этом участвовал. Француз по фамилии Гайллар. Он мне сказал, чтобы я бежал сюда и встретился с генералом Каннингом. У меня есть информация о том, каким образом фрицы намерены захватить это место. — Он попытался тряхнуть решетку, но она не поддалась. Тогда он сказал надтреснутым голосом: — Ради Бога, впустите меня, если не хотите умереть.

— Ладно, — сказал Говард Гессеру. — Откройте калитку и втащите его, но очень быстро. А тебе, Файнбаум, поручаю лично сломать ему хребет пополам при первом его неверном движении.

В темноте на другой стороне рва Штрассер, Риттер и Гоффер услышали лязг закрывшейся решетки.

— Итак, он внутри, — сказал Риттер. — Будем надеяться, что они купятся на его историю.

— Не вижу причин, почему бы нет, — успокоил его Штрассер. — Преимущество Джексона в том, что он настоящий американец, не суррогат вроде того, что так вероломно предал Скорцени в Арденнах.

— Теперь будем ждать.

— Пока не наступит время мне исполнить свою партию в этой довольно интересной драме. — Штрассер улыбнулся в темноте. — Знаете, я, действительно, жду этого с нетерпением.

Генерал Каннинг, Бирр, мадам Шевалье и Клара сидели за поздним ужином, состоявшим из сэндвичей и кофе, когда вошли Гессер и Говард, а за ними Джексон в накинутом на плечи армейском одеяле. Файнбаум находился непосредственно у него за спиной, держа М1 в дюйме от позвоночника Джексона.

— Что мы здесь имеем? — спросил Каннинг, вставая из-за стола.

— Переплыл ров к водозаборной калитке, генерал, — отрапортовал Говард. — Утверждает, что является офицером ВВС. Ни бумаг, ни документов при нем не обнаружено. Нет даже солдатского жетона.

— Они у меня все забрали, — сказал Джексон. — Эти проклятые эсэсовцы с меня все сняли. Сколько раз мне это повторять?

— Ваша часть? — потребовал Каннинг.

— Пятьсот десятая эскадрилья, сэр. Совершали полеты с базы «Люфтваффе» в Гелленбахе с тех пор, как захватили ее четыре дня назад.

— Что с вами произошло?

— Моей эскадрилье было приказано разбомбить бронетанковую колонну на дороге на Зальцбург, с противоположной отсюда стороны. Это случилось сегодня утром, генерал. Мы сбросили бомбы четко на цель. Никаких проблем, в этом районе уже нет ощутимого присутствия «Люфтваффе». Затем, на пути обратно, у меня совершенно умерли батареи, и я вынужден был совершить посадку.

— На чем вы летели?

— Р47 «Зандерболт», сэр. Я сел благополучно на поляне в лесу и стал пробираться к дороге. В этой округе ситуация очень неустойчивая, генерал. Вокруг полно наших, но нужно знать, где их искать.

— Вы утверждаете, что были взяты в плен эсэсовским подразделением?

— Да, сэр. В нем, в основном, финны, но командует ими немецкий офицер по фамилии Риттер.

— И они продержали вас весь день?

— Так точно, сэр. В гостинице «Золотой орел» в Арлберге. — Он замолчал, оглядываясь вокруг себя в ужасе. — Послушайте, что происходит? Что вы, люди, думаете? Я что, фриц, по-вашему, или еще кто?

— Вот что я скажу, капитан, — вступил в разговор Файнбаум. — Это, действительно, забавно. Когда мы были в Арденнах в сорок четвертом, там тогда тоже шел снег, хочу добавить. Так вот, там постоянно откуда-то неожиданно появлялись люди, вроде вас. В наших мундирах, все как надо. Говорили, что отстали от своей части, спрашивали дорогу на Молмеди. Или что-то подобное. И что интересно, все они оказывались немецкими пособниками.

— Есть шанс заставить помолчать этого человека? — потребовал Каннинг холодно.

— Помолчи, Файнбаум, — приказал Говард.

Каннинг сказал Джексону:

— Мы здесь в трудном положении, Баннерман, ничто не можем принимать на веру, вы понимаете?

— Он сказал, что встречался с мистером Гайлларом, сэр, — сказал Говард.

Клара воскликнула взволнованно:

— Вы видели Поля?

— Конечно, я его видел.

— Как он?

— Он там присматривает за больным мальчонкой, сыном хозяина гостиницы, этого Майера.

— И эсэсовцы его взяли? — спросил Каннинг.

— О, да. Майор Риттер, тот, что у них за командира, разрешает ему регулярно осматривать ребенка, но они запирали нас обоих довольно надолго. Майер приносил нам еду, и Гайллар общался с ним подолгу, когда осматривал его сына. Мальчик в плохом состоянии.

— Ладно, как вы убежали?

— Только благодаря Майеру. Он услышал, как Риттер и еще один мужик в цивильной одежде, Штрассер, обсуждали план атаковать перед самым рассветом. Они собираются послать несколько человек через ров с взрывчаткой, чтобы взрывом обеспечить падение моста. Когда Гайллар это услышал, он сказал, что я должен выбраться и вас предупредить.

— Что, как мы видим, вам удалось без особого труда, — заметил Бирр.

— Это тоже заслуга Майера. Он шепнул мне, что оставил незапертой заднюю дверь кухни. Я попросил отвести меня в туалет, в подходящий момент врезал финну, который меня сопровождал, распахнул дверь и помчался как сумасшедший.

Наступило долгое, тяжелое молчание, когда все его разглядывали. Джексон сказал:

— Генерал, я, Гарри Баннерман, капитан военно-воздушных сил Соединенных штатов, и когда завтра перед рассветом ваш подъемный мост упадет от взрыва, вы поймете, что я говорю вам правду. А сейчас, я был бы рад чашке кофе, сухой одежде и предоставленной возможности где-нибудь преклонить голову.

Каннинг неожиданно улыбнулся и протянул ему руку.

— Вот что я тебе скажу, сынок. Я неожиданно решил тебе поверить. — Он обернулся к Гессеру. — Не могли бы вы найти для него что-нибудь сухое?

— Разумеется, — ответил Гессер. — Если герра капитана устроит немецкая военная форма. Сюда, пожалуйста.

Джексон пошел за Гессером, потом остановился и повернулся.

— Вот еще что, генерал. Нечто довольно странное. Для меня это ничего не значит, но для вас, возможно, окажется существенным.

— Что именно?

— Этот мужик, Штрассер. Я говорил о нем?

— Так что?

— Такое впечатление, что он имеет большой вес. Пару раз он действовал так, словно это он там командует. И один раз я слышал, как Риттер назвал его рейхсляйтером. Это вам о чем-нибудь говорит?

Гессер побледнел.

— Борман? — прошептал он.

— Точно, — воскликнул Каннинг. — Я знал, что видел где-то это противное лицо. Мартин Борман, секретарь самого Гитлера. Я видел его всего один раз. Он был на трибуне во время Олимпийских игр в Берлине в 1936 году. — Он обернулся к Гессеру. — А вы его не узнали?

— Я Бормана не видел ни разу в жизни, — объяснил Гессер. — Этот человек всегда держится в тени. Всегда так было.

— Теперь понятно, зачем мы потребовались так срочно, — сказал Каннинг. — Решил взять заложников в надежде спасти свою поганую шею. — Он возбужденно потер руки. — Славная работа, Баннерман. Вы, действительно, заслужили награду. Уведите его, Гессер, и снабдите сухой одеждой.

Гессер и Джексон вышли. Мадам Шевалье спросила:

— Что все это значит, генерал? Я слышала об этом Бормане. Он из ближайшего окружения, так?

— Не стоит беспокоиться, уверяю вас, — сказал Каннинг. — Выпейте еще кофе, отдохните, не нужно волноваться, я вернусь через минуту.

Он вышел в сопровождении Говарда и Файнбаума. Когда дверь за ними закрылась, Каннинг помедлил в начале лестницы.

— Что вас беспокоит, сэр? — спросил Говард.

Каннинг посмотрел на Файнбаума.

— Он стоящий мужик?

— Заслуженный. Похоже, обладает талантом убивать людей, генерал.

— Ладно, солдат. Следи за Баннерманом как коршун. Очень близко не подходи, но глаз не спускай, на всякий случай.

— Можете мне доверить это, генерал. — Файнбаум пошел вниз по лестнице и растворился в темноте.

— Вы не поверили Баннерману, сэр? — спросил Говард.

— Одна моя бабушка была родом из Шотландии, капитан, с острова Скай, она говорила, что обладает неким инстинктом. Не нужны никакие доказательства, она просто знает. Иногда мне кажется, что я унаследовал его от нее. Возвращайтесь к той калитке, я присоединюсь к вам, как только смогу.

Он открыл дверь и вернулся в обеденный зал.

Когда Говард поднялся на бастион над воротами, снегопад был уже сильным, в желтом свете прожектора летели крупные снежинки, кружившиеся от легкого ветра. Здесь был Гувер с тремя немцами. Американец, как и остальные, был в зимней форменной куртке «Вермахта».

— Решил перейти на другую сторону? — пошутил Говард. — Не поздновато ли, на этой стадии войны?

— Дань романтическому началу во мне, — сказал Гувер. — Мой прапрадед был в армии конфедератов. Полагаю, это у нас, Гуверов, в крови, присоединяться к тем, кто проигрывает. Что там с Баннерманом?

— Он поведал правдоподобную историю. Говорит, противник собирается атаковать перед рассветом. Пара парней переберется через ров с грузом взрывчатки, потом они пойдут на прорыв. — Он рассказал все остальное. Когда он закончил, Гувер сказал:

— Последняя часть не имеет особого значения на мой взгляд. Я никогда не слышал об этом Бормане. А вы слышали?

— Что-то где-то, — признался Говард. — Но я никогда не думал, что он важная птица. В том смысле, как Риббентроп или Геббельс и другие того же круга. То, что за ними послали такого человека как он, показывает, как им важно получить этих людей в свои руки в качестве заложников.

— Где Файнбаум?

— Остался где-то в северной башне, присматривает за Баннерманом по приказу генерала Каннинга.

Один из часовых сказал торопливо по-немецки:

— Там что-то движется. — Он схватил Гувера за руку и указал направление. Спустя мгновенье в круг света из темноты вышли Карл Риттер, Штрассер и Гоффер.

— Приветствую тех, кто на стене, — сказал Риттер. — Генерал Каннинг здесь?

Говард остался в тени.

— Что вы хотите?

— Герр Штрассер хочет поговорить с генералом Каннингом. У него есть предложение к генералу.

— Передайте через меня, — предложил Говард.

Риттер пожал плечами.

— Если вы так к этому относитесь, тогда я вижу, что мы зря тратим ваше время. Спасибо и спокойной ночи.

Они повернулись, чтобы уйти, и Гувер прошептал:

— Сэр, это может оказаться важным.

— Ладно, Гарри. — Говард наклонился вперед, чтобы оказаться на свету. — Подождите, я узнаю, что он скажет.

Спустя мгновенье он говорил с Каннингом по полевому телефону.

— Сэр, это может оказаться ловушкой.

— Я так не думаю, — возразил Каннинг. — Они, эти двое, не могут не понимать, что будут разнесены в клочья при малейшем намеке на опасность. Не думаю, что они готовы к самопожертвованию, особенно если Штрассер именно тот, о ком говорил Джексон. Опустите мост. Я их приму. Проводите ко мне Штрассера, а Риттер пусть останется с вами.

Спустя несколько минут, под громыхание цепей мост начал опускаться. Риттер сказал тихо:

— Итак, рыбка схватила наживку. Вы всегда правы в своих предсказаниях?

— Только когда дело касается чего-то важного, — сказал Штрассер. И когда мост встал на место, они пошли по нему рядом, Гоффер шел следом.

Калитка в воротах открылась, из нее выглянул Говард и сразу отступил обратно. Они вошли внутрь. Когда он закрыл калитку и заложил засов, Говард сказал Гуверу:

— Отведи герра Штрассера в северную башню. Генерал Каннинг его ждет. А вам, майор, — обратился он к Риттеру, — боюсь, придется удовольствоваться моей компанией, пока он не вернется.

Не сказав ни слова, Штрассер пошел вслед за Гувером. Гоффер стоял спиной к воротам с каменным выражением лица. Риттер достал портсигар, выбрал сигарету, затем предложил Говарду.

— Хочу предупредить, это русские, весьма специфические.

Говард взял одну, прислонился спиной к стене, чувствуя бедром ствол «Томпсона».

— Итак, мы опять здесь.

Когда Гувер постучал и открыл дверь верхнего обеденного зала, у камина стояли только Каннинг и Джастин Бирр. Штрассер с беззаботным видом, руки в карманах кожаного пальто, фетровая шляпа сдвинута на одно ухо, остановился в центре комнаты.

— Добрый вечер, джентльмены.

Каннинг кивнул Гуверу.

— Вы можете подождать в холле, сержант. Я позову вас, если потребуется.

Дверь закрылась. Штрассер подошел к камину и расставил руки перед огнем.

— Ничто не сравнится с горящими в камине дровами, когда на улице холодина. Сегодня стужа такая, что вгрызается в кости, как кислота.

Каннинг кивнул Бирру, тот подошел к бару, налил в стакан щедрую порцию бренди и вернулся.

— Это, чтобы продемонстрировать нашу человечность. Теперь скажите, Борман, какого черта вам нужно?

Штрассер замер с поднесенным ко рту стаканом.

— Штрассер, герр генерал. Моя фамилия Штрассер.

— Странно, — сказал Каннинг. — Вы просто одно лицо с человеком, которого я видел в Берлине в 1936 году, стоявшим на трибуне позади Адольфа Гитлера во время Олимпийских игр. Рейхсляйтер Мартин Борман.

— Вы мне льстите, генерал. Уверяю вас, я не ахти какой важный чиновник департамента администрации по делам военнопленных.

— Я испытываю затруднения принимать вас за не ахти какого важного чиновника, но продолжайте.

— Давайте рассмотрим сложившуюся здесь ситуацию. В гарнизоне вас всего двадцать четыре человека. Двадцать шесть, если учитывать дам. Большинство ваших людей резервисты, которые никогда не были в деле, или инвалиды, которые с трудом могут удержать в руках винтовку.

— И что?

— Мы, с другой стороны, располагаем закаленной в боях, ударной бригадой почти из сорока человек. Солдатами «Ваффен-СС», генерал. И как бы неодобрительно вы к ним ни относились, вы не можете не признать, что они лучшие в мире солдаты.

— Это ваше мнение, — сказал Джастин Бирр. — Что вы пытаетесь доказать?

— Что, если мы решим двинуть против вас, последствия могут быть катастрофическими, для вас.

— Зависит от точки зрения, — ответил Каннинг. — Но, полагая, что вы правы, что вы предлагаете нам сделать? Вы же поэтому здесь, не так ли? Чтобы предложить нам какое-то альтернативное решение. Я имею в виду, до того как послать пару человек форсировать ров перед самым рассветом, с тем, чтобы взорвать цепи подъемного моста?

— Боже правый, кто-то сильно постарался, — сказал Штрассер. — Хорошо, генерал. Это просто. У нас в руках Гайллар. Мы взяли его в «Золотом орле», где он присматривает за больным сыном хозяина гостиницы. Печально, что добрые деяния часто ведут к гибели. Однако, если вы и полковник Бирр отдадитесь нам в руки, мы удовлетворимся этим и позволим дамам свободно уйти.

— Ни за что, — отрезал Каннинг.

Штрассер обратился к Бирру:

— Вы согласны?

— Боюсь, что так, старина. Понимаете, мы вам, в действительности, не доверяем, вот в чем беда. Ужасно жаль, но что поделаешь.

— А дамы? — спросил Штрассер. — У них нет права голоса?

Каннинг подумал, затем подошел к двери, открыл и сказал несколько слов Гуверу, затем вернулся в комнату. Он и Бирр закурили. Штрассер оглядел комнату и сразу обратил внимание на букет алых зимних роз на рояле.

— Ах, мои любимые цветы. — Он был искренне доволен и пошел к ним, чтобы полюбоваться. — Зимние розы. Они как жизнь посреди смерти. Они наполняют сердце радостью.

Дверь открылась. Штрассер обернулся. В комнату вошли Клер де Бевилль, мадам Шевалье и Эрл Джексон. Штрассер улыбнулся американцу.

— Мы скучали без вас за ужином.

— Простите, я не мог задержаться.

Штрассер повернулся к Каннингу.

— Теперь понятны некоторые вещи, которые казались необъяснимыми. Я начал было думать, что вы чародей. Приятно убедиться, что вы просто человек, как все остальные.

