Патрик Грэхам

Евангелие от Сатаны

* * *

Художественное оформление Е. Ю. Шурлаповой

© Editions Anne Carriиre, Paris, 2007

© Перевод и издание на русском языке, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

© Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2015

Посвящается Сабине де Таппи

Ваш отец – диавол, и вы хотите исполнить похоти отца вашего. Он был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он – лжец и отец лжи.

Евангелие от Иоанна, 8: 44

На седьмой день Бог отдал людей зверям земным, чтобы звери их пожрали. Потом он заточил Сатану в глубине и отвернулся от своего творения. И Сатана остался один и начал мучить людей.

Евангелие от Сатаны, шестое пророчество Книги Порч и Сглазов

Все великие истины вначале бывают богохульствами.

Джордж Бернард Шоу. Аннаянска

Побежденный Бог станет Сатаной. Победивший Сатана станет Богом.

Анатоль Франс. Восстание Ангелов

Часть первая

1

11 февраля 1348 года. Монастырь-крепость Больцано на севере Италии

Огонь большой восковой свечи слабел: в тесном замкнутом пространстве, где она догорала, оставалось все меньше воздуха. Скоро свеча потухнет. От нее уже исходит тошнотворный запах жира и горячего фитиля.

Старая замурованная монахиня только что истратила последние силы на то, чтобы нацарапать плотницким гвоздем на одной из боковых стен свое послание. Теперь она перечитывала его в последний раз, слегка касаясь кончиками пальцев тех мест, которые уставшие глаза уже не могли различить. Убедившись, что линии надписи достаточно глубоки, она дрожащей рукой проверила, прочна ли та стена, которая закрывала ей путь отсюда, – кирпичная кладка, которая отгораживает ее от всего мира и медленно душит.

Ее могила такая узкая и низкая, что старая женщина не может ни сесть на корточки, ни выпрямиться во весь рост. Уже много часов она гнет спину в этом закутке. Это пытка теснотой. Она вспоминает то, что читала во многих рукописях о страданиях тех, кого суды Святейшей инквизиции, выбив признание, приговорили к заключению в таких каменных мешках. Так мучились повивальные бабки, тайно делавшие женщинам аборты, и ведьмы, и те погибшие души, которых пытка клещами и горящими головнями заставила назвать тысячу имен Дьявола.

Особенно хорошо ей вспомнился записанный на пергаменте рассказ о том, как в предыдущем веке войска папы Иннокентия IV захватили монастырь Сервио. В тот день девятьсот папских рыцарей окружили стены монастыря, монахи которого, как было сказано в рукописи, были одержимы силами Зла и служили черные мессы, во время которых распарывали животы беременным женщинам и съедали младенцев, зревших в их чревах. Пока авангард этой армии ломал тараном решетку монастырских ворот, позади войска ждали в повозках и каретах трое судей инквизиции, их нотариусы и приведенные к присяге палачи со своими смертоносными орудиями. Проломив ворота, победители обнаружили, что монахи ждут их в часовне, стоя на коленях. Осмотрев эту молчащую зловонную толпу, папские наемники зарезали самых слабых, глухих, немых, калек и слабоумных, а остальных увели в подвалы крепости и пытали целую неделю, днями и ночами. Это была неделя воплей и слез. И неделя гнилой стоячей воды, которую испуганные слуги непрерывно выплескивали на каменные плитки пола, ведро за ведром, смывая с него лужи крови. Наконец, когда над этим постыдным разгулом ярости зашла луна, тех, кто выдержал пытки четвертованием и сажанием на кол, тех, кто кричал, но не умер, когда палачи пронзали им пупок и вытаскивали наружу кишки, тех, кто все еще жил, когда их плоть трещала и хрустела под железом инквизиторов, замуровали, уже полумертвых, в подвалах монастыря.

Теперь настала ее очередь. Только она не мучилась под пытками. Старая монахиня – мать Изольда де Трент, настоятельница монастыря августинок в Больцано, замуровала себя собственными руками, чтобы спастись от демона-убийцы, который проник в ее монастырь. Она сама заложила кирпичами пролом в стене – выход из своего убежища, сама скрепила их раствором. С собой она взяла несколько свечей, свои скромные пожитки и, в куске навощенного холста, ужасную тайну, которую уносила с собой в могилу. Уносила не для того, чтобы тайна погибла, а чтобы не попала в руки Зверя, который преследовал настоятельницу в этом святом месте. Этот Зверь, не имеющий лица, убивал людей ночь за ночью. Он растерзал тринадцать монахинь ее ордена. Это был монах… или какое-то существо, не имеющее названия, которое надело на себя святую рясу. Тринадцать ночей – тринадцать ритуальных убийств.

Тринадцать распятых монахинь. С того утра, когда Зверь на рассвете овладел больцанским монастырем, этот убийца питался плотью и душами служительниц Господа.

Мать Изольда уже засыпала, но вдруг услышала шаги на лестнице, которая вела в подвалы. Она затаила дыхание и прислушалась. Где-то далеко в темноте прозвучал голос – детский голосок, полный слез, звал ее с верхнего конца лестницы. Старая монахиня задрожала так, что у нее застучали зубы, но не от холода: в ее укрытии было тепло и сыро. Это был голос сестры Брагансы, самой молодой послушницы монастыря. Браганса умоляла мать Изольду сказать, куда та спряталась, молила, чтобы Изольда позволила ей укрыться там же от убийцы, который за ней гонится. И повторяла прерывавшимся от слез голосом, что не хочет умирать. Но сестру Брагансу она похоронила сегодня утром собственными руками. Зарыла в мягкой земле кладбища маленький холщовый мешок со всем, что осталось от трупа Брагансы, убитой Зверем.

Слезы ужаса и горя потекли по щекам старой монахини. Она зажала руками уши, чтобы больше не слышать плач Брагансы, закрыла глаза и стала молить Бога, чтобы Он призвал ее к себе.

2

Все началось за несколько недель до того, когда возникли слухи, что в Венеции наводнение и тысячи крыс выбежали на набережные каналов этого водного города. Говорили, что эти грызуны сошли с ума от какой-то неизвестной болезни и нападают на людей и собак. Эта когтистая и клыкастая армия заполнила лагуны от острова Джудекка до острова Сан-Микеле и продвигалась в глубь переулков.

Когда в бедняцких кварталах были замечены первые случаи чумы, старый дож Венеции приказал перегородить мосты и пробить дно у судов, которые использовались для плавания на материк. Затем он поставил охрану у городских ворот и срочно отправил рыцарей предупредить правителей соседних земель о том, что лагуны стали опасными. Увы, через тринадцать дней после наводнения в небо Венеции поднялось пламя первых костров, и гондолы, нагруженные трупами, поплыли по каналам собирать мертвых детей, которых плачущие матери бросали вниз из окон.

В конце этой жуткой недели знатные люди Венеции послали своих солдат против стражников дожа, которые по-прежнему охраняли мосты. В ту же ночь злой ветер, прилетевший с моря, помешал собакам учуять людей, убегавших из города через поля. Правители Местре[1] и Падуи срочно послали сотни лучников и арбалетчиков остановить поток умирающих, который растекался по материку. Но ни ливень стрел, ни треск ружейных выстрелов (у некоторых стрелков были аркебузы) не помешал мору распространяться по области Венето со скоростью лесного пожара.

Тогда люди стали сжигать деревни и бросать в огонь пожара умирающих. Пытаясь остановить эпидемию, объявляли карантин для целых городов. Горстями рассыпали на полях крупную соль и заваливали колодцы строительным мусором. Окропляли амбары и гумна святой водой и прибили гвоздями к дверям домов тысячи живых сов. Сожгли даже нескольких ведьм, людей с заячьей губой и детей-уродов – и нескольких горбунов тоже. Увы, черная зараза продолжала передаваться животным, и вскоре своры собак и огромные стаи воронов стали нападать на тянувшиеся по дорогам колонны беглецов.

