Владимир Виленович Шигин

Герои Черного моря

Всеми забытый Верёвкин

Ты обойдён наградой. Позабудь.

Дни вереницей мчатся. Позабудь.

Неверен ветер вечной книги жизни:

Мог и не той страницей шевельнуть.

Омар Хайям

В столице Российской империи пуржило. Хлёсткий ветер с воем метался меж огромных сугробов. В окнах мерцали рождественские свечи. Шла первая неделя нового, 1797 года.

Короткий январский день был уже на исходе, когда в дверь канцелярии Зимнего дворца робко постучали.

– Кто ещё там? – раздосадованно бросил собиравшийся было уже домой чиновник.

В дверь несмело ступила бедно одетая женщина.

– Слушаю! – чиновник, кривя губу, опытным взглядом быстро окинул просительницу. – И говорите побыстрее! Мне некогда!

– У меня прошение на имя государя! – женщина протянула свёрнутый в несколько раз лист бумаги.

– На высочайшее имя? – ухмыльнулся приёмщик жалоб. – Какого же сами будете чина и сословия? Их величество не может читать все письма кряду! Вон их сколько в углу понавалено!

– Я вдова капитана и кавалера Верёвкина! – тихо, но с достоинством ответила женщина.

– Чего-то сего не видно!

Просительница молча опустила глаза. По её лицу текли слёзы. Да и что, могла она ответить, когда в узелке оставался у неё всего рубль с полушкой, а впереди был ещё неблизкий путь в Херсон…

– Ладно, ладно! – немного смягчился чиновник. – Передам бумагу в инстанции высокие. Не слезись!

Через одну-две недели прошение вдовы легло на стол императора Павла Первого. В прошении значилось: «Умерший муж мой капитан 1-го ранга Верёвкин в продолжение службы вечной славы достойнейшим предкам В.И.В. был ещё в первую с турками войну в сражениях и ранен, а в последнюю. будучи командиром на батарее, сражался с неприятельским флотом через 2 дня неутомимо; но где уже силы неприятельские превозмогли храбрость его и он не предвидел для себя никакого спасения, то, не щадя жизни своей, прорубил батарею и утопающий взят в плен; а по заключении мира, хотя и получил освобождение, но вскоре скончался, оставив меня в крайней бедности, ибо был он дворянин недостаточный и всё содержание наше состояло в одном получаемом жаловании. Лишённая всех средств к пропитанию, дерзаю прибегнуть к неисчерпаемой щедрости В.И.В.».

В день, когда император ознакомился с письмом, настроение у Павла Петровича было неважным. Что-то не ладилось в политике английской и совсем уж плохо обстояло во французской, а тут ещё на утреннем разводе офицеры были как один сонные, а солдаты расхристаны.

– Кто таков был сей Верёвкин? – недовольно пожал плечами император, бумагу бегло пробежав глазами. – Просят у нас нынче всё! Зато служить не желает по чести никто!

Павел вернул письмо дежурному генералу:

– Разберись и глянь, стоит ли выправлять здесь пенсион!

Через день в черноморское адмиралтейство ушло повеление учинить выправку, отчего вдове капитана и кавалера Верёвкина не дадена пенсия и какие к тому основания имеются.

Мы, наверное, уже никогда и не узнаем, чем закончилась эта печальная, но, увы, нередкая на Руси история. Но всё же мне очень хочется, чтобы Мария Давыдовна Верёвкина не была забыта и смогла как-то скоротать свой скорбный вдовий век. А ещё я хочу вспомнить её мужа капитана и кавалера Андрея Евграфовича Верёвкина – человека, у которого при жизни было отнято его доброе имя. Пусть же оно вернётся к нему спустя два столетия…

Командир плавбатареи

В конце восьмидесятых годов восемнадцатого столетия Россия вступала в новую полосу больших европейских войн. И если на северных рубежах жаждал реванша за Полтаву и Гангут самолюбивый и азартный шведский король Густав Третий, то в придунайских степях собиралось неисчислимое турецкое воинство, чтобы вновь навалиться всею силой на дерзких московитов.

В Петербурге нервничали изрядно. Императрица Екатерина II войны не желала.

– Хоть бы годик ещё мирный нам Господь даровал! – делилась она своими мыслями с секретарём Храповицким. – Чтобы хоть малость на рубежах южных города да крепости обустроить и флот тамошний в должный порядок привесть!

Храповицкий кивал головой:

– Всё верно, да султан турецкий не хуже нас сие понимает, а потому и поспешает с выступлением. Не сегодня-завтра грянет!

А стрелки отмеряли уже последние мирные часы. У неприступных бастионов Очакова – главной турецкой твердыни на Чёрном море – покачивался на якорях огромный флот воинственного Эски-Гассана. Турецкая армия подтягивалась к границам России.

Гром грянул 21 августа 1787 года, когда старый турецкий капудан-паша всей мощью своего флота внезапно обрушился на дозорные русские суда. Бой был неравный и жестокий. Фрегат «Скорый» и бриг «Битюг» (так звались наши суда) все атаки отбили с честью. Так началось решающее сражение за Чёрное море, которое продлится долгих четыре года.

Если взглянуть на карту Северного Причерноморья 1788 года, то даже самый непосвящённый схватится за голову. Владения России и Турции были тогда столь перемешаны, что карта напоминает слоёный пирог. Херсон – в руках русских. Очаков – в турецких. Над Кинбурнской крепостью, что стояла на песчаной косе, прикрывающей вход в Очаковский лиман, развевался флаг русских. Сам же вход в лиман и главная Очаковская цитадель опять же были турецкие. Там же стоял линейный турецкий флот под началом старого и опытного капудан-паши Эски-Гассана.

Война между двумя государствами только разгоралась, и ещё было неясно, чья возьмёт. Турки пытались захватить Кинбурнскую косу, но получили отпор от храброго Суворова. Высаженный турецкий десант был полностью истреблён. Турецкий флот, однако, в этом нападении участия не принимал. Дело в том, что прикрывавшую косу галеру мичмана Ломбарда Эски-Гассан почему-то принял за брандер и, помня Чесму, решил лишний раз не рисковать.

Лиманская флотилия под командой контр-адмирала Мордвинова держала позицию в дельте Днепра. Была она невелика: три корабля, фрегат с ботом, баркасы да галеры гребные. Состояли при флотилии и две плавбатареи № 1 и № 2. Батареи те были неуклюжи и тихоходны, а потому думали, что будут они в случае чего, стоя на якорях, отгонять турок от днепровских проток. На большее не годились. Насмешники дали им прозвище – «мордвиновские сундуки».

Плавбатареей № 1 командовал капитан 2-го ранга Андрей Верёвкин. Своей батареей он гордился.

– И ничего вы не понимаете в проекциях корабельных! – говорил он, бывало, когда одолевали друзья-насмешники. – Вы только поглядите, какая она у меня пузатенькая, да и пушками что ёжик утыкана! Это ль не красота и прелесть?

Насмешники лишь плечами пожимали. Не поймёшь этого Верёвкина: то ли шутит, то ли нет? С тем и отходили в сторонку.

Биография же у капитана Верёвкина была самая что ни на есть боевая. Немногие на Черноморском флоте с ним сравняться могли. Ещё в чинах мичманских прошёл Верёвкин Чесму, где дрался отважно и рану тяжёлую получил. Затем, уже в чинах лейтенантских, штурмовал он сирийскую крепость Бейрут, бился с турками по всему Эгейскому морю, блокировал Дарданеллы. Не один год командовал кораблями и фрегатами на Балтике. Но ходу Верёвкину там в чинах не было. Может, оттого, что уж больно худороден и некому за него полслова замолвить, а может, оттого, что нрав имел строптивый да правду-матку резал, когда о том его и не просили. В общем, едва стал флот Черноморский создаваться, напросился сам он в степи херсонские. И хотя выходило ему здесь по всем статьям кораблём линейным командовать, он его так и не получил. Контр-адмирал Мордвинов не пожелал отдавать столь опытного капитана в Севастопольскую эскадру, а оставил у себя в Лиманской. Так Андрей Евграфович командиром плавбатареи и стал.

После неудачи 1787 года, когда не удалось отбить у Суворова Кинбурнскую косу, турецкий флот отстаивался на якорях у Очакова. Более шестидесяти вымпелов собрал под своим началом опытный Эски-Гассан. Лиманская флотилия в силах туркам уступала, а потому посылать её в линейное сражение Мордвинов опасался из-за явного неравенства сил. Но Потёмкин неустанно требовал наступательных действий. И Мордвинов наконец-то решился. Собрав у себя капитанов и флагманов, он объявил:

– Старый Гассан расположил свой флот тесным полукругом, и я повторю ему чесменскую ночь!

По замыслу Мордвинова, ночью к туркам должна была подойти плавбатарея, охраняемая несколькими галерами. Внезапным кинжальным огнём она должна была зажечь стоявшие с наветренной стороны турецкие корабли. По расчётам русского командующего, разносящий искры ветер должен был довершить всё остальное. Лавры и слава Чесмы не давали покоя кабинетному флотоводцу…

Капитаны отнеслись к мордвиновскому прожекту более чем прохладно. На бумаге у Мордвинова всё ладно и красиво, а как выйдет на деле – неведомо ещё. Морщились капитаны, но молчали. Не сдержался, как всегда, лишь Верёвкин, хотя и дёргал его за рукав кавторанг Сакен: мол, уймись, Андрюша, не лезь на рожон, когда начальство стратегирует!

Не послушал совета Верёвкин, вскочил со своего места и начал:

– План ваш, господин адмирал, хорош лишь для чтений кадетам корпусным, для дела же настоящего он не годен! Нельзя посылать одно судно против целого флота – сие есть верная гибель! Я прошёл и Чесму, и много иных баталий, а потому могу сказать, что ничего из плана вашего не выйдет!

Мордвинов стоял красный как рак.

– Уж не боится ли господин капитан, что именно его я намерен посылать в сражение? – скривился он. – Не заробел ли?

Верёвкин, разумеется, не отмолчался:

– Я на службу не напрашиваюсь, но от оной и не отказываюсь! Труса ж никогда не праздновал. Не подведу и на сей раз! А правду свою вам уже сказал!

– Решение о баталии ночной я уже принял! – сложив руки на груди, объявил Мордвинов. – Совет окончен. Прошу господ офицеров расходиться!

Один против всех

В полдень 3 октября 1787 года с флагманского фрегата ударила сдвоенным залпом пушка. То был сигнал: «Изготовиться к нападению на неприятеля». Помимо плавбатареи № 1 к турецкому флоту должны были идти галеры лейтенанта Константинова и мичмана Ломбарда.

Верёвкин собрал на палубе батареи команду, большей частью состоявшую из едва обученных рекрутов. Рассказал им о предстоящем деле. Затем унтера развели служителей по заведованиям.

Когда же стало темнеть, Верёвкин передал голосом на галеры, что снимается с якоря, и попросил не отставать от него. Большего он сделать не мог. Многомудрый Мордвинов не удосужился подчинить ему командиров галер.

Уже спустя каких-то полчаса Верёвкин заметил, что ни одна из галер так и не начала движения вслед ему. Капитан 2-го ранга нервничал. Формально идти в одиночку к турецкому флоту Верёвкину не следовало, но ждать галеры (когда они подойдут – неизвестно) он тоже не мог: ведь тогда под угрозой оказывалось всё предприятие. В столь сложном и щекотливом деле командир плавбатареи № 1 поступил наиболее разумно – он начал движение, не без основания полагая, что быстроходные галеры вполне догонят его тихоходный «мордвиновский сундук».

– Выставить по бортам матросов, чтоб смотрели галерные фонари! – приказал он своему старшему офицеру лейтенанту Кузнецову.

Ветер был верхний, и, чтобы батарея лучше держала курс, шли на вёслах. Незадолго до полуночи к плавбатарее наконец подошла шлюпка. Из неё перепрыгнул мичман Ломбард, тщедушный и вертлявый мальтиец, и года ещё не служивший в Российском флоте.

– Что это значит, Юлиан Иванович? – обратился к нему поражённый Верёвкин. – Почему вы не на своём судне и где, наконец, ваша «Десна»?

Ломбард ответом его не удостоил, а молча протянул засургученный пакет. Ознакомившись с посланием, Верёвкин был весьма удивлён и озадачен. Контр-адмирал Мордвинов извещал командира плавбатареи о том, что Ломбард потерял в темноте свою «Десну» и по этой причине назначен командиром галеры лейтенанта Литке.

– Ну а где же ваша новая галера, господин мичман? – поднял глаза на мальтийского рыцаря капитан 2-го ранга.

– Её я тоже не нашёл! – браво ответил мичман.

– Так ищите! И при чём здесь моя батарея? – ещё более поразился Верёвкин.

– Я слаб зрением и плохо вижу в темноте! – без тени смущения парировал Ломбард. – Когда же галера найдётся, то я на неё и перейду!

Верёвкин лишь прикусил губу. Что поделаешь! Ломбард был ему не подчинён!

– Хорошо! – бросил сквозь зубы. – Только не мешайте!

– Не диспозиция, а бедлам! – почесал затылок стоявший неподалёку лейтенант Кузнецов. – Что делать будем, Андрей Евграфович?

– Выполнять приказ! – коротко ответил Верёвкин.

Длинные ясеневые вёсла дружно ушли в воду. Из-под форштевня батареи, шипя, отхлынула волна. Пошли!

– Огонь! Огонь! – раздалось вскоре.

Когда дистанция до мерцающего в ночи фонаря сократилась, обнаружилось, что это ломбардовская галера «Десна».

– Вот и нашлось ваше судно! – сказал, подошедши к строптивому мичману, Верёвкин. – Езжайте с богом к себе да принимайтесь за дело!

Но Ломбард отрицательно замотал головой:

– Это уже не моя галера. Я назначен на другую, а потому остаюсь у вас до её нахождения.

– Одумайтесь! – напрасно пытался вразумить его кавторанг. – Ведь это не по-офицерски!

– Я не какой-нибудь ваш костромской дворянин, я мальтийский рыцарь-госпитальер! – гордо вскинул голову тщедушный воспитанник Ордена Святого Иоанна.

– Видывали мы на Руси всяких рыцарей – и мальтийских, и тевтонских! – мрачно заметил Верёвкин. – Не хотите над своей галерой капитанствовать, будете у меня… пассажиром!

С «Десны» тем временем запросили пособить с бомбами.

– Куда ж вы свои-то подевали? – прокричали им верёвкинцы.

– Так их у нас и не было! – отвечали оттуда.

Бомбы перегрузили быстро. Времени-то в обрез. Вдали вроде бы замаячила галера лейтенанта Константинова. Верёвкин послал к ней шлюпку с просьбой держаться от него по левую сторону, чтоб он всегда мог рассчитывать на помощь.

Вновь налегли матросы на вёсла, и плавбатарея прибавила ход. Вскоре из темноты стали прорисовываться верхушки мачт турецких кораблей. На них беспечно жгли огни. Внезапно поменялся ветер, став зюйд-остовым, и сразу же вся хитромудрая затея Мордвинова полетела к чертям. Отступать, однако же, было поздно. Слишком глубоко в расположение флота противника забралась плавбатарея № 1.

– Руль право! – распорядился командир.

Осторожно обогнув турецкий флот, Верёвкин направил своё судно к кинбурнскому берегу и встал на мелководье.

– У гассановых кораблей осадка велика, и сюда они не сунутся. От мелочи же мы как-нибудь да отобьёмся! – объяснил он офицерам свой манёвр. – Пока подойдут галеры, продержимся, а там вместе прорвёмся!

А галеры всё не показывались, словно и не отправляли их вслед плавбатарее вовсе! Но думать о них времени уже не было. Начало светать. Вот уже вдали на салингах мачт турецких кораблей начали кричать голосистые муэдзины, созывая правоверных на утренний намаз. Затем на всём турецком флоте поднялся страшный переполох, началась беготня.

– Никак, турка нас увидал, а увидавши, испужался малость! – переговаривались промеж себя матросы, заканчивая последние приготовления к бою.

Верёвкин меж тем собрал офицеров.

– Милостью командующего и глупостью галерных капитанов мы брошены одни против целого флота! – заявил он. – Выбравшись на мелководье, я думал было дождаться здесь галер, но их нет и, видимо, уже не будет, а поэтому биться нам придётся самим! Мы можем, правда, сразу же выброситься на берег и тем спасти свои жизни. Но можем и атаковать, хотя при этом я не дал бы за счастливый исход и затёртого пятака! Каким будет ваше мнение?

Мнение было единодушным – атаковать!

– Браво! – улыбнулся Верёвкин. – Исполнить свой долг до конца и погибнуть с честью – это не так уж мало!

Выбрав якорь, плавбатарея на виду у неприятеля спустилась на фарватер и, подойдя к турецкому флоту, развернулась к нему бортом. Турки безмолвствовали, наблюдая за нахальными действиям одиночного русского судна. А затем по палубам неприятельских кораблей пронёсся ликующий крик. Это матросы дали волю своим чувствам, предвкушая лёгкую добычу.

Доволен был и сам капудан-паша Эски-Гассан, внимательно рассматривавший в трубу русское судно. Старый моряк никак не мог взять в толк, для чего понадобилось тому в одиночку лезть в середину целого флота.

– Кто-то у них не в своём уме: или адмирал, или капитан! – заявил он с ухмылкой своим приближённым. – Но это мы скоро выясним, когда врежем палкой по пяткам русского капитана! Изготовьте шлюпки для захвата приза! Эта батарея – настоящий дар Аллаха!

Но обрадованный «даром Аллаха» капудан-паша при всей своей опытности проглядел главное! Командир плавбатареи на самом деле действовал весьма рискованно, но далеко не столь безрассудно, как могло показаться со стороны. Верёвкин надеялся, что на середине фарватера течение Днепра при умелом маневрировании само отнесёт его в сторону от неприятеля. Надо было только до поры до времени не дать противнику разгадать свой замысел.

– Залп! – вскинул вверх шпагу русский офицер, прошедший Чесменскую баталию ещё в чинах мичманских.

– Огонь! – махнул платком турецкий адмирал, бывший при Чесме уже в немалой должности младшего флагмана.

Гулко рявкнули чугунные пушки, и первая партия каменных ядер, зловеще подвывая, понеслась к цели. Сражение началось.

Канониры с плавбатареи палили метко, и скоро Верёвкин отметил первые серьёзные попадания. Турки поначалу, наоборот, долго не могли пристреляться. Постепенно, однако, чахлые фонтанчики падающих в воду ядер стали ближе и ближе подступать к русскому судну. Теперь плавбатарея № 1 всё чаще оказывалась в кольце брызг. Массивный деревянный корпус дёрнулся раз, другой, третий – начались прямые попадания. Удивления, впрочем, на плавбатарее это не вызвало – бой есть бой! В клубах порохового дыма, в яростной решимости вела свой неравный поединок против огромного флота маленькая плавбатарея.

А вскоре случилось почти невероятное, что ещё больше осложнило положение русского судна. Вот что написал о происшедшем в своём позднейшем отчёте сам Верёвкин: «Я бы дрался до самой ночи с неприятелем, ежели бы не разорвало у меня пушку с левой стороны от носа первую, которым разрывом убило до 15 человек, чем навело такой страх на служителей, что насилу с помощью мичмана Ломбарда и лейтенанта, данного от Вас, мог собрать людей, которые бросились на палубу; и после того дрались мы ещё с полчаса, но вторичное несчастие последовало: разорвало другую пушку на той же стороне от носу и убило больше 15 человек. Страх, нашедший на людей, был столь велик, что не можно было никак сообразить, как их привести в чувство…»

Сегодня, наверное, легко судить за слабодушие рекрутов с плавбатареи № 1, но мне кажется, что надо быть к ним снисходительными. Ведь то, что испытали они, способно внушить робость и смятение даже опытным морякам. Они же только несколько месяцев назад покинули свои деревни и, никогда прежде не видя моря, были сразу же брошены в такое пекло. Рекруты боялись не турецких ядер, они боялись смертельных разрывов своих пушек, от которых не было спасения! А какой авторитет и сила духа требовались их командиру, чтобы в таком аду дважды пресекать панику и возвращать людей к орудиям!