— Хорошо, — сказал Каннинг. — С меня на сегодня уже довольно. Вы хотели поговорить с дамами, они здесь, так что прошу.

— Представить не могу, что вы можете мне сказать нечто для меня интересное, мосье, — сказала мадам Шевалье. — К счастью, я могу с пользой провести это время.

Она села за фортепьяно и начала играть ноктюрн Дебюсси. Штрассер, ни в малейшей степени не чувствуя неудобства, сказал:

— Я предложил вам, дамы, свободу, гарантировал ее при условии, что генерал и полковник Бирр спокойно и без суеты уйдут с нами.

Мадам Шевалье игнорировала его, а Клер подошла к цветам и приблизила к ним лицо.

— Мне следовало догадаться, — сказал Штрассер. — Они больше других цветов требуют нежного ухода, бесконечного терпения, чтобы их вырастить. Это ваша работа, мадам?

— Да, — ответила Клер. — Так что вы видите сами, я очень занята и не могу уйти в настоящий момент.

Вмешался Каннинг.

— Вы слышали, что сказали дамы.

Штрассер выбрал одну розу, сломал стебель и воткнул цветок в петлицу.

— Только ради этого стоило приходить. Вы любите зимние розы, генерал?

— Я люблю, что бы то ни было, если оно возделано руками мадам де Бевилль.

— Хорошо, — сказал Штрассер. — Я вспомню об этом на ваших похоронах. Лилии нагоняют скуку. Одна алая зимняя роза будет очень хорошо смотреться. А теперь, я думаю, я хочу пожелать вам доброй ночи. Очевидно, что больше мне здесь делать нечего.

Он направился к двери. Гувер взглянул на Каннинга, тот кивнул. Сержант пошел впереди Штрассера.

Повисло тяжелое молчание. Мадам Шевалье прекратила играть.

— Должно быть, я старею. Неожиданно мне стало холодно. Очень, очень холодно.

Штрассер прошел через калитку в воротах, за ним вышел Гоффер. Когда Риттер двинулся к выходу, Говард сказал:

— Я с вами встречусь.

— Когда? — удивился Риттер. — На рассвете под вязами? Шесть шагов в стороны, разворот, выстрел? Вы слишком серьезно все воспринимаете, капитан.

Он последовал за остальными. Когда он ступили на берег, мост у них за спиной начал подниматься.

— Вы довольны? — спросил тихо Риттер Штрассера.

— Да, вполне. Джексон теперь внедрен полностью. Остальное зависит от него.

Он стал весело насвистывать.

Было заполночь, в Берлине в своем офисе в бункере Борман продолжал напряженно работать, скрипело по бумаге перо, приглушенно доносился издалека грохот русской артиллерии. Раздался легкий стук в дверь, и она открылась. Вошел Геббельс. Он был бледен, выглядел измученным, кожа плотно обтянула череп. Ходячий мертвец.

Борман положил перо.

— Как идут дела?

Геббельс протянул ему телекс.

— Эту телеграмму я только что отправил в Плен.

Главному адмиралу Денитцу (лично и секретно)

Доставить с нарочным

Фюрер умер вчера в 15.30. В своей последней воле от 29 апреля он назначил Вас президентом Рейха, Геббельса — рейхсканцлером, Бормана — партийным министром…

Там было еще, но Борман не стал читать.

— Бумаги, Йозеф. Всего лишь множество бумаг.

— Возможно, — согласился Геббельс. — Но мы обязаны соблюдать формальности даже на этой стадии.

— Зачем?

— Ради будущих поколений, если больше не для чего. Ради тех, кто придет после нас.

— Здесь, в Германии, после нас никто не придет долгие, долгие годы. В настоящее время наша судьба ждет нас где-то в другом месте.

— Тебя, возможно, но не меня, — сказал Геббельс ровным безразличным голосом.

— Понимаю, — сказал Борман. — Ты намерен последовать примеру фюрера?

— Не стыдно покончить с жизнью, которая не имеет для меня больше ценности, если я не могу следовать его идее. Не собираюсь остаток жизни кружить по миру подобно некому вечному скитальцу. Подготовка уже ведется. Детям дадут капсулы с цианидом.

— Всем шестерым? — Борман улыбнулся. — Основательно и надежно до самого конца. А вы с Мартой?

— Я уже обговорил детали с СС ординарцем. Он нас застрелит, когда наступит нужный момент.

Борман пожал плечами.

— Тогда я могу лишь пожелать тебе больше удачи там, чем у тебя было здесь.

— А ты? — спросил Геббельс.

— О! Попытаю удачи во внешнем мире, я думаю. Сегодня днем мы еще будем здесь в безопасности. Я попытаюсь уйти отсюда сегодня ночью вместе с Штампфеггером, Аксманном и еще с одним или двумя. Мы намерены воспользоваться тоннелем метро. По нему доберемся до станции на Фридрихштрассе, полагаю, без затруднений. Монке с боевой группой из трех тысяч пока держится там. СС, моряки, ополченцы, ребята из «Гитлерюгенда».

— А потом?

— С их помощью мы попытаемся перейти Вайдендаммерский мост через Шпрее. На другом берегу у нас будут вполне приличные шансы. В северо-западных районах русских еще немного.

— Могу только пожелать тебе удачи, — сказал Геббельс неожиданно действительно очень усталым голосом. Он повернулся к двери, начал ее открывать и остановился. — Что будет потом, если тебе удастся уйти?

— О! Я буду в порядке.

— Я подумал, что ты всегда готовился к этому, так?

Геббельс вышел, закрыв за собой дверь. Борман посидел, обдумывая сказанное Геббельсом: «Я не собираюсь всю оставшуюся жизнь кружить по миру как некий вечный скиталец». Он пожал плечами, взял ручку и снова стал писать.

Джексон лежал в темноте на кровати в предоставленной ему комнате и ждал. Он посмотрел на светящийся циферблат часов. Двадцать минут первого. Нужно подождать еще десять минут. Он зажег сигарету и стал лихорадочно курить. Не то чтобы он боялся, просто был возбужден. Предложение Штрассера сказать им, что он рейхсляйтер, было блестящим. Вместе с его личным визитом это эффективно маскирует все предприятие. Он был уверен, что теперь ему полностью доверяют.

Он снова посмотрел на часы. Время идти. Он встал, прокрался к двери и открыл ее. Коридор был необитаем и полон теней, освещался единственной лампочкой в дальнем его конце. В золоченом зеркале мелькнул он сам в полный рост. Он был в мундире Гессера, который на нем прекрасно сидел. Джексон шел по коридору, минуя одно за другим полотна масляной живописи, с которых на него взирали бледные лица людей восемнадцатого столетия. Он дошел до лестницы в конце, остановился у белой двери на маленькой площадке и постучал.

Дверь сразу приоткрылась, словно его за ней ждали.

— Обмен «Валгалла», — прошептал Джексон.

— Хорошо, — сказала Клер де Бевилль. — Для вас все готово. — Джексон вошел в комнату. На умывальнике лежала пластиковая взрывчатка, детонаторы и «Шмайсер». Он положил в один карман взрывчатку, в другой детонаторы, взял автомат. — Что-нибудь еще? — спросила она. Лицо Клер было бледным и неестественно спокойным.

— Да. Какого-нибудь пистолета у вас не найдется?

— Думаю, да.

Она открыла ящик тумбочки около кровати и достала «Вальтер». Джексон проверил, заряжен ли он, потом запихнул его сзади за ремень под кителем.

— Люблю иметь козырь про запас на случай, если что-то пойдет не так, как задумано. Удивительно, как часто даже профессионалы пропускают при обыске это место. Вы говорили с ним по радио после того, как он был здесь?

— Двадцать минут назад. Все организовано точно так, как планировалось. Они ждут ваших действий. Вам нужна шинель и фуражка, чтобы вы прошли через двор незамеченным. Там есть люди. Маленькая лестница в конце коридора приведет вас в главный вестибюль, в глубине его находится гардеробная, а помещение, в котором располагается подъемный механизм моста, находится за первой левой дверью входного тоннеля.

— Вы хорошо поработали. — Джексон усмехнулся. — Жаль, нельзя задержаться поболтать. Опять измена дорогим друзьям… — Он подхватил «Шмайсер» и выскользнул из комнаты.

В обеденном зале Каннинг стоял в одиночестве у камина, когда вошел Гессер.

— Холодно, — сказал немец. — Ужасно холодно. Шнайдер сказал, что вы хотели поговорить.

— Да. Положим, мост упал, и ворота взорваны, что тогда будет?

— Они ворвутся сюда на предельной скорости, которую способны развить их бронетранспортеры, так мне кажется.

— Точно. Бронированные перевозчики войск, а у нас даже нет ничего, чем можно взорвать их, если кому-то не повезет оказаться достаточно близко, чтобы бросить одну из ваших ручных гранат.

— Точно. Но я полагаю, у вас есть решение, иначе, зачем бы вам поднимать эту тему?

— Мы с вами слишком долго вместе, Макс. — Каннинг улыбнулся. — Скажу. Эта пушка, что установлена в центре двора. Большая Берта.

Гессер сказал:

— Она не стреляла со времен франко-прусской войны.

— Я знаю. Но в ней мог остаться хотя бы один хороший броневой пояс. Пусть этим делом займется Шнайдер. Вы сможете быстро приготовить какой-то заряд. Откройте несколько патронов, чтобы сделать фитиль. Набейте ствол старым металлом, цепями, всем, что найдете. Затем соберите людей и подтащите ее к входному тоннелю. Оставьте в двадцати-тридцати ярдах от входа. Это должно разнести первую машину в клочья.

— Или взорваться в лицо тому, кто поднесет фитиль.

— Это буду я, — успокоил его Каннинг. — Моя идея, я и сделаю это.

Гессер вздохнул.

— Хорошо, герр генерал. Здесь вы командуете, не я. — Он вышел.

Тринадцать

Джексон быстро спустился по запасной лестнице и остановился у ее подножия, оставаясь в тени, но его предосторожность оказалась излишней, поскольку в вестибюле никого не было. Он открыл дверь слева, проскользнул внутрь и включил свет.

Клер де Бевилль сообщила, что это гардеробная, и он увидел большой выбор шинелей и фуражек, развешанных на крючках. Была даже пара касок. Он немного подумал, потом выбрал пилотку и зимнюю офицерскую шинель. Они с Гессером были одной комплекции, и резонно было предположить, что, если его кто-нибудь увидит, то в темноте его вполне можно принять за полковника.

Когда Джексон открыл дверь, снег ворвался внутрь. Он быстро вышел и остановился на верхней ступеньке, чтобы собраться с духом. Большая часть двора была темной, но в центре, освещенном прожектором, группа немецких солдат под руководством Говарда и сержанта Гувера что-то делали с «Большой Бертой».

Джексон спустился по левой стороне лестницы и двинулся в тени вдоль стены к главным воротам. Он остановился у входа в тоннель. Было очень тихо, за исключением доносившихся иногда приглушенных голосов тех, кто находился в центре двора. Неожиданно легкий ветерок бросил ему в лицо снегом.

Казалось, он к чему-то прислушивается, чего-то ждет, не зная сам, чего. Он ощутил озноб от чувства одиночества. Вдруг, словно вспышка пришло воспоминание. Он снова был пятнадцатилетним сыном священника в Мичигане, стоявшим в час ночи в метель с сердцем полным отчаянья. Опоздал домой, и дверь дома навсегда для него закрылась.

Оттуда в Арлберг, так много произошло между этими двумя моментами, но в каком-то смысле, совсем немного. Он криво улыбнулся и вошел в тоннель. Клер де Бевилль сказала, что ему нужна первая дверь слева. Держа «Шмайсер» наготове, он взялся за ручку окованной железом двери. Она легко подалась, он открыл ее шире и вошел внутрь.

Помещение освещалось единственной лампочкой. Гюнтер Фосс, конвоировавший некогда Гайллара, сидел в каске и шинели на табуретке перед маленькой дровяной печкой, повернувшись спиной к двери, и читал журнал.

— Это ты, Ганс? — спросил он, не оглянувшись. — Самое время.

Джексон с громким щелчком захлопнул дверь, Фосс глянул из-за плеча и раскрыл от удивления рот.

— Делайте то, что я скажу, и все будет прекрасно, — сказал Джексон.

Он легкой походкой пересек комнату, взял у Фосса винтовку и положил ее на полку повыше, чтобы тот не мог ее достать.

— Что вы собираетесь делать? — спросил охрипшим голосом Фосс. Он был в ужасе, по лицу струился пот.

— Вы толкуете это неправильно, друг мой. Важно то, что вы собираетесь делать.

Холодный ветерок коснулся сзади шеи Джексона, послышался легчайший скрип двери. Файнбаум сказал:

— Все, лихач, тебе конец.

Джексон повернулся, поднимая одновременно «Шмайсер», и Файнбаум прострелил ему правую руку чуть выше локтя. Джексона бросило спиной на стол, «Шмайсер» выпал у него из рук. Он заставил себя подняться, схватился за руку, между пальцев струилась кровь.

— Чем интересуешься? Гробом? — Файнбаум кивнул Фоссу. — Обыщи его.

Фосс пошарил у Джексона по карманам, нашел пластиковую взрывчатку и детонаторы. Не говоря ни слова, он их просто показал. Дверь распахнулась, вбежали Говард и Гувер.

— Что здесь происходит? — потребовал объяснений Гувер.

Файнбаум взял у Фосса один из пакетов с взрывчаткой и бросил ему.

— В точности, как я и говорил, капитан. Все как в Арденнах опять.

Клер де Бевилль, ждала в темноте своей комнаты, когда прозвучал выстрел. Окно ее комнаты смотрело в сад, а не во двор, так что видеть она ничего не могла, но выстрел означал неприятности, что бы ни послужило для него причиной. Это означало, что Джексон потерпел неудачу. Она зажгла сигарету и, сидя в темноте на кровати, нервно курила. Но хорошего в этом ничего не было. Она должна выяснить, что произошло. Избежать этого невозможно. Она открыла дверцу под умывальником и достала еще один автоматический пистолет «Вальтер», опустила его в карман жакета и вышла из комнаты.

Когда она вошла в обеденный зал, Клодин Шевалье, Каннинг, Бирр и Гессер были уже там.

— Что случилось? — спросила Клер. — Я слышала выстрел.

— Ничего, о чем следовало бы беспокоиться. — Каннинг обнял ее за плечи. — Все под контролем. Я только что разговаривал по полевому телефону с Говардом. Он у ворот. Похоже, наш друг Джексон не тот за кого себя выдавал. Они ведут его сюда.

Клер повернулась и пошла к камину, где сидела мадам Шевалье. Открылась дверь. Вошел Говард, за ним Файнбаум ввел Джексона. Шинели на Джексоне не было. Его правая рука была перевязана шарфом, сквозь который просачивалась кровь.

— Итак, что произошло? — спросил Каннинг.

Говард поднял пакет пластиковой взрывчатки.

— Он собирался этим взорвать поворотный механизм подъемного моста. Нам всем повезло, что Файнбаум оказался достаточно расторопным.

Каннинг обратился к Джексону:

— Ладно, Баннерман, или кто вы есть, кто вы? Кто вы такой?

— Прошу прощения, генерал, — сказал Джексон. — Но с этим я сам пытаюсь разобраться последние тридцать лет и совершенно безуспешно.

Прежде чем Каннинг успел ответить, открылась дверь, и заглянул Гувер.

— Генерал, сэр?

— Что такое?

— Здесь немецкий часовой, который был на посту у поворотного устройства, рядовой Фосс. Он хочет видеть вас или полковника Гессера. Говорит, что располагает информацией об этом человеке.

— Тогда поговорим с ним.

Гувер щелкнул пальцами, и Фосс вошел в комнату. Его шинель и каска были ему сильно велики, и выглядел он в них довольно нелепо.

— Он не говорит по-английски, — сказал Гессер. — Я буду переводить. Ты хочешь что-то рассказать, Фосс? — продолжал он по-немецки.

Слова полились потоком, словно прорвало плотину, казалось, они обгоняли друг друга. Несколько раз он указывал на Джексона. Наконец он замолчал. Гессер повернулся к ним с мрачным выражением лица.

— Что это? — нетерпеливо спросил Каннинг. — Хорошие новости или плохие?

Гессер мрачно посмотрел на Джексона.

— Он говорит, что видел этого человека раньше. Вчера в Арлберге. Он сидел в штабной машине со Штрассером и Риттером, когда они въехали на площадь.

— Это точно?

— Он был в форме хауптштурмфюрера СС.

— Вот это, действительно, интересно, — сказал Каннинг. — Где вы учили свой американский английский, Баннерман? Должен вас поздравить. Первоклассная работа.