Потом болезнь передалась птицам полуострова. Конечно, венецианские голуби, покинувшие город-призрак, заразили диких голубей, дроздов, козодоев и воробьев. Затвердевшие птичьи трупы, падая, отскакивали от земли и от крыш домов, словно камни. Потом тысячи лис, хорьков, лесных мышей и землероек выбежали из лесов и присоединились к полчищам крыс, штурмовавшим города. Всего за месяц на севере Италии наступила мертвая тишина. Никаких новостей, кроме болезни, не было. А болезнь распространялась быстрее, чем слухи о ней, и потому эти слухи тоже постепенно затихли. Вскоре не осталось ни шепота, ни отголоска чьих-то слов, ни почтового голубя, ни одного всадника, чтобы предупредить людей о приближении беды. Наступила зловещая зима, которая уже в начале стала самой холодной за целый век. Но из-за всеобщего молчания нигде не зажгли огонь во рвах, чтобы прогнать армию крыс, которая шла на север. Нигде не собрали на окраине города отряды крестьян с факелами и косами. И никто не приказал вовремя набрать сильных работников, чтобы они перенесли мешки с семенным зерном в хорошо укрепленные амбары замков.

Продвигаясь со скоростью ветра и не встречая сопротивления на своем пути, чума перешла через Альпы и присоединилась к другим бедам, от которых страдал Прованс. В Тулузе и Каркасоне разъяренные толпы убивали тех, у кого был насморк или простуда. В Арле больных хоронили в больших рвах. В Марселе, в приютах для умирающих, их сжигали заживо c помощью масла и смолы. В Грассе и Гардане поджигали поля лаванды, чтобы небеса перестали гневаться на людей.

В Оранже, а потом у ворот Лиона королевские войска стреляли из пушек по приближавшимся полчищам крыс. Грызуны были так злы и голодны, что грызли камни и царапали когтями стволы деревьев.

Поскольку подавленные этими ужасами рыцари сидели взаперти в городе Маконе, болезнь добралась до Парижа, а позже и до Германии, где уничтожила население целых городов. Скоро по обе стороны Рейна стало столько трупов и слез, что казалось, болезнь добралась до самого Неба и сам Бог умирает от чумы.

3

Задыхаясь в своем укрытии, мать Изольда вспомнила о том всаднике, который стал для них вестником несчастья. Он появился из тумана через одиннадцать дней после того, как римские полки сожгли Венецию. Подъезжая к монастырю, он затрубил в рог, и мать Изольда вышла на стену, чтобы выслушать его сообщение.

Всадник закрывал лицо грязным камзолом и хрипло кашлял. Серая ткань камзола была забрызгана каплями красной от крови слюны. Приложив ладони ко рту, чтобы голос стал сильнее, чем шум ветра, он громко крикнул:

– Эй, там, на стенах! Епископ поручил мне предупредить все монастыри, мужские и женские, о приближении большой беды. Чума добралась до Бергамо и Милана. Она распространяется и в южном направлении. Костры в знак тревоги уже горят в Равенне, Пизе и Флоренции.

– Есть ли у вас новости из Пармы?

– К сожалению, нет, матушка. Но по дороге я видел множество факелов, которые везли в Кремону, чтобы ее сжечь, а это совсем рядом. И видел процессии, которые подходили к стенам Болоньи. Я обошел вокруг Падуи; она уже превратилась в очистительный костер, освещавший ночь. И вокруг Вероны тоже обошел. Выжившие сказали мне, что несчастные, которые не смогли убежать оттуда, дошли до того, что ели трупы, кучи которых лежат на улицах, и дрались с собаками за такую пищу. Уже много дней я вижу в пути только горы трупов и наполненные мертвыми телами рвы, засыпать которые землекопам не хватает сил.

– А как Авиньон? Что с Авиньоном и с дворцом его святейшества?

– С Авиньоном нет связи. С Арлем и Нимом тоже нет. Я знаю только, что везде сжигают деревни, режут скот и служат мессы, чтобы разогнать тучи мух, которые заполнили небо. Всюду жгут пряности и травы, чтобы остановить ядовитые испарения, которые разносит ветер. Но, увы, люди умирают, и на дорогах валяются тысячи трупов – тех, кто упал, убитый болезнью, и тех, кто был застрелен солдатами из аркебуз.

Наступила тишина. Монахини стали умолять мать Изольду впустить несчастного в монастырь. Она движением руки велела им замолчать, снова наклонилась со стены и спросила:

– Вы сказали, вас послал епископ? Кто именно?

– Его преосвященство монсеньор Бенвенуто Торричелли, епископ Модены, Феррары и Падуи.

У Изольды мурашки пробежали по телу. Голосом, который дрожал в ледяном воздухе, она ответила:

– Увы, сударь. Я с сожалением должна сообщить вам, что монсеньор Торричелли умер этим летом – погиб из-за несчастного случая с каретой. Поэтому я прошу вас идти дальше вашей дорогой. Не сбросить ли вам со стены еду и мази для растирания груди?

Всадник открыл лицо, и со стены раздались крики удивления и растерянности: оно распухло от чумы.

– Бог умер в Бергамо, матушка! Какие мази помогут от этих ран? Какие молитвы? Лучше, старая свинья, открой ворота и дай мне слить мой гной в животы твоих послушниц!

Снова наступила тишина, которую лишь немного тревожил свист ветра. Потом всадник повернул коня, пришпорил его до крови и исчез, словно лес проглотил его.

С тех пор мать Изольда и ее монахини по очереди дежурили на стенах, но не увидели ни одной живой души до того тысячу раз проклятого дня, когда к воротам подъехала телега с продовольствием.

4

Телегой правил Гаспар, а тянули ее четыре хилых мула. От их потной шерсти в ледяном воздухе поднимался пар. Храбрый крестьянин Гаспар множество раз рисковал жизнью, чтобы привезти монахиням снизу последние осенние припасы – яблоки и виноград из Тосканы, фиги из Пьемонта, оливковое масло в кувшинах и целый штабель мешков муки с мельниц Умбрии. Из этой муки больцанские монахини будут печь свой черный комковатый хлеб, который хорошо поддерживает силы в теле. Сияя от гордости, Гаспар поставил перед ними еще две бутыли водки, которую сам гнал из слив. Это был дьявольский напиток, который румянил монахиням щеки и заставлял их произносить богохульства. Мать Изольда отругала возчика лишь для вида: она была счастлива, что сможет растирать водкой свои суставы. Наклонившись, чтобы достать из телеги мешок бобов, она заметила маленькое тело, которое скрючилось на дне. Гаспар обнаружил в нескольких лье от их монастыря умирающую старую монахиню неизвестно какого ордена и привез сюда.

Ноги и руки больной были укутаны тряпками, а лицо скрыто вуалью-сеткой. На ней была белая одежда, пострадавшая от колючек и дорожной грязи, и красный бархатный плащ с вышитым гербом.

Мать Изольда перегнулась через заднюю стенку телеги, наклонилась над монахиней, стерла с герба пыль – и ее рука замерла от страха. На плаще были вышиты четыре ветки золотого и шафранного цветов на синем фоне – крест затворниц с горы Сервин!

Эти затворницы жили в уединении и молчании среди гор, возвышавшихся над деревней Церматт. Их крепость была настолько отрезана скалами от внешнего мира, что продовольствие к ним поднимали в корзинах на канатах. Они словно охраняли весь мир.

Ни один человек никогда не видел их лиц и не слышал голосов. Из-за этого даже говорили, что эти отшельницы уродливее и злее, чем сам дьявол, что они пьют человеческую кровь, едят отвратительные похлебки и от этой пищи приобретают дар пророчества и способность к ясновидению. Другие слухи утверждали, что сервинские затворницы – ведьмы и повивальные бабки, делавшие беременным аборты. Их будто бы навсегда заточили в этих стенах за страшнейший грех – людоедство. Были и те, кто утверждал, что затворницы умерли еще много столетий назад, что в каждое полнолуние они становятся вампирами, летают над Альпами и пожирают заблудившихся путников. Горцы подавали эти легенды на деревенских посиделках как вкусное блюдо и, рассказывая, делали пальцами знак «рога», защищаясь от сглаза. От долины Аоста до Доломитов одно упоминание об этих монахинях заставляло людей закрыть двери на засов и спустить собак.