Позднее Верёвкин с горечью напишет о качестве своих орудий: «… Что же принадлежит до артиллерии, то я удивляюсь, коим образом она принята с заводов, и кажется, что оная без пробы принята, в рассуждении, что при разрыве пушки оказался чугун как с грязью дерева; что же принадлежит до единорогов, которыми я оборонялся. только стволы короткие, так что при каждом выстреле единорог опрокидывался через задние колёса».

Второй раз, возвращая матросов к орудиям, командир сам встал у первой пушки и, взяв в руки фитиль, произвёл первый выстрел. Ободрённые примером командира, встали по местам и канониры. Снова заговорила русская артиллерия, по палубам турецких кораблей запрыгали смертоносными мячами ядра.

Когда окончательно взошло солнце, обнаружили плавбатарейцы вдали и пропавшие галеры. Те стояли на якорях и даже не пытались прийти на помощь своим товарищам.

Пал под ядрами артиллерийский поручик Иваненко. Вместе с ним погибло ещё трое. Бой продолжался.

Ближе к полудню Верёвкин окончательно убедился, что помощи ему не будет не только от галер, но и от Мордвинова, который оставался совершенно безучастный к судьбе плавбатареи. И тогда капитан 2-го ранга скомандовал:

– Рубите якорный канат!

В этот момент полез было к нему с советом всезнающий мичман Ломбард.

– Да отстань ты! – ругнулся капитан 2-го ранга. – На галере своей познанья надо было являть! Не до тебя сейчас!

Прикусив губу, храбрый госпитальер отошёл. Глаза его пылали злобой. Настоящие рыцари оскорблений не прощают!

– Эй! На руле! Держать курс в море! – приказывал тем временем Верёвкин ворочавшим тяжёлое штурвальное колесо рулевым.

Теперь, яростно отстреливаясь, плавбатарея стремилась уйти к берегам Крыма, чтобы там, найдя мелководье, спастись от турок. Минуя весь турецкий флот, Верёвкин попеременно дрался с каждым из неприятельских кораблей. Залп по очередному противнику, залп в ответ – и дальше к следующему кораблю, к новому обмену залпами, – здесь ещё раз сказались опыт и предусмотрительность капитана! Ещё до начала боевых действий Верёвкин позаботился об установке вдоль бортов набитых шерстью мешков. Пройдя вдоль всей турецкой боевой линии, плавбатарея потеряла лишь несколько человек!

Наконец турецкие корабли остались позади. Гребцы из последних сил налегают на вёсла, и плавбатарея № 1 устремляется в отрыв. Но не так легко уйти от опытного Эски-Гассана! Тотчас же над его флагманским кораблём взлетают сигнальные флаги и в погоню за ускользающей добычей устремляются лучшие ходоки турецкого флота. С ними ли тягаться тихоходной и неповоротливой батарее!

– Два фрегата при четырёх галерах! – спокойно отметил Верёвкин, оглядев преследователей в зрительную трубу. – Не мало, но и не много в сравнении с целым флотом!

Артиллеристам велел он целить без торопливости, но наверняка. А затем встал к пушке и сам. Результаты сказаться не замедлили. Несколько метких выстрелов с плавбатареи – и один из фрегатов, объятый пламенем, выбрасывается на прибрежную отмель. Залп, и сразу две галеры следуют его примеру. Кажется, можно и дух перевести, но не тут-то было!

– Господин капитан второго ранга! – кричит с марса встревоженный вперёдсмотрящий. – На траверзе ещё паруса!

То были спешившие на пересечку ещё два турецких фрегата с несколькими галерами. Быстро нагнав и взяв в клещи плавбатарею, турки попытались было прижать её к берегу, чтобы окончательно лишить хода. Но всякий раз попытки их заканчивались неудачей. Капитан 2-го ранга Верёвкин дело своё знал отменно. Буквально в самый последний момент он умудрялся ловко уворачивать «мордвиновский сундук» из-под турецких объятий. При этом русские пушки беспрерывно поливали картечью неприятельские палубы, оставляя на них десятки трупов. Три бешеные атаки выдержала плавбатарея. Три раза Андрей Евграфович Верёвкин оставлял превосходящего противника за своей кормой. Казалось, что хоть теперь-то военное счастье улыбнётся отважному капитану… И снова несчастье! Да какое! Когда в четвёртый раз на плавбатарею навалились турецкие фрегаты и с них кричали отчаянно: «Капитан, сдавайся! Капитан, не пали!» – на батарее вспыхнул сильный пожар у раскрытого люка крюйт-камеры. Матросы бросились от пушек.

– Безумцы! – кричали им офицеры. – Вы всё равно погибнете! Назад! К орудиям!

Но их никто не слушал. Положение сразу же стало критическим. Турки, почуяв перелом боя, усилили огонь. Крюйт-камеру отстояли, но по мачтам уже взбегали жадные огненные языки. Многие крестились:

– Всё кончено! Прими нас, Господи!

И вновь обратимся к рапорту самого командира: «.В то самое время схватил я саблю и грозил всех. (в документе неразборчиво. – В.Ш.), потом, бросившись к единорогу, выстрелил из него картечью, отчего неприятель отворотил в беспорядке от меня, не сделав ни одного выстрела из пушек.»

Офицеры тем временем ободрили людей и заставили их встать к орудиям. Положение было восстановлено. Верёвкин вытер ладонью покрытое пороховой копотью лицо:

– Господи! Дай нам силы всё превозмочь!

Слова капитана 2-го ранга заглушил страшный взрыв. Это разнесло в куски очередную пушку. По всей палубе валялись обрубки человеческих тел, кровь стекала в шпигаты ручьями. Те немногие, кто уцелел под градом осколков, были почти невменяемы. Казалось, что теперь-то уж всё! Но нет, и в этом случае Андрей Евграфович нашёл, как привести матросов в чувство и поставить к нескольким ещё уцелевшим орудиям. Следуя левым галсом в полный бейдевинд, плавбатарея всё же сумела оторваться от побиваемых ею турецких фрегатов. Но к Крыму идти было уже нельзя – вдали маячила очередная неприятельская эскадра. И тогда Верёвкин повернул на Гаджибей. Где-то вдалеке осталась Лиманская флотилия. Контрадмирал Мордвинов по-прежнему не решался прийти на помощь своей плавбатарее. На подходе к гаджибейской крепости Верёвкин едва не попал под огонь береговых орудий. Матросы были уже ко всему безразличны.

– Всё одно помирать! – говорили они. – Так хоть бы скорее, чтоб не мучиться!

Но командир плавбатареи думал иначе. Поворотив через фордевинд на новый галс, он удачно вышел из зоны крепостного огня. Отойдя же от Гаджибея, бросил якорь. Плыть далее было опасно. Стояла уже глубокая ночь. Обойдя судно и осмотрев трюм, Верёвкин убедился, что батарея едва держится на плаву.

– Одна хорошая волна – и мы на дне! – мрачно констатировал он.

– Следует немедля затопить судно, сбить из брёвен плот и уходить в море. Может, куда и вынесет, – предложил Юлиан де Ломбард.

– Лучше, по-моему, затопить батарею, самим же плыть к берегу, а там пробираться по степи к Херсону! – немного подумав, высказал свой вариант лейтенант Кузнецов.

У Верёвкина были соображения иные.

– Потопиться мы всегда успеем! – заявил он. – Пока ж определите людей для починки, и будем ждать рассвета! Там всё станет ясно!

С первыми лучами солнца с плавбатареи увидели, что находятся неподалёку от низкого песчаного берега, по которому разъезжали сотни конных татар. У берега же сонно качались на якорях полтора десятка турецких транспортных судов. Оглянулись на море – там белели парусами державшие курс на Гаджибей неприятельские фрегаты.

– Вот, господа, и попытайся мы прорываться на плоту или высаживаться на берег! – скупо обронил Верёвкин. – Наш план будет иным!

Как же решил действовать в столь непростой обстановке Андрей Евграфович Верёвкин? А так, как подобает русскому офицеру!

«Я не имею никакой помощи к спасению людей и судна, не имея шлюпки и потеряв все вёсла при рассвете. Пушек и провианта малое число, пресной воды ни капли, почёл за лучшее сняться с якоря, идти к тем купеческим судам, чтоб оными овладеть и всё сжечь, а которое способно будет к гребле, взять оное и, пользуясь тем, спасти себя от бедствия…»

Теперь экипажу плавбатареи предстоял новый бой. На этот раз с целой флотилией вооружённых транспортов. Впереди ждал абордаж! Офицеры были настроены решительно: только вперёд! Старослужащие матросы тоже. Зато рекруты смотрели угрюмо. Они уже давно перестали понимать происходящее. У нескольких человек помутился от пережитого рассудок. Их по приказу командира связали, чтоб не выбросились за борт.

Медленно набирая ход, сильно осевшая от многочисленных пробоин батарея целила в самую середину турецкой флотилии. Давалось это с большим трудом – судно почти не управлялось. Верёвкин тем временем в трубу уже определил объект атаки.

– Вон та бригантина нам подойдёт вполне! – обратился он к стоящему неподалёку Ломбарду. – Вы начальник абордажной партии! Прошу.

Резкий и сильный удар бросил офицеров на палубу. Судно стремительно заваливалось на борт, треща и рассыпаясь на глазах.

– Всем осмотреться! Что случилось? – закричал, вскочив на ноги, кавторанг.

То, что он увидел, повергло Верёвкина в отчаяние. Плавбатарея выскочила на прибрежную песчаную мель.

– Только крушения нам сейчас не хватало! – в сердцах стиснул кулаки Верёвкин.

Пока офицеры торопливо решали, что должно и можно предпринять в создавшейся ситуации, снова взбунтовалась команда, которую неожиданное крушение судна ввергло в полную панику. Остановить на этот раз обезумевших людей было уже невозможно. С криком: «Пусть лучше татарва головы порубает, нежели тут смерти дожидаться!», рекруты бросались в воду и плыли к близкому берегу.

Ломбарда с Кузнецовым, попытавшихся было их остановить, попросту избили, а Верёвкина силой заперли в трюме.

Однако и будучи запертым, командир не пожелал прекратить борьбу. Теперь он стремился как можно больше разрушить своё судно, чтобы оно не досталось неприятелю. Придя немного в себя от понесённых побоев, Верёвкин вооружился топором и стал рубить днище, ускоряя поступление воды. Затем подпалил бывшую в трюме пеньку и парусину…

Татары брали потерпевшую крушение плавбатарею в конном строю, благо вокруг было мелко, а пушки покинутого командой судна уже молчали. Верёвкина, угоревшего от дыма, вытаскивали из трюма за ноги. В сознание капитан 2-го ранга пришёл уже на берегу. С трудом разлепил спёкшиеся губы:

– Пить! Пиить!

Стоявший над ним татарин, осклабясь, хлестнул изо всех сил кнутом:

– У, урус, шайтан!

Обвязанного арканом, его бросили в седло.

– Гей! Гей! Гей!

И понеслись с редкостной добычей в лагерь. Впереди у Андрея Верёвкина был плен, долгий и тяжкий.

Трагедия «Марии Магдалины»

План Потёмкина по использованию Севастопольской эскадры в начале войны с турками был предельно дерзок. Зная, что линейный флот султана во главе с капудан-пашой уже появился у Днепровского лимана, прикрывая со стороны моря Очаков и готовясь нанести удар по Кинбурну, князь повелел нанести севастопольцам удар по главной тыловой базе турок – Варне. Там, по сведениям лазутчиков, ещё не ставили даже береговых батарей, а в гавани грузились припасами многочисленные транспорты для турецкого флота и Очаковской крепости. По замыслу Потёмкина успешный рейд корабельного флота к Варне неминуемо заставил бы капудан-пашу увести свои корабли из-под очаковских стен, что позволило бы, в свою очередь, Екатеринославской армии спокойно начать осаду крепости.

– Напасть на турецкий флот и истребить! – велел светлейший.

Но командующий Севастопольской эскадрой контр-адмирал граф Войнович в поход особо не торопился. Потёмкин нервничал, слал из Кременчуга, где в то время находился, послания раздражённые: «Чем скорее сделан удар, тем оный надёжнее, подтвердите графу Войновичу поспешать выступлением в море, и себя прославить».

Только после этого граф начал неспешно готовиться к Варненской диверсии. Как всегда бывает в самый последний момент, обнаружилась нехватка матросов. Пришлось наскоро пополнять команды солдатами местных полков.

За плечами главноначальствующего корабельной эскадрой контрадмирала Марко Войновича была Архипелагская кампания, где он отличился, командуя фрегатом, а затем и отрядом лёгких судов. Поступив на русскую службу волонтёром, этот неглупый венецианец сумел отличиться при блокаде Дарданелл и штурме Бейрута, а затем, оставшись служить в российском флоте, быстро сделал блестящую карьеру. Понравился Войнович и императрице Екатерине при посещении ею перед войной Севастополя. Тогда-то за устройство города и флота и пожаловала она ему графский титул. Злые языки, правда, говорили, что ахтиарский флагман просто-напросто выклянчил своё графство, подсунув императрице подложные бумажки об утерянном якобы предками фамильном титуле. Как бы то ни было, а репутацию к началу войны граф Войнович имел самую боевую, и Потёмкин был вправе ожидать от него новых подвигов и побед. Увы, скоро светлейшего постигнет глубокое разочарование, ведь далеко не всякий толковый капитан становится настоящим флотоводцем…

Младшими флагманами Севастопольской эскадры являлись в ту пору капитаны бригадирского ранга Паоло Алексиано и Фёдор Ушаков. При этом первый одновременно командовал фрегатом «Святой Андрей», второй – 66-пушечным «Святым Павлом». Алексиано был из греков. На русскую службу поступил из корсаров в самом начале Архипелагской экспедиции, вместе со своими пятью братьями. Отличился при Чесме, затем захватывал турецкие транспорты, прослыв одним из самых удачливых приватиров. По заключении мира Алексиано перебрался со всею роднёй в Россию, которая стала отныне ему вторым отечеством. В жизни капитан бригадирского ранга был весьма скромен, а в деле морском знающ и многоопытен.

Заслуги второго из младших флагманов Севастопольской эскадры, Фёдора Ушакова, к тому времени были значительно скромнее. Первую турецкую войну в лейтенантских чинах он провёл на Азовской флотилии, где трудился похвально, но в сражениях так и не участвовал. В мирные годы водил успешно фрегат в средиземноморские пределы. Внимание же на себя Ушаков обратил во время строительства корабля «Святой Павел» в Херсоне, когда весьма деятельно боролся с чумой. Потёмкину нравились не только морские познания капитана, но и его трудолюбие.

24 августа 1787 года светлейший отписал графу Войновичу ордер о немедленном выступлении. Приказ был строг и недвусмысленен: «Подтверждаю Вам, собрать все корабли и фрегаты и стараться произвести дело, ожидаемое от храбрости и мужества вашего и подчинённых ваших. Хотя бы всем погибнуть, но должно показать всю неустрашимость к нападению и истребление неприятеля. Сие объявите всем офицерам вашим. Где завидите флот турецкий, атакуйте его, во что бы то ни стало, хотя бы всем пропасть».

Прочитавши столь строгое предписание, Войнович не на шутку разволновался:

– Как это всем погибнуть? Как это всем пасть? Неужто князь нас, что агнцев безвинных, на закланье шлёт? Что делается! Что делается!

Как гласят исторические источники, потёмкинский приказ Войнович получил к полудню субботнего дня. В своём домике неподалёку от пристани, которая и поныне носит в его честь название «Графской», он собрал эскадренных капитанов, объявил им начальственную бумагу. Капитаны к услышанному отнеслись спокойно, что ж поделать, война есть война! Отпуская их, Войнович произнёс со слезою в голосе:

– К завтрашнему вечеру быть всем готовыми вступить под паруса, а к полуденной пушке прошу всех ко мне на прощальный обед!

Капитаны расходились, несколько удручённые подавленным состоянием командующего.

– И чего это он нас всех заранее хоронит? А бумажку читал, руки тряслись!

Однако выйти в море снова не удалось, Войнович снова перенёс дату отплытия на неделю. Позднее участники похода признают, что если бы не этот досадный перенос сроков выхода в плавание, то всё могло бы сложиться совершенно иначе. «Если бы мы вышли в понедельник в море, то непременно были бы в Варне и сделали бы сражение, а как целые сутки промедлили напрасно в угодность глупого суеверия, то не дошли мы до Варны 40 миль итальянских, потерпели ужасное бедствие», – вспоминал впоследствии один из участников этого несчастливого похода.

Утром 31 августа Севастопольская эскадра с распущенными флагами наконец-то покинула Ахтиарскую бухту. Береговые батареи прощально салютовали. В ответ с кораблей и фрегатов тоже палили. Войнович избрал флагманом линкор «Слава Екатерины». Передовым же вёл эскадру бригадир Фёдор Ушаков на своём «Святом Павле».

Первые дни плавания погода благоприятствовала, но едва эскадра спустилась до траверза мыса Калиакрия, погода начала быстро свежеть, а барометр падать. Готовясь к ненастью, на судах зарифили паруса, закрепили «по штормовому». Чтобы не сорвало на качке пушки, закрепили и их, орудийные порты задраили наглухо. И вот обрушился шторм, который вскоре достиг силы настоящего урагана.

В самое короткое время корабли и фрегаты были разбросаны волнами и ветром столь далеко друг от друга, что каждый из них мог рассчитывать только на себя. Непрерывные удары стихии быстро расшатали корабельные корпуса, сломали мачты и оборвали такелаж. Вот когда сказалась спешность постройки и нехватка в Херсоне опытных корабельных мастеров. Увы, исправить что-либо было поздно!

На флагманской «Екатерине» все три мачты рухнули разом, при этом столь сильно накренив своим весом корабль, что тот едва не опрокинулся. Положение спас флаг-капитан Дмитрий Сенявин, который, не растерявшись, с топором в руках бросился перерубать многочисленные ванты, не дававшие мачтам упасть за борт. За Сенявиным поспешили матросы, и спустя несколько минут корабль смог наконец выйти из гибельного крена.

Один из офицеров «Екатерины» впоследствии вспоминал: «Мы положили якорь на глубине 55 саженей, выдали полтора каната, якорь задержал, корабль пришёл к ветру, и течь несколько уменьшилась. В полдень 9-го никого от нас не было видно. 10-го течь прибавилась, а 11-го числа с вечера до полночи так увеличилась, что во все помпы, котлами и вёдрами изо всех люков едва могли удержать воду и мы за то время были точно на краю гибели».

Вдалеке среди пенных водяных валов палил пушками, прося о помощи, фрегат «Крым», но помочь ему не мог никто. Прошёл час, другой – выстрелы с него внезапно стихли.

– Никак, конец «Крыму» пришёл! – крестились на стонущих под напором ветра кораблях. – Отмучились сердешные!

Из донесения капитана бригадирского ранга Паоло Алексиано: «Ветер, усиливаясь, сделался крепкий, и напоследок чрезвычайный шторм с дождём и превеликой мрачностью… На порученном мне фрегате „Св. Андрей" изорвало паруса, и от множества вливаемой в него воды он едва не затонул. В оное время оказались видимы со сломанными от шторма мачтами от нас между N и Ost два корабля, один из них без всех мачт, другой с одной фок-мачтой… и 2 фрегата. 10-го числа в 3 часу пополудни превеликой качкой сломило грот и бизань-мачты, осталась одна фок. При оном величайшем несчастии, претерпя чрезвычайные беспокойства и опасности при употреблении всевозможном старании. прибыл на севастопольский рейд.»