— Я думаю, выяснится, что это его родной язык, — предположил Гессер. — Видите ли, Фосс заметил у него на рукаве нашивку «звезды и полосы».

Повисло тяжелое молчание. Каннинг взглянул на Джексона, потом обратился к Гессеру с недоумением в голосе:

— Вы говорите, что этот человек настоящий американец?

— В «Ваффен-СС», герр генерал, есть, так называемые, иностранные легионы. Добровольческие соединения из всех стран Европы. Есть даже «Бритишес фрейкорпс» сформированный из английских солдат, попавших в лагеря военнопленных.

— И вы пытаетесь мне объяснить, что есть американцы, которые продали свою страну как они?

— Не много, — сказал тихо Гессер. — Всего горстка. Они называются легионом Джорджа Вашингтона.

Каннинг развернулся, взмахнул рукой и ударил Джексона тыльной стороной ладони по лицу.

— Грязный подлец! — крикнул он.

Джексон пошатнулся, задев мадам Шевалье. Мгновенье, и одной рукой он схватил ее за горло, а второй выхватил сзади из-под ремня «Вальтер».

— Теперь никто не делает лишних движений.

Клер де Бевилль осталась там, где была, слева от него, застыла, засунув руки глубоко в карманы своего жакета.

Джексон сказал:

— Этот старый мир забавное место, генерал. Давно ли я, отважный американский парень, летал на стороне финнов против русских? Помните ту пору? Потом неожиданно финны стали союзниками нацистов и опять бились с русскими. Вам не кажется, что все это несколько сбивает с толку?

— Вам надлежало выйти из игры, — хрипло сказал Каннинг.

— Возможно, вы правы. Я знаю одно, я летал с теми же парнями против того же врага. Кстати, на тех же «Харрикейнах», только со свастиками. Что вы на это скажете?

— Отпустите ее, — сказал Каннинг. — Она старая женщина.

— Простите, генерал, но я не могу этого сделать. Она собирается проводить меня за ворота, правда, любовь моя?

Клер придвинулась к нему, ее правая рука появилась из кармана с «Вальтером». Она ткнула дулом ему в бок и спустила курок.

Звук показался очень громким, он реверберировал от стен. Джексон дернулся, закричал от боли и стал отступать назад. Клер подняла «Вальтер», держа его двумя руками, и стреляла снова и снова, до последнего патрона, припечатывая Джексона к стене сбоку от камина.

Когда тело Джексона сползло на пол, она отбросила «Вальтер» и с искаженным лицом повернулась к Каннингу.

— Гамильтон?

Он раскрыл объятья, и она подбежала к нему.

Она лежала в темноте на кровати, как не более часа назад лежал Джексон, и ждала, боясь пошевелиться из опасения, что они могут придти снова. Потом, наконец, когда все, казалось, стихло, она поднялась, подошла к двери и закрыла ее на щеколду.

Она сняла раковину со стенда красного дерева и вынула спрятанный под ней маленький радиопередатчик. Ей сказали, что он называется S-фон. Английское изобретение, далеко опережающее в этой области любое немецкое. Оказалось у них, когда во Франции в руки «Гестапо» попал агент английской разведки.

Клер нажала электронный ключ, который автоматически инициировал сигнал вызова, и стала ждать. Почти немедленно у нее в ухе прозвучал голос Штрассера, чисто и отчетливо.

— Валгалла.

— Обмен. Это не работает. Его взяли в процессе.

— Убит?

Она замялась, но только на мгновенье.

— Да.

— Ничего не поделаешь. Вам придется сделать это самой. У вас осталось достаточно материала?

— Да. — Она снова колебалась. — Я не уверена, что смогу.

— Выбора нет. Вам известны последствия в случае провала. У вас хорошие шансы. После провала Джексона, они не ожидают повторения попытки изнутри. С какой стати им ждать? — Он помолчал. — Повторяю, вам известны последствия в случае вашего провала.

— Хорошо, — сказала она едва слышным шепотом.

— Договорились. Валгалла отбой.

Она посидела неподвижно несколько долгих мгновений, затем медленно встала и снова спрятала S-фон под умывальник. Потом Клер встала на колени, вытащила нижний ящик и достала из него два пакета пластиковой взрывчатки и детонаторы, оставшиеся от тех, что ей раньше удалось стащить из арсенала.

Штрассер сидевший за письменным столом в офисе Майера, закрыл крышку чемодана с радиопередатчиком и запер его. Он посидел некоторое время, обдумывая ситуацию, помрачнел лицом, встал и вышел.

Риттер сидел в баре у камина и наслаждался поздним ужином. Сыр, черный хлеб и пиво. Гоффер, как обычно, держался неподалеку, на случай, если он будет нужен.

Когда Риттер посмотрел на него, Штрассер сказал:

— Боюсь, полный провал. Он убит.

Риттер сказал спокойно:

— Что теперь?

— План остается тем же. Мой агент сделает еще одну попытку.

Риттер выбрал из портсигара сигарету и закурил ее от лучинки из камина.

— Одно меня удивляет: почему этот ваш человек с самого начала не попытался это сделать? Зачем эта сложная шарада с Джексоном?

— На самом деле, объясняется все очень просто, — сказал Штрассер. — Она женщина.

Майер поднялся по лестнице из кухни с подносом, на котором лежали сэндвичи, стоял кофейник и чашка. Огромный финн у двери посмотрел на него совершенно безразлично. Это был один из тех, кто ни слова не говорил по-немецки, как было хорошо известно Майеру. Он попробовал простой английский, но снова никакой реакции. Не помогли и несколько фраз по-французски, которые Майер знал. Тогда он приподнял поднос и кивнул на дверь. Финн опустил «Шмайсер», отпер дверь и впустил Майера внутрь.

Гайллар сидел у кровати и промокал Арни влажный лоб. Было очевидно, что у мальчика еще высокая температура. Он стонал и метался по постели, хватаясь за одеяло.

— Аа, вот и вы, Йоганн, — сказал Гайллар по-немецки. — Я как раз созрел для этого.

— Как он, герр доктор?

— Немного лучше, хотя в это трудно поверить, глядя на него.

Майер поставил поднос на тумбочку у кровати и стал наливать кофе в чашку.

— Я сейчас проходил по коридору, который ведет из бара в кухню, — сказал он, понизив голос. — Не волнуйтесь из-за этого парня, он не понимает ни слова.

— Так что?

— Я слышал разговор герра Штрассера с майором Риттером. Они говорили о замке. Штрасер сказал, что у него там есть свой человек. Женщина.

Гайллар посмотрел на него удивленно.

— Невозможно. Там всего две женщины. Мадам Шевалье и Клер де Бевилль. Француженки до мозга костей. Обе. Что вы такое говорите, приятель?

— Только то, что слышал, герр доктор. Я думаю, они чего-то ждут. Что-то должно произойти.

Финн произнес что-то нераспознаваемое, вошел в комнату, схватил Майера за плечо, быстро вытолкал его за дверь и запер ее.

Гайллар сидел, глядя в пространство. Невозможно поверить. Майер, должно быть, не так понял. Не иначе. Мальчик вскрикнул, и Гайллар повернулся к нему, отжал салфетку, лежавшую в миске с водой, и осторожно вытер ему лоб.

Клер де Бевилль остановилась в тени у подножья запасной лестницы, прислушалась. Все было спокойно. Она осторожно открыла дверь слева от себя и вошла в гардеробную. Клер выскользнула оттуда через несколько секунд в шинели и каске, и то и другое ей было велико, но это не имело значения. В темноте было важно общее впечатление.

Когда она вышла на улицу, сыпался легкий снег, двор был темным, к этому моменту уже никто не работал около «Большой Берты». Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, спустилась по лестнице и пошла через двор к воротам.

Со стены слышался гул приглушенных голосов, это переговаривались дозорные. В самом тоннеле царило безмолвие. Она замешкалась у двери, за которой находилось поворотное устройство, затем осторожно нажала на дверную ручку. Дверь отворилась с легким скрипом. Внутри было темно. Испытывая огромное облегчение, Клер вошла внутрь. Пошарив рукой, она нашла выключатель и зажгла свет.

Каннинг стоял у стены вместе с Гессером, Бирром, Говардом и Файнбаумом. Клер замерла, побледнев, и неожиданно показалась им маленькой девочкой, нарядившейся в нелепую шинель и каску, из которых ее было едва видно, ради смертельно опасной игры, которая не удалась.

— Как вы узнали? — спросила она безразличным голосом.

— Ладно, я вам скажу, мисс, поскольку винить в этом нужно меня. — Файнбаум повесил на плечо М1 и подошел к ней, проверил у нее карманы, сразу нашел взрывчатку и детонаторы. — Видите ли, генерал очень недоверчиво отнесся к старику Баннерману и приставил меня за ним присматривать. Я сидел в коридоре, куда выходит дверь его комнаты, когда он оттуда вышел, и, простой факт, который не сразу стал известным, заглянул к вам, мисс. Остальное, как говорят в кино, вам известно. У меня не было шанса сразу рассказать об этом генералу, поскольку события приняли неожиданный оборот.

— Достаточно, Файнбаум, — сказал Каннинг.

— Как прикажете, сэр.

Файнбаум отошел от нее. Клер осталась беззащитно стоять. Каннинг смотрел на нее горящими глазами, с выражением боли на лице.

Гессер сказал, странно тихим голосом:

— Так Штрассер это Борман?

— Я не знаю. Я никогда его не встречала. Помните гестаповскую проверку в замке два месяца назад, когда с каждым из нас беседовали отдельно. Тогда я и получила инструкции от полковника СС Раттенгубера. Он сказал, что действует по поручению Бормана. В моей комнате был спрятан передатчик. Мне было дано расписание, когда я должна ждать сообщений.

— Детали нашего передатчика? — спросил Гессер. — Это ваших рук дело?

— Да.

— Ради Бога, ну почему? — резко спросил Каннинг.

— Да очень просто. Помнишь моего мужа, Этьена? — сказала она.

— Конечно. Убит при попытке к бегству из штаба СД в Париже.

— И я так думала, — сказала Клер. — Пока Раттенгубер не доказал мне, что это не так. Этьен жив, Гамильтон. Он выжил. Он заключенный в концентрационном лагере «Маутхаузен».

— Понятно, — сказал Бирр. — И ценой за его дальнейшее существование было ваше содействие.

— Это не оправдание, — крикнул Каннинг. — Ты меня слышишь? Не оправдание для того, что ты сделала.

Его гнев, душевное страдание было личным, и это было понятно каждому из присутствующих. Он поднял руку с «Маузером».

— Что ж, убей меня, Гамильтон, если ты должен это сделать, — сказала она тем же безразличным голосом. — Это не имеет значения. Больше ничто не имеет значения. Этьену все равно теперь не жить.

Файнбаум оказался тем, кто первым начал действовать. Он встал впереди Клер, обратив лицо к Каннингу, его М1 по-прежнему висел на плече.

— Генерал, я вас уважаю, я вас чертовски уважаю, но так дело не пойдет, сэр. Я просто не могу позволить вам это сделать.

Каннинг дико на него взглянул, «Вальтер» задрожал у него в руке, потом в нем словно что-то умерло, померкло. Он опустил пистолет.

— Капитан Говард.

— Сэр.

— Опустите мост, откройте ворота.

— Простите, сэр?

— Вы меня слышали. — Голос Каннинга звучал ровно. — Я не хочу, чтобы она была здесь. Пусть уходит. Она нам больше не может повредить.

Он стремительно прошел мимо Клер и вышел из комнаты.

Сорса с наблюдательного поста, устроенного финнами на дереве над первым поворотом дороги, заметил, что мост начал опускаться. Риттер только что прибыл из деревни и еще не вышел из машины, остановившейся внизу на дороге.

Сорса позвал его тихонько:

— Что-то происходит там у ворот. Они опускают мост.

Риттер залез по склону наверх, встал рядом с Сорсой. В это время открылась калитка в воротах и в пятно света вступила Клер де Бевилль. Она пошла по мосту без малейших колебаний. В тот момент, когда она ступила на другой берег, позади нее мост начал подниматься. Она продолжала идти.

— Вы знаете, кто это? — спросил Сорса.

— Мадам де Бевилль, одна из знаменитостей. — Риттер опустил окуляры ночного виденья. — Интересно, что скажет дружище Штрассер о таком замечательном повороте событий?

Когда мост снова начал подниматься, Каннинг вернулся в помещение, где располагалось поворотное устройство. Массивное колесо крутили вручную Гувер и Файнбаум. Говард наблюдал за ними. Гессер и Бирр тихо разговаривали между собой.

Лицо Каннинга побелело от бешенства.

— Все, с меня хватит этого ожидания. Ничего не происходит. Я собираюсь выйти и разведать ситуацию.

— Боже мой, Гамильтон, как ты себе это представляешь? — поразился Бирр.

— Через водозаборную калитку. В тоннеле есть старая плоскодонка. Мы можем на ней переплыть ров. Они сейчас будут целиком заняты женщиной и не ожидают ничего подобного в данный момент.

Бирр пожал плечами.

— Хорошо, Гамильтон. Если ты хочешь делать это таким образом, я с тобой.

— Нет, не ты. Ты нужен здесь.

Говард сказал:

— Если вам нужны добровольцы, сэр.

— Капитан, за всю свою карьеру командира я никогда ни для чего не вызывал добровольцев. Если мне нужен человек, я ему приказываю. — Он кивнул Гуверу и Файнбауму. — Я возьму этих двоих. Вы остаетесь здесь в поддержку полковнику Бирру. Вопросы есть?

Бирр беспомощно пожал плечами.

— Ты отдаешь приказы, Гамильтон. Ты здесь командуешь.

В тоннеле было сыро и холодно. Они ждали, пока Шнайдер отпирал калитку, а потом главный сержант и двое солдат спускали на воду плоскодонку.

Гессер предупредил:

— Она могла прогнить, герр генерал. Смотрите, чтобы ваши сапоги не продырявили дно.

Говард подал Каннингу свой «Томпсон».

— Возьмите, сэр. Он может вам пригодиться.

— Спасибо, — сказал Каннинг. — Мы постараемся, как можно скорей добраться до того леса, пройдем по нему, чтобы посмотреть и понять, что происходит за первым поворотом дороги. Туда и обратно, быстро и просто. Думаю, мы вернемся минут через тридцать.

— Мы вас будем ждать, — напутствовал его Бирр.

Гувер и Файнбаум были уже в лодке, Каннинг присоединился к ним, устроившись на корме. Говард сильно толкнул лодку вперед. Она скользнула через ров, ткнулась носом в снег на противоположном берегу, Файнбаум мгновенно был на суше. Он встал на колени, прикрывая Каннинга и Гувера, пока они вытягивали лодку немного из воды.

— Вот так, — прошептал Каннинг. — Теперь пошли.

— Простите, генерал, но я понял, что нам нужно кое о чем договориться.

— О чем это ты говоришь, солдат?

— Вы сказали, что это разведывательная вылазка.

— Да.

— Ладно. Это хорошо, потому что Гарри, я и капитан специализировались как раз в этом деле последние восемнадцать месяцев, только вел его я. Я имею в виду, что поведу я на том основании, что у меня, по-видимому, есть необходимый для этого нюх, и мы все проживем дольше. Лады, генерал?

— Лады, — согласился Каннинг. — Может, уже пойдем?

— Конечно. Только держите рот на замке и следуйте за моей задницей.

Двигаясь очень быстро, он мгновенно оказался далеко, Каннинг поспешил за ним, Гувер шел замыкающим. Они достигли опушки леса, Файнбаум остановился, чтобы сориентироваться. Несмотря на темноту, благодаря снегу присутствовала некоторая освещенность.

Файнбаум опустился на колено и опустил лицо к самой земле, потом встал.

— Лыжня, так что няньки еще здесь.

Он пошел дальше прямо вверх по склону между деревьев и так быстро, что Каннинг едва поспевал за ним, задыхаясь. На вершине земля с соснами, отягощенными снегом, более плавно клонилась к востоку.

Файнбаум был теперь впереди на несколько ярдов. Неожиданно он показал им остановиться, а сам пошел вперед. Потом махнул им, чтобы продолжали идти.

Он спрятался позади куста покрытого снегом в небольшом углублении на хребте над дорогой. Финны расположились лагерем внизу рядом с тремя бронетранспортерами и штабной машиной. Расположение освещалось парой прожекторов, и в их свете можно было видеть Сорсу и Клер де Бевилль, стоявших рядом со штабной машиной. Финны маленькими группами держались поблизости от портативных полевых печек.