Никто не знал, как пополнялись ряды этого загадочного ордена. Разве что жители Церматта в конце концов заметили, что, когда одна из затворниц умирала, остальные выпускали стаю голубей; птицы недолго кружились над высокими башнями их монастыря, а потом улетали в сторону Рима. Через несколько недель на горной дороге, которая вела в Церматт, появлялась закрытая повозка, которую окружали двенадцать ватиканских рыцарей. К повозке были привязаны колокольчики, которые предупреждали о ее приближении. Услышав этот звук, похожий на звук трещотки, местные жители сразу же захлопывали ставни и задували свечи. Потом, прижимаясь друг к другу в холодном полумраке, они ждали, пока эта тяжелая повозка свернет на тропу для мулов, которая ведет к подножию горы Сервин.

Оказавшись у подножия горы, ватиканские рыцари трубили в трубу. В ответ на их сигнал начинали скрипеть блоки, и вниз опускался канат. На его конце было сиденье из кожаных ремней, к которому рыцари привязывали, тоже ремнями, новую затворницу. Затем они четыре раза дергали за канат, давая знать, что у них все готово. Привязанный к другому концу каната гроб с телом умершей начинал медленно опускаться вниз, а новая затворница в то же время поднималась вверх вдоль каменной стены. И получалось так, что живая женщина, входившая в монастырь, на половине пути встречалась с мертвой, которая его покидала.

Погрузив мертвую в свою повозку, чтобы потом тайно похоронить, рыцари возвращались по той же дороге. Жители Церматта, прислушиваясь к тому, как удаляется этот призрачный отряд, поняли, что никакого другого способа покинуть монастырь затворниц не существует – несчастные женщины, которые входят в него, никогда не выходят обратно.

5

Мать Изольда подняла вуаль затворницы, но открыла только ее рот, чтобы не осквернить своим взглядом лицо. И поднесла зеркало к искривленным страданием губам. На поверхности осталось туманное пятно, значит, монахиня еще дышит. Но по хрипам, от которых едва заметно приподнималась грудь больной, и по морщинам, делившим на части ее шею, Изольда поняла, что затворница слишком худа и стара, чтобы выжить после такого испытания. Значит, традиции, которая ни разу не была нарушена за несколько веков, настает зловещий конец: эта несчастная умрет вне стен своего монастыря.

Ожидая ее последнего вздоха, настоятельница рылась в своей памяти, стараясь отыскать в ней все, что еще знала о загадочном ордене затворниц.

Однажды ночью, когда ватиканские рыцари везли на Сервин новую затворницу, несколько подростков и нечестивых взрослых жителей Церматта тайком пошли за их повозкой, чтобы посмотреть на гроб, который те должны были забрать. Из этого ночного похода не вернулся никто, кроме молодого простоватого парня, козьего пастуха, который жил в горах. Когда его нашли утром, он был наполовину сумасшедшим и что-то неразборчиво бормотал.

Этот пастух рассказал о том, что свет факелов позволил ему увидеть издалека. Гроб вынырнул из тумана, странно дергаясь на конце каната, словно монахиня внутри еще не умерла. Потом он увидел, как поднимается в воздух новая затворница, которую невидимые сестры втягивали на вершину на канате. На высоте пятидесяти метров пеньковый канат лопнул, гроб упал вниз, и от удара о землю его крышка раскололась. Рыцари попытались поймать вторую затворницу, но было слишком поздно: несчастная женщина без крика упала вниз и разбилась о скалы. В тот момент, когда это случилось, из поврежденного гроба раздался звериный крик. Пастух увидел, как две старых руки, исцарапанные и испачканные кровью, поднялись из гроба и стали раздвигать щель. Он в ужасе уверял, что тогда один из рыцарей вынул из ножен меч, придавил пальцы этих рук сапогом и до половины вонзил лезвие в темную внутренность гроба. Крик прекратился. Потом этот рыцарь вытер лезвие о подкладку своей одежды, а остальные его товарищи в это время торопливо забивали гроб гвоздями и грузили на повозку его и труп новой затворницы. Остальная часть рассказа сумасшедшего пастуха о том, что он, по его мнению, увидел, была совершенно невнятным безостановочным бормотанием. Удалось лишь разобрать, что человек, добивший затворницу, потом снял шлем, и стало видно, что у него нечеловеческое лицо.

Этого оказалось достаточно, чтобы пошел слух, будто сервинские затворницы связаны тайным договором с силами зла и что в ту ночь сам Сатана приходил к монастырю за обещанной платой. Это была неправда, но могущественные люди из Рима позволили слухам распространяться, потому что суеверный ужас, который они порождали, охранял тайну затворниц лучше, чем любая крепость.

К несчастью для этих могущественных людей, настоятельницы некоторых монастырей, и мать Изольда в том числе, знали, что на самом деле в церкви Сервинской Богоматери находится самая большая в мире библиотека книг, запретных для христиан. В хорошо укрепленных подвалах и потайных комнатах этой церкви скрыты тысячи сочинений сатанистов. Но главное – там хранились ключи к таким великим тайнам и таким гнусным обманам, что церковь оказалась бы в опасности, если бы кто-то о них узнал. Там были еретические евангелия, найденные инквизицией в цитаделях катаров и вальденсов, сочинения отступников веры, украденные крестоносцами в крепостях Востока, пергаменты, где шла речь о демонах, и проклятые рукописи. Старые монахини, чьи души окаменели от воздержания, хранили в своих стенах эти сочинения, чтобы уберечь человечество от содержащейся в них мерзости. Вот для чего эта молчаливая община жила вдали от людей на краю мира. По этой же причине существовал указ, в соответствии с которым любой, кто открывал лицо затворницы, карался медленной смертью. И поэтому же мать Изольда метнула в Гаспара гневный взгляд, когда увидела умирающую затворницу в задней части его телеги. Теперь оставалось лишь выяснить, почему эта несчастная убежала так далеко из своей загадочной общины и как ее бедные ноги донесли ее сюда. Гаспар опустил голову, вытер пальцами нос и пробормотал, что нужно просто прикончить ее и бросить тело волкам. Мать Изольда притворилась, что не слышит его. К тому же приближалась ночь, и было поздно нести умирающую в карантин.

Изольда осмотрела пах и подмышки затворницы и убедилась, что никаких признаков чумы у той нет. Тогда она приказала своим монахиням отнести больную в одну из келий монастыря. Когда монахини поднимали почти невесомое тело старой затворницы, из потайных карманов ее одежды выпали и покатились в пыль маленький мешок из пропитанного воском холста и кожаный узел.

6

Монахини окружили эти находки, мать Изольда опустилась на колени и развязала шнур, которым был завязан узел. Внутри оказался человеческий череп, затылочная часть и височные кости которого, казалось, были пробиты ударами камня. Мать Изольда подняла его выше, чтобы на него падал свет.

Череп был очень старый: верхний слой кости начал превращаться в порошок. Изольда увидела, что на него был надет венок из колючих веток и что надбровная дуга была проколота чем-то острым. Настоятельница осторожно коснулась рукой сухих веток. Это был понцирус. В Священном Писании сказано, что из веток этого колючего кустарника римляне сплели терновый венец, который надели Христу на голову после бичевания. И что одна из колючек этого святого венца пронзила Христу надбровную дугу. Страх, словно невидимое лезвие, пронзил живот матери Изольды: на черепе, который она держала в руках, были следы всех мук, которые Христос перенес перед тем, как умер на кресте. Те же пытки, что упомянуты в Евангелиях. Только этот череп пробит во многих местах, а Писание утверждает, что ни один камень не коснулся лица Христа.

Мать Изольда приготовилась положить череп обратно, но почувствовала странное покалывание в пальцах. И словно сквозь туман увидела вдали седьмой из холмов, которые возвышаются над Иерусалимом. Тот холм, где за тринадцать столетий до этого дня был распят на кресте Христос. Тот, который в Евангелиях называется Голгофа, что значит «череп».