Наконец суда стали по одному возвращаться в Севастополь. Вид их был ужасен! Избитые корпуса с выбитыми обшивными досками, обрубки мачт и обрывки парусов. Первой мыслью встречавших их на берегу было то, что эскадра наголову разгромлена турками, столь трагично было зрелище полузатонувших кораблей и фрегатов, не говоря уже об измученных и едва державшихся на ногах офицерах и матросах.

Собиралась эскадра крайне медленно. Бывало, что приходило в день по одному судну, а бывало, что по нескольку дней и вообще никого не было. В Севастополе воцарилась печаль. Беспомощность ожидания была столь невыносима, что семьи не вернувшихся моряков сутками простаивали на берегу, вглядываясь в даль, не мелькнёт ли вдали парус?

Ураган раскидал эскадру по всему Чёрному морю, «Святой Павел» отнесло аж к абхазским берегам. Лишь благодаря искусству своего командира Фёдора Ушакова «Павел» смог вернуться в родную гавань, но без мачт, бушприта, парусов и руля. Приползли, как говорится, на честном слове.

Совершенно отчаялись ждать с моря и флагманскую «Славу Екатерины». Когда ж она показалась, то её поначалу и не узнали, столь разительно отличалась эта развалина от ещё недавно грозного и гордого линкора. На «Екатерине» мачт не было вовсе. Вместо них торчали кое-как наспех сооружённые стеньги, нижний дек полностью ушёл в воду, а сам корабль прямо на глазах собравшихся на берегу повалился на правый борт. Едва зайдя в Севастопольскую бухту, линейный корабль начал тонуть, пушечными выстрелами прося о помощи. Насилу спасли. Сойдя на берег, контр-адмирал Войнович немедленно отправил Потёмкину письмо: «Нахожу себя несчастливейшим человеком и принуждённым доносить о крушении наших сил, под моею командою состоящих. С лишком 20 лет как хожу в море, и по всем морям был, но такого несчастия предвидеть не мог, и как спаслись, одному Богу известно».

В то же время контр-адмирал более иного сокрушался, что волнами разбит был его кормовой салон, а в штормовое море унесло всё: личные вещи, деньги и золотую с бриллиантами жалованную императрицей табакерку. При расспросах о пережитом Войнович лишь вздыхал да истово крестился:

– Качки таковой я никогда и вообразить не мог! Страх! Сущий страх!

Когда, наконец, подсчитали все вернувшиеся с моря суда, то оказалось, что не хватает двух – фрегата «Крым» и линейного корабля «Мария Магдалина». О «Крыме» никто никогда больше ничего не слышал. Фрегат навсегда сгинул в штормовом море вместе со всей командой. Гибель его так и осталась одной из вечных тайн моря, которые вряд ли когда-либо будут раскрыты.

Состояние, в котором Черноморский флот вернулся в Севастополь, было ужасным. Все без исключения корабли нуждались в многомесячном ремонте. Невысок был и дух избежавших гибели команд. Особенно удручающе на всех действовала бесследная пропажа в штормовом море фрегата и линейного корабля.

О «Марии Магдалине» не скоро, но вести всё же пришли. Были они, однако, весьма безрадостны. Во время шторма линейный корабль, как и большинство других судов Севастопольской эскадры, потерял все мачты, а затем ветром был унесён прямо в Босфор. Когда же ветер немного стих, турки окружили дрейфовавшее у самого берега судно. Капитан «Марии» англичанин Тиздель, понимая, что победой неизбежная схватка для него кончиться не может, драться был особо не намерен.

– Как потерпевший жесточайшее кораблекрушение, я имею теперь полное право более не сопротивляться! Крушение оправдывает спуск флага всегда!

Желая сдаться, он собрал офицерский совет. И хотя офицеры как один высказались за бой, Тиздель самолично и спустил Андреевский флаг под радостные улюлюканья турок. Жизнь свою Тиздель спас. А чести у него никогда и не было. Нам, читатель, ещё предстоит встреча с изменником-англичанином, встреча эта будет не из приятных!

Турки немедленно сняли с «Марии Магдалины» команду, заковав всех в кандалы. Сам же корабль под радостные крики многотысячных толп зевак втащили в Босфор и поставили напротив султанского дворца как первый боевой трофей. Султан Селим таким подарком был доволен чрезвычайно.

– Вот, – говорил он своим приближённым. – Я ещё и не начинал по-настоящему воевать, а гяуры уже сами плывут к нам, чтобы сдаться. Само море помогает нам, что же станет с неверными, когда они услышат гром моих пушек?

– О великий из великих! – падали перед ним на колени вельможи. – Только ты способен потрясти основы вселенной и донести священное знамя пророка до крайних её пределов! Надменная гордость московитов рассыплется в прах перед твоей поступью! Шторм, разметавший и побивший флот московитов, есть великое предзнаменование твоей победы!

В тот день в Константинополе палили пушки, а нищим на Галате разбрасывали медные монеты и куски жареной баранины.

Когда известие о печальном исходе плавания эскадры Войновича доставили Потёмкину, тот впал в крайнее отчаяние. Один-единственный шторм надолго вывел из строя весь корабельный флот России на Чёрном море, в один миг перечеркнув все планы князя. Недоброжелатели позднее говорили, что Потёмкин был столь удручён, что полагал войну уже проигранной и даже думал как быстрее вывести войска и флот из Крыма, который не сегодня-завтра всё равно достанется туркам. На самом деле заключать мир с турками и уступать им Крым Потёмкин не собирался.

– Было у меня две руки, на море Чёрное положенных: эскадры Севастопольская да Лиманская! – изливал он душу своему другу и помощнику поэту Петрову. – Одну теперь море побило, и остался я нынче однорук! Не турки ударили, но Господь!

– Ничего, Григорий Александрович! – утешал его Петров. – Кто управляется при одном глазе, тому и с одною рукою совладать можно, была бы голова на плечах!

Посмеявшись шутке, светлейший несколько успокоился, а успокоившись, грохнул кулаком по столу:

– Я ещё так султана за шальвары потрясу, что враз всех своих мамок забудет!

Русско-турецкая война ещё только начиналась. Небывалый по силе шторм значительно ослабил Черноморский флот, надолго выведя его из строя в самый ответственный момент. Но русские моряки ещё возьмут своё! Впереди ещё будет не только Измаил, Фокшаны, Мачин и Рымник, но морские победы при Керчи, Гаджибее и Калиакрии! Впереди ещё будет слава и бессмертие Ушакова!

Клевета и клеветники

А что же сталось с пленённым капитаном 2-го ранга Верёвкиным и его товарищами? Спустя несколько дней после боя на столе у светлейшего лежал подробный мордвиновский отчёт о произошедшем сражении и последовавшем крушении плавбатареи. Что же писал и кого обвинял в письме Николай Семёнович Мордвинов? Контрадмирал называл виновными всех, кроме себя! Мордвинов писал так: «Сколько я мог узнать, то неудача произошла оттого, что Ломбард, который был назначен со своею галерою, пошёл на батарею, а галере приказал сняться с якоря и идти вслед; другая галера не скоро снялась с якоря и потеряла батарею из вида. Батарея же поторопилась идти одна, а не соединённо с двумя галерами, как от меня было приказано».

Из отчёта командующего выходило, что главный виновник происшедшего – Ломбард. Но дело в том, что одновременно с мордвиновским докладом на стол Потёмкина лёг ещё один. Автором второго письма был не кто иной, как Юлиан де Ломбард! Каким образом, находясь в плену, да ещё в такой малый срок, он смог переправить своё послание, остаётся загадкой и поныне. О чём же писал мичман Ломбард? И зачем ему вообще понадобилась эта затея с письмом?

Ответ ясен из содержания его бумаги. Мальтийский рыцарь подробно доносил светлейшему все перипетии трагического сражения. При этом как мог выпячивал свои заслуги, не забывая поливать грязью командира плавбатареи. Ни о каком рыцарском благородстве речи не шло. Не до того – надо было спасать свою репутацию героя и отчаянного смельчака. И Потёмкин поверил… Ломбарду! Ещё бы, в его памяти были свежи лихие рейды бравого мичмана у Кинбурна.

Наконец, и сам Суворов, благодарный за оказанную ему помощь, заступился за Ломбарда! За капитана Верёвкина же заступников не имелось. Под впечатлением ломбардовского пасквиля Потёмкин немедленно отписывает письмо Мордвинову: «Милостивый государь мой, Николай Семёнович! Полученное мною. письмо к Вам от лейтенанта Ломбарда сим препровождаю. Из оного усмотрите, ваше превосходительство, сколь малонадёжного человека употребили вы на батарее и сколь пагубно было его упорство и невнимание к советам, которые преподаёт ему господин Ломбард. Вы же сами довольно знали невозможность господина Верёвкина, чтобы вверить ему жизнь многих храбрых людей.»

Столь предвзятое отношение к командиру плавбатареи № 1, которого хорошо знали и уважали черноморские офицеры, породило ропот в их среде. Письмо Потёмкина вызвало возмущение даже у Мордвинова. Несмотря на то что контр-адмирал особых чувств к Верёвкину не питал, он всё же посчитал нужным в ответе светлейшему заступиться за попавшего в беду капитана 2-го ранга.

В своём послании от 25 марта 1787 года он пишет следующее: «Письмо от вашего курьера я получил. Теперь не время отвечать на письмо господина Ломбарда: предубеждение сильно ещё действует. В спокойное время вы сами усмотрите, что оно преисполнено противоречиями, явною ложью и бесстыдным хвастовством. Подобных писем у меня много из-под Кинбурна. Скажу вам только, что по усердию моему к службе, желаю вам иметь побольше Верёвкиных, и что Ломбард не отнимет у него достоинства искусного и храброго офицера: он репутацию свою имеет, утверждённую многими летами службы. Не худо было бы допросить солдата, который был на батарее и который теперь у вас. Простой солдат истину лучше расскажет. Я и многие свидетельствовать могут про то время, когда он съехал с моего фрегата. Всё, что он пишет – есть бесстыдная ложь. Вы имеете рапорт мой за пять дней прежде отплытия эскадры к Очакову и ночной атаки. Вы знаете Ломбарда, я недовольно уважал, чтобы с ним мог дружески советоваться. Я соболезную, что храбрые люди, прославившие нас, но безгласные, в оную минуту предаются оклеветанию. Но если бы Верёвкин был дурён, имел бы ли из кого я выбрать лучшего? Прошу припомнить, в каком состоянии флот тогда находился, и то также, что не упустил я требовать всё, что нужно для флота на другой день по получении письма из Ясс о войне. Полезно было бы для вас и вообще для всех, чтобы исследованы были поступки Ломбарда во всё время его начальства на галере, особливо во время сражения».

В плену

Тем временем Андрей Евграфович Верёвкин был передан татарами туркам и доставлен в Измаил. Далее его путь лежал в Стамбул.

Бани – турецкие тюрьмы – места страшные, немногие выходят оттуда живыми: теснота, сырость, крысы, побои и голод быстро сведут в могилу любого. Кроме Верёвкина в Стамбульской тюрьме находилось ещё несколько морских офицеров. Среди них: командир шхуны «Вячеслав» капитан 2-го ранга Борисов, офицеры линейного корабля «Мария Магдалина» и Ломбард, которого тоже доставили в турецкую столицу.

В офицерской камере, площадью в восемнадцать квадратных футов, размещалось тринадцать человек. Матросы содержались в ещё более кошмарных условиях. Почти ежедневно на тюремном дворе рубили головы непокорным. Зверские избиения были настолько обыденны, что на них и внимания не обращали – жив и ладно!

Среди офицеров пытался главенствовать командир «Марии Магдалины» изменник Тиздель.

– Я старший по званию и потому первый среди вас! – объявил он сокамерникам. – Отныне всё решаю только я!

– Это по какому же праву? – возмутился прямодушный Верёвкин.

– Как по какому? Я капитан первого ранга!

– У предателей, негодяев и трусов нет званий, как нет и чести! – сплюнул Верёвкин. – И ты мне не начальник!

Вскоре в камере образовалось две группировки. Одну из партий, основу которой составили иностранцы, бывшие до плена на русской службе, возглавил Тиздель. Российские же офицеры в большинстве своём сплотились вокруг Верёвкина. Верёвкинцам приходилось нелегко. Через английского посланника Роберта Энели и французского посла Шуазель Гуфье Тиздель и его сторонники всегда имели свежие продукты и чистую одежду. Верёвкин же с товарищами довольствовался тюремной похлёбкой и лохмотьями бывшей формы. Но перебежчиков не было. Уверовав в свою всесильность и безнаказанность, Тиздель замыслил избить Андрея Верёвкина, но чесменский герой со своими сторонниками дали ему достойный отпор. Тогда Тиздель изменил тактику. По его указке тюремные стражники отправили Верёвкина и его ближайшего сотоварища Константина Рубетца в одиночные камеры. Но и после этого «российская партия» не сдавалась. Одновременно Тиздель с Ломбардом стали пересылать в Россию письма с небылицами о Верёвкине и его друзьях. Всякий, кто пытался хоть как-то противодействовать англичанину, тотчас зачислялся в разряд пьяниц, о чём Тиздель непременно отписывал в Петербург. Далеко не все выдержали тяготы тюрьмы и тизделевский шантаж. Умерли от побоев кавторанг Борисов и доктор Бернгард, скончался от истощения мичман Алексиано, сошёл с ума Константин Рубетц…

Случались происшествия и у тиздельцев. Так, будучи в изрядном подпитии, пытался перерезать себе горло под одеялом героический Ломбард, но не успел и заснул. Спас своего недруга от смерти Андрей Верёвкин, первым заметивший кровь под его кроватью и поднявший шум.

А вскоре Ломбард пропал. Тизделю был нужен свой человек на свободе. Необходимо было создать в Петербурге и Херсоне положительное мнение об его достойном поведении в плену. Ведь мирные переговоры с турками был уже не за горами, и надо было спасать свою карьеру. Кроме того, надо было нанести решающий удар по Верёвкину и его товарищам. Для этой цели наиболее подходящей фигурой виделся не кто иной, как Ломбард. Над мальтийцем ещё витал ореол спасителя Кинбурна, его любил Суворов, ему, наконец, благоволил сам Потёмкин.

Побег (а скорее всего, просто выкуп) Ломбарда из плена до сих пор никому не понятен. Как мог полуживой, не знавший ни языка, ни местных обычаев мальтиец бежать из главной темницы страны и, пробравшись через всю Турцию, спустя всего месяц прибыть в Херсон? Безусловно, что дело не обошлось без французского посла Шуазеля и допускавшегося в тюрьму некоего патера Тардини…

Очутившись в ставке Потёмкина, Ломбард представил свою версию событий. И ему поверили. Вскоре за столь «блистательные» подвиги мальтиец получил вне линии чин капитан-лейтенанта и хорошие деньги. На этом следы его пребывания на русской земле навсегда теряются. Скорее всего, заработав своё, он укатил домой, чтобы там предаваться воспоминаниям о своих подвигах в далёкой Московии.

Забвение и смерть

А что же Андрей Верёвкин? Как сложилась его судьба? После заключения мира с Турцией его, измождённого и больного, отпустили домой. Но на Черноморском флоте отважного моряка никто не ждал. Вакантной должности для него не нашлось. От бывшего командира плавбатареи открещивались как могли. Героя сторонились даже друзья.

Верёвкин недоумевал:

– Или мало я крови за Отечество пролил? Или честь свою офицерскую где замарал?

Бывшие соратники отводили взор:

– Уж больно много разговоров ходит, Андрюша, о твоём пьянстве беспробудном в плену турецком, о драках тобою там учинённых!

– Ах вот оно что! – качал седой головой капитан 2-го ранга. – Вы верите прохвосту Ломбарду, а не мне, вашему старому соплавателю!

– Мы тебе верим, – отвечали офицеры херсонские, вздыхая. – Но уж больно много говорят, а дыму без огня не бывает!

– Э-эх! – махал на всех рукой Андрей Евграфович. – Был у меня один дружок настоящий, Сакен, да и тот в бою геройски убиен! Надо было, видать, и мне на бочке пороховой взорваться. Тогда бы и поносительств таких напрасных не слушал!

Службы более у Верёвкина уже не было. Некоторое время он числился при Херсонском порту. Сделали своё дело и полученные раны. Но более всего подкосила старого моряка несправедливость и ложь. Выдержавший отчаянно смелый бой один на один со всем турецким флотом, пережив страшное кораблекрушение, издевательства турецкой тюрьмы, он теперь оказался никому не нужен. Силы быстро покидали его. В 1792 году Андрея Евграфовича уволили от службы с производством в чин полковничий. Смерть его прошла для всех незамеченной. Да и кому было дело до какого-то бывшего командира плавбатареи!

В последний путь Верёвкина провожала верная жена да несколько старых моряков, помнивших подвиг отважного капитана…

С тех давних пор минуло немало времени. Кто теперь помнит о Верёвкине? Кто помнит теперь о его подвиге и о тех мытарствах, которые пришлось ему вынести?

За мной, кто в Бога верует!

Капитана 2 ранга Христофора Ивановича Остен-Сакена знали на флоте как офицера грамотного и опытного. Нынешняя война против турок, начатая в прошлом, 1787 году, была для него уже второй. Однокашники по морскому корпусу, те, кто на Балтике плавал, дослужились до чинов бригадирских, Сакен же всего-навсего получил капитана 2 ранга. Причина тому была самая заурядная: Черноморский флот молодой, и штаты на нем невелики. Просился было еще перед войной Сакен в эскадру Севастопольскую, чтоб чин следующий там получить, но главный начальник морской контр-адмирал Мордвинов не пустил, придержал на флотилии гребной. Да Христофор Иванович сильно и не расстроился: надо – значит надо!

Командовал в то время Остен-Сакен дубель-шлюпкой, неуклюжим гребным судном о сорока двух веслах и пятнадцати пушках. И хотя слава об этих дубель-шлюпках на флоте шла самая худая, ибо тонули они при каждом шторме нещадно, Сакен службой был доволен вполне. С началом войны судно сакенское во всех боях участвовало с неизменным успехом, заслужив похвалу самого князя Потемкина.

Во второй половине мая 1788 года русские гребные суда собрались в низовьях Днепра, у Голой пристани, в ожидании турецкого флота. Впереди, на выходе из днепровского лимана, находился лишь передовой отряд. Его задача – оказать поддержку Кинбурнской крепости и вовремя предупредить командующего флотилией о появлении турецких сил. Отрядом этим и командовал капитан 2 второго ранга Сакен. В подчинение его помимо собственной дубель-шлюпки входили еще два мелких судна под началом француза-волонтера Роже Дама, наглеца и авантюриста.

Двадцатого мая на горизонте забелели многочисленные паруса. Скоро стало окончательно ясно, что это турецкий флот. Командующий кинбурнской обороной генерал Александр Суворов велел звать к себе Сакена.

– Вот что, – сказал он, когда кавторанг прибыл. – Уходи, Христофор Иванович, в лиман. Противу турецкого флота тебе не выстоять, а суда и людей губить понапрасну не надобно!

– Шебеки я отправлю немедля, а сам задержусь немного. Надо турок посчитать получше, чтоб знать, с кем ныне дело иметь придется! – ответил командир дубель-шлюпки.

– Ладно! – кивнул Суворов. – Но поторапливайся!

Вскоре обе шебеки графа Дама покинули Кинбурнскую крепость. Молодой граф, метко прозванный Суворовым «сопливцем», на энергичной гребле уводил свои суда в лиман. Еще немного – и они скрылись из виду.

– За этих я спокоен! – вытер платком потный лоб Сакен. – Теперь займемся турками.