— Ого, здесь можно было бы славно поохотиться, — сказал Файнбаум. — Там, должно быть, парней тридцать-тридцать пять. Мы можем положить половину из них без проблем. — Он погладил ствол М1. — С другой стороны, при этом можно зацепить леди, а вам, генерал, это не понравится, так?

— Нет, мне это совсем не понравится, — сказал Каннинг.

Странно, насколько иначе это теперь выглядело, когда они были врозь. Стоявшая внизу на свету, она могла быть незнакомкой. В нем совсем не осталось гнева.

— Но, когда она удалится оттуда, генерал, будет другое дело? — спросил Файнбаум.

— Совсем другое. — Каннинг выставил «Томпсон» вперед.

Файнбаум наклонился к Гуверу.

— Гарри, ты сдвинься на десять ярдов туда, за бугор. У нас будет лучше обстрел. Я присмотрю за генералом.

— А за тобой-то кто присмотрит? — спросил Гувер и пополз по снегу в сторону.

Файнбаум достал пару немецких ручных гранат и положил их на снег, чтобы были под рукой. Разговор у машины все продолжался.

— Скажи, Файнбаум, что ты собираешься делать, когда вернешься домой, — спросил Каннинг.

— Черт, это же просто, генерал. Я собираюсь купить что-нибудь большое, может быть, собственный отель где-нибудь на Манхэттане. Заполню его женщинами высокого класса.

— И заработаешь на них богатство или сам приобщишься?

— Тогда и решу. — Они не смотрели друг на друга, а наблюдали за группой внизу. — Эта смешная старая война.

— Разве?

— Если вы этого не знаете, генерал, кто же знает?

Клара села в штабную машину, Риттер сел позади нее и кивнул Гофферу, тот запустил двигатель.

— Прекрасно, — сказал Файнбаум. — Просто прекрасно. Будьте готовы, генерал.

Машина растворилась в ночи, шум двигателя стал замирать. Тогда Каннинг и Файнбаум продвинулись вперед по снегу, чтобы взять под прицел людей внизу, и тут послышался словно бы шепот, будто захлопали крылья в ночи.

Они оба обернулись, из-за деревьев появился финн в белой форме, с капюшоном надвинутым поверх пилотки, выполнил крутой вираж и замер на месте. Файнбаум выстрелил от бедра трижды, очень быстро, отбросив его обратно к деревьям.

— Осторожней, вы двое! — крикнул Гувер. — Верх!

Каннинг откатился вправо и обнаружил еще одного финна несшегося подобно ракете вниз по склону, маневрируя между деревьев. Он начал стрелять из «Томпсона», заставляя фонтанчики снега плясать по склону, финн, наконец, покачнулся набок и исчез. Внизу поднялась суета, Сорса выкрикивал команды, в срочном порядке организуя своих людей группами. Кто-то начал стрелять с деревьев над ними, а потом внизу на дороге большой финский роттенфюрер взобрался в один из бронетранспортеров, развернул тяжелый пулемет и выпустил очередь, которой срезало верхушки деревьев у Каннинга над головой.

— Вам хотелось в бой, генерал, пожалуйста, — сказал Файнбаум и позвал Гувера: — Эй, Гарри, приготовься отходить, старина. Один, два, три, по старой схеме. Скажи, что понял.

Ответа не последовало. Он разрядил магазин в людей на дороге и вставил новый.

— Ладно, генерал, будем двигаться, — сказал он и пополз через кусты туда, где был Гувер.

Сержант лежал на спине, глаза широко открыты, словно от удивления, что это могло случиться с ним после всего, что было. На горле у него была большая рваная рана там, куда попали сразу две пулеметных пули.

Файнбаум повернулся и пополз обратно на первоначальную позицию. Финны успели подняться от дороги до середины склона. Он взял первую гранату и метнул ее. Раздался оглушительный взрыв и крики боли. Файнбаум спрятался, когда роттенфюрер в бронетранспортере развернул пулемет в его направлении, подняв стену из снега высотой в шесть футов.

— Прощай, старик! — крикнул Файнбаум и метнул вторую гранату.

Казалось, она медленно плыла сквозь ночь. Роттенфюрер резко наклонился, граната упала в бронетранспортер рядом с ним. Секундой позже она взорвалась, подбросив его тело в воздух.

Файнбаум крикнул:

— Все, генерал, уходим отсюда к черту. — Он поднялся на ноги и побежал вверх по склону, пригнув голову.

Каннинг почти мгновенно потерял его из виду, но продолжал бежать, прижимая к груди двумя руками «Томпсон». Вдали показалось пятно света над воротами замка.

Выше на склоне и справа от него послышался шорох лыж, Каннинг повернул «Томпсон» и выстрелил. В ответ раздались два винтовочных выстрела, он продолжал бежать, наклонив голову.

Когда он выбежал из-за деревьев на последнем гребне, неожиданно послышался шелест лыж, он заметил движение справа, повернулся, но слишком поздно, финн налетел прямо на него. Они вместе перекатились через гребень и перекатывались друг через друга снова и снова в глубоком снегу, лыжи задевали за деревья.

Каннинг ни на секунду не ослабляя хватки на «Томпсоне», дико молотил им финна, пока тот пытался подняться, но почувствовал, что проломил ему стальным прикладом сбоку череп.

Каннинг едва дышал, спотыкаясь и раскачиваясь, как пьяный, он преодолевал последнюю часть открытого пространства и слышал позади зловещий шорох лыж. Но когда он упал на краю рва, Файнбаум был уже там и начал стрелять по ним очередями.

— Ну, мать вашу, взяли?

Каннинг слез в воду, стал лихорадочно грести, продолжая правой рукой сжимать «Томпсон». Один раз он ушел под воду, а потом кто-то схватил его за воротник.

— Порядок, генерал. Все в порядке, — сказал Джек Говард.

Каннинг присел, прислонясь к стене, абсолютно выбившись из сил, испытывая сильную боль. Над ним склонились Гессер и Бирр. Немец просунул ему между зубов горлышко фляжки. Это было бренди.

Каннинг никогда в жизни не пробовал ничего лучше этого.

Он осознал, что продолжает сжимать «Томпсон», поднял его и отдал Говарду.

— Я потерял вашего сержанта.

— Гувера? — не поверил Говард. — Вы хотите сказать, что он мертв?

— Мертвее некуда. Получил две пулеметных пули прямо в горло. — Файнбаум присел рядом с Каннингом. — Есть у кого-нибудь сигареты? Мои намокли.

Гессер дал ему сигарету и зажигалку. Говард взорвался:

— Черт тебя побери, Файнбаум, это все что ты можешь сказать? Это же Гарри остался там.

— Какого дьявола вы ждете от меня? Поминальной молитвы о погибших или что?

Говард пошел по тоннелю прочь. Каннинг сказал:

— Вы спасли мою шкуру, Файнбаум. Я этого не забуду.

— Вы все делали правильно, генерал. Делали то, что вам говорили. В этой игре это урок номер один.

— Игра? — удивился Каннинг. — Вы так это видите?

Файнбаум глубоко вздохнул и обдумал свой ответ.

— Я не знаю, генерал, но скажу вам одно: иногда по ночам я просыпаюсь в ужасе, испуганный до полусмерти и знаете, почему?

— Нет.

— Потому что я боюсь, что она скоро кончится.

Впервые с момента, когда Каннинг увидел его, это не звучало так, словно он пытается шутить.

Четырнадцать

Риттер и Клер де Бевилль не обменялись ни единым словом на всем пути до деревни. Когда Гоффер остановил машину перед «Золотым орлом», Клер не сделала попытки выйти из нее, она продолжала сидеть, глядя в пространство, и словно онемев, снежинки оседали у нее на ресницах.

— Мы пойдем внутрь, — сказал мягко Риттер, когда Гоффер открыл для них дверь. Риттер взял ее за руку, чтобы помочь спуститься, и она начала дрожать. Он обнял ее за плечи. — Быстро, Эрик. Внутрь.

Гоффер побежал вперед открывать дверь. Риттер провел ее по лестнице наверх, в бар. Майер разжигал огонь в камине. Когда он увидел Клер, его лицо выразило удивление.

— Мадам де Бевилль, как вы себя чувствуете?

Клер била дрожь, которую ей не удавалось сдержать. Риттер спросил:

— Где герр Штрассер?

— В моем офисе, штурмбаннфюрер.

— Я отведу ее туда. Приведите доктора Гайллара. Думаю, ей нужен врач. Пойди с ним, Эрик.

Они оба вышли. Клер тяжело навалилась на Риттера, и он ее крепко обхватил, боясь, что она упадет. Он подвел ее к огню и устроил в большом кресле рядом с камином. Потом подошел к бару, налил в стакан бренди и вернулся.

— Глотните, хотя бы немного, вы почувствуете себя лучше. Обещаю.

Она тихо застонала, но выпила, и у нее перехватило дыхание, ее пальцы с силой сжали плечо Риттера, а взгляд устремился мимо.

Штрассер сказал:

— Что случилось? Где произошел сбой?

Риттер обернулся, чтобы его видеть.

— Ей плохо, как вы можете видеть.

— Это не по вашему департаменту, так что не вмешивайтесь, — сказал холодно Штрассер.

Риттер подумал, потом сделал несколько шагов в сторону. Штрассер спросил:

— Вас разоблачили?

— Да.

— Тогда, как вы оказались здесь?

— Генерал Каннинг выкинул меня оттуда.

Штрассер стоял прямо напротив нее, сложив за спиной руки, слегка хмурясь.

— Именно такой глупости от него и можно было ждать.

— Что теперь будет?

— С вами? Мне совершенно безразлично, мадам.

Он повернулся, чтобы уйти, но Клер схватила его за рукав, снова дрожа и со слезами на глазах.

— Пожалуйста, герр Борман, Этьен, мой муж, вы обещали.

— Штрассер, — поправил он. — Моя фамилия Штрассер, мадам. И я ничего не обещал относительно вашего мужа. Я говорил, что сделаю, что смогу.

— Но полковник Раттенгубер…

— Он мертв, — сказал Штрассер. — Я не могу отвечать за пустые обещания умершего человека.

На ее лице появилось выражение ужаса и недоверия.

— Но я делала все, что мне велели. Предала друзей, свою родину. Вы понимаете?

Из двери Гайллар сказал:

— Ради Бога, Клер, что вы такое говорите?

Она повернулась к нему резко.

— О, да. Это правда. Я была марионеткой, они дергали за веревочки. Познакомься с моим хозяином, Поль. Рейхсляйтер Мартин Борман.

— Мне порядком надоела эта чушь, — сказал Штрассер.

— Знаешь, Поль, почему я это делала? Сказать? Очень просто. Этьен не был убит при побеге из штаба СД в Париже, как мы думали. Он жив. Он заключенный в концентрационном лагере «Маутхаузен».

На лице Гайллара отразилась боль, переполнявшая его жалость. Он взял ее руки в свои.

— Я знаю, Клер, что Этьен не был убит при побеге с авеню Фош. Знаю это давным-давно. Я знаю, что его поместили в «Маутхаузен».

— Знаешь? Я не понимаю?

— «Маутхаузен» — это лагерь уничтожения. В него только входят и никогда не выходят. Этьен умер там, в карьере, вместе с сорока семью американскими, английскими и французскими летчиками. Казалось лишним еще усиливать твои страдания, когда ты и так считала его умершим.

— Как они умерли?

Гайллар колебался.

— Пожалуйста, Поль, я должна знать.

— Ладно. В одном месте в карьере была лестница в 127 ступеней. Этьен и остальные должны были по ней подниматься с тяжелыми камнями. Весом по семьдесят, восемьдесят и даже по сто фунтов. Если они падали, их били, пока они не вставали снова. К вечеру первого дня половина из них умирали. Остальные умирали на следующее утро.

Каннинг и Джастин Бирр рассматривали план замка, разложенный на крышке рояля. Сидя напротив них, Клодин Шевалье что-то тихо наигрывала. Открылась дверь, и вошли Гессер и Говард, немец стряхивал снег с мехового воротника своей шинели. Каннинг сказал оживленно:

— Я собрал вас вместе для последнего совещания относительно плана наших действий в случае решительного нападения.

— Вы думаете, это еще возможно, сэр? — удивился Гессер.

— У меня нет причин в этом сомневаться. Совершенно определенно одно: если это произойдет, то очень скоро. Не позднее рассвета, потому что у этого Штрассера или Бормана, да кем бы он ни был, времени-то совсем не остается. Здесь может пройти колонна Союзников. Как бы то ни было, — он придвинул к ним план, — предположим, они атакуют и опустят мост. Как долго вы сможете их удерживать перед воротами, Говард?

— Недолго, генерал. У нас только винтовки, «Шмайсеры» и гранаты. Пулемет всего один. У них еще осталось два бронетранспортера с тяжелыми пулеметами на борту, и численность бойцов тоже гораздо больше.

— Ладно, они преодолели ворота, и вы отошли назад. Как там «Большая Берта», Макс?

— Она установлена в тридцати ярдах от устья тоннеля и забита металлическим ломом, но не могу гарантировать, что она не взорвется, похоронив того, кто поднесет к ней фитиль.

— Это моя забота, — сказал ему Каннинг. — Когда я это сказал, я именно это и имел в виду. Если это сработает, мы уничтожим первый бронетранспортер, который появится из тоннеля, и, возможно, всех, кто в нем. Это несколько сравняет наши шансы.

— Что дальше? — резко спросил Говард.

— Мы отойдем в северную башню, запрем дверь и будем удерживать их снаружи, насколько хватит сил.

Бирр сказал спокойным голосом:

— Неприятно упоминать об этом, Гамильтон, но эта дверь не представит собой особого препятствия, если ее забросают гранатами.

— Тогда мы отойдем на лестницу, — сказал Каннинг. — Будем отбиваться от них на каждом этаже, или у кого-то есть лучшее предложение? — Ему ответом было общее молчание. — Итак, джентльмены, приступим. Я присоединюсь к вам на стене через пять минут.

Они вышли. Каннинг некоторое время рассматривал план, потом взял немецкую форменную куртку с капюшоном и натянул ее через голову.

— До рассвета еще далеко, Гамильтон, — сказала Клодин Шевалье. — Вы всерьез считаете, что они решатся?

— Боюсь, что да.

— А Поль и Клер? Интересно, что будет с ними?

— Не знаю.

— Или не желаете знать?

— Меня заботит только Гайллар. — Каннинг расстегнул и застегнул кобуру с пистолетом.

— Как странно, — сказала она, продолжая играть, — что любовь может так быстро обернуться ненавистью, или не может? Возможно, мы просто себя обманываем.

— Идите вы к дьяволу, — горько сказал Каннинг и вышел, хлопнув дверью.

Когда Сорса вошел в бар «Золотого орла», он увидел Риттера, сидящего у камина с бокалом в руке. Сорса стряхнул снег с куртки. Риттер не произнес ни слова и продолжал смотреть на огонь. Открылась дверь кухни, и вошел Эрик Гоффер с подносом с кофе. Риттер игнорировал и его.

Сорса взглянул на главного сержанта и кашлянул. Риттер очень медленно повернул голову с задумчивым выражением в глазах.

— Да, в чем дело?

— Вы за мной посылали, штурмбаннфюрер.

Риттер довольно долго на него смотрел, потом спросил:

— Какие у вас потери?

— Четверо убитых, двое серьезно раненых. Мы доставили их сюда, чтобы ими занялся врач. У троих небольшие царапины. Один бронетранспортер уничтожен. Что будет дальше?

— Мы атакуем на рассвете. Ровно в семь. Вы и ваши люди еще мои до девяти часов, помните это.

— Да, штурмбаннфюрер.

— Я сам буду командовать. Лобовая атака. Используем бронебойные фаустпатроны, чтобы опустить мост. Гоффер был лучшим бомбардиром в батальоне. Он взорвет для нас цепи, не так ли, Эрик?

Это носило форму приказа, и Гоффер реагировал соответственно: вытянулся, щелкнул каблуками:

— Слушаюсь, штурмбаннфюрер.

Риттер поднял глаза на Сорсу.

— Есть возражения?

— Это что-то изменит, если они у меня есть? — спросил Сорса.

— Нет, пожалуй. Всех нас приводит в ад та же дорога.

— В Финляндии тоже так говорят.

Риттер кивнул.

— Лучше оставить главного сержанта Гештрина и четверых ваших лучших людей здесь, держать оборону, пока нас не будет. Возвращайтесь в лагерь. Я присоединюсь к вам через некоторое время.

— А герр Штрассер?

— Не думаю, не сейчас. Герр Штрассер слишком значительная личность, чтобы подвергать его риску. Вы меня понимаете?