Ее зрение постепенно прояснялось, и вот что она увидела. Огромная толпа окружала вершину холма, на которой римские легионеры установили три креста – самый большой в центре и еще два немного в стороне. Два разбойника и Христос. Разбойники не шевелились, а третий распятый выл, как зверь. И толпа смотрела на него с ужасом.

Мать Изольда прищурила глаза, чтобы лучше рассмотреть эту сцену, и поняла, что разбойники уже давно мертвы, а Христос, который корчится на третьем кресте, так похож на евангельского, что может быть принят за него. Разница только в том, что этот Христос был полон ненависти и гнева.

Пока послушницы подбегали к матери Изольде, чтобы помочь ей встать с колен, она смотрела на красный как кровь закат над Голгофой. Это тоже не совпадало с Писанием. Там сказано, что Христос умер в пятнадцатом часу дня. Но тот, кто извивался на кресте в ее видении, был еще жив. Изольда, стоявшая в пыли на коленях, дрожала всем телом. У того, что она видела, было объяснение. Все было так очевидно, что разум настоятельницы едва не помутился. Этот распятый, который своими рывками вытягивал из дерева гвозди и ругал толпу и небо, этот полный ненависти и страдания зверь, которого римляне начали бить палками, чтобы разбить его руки и ноги, это омерзительное существо было сыном не Бога, а Сатаны.

Трясущимися руками она снова завязала череп в кожаный лоскут, потом вытерла слезы рукавом рясы и подняла маленький холщовый мешок, валявшийся в пыли.

Задыхаясь в своем сыром укрытии, Изольда вспомнила ужасное чувство – смесь вожделения и ненависти, которое испытала в тот момент, когда поднимала холщовую упаковку. Это, конечно, изжога из-за уксуса. Он входит в лекарства, которые она пьет, чтобы унять боль в костях. Потом был страх, который заставил ее сморщиться, когда она открывала холст. Дунул ледяной ветер, загоняя выбившиеся наружу пряди ее волос обратно под покрывало. Внутри холста была очень старая книга, толстая и тяжелая, как молитвенник, и запертая тяжелой застежкой. Никакой надписи ни на обрезе, ни на обложке. Никаких вытисненных знаков на коже переплета. Книга, похожая на тысячи других. Но от переплета исходило какое-то странное тепло, и от этого настоятельница сразу почувствовала, что на ее монастырь только что обрушилось большое несчастье.

7

Мать Изольда только что закрыла ворота за уехавшим Гаспаром, когда в северном крыле монастыря кто-то закричал от ужаса. А именно туда монахини отнесли умирающую. Изольда поспешно взобралась по ступеням большой лестницы, а потом побежала по коридорам. Дверь одной кельи была распахнута, и настоятельница помчалась туда. Чем ближе она подбегала, тем громче звучали крики. Ледяной воздух обжигал ее горло, и она остановилась в дверях, чтобы передохнуть.

Старая затворница лежала голая на своей постели, и волосы между бедер резко выделялись на бледной коже ее живота. Но не бледность больной испугала монахинь, не грязь на ее ногах и не ужасная худоба похожего на скелет тела. Другое заставило кричать монахинь и потрясло до основания душу Изольды в первую же секунду, когда та вошла в келью. На теле умирающей были следы пыток. Нельзя было сомневаться, что кто-то держал ее в плену и пытал, но ей удалось бежать от своих мучителей. Ее глаза почти вылезли из глазниц и смотрели из-под вуали на потолок, как глаза статуи смотрят в окружающую ее пустоту. Эти глаза тоже вызывали страх у монахинь и их настоятельницы.

Мать Изольда наклонилась над исхудавшим телом больной. Судя по рубцам на торсе и животе, мучители несчастной затворницы били ее до крови кожаными ремнями, смоченными в уксусе. Ее растянули, закрепили неподвижно руки и ноги, а потом нанесли по туго натянутой коже десятки ударов, из которых каждый рассекал тело до кости. После этого они сломали ей пальцы и вырвали щипцами ногти. А затем вбили гвозди в кости рук и ног. Ржавые головки этих старых гвоздей темнели в ее теле.

Изольда закрыла глаза. Это были не пытки инквизиции – во всяком случае, не те, которые инквизиция применяет, чтобы заставить ведьм признаться. Судя по тому, какие муки вынесла затворница, это был кто-то другой. С такой чрезмерной и преступной жестокостью могли действовать только какие-то озверевшие злодеи, которые хотели не только вырвать у своей жертвы ее тайну, но и убить ее.

Умирающая слабо застонала. Мать Изольда наклонилась к ее губам, чтобы расслышать последние слова. Монахиня говорила на старинном альпийском диалекте. Эту малоизвестную смесь латинских, немецких и итальянских слов Изольда слышала в детстве. Знаками препинания в этой забытой речи были щелчки языком и движения глаз – код затворниц.

Несчастная монахиня бормотала, что царство Сатаны близко и что тьма распространяется по миру. Она утверждала, что чума – дело Сатаны, который разбудил эту беду для того, чтобы приблизиться к людям незаметно. Даже если все монахи и монахини христианского мира сразу упадут лицом на землю и станут умолять Бога прийти им на помощь, ни одна молитва уже не сможет остановить рыцарей Зла, которые вырвались из Ада.

Потом старая затворница надолго замолчала. Отдышавшись, она продолжила свой рассказ.

Она говорила, что в ночь полнолуния на деревню Церматт напали бродячие воины-всадники в рясах с капюшонами, убили всех жителей и сожгли дома. Затворница называла напавших Ворами Душ. По ее словам, ярость этих дьявольских злодеев была так велика, что ветер донес до затворниц крики жертв. Затворницы хотели выпустить своих почтовых голубей, чтобы сообщить церковным властям в Риме об опасности, которая им угрожала. Но птицы лежали в своей клетке мертвые, словно отравились воздухом, которым дышали.

Потом затворницы увидели при свете пожара, как Воры Душ стали взбираться на скалу, где стоит монастырь, так ловко, словно пальцы их ног и рук могли вонзаться в камень. Тогда монахини укрылись в библиотеке и хотели уничтожить запрещенные рукописи. Но нападавшие взломали двери, и несчастные затворницы оказались в их руках, не успев превратить свое сокровище в пепел.

Грудь умирающей стала вздрагивать от рыданий среди рассказа. Затворница слабым голосом говорила о том, что над самыми молодыми пленницами злодеи надругались с помощью раскаленных железных прутьев, а остальные умерли в жестоких муках. Сама она, хотя ее тело и душа были разбиты пытками, продолжавшимися целую ночь, сумела убежать через потайной ход. И сумела унести с собой останки Бога и очень древнюю рукопись в переплете из черной кожи. Она много раз повторила, что эту книгу нельзя отрывать, потому что ее защищает заклинание. Оно убьет любого, кто посмеет взломать замок книги.

По словам затворницы, книга была написана человеческой кровью на языке, составленном из колдовских слов, которые опасно произносить на закате дня. Составил эту рукопись сам Сатана. Это его евангелие – его рассказ о событиях того дня, когда Сын Бога умер на кресте. В тот день Христос утратил веру и, проклиная своего Отца, стал другим – превратился в воющего зверя, которого римляне были вынуждены добить дубиной, чтобы заставить замолчать.

Нагнувшаяся над затворницей Изольда почувствовала, как тяжесть черепа оттягивает просторный карман ее рясы. Именно эту реликвию больная называла «останками Бога». Затворница сказала, что в ту ночь, когда тот, кто раньше был Христом, умер на кресте, его ученики, которые видели его отречение, сняли его труп с креста и унесли с собой. Они укрылись в пещерах на севере Галилеи и там похоронили распятого. Обо всем этом рассказано в Евангелии от Сатаны. Этот рассказ – отрицание всего. Это великая ложь.

Изольда закрыла глаза. Если этот рассказ – правда, значит, Христос никогда не воскресал из мертвых, и нет никакой надежды на жизнь после смерти. Никакого загробного мира, никакой вечности. Это также значило, что Церковь лгала и что все – ложь. Или что апостолы ошиблись. Или что они… знали.