Подсчет сил турецкого флота оказался делом далеко не простым. Близко к берегу неприятель не подходил, а различить число его судов в стелющемся над волнами тумане было сложно. Но вот, наконец, и эта задача выполнена. Сакен срочно прибыл к Суворову. Тот протянул ему запечатанный красным сургучом пакет:

– Передашь принцу! Поспешай! Сведения о турках весьма важны!

В письме к командующему Лиманской флотилией принцу Нассау-Зигену Суворов писал: «20 мая 1788 Кинбурн. Когда я окончил письмо, басурманский флот явился величественно в числе 52 судов. Из них многие уже стоят на якоре под Очаковым. Там их 4 галеры, 2 бомбарды и 4 линейных корабля… Сакен уходит отсюда. Я предполагаю, если только старый капитан-паша находится на флоте, то не пройдет суток, как он нападет на нас. Это было написано в 8 часов утра, а в 9 часов мы увидели еще 22 парусных судна… Галеры, бомбарды, шебеки, шлюпки числом 34 судна стояли вдоль берега Очакова у крепости… Обнимаю Вас, принц. Да увенчает Вас Господь лаврами».

…На выходе Сакен столкнулся со своим старым товарищем подполковником Козловского полка Федором Марковым.

– Будь осторожен! – сказал тот, беря капитана 2 ранга под локоть. – Турки, кажется, в обход крепости к лиману двинулись!

Сакен лишь махнул рукой:

Положение мое отчаянное. Единственное спасение – прорыв, да и пакет доставить надобно. Ежели турки атакуют меня двумя судами, я возьму их, с тремя буду сражаться, от четырех не побегу, ну а если нападут больше, тогда прощай, Федор Иванович, мы боле не увидимся!

– Ни пуха ни пера! – крикнул Марков вдогонку.

– К черту! – отмахнулся Сакен.

Через четверть часа дубель-шлюпка, выгребая на пределе сил, устремилась к Днепровскому лиману. Сакен не знал еще, что турки, не ограничившись демонстрацией сил у Кинбурна и Очакова, уже направили скрытно часть гребного флота в лиман. Но, и, не зная этого, опытный кавторанг старался идти ближе к берегу, чтобы быть менее заметным со стороны моря.

Скрытно проскочить, к сожалению, не удалось. Противники заметили друг друга почти одновременно. От скопища турецких гребных судов сразу же отделились тринадцать галер и бросились на пересечку русскому судну.

Наши уходили на веслах. Матросы гребли отчаянно, до кровавых мозолей на руках.

– Два! Р-р-раз! Два! Р-р-р-аз! – хрипло выкрикивали начальствующие над бортами мичмана. Но куда неуклюжей и тихоходной дубель-шлюпке тягаться в ходкости с быстроходными и маневренными галерами! Дистанция между судном Сакена и преследователями быстро сокращалась. Вскоре турки уже поравнялись с дубель-шлюпкой.

– Сдавайс, урус шайтан! – кричали они весело, за перила палубные свешиваясь.

– Ишь губы-то раскатали! – усмехнулся Сакен. – Пали по ним, ребята!

Первые же русские ядра, пущенные почти в упор, буквально разнесли в щепки борт ближайшей галеры. Заваливаясь на бок, галера тотчас отвернула к берегу, А Сакен уже разворачивал дубель-шлюпку форштевнем на неприятеля. Это не было безумием! Маневр был единственно верным решением в сложившейся ситуации. Дело в том, что дубель-шлюпки предназначались для ведения морского боя в строю фронта, а потому почти вся артиллерия располагалась у них в носовой части. У Сакена там стояли две 30-фунтовые пушки и одна 12-фунтовая. Вдоль бортов же находились лишь мелкие орудия да фальконеты.

Но сейчас Сакена волновало иное.

– Шлюпку на воду! – скомандовал он.

В нее попрыгали гребцы. Старшему, седому унтеру, кавторанг вручил судовой флаг и суворовский пакет.

– Уходите под берег! – говорил напоследок. – Пока османы нами заниматься станут, вы и проскочите. С Богом!

– Не сумлевайтесь! Все сделаем как должно! – отвечал старый моряк, слезы вытирая. – Может, еще и свидимся!

– На том свете все повидаемся! – бросил Сакен. – Дорога каждая минута. Отваливайте!

Пока турки робко обходили со всех сторон одинокую дубель-шлюпку, старый унтер сумел уйти на своем суденышке к берегу и укрыться в прибрежных зарослях. Да турки и не преследовали его.

Все были заняты дубель-шлюпкой. Еще бы: ведь награда за ее пленение обещана немалая. По этой причине среди галер творились толкотня и неразбериха. Каждый желал быть первым!

Наконец турки разобрались. Действия их стали согласованными и энергичными. Однако за это время русские моряки вывели из строя еще два неприятельских судна. Отвернув в сторону, галеры густо пачкали небо дымом разгорающихся пожаров. Зато остальные бросились в решительную атаку.

Уверенно маневрируя, Сакен трижды уходил от таранных ударов. Но, промахиваясь, галеры снова и снова заходили в атаку. И неизбежное случилось… Пока Сакен уворачивался сразу от двух галер, из-за них выскочила третья и на полном ходу врезалась в борт дубель-шлюпки. От сильного удара рухнула мачта, полетел в воду носовой шпирон.

– Алла! Иль Алла! – заголосили турки, ринувшись на палубу.

– За мной, кто в Бога верует! – выхватил шпагу Сакен.

Орудуя мушкетонами, банниками и интрепелями, сакенцы отбросили первых, но на их место уже набегали вторые, третьи… Новый удар – это с другого борта сцепились с дубель-шлюпкой новая галера, за ней еще и еще… Вскоре рукопашный бой кипел по всему судну. Наши бились отчаянно, пощады не просили, но силы были неравны. Вот уже большая часть палубы захвачена врагом, вот уже торжествующие турки прицепили на обрубок мачты свой флаг.

– Господин кавторанг! – прохрипел перепачканный своей и чужой кровью боцман. – Кидайтесь за борт, а мы тута вас прикроем!

Сакен, не отвечая, отмахнулся: мол, нашел о чем!

– Надо пробиваться к крюйт-камерскому люку! – крикнул он боцману. – Прикрывай мне спину!

Так, отбиваясь штыком и шпагой от наседавших турок, офицер и матрос пробивались к цели. Вот и крюйт-камера. У люка вповалку лежат наши и турки. Не теряя времени, Сакен схватил кем-то брошенный у пушки тлеющий фитиль.

– Никак рваться надумали, ваше высокородие? – бросил взгляд на фитиль боцман.

– Иного нам не остается! – кивнул Сакен. – Продержись хоть минуту и… прощай!

Одолев в два приема ведущий в хранилище боезапаса трап, Сакен, не теряя времени, подбежал к ближайшему пороховому бочонку. В тусклом отсвете фитиля пороховая мякоть зловеще отливала блестящим свинцом. А сверху уже слышался топот ног по трапу.

«Все, значит, отмучился уже мой Ерофей Акимыч! – мелькнула мысль у Сакена. – Теперь мой черед! Господи, прими душу раба твоего!»

…Огненный столб взрыва буквально разнес на куски дубель-шлюпку, а вместе с ней и сцепившиеся с ней галеры. Остальные в страхе бежали восвояси…

Известие о гибели судна и его отважного командира принесли принцу Нассау-Зигену матросы с уцелевшей шлюпки. Перед адмиралом они выложили засургученный пакет и Андреевский флаг.

– Так погибают настоящие герои! – сказал потрясенный случившимся французский принц. – Я знал многих храбрецов на всех флотах европейских, сам глядел смерти в глаза у бастионов Гибралтара, но такого видеть не приводилось!

Офицеры же флотильские, поминая погибшего друга, вспомнили об одном давнем разговоре. Как-то, расстроенный известием о попавшем в плен нашем корабле, Сакен сказал во всеуслышание:

– Господа, рассуждайте об этом несчастном обстоятельстве, как думаете и как каждый из нас поступил бы в подобном случае. А что до меня касается, если судьба приведет вверенное мне судно в опасность достаться неприятелю, я скорее взлечу с ним вместе в воздух, нежели переживу подобное бесславие. В этом уверяю вас честным словом!

Тогда на слова эти внимания особого не обратили: мало ли о чем говорят за столом офицеры. Теперь, вспоминая их, понимали сотоварищи Сакена, что поступок свой совершил он вполне обдуманно, ибо был готов к подвигу своему давно…

А через несколько дней на берегу Буга было найдено изувеченное тело героя. Сакена опознали лишь по чудом уцелевшему Георгиевскому кресту, который был получен кавторангом за восемнадцать морских кампаний.

Вот как описывает подвиг Сакена будущий знаменитый российский флотоводец адмирал Дмитрий Николаевич Сенявин в своих воспоминаниях. В ту пору, будущий адмирал являлся морским адъютантом Потемкина и был в курсе всей событий, происходивших на юге России: «26-го мая, рано поутру, турецкие – 9 кораблей, 6 фрегатов, 10 корветов и до 40 лансонов и кирлингичей показались у Кинбурна. При тихом и переменном ветре, стали подходить к Очакову и становиться на якорь. В это время находились у Кинбурна дубель-шлюпка наша, вооруженная с носа двумя 3-пудовыми гаубицами, на бортах имела по три шестифунтовые пушки, и две из них поворачивались на корму. Командир сего дубель-шлона был капитан-лейтенант Иоган Сакен, славный морской офицер. По точным обстоятельствам Сакен должен был идти на Глубокую пристань в соединение с флотилиею. Откланиваясь, он графу Суворову за завтраком, между прочим, говорил: «Меня турки даром не возьмут», так точно и поступил.

Около полудня, простившись с графом, Сакен приехал на галион свой, снялся с якоря и поставил все паруса. Ветер ему благоприятствовал, тогда же, в то же самое время турки до 15-ти линейных и столько же гребных судов вооруженных сделали за ним погоню. Сакен был тогда от нас, как казалось, ни опасности, но проплыв с половину расстояния, к несчастью Сакена, ветер стал тихнуть, в это время турки на парусах и на веслах приближались к нему примерно. Сакен придержался к камышам левого берега, в сумерки ветер совершенно заштилел и турки приблизились к нему на пушечный выстрел, Сакен храбро отпаливался и наносил большой вред туркам, но отбиться совершенно никак не мог. Сакен решился, наконец, послал всех людей на бак и приказал, чтобы они понуждали людей бывших тогда на буксире, как можно сильнее грести, сам вошел в свою каюту, под полом которой была и крюйт-камера, и в тот же почти миг взорвал свое судно и сам с ним вместе взлетел на воздух. Турки в то время почти были готовы вскочить на судно, и некоторые уже готовились приставать, но со взрывом судна ужаснулись и с криком «алла, алла» возвратились назад. Команда почти вся спаслась в камышах. Убитых было 4 унтер-офицера и 27 рядовых.

Сей поступок Сакена остается на произвол судить каждому по-своему. Сколько голов, столько и умов! Я знаю только то, что поступок Сакена не был чужд сердцу Императрицы. Она изволила щедро наградить старую мать и двух сестер Сакена».

Императрица Екатерина II, узнавши о подвиге командира дубель-шлюпки, велела наградить всех родственников Сакена большими пожизненными пенсиями. Тяжело переживал смерть Христофора Ивановича Сакена и Суворов. Узнав о происшедшем вскоре сражении флотилии Нассау-Зигена и жестоком разгроме турецкого флота, он поспешил откликнуться на эту весть: «Здесь поговаривают, принц, что Вы за Сакена воздали с лихвой. Ежели это правда, так дай Бог, чтоб и далее было не хуже…»

Предоставим слово историку: «Сакен был несчастною, но славною и не бесполезною жертвою, принесенною для чести и пользы нашего флага. Самоотвержение, им оказанное, изумило неприятелей, и после этого события они не имели духу сваливаться с нашими судами на абордаж… Данный Сакеном урок всегда удерживал их в почтительном расстоянии…»

Прошло много лет, и черноморскую волну вспенил быстроходный минный крейсер. На борту его сверкало золотом: «Капитан Сакен». А над палубой реял Андреевский флаг, такой же, что и много лет назад развевался над судном, которое вел в свой последний бой Христофор Иванович Остен-Сакен.

Старательный Пустошкин

Был на исходе апрель 1783 года и новгородские дороги тонули в непролазной грязи, В одинокой коляске, что едва тащилась по разбитой колее, сидел молодой розовощекий человек. На коленях он держал огромную треугольную шляпу с пышным плюмажем. То был лейтенант российского флота Пустошкин. Не далее как несколько дней назад получил он от маменьки тревожное письмо и вот теперь торопился из Кронштадта в родовое сельцо Чернецово. Мать просила сына о срочном приезде, причиной тому была тяжелая болезнь отца.

Вот, наконец, и родные косогоры, деревушка, старый деревянный помещичий дом на пригорке. Отец уже не мог выйти встретить сына, лежал в перинах, обессиленный старостью и недугами.

Всю неделю провел Семен подле него: поправлял подушки, поил чаями и настоями. Незадолго до кончины Афанасий Федорович призвал к себе сына:

– Благословляю тебя на верную службу, на радость и счастье в жизни!

Затем велел жене принести старинный хрустальный штоф с голубями, лавровыми венками и надписью «Непременно».

– Сын мой, Сеня – сказал старик, плача. – Даю тебе сей скудельный сосуд, что возвращен нам из степей южных, куда ноне и ты служить едешь. Принадлежал он брату моему Митрию, что погиб под крепостью Очаковом в войну турецкую. Друзья переслали мне сей сосуд как память. Возьми его с собой наудачу. Знай, что за богом молитва, а за царем служба никогда не пропадают! Да помни, что мы Пустошкины, не из блистательных, но из старательных!

Голова старика бессильно упала в подушки. Рядом вытирала слезы платком мать Евдокия Макарьевна…

В поте лица своего

Путь лейтенанта Пустошкина лежал через всю Россию в далекий и неизвестный Херсон. Семен имел притом задание особое, важности чрезвычайной! Вел он в далекие херсонские степи партию рекрутов. Дело это в те времена было настолько многотрудным, что тем из начальников, кому удавалось довести дать больше половины людей давала ордена как за боевые подвиги, ну а кто умудрялся малую часть потерять, тех знали поименно, а Семен Пустошкин не потерял ни одного человека… Черноморский флагман Федот Клокачев самолично перед всеми целовал смущенного лейтенанта.

– Будешь состоять при мне! – объявил он Пустошкину.

– В чем же будет у моя обязанность? – вопросил тот.

– Дел всем хватит! – отвечал вице-адмирал. – Мы ведь целый флот строим – Черноморский!

А вскоре на Херсон обрушилась беда, сравнимая, разве что набеге татарским. Имя ей было – чума. Люди вымирали тысячами. Смерть не щадила никого от молоденьких рекрут до седых адмиралов. Умер и первый черноморский флагман Клокачев, не стало многих иных знающих и опытных. Но, несмотря на все потери, работы не прекращались ни на день. Круглосуточно строились верфи и на них тут же приступали к закладке кораблей и судов. Время не ждало, и дорог был каждый день!

Новый черноморский начальник вице-адмирал Сухотин был немногословен и строг. Едва первые корабельные корпуса закачались на днепровской волне, тотчас зачитали его приказ о начале первой морской кампании» Семен Пустошкин получил назначение на корабль с громким именем «Слава Екатерины».

– Хватит по речкам прятаться, пора учиться штормовать в морях открытых! – напутствовал Сухотин своих питомцев.

Первые походы и первые испытания свежим ветром и волной Жак первая любовь, память о них остается на всю оставшуюся жизнь! Уже через год Семен был аттестован как исправный и старательный офицер, которому можно поручить самостоятельное дело.

Наградой за труд стал маленький номерной транспорт. И пусть пушек на нем не было вовсе и команды всей полтора десятка, но был на этом суденышке Семен уже полноправным капитаном, а от того гордости его не было предела. Как лихо входил он тогда на Ахтиарский рейд, как лихо швартовался. Знай, мол, наших!

В мае 1786 года Пустошкин внезапно был вызван в Херсон. Принимал его главный командир черноморских портов контр-адмирал Николай Мордвинов – прекрасный администратор, но неважный флотоводец, известный либерал, но капризный барин и сибарит, Пустошкин Мордвинову нравился своей хозяйской основательностью и служебным старанием.

– Ну, Семен, почисть кафтан да готовая. Представлять тебя самому светлейшему буду! – огорошил он прибывшего лейтенанта.

– За что ж честь такая? – изумился, озадаченный таким оборотом дела, Пустошкин.

– Придет время узнаешь! – уведомил его Мордвинов.

Прием у Потемкина был недолог. Расспросив в нескольких фразах о служебном пути, князь сказал оробевшему моряку:

– Назначаю тебя капитаном фрегатским. Задание же будешь иметь весьма необычайное и опасное. Рекомендации от Николая Семеновича имею на тебя хвалебные, посмотрим в деле!

Только когда вышли с Мордвиновым от князя, рассказал контрадмирал Пустошкину о сути его нового назначения. Дело в том, что по Кучук-Кайнарджийскоиу мирному договору, между Россией и Турцией, последняя открывала черноморские проливы для русских торговых судов. Это турок, разумеется, устраивать не могло. А вот для того, чтобы отвадить предприимчивых московитов от южных морей, турки нашли выход. Турецкий регулярный флот торговые суда не трогал, зато в лабиринте эгейских островов их сторожили алжирские и тунисские пираты. Так буквально в течении какого-то месяца были разграблены два наших купеческих судна. Россия требовала объяснений. Турки дожимали плечами, все сваливая на африканских разбойников. Для выяснения всех обстоятельств этого запутанного дела и было решено отправить в Средиземное море «торговый» фрегат «Пчела».

– На живца посылаем! – напутствовал лейтенанта Мордвинов. – Сделаешь все как должно, честь тебе и хвала! Инструкции получишь у нашего посла в Константинополе!

– Справимся! – отвечал ему Пустошкин – Пчела, она не только трудится отменно, но и жалит крепко!

Перед выходом в море Семен спрятал часть пушек в трюм, завалив их товаром купеческим. Трудности были и с командой турки не разрешали брать на борт более четырех десятков человек.

В первый день июня «Пчела» бросила якорь на Константинопольском рейде. Приехала турецкая таможня, чтобы осмотреть судно и груз. С этим управились легко. Пустошкин молча дал таможеннику увесистый кошелек с золотом. Турки так молча раскланялись и съехали на берег. Сам же капитан фрегата тотчас отправился к российскому посланнику Булгакову. Тот передал секретные инструкции. На словах ж велели, пройдя проливы, немедленно ставить все пушки и пополнять команду за счет местных греков.

И вот позади Дарданельские теснины. Команда увеличена за счет греческих волонтеров, пушки грозно смотрят в горизонт, паруса полны ветра. Вперед!

Булгаковские инструкции предписывали помимо всего прочего тщательную разведку турецких портов и приморских крепостей. Неукоснительно следуя от острова к острову, Пустошкин прочертил замысловатым зигзагом все Эгейское море: за Тенедосом Лемнос, за Митиленом Хиос, за Паросом Наварин. Все увиденное и услышанное записывал лейтенант в особый журнал тщательно.

Затем был дерзкий бросок к африканскому берегу, подразнить пиратов. И хотя алжирцев так и не встретили, но по прибытии в Марсель от местных шкиперов стало доподлинно известно, что разбойники Пустошкина искали, но разминулись в море. Сумел достать лейтенант в Марселе и важные документы, подтверждавшие, что султан всячески поощряет нападения на русские торговые суда, награждая при этом отличившихся! Донимая большую важность своих известий для всей российской внешней политики, Пустошкин тотчас отсылает, письмо на имя посла нашего при Версальском дворе Смолина, «писанное цифирным шифром».