— Думаю, да, штурмбаннфюрер.

— Это хорошо, потому что, будь я проклят, если сам понимаю это. — Риттер встал и подошел к бару, взял бутылку шнапса. — Я узнал множество хороших людей за эти пять-шесть лет, их нет больше с нами. И в первый раз я задался вопросом: почему. — В лице его появилось выражение отчаянья. — Почему они умерли, Сорса? Ради чего? Вы можете мне сказать?

— Боюсь, что нет, — ответил спокойным голосом Сорса. — Видите ли, я воевал за зарплату. Мы принадлежим к разным клубам, вы и я. Еще что-нибудь? — Риттер покачал головой. — Тогда я вернусь к своим парням.

Огромный финн отсалютовал ему по-армейски и вышел. Риттер пошел к камину, глядя на пламя.

— Почему, Эрик? Ради чего?

— Что это с вами, майор Риттер? — спросил Штрассер из дверного проема. — Поздновато для философии на мой взгляд.

Риттер обернулся к нему, темные глаза полыхнули на бледном лице.

— Больше никаких игр, рейхсляйтер. Мы уже слишком далеко зашли, вы и я.

— Да, неужели? — Штрассер зашел за стойку и налил себе бренди.

— Борман ли в Берлине, а Штрассер здесь, или наоборот? — спросил Риттер. — С другой стороны, какая разница?

— Теперь дошла очередь до речей?

— На мой взгляд, я это заслужил хотя бы тем, что наблюдал за этим тошнотворным спектаклем с этой женщиной, де Бевилль. Вы низвели ее до уровня последней шлюхи из Сан-Паули. Вы ей ничего не оставили.

— Я сделал то, что должен был сделать.

— Во имя Бога, Фюрера и Рейха, или я разместил их не в том порядке? — Риттер игнорировал выражение ужаса, появившееся на лице Гоффера. — Сотни тысяч молодых немцев погибли, сливки нации, те, что верили. Те, у кого была вера и идеалы. Кто думал, что они выводят страну из упадка и нищеты двадцатых в новый век. Сейчас я понял, что они умерли напрасно. Того, во что они верили, не существовало с самого начала. Вы и вам подобные позволили, себе на горе, сумасшедшему человеку завести немецкий народ на дорогу в ад, а мы следовали за вами с радостью в сердце.

Штрассер сказал:

— Послушайте меня, Риттер. Это сентиментальная чушь в худшем виде, и не вам, человеку, который служил Рейху, как немногие, ее повторять. Вы полагаете, что нам конец? Если так, то вы сильно ошибаетесь. Нет, мы живы. Только теперь начинается «Камараденверк», и для вас там есть место. Почетное место.

Риттер повернулся к Гофферу.

— Мы сейчас уходим, Эрик.

Гоффер вышел. Штрассер спросил:

— Что вы намерены делать?

— В семь часов я атакую. Всей мощью пойдем на приступ. Используем бронебойные фаустпатроны, чтобы разорвать цепи подъемного моста. Гарантировать успех не могу, но может и получиться. Здесь держать оборону оставляю главного сержанта Гештрина и с ним еще четверых.

Вернулся Гоффер и подал ему куртку и пилотку. Штрассер сказал:

— Подождите, я только схожу за пальто. Я пойду с вами.

— Нет! — сказал Риттер категорически. — Я командую, и я говорю, что вы остаетесь здесь. — Пока он застегивал куртку, Штрассер спросил:

— Если ваши чувства настолько определенны, как вы говорите, зачем вы это делаете?

— Большинство моих друзей погибли, так почему мне должно это сойти с рук? — И он вышел.

Арни спокойно спал. Единственным видимым свидетельством сурового испытания, через которое ему пришлось пройти, были темные круги под глазами, похожие на кровоподтеки. Гайллар положил руку мальчику на лоб. Он был прохладным и впервые за сутки пульс тоже был в норме.

Он зажег сигарету, подошел к окну и приоткрыл его. Было довольно темно, только из окна кухни через двор напротив лился свет. Шел снег. Гайллар глубоко вдыхал холодный живительный воздух.

В дверь постучали, и вошел Майер с кофе на подносе. Финский часовой остался снаружи. Гайллар мог его видеть. Тот сидел на стуле по другую сторону коридора и курил сигарету.

— Как он, герр доктор? — спросил Майер, наливая кофе.

— Температура спала, пульс в норме, спит спокойно, как вы сами видите. — Гайллар выпил кофе и поблагодарил. — Теперь мне нужно взглянуть на мадам де Бевилль.

Майер сказал тихо:

— Они собираются в семь атаковать замок.

— Вы уверены? — спросил Гайллар.

— Я совсем недавно слышал, как майор Риттер и герр Штрассер говорили об этом в баре. Майор Риттер уже уехал к замку.

— А Штрассер?

— Они схватились, Штрассер хотел идти, но Риттер был против. Так что он остался здесь с пятью охранниками.

Гайллар повернулся и облокотился на подоконник, очень взволнованный.

— Если они пойдут на приступ, там наверху нет никаких шансов устоять. Мы должны что-то предпринять.

— Что мы-то можем сделать, герр доктор. Ситуация безнадежная.

— Нет, если кто-то сможет сообщить о том, что здесь случилось. Теперь в районе Арлберга должно быть много подразделений Союзников. Вы могли бы пойти, Йоганн. — Он протянул руку и ухватил Майера за пальто. — Вы можете выскользнуть отсюда.

— Я очень сожалею, герр доктор, я перед вами в большом долгу, возможно, я обязан вам жизнью моего сына, но если я пойду, мальчику может грозить опасность. — Майер покачал головой. — В любом случае, с этими финнами перед домом угнать штабную машину невозможно, а пешком далеко ли уйдешь?

— Безусловно, вы правы. — Гайллар в унынии снова повернулся к окну и увидел внизу во дворе нечто, мгновенно возродившее в нем горячую надежду. К стене рядом с окном кухни была прислонена пара лыж.

Ему с трудом удалось остаться невозмутимым.

— Налейте мне еще кофе прежде, чем часовой решит, что вы здесь уже слишком долго, и слушайте. Там внизу стоят лыжи, они ваши?

— Да, герр доктор.

— Вы правы, друг мой, вы передо мной в долгу, и теперь у вас есть возможность отдать мне долг. Возьмите эти лыжи, куртку, перчатки и ботинки и оставьте их в дровяном сарае наверху. Это все, о чем я прошу. Отсюда я выберусь сам.

Майер колебался.

— Я не уверен, герр доктор. Если они об этом проведают…

— Йоганн, не ради меня и моих друзей, — сказал Гайллар. — Ради Арни, вы должны это сделать. — Финн вошел в комнату, бормоча что-то на своем языке, жестом показал Майеру, чтобы уходил. Майер взял поднос. — Я надеюсь на вас, Йоганн.

— Я попытаюсь, герр доктор. — Майер выглядел очень несчастным. — Я сделаю, что смогу, но я не могу ничего обещать.

Он вышел, и охранник собрался запереть дверь, но Гайллар покачал головой. Он взял свой докторский саквояж, прошел мимо него по коридору к следующей комнате. Клер де Бевилль лежала. Когда финн попытался войти вслед за Гайлларом, тот захлопнул дверь у него перед носом.

Она начала подниматься, Гайллар присел на край кровати.

— Не нужно. Оставайтесь, как есть. Как вы себя чувствуете?

— Немного лучше.

— Но если кто-то придет, не показывайте этого. Вы чувствуете себя совершенно больной.

— Для часового?

— Нет, он стал более сговорчивым с тех пор как понаблюдал за мной, когда я перевязывал его друзей в комнате дальше по коридору. Они были ранены в какой-то перестрелке у замка. — Он открыл саквояж и достал стетоскоп. — У меня мало времени, так что слушайте внимательно. Этот Штрассер или кто бы он ни был, вы все еще чувствуете себя у него на службе?

Она пожала плечами.

— А вы как думаете?

Он посмотрел на часы.

— Меньше чем через час они начнут лобовую атаку крепости Арлберг. Всеми средствами, которыми располагают.

У нее расширились глаза.

— Клодин, Гамильтон и остальные, у них никаких шансов.

— Точно, поэтому кому-то нужно пойти за помощью.

— Но как?

— В дровяном сарае позади гостиницы Майер прячет для меня лыжное снаряжение. Выйти отсюда я должен сам. Вы мне поможете?

— Конечно. — Она крепко сжала ему руку и горько улыбнулась. — Если вы хотите помощи от такой, как я.

— Бедная моя, Клер, мы все инвалиды войны в той или иной степени. Кто я, чтобы судить вас? — За дверью послышались голоса, Клер торопливо вытянулась на постели. Дверь открылась, и вошел Штрассер.

— Как она?

— Неважно, — сказал Гайллар. — Боюсь, возможно полное расстройство нервной системы. Сами понимаете, она жила под сильным стрессом в течение долгого периода. Добавьте к этому недавнюю травму: известие о смерти мужа.

— Да, все это печально, — сказал нетерпеливо Штрассер. — Однако я хочу с вами поговорить.

— Придется с этим повременить. В данный момент Мадам де Бевилль нуждается в моем внимании, и хочу вам напомнить, что, кроме нее, два тяжело раненых финна в комнате дальше по коридору.

— Даю вам на все десять минут, — сказал Штрассер. — Потом жду вас внизу, в баре. — Его голос звучал холодно и язвительно. — Вы меня поняли?

— Конечно, рейхсляйтер, — ответил спокойно Гайллар. — Штрассер вышел, оставив открытой дверь. Финн стоял в коридоре напротив двери. — Плохо дело. Времени у нас совсем мало.

— Если вы не уйдете сейчас, вам уже незачем уходить, разве не так? — сказала Клер.

— Очень похоже.

— Значит, сейчас или никогда.

Она села и, спуская с кровати ноги, изощрилась столкнуть на пол его саквояж. Она наклонилась, стала его поднимать, неловко выронив большую часть содержимого, инструменты, пузырьки с таблетками и тому подобное, все рассыпалось по ковру.

— Посмотрите, что я натворила.

Финн вошел в комнату и стоял, наблюдая. Клер опустилась на колени и стала собирать все в саквояж. Гайллар сказал:

— Не расстраивайтесь, я все соберу.

Он опустился на колени рядом с ней. Клер посмотрела на финна так смущенно и беспомощно как могла, и он отреагировал так, как она и надеялась. Он усмехнулся, снял с плеча винтовку, положил ее на кровать и опустился на колено рядом с Гайлларом.

Клер не колебалась. На столике у кровати стоял графин резного стекла наполовину полный водой. Она взяла его за горлышко и изо всех сил ударила финна по затылку. Стекло разлетелось, кости треснули, и финн беззвучно упал лицом на ковер.

Она замерла на мгновенье, прислушиваясь, но было тихо. Клер сказала:

— Уходите Поль немедленно.

— А вы? — спросил он, поднимаясь.

— Обо мне не беспокойтесь.

Он взял ее за плечи, поцеловал и вышел. Клер осталась стоять, глядя на финна. Она была удивительно спокойна, не испытывала никаких эмоций, только жуткую усталость. «Мне нужно выпить, — подумала она. — Вот что мне нужно». Она вышла, закрыв за собой дверь.

Гайллар спустился по черной лестнице. Когда он достиг коридора, выложенного каменными плитами, открылась дверь со двора, вошел Майер и стал сбивать снег с ботинок. Увидев Гайллара, он от удивления попятился назад, но тот схватил его за рукав.

— Вы сделали, что я просил?

— Да, герр доктор. Я как раз оттуда, — проговорил, заикаясь, Майер.

— Молодчина, — похвалил его Гайллар. — Если Штрассер будет приставать, вы ничего не знаете.

Он открыл дверь, вышел и закрыл ее за собой. Первые бледные рассветные лучи сочились между деревьев. Над землей стоял легкий туман, шел небольшой снег. Следы Майера ясно виднелись на снегу, и Гайлар, ступая по ним, быстро пересек двор к дровяному сараю. Он открыл дверь и вошел внутрь.

Он был взволнован более чем когда бы то за долгие годы. Руки дрожали, когда, сняв свои ботинки, он стал натягивать шерстяные носки и тяжелые лыжные ботинки, которые оставил для него Майер. Красная куртка была старой, неоднократно чиненой, но капюшон был подбит мехом, как и рукавицы. Гайллар все быстро надел, взял лыжи и палки и вышел из сарая.

Снег пошел сильней, холодный, горный снег раннего утра, удивительно бодрящий. Когда Гайллар остановился в конце стены, чтобы надеть лыжи, он снова ощутил знакомое и, казалось, забытое возбуждение. Словно не было этих долгих лет, он снова в Вогезах, готовится к Шамони. Девятьсот двадцать четвертый, первые зимние Олимпийские игры. Величайший момент в его жизни, когда он выиграл золотую медаль. Дальше все пошло на спад.

Он криво усмехнулся и присел отрегулировать крепления по-своему. Спустил предохранитель, зафиксировав позицию ботинка, повторил операцию со второй лыжей. Итак, он был готов. Гайллар натянул рукавицы и взял палки.

Приблизительно через пять минут после этого, Штрассер, ожидавший в баре прихода Гайллара, услышал крик с улицы, с площади. Он подошел к двери. Гештрин и четверо финских солдат, которых оставил здесь Риттер, столпились около штабной машины. Один из них указывал на лесистый склон горы вверху за домами.

— Что там? — резко спросил Штрассер.

Манни Гештрин опустил бинокль.

— Француз.

— Гайллар? — спросил изумленно Штрассер. — Этого не может быть.

— Посмотрите сами. Наверху, на тропе.

Он подал Штрассеру бинокль. Штрассер торопливо сфокусировал линзы. Он нашел тропу лесорубов, петлявшую между деревьев, и почти сразу наткнулся взглядом на красную куртку лыжника. Гайллар оглянулся через плечо назад, и Штрассер прекрасно рассмотрел его лицо.

Два финна уже прицеливались в него из винтовок «Маузер». Гештрин спросил:

— Стрелять?

— Нет, что за глупость, он мне нужен здесь живым. Вы поняли?

— Ничего проще. Это лыжная страна, а эти мальчики лучшие в деле.

Он повернулся и стал отдавать приказы по-фински. Все пришли в движение, стали разбирать из машины лыжи.

— Идите с ними, — сказал Штрассер Гештрину. — Никаких оправданий, никаких препирательств. Чтобы через час он был здесь.

— Как скажете, — спокойно ответил Гештрин.

Спустя считанные минуты они уже были на лыжах и двинулись цепочкой друг за другом с винтовками за спиной. Первым шел Гештрин. Штрассер посмотрел наверх на последний поворот тропы, который было видно с площади, успел ухватить взглядом промельк красного на фоне зелени, и все.

Он поспешил в гостиницу, доставая из кармана «Вальтер». Штрассер пошел по лестнице наверх, перешагивая через две ступеньки, прошел по коридору. Дверь в комнату Арни была открыта. Мальчик спокойно спал. Штрассер постоял, потом пошел в комнату Клер де Бевилль. Финский часовой лежал там, где упал, лицо повернуто в сторону. Затылок был мягким, окровавленным. Кровь струилась из уголка рта. Он был мертв, и Штрассер быстро вышел.

— Майер, где вы, черт возьми? — крикнул он, спустившись с лестницы.

Майер появился из кухни и остановился, глядя на него со страхом. В тот же момент Штрассер увидел позади стойки бара Клер де Бевилль, которая открывала бутылку шампанского.

— А, это вы, рейхсляйтер. Как раз вовремя, присоединяйтесь ко мне. «Krug». Хорошего года. Не такое охлажденное, как мне нравится, но невозможно иметь в этой жизни все.

Штрассер игнорируя ее, вне себя от гнева, направил пистолет на Майера.

— Вы ему помогли, иначе не может быть. Где еще он мог взять лыжи и зимнюю одежду?

— Пожалуйста, герр Штрассер, не стреляйте! — Майер совершенно растерялся. — Я не имею к этому никакого отношения. Вы ошибаетесь, если думаете иначе.

Клер налила себе бокал шампанского, села на один из высоких стульев и с удовольствием сделала несколько глотков.

— Превосходное. Действительно, превосходное шампанское. Кстати, он прав. Это я помогла Полю. Я получила огромное удовольствие, размозжив голову этому парню из вашего СС графином.

Штрассер уставился на нее.

— Вы? — поразился он. — Он умер. Человек, на которого вы напали, мертв. Вы это знаете?

У нее сошла с лица улыбка, но она мгновенно ответила:

— Как и Этьен.

— Сука. Ты понимаешь, что наделала?