– Господи, это невозможно… – пробормотала мать Изольда, сжав кулаки и чувствуя, как слезы выступают у нее на глазах.

На одно мгновение ей захотелось задушить сумасшедшую старуху, которая принесла несчастье в ее монастырь. Это было еще проще оттого, что старуха и так умирала. А потом будет достаточно похоронить ее труп в лесу вместе с останками и евангелием. В глубокой могиле среди папоротников, без надгробной плиты или креста. Проблема была в проклятом черепе, который оттягивал карман одежды Изольды как доказательство чужой правоты. Когда настоятельница открыла глаза, умирающая снова стала хрипеть в темноте.

Затворница продолжила свой рассказ. Уже целую луну Воры Душ гонятся за ней. Их начальник умеет найти ее след среди разрушений, причиненных чумой. Его зовут Калеб. Евангелие от Сатаны ни в коем случае не должно попасть в его руки. Если это несчастье случится, тьма накроет весь мир на тысячу лет. Прольются океаны слез. Эти слова умирающая повторяла как молитву снова и снова. Ее голос звучал все тише по мере того, как слабело дыхание. Потом хрип прекратился, и ее глаза остекленели.

Мать Изольда была в ужасе от того, что услышала, и уже собиралась накрыть истерзанное тело затворницы простыней, но тут руки умершей сомкнулись у нее на шее и с нечеловеческой силой сжали горло. Сдавили так, что за несколько секунд выжали всю кровь из ее мозга. Изольда попыталась разжать эти тиски и даже ударила затворницу в надежде, что та отпустит ее шею. После удара из неподвижного рта умершей снова зазвучал голос, но уже другой. Нет, не один голос, а много – низкие и высокие, громкие и другие, звучавшие издалека. В ушах матери Изольды зазвучал целый концерт из воплей и ругательств. Там были слова многих языков – латыни, греческого, египетского, северных варварских наречий и еще какие-то неизвестные слова, и все они сталкивались между собой в этом море криков. Гнев и страх, язык Воров Душ, рыцарей Преисподней. Потом черная пелена накрыла глаза Изольды. Настоятельница уже теряла сознание, но тут она вспомнила, что под рясой у нее спрятан кинжал с кожаной рукоятью и широким лезвием – оружие, чтобы защищать ее сестер от бродяг, которых стало много во время чумы. Уже полумертвая, Изольда взмахнула кинжалом – лезвие блеснуло в свете свечей – и изо всех сил вонзила его в горло затворницы.

Теперь, давя ладонями капли слез на своем лице и задыхаясь в своем укрытии, мать Изольда вспомнила, какое отвращение она чувствовала, когда лезвие кинжала входило в шею умирающей. Она вспомнила, как слабо сопротивлялись металлу кожа и хрящи, как выкатились глаза сумасшедшей старухи, вспомнила ее вопли и заглушившее их бульканье. Она вспомнила, что пальцы, которые ее душили, продолжали цепляться за ее шею. Одна из монахинь должна была перерезать сухожилия на запястьях, и лишь тогда эти руки наконец отпустили Изольду. После этого тело старой монахини выпрямилось в последний раз, упало на кровать и больше не двигалось. Но самым поразительным были ледяной холод, вдруг наполнивший келью, и следы ног, которые появились на полу в ту секунду, когда мертвая упала на тюфяк. Это были отпечатки сапог, и они вели в сторону темного коридора.

Августинки, цепляясь друг за друга от страха, слушали угасающее эхо чьих-то шагов. Мать Изольда крикнула им, чтобы они сейчас же встали на колени и начали молиться. Но было уже поздно призывать Бога. Вот так зимой несчастного 1348 года добрые монахини укрепленного монастыря Больцано освободили Зверя.

8

Таинственные следы сапог быстро высохли, оставив на полу тонкий слой глинистой земли. Глядя на то, как они почти растворяются в струях воздуха, можно было бы почти успокоиться, если бы этот коричневый порошок не был доказательством их реальности и одновременно невозможности их существования. Однако, проведя черту пальцем в центре каждого отпечатка, мать Изольда была вынуждена признать, что ни она, ни ее монахини их не выдумали. Значит, ни одна дубовая дверь, даже самая тяжелая, ни одна молитва и никакая сила в мире не может помешать невидимке, который их оставил, ходить по коридорам монастыря. И к тому же в Доломитах начал падать густой снег. Теперь они, четырнадцать монахинь, оказались в плену у зимы. Им не выбраться из этого монастыря, затерянного среди гор. Из монастыря, где поселился Зверь, который одновременно изгнал из этих стен Бога и надежду из сердец Божьих служанок.

Предоставив монахиням готовить тело умершей для похорон, мать Изольда ушла в свою келью, чтобы взглянуть на рукопись. В этой книге должна быть разгадка предупреждений сумасшедшей старухи и таинственных причин резни в монастыре сервинских затворниц. Если только само евангелие не было причиной трагедии: Воры Душ могли совершить свое ужасное преступление для того, чтобы завладеть этой книгой и уничтожить остальные рукописи библиотеки запрещенных сочинений.

Заперев за собой дверь, мать Изольда спрятала в сундук череп, увенчанный колючими ветвями, и положила на свой самшитовый письменный стол книгу затворницы. Она начала с того, что закрыла глаза и стала ощупывать поверхность книги кончиками пальцев. В прошлом она была послушницей в Риме и там уже в очень раннем возрасте научилась хорошо разбираться в кожах. Изольда умела определять, где была написана книга, а при этом вначале надо было слегка коснуться пальцами переплета и выяснить, из чего он сделан.

Она распознавала кожу диких быков, с которых испанские монахи-кожевники сами снимали шкуру; кожу молодых козлят, тонкие душистые куски которой пиренейские переплетчики кладут один на другой, чтобы переплет казался толще; светлую шершавую кожу козлят другой породы, которую братья монахи за Альпами сначала окрашивали, а потом растягивали на досках из ценных пород дерева, чтобы уменьшить яркость цвета; вареную свиную кожу из монастырей на Луаре и золотые нити, которые немецкие кожевники вшивали нагретыми в свои изделия. Каждое из этих цеховых братств имело разрешение применять только один способ обработки кожи. Это ограничение защищало Церковь от омерзительной торговли священными книгами, поскольку гарантировало, что написанные книги останутся в тех монастырях, где появились на свет. По закону любого, кто осмелился бы тайком пронести книгу под своими лохмотьями, в случае поимки ослепляли раскаленным железом, а потом казнили медленной смертью. Но эта рукопись была переплетена в совершенно необычную кожу. Мать Изольда не помнила, чтобы когда-нибудь дотрагивалась до такой.

Еще удивительнее было другое: переплет не был изготовлен ни одним из способов, предписанных Церковью. Или, вернее, его обработали всеми этими способами. Должно быть, это была вершина мастерства лучших переплетчиков христианского мира. Это заставляло предположить, что рукопись после того, как была написана, неоднократно, в разные времена, была улучшена и каждый раз это делали заботливые руки. А для этого она должна была тайно передаваться из одного монастыря в другой как наследство. Или как проклятие. А вернее, рукопись сама выбирала себе дом.

Изольда, дочь моя, ты заблуждаешься…

Поворачивая в руках эту древнюю книгу, настоятельница снова почувствовала исходившее от нее странное тепло. Ее ладонь, касаясь этой кожи, словно гладила животное, с которого содрали шкуру, чтобы одеть рукопись в переплет. Она как будто чувствовала далекие удары его сердца, ощущала вены и артерии животного, его мышцы и блестящую от жира шерсть.

Изольда наклонилась ниже и втянула носом воздух, чтобы уловить запах рукописи. Переплет пах стойлом, заплесневевшим сыром и навозом. На заднем плане ее нос различил запах сырой соломы и еще дальше – зловонную смесь запахов пота, грязи и мочи. Еще был запах спермы, теплой и густой звериной спермы. Изольда вздрогнула, и ее пальцы наконец определили, из чего сделан переплет, которого они касались: из кожи черного козла. Кожа у этого козла была нежная и теплая, как у человека. С той разницей, что ни один кожевник, достойный этого имени, даже не подумал бы о том, чтобы переплести рукопись в человеческую кожу.