Тем временем, разгрузив судно, лейтенант заполнил трюм обратным грузом: французской водкой да сахаром. Пока же решались дела портовые, задумал Пустошкин посетить как частное лицо Тулон, важнейшую французскую крепость на Средиземноморье.

Остановившись в недорогой гостинице, отправился осматривать город. Обедал в попавшемся на глаза трактире. Соседом по столу оказался французский артиллерийский поручик. Увидев, что обед у француза весьма скуден, предложил ему Пустошкин распить с ним бутылку вина, что и было с радостью принято. Дальнейшие прогулки по городу они уже продолжали вдвоем. Осмотрели гавань, порт и доки. Поручик у него то и дело допытывался:

– Если бы ты с моря на крепость нападал, как бы стал корабли расставлять?

Пустошкин отвечал и, в свою очередь, интересовался:

– А ты, друг сердешный, как бы пушки свои стал ставить, когда бы посуху пришлось сию фортецию брать?

Француза интересовало, какие льготы получают иностранцы, на русскую службу поступающие, спрашивал, не перейти ли ему. На прощанье подарил он Пустошкину две камышовые трости, а потому как денег у дарителя не водилось, то расплачиваться за подарок пришлось самому одариваемому. На том и расстались. Имя артиллерийскому поручику было Наполеон Бонапарт, и никому ни о чем еще не говорило…

Подаренные Наполеоном трости Пустошкин хранил до конца своих дней, впоследствии с удовольствием показывая друзьям, как курьезный эпизод своей молодости.

На обратном пути из Марселя в Севастополь «Пчела» встретилась с пиратской шебекой. Но первый же точный залп убавил прыти у африканских разбойников и преследователь тотчас превратился в убегающего.

Успешное исполнение столь опасного и важного поручения не осталось без внимания начальства и Пустошкину вскоре по прибытии вручили патент на капитан-лейтенантский чин.

А затем была война долгая и кровавая. Семену Пустошкину, однако, отличиться в ней не удалось. Капитан-лейтенанта ждало иное поприще. Как знатока дел канатных и парусиновых, его отправили его комиссионером в далекое местечко Киричев, что в губернии Могилевской на канатную фабрику помещика Голынского. Шесть с лишним лет отбыл Пустошкин в Киричеве, добротность канатов да брезентов проверяя. Там и чин следующий получил, там и судьбу свою встретил – девицу Софью Федоровну, дочь местного полковника Зернигаузена.

– Друзьям он в те год ыговорил:

– Трудимся в поте лица своего! И пусть труды наши не видные, зато флоту зело нужные!

Отозвали Семена Афанасьевича к флоту лишь тогда, когда решено было в самом Херсоне канатную фабрику строить. Надо ли говорить, как радовался Пустошкин, что о нем наконец-то вспомнили.

– Думал я уже, что и смерть приму в сиих чащобах! – восторженно сообщил он жене, с бумагой о своем переводе ознакомившись! – Ан, нет! Значит, поплаваем еще по хлябям зыбким!

И снова неприметная и кропотливая работа, ведь фабрику херсонскую приходилось создавать на голом месте. А едва старательный капитан 2 ранга поставил дело канатное, отрядили его на якорное. Мотался Семен Афанасьевич по заводам ижевским и боткинским, добивался, чтоб железо шло на Черноморский флот качества первостатейного.

Вскоре о Пустошкине заговорили как об опытнейшем хозяйственнике, к тому же и бескорыстном, к которому и полушка не пристанет. И снова назначение. На этот раз высокое и почетное – капитаном Севастопольского порта с чином капитана 1 ранга.

Перевез Семен Афанасьевич туда из Херсона семью, выстроил дом. У Пустошкиных всегда весело: детишки по комнатам бегают, стол накрыт щедро и каждому гостю рады» Сам хозяин от интриг да шептаний подалее держится. Всех всегда выслушает, улыбнется и тарелку ближе подвигает:

– Прошу от нашего стола отведать, а словесные поносительства дело пустое и никчемное. Все перемелется!

Наверное, поэтому Пустошкина уважали все: и чопорный, осторожный Мордвинов, и своенравный, злой на язык Ушаков.

До нас дошло описание внешности и характера Пустошкина. Вот оно: «С.А. Пустошкин был среднего роста, строен собою, имел прекрасные и приятные черты лица, в которых ясно отражалась доброта души, и всегда играл свежий румянец. До самых последних дней жизни сохранил он свежесть чувств, твердую память и светлый ум, украшенный многолетней опытностью. Счастливая наружность его, невольно привлекала к нему любовь и почтение. Он постоянно отличался веселым и кротким нравом; был терпелив и умел управлять собою; имел нежное и чувственное сердце, но никогда не предавался до излишества, ни радости, ни печали; любил помогать всякому, кому и как мог. В обществе был любезен и приветлив; отличался искренностью в разговорах, непринужденным и ласковым обращением. Будучи верным исполнителем… он требовал того же и от своих подчиненных, которыми был любим как начальник, и как отец и друг». Много ли мы найдем в анналах нашей истории столь трогательных и искренних описании человеческих качеств?

Последний год восемнадцатого столетия принес Пустошкину долгожданное участие в боевых делах. Высочайшим указом велено было спешить ему в Николаев, где собрать транспортную флотилию. Император Павел Первый заступился за битого французами неаполитанского короля и пообещал ему прислать в помощь три гренадерских батальона.

Вот и Николаев. Времени на особую подготовку к длительному плаванию уже не было. Под свое начало Пустошкину пришлось брать все, что было под рукой – и старое, и гнилое. Генерал Бороздин, гренадерский начальник, при посадке заметно нервничал:

– Насколько опасным будет сие путешествие?

– Пусть вас успокоит то, что тонуть станем с вами вместе! – отвечал ему, улыбаясь Пустошкин. – Не переживайте! Доставим как в почтовой карете в целости и сохранности. Ну, а за качку уж не обессудьте! Царю морскому «ура» покричать никогда не грех!

29 сентября 1799 года закончили посадку десантных войск, а 12 ноября Пустошкин уже вводил свою флотилию в только что освобожденный Ушаковым порт и крепость Корфу. Там флотилия стала на зимовку, приводясь в порядок и латая изношенные суда. В марте следующего года Пустошкин завершил операцию и высадил гренадерские батальоны в южной Италии. Командующий Средиземноморской эскадрой адмирал Ушаков, старый знакомец и сослуживец Пустошкина, был его действиями весьма доволен. B своем приказе по эскадре он отмечал: «Гребного флота г. капитану 1-го ранга Пустошкину, за ревностное и усердное старание, прилежность и скорое выполнение в доставление… войск… при противных погодах, успешно и благополучно, за высаживание оных в Отранте…. отношу признательнейшую мою похвалу и благодарность; также похваляю ревность и усердие его… за исправное доставление оных войск… до Корфу в прошедшее время глубокой осени, на судах не весьма благонадежных».

Приведши же обратно флотилию в Николаев в гораздо лучшем состоянии, чем он ее оттуда уводил, Семен Афанасьевич удостоился похвалы даже придирчивого Мордвинова: «Поздравляю Вас от всего моего сердца с благополучным возвращением. Вы можете почитать себя спасшимся после бурного плавания на ©удах гнилых. Мы сопровождали вас молениями, зная, сколь великим опасностям подвержены вы были».

Отдохнувши в семье и получивши первое адмиральское звание, был определен Пустошкин на испытания новых кораблей. Осенью 1801 года вывел он на чистую воду новостроенные 110-пушечный гигант «Ягудиил» и 66-пушечный «Варахаил». Попали в шторм. Корабли держались хорошо. По результатам похода контр-адмирал доложился севастопольскому начальству:

– Против прежних наших много имеют лучшего. Особо ж прекрасны на ходу, что птицы летят!

А жизнь продолжалась. Многочисленное семейство Пустошкиных перебралось из Севастополя в Николаев, где в то время определили к службе их главу. Купили дом с вишневым садом и беседкой, обвитой хмелем.

Софья Федоровна почти каждый год дарил мужу то сына, то дочь. Дружная семья Пустошкиных множилась за Марией Меланья, за Александрой Надежда с Семеном. Всего же детей было шестнадцать… Воспитывал их Семен Афанасьевич в строгости. Но ругани и побоев у Пустошкиных не знали, достаточно было, что глава семьи нахмурился, – это успокаивало самых занять шалунов.

По воскресеньям Пустошкины прогуливались по городской эспланаде. Впереди Семен Афанасьевич с супругой под ручку, следом вся детвора: мал мала, меньше. Обыватели николаевские, в окошки выглядывая, судачили:

– Ишь, Пустошкины со своими цыплятами выхаживают, а Софья Федоровна чтой-то пополела, никак, опять прибавления ожидают!

От Аккермана до Анапы

Осенью 1806 года началась очередная русско-турецкая война. Эскадра вице-адмирала Сенявина атаковала утрок со стороны Дарданелл. Черноморскому флоту предстояло блокировть турок со стороны Босфора. Тогда же Пустошкин снова был поставлен командовать гребными судами, которые и привел к Одессе. Там ему шлюпкой с берега передали пакет. Адмирал сорвал печати.

– Курс на Днестровский лиман! – объявил он своим капитанам.

– Есть! – коротко отвечали те.

Гребная флотилия, оглашая воды шумом весел, набирала ход к Аккерману – турецкой цитадели неподалеку от Одессы. Там уже вели бои сухопутные войска, во главе с дюком де Ришелье.

Как назло внезапно ударил мороз, диковинка для этих мест.

– Топоры да заступы в руки! Марш на лед! – скомандовал Пустошкин.

Так, рубя ледяные глыбы и растаскивая их в стороны, канонерки пробивались к крепости. Внезапное их появление у крепостных стен поразило турок несказанно. Еще бы, ждать подобного подвига от своего флота гарнизону не приходилось, десятки ж русских канлодок, каждая из которых являлась маленьким фортом, делали надежды на успех обороны иллюзорными. Над турецкой цитаделью был незамедлительно поднят белый флаг.

– Не овладеть бы вам Аккерманом, если б не налетели эти черные вороны! – в сердцах бросил паша, сдавая свой ятаган Ришелье.

И хотя корпуса судов уже разваливались на глазах, а люди были изнурены до крайности, Пустошкин был доволен несказанно:

– Ладно получилось: и крепость взяли, и сирот на Руси не прибавилось!

Наградой контр-адмиралу Пустошкину за бескровную победу под Аккерманом была Анна 1-й тепени.

Всю зиму в поте лица команды латали свои изношенные канонерки, а по весне флотилия двинулась к следующей турецкой крепости – Килии.

Сбросив десант и поддержав пехоту точным огнем, моряки внесли достойную лепту в овладение и этой неприятельской твердыни.

А Пустошкин уже знакомился с секретным посланием морского министра Чичагова. Дело затевалось необычайное! Министр предписывал контр-адмиралу взять под свое начало лучшие корабли Черноморского флота, десантные войска и курс прямо на Константинополь. При входе в Босфор предполагалось сжечь брандерами турецкие корабли и дерзкой атакой захватить турецкую столицу. Чичагов писал: «Вам представляется через сие способ приобрестъ государству бессмертную славу и себе воздвигнуть бессмертный памятник на вечные времена…»

Засучив рукава, Пустошкин тотчас принялся за дело. Еще бы, наступал звездный час всей его жизни! Корабельный состав готовил маркиз де Траверсе, десант – дюк де Ришелье. Они-то и принялись настаивать на отмене экспедиции.

– Даже если все удачно выйдет, то пользы от этого никакой! – горячился маркиз.

– Не осмеливаюсь отвадить наудачу честь и славу России! – вторил ему герцог.

Возражения ж самого Семена Пустошкина никто во внимание не принял. «Радетели» России в мнении рядового контр-адмирала не нуждались! Вняв советам черноморских маркизов, Чичагов Босфорскую экспедицию отменил. Пустошкина ж велел отправить куда-нибудь из Севастополя подалее, чтобы от горячности своей поостыл малость.

– Пусть отправляется на другой конец моря и берет крепость Анапу! – решили Траверсе и Ришелье.

– Анапу, так Анапу! – заявил контр-адмирал жене, с приказом ознакомившись. – Все одно воевать надо!

– Чем в деле сем руководствоваться мне? – испросил он у главного командира Черноморского флота.

– Благоразумием! Деятельностью и ревностью к службе! – был ответ.

Под начало Пустошкина отдали все лучшее, что было на Черноморском флоте: шесть кораблей, пять фрегатов, бриги и брандеры. Свой флаг контр-адмирал поднял на 110-пушечном красавце «Ратном».

На рассвете 28 апреля 1807 года флот внезапно для турок бросил якоря подле анапского берега. Надворный советник Дандри при флагоносце и барабанщике, прибыл в крепость с предложением о сдаче. Турки с парламентерами разговаривать не пожелали.

– Что ж, – пожал плечами Пустошкин. – Вольному воля! Начинаем!

Вступив под паруса, эскадра подошла к берегу и открыла беглый огонь. Неприятель отвечал незамедлительно. Весь день над волнами стелились клубы порохового дыма, разгоряченные орудия не успевали окачивать едким уксусом. И чем дальее, тем очевидней становилось, что турки начинает выдыхаться. Огонь их, поначалу кучный и прицельный, постепенно терял меткость и темп. Над городом то и дело взметывались ввысь костры пожаров.

А перед самым заходом солнца сюрприз – к флоту прибыл на бриге маркиз де Траверсе. Озадаченный Пустоишш уже готовился было сдать командование старшему по чину, но маркиз прислал шлюпкой письмо, объявив, что является здесь только гостем, а не начальником. Случай сам по себе редкостный для русского флота. Что-что, а «гостями» российские флотоводцы на полях бранных никогда не бывали! Но Семену Пустошкину, наверное, в эти часы было не до умствований особых. Посланные им передовые барказы уже вовсю мерили подходы к берегу. А только встало солнце, туда были высажены гренадерские батальоны. С развернутыми знаменами и барабанным боем они двинулись на крепость.

Видя, что нападающие настроены самым решительным образом, анапский Янычар-ага сам напросился на новые переговоры о сдаче. Но, как оказалось, это была уловка, едва десант остановился, крепостная артиллерия открыла по нему яростный картечный огонь. Снова прозвучал сигнал к атаке, и снова солдаты устремились на приступ. Поддержиивая наступающих, вплотную к берегу подошли и корабли. Огонь их был всесокрушающ! Анапский форштадт был разнесен буквально в щепки. Затем ядра начали крушить крепостные стены. Гренадеры еще и не подошли к крепости, как городские ворота внезапно распахнулись и оттуда повалили толпы турок.

– Никак контратакуют! – сжал кулаки Пустошкин. – Ставь пушки на картечь дрефгагельную! Будем пехоту выручать!

Однако спасать никого не пришлось. К изумлению русских моряков, турки бросились врассыпную, крепость была пуста. Но радоваться пока причин не было. В раскрытые ворота навстречу потоку убегавших в город уже устремился поток, иной. То разбойники-черкесы, чуя легкую поживу, бросились грабить пустую Анапу.

– Вот хищники! – возмущались на кораблях – Щас мы вам всыплем!

И всыпали! Да так, что гордые сыны гор так же стремительно ретировались, как только что нападали. А в город уже вступали русские батальоны. Биограф Пустошкина Ф. Савваитов писал об этих незабываемых, минутах: «В это время посланный с фрегата «Воин» для занятия двух турецких судов храбрый мичман Неверовский, заметив, что неприятель удалился от прилегающей к морю стороны крепости, поспешил к берегу, взошел на бастион с шестью бывшими при нем матросами и поднял на нем наш кайзер-флаг. Радостное «ура» всей эскадры огласило черноморские воды и приветствовало победоносного орла русского».

Остаток дня прошел в отыскании пороховых погребов и хлебных складов. Покоренную крепость осматривал уже с видом победителя сам маркиз Траверсе. Поучал Пустошкина, что и как надлежало бы лучше ему сделать. Тот по причине своей всегдашней спокойствен-ности и почтительности не перечил, молча кивая головой.

Вскоре маркиз убыл обратно, а Семен Пустошкин, захватив в прибрежных водах еще с полдесятка груженых товарами призов и взорвав крепостные бастионы, повел эскадру в Севастополь. Навстречу кораблям вышел весь город. Так встречают только победителей! Пустошкин и его подчиненные были таковыми. Анапа – старое разбойничье гнездо, снабжавшая окрестные горские племена оружием и подстрекавшая их к вражде с Россией была уничтожена. Турция навсегда лишилась возможности возмущать приграничные народы.

Император Александр был приятно удивлен столь быстрым и удачным исходом экспедиции. После поражения на полях европейских войн, известие с берегов Черного моря радовало особо. По случаю анапской победы в придворной церкви служили благодарственный молебен.

Под Трапезундом

Корабли Анапской эскадры еще только швартовались к причальным стенкам, а в Николаеве уже происходили события, которые скоро самым прямым образом коснулись Пустошкина. В столицу Черноморского флота, прибыл российский консул Рубо де Понтевезо, до войны находившийся в Трапезунде. С началом боевых действий консула арестовали, но затем, сменив гнев на милость, обменяли на какого-то важного пашу. Консул вернулся в Россию не с пустыми руками. Горя мщением, он горячо убеждал де Траверсе в легкости захвата Трапезунда:

– Войск в Трапезунде нет совсем, и даже тысячного десанта вполне хватит, чтоб овладеть крепостью, наведя на турок страх великий!

Маркиз сомневался. Но консул приводил новые и новые доводы:

– Помимо того твердо знаю, что тамошние христиане только и ждут, чтобы соединиться с нами. Вот и план крепости трапезондской имею, мною рисованный и карту рейда со всеми глубинами!

В общем убедил! Теперь и сам де Траверсе размечтался о новой победе. Когда же стал вопрос кого назначать начальником Трапезундской экспедиции, маркиз долго не думал:

– Конечно Пустошкина! Он старательный, он справится!

Самого контр-адмирала, естественно, о желании никто не спрашивал. Едва же корабль «Ратный» бросил якорь-дагликс в Севастопольской бухте, как Семена Пустошкина ждал уже новый ордер: готовить эскадру для похода к берегам трапезундским.

Нельзя сказать, что был контр-адмирал своим новым назначением доволен. Опытный моряк, он понимал что Трапезунд – это не Анапа. Трапезунд – крепость первоклассная и с ходу овладеть ею нет никакой возможности, решать будет все длительная осада или кровавый штурм.

Отписал Семен Афанасьевич письмо жене о своих делах, порадовался известию о прибавлении в семействе и принялся снаряжать корабли в новый поход. Для атаки Трапезунда Пустошкину были дадены тридцать три вымпела. Погрузили десант: полтавских мушкетеров, егерей, полевую артиллерию.

31 мая в шесть утра при тихом норд-остовом ветре эскадра покинула Севастополь. Впереди кильватерной колонны под контрадмиральским флагом линейный корабль «Ратный». За дозорное судно – шхуна «Экспедицион». Ее командиру Ивану Елизарову поручена задача, сложная и ответственная – передать трапезундскому паше предложение о капитуляции незамедлительной.

На подходе к Трапезунду завернул Пустошкин эскадру к небольшому порту Платан. Атака русских кораблей была внезапна и неотразима. В какие-то полтора часа все стоявшие в порту суда были перетоплены, а береговые батареи расстреляны напрочь. Пока Пустошкин громил Платанский порт, к Трапезунду подошел второй его посланец – бриг «Елизавета».

Капитан-лейтенант Хомутов передал местным властям еще одно предложение о сдаче. Бумагу доставил на ялике греческий волонтер Яни Пало. Прочитав ее, паша погладил бороду:

– Ведомо ли вам, что султан Селим уже свергнут, а новый наш падишах Мустафа обещал лишать жизни всех, кто сложит свой ятаган перед неверным. Из двух зол я выбираю меньшее! Мы будем сражаться!