— Надеюсь, все вам испортила. Здесь должны быть английские или американские войска поблизости. Уверена, что Поль вскоре встретит какую-нибудь военную колонну.

— Ни единого шанса, — сказал Штрассер. — Гештрин и четверо финнов уже его преследуют. Они, возможно, пятеро лучших лыжников в германской армии. Думаете, им потребуется много времени, чтобы догнать шестидесятилетнего человека?

— Который выиграл золотую медаль в 1924 году. Некогда величайшего в мире лыжника. На мой взгляд, это еще что-то значит, вам не кажется? — Она подняла бокал. — За удачу, рейхсляйтер, и чтоб вам гореть в аду.

В нем поднялось черное бешенство, и Штрассер выстрелил несколько раз. Первая пуля попала Клер в плечо, столкнув ее со стула и развернув кругом. Вторая и третья попали в спину, бросив ее на стену головой вперед. Шерстяная ткань ее жакета начала тлеть, а потом вспыхнула пламенем. Штрассер двигался вперед, стреляя снова и снова, до последнего патрона.

Он стоял, глядя вниз на Клер, а Майер, с лицом полным ужаса, тихо попятился, потом развернулся и побежал наверх по лестнице. Когда он добежал до комнаты Арни, мальчик продолжал спать. Майер закрыл дверь, запер на задвижку, затем подтащил к ней тяжелый комод, чтобы создать дополнительный барьер.

Потом Майер зашел в гардеробную, поднял ковер и вытащил подвижную доску пола. Под ней, завернутый в одеяло, лежал старый обрез, сохранившийся со времен его браконьерской юности, и коробка с патронами, спрятанная еще до войны. Он зарядил оба ствола и вернулся в спальню. Майер поставил стул посреди комнаты, сел на него лицом к двери, положив ружье на колени, и стал ждать.

Давно это было, но есть вещи, которые не забываются. Гайллар выехал из леса на голое плато. До леса на другой его стороне, возможно, ярдов двести. Он перешел на свою излюбленную манеру движения, позаимствованную в юности у скандинавов, длинный скользящий шаг, которым с удивительной скоростью преодолевались многие мили.

Если вы были в хорошей форме, конечно, это непременное условие, хотя сейчас он чувствовал себя лучше, чем годы до этого. Свободен, да, но не только, еще знание, что они подошли к концу чего-то. Где-то рядом за углом свобода для каждого.

Но для подобных рассуждений времени не было. Ему нужно добраться туда, не зная куда. С другой стороны, казалось резонным предположить, что необходимую помощь, он, вероятнее всего, найдет на главных дорогах, что означало дальнейший подъем, проход по восточному отрогу горы, а потом спуск.

Что-то заставило его оглянуться, некое шестое чувство. Финны были на середине плато, двигались цепочкой, впереди Гештрин. Гайллар не испугался, напротив, ощутил огромную радость. Он уже достиг леса и быстро двигался между деревьев. Он преодолел около сотни футов высоты, когда финны достигли кромки леса, и Гештрин приказал им остановиться.

— Так, — сказал он. — Кончен бал. Он слишком хорош, чтобы с ним играть в игры. С этого момента, каждый сам по себе, и помните, нам он нужен живым. — Он начал подъем, остальные последовали его примеру.

Риттер и Сорса стояли неподалеку от двух оставшихся бронетранспортеров и пили кофе, рассматривая план крепости, который немец захватил с собой из гостиницы.

— Когда мы прорвемся внутрь, они отойдут в северную башню, — сказал Риттер. — Больше им некуда деться.

— И как это выглядит?

— Судя по тому, что рассказывал Штрассер, двустворчатая дубовая дверь. Устоит недолго. За ней холл, потом широкая, постепенно сужающаяся лестница, которая на верхних уровнях становится винтовой. Обеденный зал, затем множество коридоров и комнат до самого верха.

— Рискованно, если они будут отходить из комнаты в комнату.

— Нет, если мы будем все время идти у них по пятам. Никаких колебаний, никаких передышек.

Финны были готовы и ждали, сидя в бронетранспортерах. Пятеро были вооружены бронебойными фаустпатронами. Риттер подошел ближе, чтобы рассмотреть уродливое на вид противотанковое оружие.

— Они хорошо владеют этими штуками?

— Мы знакомы с успехом. При попадании они вскрывают Т-34 как банку тушенки.

— Сколько их у нас?

— Десять.

— Тогда мы не можем рисковать. Я назначаю Гоффера командовать, доведите это до сведения своих людей. Он лучший бомбардир из всех мне известных.

В этот момент Гоффер позвал его из штабной машины:

— Герр Штрассер вызывает вас по радио, штурмбаннфюрер.

Риттер наклонился внутрь машины. Статические помехи полностью отсутствовали, и голос Штрассера звучал очень ясно.

— Вы не начинали атаки?

— С минуты на минуту. В чем дело?

Штрассер рассказал ему. Когда он закончил, Риттер сказал:

— То есть у нас совсем мало времени, вы это пытаетесь сказать? Нет нужды беспокоиться, рейхсляйтер. У нас с самого начала этого товара было в обрез. Конец связи.

Он положил трубку и повернулся к Сорсе.

— Проблемы? — спросил финн.

— Гайллару удалось сбежать. Он ушел на лыжах в горы. Штрассер послал за ним вслед Гештрина с его парнями.

— Нет проблем, — сказал Сорса. — Они лучшие в деле. Очень скоро они будут наступать ему на пятки.

— Я бы на это не очень рассчитывал. Он был золотым медалистом в Шамони в 1924 году. Если он встретит британцев или американцев раньше, чем Гештрин и его парни его догонят…

Сорса помрачнел.

— Понимаю, что вы имеете в виду. Что мы теперь будем делать?

— Покончим с этим небольшим делом как можно скорей. Начинаем прямо сейчас. — Он направился к головному бронетранспортеру, но Сорса ухватил его за рукав.

— Момент, штурмбаннфюрер. Первому бронетранспортеру, который войдет в тоннель, вероятно, придется туго. Я бы предпочел сам быть в нем.

— Здесь командую я, — сказал Риттер. — Я думал, что это ясно.

— Но это мои ребята, — запротестовал Сорса. — Мы давно вместе.

Риттер внимательно на него посмотрел, немного нахмурился, потом кивнул.

— Я вас понял. Только в этот раз, вы ведете, я за вами. Двинулись.

Он повернулся и забрался во второй бронетранспортер.

Пятнадцать

Клодин Шевалье сидела за роялем в обеденном зале, играя «Девушку с льняными волосами» Дебюсси. Это было одно из ее любимых произведений, главным образом потому, что сам композитор учил ее, как оно должно исполняться, когда ей было всего двенадцать лет.

В дверь постучали, и вошел Файнбаум с М1 на левом плече, со «Шмайсером» на правом и с тремя ручными гранатами на поясном ремне. Она продолжала играть.

— Проблемы, мистер Файнбаум?

— Да как вам сказать, маам. Генерал Каннинг, он думает, что это хорошая идея, если кто-нибудь будет присматривать за вами персонально. Понимаете, о чем я?

— И этот кто-то вы?

— Боюсь, что так, маам. Не возражаете, если я закурю?

— Абсолютно. И не представляю более надежных рук. Что мы будем делать?

— Когда придет время, я отведу вас на самый верх башни, подальше с дороги.

— А сейчас-то, сейчас?

— Нет необходимости. Они даже еще не постучались в ворота. Скажу вам, моя старушка часто играла на фортепьяно, но, конечно, ничего похожего на это. Я учился играть на кларнете, когда ей удалось купить его по дешевке. У моего дяди Пола. Он был ростовщиком в Бруклине.

— Вам это нравилось?

— Конечно, я не Бенни Гудман, но я играл с Гленом Миллером.

— Это замечательно. Вам нравится пьеса, что я играю?

— Нет, маам. У меня от нее холодеет в желудке. Она меня беспокоит, не знаю почему. А это нехорошо, потому что у меня хватает, о чем беспокоиться.

— Понятно. Может, вы предпочитаете что-то вроде этого? — Она стала играть «Ночь и день». Файнбаум обошел вокруг рояля и стал смотреть на клавиши.

— Да, это здорово. Это, действительно, нечто. Я к тому, где вы научились так играть?

— Набралась отовсюду, мистер Файнбаум, так, кажется, говорят?

— Кажется.

Рев моторов разорвал утреннюю тишину.

— О, Боже, — прошептала она и прекратила играть.

Файнбаум подбежал к окну. Раздалась серия взрывов, началась стрельба.

Гайллар был уже в лесу на верхних склонах горы, когда услышал эхо первых взрывов и остановился прислушаться. У него болели легкие, стало трудно дышать, он тяжело оперся на палки, ноги слегка дрожали.

Конечно, он уже слишком стар. Слишком отяжелел, приходится признать, что он просто в плохой форме. Он держится только благодаря технике, своему врожденному умению и многолетнему опыту.

Финны же молоды, закалены боями, способны переносить длительные нагрузки, и на пике своей физической пригодности. У него нет никаких шансов. Не было с самого начала.

Гайллар пересек небольшое пологое плато и остановился на гребне. С другой стороны снежный склон уходил вниз почти вертикально, теряясь в сером тумане, и было совершенно неизвестно, что там, внизу.

Он оглянулся и увидел первого финна появившегося из леса по ту сторону плато. Их разделяло не более тридцати ярдов. Гештрин появился третьим. Великан финн помахал рукой, чтобы все остановились. Он поднял наверх защитные очки.

— Ладно, доктор. Вы показали нам настоящий класс, мы вами восхищены, но хватит этих глупостей. Пора домой.

Где-то внизу раздались еще два мощных взрыва. Продолжалась стрельба из ручного оружия. Гайллар подумал о своих друзьях, о Клодин Шевалье и Клер де Бевилль, о том, что с ней произошло.

В нем неожиданно вспыхнул лютый гнев, и он крикнул:

— Еще посмотрим, на что вы способны!

Он перевалил гребень и понесся вниз по почти отвесному склону, ноги согнуты в коленях, лыжи почти касаются друг друга. Скоро он погрузился в туман. Финны вышли на гребень горы, и один за другим без колебаний устремлялись вниз.

Когда утреннюю тишину разорвал рев двигателей, Каннинг, Бирр и Гессер находились в тоннеле, а Говард был на стене. Спустя несколько минут бронетранспортеры появились в поле зрения и заняли позицию. Из них высыпали финны и развернулись цепью. Гоффер и его личная команда заняли позицию слева.

Говард навел на них бинокль, пытаясь понять, что они там делают. Он понял это в тот момент, когда оттуда появился язык оранжевого пламени, а секундой позже раздался мощный взрыв, когда первый фаустпатрон ударил в стену рядом с подъемным мостом.

Все присели.

— Что это, черт возьми? — поразился Бирр.

— Бронебойный фаустпатрон, — ответил Гессер. — Это противотанковое оружие, вроде вашей базуки.

— Понятно, — сказал мрачно Каннинг, снова пригибаясь, поскольку мощным взрывом тряхнуло мост. На этот раз попадание было прямым.

— Очевидно, они метят в цепи, — сказал Бирр. — Интересно, сколько им потребуется на это времени?

Очередь из тяжелого пулемета ударила по верху стены, пули рикошетировали, разлетаясь в пространстве.

— Ударьте по ним всем, что у нас есть, — крикнул Каннинг. — Буквально, полейте их.

Застрочил пулемет Шнайдера, остальные немцы поддержали его огнем из винтовок «Маузер», стреляя через амбразуры. Финны отошли под укрытие бронемашин, одна из них слегка изменила позицию, чтобы прикрыть группу с фаустпатронами.

Четвертый снаряд, выпущенный лично Гоффером, оставил глубокий след прямо на мосту чуть ниже левого крепления цепи. Деревянная опора разлетелась, цепь сорвалась, мост наклонился.

— Одна сбита, — сообщил Говард. — Теперь недолго.

Еще два попадания. Третий снаряд ударил в стену над самыми воротами, шрапнелью от него мгновенно убило Шнайдера и еще двоих из пулеметной команды, сам пулемет, искореженный и бесполезный, опрокинуло набок.

Каннинг подполз к Говарду, лицо у него было в крови.

— Теперь недолго. — Он обернулся к Бирру и Гессеру. — Джастин, вы с Говардом держитесь здесь, сколько сможете. Оставьте при себе человек пять. Макс, перемещайтесь назад, к башне.

— А как насчет тебя? — спросил Бирр.

— У нас с «Большой Бертой» есть дело. Вы при входе задаете этим ублюдкам как можно больше жару, потом уходите со стены и присоединяетесь к Максу в башне.

Бирр начал возражать, но в этот момент еще один угрожающий взрыв прозвучал как раз под ними. Разлетелась вторая цепь, подъемный мост с оглушающим грохотом упал поперек рва.

Со стороны финнов раздался дружный победный крик, Риттер спрыгнул с вездехода и присоединился к Гофферу.

— Сколько у вас осталось?

— Два, штурмбаннфюрер.

— Нужно извлечь из них максимум пользы, Эрик, — сказал Риттер. — В этот раз ударь прямо по воротам. — Он побежал к другому вездеходу. Сорса наклонился к нему. — Гоффер сейчас взорвет ворота, вы сразу врываетесь внутрь, мы вас прикроем. Удачи.

Сорса улыбнулся, взмахнул рукой в перчатке и надвинул на глаза защитные очки. Он отдал приказание по-фински, и десяток солдат забрались к нему в вездеход через борт. Сорса похлопал по плечу своего водителя и перебрался к пулемету, когда машина пришла в движение.

Первый из двух последних фаустпатронов Гоффера пробил дыру в массивных воротах и взорвался в конце тоннеля. Взрывной волной Каннинга, стоявшего рядом с «Большой Бертой», сбило с ног и засыпало землей и мелкими осколками. Его лицо опять было покрыто кровью, теперь его собственной. Когда он начал подниматься на ноги, Гоффер выпустил последний фаустпатрон. Левая половина ворот прогнулась и упала внутрь.

Первый вездеход был уже на подходе, Сорса непрерывно строчил из пулемета, его люди прикрывали его огнем из автоматов. Риттер на втором вездеходе, следуя за ним, поливал верх стены таким плотным огнем, что горстка защитников не имела практической возможности на него ответить.

Говард наудачу бросил пару ручных гранат, когда первый вездеход подошел совсем близко, и Бирр схватил его за руку:

— Уходим отсюда!

Из немецких солдат, остававшихся с ними на стене, на ногах было только трое. Говард махнул им, и они все бегом спустились по лестнице, побежали по двору к входу в северную башню, где на ступеньках лестницы их ждал Гессер и семеро его солдат.

Каннинг тяжело привалился к пушке, кровь заливала ему глаза. Говард пошел к нему. Генерал опустился на одно колено, чтобы поднять отрезок тлеющего фитиля, который он выронил, когда к нему подошел Говард.

— Убирайтесь отсюда, — приказал Каннинг.

Но к этому моменту уже было слишком поздно, поскольку, когда Говард подал ему фитиль, первый вездеход протаранил ворота, сорвав с петель то, что от них осталось, и выдвинулся из тоннеля. Сорса продолжал вести яростную стрельбу из пулемета, и Каннинг прикоснулся концом фитиля к пороховому заряду.

С громоподобным ревом «Большая Берта» изрыгнула огонь и дым, откатившись назад на своих массивных колесах, извергла прямой наводкой свой импровизированный заряд из разнокалиберного металлолома и цепей. Сорса и все, кто был с ним в первом вездеходе, были мгновенно убиты, сам вездеход перевернуло набок и бросило назад к стене.

Силой взрыва Каннинга и Говарда сбило с ног. Когда из тоннеля донесся рев вездехода Риттера, Говард схватил генерала за руку, помогая подняться, и, спотыкаясь, они побежали к башне.

Гессер и его люди вели ожесточенную стрельбу, отступая вверх по лестнице к двери в северную башню, продолжая прикрывать отход Каннинга и Говарда. Они успели добежать до подножия лестницы, когда вездеход выехал из тоннеля во двор, им вслед ударила по брусчатке пулеметная очередь.

Люди Гессера уже закрывали дверь, только Говард помогал Каннингу подниматься по лестнице, вдруг генерал покачнулся и упал. Гессер и Бирр выскочили в чуть приоткрытую дверь и поспешили вниз, на помощь.

Говард и Бирр подхватили Каннинга с двух сторон и потянули его наверх. Гессер обернулся, стреляя из «Шмайсера» одной рукой, и получил в ответ полную очередь из пулемета, которой его сбросило с лестницы через ограждение в снег.

Секунду спустя Говард и Бирр протиснулись вместе с Каннингом в сужавшуюся щель, и массивная дверь закрылась.