Понемногу ласкающие движения морщинистой ладони стали более медленными, легкими и женственными. В них появилось что-то греховное, словно в прикосновениях девушки к животу любовника. Движения становились точнее, и настоятельница монастыря чувствовала, как тепло рукописи постепенно согревает углубление в нижней части ее живота и делает тверже соски. Изольда, старая и высохшая, знала лишь те плотские удовольствия, которые неохотно предоставляла ей рука. Она перестала сопротивляться тому смутному беспокойству, от которого постепенно цепенело ее тело. И в тот момент, когда ее душа сдавалась, она увидела еще одно видение.

9

Сначала пришли запахи – ароматы ладана и сухой листвы, густой дух перегноя и гнили в воздухе. Это лес. Изольда почувствовала нежное прикосновение травы к телу и открыла глаза. Она лежит голая в лунном свете посреди поляны. Она слышит приглушенное ворчанье. Ее лица касается воздух, выдохнутый из чьих-то ноздрей. Зверь с мощными мышцами наклоняется над ней, хватает ее за бедра и погружает свой член в ее детородный орган. Это наполовину мужчина, наполовину козел; от него воняет потом и спермой. Обезумев от страха и отвращения, Изольда чувствует, как его звериный член заполняет собой ее влагалище. Волосы, которые растут на животе зверя, смешались с ее волосами. Кожа его рук и бедер дрожит от напряжения. Эта кожа гладкая и теплая, как та, из которой делают переплеты. Изольда закрывает глаза, и на смену этому видению приходит другое.

Подвалы какой-то крепости. Рыцари-дикари из северных королевств и воины с широким лбом и раскосыми глазами охраняют подземные ходы, которые ведут в комнаты пыток. Их доспехи блестят в мерцании свечей. Северяне имеют кожаные щиты и размахивают большими мечами. У раскосых другое оружие – кинжалы и короткие сабли. Первые – это знатные германцы, вторые – гунны. Изольда застонала: она идет по подземелью крепости, которой владеют варвары, чей род прекратился много столетий назад. Те, кто грабил христианский мир.

Она идет по широкому подземному коридору со сводчатым потолком. Издалека до нее доносятся громкие крики, которые эхом отдаются в подземельях. Она видит статуи, вырубленные в толще стен, – горгулий и гримасничающих демонов. В скалах вырублены и тюремные камеры. Чьи-то руки просовываются между прутьями решетки и пытаются схватить Изольду за волосы, когда она проходит мимо. В коридоре жарко. В его конце дверь, а за ней освещенный факелами зал с рядами колонн. Там на столах лежат прикованные к ним цепями голые мужчины. Палачи наклонились над ними и что-то делают щипцами и ножницами. Узники кричат под пыткой, когда ножницы врезаются в их тела, а щипцы оттягивают кожу, чтобы оторвать ее от мяса. Позади палачей вестготские переплетчики кладут для сушки на решетчатые подставки прямоугольные куски кожи. Эти куски окрашены раствором серы в черный цвет.

Изольда вздрогнула от ужаса: рукопись, которую она только что ласкала в своей келье, сначала имела переплет из человеческой кожи. Лишь потом ее переплели в кожу животного другие руки – руки тех, кто за эти столетия пытался скрыть это мерзкое дело, худшее из преступлений, эту подпись сатанистов.

Зверь склонился над ней. Он пронзает ее женский орган членом, словно кинжалом, и грызет ее груди. И перед ней возникает последнее видение – картина великой чумы.

Полчища крыс разбегаются по миру. Города горят. Миллионы мертвых и открытые рвы, полные трупов. Старая затворница идет среди развалин; ее тело искалечено, лицо закрыто вуалью. Она сжимает под рясой холщовый чехол и кожаный узел. Ее силы на исходе. Скоро она умрет. А где-то монах без лица ходит по разоренному бедствием сельскому краю и ищет ее. Он идет по ее пути в обратном направлении, и мощные струи зловонных запахов не мешают ему чуять ее след. Он убивает всех в тех общинах, которые давали ей приют. Он приближается. Он здесь.

Собрав остатки воли, мать Изольда сумела снять руку с переплета. Пронесся порыв ветра. Он задул свечи. Старая монахиня оказалась в темноте и широко раскрыла глаза от изумления: на обложке рукописи стали видны, словно водяные знаки на бумаге, линии цвета крови. Волокна кожи были каким-то образом уложены так, что образовывали буквы. И эти буквы светились фосфорическим светом.

Это была надпись на латыни; слова дрожали на поверхности переплета. Старая монахиня наклонилась ближе, чтобы их прочесть. И читала вслух, чтобы лучше разобрать. Ее дрожащие губы произнесли:

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ САТАНЫ. КНИГА ОБ УЖАСНОЙ БЕДЕ,

О СМЕРТЕЛЬНЫХ РАНАХ И ВЕЛИКИХ КАТАСТРОФАХ.

ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ КОНЕЦ, ЗДЕСЬ ЗАВЕРШАЕТСЯ НАЧАЛО.

ЗДЕСЬ ДРЕМЛЕТ ТАЙНА МОГУЩЕСТВА БОГА.

ДА БУДУТ ПРОКЛЯТЫ ОГНЕМ ГЛАЗА, ВЗГЛЯД КОТОРЫХ ОСТАНОВИТСЯ НА НЕЙ.

Это заклинание. Нет, скорее предупреждение – последнее предостережение. Испуганный переплетчик впечатал его в кожу, чтобы остановить тех, кто попытается открыть рукопись из любопытства или по неосторожности. По этой же причине поколения предусмотрительных мастеров не решились уничтожить эту книгу, а, наоборот, сами трудились над этой вещью из иных времен. Они не украшали книгу, а нанесли на обложку, где нельзя было написать название, эти предостерегающие слова, которые светились лишь в темноте. Потом они заперли страницы толстым генуэзским замком, сталь которого блестела в красном свете рукописи.

Изольда вооружилась лупой и свечой и тщательно осмотрела замок. Как она и предполагала, отверстие замка было обманным. Механизмы такого типа открываются легким прикосновением пальцев к определенным местам корпуса. Изольда осмотрела края замка, ища место, которого касались пальцы. При помощи увеличительного стекла ее глаза различили едва заметные выемки – следы пальцев на стали. Она нажала на одну из них концом пера. Щелчок! Из механизма вылетела тонкая игла и вонзилась в испачканное чернилами острие. Конец иглы был заточен и смазан чем-то зеленоватым. Мышьяком – вот чем он был смазан. Изольда вытерла рукавом рясы мокрый от пота лоб. Те, кто создал этот механизм, готовы были совершить убийство, чтобы не позволить недостойным рукам осквернить ужасные тайны, скрытые в книге. Воры Душ убили сервинских затворниц именно ради нее. Ради того, чтобы снова завладеть своим евангелием. Евангелием от Сатаны.

Изольда снова зажгла свечи. По мере того как свет прогонял из кельи тьму, таинственные красные буквы гасли. Настоятельница накрыла письменный стол сукном и повернулась к окну. Снег падал сильнее, чем раньше, и горы были окутаны тенями.

10

Печальные молчаливые августинки похоронили старую затворницу на кладбище своего монастыря. Мать Изольда прочла одно из посланий апостола Павла под стоны холодного ветра, продувавшего монастырские стены. Потом плачущие голоса, вторя звону колокола, пропели погребальную молитву. Ее звуки поднялись к небу в ледяном воздухе вместе с белым паром от дыхания поющих. На слова песнопения ответили только карканье ворон и долетавший издалека волчий вой. Стелившийся над землей туман заглушал дневной свет, и день начал угасать. Полумрак был такой густой, что ни одна из этих благочестивых женщин, согнутых горем, не заметила темную фигуру, следившую за ними из внутренних галерей монастыря. Фигуру человека в монашеской рясе, лицо которого скрывал большой капюшон.