Трапезундский паша не был до конца искренним. Только что он принял гонца, сообщившего весть радостную: к городу вот-вот должен подойти пятнадцатитысячный отряд анатолийской гвардии, личного резерва султана во внутренних провинциях.

…Подходящая русская эскадра, дугой окружала гавань и крепость. Пустошкин внимательно рассматривал крепостные стены. Недовольно качал головой:

– Разве так нападения делаются! Траверсе даже не удосужился собрать хоть какие-нибудь сведения, о сей цитадели, поверил на слово этому проходимцу Понтевезо!

Вдали свечами пронзали небо многочисленные минареты, да зеленело буйной листвою устье речушки Термен-Дери. На крепостных стенах су устанавливали пушки, пробовали их холостыми выстрелами. Трапезунд готовился к обороне по-настоящему.

А вскоре раздались и первые боевые залпы, турецкая батарея точно била по стоявшему под берегом «Ягудиилу», другая целила по «Варахаил».

– Ишь, пристрелялись! – почесал, подбородок Пустошкин. – Подымайте сигнал «Береговые батареи подавить немедля!»

Теперь настал черед турок считать потери. В отчете об экспедиции этот эпизод описан так: «Оба означенных корабля скоро подбили неприятельские орудия и, производя пальбу по городу и по купеческим судам, нанесли им величайший вред… неприятель же, собравшийся на берегу в большом числе, понес значительную потерю в людях».

Всю ночь с берега слышались раскатистые взрывы; то турки, боясь десанта, рвали склады и пороховые магазины. Тогда ж от перебежчиков стало известно и другое: в Трапезунде чума.

Утром следующего дня на флагманском «Ратном» собрался совет капитанов. Решали: спускать десант или нет. Контр-адмирал выступил против десантирования. Свое мнение Пустошкин аргументировал веско:

– Погром в порту и крепости мы навели. Все суда неприятельские, что на здешнем рейде находились, сожжены. Пускать же солдат в город нельзя, потому как кратковременное занятие Трапезунда обернется бедой для всего Причерноморья и унесет тысячи жизней невинных! Чума шуток с ней не прощает!

Переживший в молодости подобный кошмар в Херсоне, адмирал знал, что говорил. Возражений ни у кого не было.

В течение дня русские орудия сокрушали крепостные стены. Особенно доставалось прибывшим под Трапезунд анатолийцам. Неся огромные потери, они вынуждены были в беспорядке бежать за ближайшие холмы. В сумерках разрядив, свои пушки в последний раз, корабли повернули форштевни на север – на Севастополь.

Пока шли обратно дозорными фрегатами захватили еще несколько призов. Имена давали с юмором. Так они и остались в истории нашего флотам «Антип», «Трофим»,»Христофор» и «Петр» и даже названное забавы ради шебека «Малая шайка».

10 июля эскадра уже входила на Севастопольский рейд. Траверсе итогами экспедиции остался недоволен, хотя открыто и не высказывался, ибо Петербург расценил действия Пустошкина совершенно правильными.

В столице

В декабре того же года Семен Афанасьевич стал вице-адмиралом и директором штурманского училища в Николаеве. Война закончилась, и Пустошкин новому назначению был несказанно рад. Он возвращался к семье. Прошло еще несколько лет и адмирала отозвали в столицу.

– Все возвращается на крути своя! – вздохнул наш герой, ознакомившись с бумагой. – Когда-то мичманом ведь в Кронштадте начинал. Так что прощай понт Эквсинский! Здравствуй понт Балтический!

Определили в Петербурге Пустошкина состоять при морском министре. Занимался он там баллотировкой флотских чинов, да подготовкой кадет. В 1816 году за четверть века беспорочной службы получил Георгия 4-й степени, а через год – Владимира. Затем было назначение членом адмиралтейств-совета. Ведал там старый адмирал ремонтом судов, инспектировал порты и верфи, проверял приходящие в министерство жалобы.

Дома тоже забот хватало. Тяжело заболела жена и на Семена Афанасьевича обрушились многочисленные хлопоты. Одна за другой пошли свадьбы: дочь Маша за князя Алексея Урусова, Меланья за надворного советника Ниротморцева, Надежда за надворного советника Федора Эллинского, все разлетелись… Осталась при отце с матерью лишь младшая Александра.

В памятном декабре 1825 года во время гвардейской смуты Пустошкин проявил твердость и решимость. Едва в столице начался мятеж, он, не дожидаясь исхода дела, поспешил в Кронштадт и самолично привел тамошний гарнизон на верность Николаю. Узнавши о картечном расстреле на Сенатской площади, Семен Афанасьевич опечалился, но о действиях своих не сожалел;

– Не пристало никому противу законной власти выступать! Сие есть якобинство предерзостное!

Затем была кропотливая и неприметная с виду, но чрезвычайно важная работа в комитете для образования флота, куда собрали цвет российской морской мысли, лучших из лучших: Дмитрия Сенявина, Гавриила Сарычева, Фаддея Беллинсгаузена. В апреле 1831 года Пустошкин уже полный адмирал. Эполеты с тремя орлами вручал ему на Пacxy сам император Николай. А вскоре Семен Афанасьевич простился с делами флотскими. Высочайшим указом был определен он в сенаторы. Отныне знания и опыт свежего уже шли на решение дел общегосударственных!

Биограф адмирала писал: «Прослужив более полустолетия верою и правдою престолу и Отечеству, С.А. Пустошкин спокойно мог оглянуться на пройденное им поприще и обозреть круг своей деятельности с душевным наслаждением и с уверенностью, что жил на свете не даром, что трудился для пользы Отечества, по мере сил и способностей, и внес свою лепту в сокровищницу общественную…»

Ранней весной 1846 года по дороге в сенат адмирал простудился и слег. Здоровье его с каждым днем ухудшалось. Врачи лишь извинительно качали головами:

– Перед старостью лекарства бессильны!

Любимица отца Александра поила тяжелобольного с ложечки, читала Святое писание. Чувствуя, что жить ему осталось недолго, велел адмирал звать в столицу своего старшего сына Семена, что состоял в то время выборным дворянским судьею в Новгородском совестном суде. Когда ж тот приехал, взял Семен Афанасьевич в руки штоф работы старинной, с голубями да лаврами и надписью «Непременного» и передал сыну:

– Отдаю тебе сосуд сей, что был мне в свое время отцом на счастье завещан. Храни и ты его!

19 апреля 1846 года в десять часов пять минут пополудни Семена Афанасьевича Пустошкина не стало. Погребли старого адмирала на Волковом кладбище. В надгробный камень вставили образ Божией Матери, с которым умерший не расставался в морских походах…

Семен Пустошкин не был великим флотоводцем, не совершал необычайных подвигов и открытий. Он лишь честно и ревностно служил своей Родине – России, положив на это всю свою жизнь. Но согласитесь, разве этого мало, чтобы заслужить память и доброе слово потомков?

Герой России, любимец Болгарии

В Санкт-Петербурге, на одной из старых аллей кладбища Новодевичьего монастыря, лежит обвитый морской цепью гранитный валун. На камне надпись: «Капитан 2-го ранга Измаил Матвеевич Зацаренный, 1850–1882 гг.» У подножия камня – якорь как символ последнего земного пристанища моряка.

Командиры храбрых «птичек»

…Шел 1877 год. Вступившись за порабощенных и угнетенных братьев-болгар, Россия объявила войну Турецкой империи. В ночь на 15 июня русская армия, форсировав Дунай, вступила на многострадальную землю Болгарии. Освободительная война началась.

В эти дни тяжелый груз забот лег на плечи главного командира Черноморского флота генерал-адъютанта Аркаса. Адмирал был моряком многоопытным, штормов и боев прошел немало, но сейчас и он терзался в сомнениях: удастся ли ему сдержать удар турецкого флота? Основания для этих сомнений были веские. После окончания Крымской войны России строжайше запрещалось держать на Черном море крупные морские силы. Турция же, напротив, с каждым годом все больше и больше наращивала свой флот. К 1877 году она имела несколько мощных броненосных эскадр. Россия могла противопоставить этому лишь две круглые “поповки”, предназначенные для защиты устья Дуная, да несколько старых деревянных корветов. Вся надежда адмирала была на береговые батареи да на несколько быстроходных пароходов, переданных ему на время войны.

– С этими силами, помолясь, против супостата и двинем! – объявил Аркас своим флагманам. – Вот только бы еще офицеров опытных прислали, тогда б совсем распрекрасно было! А кабы еще пушчонок подкинули…

Офицеров ему прислали, в остальном же велели обходиться своими силами. Прибывших распределяли прежде всего на отряд судов активной обороны, куда входили переданные флоту пассажирские пароходы. Среди присланных в Севастополь был и лейтенант Зацаренный.

Лейтенант был выходцем из небогатой, но большой и дружной офицерской семьи. Отец его, пехотный подполковник, был страстным почитателем великого Суворова и по этой причине своему первенцу дал весьма оригинальное и необычное имя в честь одной из побед великого полководца – Измаил. А потому, когда докучливые приятели интересовались, не является ли его имя мусульманским Исмаилом, Зацаренный неизменно ответствовал им:

– Наоборот, господа, имя мое самое что ни на есть русское, так как это имя русской победы!

Согласно предписанию, лейтенанту Зацаренному назначалось явиться на пароход “Великий князь Константин”, что чадно дымил трубами у Угольной пристани.

– Кто пароходом командует? – поинтересовался он, получая предписание в штабе флота.

– Макаров Степан, тож, как и вы, из лейтенантов! – отвечал ему красноносый канцелярский чиновник.

Командира парохода Зацаренный застал на верхней палубе; тот что-то разъяснял обступившим его матросам. Как и положено, представился.

– Что окончили? – поинтересовался Макаров, пожимая руку своему новому подчиненному.

– Морской корпус и минные офицерские классы!

– Где плавали?

– На шхуне “Тунгуз” из Кронштадта к устью Амура, затем на Тихоокеанской эскадре.

– Весьма рад, что буду иметь у себя на судне столь подготовленного офицера. День на ознакомление – и принимайте дела минного офицера!

“Великий князь Константин” представлял собой старый пароход Российского общества пароходства и торговли (РОПИТ), вооруженный по случаю войны шестидюймовой мортирой и несколькими мелкими пушками. Кроме того, по настоянию капитан-лейтенанта Макарова на пароход установили четыре малых минных катера, вооруженных шестовыми да крылатыми минами. Этими вот минами и предстояло заниматься Измаилу Зацаренному.

Ознакомившись со своим хозяйством, Зацаренный заявил Макарову напрямую:

– С пороховыми зарядами мин мы гораздо опасней для себя, чем для турок!

– Чем же можно заменить порох? – помрачнел командир “Константина”.

– Нужен пироксилин! – вздохнул Зацаренный. – Хотя с ним хлопот тоже немало, особенно когда он сух и легко взрывается!

– Ну а запалы?

– Запалы с гремучей ртутью тоже дрянь изрядная! – усмехнулся минный офицер. – Они дают массу отказов, но другого на сегодняшний день у нас нет, будем обходиться этим.

Степан Макаров тут же отправился в штаб флота, что располагался в маленьком домике против Графской пристани. Там он явился к адмиралу Аркасу и вышел от него только тогда, когда тот клятвенно обещал достать необходимое количество пироксилина.

Сам Зацаренный тем временем осваивал минные катера. Целыми днями его «птички» (как их любовно называли матросы) бороздили воды Севастопольской бухты. Испытания показали, что катера из-за носовых шестов с минами сильно зарываются в воду: «Сухум» не всходит на волну, а «Наварин» ложится на бок и черпает бортом воду.

– Наши «птички» хороши для реки, но почти бесполезны для моря! – доложил Макарову по завершении испытаний минный офицер.

– Ну и что же дальше? – сдвинул брови Макаров.

– Будем воевать на том, что есть! – рассмеялся Измаил.

А время поджимало. Со дня на день следовало ожидать активных действий турок. Поздними вечерами, когда стихал севастопольский рейд, Макаров с Зацаренным сдвигали столы в кают-компании, раскатывали на них огромные чертежи и приступали к созданию всевозможных усовершенствований для своего оружия. Макаров предложил новое крепление для мин-крылаток, Зацаренный занялся разработкой дымогарной трубки на шесте. Набитая мелким пироксилином, трубка предназначалась для подрыва турецких заградительных бонов. Вскоре по Севастополю пополз слух, что константиновские офицеры запили горькую. Очевидцы говорили, что почти ежедневно наблюдали, как на «Константин» сгружали десятки ящиков с «Донским шипучим», известным в офицерской среде под названием «Шампанское-пли».

Через несколько дней Макарова вызвал к себе Аркас.

– Ваши офицеры скупили почти все вино в Севастополе? Что у вас на «Константине» вообще происходит?

Командир «Константина» от обвинения не отказывался. Более того, он как на духу признался адмиралу, что самолично извел на спиртное всю последнюю получку.

– Потрудитесь объяснить! – посуровел адмирал.

– Дело в том, ваше превосходительство, – объяснил ему Макаров, – что бутылки идут у нас на дымогарные трубки, лейтенантом Зацаренным изобретенные! А так как мы много экспериментируем, то и покупать приходится много.

– Ну, тогда эксперименты свои продолжайте и далее, только знайте меру! – напутствовал командира парохода командующий.

А Макаров с Зацаренным тем временем отрабатывали учебные атаки: днем – подводку мин, ночью – отыскание неприятельского судна в море. Все без единого огонька, на ощупь!

Вскоре в Севастополь пришло тревожное известие о варварских бомбардировках турками Поти, Гудауты и Сухум-Кале. Броненосцы султана безжалостно расстреливали жилые дома и больницы, трактиры и церкви. Все побережье от Анапы до Очамчира полыхало и дымилось.

Окутав рейд дымом, 18 апреля «Константин» вырвался наконец-то в море. Курс его был начертан к Кавказскому побережью. Так началась для Изхаила Зацаренного военная страда…

Первый рейд успеха не принес. «Константин» из-за нерешительности начальства опоздал. Когда русские моряки достигли цели, турок уже не было. Только догорали на береговых склонах остатки селений.

– Зато теперь мы с опытом! – заявил Аркасу по прибытии в Севастополь Макаров. – А потому второй рейд следует произвесть прямо на Батум, где так любят отстаиваться турецкие броненосцы!

Аркас не возражал.

Перед выходом Макаров собрал на мостике офицеров:

– Господа, встреча с турецкой эскадрой для нас погибельна. Наш козырь – ночные минные атаки на гидах! Кто не желает риска, лучше останьтесь! Желающих остаться не нашлось. За кормой «Константина» вскипала крутая черноморская волна. Выйдя на мостик, Макаров глянул на палубу: там, орудуя разводными ключами, готовили к бою мины. Командир «Константина» осмотрел горизонт. Все было чисто. Позже, когда историки сопоставят курсы русского парохода и турецкой эскадры, станет ясно, что «Константин» в этом походе лишь чудом избежал гибельной встречи. Противники разминулись буквально на час…

Вскоре пароход уже подходил к батумским берегам. В сумерках спустили на воду минные катера. На «Синопе» за командира – лейтенант Писаревский, на «Наварине» – Подъяпольский, на «Минере» – сам Макаров. «Чесму» вел Измаил Задаренный.

– Атакуем броненосцы в глубине рейда! После атаки все к пароходу! Пошли! – скомандовал Макаров.

Развивая полный ход, «птички» устремились вперед. Корпуса их дрожали, как в лихорадке. В глазах машинистов рябило от мелькания шатунов. Внезапно из темноты по курсу возникло судно: то был не замеченный ранее дозорный пароходо-фрегат, стоявший мористее броненосцев. Оставлять его у себя в тылу – опасность смертельная.

– Атакуйте, Измаил Матвеич! – прокричал на «Чесму» Макаров.

Зацаренный в знак понимания махнул рукой. Все яснее: его «Чесма» – лучший ходок, с него и спрос.

– Внимание! – скомандовал лейтенант, утирая лицо от летящих брызг. – Изготовить мину к поражению!

Вот уже перед носом катера наплывает громада неприятельского судна. Матросы лихо, как на учениях, подводят мину под борт. Сам Зацаренный держит в руках проводник электрической батареи. Обмотав его пару раз для надежности вокруг руки, он приготовил два оголенных конца. Замкнуть – и рванет подведенная под борт мина!

– Пора! – И лейтенант соединил концы, невольно пригнув голову в ожидании взрыва. Секунда-другая… Взрыва не было! Зацаренный понял, что где-то нарушена цепь. Внезапность была потеряна, и теперь следовало отходить, спасая людей. Бешено вращая маховик кулисы, Зацаренный дал реверс. «Чесма» будто отпрянула от своей жертвы. И сразу встала…

– Что еще там? – крикнул лейтенант.

– Конец буксировочный на винт намотало! – ответил ему катерный боцман, прыгая за борт.

А на борту пароходо-фрегата уже галдели вовсю. Турки подняли тревогу. Забегали по волнам лучи прожектора, вот-вот ударят пушки! Ныряя в полной темноте, матросы на ощупь нашли и отцепили трос. Дав полный ход, «Чесма» буквально чудом вырвалась из смертельных объятий, а вслед уже гремели беспорядочные залпы. Тем временем в атаку на пароходо-фрегат выходил «Синоп» лейтенанта Писаревского. Турки, почуяв опасность, поспешили вглубь рейда под защиту броненосцев. Над турецкими кораблями и береговыми батареями взлетели сигнальные огни.

Макаров в ярости сжал фуражку:

– Все сорвано! Отходим!

«Великий князь Константин» уже оставил далеко за кормой батумские берега, а турки все еще продолжали сражение с несуществующим противником.

– Понаделали мы тарараму, до сих пор Абдулка не опомнится! – шутили матросы.

Третьего мая пароход уже швартовался в Севастополе. Макаров пребывал в большом расстройстве:

– Надо же, первая атака – и такой позор! – сокрушался он.

– Ничего! – утешал его, как мог, Измаил. – Главное, извлечь из происшедшего уроки. Война только начинается!

Весьма снисходительно отнесся к неудаче и адмирал Аркас.

– Не будем слишком строги! – похлопал он по плечу Макарова. – Первый блин всегда комом! Люди ж ваши работали лихо, а потому заслуживают быть награжденными. К тому ж и прыти у турок после вашей встряски поубавилось заметно!

Все участники рейда были щедро награждены. Офицеры получили ордена, матросы – солдатские Георгии. Лейтенанту Зацаренному Аркас собственноручно нацепил на грудь Владимира 4-й степени.

В вихре атак

Часто бывает, что первая неудача заставляет опустить руки. Константиновцев же она лишь раззадорила. Не прошло и недели, а пароход уже дымил на широте Сухума, на рейде которого отстаивалось после разбойного набега на русское побережье сразу шесть турецких броненосцев. На этот раз успеху помешали густой туман и ранний рассвет. В Севастополе не задерживались. Быстро загрузили уголь – и снова в море. Но теперь курс был взят в сторону противоположную – к Сулинскому гирлу, где недавно видели одну из турецких эскадр. Для пополнения запасов завернули в Одессу. Местный морской начальник контр-адмирал Чихачев взялся было инструктировать Макарова, затем махнул рукой:

– Умного учить только портить! Делай как знаешь!

В этом походе на борту «Константина» помимо старых катеров было два новых, номерных. В восьмом часу вечера Макаров сказал команде несколько напутственных слов, матросы в шедших на буксире катерах ответили троекратным «ура».

По расчетам, к гирлу должны было подойти к полуночи. Но поднялась волна, стали лопаться буксиры… Пришли с задержкой изрядной.

– Господа! – обратился к командирам катеров Макаров, когда вдали замигал Сулинский маяк. – Отдавайте буксиры и ступайте! Всем держаться вместе, разделяться лишь перед самой атакой. Старшим на отряде – лейтенант Зацаренный. Храни вас Бог!