Гайллар несся в сером тумане с головокружительной скоростью, но совершенно не чувствовал страха. Невозможно предвидеть, что находится впереди. Возможно, он несется прямо к смерти. Единственным утешением являлась уверенность, что то же самое ждет и его преследователей.

«И что в том хорошего?» — спросил он себя, неожиданно разозлившись, и совершил вираж, меняя направление, врубаясь в снег правыми кантами лыж. Туман начал таять, и посмотрев назад, Гайллар увидел, что первый финн был ярдов на сорок позади него, на небольшом расстоянии от него шел второй. Гештрин и еще двое немного отстали от первых двух.

Гайллар вышел из S-образного виража и снова устремился прямо вниз, колени вместе. Неожиданным порывом ветра мгновенно развеяло остатки тумана, и открылась долина внизу, зрелище потрясающее, в пятидесяти ярдах впереди склон исчезал в бесконечности.

Гайллар не свернул, сдвинув лыжи вместе, словно они были одним целым, он продолжал спускаться тем же курсом. В самый последний момент, у границы, за которой его ждала бы неминуемая смерть, Гайллар резко ушел в левосторонний «Кристи». Выполнил он его великолепно и успел бросить взгляд на глетчер далеко внизу, когда оказался над самым краем.

Его преследователям не повезло. Финн, который был к нему ближе всех, со страшным криком сорвался с обрыва, его компаньону тоже не удалось затормозить. Гайллар начал движение поперек склона за границей непосредственной опасности. На склоне над ним Мэнни Гештрин и двое его оставшихся друзей изменили направление, продолжая преследовать Гайллара.

У Каннинга был сильно рассечен лоб над правым глазом. Потребовалось бы стежков пять-шесть, чтобы зашить рану. Говард торопливо накладывал ему повязку, используя индивидуальный пакет.

— Он в порядке? — спросил Бирр.

— Конечно, я в порядке, — ответил ему сам Каннинг. — Сколько нас осталось?

— Шестеро немцев, да нас трое. Еще Файнбаум, наверху.

— Нехорошо.

Он посмотрел в глазок в двери. Оставшийся вездеход отодвинулся в тоннель. Во дворе не было заметно никакого движения.

— На мой взгляд, они могут подойти сюда в любой момент, — сказал Говард.

— Тогда мы будем отступать по лестнице, этаж за этажом, как я и говорил.

Нос вездехода выдвинулся из тоннеля. Гоффер стал обстреливать дверь из тяжелого пулемета со скоростью 850 пуль в минуту. Каннинг и остальные спустились вниз, дверь над ними начала, сотрясаясь, разваливаться на куски.

— Это плохо, — сказал генерал. — Оставаться здесь не стоит. Лучше отойти на лестницу пока у нас есть еще выбор.

Он позвал немцев, и они все стали отходить назад.

Гайллар ужасно устал. Все тело ныло, болели колени. Поразительно, что он до сих пор ни разу не упал. Но сейчас, когда он ушел в правосторонний «Кристи», чтобы укрыться за соснами, он зацепился лыжей и упал. Он, кувыркаясь, пролетел довольно значительное расстояние, прежде чем смог остановиться. Лыжи остались на нем, и выглядели практически неповрежденными, что само по себе было удивительно. Похоже, что кости тоже целы. Но, Боже, как он устал. У него едва хватило сил, чтобы подняться на ноги. Гайллар обернулся и увидел, что Гештрин и два его товарища двигаются по склону совсем близко над ним.

Вдруг земля вздрогнула, раздался ужасающий грохот, словно подземный взрыв, и за спинами у финнов, казалось, закипел снег, образуя большое облако.

Лавина! В действительности, ничего удивительного, поскольку свежий снег выпал в самом конце сезона. Гайллар снова был на ногах, и понесся по склону почти вертикально вниз. Единственный способ уйти от лавины, быть все время впереди нее. Это первый урок, усвоенный им в детстве в Вогезах.

Невдалеке росли деревья, своего рода защита. Он свернул вправо, описав большую дугу, и в считанные секунды оказался под их прикрытием. Гайллар остановился посмотреть назад.

Лавина почти настигла финнов. Громадное белое облако опустилось на того из них, что спускался последним, совершенно поглотив, но Гештрину и второму финну удавалось держаться перед самым фронтом, и они успели свернуть в лес, и там остановиться.

Грохот лавины замер вдали. Гештрин поднял очки, высматривая Гайллара, чья красная куртка сразу его выдала. Финны стали спускаться. Француз, превозмогая боль, оттолкнулся и продолжил движение среди деревьев, вперед и вниз.

Файнбаум выглянул из огромного разбитого окна верхнего обеденного зала. Он смотрел вниз и на вездеход на другой стороне двора.

— Что происходит, мистер Файнбаум, — спросила Клодин Шевалье, скорчившись на полу.

— Что бы ни было, хорошего мало, маам. Пожалуй, нам с вами самое время пойти наверх.

Снова началась стрельба, сверху на них посыпались осколки стекла разбитого окна. Удивительно, но она не казалась испуганной.

— Как скажете, мистер Файнбаум.

— Знаете, вы необыкновенный человек? — сказал Файнбаум.

Он взял ее под руку и повел к двери. Внизу во дворе вездеход продвинулся вперед.

Для Гайллара вид дороги внизу был равносилен впрыскиванию наркотика, он помчался к ней с воскресшей надеждой, хотя его преследователи были совсем близко, Гештрин спускался следом за своим компаньоном, молодым парнем по имени Сальми.

Гайллар глянул через плечо, понимая, что так продолжаться не может, что он слишком долго держится одной только волей. Остался единственный шанс, поистине самоубийственный, но он им воспользуется. Гайллар пулей летел вниз между деревьев к придорожной насыпи. Оказавшись на ней, он оттолкнулся палками в тот единственный, подходящий момент и оторвался от земли. Дорога мелькнула под ним. Гайллар перенесся через нее и мастерски приземлился в пушистый снег на другой стороне, соскользнув боком в поднятом им снежном вихре. В последний момент нос его левой лыжи зацепился за ветку дерева, скрытую под белым снежным покрывалом, Гайллар тяжело упал, лыжа сломалась.

Гайллар лежал, переводя дух. Над дорогой пронесся Сальми и с жутким криком врезался прямо в сосну.

Гайллар сел. Гештрина видно не было. Он расстегнул обледеневшие крепления и снял лыжи. Когда он встал на ноги, ему показалось, что его суставы отказываются работать. Он сделал неуверенный шаг и упал головой вперед, соскользнув с насыпи на дорогу.

Гайллар заставил себя встать, и пошел на заплетающихся ногах. Ему слышался гул, впереди на дороге, ярдах в пятнадцати, с насыпи соскользнул Гештрин. Он был без лыж и держал в руках винтовку.

— Нет! — крикнул Гайллар. — Нет!

Он отвернулся, и Гештрин попал ему в правое плечо. Гайллар лежал на спине, гул в ушах стал громче, он приподнялся на локте. Гештрин стоял, держа винтовку на груди. Теперь он стал ее поднимать.

Гул стал шумом двигателя, и из-за поворота дороги появился танк «Кромвель». Гештрин повернулся к нему лицом, подняв винтовку. Пулеметной очередью его бросило спиной в сугроб у дороги.

Гайллар лежал, слыша приближающиеся шаги, глубоко дыша, чтобы не потерять сознания. Он открыл глаза и с удивлением увидел, что склонившийся над ним офицер в форме танкиста имел на голове кепи, французскую военную фуражку.

— Боже! Неужели это правда? — произнес Гайллар на родном языке. — Вы француз?

— Конечно, мосье. — Офицер опустился на колено. — Дюбуа. Капитан Генри Дюбуа. 2-ая французская танковая дивизия. Мы сейчас продвигаемся к Берхтесгадену. Но кто вы?

— Это сейчас не имеет значения, — сказал Гайллар хрипло. — Вы знаете Арлберг?

— Ближайшая деревня. В двух милях отсюда.

— Всего в двух милях? — поразился Гайлар. — Должно быть, я бегал кругами там наверху. — Он приподнялся и ухватил Дюбуа спереди за одежду. — Слушайте меня, друг мой, и слушайте внимательно, потому что от этого зависят жизни.

Когда вездеход пересекал двор, за рулем был сам Риттер, у него за спиной сидели десять финнов, Гоффер у пулемета. Остальные шли позади вездехода.

В башне защитники уже отступили на главную лестницу и заняли оборону на первой площадке. У разбитых дверей остался только Говард, который осторожно выглядывал наружу.

— Они здесь! — крикнул он и начал палить из своего «Томпсона».

Риттер дал вездеходу полный газ, направив его вверх по лестнице, и на скорости врезался в разбитые двери. Говард был уже на полдороги к мраморной лестнице, когда двери рухнули, и вездеход влетел внутрь, при торможении его развернуло боком.

Защитники немедленно открыли интенсивный огонь с лестничной площадки. Каннинг и Бирр стреляли из «Шмайсеров» через промежутки между стойками балюстрады, Говард поддерживал их огнем из «Томпсона».

Финнам пришлось туго. Трое или четверо упали, едва успев спрыгнуть из вездехода. Гоффер получил пулю в плечо и, покачнувшись, выпал из машины. Риттер без колебаний встал и ухватился за рукоятки пулемета.

Он умело повел обстрел лестничной площадки, круша окна позади ряда мраморных статуй. Его сгорбленная фигура позади пулемета, бледное лицо под черной фуражкой выглядели устрашающе. Говард стрелял в него раз за разом, иногда даже стоя в полный рост, но безрезультатно, словно немец был заговоренным.

Лестничная площадка превратилась в склеп, четверо немцев были ранены, один из них непрерывно плакал. Бирр получил пулю в правую руку. Внизу в холле полегло, по меньшей мере, девять финнов.

Запах пороха, дым, крики умирающих, стрекот пулемета в замкнутом пространстве превратили это в сцену ада. В этот момент Бирр получил пулю в грудь и упал.

Каннинг с безумным выражением лица потянул Говарда за рукав.

— Здесь нехорошо, нам лучше уйти отсюда.

— Заберите с собой Бирра, я вас прикрою, — ответил Говард.

Он заменил в «Томпсоне» магазин. Позади него двое немцев подхватили Бирра подмышки и потащили по площадке. Риттер прекратил стрелять. Он посмотрел вниз и увидел Гоффера, прислонившегося к борту вездехода и вкладывавшего индивидуальный пакет внутрь форменной блузы.

— Порядок, Эрик?

Гоффер кивнул ему с лицом, перекошенным от боли. Говард крикнул с затянутой дымом площадки:

— Что вас задерживает, Риттер?

Глаза Риттера сверкнули. Он подхватил «Шмайсер» и спрыгнул на пол. Он не сказал ни слова, не отдавал никаких команд, он просто пошел вверх по лестнице в дыму, и финны пошли за ним.

Горели шторы и деревянные панели стен, дым клубился и стекал на лестничную площадку, в нескольких футах уже ничего не было видно. Говард выстрелил вслепую несколько раз, потом повернулся и стал подниматься по каменной лестнице.

Он остановился на повороте, убрал за плечо «Томпсон», снял с ремня пару ручных гранат. Снизу доносились голоса людей, поднимавшихся по лестнице. Говард бросил гранаты друг за другом во мрак внизу, повернул за угол и продолжал подниматься, не останавливаясь.

Внизу раздались один за другим два взрыва. Послышались крики боли. Говард едва мог дышать. Дым заполнил всю площадку перед обеденным залом. Он пробрался вдоль стены, ощупью нашел вход на лестницу наверх и стал по ней подниматься на вершину башни.

Он не знал, что остальные не поднимались выше верхней площадки. Бирр совсем потерял сознание, и немцы были вынуждены втащить его в обеденный зал.

Каннинг склонился над ним, почти задохнувшись от дыма, ожидая конца, который казался неизбежным. Потом вскочил, бросился к окну и выбил остатки стекла в нижней его половине. Немцы, давясь и кашляя, подтащили к нему Бирра.

Они все собрались под окном, глубоко вдыхая свежий воздух. Каннинг крикнул:

— Стол, переверните стол.

Они скорчились за столом, ожидая конца.

Скатившись к подножью лестницы, Риттер оттолкнул от себя тело. Он был в крови, но не в собственной. Риттер заставил себя подняться на ноги и прислонился к стене. К нему протянулась чья-то рука, чтобы поддержать. Гоффер.

— Вы в порядке, штурмбаннфюрер?

— Все в отменном рабочем состоянии, или таковым прикидывается, Эрик. — Эта их дурацкая старая шутка перестала быть смешной.

Порывом сквозняка из открытых дверей с лестничной площадки снесло дым. Это напоминало живодерню: повсюду тела, кровью и мозгом залитые стены.

Человек десять финнов остались живы и не были ранены. Они собрались около главной лестницы. Риттер посмотрел на часы. Было 8.30.

— Ладно, черт вас побери. Вы мои еще тридцать минут. Все еще солдаты «Ваффен-СС». Давайте это сделаем. — Они не двинулись с места. В них не чувствовалось страха. Просто опустошенность. Лица не выражали никаких чувств, никаких эмоций.

— Плохо дело, — сказал Гоффер. — С них довольно.

Снова все затянуло дымом, и финны ушли, просто растаяли.

— Итак? — Риттер наклонился и поднял «Шмайсер».

Когда он повернулся, Гоффер схватил его за руку.

— Это сумасшествие. Куда вы идете?

— Наверх в башню, старина, куда же еще? — Риттер улыбнулся и положил ему руку на плечо. — Мы прошли вместе долгий путь, но больше никаких приказов. Этому конец. Ты меня понимаешь?

Гоффер смотрел на него с ужасом. Риттер стал подниматься по лестнице.

Когда Говард в клубах дыма появился на крыше, Файнбаум едва его не пристрелил. Говард упал на четвереньки, Файнбаум присел с ним рядом.

— Что с ним? — спросила Клодин Шевалье.

Тяжело дыша, ей ответил сам Говард.

— Мне просто нужен свежий воздух. — Он огляделся. — Где генерал?

— Здесь его не было, — ответил Файнбаум. — Что произошло внизу.

— Нам досталось, — сказал ему Говард. — Худшее из того, что мне довелось повидать. — Он оторвал руки от пола, но остался на коленях. — Мне нужно вернуться, узнать, что с ними.

Мадам Шевалье, которая подошла к парапету, чтобы взглянуть вниз, крикнула:

— Идут танки, целая колонна!

Файнбаум подбежал к ней и увидел полдесятка «Кромвелей», несколько самоходных орудий и траков, двигавшихся к крепости на полной скорости. Финны, которым удалось выжить, как раз вышли из башни и пересекали двор, когда из входного тоннеля появился первый «Кромвель» и открыл огонь из пулемета. Два финна упали, остальные немедленно бросили оружие и подняли руки вверх.

Файнбаум повернулся и увидел Говарда, облокотившегося о парапет рядом с ним.

— Видели ли вы что-нибудь прекрасней? — потребовал он ответа. Говард равнодушно смотрел вниз отсутствующим взглядом. Файнбаум его сильно встряхнул. — Эй, доблестный капитан, это кончилось. Мы выжили.

— Разве? — усомнился Говард.

Клодин Шевалье резко вскрикнула.

У выхода на лестницу в клубах дыма стоял Риттер. Он был без фуражки, на лице кровь, в утреннем свете бледным огнем сверкнули его светлые волосы. Черная форма танкиста была покрыта пылью, но на шее у него во всей своей красе сиял рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами.

— Капитан Говард? — позвал он.

Файнбаум развернулся, снимая М1, но Говард удержал его.

— Это мое дело, не вмешивайся.

Говард улыбнулся, глаза его снова ожили. Он наклонился и поднял «Томпсон».

— Первоклассное шоу, — сказал Риттер. — Мои поздравления.

Говард выпустил длинную очередь, которой с кителя Риттера сорвало Железный крест первой степени и швырнуло его об стену. Немец согнулся, падая на колени, вскинул «Шмайсер» одной рукой, вытянул ее и выстрелил, отбросив Говарда назад к парапету, мгновенно его убив. Еще мгновенье молодой немец жил, стоя на коленях в снегу, потом упал лицом вниз.

Из дыма появился Гоффер с «Вальтером» в здоровой руке и присел рядом с Риттером. Файнбаум опустился на колено рядом с Говардом. После небольшой паузы американец вскинул М1.

Но тут вмешалась Клодин Шевалье. Ее высокий голос разнесся в утреннем воздухе.

— Нет! Хватит! Вы слышите меня? Хватит!