Первое убийство произошло вскоре после полуночи, когда мать Изольда мылась. Во влажном тепле прачечной она переоделась в толстую шерстяную рубашку и надела на руку перчатку из конского волоса, чтобы пальцы не прикасались к телу. Потом вошла до паха в серую дымящуюся воду, в которой испарения тел других женщин смешались с их грязью. Стараясь забыть о своем опухшем горле, она натирала себе руки и бедра обломком твердых квасцов и порошком из песка. Каждое движение ее рук оставляло белый след среди слоя покрывавшей кожу грязи. И в этот момент она услышала вопли сестры Сони и призывы о помощи других монахинь, которые выбежали из келий в коридоры.

11

Келья была заперта. Дрожа от холода в мокрой купальной рубашке, мать Изольда стала бить плечом в дверь. За дверью продолжала кричать сестра Соня. Ее звериные вопли и крики ужаса прерывались щелчками плети, ударявшей по голому телу.

Монахини нажали изо всех сил, и дверь приоткрылась. Изольда увидела израненное тело Сони. Какая-то злая сила распяла их сестру на стене, и ноги несчастной били по камню в нескольких сантиметрах от пола. Соня была совершенно голой. Ее бледный живот и груди раскачивались от ударов ременной плети, хлеставшей по ее коже. Из пробитых большими гвоздями ладоней обильно текла кровь. В центре кельи свечи выхватывали из мрака огромную темную фигуру того, кто избивал сестру. Это был монах в черной рясе. Капюшон полностью скрывал его лицо. На шее раскачивался, ударяясь о грудь, тяжелый серебряный медальон – пятиконечная звезда, в центре которой был изображен демон с головой козла, эмблема почитателей Сатаны.

Монах повернул к Изольде свое лицо, на котором ярко блестели глаза, и настоятельница почувствовала, как непреодолимая сила закрывает дверь кельи. Эта же сила прижимала к стене сестру Соню – сила, исходившая от монаха. Изольда успела увидеть, как демон вынимает кинжал из кожаных ножен. Ее взгляд пересекся со взглядом Сони как раз в тот момент, когда лезвие кинжала вонзалось монахине в живот. Настоятельница увидела, как внутренности несчастной рассыпались по полу. Потом дверь закрылась, и порыв ледяного ветра заставил задрожать монахинь. Такой же ветер дунул на них, когда умерла затворница.

Изольда опустила глаза и увидела, что на полу появились следы ног – отпечатки босых ступней, испачканных кровью. Они уходили в темноту коридора. Сердце настоятельницы сжалось: на левой ступне не хватало одного пальца. Она вспомнила, что несколько недель назад сестра Соня, обрубая топором ветки с сухого дерева, не рассчитала своих движений, удар топора пришелся по ее сандалии и отрубил ей пятый палец левой ноги.

Старая монахиня еще продолжала ощупывать эти отпечатки, когда заскрипели петли и дверь кельи открылась. То, что осталось от несчастной Сони, по-прежнему висело на стене, прибитое гвоздями. Живот был распорот, глаза полны ужаса. У ее ног дымилась в луже крови куча внутренностей. Изольда удивилась, что в человеческом теле может быть так много жидкости и мягкого вещества, но тут же устыдилась этой мысли.

12

Похоронив сестру Соню, настоятельница и монахини заперлись в трапезной, взяв с собой еду и одеяла, и стали молиться, прижимаясь одна к другой, чтобы защититься от страха и холода. Когда огонь свечей стал слабеть, женщины уснули.

Поздно ночью они услышали вдалеке чьи-то крики, но решили, что это ветер воет на стенах монастыря. На рассвете сестру Изору, чья постель была холодна, нашли прибитой гвоздями к двери свинарника, с распоротым животом и широко раскрытыми глазами.

Монахини проливали слезы, непрерывно перебирали четки и читали молитвы, умоляя Бога о милосердии, но, несмотря на это, было еще двенадцать таких же ночей. На рассвете каждого нового дня Зверь убивал еще одну монахиню, перед этим истерзав ее душу и тело.

На рассвете тринадцатого дня Изольда похоронила останки сестры Брагансы, самой молодой послушницы. Потом она забрала из своей кельи череп и Евангелие от Сатаны в холщовом чехле и замуровала себя вместе с ними в подвалах монастыря с помощью кирпичей и раствора. Эта мужская работа заняла у нее весь день.

На закате Изольда закрепила последний камень и, ожидая первых признаков удушья, нацарапала на стене предупреждение, которое появилось перед ней в виде красных букв на обложке рукописи. Под ним она приписала строки, в которых назвала имя убийцы, который истребил всю ее общину:

В ЭТИХ СВЯТЫХ СТЕНАХ ПОСЕЛИЛСЯ ГНУСНЫЙ ВОР ДУШ,

БЕЗЛИКИЙ И БЕССМЕРТНЫЙ ЗВЕРЬ, РЫЦАРЬ ПРЕИСПОДНЕЙ.

ЕГО ИМЯ КАЛЕБ-СТРАННИК.

Ниже она написала просьбу к тому, кто через сотни лет обнаружит ее останки. Настоятельница умоляла этого человека передать евангелие и останки Бога тем, кто будет возглавлять Римско-католическую церковь в его время, и вручить их лично его святейшеству папе, который будет править в Авиньоне или Риме, и никому другому. Если же Церковь не переживет великую черную чуму, то пусть тот, кто найдет эти реликвии, бросит их в огонь в кузнице.

Сделав это, она стала ждать, когда наступит темнота и проснется Вор Душ.

13

Это всегда случалось на закате, в тот час, когда тень колокольни касалась кладбища. Вечером двенадцатого дня мать Изольда и сестра Браганса укрылись на вершине главной башни монастыря, и настоятельница почти не отходила от окна, из которого были видны могилы убитых монахинь.

В эти смертоносные ночи их могилы одна за другой были осквернены, и это выглядело так, словно та, которая умерла накануне, выходила из земли и убивала следующую жертву. Эта безумная мысль возникла в уме матери Изольды в то утро, когда она, волоча на кладбище труп сестры Клеменции, увидела разрытую могилу сестры Эдиты, убитой накануне, – кучу земли возле могильной ямы и отпечатки испачканных кровью голых ног вокруг трупа несчастной Эдиты. Следы этих же ног, но испачканных глиной, вели к келье Клеменции. Изольда и Браганса похоронили Клеменцию, и вечером в сумерках Изольда стала следить именно за этой последней могилой, которая находилась в стороне от остальных и была хорошо освещена уже взошедшей на небе луной. Вдруг настоятельнице показалось, что могильный холм шевельнулся и на поверхности возникла струйка свежей земли, словно кто-то раскапывал его изнутри. Среди пятен света и тени Изольда разглядела сначала пальцы, потом ладони и запястья, край погребального покрова и рукав савана. А потом увидела лицо сестры Клеменции. Рот умершей был забит землей, волосы испачканы глиной, глаза широко раскрыты.

Та, кто раньше была Клеменцией, освободила из-под мешавшего ей покрова свои плечи. Последняя струйка песка высыпалась на поверхность, когда это существо выбиралось из могилы. Мертвая подняла глаза и взглянула на Изольду. Настоятельница с ужасом вспомнила, что бывшая Клеменция улыбнулась ей, открыв зубы, между которыми застряла земля. А потом, хромая, исчезла в темноте ночного монастыря.

В полночь сестра Браганса застонала во сне. Именно в этот момент Изольда услышала шаркающие шаги Клеменции на лестнице башни.

14

Легкие матери Изольды уже вдыхали больше углекислого газа, чем кислорода, и она задыхалась. Свеча горела так слабо, что от ее света осталась лишь оранжевая точка в темноте. Вот и этот огонек качнулся и погас. Фитиль с треском догорел, и тьма сомкнулась вокруг беззвучно плакавшей монахини.