Отдали буксиры. Перестраиваясь на ходу в боевой порядок, катера устремились вперед. Главными – быстроходные «Чесма», два новых – номер один и два, за ними – остальные. Вскоре на фоне ночного неба стали проступать силуэты неприятельских кораблей.

Зацаренный удовлетворительно опустил бинокль:

– На рейде цвет турецкого броненосного флота: «Фехти-Буленд», «Иджалия» и «Мукадем». Теперь-то им от нас не уйти! Атакуем!

Стремясь охватить противника с фланга, «Чесма» Зацаренного отвернула вправо и скоро скрылась от остальных в темноте. Теперь передовыми шли два номерных катера Вадима Рождественского и Леонида Пущина. Рождественский пристопорил машину, спросил Пущина вполголоса:

– Видишь слева броненосец?

– Вижу! – ответил тот. – Этот мой!

И его катер, отвернув на цель, растворился в ночи. Приблизившись к неприятелю, Рождественский с горечью отметил, что из трех неприятельских броненосцев один уже дал ход, а два других были под парами. Огни на всех затушены. Наметив для себя ближайший, Рождественский спустил шест с миной за борт и дал полный ход. На подходе к кораблю турки открыли ружейную пальбу, на броненосцах началась суматоха. Рождественский глянул на часы. Было два часа ночи. Катер номер один выходил в атаку. Однако экипаж подстерегала неожиданность. На самом подходе к кораблю шестовая мина обо что-то ударилась и взорвалась. Последовал сильный толчок, и катер уткнулся в какое-то препятствие.

– Что такое? – закричал, чуть не плача от досады, лейтенант.

Осмотревшись за бортами, моряки поняли, что «птичка» прочно села на один из заградительных бонов, которые предусмотрительно выставил вокруг своих кораблей командующий эскадрой Гоббарт-паша (он же граф Бокингемский Август-Карл-Гоббарт).

– Что будем делать, ребята? – окликнул матросов Рождественский.

– Счас раскачаемся! – отвечали ему.

Раскачав катер и отработав назад машиной, Рождественский без потерь отошел от броненосца. Борт катера, иссеченный пулями, напоминал решето. Бой меж тем продолжался. Теперь в атаку выходил катер Леонида Пущина. И его ждал свой бон… но здесь все обстояло гораздо трагичнее. Бон проломил днище, и «птичку» стало быстро заливать водой. Заглохла машина.

Пущин оценил ситуацию.

– Топимся! – скомандовал он. – Все за борт!

Судьба катера номер два оказалась драматичной: всю команду ожидал долгий турецкий плен…

Катер Измаила Зацаренного атаковал третий броненосец. Сблизившись с ним, он спустил свою крылатую мину. Но и Зацаренному в этот раз не повезло. Едва мину сбросили за борт, как ее проводник зацепился за винт и запутался. Стала машина. На мгновение все стихло, только с шипением выходил из-под сальников пар. Пришлось, как и у Батума, распутывать винт и отходить.

Три остальные катера застряли в рыбачьих сетях и опоздали с атакой. Неприятельские корабли дали ход, и катерам пришлось отходить. Не легче было в это время и Макарову. Дрейфовавший «Константин» снесло к отмели. Еле вырабатывали машиной против поднявшегося ветра, командиру судна пришлось даже выбросить за борт часть угля. Впрочем, в остальном все обошлось благополучно. Катера нашли “Константин”, и пароход, удачно уйдя от погони, прибыл в Одессу.

Настроение команды было удручающим. К переживаниям из-за неудачной атаки добавилось тягостное неведение о судьбе товарищей с пущинского катера.

Здесь сразу же следует сообщить, что лейтенант Пущин по возвращении из плена был награжден Георгиевским крестом 4-й степени. В его честь в 1878 году был назван минный катер на Дунае, а затем минный крейсер Черноморского флота.

Но тут лазутчики принесли вдруг радостное известие о том, что атака Измаила Запаренного все же оказалась успешной. Его мина взорвалась уже после отхода катера, и лейтенант не мог видеть результатов своей атаки. Повреждения “Иджали” оказались весьма серьезными, и отведенный на буксире в Стамбул броненосец до конца войны не принимал участия в боевых операциях.

По единодушному мнению офицеров “Константина” достойнейшим из них в Сулинском бою был Вадим Рождественский, За подвиг лейтенанту был вручен Георгий 4-й степени. Катер его переименовали в “Сулин”. 30 июля 1878 года на переходе из Одессы в Очаков катер “Сулин” погиб от взрыва котла вместе со всей командой и доблестным командиром лейтенантом Всеволодом Рождественским.

Однако вернемся назад. Долго прохлаждаться константиновцам в Одессе не пришлось. Едва перевели дух, пришла телеграмма командующего – немедленно следовать в крейсерство к берегам турецкой Анатолии. И снова море. Макаров, как и надлежит командиру в подобной ситуации, днюет и ночует на мостике. Не меньше забот у Задаренного. Не доверяя никому, сам снаряжал в этот раз все мины.

– За исправность оружия я готов положить голову на плаху! – сказал он Макарову, когда работа была закончена.

Анатолийский рейд был для “Константина” удачным. Турки не ожидали появления русских у своих берегов. У селения Китрос 8 июля “Константин” настиг неприятельский бриг “Османие”. Отстреливаясь, тот пытался уйти. В погоню за ним был послан катер лейтенанта Писаревского. Выстрелами он поджег судно, а затем подвел под него мину. Раздался оглушительный взрыв – и бриг навечно исчез в волнах.

– Слава Богу! – вытер пот со лба Измаил. – Кажется, наши мины начинают, наконец, работать как должно!

Рейд между тем продолжался. Вскоре после “Османие” впередсмотрящие “Константина” обнаружили сразу три убегающих брига. На этот раз в погоню устремилась “Чесма” Зацаренного. Степан Макаров в бинокль следил за действиями своего ближайшего помощника.

– По действиям Измаила можно писать учебник тактики! – сказал он, когда все было кончено и неприятельские суда одно за одним погрузились в воду.

Подтвердил свою репутацию блестящего мастера минных атак Зацаренный и в следующем рейде. Пять судов недосчитался тогда султан. А затем был отчаянный поединок у кавказских берегов с закованным в крупповскую сталь броненосцем “Ассари-Шевкет”. Отвлекая на себя эту бронированную черепаху, “Константин” выручил отряд полковника Шелковникова, пробивавшегося вдоль моря к Гагаринскому ущелью. Старый полковник, видя, как отважно набрасывается на грозного противника однотрубный русский пароход, говорил своим солдатам:

– Глядите, ребята! Вот так надо любить свою Родину!

Выполнив задачу, “Константин” поспешил в Новороссийск.

Когда в один из дней Измаил писал письмо родным, его прервал стук в дверь каюты. Заглянул рассыльный:

– Ваше благородие! Командир к себе приглашают!

Когда Измаил вошел к Макарову, там уже сидели все офицеры. Сам командир, восседая во главе стола, молча листал толстенный том “Морского альманаха”.

– Итак, господа, – сказал он, хитро улыбаясь в усы. – Отгадайте загадку. Чем любопытна ночь с одиннадцатого на двенадцатое августа нынешнего, тысяча восемьсот семьдесят восьмого года?

Офицеры переглянулись. В салоне воцарилось тягостное молчание.

– По-моему, в эту ночь ожидается лунное затмение, – подал голос из своего угла Зацаренный.

– Браво, Измаил Матвеевич! – Макаров с силой захлопнул альманах. – Именно этим подарком природы мы и постараемся воспользоваться. Ночь будет как никогда темной, и наш удар должен быть неотразим! При этом у нас в распоряжении всего сутки! Идем на Сухум!

Отпустив офицеров, Макаров задержал Зацаренного:

– На этот раз мины должны сработать как часы!

Десятого августа в мутной утренней дымке пароход оставил Цемесскую бухту. Вначале держали курсом на Сочи, чтобы ввести в заблуждение встречные турецкие шаланды. Далекий кавказский берег полыхал пожарами: это, не желая оставлять врагу нажитое, абхазцы жгли свои жилища.

Вечером следующего дня подошли к Сухуму. Без лишнего шума спустили катера – «Синоп», «Наварин», «Минер» и «Чесму». Общую команду отрядом, как всегда, взял на себя Измаил Зацаренный. Катера дружно отвалили от борта «Константина». Согласно плану Макарова предполагалось взорвать бон, а затем уже атаковать стоящие на рейде броненосцы одновременно.

Подойдя малым ходом к рейду, катера подождали начала затмения. И едва луна стала погружаться во тьму, «птички» Зацаренного устремились вперед. Однако русских моряков подстерегала неприятная неожиданность: несмотря на полное затмение, рейд оказался ярко освещенным всполохами многочисленных пожаров на берегу. Где-то тревожно и глухо били барабаны… А затем и новое открытие – вместо двух ожидаемых броненосцев на Сухумском рейде сонно покачивался лишь один. Но отступать было уже поздно.

Лейтенант Зацаренный выводил свои катера в атаку решительную! Все было как всегда: окрик часового, паника, пальба из ружей и пушек. Первым подвел мину под броненосец «Синоп», затем поочередно сбросили свой смертоносный груз «Наварин» и «Минер». Взрыв следовал за взрывом, и каждый сопровождался дружными криками «ура».

Сам Измаил Зацаренный, находясь на своей «Чесме» в резерве, атаковал последним, но ему не повезло: катер попал в кучу обломков турецкого корабля и потерял там мину.

Не обошлось во время боя и без драматичных моментов. Так, катер «Синоп», уже подорвав свою мину, сцепился у борта неприятельского броненосца с турецким гребным катером на абордаж. Схватка была скоротечной, но яростной. Турки дрались веслами и ятаганами, русские отбивались отпорниками. Командира «Синопа» лейтенанта Писаревского в пылу боя турки подцепили сзади за хлястик шинели и пытались стащить в воду. Отбили командира волонтер Беликов да матрос Земляков. Пока один отстреливался от турок из пистолета, другой втащил Писаревского в катер. Лейтенант отделался лишь ранением головы.

Неприятельский броненосец медленно погружался, заваливаясь на борт. Дело было сделано, и Зацаренный дал сигнал к отходу.

На «Великом князе Константине» героев встречали дружным «ура». Подняв на борт катера, Макаров тут же развернул пароход в море. Вдали уже дымила подходящая к Сухуму турецкая эскадра. Турецкий броненосец «Ассари-Шевкет» к сожалению, не затонул. Но надолго вышел из строя. Это обстоятельство, впрочем, не помешало туркам объявить, что их корабль остался невредим, а русские потеряли при атаке три катера из четырех. За атаку на сухумском рейде Степан Макаров и Измаил Зацаренный были награждены Георгиевскими крестами 4-й степени, остальные офицеры и матросы – орденами и медалями.

Ознакомившись с докладом Макарова об итогах боя, адмирал Аркас долго ходил вокруг своего стола, затем подошел к стоявшему поодаль Зацаренному:

– Можно ли будет использовать ваши мины с пользой в дальнейшем?

– Нет! – отрицательно мотнул головой лейтенант. – Мины-крылатки капризны и поведение их непредсказуемо.

– Люди озлоблены и желают, чтобы им дали настоящее оружие вместо палок! – мрачно добавил командир «Константина».

– Как же тогда объяснить ваши успехи, Степан Осипыч? – обернулся к нему Аркас.

– Мы побеждаем лишь от нашей лихорадочной любви к минному делу! – отвечал на это Макаров.

Слова эти донесла до нас история…

– Ясно, – вздохнул седой адмирал. – Отныне будем уповать на самодвижущиеся мины Уайтхеда! Первая партия их уже прибыла в Севастополь.

Покинув командующего, Измаил поспешил на вокзал, где на запасном пути стоял вагон с длинными стальными сигарами, начиненными смертоносным грузом. Лейтенант крепче надвинул на лоб фуражку: севастопольские улицы насквозь продувались штормовыми черноморскими ветрами.

А «Константину» приспело новое задание. Командующий был краток:

– Подкиньте продуктов Кавказской армии и действуйте по усмотрению!

Едва сгрузили в Новороссийске последний мешок с мукой, пароход взял курс на Батум. Там, по сведениям лазутчиков, отстаивалась в эти дни одна из неприятельских эскадр.

В порт вошли, как всегда, в вечерних сумерках. Спустили на воду катера: «Чесму» и «Синоп» – уже с новыми самодвижущимися минами, «Наварин» и «Сухум-Кале» – со старыми крылатками. Целью для атаки избрали флагманский броненосец «Махмудие». Первым, по обыкновению, вышел в атаку Измаил.

Точность его удара была поразительна! Самодвижущаяся мина, прочертив пенный след среди темных волн, поразила цель под судовой трубой. Оглушительный взрыв… столб воды… истошные крики… А в атаку уже выходил «Синоп». Его торпеда, оставив фосфоресцирующий росчерк, ударила в борт под грот-мачтой. Броненосец дернулся – и стал погружаться… Развернувшись, «птички» Зацаренного лихим маневром вышли из-под огня. Разъяренные известием о тяжелых повреждениях своего лучшего броненосца, турки ответили на атаки «Константина» бомбардировками Евпатории и Феодосии, но и здесь оба раза были с блеском отбиты береговой артиллерией.

Рождество на «Константине» праздновали скромно. На шканцах поставили елку. Корабельный плотник, изображая Деда Мороза, вывалил в ладони Макарова горсть маленьких самодельных корабликов.

– Дарю вам броненосцы османовы! – сказал, улыбку в приклеенной бороде пряча. – Настоящие же возьмите, господин капитан, у султана!

Решающая победа

Сразу же после Рождества «Константин» снова ушел в море. Штормило. С трудом выгребая против волны машиной, пароход упрямо шел к цели. На штурманской карте карандашная линия упиралась в надпись – Батум. В полночь 13 января 1878 года началась лучшая из атак Измаила Зацаренного. Лунный свет и блеск снежных кавказских вершин слабо освещали спящий рейд. Вскоре в его глубине был обнаружен крупный турецкий пароход. На «Синоп», идущий в кильватер «Чесме», Измаил крикнул:

– Внимание, атакуем! Я начинаю первым! Делай, как я!

На малых оборотах подкрались вплотную к громадному судну. Командир «Чесмы» махнул рукой. Катера разом подбросило на волне – это вышли самодвижущиеся мины-торпеды. Мгновение – вздыбилась стена воды. Раздался оглушительный грохот, треск. Пароход на глазах русских моряков разломился на две части, лег на правый борт и скрылся в круговороте воды и пены… Где-то в отдалении с опозданием заговорили береговые батареи. Через какие-то полчаса Степан Макаров сжимал в объятиях Измаила.

Автору нет смысла описывать все перипетии этой блестящей операции, так как у нас имеются достаточные рапорты Зацаренного и Макарова. Послушаем самих участников этого достопамятного для русского флота события!

Из рапорта лейтенанта Зацаренного командиру парохода “Великий Князь Константин”: «Отвалив от борта парохода в 10 часов вечера, катера пошли по направлению к Батуму, пройдя около 1/2 часа и открыв на берегу много огней, взяли влево на них и перпендикулярно берегу, к которому подошли почти вплотную, турецкие часовые перекликались по берегу. Было очень темно, накрапывал дождь и стлался местами легкий туман. Оказалось, благодаря указаниям служивших в русском Обществе пароходства и торговли, штурмана Максимовича и волонтера Беликова, что мы уже прошли к югу от Батумского рейда. Повернув на север и, держась в плотную к берегу, чтобы следить за его очертанием, я около 12 часов ночи обогнул мыс, на котором есть маяк и батарея, и вошел в бухту. За мною вошли и все другие катера. На рейде казалось, было еще темнее, от окружающих его гор, слышались обычные судовые турецкие свистки, а на берегу было видно несколько огней. Пройдя около кабельтова внутрь рейда, мы открыли два судна, стоящие близко к берегу, почти рядом друг с другими, кормами к берегу, носами внутрь рейда. Первое очень длинное, черное, по видимому, броненосец, трехмачтовый, бортового вооружения, типа «Махмудие». Второе, судя по высоте и виду рангоута, можно было принять за деревянный фрегат, я выстрелил миною Уайтхеда, которая отлично вышла из трубы и, взяв должное направление, взорвалась между фок и грот-мачтами. Взрыв был довольно глухой, а столб воды высотою в полборта.

После взрыва мины произошла тревога, крики и пальба с турецких судов и берега по всем катерам. Я крикнул лейтенанту Щешинскому, чтобы и он выстрелил своею миною, которая, пройдя также хорошо, взорвалась у грот-мачты, причем звук был еще лучше. Сбросив с «Чесмы» минную трубу и выйдя из-под выстрелов, мы направились назад на пароход.

«Чесма» взяла на буксир «Синоп», «Сухум-Кале», «Наварин». Пройдя около 1/4 часа и заметя какое-то судно сзади от левого траверса, я крикнул катерам “приготовить мины” и, отдав буксир, повернул на него. «Синоп» последовал за мною, «Сухум» же и «Наварин» шли немного сзади и, вероятно не слыхав команды, потеряли нас из вида, что было весьма не трудно при такой темной ночи и скрылись под берегом. Судно оказалось «Константин», к которому «Чесма» и Синоп пристали около 1 часа ночи.

Как старому моему боевому товарищу, старшине «Чесмы», матросу Кисленко и старшему минеру матросу Новгородцеву, я не нахожу слов для похвалы их хладнокровия и исполнительности. Прочая прислуга моего катера также достойна всякой похвалы. В заключение позволю себе особенно указать вашему высокоблагородию на дружеское и смелое товарищество командира Синопа, лейтенанта Щешинского, минного офицера мичмана Залеского и гардемарина Твердомедова, а также и прочих офицеров и команды катеров».

Из рапорта командира парохода «Великий князь Константин» капитан-лейтенанта Макарова главному командиру Черноморского флота и портов: «Окончив выгрузку провианта и фуража в Сочи, потребовавшую почти двухнедельного крейсерства у кавказского берега, я, согласно инструкции вашего превосходительства, отправился к неприятельскому берегу, для нанесения возможного вреда неприятелю.

На этот раз, я предполагал употребить в дело мины Уайтхеда, только что приспособленные, по вашему приказанию, для спуска с катеров вверенного мне парохода.

Вечером 15-го декабря при заходе солнца я подошел к Поти, где узнал, что в юго-восточном углу Черного моря замечено до шести судов, из них два в тот же день бомбардировали укрепление св. Николая, два видимо были у Цихидзире и два должны были быть в Батуме. Суда, стоящие у Цихидзире, по показанию людей кабулетского отряда, остаются там на целую ночь. Хотя нападение на них легче, чем на суда, стоящие в Батуме, но я предпочел этот последний порт, где вернее мог рассчитывать найти турецкие суда.

В 7 часов вечера с вверенным мне пароходом снялся с якоря и пошел к Батуму. Погода чрезвычайно благоприятствовала для атаки: дувший в течение дня свежий SO стих и зыбь совершенно улеглась, а небо было покрыто облаками. Зная хорошо как переменчивы здесь погоды в зимнее время, я решился подойти к Батуму, как можно ближе, для того чтобы катера легче могли найти рейд.

В 9 1/2 часов в расстоянии одной мили от Батумского мыса, я остановил машину и спустил катера: «Чесма» с миной Уайтхеда (командир лейтенант Зацаренный, волонтер минный офицер поповки «Вице-адмирал Попов», мичман Залесский); «Синоп», также с миной Уайтхеда (командир лейтенант Щешинский, волонтер гардемарин Твердомедов и вольный механик Красноштанов); «Сухум-Кале» (командир мичман Нельсон-Гирст, волонтер штурман Максимович) и «Наварин» (командир мичман Вишневецкий, волонтер дворянин Беликов).