Файнбаум повернулся, чтобы на нее взглянуть, потом снова посмотрел на Гоффера. Немец отбросил свой «Вальтер» и сидел на корточках рядом с Риттером, положив ему на плечо руку. Не говоря ни слова, Файнбаум отпустил М1 за парапет падать в прозрачном воздухе вниз во двор.

Первая встреча Каннинга и Генри Дюбуа произошла на лестнице у главного входа. Француз приветствовал его с пистолетом в руке.

— Мое почтение, генерал. Сожалею, что мы не оказались здесь раньше.

— Чудо, что вы вообще здесь оказались, сынок.

— Мы должны благодарить за это мосье Гайллара.

— Поля? — Каннинг схватил его за руку. — Вы его видели?

— Ему удалось бежать из деревни сегодня утром. Он прошел на лыжах через горы, преследуемый по пятам несколькими из числа этих финских джентльменов. Только Божьим провидением можно объяснить то, что он вышел на нас, когда он вышел. Сейчас он в санитарной машине в конце колонны.

— Спасибо. — Каннинг стал спускаться по лестнице и остановился. — В деревне находился человек по фамилии Штрассер. Все это его рук дело. С ним мадам Клер де Бевилль. Они у вас?

— Мы прошли прямо сюда, не останавливаясь, мой генерал. Нашей главной целью был замок Арлберг, но если этот человек, Штрассер, там, мы его найдем.

— Я бы на это не очень рассчитывал.

Как и указывал Дюбуа, он нашел Гайллара в санитарной машине в конце колонны. Маленький француз лежал, закутанный до подбородка в серое одеяло, с закрытыми глазами, похоже, спал. Рядом с ним сидел санитар.

— Как он? — спросил Каннинг по-французски.

— Он прекрасно, Гамильтон. Никогда не чувствовал себя лучше. — Его веки затрепетали, он открыл глаза и улыбнулся.

— Ты славно потрудился.

— Остальные в норме?

— Клодин прекрасно. Джастина немного зацепило, но с ним все будет в порядке. Остальные, боюсь, в списках пострадавших. Убиты Макс и капитан Говард, большинство финнов и сам Риттер. Наверху была большая перестрелка.

— А Штрассер?

— Мы возьмем его. И Клер. Теперь это только вопрос времени.

Лицо Гайллара исказилось от боли, но озабоченность пересилила боль.

— Не отступайся, Гамильтон. Этот человек способен на все. То, что он сделал с девочкой просто ужасно.

— Я знаю, — сказал Каннинг успокаивающе. — Ты теперь поспи. Я приду позднее.

Каннинг спрыгнул из машины. Его мысли были целиком заняты Штрассером, ему хотелось схватить того за горло и задушить. Затем его мысли обратились к Клер. Вдруг ему стало ясно, что именно она является для него сейчас самой главной заботой.

Неподалеку стоял пустой «Джип». Без малейших колебаний Каннинг сел за руль, дал полный газ, проехал через тоннель и пересек подъемный мост.

Он остановил машину перед «Золотым орлом». На площади было безлюдно и тихо. Каждый старался не оказаться на дороге. На заднем сиденье «Джипа» лежал М1. Каннинг проверил, заряжен ли он, выпрыгнул из машины и резко распахнул входную дверь.

— Штрассер, где ты, ублюдок?

В баре было тихо, слишком тихо. Он увидел на стенах пулевые отверстия, кровь на полу. У него на затылке встали дыбом волосы. Позади него скрипнула лестница. Он повернулся и увидел на лестнице Майера.

— Где он?

— Уехал, герр генерал. Когда финны отправились вдогонку за герром Гайлларом, он завел машину во двор, чтобы ее не было видно. Когда полчаса назад появились французские солдаты на танках, они, не останавливаясь, прошли через деревню. Вскоре после этого герр Штрассер уехал на штабной машине.

— А мадам де Бевилль? Он взял ее с собой?

Лицо Майера стало серым. Он пошептал едва слышно:

— Нет, герр генерал. Она еще здесь.

Он прошел через вестибюль к своему офису, открыл дверь и отошел. Клер лежала на полу, укрытая одеялом. Каннинг стоял и смотрел на нее, не веря своим глазам. Он опустился на одно колено и стянул вниз одеяло. Ее лицо не пострадало, было бледным до прозрачности, и в нем начисто отсутствовало страдание и лживость. Наконец, ребенок заснул.

Каннинг очень бережно укрыл ее снова. Когда он повернулся к Майеру, на его лицо было страшно смотреть.

— Вы знаете, куда он поехал?

— Я слышал, как они говорили об этом несколько раз, герр генерал. В десяти милях отсюда в Арнгайме есть заброшенное летное поле. Насколько я понял, там ждет самолет.

— Как туда ехать?

— Езжайте по главной дороге до вершины холма к востоку от деревни. Через четверть мили сверните налево, дорога приведет вас прямо в Арнгайм.

Хлопнула дверь. Секунду спустя, взревел двигатель «Джипа». Майер стоял и слушал, пока его шум не затих вдали.

Когда в Арнгайме «Дакота» выкатилась из ангара, снова шел снег. Штрассер, стоя в кабине за спиной Бергера, спросил:

— Погода не помешает?

— Не о чем беспокоиться. Достаточно пасмурно, чтобы полностью отвечать нашим нуждам, вот и все.

— Хорошо. Я сейчас спущусь и займусь «Сторчем». Не хочу оставлять здесь улики такого рода. Вы разворачивайтесь, чтобы быть готовым к взлету, а я присоединюсь к вам через несколько минут.

Бергер усмехнулся.

— Следующая остановка в Испании, рейхсляйтер.

Штрассер вылез из кабины, обошел левое крыло и побежал к входу в ангар, «Дакота» пришла в движение. Штрассер достал из кармана ручную гранату и бросил ее в ангар через открытые ворота, сам нырнул в сторону. Граната взорвалась прямо под «Сторчем», который мгновенно вспыхнул.

Штрассер побежал к «Дакоте», завершавшей разворот в начале взлетной полосы. В этот момент в ворота с дороги въехал «Джип» и остановился ярдах в тридцати.

Каннинг видел «Дакоту», занимавшую позицию для взлета, и на одно убийственное мгновенье ему показалось, что он опоздал, но грохот взрыва бензобака «Сторча» заставил его посмотреть в сторону ангара. Он увидел перед ним Штрассера, который пригнулся, доставая из кармана «Вальтер».

Каннинг схватил М1 и сделал выстрела три или четыре, и дальше заело. Он отбросил автомат и пригнулся, когда Штрассер выпрямился и стал хладнокровно стрелять. Две пули пробили ветровое стекло.

Каннинг включил передачу, так резко дал газ, что колеса провернулись в снегу, и «Джип» рванулся вперед. Штрассер продолжал стрелять и отскочил в сторону только в самое последнее мгновенье. Каннинг вдавил тормозную педаль, заставив джип скользить боком.

Он прыгнул на немца, когда машина еще продолжала двигаться, и они упали, сплетаясь руками и ногами. В какой-то момент Каннингу удалось схватить Штрассера за горло, и он стал его душить, но потом, Штрассер изловчился и ударил генерала в висок «Вальтером».

Каннинг перевернулся, изнемогая от боли, почти теряя сознание, но видел, что Штрассеру удалось встать на ноги, и он отходит, направив на Каннинга «Вальтер». Каннинг поднялся на колени, и Штрассер тщательно прицелился.

— Прощайте, генерал, — сказал он и спустил курок.

Раздался пустой щелчок, Штрассер бросил «Вальтер» в голову Каннингу, повернулся и побежал по взлетной полосе к «Дакоте».

Каннинг пошел за ним, заставляя себя переставлять волочащиеся ноги, но это, конечно, было совершенно безнадежно. Предметы теряли очертание, потом снова обретали резкость. Но одно он видел ясно, и только это имело значение. Он видел, как Штрассер забрался в кабину самолета. Звук двигателя «Дакоты» стал более низким, и она понеслась по полосе.

Каннинг упал на колени, и стоял так в снегу, наблюдая, как она исчезает в утренней мгле, подобно отлетевшей душе.

Шестнадцать

Когда Каннинг закончил свой рассказ, в Ла-Гуэрта близился рассвет. Дождь продолжал стучать в окно бара, но уже не так сильно. Я встал и выглянул в окно, площадь была тиха и безлюдна.

Каннинг подбросил в огонь полено.

— Итак, мистер О'Хаган, что вы об этом думаете?

— Какая напрасная потеря, — сказал я. — Стольких хороших людей.

— Я понимаю. Они такими и были. Не Штрассер, конечно. Он был самим Дьяволом. Но Джек Говард, Риттер, Сорса и его финны…

— Но почему? — спросил я. — Почему они продолжали в этом участвовать? Почему они просто не послали этого Штрассера или Бормана, кто бы он ни был, к черту?

— Проще всего, наверно, понять Сорсу и финнов. Как он сказал, он воевали за зарплату. Они взяли золото, если вы хотите смотреть на это под таким углом, дали слово и его держали его, до последней, кровавой битвы.

— А Риттер?

— Он был подобен человеку в глубокой воде, захваченному течением, он мог двигаться только в одном направлении. Они с Джеком Говардом были похожи, две стороны одной медали. Теперь я считаю, что в конце всего этого с них обоих было довольно. После всего, через что им пришлось пройти, что пришлось совершить ради своей страны, будущее ничего не могло им предложить. Его не существовало, если хотите.

— Вы хотите сказать, что они оба искали смерти?

— Я в этом уверен.

— А Штрассер? Или мне следует сказать Борман?

— Это ужасно не знать наверняка. Помните Бергера, пилота, который доставил их из Берлина? Парня, который в самом конце улетел из Арнгайма на «Дакоте»? Я разыскал его в Италии пятнадцать или шестнадцать лет назад, умиравшим от рака. Он был в том состоянии, когда человеку на все наплевать.

— И?

— Он считал, что Штрассер был точно Борманом. Последний раз он его видел в Бильбао в 1945 году, в июне. В последующие годы они его здорово загрузили работой. Comrades. Они за ним присматривали.

— Удивляюсь, как он не получил пулю, как остальные.

— Видите ли, он был особенным. Гениальный пилот. Он мог летать на чем угодно и куда угодно. Полагаю, это оказалось полезным.

— А все сведения относительно происходившего в бункере, откуда они?

— Эрик Гоффер, — сказал он просто. — Он еще жив. Держит отель в Бэд-Гарзберг. А когда русская пехота прочесывала укрытие Эйхмана, они нашли одного из ассистентов, который был еще жив. Человека по имени Вальтер Кениг. Он выжил после лечения в госпитале и провел двадцать лет на Украине. Когда его, в конце концов, вернули в Западную Германию, у него уже был непорядок с головой, так что при допросах на его рассказы не очень обращали внимание. Я слышал об этом от своего человека в германской разведке.

— Вы ездили повидать Кенига?

— Пытался, но приехал слишком поздно. Он покончил с собой. Утопился в Эльбе. Но мне удалось посмотреть отчет. Остальное, конечно, домыслы разведки.

— И с чем они нас оставляют? — спросил я.

— Я не знаю, был ли в Арлберге Штрассер, а в бункере Борман, или наоборот. Вот что не дает мне покоя все эти годы. О, я все рассказал людям из разведки сразу же после событий.

— И что они сказали?

— Я полагаю, они подумали, что я слишком долго пробыл в неволе. По их сведениям Борман был в Берлине до самого конца. Штрассером был кто-то другой.

— И что произошло с Борманом в соответствии с историей?

— Он покинул бункер в 1.30 утра 2 мая. Насколько известно, он не делал попыток замаскировать себя. Кажется, он был в кожаном пальто поверх мундира генерал-лейтенанта СС. По пути к выходу он встретил своего секретаря, фрау Крюгер, совершенно случайно. Он сказал, что в том, что он делает, нет большого смысла, но он хочет попробовать.

— А дальше начинается миф?

— Так точно. Был ли он убит на Вайдендаммерском мосту, как говорил Кемпка, шофер фюрера?

— Или позднее, около станции Лертер, где, по словам Аксманна, тот его видел лежащим рядом с Штампфеггером. Два этих тела, как я помню, были похоронены почтовыми служащими рядом с Инвелиденштрассе.

— Это так. А в 1972 году, при проведении строительных работ был обнаружен скелет. Германские власти настаивают на том, что это Борман.

— Но разве это не было опровергнуто экспертами?

— Величайший из них заявил, что Борман не может одновременно быть в двух местах: мертвым в Берлине и живым и здоровым в Южной Америке.

Помолчали. Дождь продолжался. Генерал Каннинг сказал:

— Мы знаем, что вполне возможны любые странности. Нет нужды указывать, что это объяснило бы множество приводящих в недоумение особенностей поведения Бормана в течение многих лет.

Он подошел к бару и наполнил свой стакан.

— И что теперь? — спросил я.

— Кто знает? Я вдруг почувствовал себя стариком. Все испробовано. Я думал, что в этот раз я уже близок. Думал, что это, наконец, кончится, а теперь… — Он повернулся ко мне с удивительно свирепым выражением лица. — Я никогда не был женат, вы это знаете? Никогда не мог, понимаете? Конечно, женщины были, но я так и не смог ее забыть. Странно. — Он вздохнул. — Думаю, поеду домой в Мериленд на некоторое время, посижу у камина.

— А Штрассер или Борман?

— Пусть катятся ко всем чертям. Оба.

— Я сделаю из этого интересную историю, — признался я.

Он снова повернулся ко мне, снова с тем же свирепым выражением лица.

— Когда я умру, не раньше. Вы меня поняли?

Это был приказ, а не просьба, так я его и воспринял.

— Как скажете, генерал.

Я не слышал, как подъехала машина, но в холле раздались быстрые шаги, и вошел Рафаэль.

— За вами прислали машину с летного поля, сеньор Смит. Ваш пилот сказал, что сейчас можно взлететь, но только, если вы поспешите.

— Это за мной, — сказал Каннинг, опустошил свой стакан и поставил его на стойку бара. — Вас подвезти?

— Нет, спасибо, — отказался я. — Я направляюсь в другое место.

Он кивнул.

— Я рад, что мы познакомились О'Хаган. Это спасло от ночного одиночества на краю поражения.

— Вам нужно было стать писателем, генерал.

— Много кем мне нужно было стать, сынок. — Он пошел к двери, повернулся и сказал: — Помните, что я сказал. Когда меня не станет, можете с этим делать все, что вам заблагорассудится, но не раньше.

Эхом откликнулись его шаги по паркету в холле, хлопнула дверь, такси проехало через площадь.

Больше я никогда его не видел. Как знает мир, через три дня он погиб при перелете из Мехико, когда его самолет взорвался в воздухе. В одной или двух газетах появились заметки о возможном саботаже, но инспектора Управления авиации исследовали обломки и вскоре положили конец этим домыслам.

Его похоронили в Арлингтоне, со всеми почестями, как и положено в отношении одного из великих сынов страны. Все присутствовали. Сам Президент, и каждый, кто был кем-то в Пентагоне. Даже китайцы прислали полного генерала.

Когда это случилось, я был еще в Южной Америке. Потребовалась масса усилий, чтобы организовать вылет. Поэтому, я почти пропустил церемонию. Когда я прибыл в Арлингтон, высокопоставленные и могущественные уже отбыли.

Остались два садовника, рядом больше никого. Сама могила и земля вокруг нее покрыта цветами, букетами и венками всех мыслимых сортов.

Начался дождь и, подняв воротник плаща, я прошел вперед прочитать надпись на временной плите, которую установили.

— Вот так, старина, они все помнят, — сказал я тихо. — Я считаю, это много значит.

Я поворачивался, чтобы уйти, когда мне на глаза попалось нечто, лежащее у самого основания камня, и кровь застыла у меня в жилах.

Это была алая роза. Из тех, что некоторые называют зимними. Я поднял ее. На карточке было написано: Как обещал.

Примечания

1

Валгалла — в скандинавской мифологии — рай, куда попадают воины павшие в битве.

2

Rangers — в американской армии десантные диверсионно-разведывательные подразделения.

3

Mackinaw — плотная шерстяная ткань, которую индейцы и лесорубы северо-запада США используют на одеяла.

4

Special Air Service (SAS)

5

Special Air Service — Воздушные войска особого назначения

6

MGM — Metro Goldwyn Mayer.

7

«Saul» — оратория, написанная Генделем в 1738 году.

8

Like the cracking of thorns under a pot, so is the laugh of a foolish man; and this again is to no purpose — Смех глупца подобен треску терновника под горшком; одинаково не по делу.

9

Начальная строка государственного гимна Третьего Рейха.

Content

Джек Хиггинс
Операция «Валгалла»

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Примечания