В 3/4 10-го катера отвалили от борта. Ночь была так темна и тени от гор так изменяли расстояние до берега, что нужна была большая опытность в ночных вылазках, начальствующего отрядом катеров, лейтенанта Зацаренного, чтобы найти Батумский рейд. Приходилось иногда идти очень близко к берегу, так что слышны были разговоры и перекликивания часовых.

Только после полуночи катера вошли на Батумский рейд и, обогнув мыс, внезапно увидели в очень близком расстоянии черную полосу, обозначавшую судно; подойдя ближе, лейтенант Зацаренный хорошо различил большой трехмачтовый броненосец, по-видимому, «Махмудие», флагманский в этой эскадре и другой фрегат меньшего размера. Избрав для нападения «Махмудие», лейтенант Зацаренный подошел к фрегату и, не торопясь, прицелился на трубу броненосца и спустил самодвижущуюся мину. Яркая фосфорическая полоса показала совершенно прямое направление мины, которая в пять, шесть секунд прошла расстояние между катером и броненосцем и взорвалась как раз под трубой его. Взрыв был очень глухой, и столб воды поднялся приблизительно на 1/2 вышины борта броненосца.

Вот подробности первого боевого взрыва мины Уайтхеда, результаты которого определят ту роль, какую предстоит играть этим минам в будущих морских сражениях. На броненосце послышались крики отчаяния, и с берега открыт был ружейный огонь. Взрыв первой мины произошел в 12 часов 28 минут пополуночи по судовым часам.

Вслед за катером «Чесма» подошел лейтенант Щешинский на катере «Синоп». Этот бравый и хладнокровный офицер, действуя под выстрелами неприятеля, направил свою мину на грот-мачту броненосца и пустил ее. Мина пошла также прямо к цели, не уклоняясь в сторону. Взрыв казался еще более глухим и вызвал на броненосце новые сильные вопли отчаяния.

Затем катера соединившись, вышли из-под ружейного огня, который прекратился в 12 ч. 40 мин. пополуночи. Во время атаки неприятелем было сделано только два пушечных выстрела: один с береговых батарей, другой, кажется, с броненосца. По-видимому, турки не стреляли из орудий боясь попасть в своих. Все четыре катера, бывшие под огнем, благодаря Бога, остались целы, убитых и раненых нет.

Заметив сигналы с катеров, я пошел к ним на встречу полным ходом. Катера приняли меня за турецкое судно, входящее на рейд и уже приготовились к атаке, но окликнутые своевременно часовыми они убрали свои мины и были тотчас же подняты. Другие два катера, увидя пароход, и, приняв его также за неприятельский, направились к берегу. До пяти часов я их искал, но напрасно.

В пять часов утра, находясь близ берега, заметил к S-юйду от форта Святого Николая огни, вероятно того судна, которое было видно с рассветом с Потийского маяка.

Не желая сталкиваться с турецкими судами, перед рассветом, я пошел в море. Я был совершенно уверен, что не отысканные мною катера, благополучно придут, потому что погода, видимо, установилась очень хорошая, что же касается до машин, то в их исправности я всегда уверен, потому что механик Красноштанов, наблюдающий за этими машинами, исправляет их всегда ранее, чем они успеют повредиться. К заходу солнца следующего дня, принял катера и направился в Севастополь, куда и прибыл утром 18-го декабря благополучно.

Я ставлю себе в приятную обязанность высказать чувства глубокой благодарности нашим учителям по части мин Уайтхеда, лейтенанту Рончевскому, подпоручику Максимову, которые научили нас обращаться с этим сложным орудием войны. Приписывая же удачное действие мин Уайтхеда, спущенных посредством катерных приспособлений, главным образом вниманию, хладнокровию и распорядительности лейтенантов Зацаренного и Щешинского, я в тоже время, осмеливаюсь донести, что горячее участие к этому делу старшего офицера лейтенанта Давыдова и механиков: Павловского и Красноштанова, много содействовали устранению тех недостатков, которые так присущи новому делу. Я очень счастлив, что ваше превосходительство назначили ко мне лейтенанта Щешинского и разрешили волонтером мичмана Залесского, оба оказались отличными минерами.

Главное же внимание вашего превосходительства, покорнейше прошу обратить на начальствовавшего отрядом катеров, лейтенанта Зацаренного, бравость и энергия которого решительно выше всяких похвал. Рапорт его при этом представляю».

Вскоре в Севастополе стало известно, что потопленный Зацаренным пароход именовался «Интибахом». Победу праздновали в лучших севастопольских ресторациях.

Вскоре капитан-лейтенант Макаров уже знакомился с ордером на постановку мин в Босфоре. В то время русские войска, перевалив Балканы, начали свой стремительный марш к Стамбулу. Когда до турецкой столицы оставалось всего несколько верст, султан поспешил заключить перемирие. Война за свободу болгарского народа была завершена.

Сразу же после подписания мира «Константин» был определен для перевозки русских войск в Россию, а затем передан своему постоянному владельцу. Была расформирована и вся боевая команда. Прощание было трогательным: слишком многое связывало людей, не раз и не два смотревших смерти в лицо!

Войну Измаил Зацаренный закончил капитан-лейтенантом с Георгиевским крестом и золотым оружием. Первое время, пока шли переговоры дипломатов в Париже, и не исчезла угроза английского вторжения в Черное море, он командовал небольшой минной лодкой «Чижик».

В те дни «Кронштадтский вестник писал»: «Посредничество Германии, по-видимому, не имело успеха, хотя дипломатические переговоры еще и продолжаются при дружеском содействии Германии. К чему поведут эти переговоры трудно сказать, одно, что ясно во всем этом деле, так это то, что Англия продолжает упорно стоять на своих невозможных требованиях и деятельно готовится к войне. Английские военно-морские газеты начинают уже поговаривать о сформировании новой сильной эскадры, которая будет носить название соединенной эскадры Английского канала и Балтийского моря. Сообщая это известие, газета «United Service Gazette» от 8-го (20) апреля, прибавляет, что она имеет причины думать, что такая соединенная эскадра будет сформирована в течение двух месяцев и прибавляет, что Англия, конечно, не ищет войны, но что сильное сознанием своего права правительство спокойно и решительно приготовляется защищать свои интересы, и вместе с ними, интересы и свободные учреждения всей Европы».

А затем новое назначение – заведующим минным заграждением в Бургасском заливе. Заграждение имело значение первостепенное, ибо прикрывало значительную часть болгарского побережья.

Болгария встретила русского офицера хлебом-солью. Измаил и представить себе не мог, что его имя столь популярно в здешних краях. Капитан-лейтенант Зацаренный не успел еще принять дела, а по всем прибрежным селениям Болгарии уже прокатилась молва, что к ним для защиты прибыл знаменитый моряк, наводивший ужас на самого турецкого султана. Вскоре домишко, где остановился Измаил, превратился в место настоящего паломничества. К нему шли за советом и помощью, с пожеланиями и благодарностью, да и просто так, чтобы пожать руку отважному моряку.

Работы было много. Ежедневно на катере капитан-лейтенант выходил в море: проверял установленные мины, тренировал матросов и офицеров, готовил побережья к возможной обороне со стороны моря.

Вот что писал Измаил Зацаренный своей сестре Анфисе: «Дорогая Анфиса! Я пишу тебе при следующей обстановке: глубокая бухта в заливе Бургас, кругом ни души – это наш передовой морской форпост. Гроза и ливень тропические… сухой только уголок стола, на котором я пишу теперь, и на котором только что съел обычный завтрак – кусок противной баранины – единственное блюдо здесь… Каждую минуту жду приказаний действовать, минуты эти идут за минутами, полные неизвестностью того, что делается на свете… Болит сердце за Россию, если ей придется вести новую войну, стонет оно, когда подумаешь о том, что она должна будет отдать назад, уступить все то, что она пожертвовала…»

Командир «Батума»

Когда угроза английского вторжения отпала, Зацаренного перевели командиром миноноски «Ящерица», затем служба на корвете «Воин». А вскоре капитан-лейтенанта отозвали в Санкт-Петербург. Управляющий морским министерством старый адмирал Краббе был немногословен:

– Хочу возложить на вас задачу особую! – без долгих вступлений обратился он к Зацаренному. – Поезжайте в Лондон и примите команду над строящейся там миноноской «Батум»!

– Слушаюсь! – вытянулся капитан-лейтенант. – что же здесь особенного?

– Миноноска новой конструкции. Вам же предстоит испытать ее мореходные качества в открытом море. Дело это весьма опасное. Впрочем, вы можете отказаться… – Краббе выжидающе замолчал.

– Я готов.

– Иного и не ожидал от столь заслуженного и боевого офицера, – улыбнулся старик. – Ступайте, и да хранит вас Бог.

В феврале 1880 года капитан-лейтенант Зацаренный был уже в Лондоне, на заводе Ярроу, где на стапеле заканчивали постройку крупного миноносца. На борту его красовалась славянская вязь: «Батум». «Опять Батум, – невольно усмехнулся Измаил. – На батумском рейде мне неизменно везло, должно повезти и здесь».

Собрав команду, объявил:

– Засучиваем рукава – и за работу!

И первым, подавая пример, полез с фонарем в угольные ямы. За ним два офицера и десять матросов – вся его команда. После спуска «Батума» на воду Зацаренный объявил во всеуслышание, что пойдет в Николаев своим ходом.

– Зачем вам это, Измаил Матвеевич? – отговаривал его российский морской агент. – По плану следует загрузить миноноску на пароход «Тотлебен» и везти ее в Черное море на палубе. Там вас спустят, и двигайтесь себе на здоровье своим ходом в свой Николаев!

Но Зацаренный был упрям: пойдем сами – и все тут! На «Тотлебен» загрузили лишь запасные части да личные вещи команды. На миноносце было так тесно, что командир распорядился брать с собой только самое необходимое.

Перед отходом капитан-лейтенант еще раз осмотрел миноносец. Спору нет, корабль являл собою последнее слово мирового судостроения: стремительные обводы корпуса, мощное минное вооружение, высокая скорость хода. Но командиру уже было ясно, что в угоду скорости кораблестроители пожертвовали многим иным, а качество сборки миноносца оставляло желать лучшего.

Ряд устройств устанавливали уже по личному распоряжению командира «Батума». Так, Зацаренный настоял на установке трех небольших откидывающихся мачт с рейковыми парусами.

Наконец настал день отплытия. В семь часов утра 20 июня «Батум» покинул Южно-Индийский лондонский док и взял курс к устью Темзы. В Гревзегде захватили лоцмана для прохождения Ла-Манша. В своем путевом дневнике Измаил отмечал: «…Даже в Англии приходилось слышать:…вы только маскируетесь, и, разумеется, нет никакой возможности плыть так далеко; по выходе в канал вас возьмет поджидающее там русское судно и увезет в Китай».

– Почему в Китай? – смеялись матросы. – Чудные эти английцы!

Ла-Манш встретил миноносец свежей погодой. При четырехбалльном ветре «Батум» сильно зарывался носом, однако на курсе держался хорошо.

– Для полной проверки нам нужен шторм баллов в шесть-восемь! – высказал свои мысли Измаил младшему офицеру «Батума» лейтенанту Залесскому.

Тот только хмыкнул:

– Этот эксперимент может стать для всех нас последним!

– Ничего, – успокоил его Зацаренный, – корабль новый, машина – зверь, пробьемся!

В Плимуте пополнили запасы угля и взяли курс на Брест (Франция). Утром 22 июня открылся остров Уэссэн, за ним уже перекатывал свои огромные валы Бискай. Относительно стоянки в Бресте Зацаренный оставил в дневнике следующую любопытную запись: «Приход «Батума» удивил французов, как они говорили, французские моряки сомневались, что мы идем далеко, а когда узнали, что решено Бискайскую бухту пересечь прямо, а не идти по берегу ее, то этому решительно не хотели верить». Французские моряки трусами никогда не были, и за свои слова они отвечали: ведь Бискай – это всегда страшно!

Но пока в брестских портовых кабаках спорили, пойдут русские столь гибельным путем или нет, «Батум» уже по самые дымовые трубы вонзился клином в бискайские волны. Жуткий шторм ставил стотонную миноноску почти «на попа». С оглушительным треском десятками летели заклепки. Из статьи Измаила Зацаренного о бискайском шторме, опубликованной позднее в «Морском сборнике»: «Наутро 25-го задул ветер и засвежел к вечеру до 5 баллов с огромной для миноноски волною. Миноноска не качалась, ее бросало; она рыскала… держать по румбу было очень трудно, по компасу – невозможно, картушка от качки и ударов ходила вкруговую, правили по звездам и облакам… Ни одна волна не прошла мимо миноносца, все через нас с носа в корму; мы были мокрее мокрого; несмотря на дождевики, продрогли так, как редко приходится».

Из-за малочисленности команды практически все время стояли в одну смену. Моряки знают, что это такое. Помощник командира лейтенант Залесский – за впередсмотрящего, привязав себя крепким концом, механик поручик Яковлев – в машине, а сам Измаил Зацаренный – на кормовом штурвале. Лишь иногда Измаил Матвеевич позволял себе немного расслабиться – поменяться с Залесским местами…

Но вот позади остались триста сорок миль штормового Биская. Впереди ждал отдых в Лиссабоне. В это время с «Батумом» произошел весьма курьезный, но вместе с тем и поучительный случай. Снова предоставим слово самому Измаилу Матвеевичу: «…Не только удивлялись плаванию миноноски, но и как будто боялись ее; на этом переходе до Лиссабона мы встретили коммерческий пароход и стали придерживаться к нему, так, без всякой цели, просто показать русский флаг. Пароход, подняв норвежский флаг, стал салютовать нам и вместе с тем положил руль в сторону; мы к нему – он от нас и уже повернул почти назад на 16 румбов, когда мы бросили его и взяли старый курс; что думалось в это время капитану парохода? Интересно было знать…»

Прошли Гибралтар, спустились к Алжиру. Погода улучшилась, но теперь донимала страшная жара. И если наверху она переносилась сносно, то в машине ртутный столбик поднимался до пятидесяти градусов по Цельсию… В итальянском порту Фиуме стали в завод на установку торпедных аппаратов. Бывший там вице-адмирал Лихачев поздравил Измаила с успешным переходом, пожелал благополучно добраться до Николаева. Там же провели торпедные стрельбы – и снова в путь.

У Далмации встретили международную эскадру. В ее составе и наши: фрегат «Светлана», да клипер «Жемчуг». Командир российского отряда контр-адмирал Кремер, связавшись по телеграфу с Петербургом, передал Зацаренному приказание: следовать по своему маршруту. Стараясь не терять ни минуты, Зацаренный непрерывно экспериментировал на ходу, заставляя «Батум» ходить в различных режимах. Босфор проскакивали ночью, боясь быть раздавленными каким-нибудь шальным купцом. Но вот, наконец, и долгожданный Николаев!

Ранним утром 21 августа 1880 года «Батум» вошел в Ингул и вскоре положил свой пятипудовый якорь против городского бульвара. Небывалый в истории мореплавания переход был блестяще завершен!

Заслуги командира были отмечены орденом Святослава 2-й степени. Зацаренный отнесся к этому равнодушно.

– Плавание мое убедило неверующих, что на миноносцах плавать и воевать в открытых морях не только можно, но и должно! – заявил он, выступая в Николаевском морском собрании. – Дай Бог, чтобы результатом этого рискованного эксперимента стало создание еще более сильных миноносок-крейсеров. В этом вижу я будущее нашего флота.

В истории российского флота – миноносец «Батум» – особая страница. Именно с него начинается история мореходных миноносцев и эсминцев, составивших целую эпоху и вынесших на своих плечах ни одну войну.

Смерть героя

А жизнь продолжалась. Вскоре после возвращения Измаил Матвеевич обрел семью. В апреле 1879 года он женится на дочери надворного советника Благовещенского Марии. Почти одновременно, как известно, женился и Степан Макаров. Черноморские женихи-герои были тогда нарасхват.

В 1881 году у Зацаренных родился сын, названный в честь отца Измаилом. О судьбе Измаила-младшего автору ничего не известно. Ничего неизвестно и то, насколько счастливой была семейной жизнь Измаила. Впрочем, в семьях, где сыновей называют в честь отцов, обычно царит любовь.

Семья Зацаренных вообще отличалась крепкими узами и взаимопомощью. Тот же Измаил до конца своей жизни был очень близок со своей сестрой. Наряду с этим он всегда уделял много внимания и своим младшим братьям Василию и Александру. Оба, по примеру Измаила, закончили Морское училище, и вышли в морские офицеры.

Когда в 1877 году, когда Измаил отправился воевать на Черное море, средний Василий, плавал гардемарином на броненосце «Перун». Неизвестно по какой причине, но он демонстративно отказался исполнять приказания старшего офицера. Случай был настолько вопиющий, что командующий эскадрой адмирал Бутаков был вынужден отдать строптивого гардемарина под суд. Решением особой комиссии, Василий был посажен под арест в крепость на четыре месяца. Немало сил пришлось приложить и Измаилу, и всей родне, чтобы заставить Василия написать прошение о помиловании. На «исправление» Василий Зацаренный был отправлен на Дунайскую флотилию. Там он отличился в боевых делах, и по ходатайству командующего император соблаговолил «не считать понесенного им штрафа, препятствием к награждениям и повышениям по службе».

Именно Василию суждено было продолжить боевую славу рода Зацаренных. В годы русско-японской войны, он, будучи командиром эскадренного броненосца «Победа», будет отважно сражаться в Порт-Артуре. Впоследствии Василий Зацаренный станет полным адмиралом и членом адмиралтейств-совета.

Что касается младшего из братьев Зацаренных Александра, то он все время служил на Балтике. Ничем особым по службе Александр не отличился, и был уволен в отставку с должности старшего офицера броненосца береговой обороны «Адмирал Чичагов» в 1906 году.

Что касается самого Измаила Зацаренного, то после командования «Батумом» он получил «за отличие» чин капитана 2 ранга и был переведен на Балтийский флот. Там Измаил Матвеевич три года отплавал старшим офицером на фрегате «Дмитрий Донской», а затем получил под начало монитор «Броненосец». Но вывести в море «Броненосец» Зацаренному было уже не суждено. Поразившая его болезнь оказалась беспощадной и скоротечной…

В отношении смерти Зацаренного существует определенная загадка. Дело в том, что в последние годы жизни у Зацаренного быстро прогрессировала психическая болезнь. Чем она была вызвана, однозначно сказать сложно, возможно, стала следствием запредельных психологических нагрузок в годы войны, возможно, виной тому была наследственность. Как бы то ни было, но болезнь изматывала Зацаренного и душевно, и физически. Шансов же на излечение не было никаких. По одной из версий, во время очередного нервного припадка Зацаренный и наложил на себя руки. По другой версии, он сделал это вполне осознанно, не выдержав, почти никогда не прекращавшихся страшных головных болей, поставив точку в своей жизни по офицерски – револьверной пулей в висок.

Его сердце навсегда остановилось ранним утром 8 ноября 1887 года, когда солнце только еще начинало вставать из-за водной глади. Было Измаилу Матвеевичу Зацаренному лишь тридцать семь лет… Сколько он успел сделать для России за эти годы, сколько мог бы еще сделать?

Что добавить к сказанному? То, что долгие годы пенил черноморскую волну миноносец с именем героя на борту, а многие поколения морских кадет учились основам тактики по знаменитым атакам лейтенанта Зацаренного.

Content

Владимир Виленович Шигин
Герои Черного моря

Всеми забытый Верёвкин

Командир плавбатареи

Один против всех

Трагедия «Марии Магдалины»

Клевета и клеветники

В плену

Забвение и смерть

За мной, кто в Бога верует!

Старательный Пустошкин

В поте лица своего

От Аккермана до Анапы

Под Трапезундом

В столице

Герой России, любимец Болгарии

Командиры храбрых «птичек»

В вихре атак

Решающая победа

Командир «Батума»

Смерть героя