Кто-то скребся в стену с другой стороны. Изольда задрожала от страха. Потом она снова услышала голос Брагансы. Теперь он был приглушен толстой стеной, но звучал гораздо ближе. Ощупывая рукой стену, послушница прошептала, как ребенок, который играет в прятки в темноте:

– Перестаньте убегать, матушка. Идите к нам. Мы все здесь.

На шепот Брагансы ответили, тоже шепотом, другие голоса. У матери Изольды волосы на затылке встали дыбом. Она узнала хихиканье сестры Сони, заикание сестры Эдиты, отвратительный скрип зубов сестры Марго и нервные смешки сестры Клеменции, чья жуткая посмертная улыбка до сих пор стояла у нее перед глазами. Двенадцать пар мертвых рук ощупывали стены одновременно с руками Брагансы.

Когда скребущие звуки приблизились к ней и замерли, старая замурованная монахиня перестала дышать, чтобы не выдать, где находится. Тишина. И тут Изольда услышала, как кто-то за стеной принюхивается к воздуху. В темноте снова прозвучал шепот Брагансы:

– Я чувствую тебя.

Новое принюхивание, более настойчивое.

– Ты меня слышишь, старая свинья? Я чувствую твой запах.

Изольда была готова застонать от ужаса, но подавила стон.

Нет, Зверь, который завладел телом Брагансы, не чувствует ее запах. Иначе он не дал бы себе труда окликать ее.

Настоятельница изо всех сил цеплялась за эту мысль. Руки мертвых монахинь снова начали ощупывать стену. Мать Изольда поняла, что ее дыхание от нехватки воздуха стало хриплым. Этот хрип, который вырывается из ее груди, она не может подавить, и он ее выдаст. Слезы сожаления потекли по ее щекам. Мать Изольда сжала руки на собственной шее. И чтобы не выдать место, где находилась она и Евангелие от Сатаны, красные буквы которого слабо светились во мраке, она задушила себя собственными руками.

Часть вторая

15

Геттисберг, штат Мэн, наши дни

Полночь. Специальный агент Мария Паркс крепко спит. Она приняла сразу три маленькие розовые таблетки снотворного и запила джин-тоником, чтобы ослабить их горечь. Уже много лет она выполняет этот свой обряд – каждый вечер глотает дозу искусственного сна, лежа в постели и переключая телевизор с одной новостной программы на другую. Потом, когда изображения на экране расплываются перед ее глазами, а мозг начинает работать медленно и вяло, она гасит свет и старается не думать о видениях, которые вспыхивают в ее уме среди сна, как мгновенные фотографии на черном фоне. Главное – не думать. Не думать о молодой женщине со светлыми волосами, которой неизвестный мужчина распарывает живот на паркинге в Нью-Йорке, о бездомном бродяге, который лежит среди мусорных бачков, о мертвой девочке, которую испачканные кровью руки только что оставили на свалке в пригороде Мехико. Не думать о разрывающем уши нестройном хоре криков и всхлипываний, который начинает звучать в ее голове, когда она сжимает кулаки, чтобы уснуть. Она видит убийства точно передачи в прямом эфире и может лишь бессильно смотреть, как это происходит у нее перед глазами. Или, вернее, видеть их чужими глазами. Это и есть самое ужасное: если в момент, когда она засыпает, происходит убийство, Мария видит его глазами жертвы. И видит так подробно, что ей кажется, будто убивают ее.

Чтобы изгнать из ума эти зародыши ужаса, которые идут в наступление на ее мозг каждый раз, когда она гасит свет, Мария Паркс сосредоточивает свое внимание на воображаемой точке между бровями. Китайцы говорят, что именно через эту точку движутся потоки энергии. Это хороший способ заставить молчать голоса в своем мозгу. Как будто уменьшаешь звук радио, только в мозгу нет кнопки, которую можно нажать. Есть только точка между глазами, на которой Мария упорно сосредоточивает свое внимание, когда находится под действием снотворных, пока не теряет сознание. Потом она на несколько часов погружается в глубокий сон. Передышка продолжается несколько часов. Потом действие снотворного слабеет, и она начинает видеть во сне топоры и куски разруб ленных тел, выпотрошенные животы и трупы детей. Мария Паркс, агент ФБР, специалист по составлению психологических портретов (теперь эту профессию называют «профайлер»), неутомимо идет по следу серийных убийц и каждую ночь видит во сне их преступления.

Призраки Марии – серийные убийцы, массовые убийцы и шальные убийцы.

Серийные охотятся за людьми своей национальности и убивают их одного за другим, выбирая жертвы одного и того же типа. Таким был Эдвард Соренсон, обычный отец семейства и скульптор-любитель, убивавший девочек-подростков. Он их похищал, душил, а потом лепил их статуи из скульптурной смеси. Так вел себя и Эдмунд Стерн, грузчик, который хранил в коробках из-под обуви целую коллекцию убитых им младенцев. У всех серийных убийц похожее прошлое – ревнивая мать, кровосмесительное насилие, побои, насмешки и придирки. Каждый день на ребенка проливаются потоки ненависти, и он впитывает в себя эту ненависть. Став взрослым, этот зверь начинает убивать тех, в ком видит отражения своих несбывшихся надежд, – блондинок, проституток, вышедших на пенсию учительниц, девочек-подростков или младенцев. В сущности, серийный убийца убивает собственное отражение, а жертвы – зеркала, которые он разбивает.

Второй тип – массовые убийцы. Они устраивают чудовищную и непредсказуемую резню, убивают человек десять сразу. Таким был Герберт Стокс, который внезапно начал распарывать животы беременным брюнеткам. Двенадцать молодых женщин за одну ночь, все в одном и том же квартале. Массовые убийцы подчиняются разрушительному порыву, который, как им кажется, приходит свыше. Это экзальтированные люди, уверенные, что слышат голос Бога.

Шальные убийцы – это психически неуравновешенные типы, которые стараются убить как можно больше людей в разных местах и за очень короткое время. Они пускаются в бешеный загул на один день и на рассвете следующего дня пускают себе пулю в висок.

Вот вроде бы все экспонаты музея убийц. Но в любой иерархии должен быть главный. В пригородной саванне и городских джунглях должен быть свой царь зверей. Такой идеальный убийца, царь убийц, которому должны были бы поклониться все другие убийцы, называется кросс-киллер, то есть убийца-путешественник.

Такие убийцы переезжают с места на место. Это хищники, которые меняют места охоты. Одно убийство в Лос-Анджелесе, второе в Бангкоке, и зима под солнцем на Карибах в одной из тех гигантских гостиниц, где собираются толпы туристов.

В ФБР считают, что убийца-путешественник – это серийный убийца, накопивший денег на путешествие вокруг света на самолете. Но это не так. Серийный убийца действует под влиянием порыва и убивает, чтобы погасить этот порыв. Это психопат, выполняющий привычный обряд, чтобы успокоиться. Он издевается над своими жертвами, он разрубает их на куски после того, как убил. Это напуганный когда-то мальчик, который теперь сам пугает других. Он оставляет после себя достаточно следов и легко попадается, потому что у него голова кружится от наслаждения своей местью. Кроме того, серийный убийца не любит переезжать с места на место. Это домосед, который убивает в своем квартале, паршивый пес, который перегрызает глотки овцам хозяйского стада.

А убийца-путешественник – странствующий пожиратель трупов, огромная белая акула, которая плывет по течению в поисках добычи. Он находится на вершине пищевой цепочки. Это хладнокровное существо, которое выбирает цели и контролирует свои эмоции. Он никогда не дает воли своим чувствам, он не слышит голоса и не подчиняется Богу. У него нет счетов, которые надо свести, нет желания взять за что-то реванш. Этот человек был единственным или старшим сыном в счастливой семье. Отец не насиловал его, мать не любила с той кровосмесительной нежностью, от которой у сына перекашиваются мозги. Никто его не бил. Он таким родился: над его колыбелью наклонялись не феи, а ведьмы.

Убийца-путешественник такой же сумасшедший, как серийный, массовый или шальной убийца. Но в отличие от них он знает, что он сумасшедший. Именно это острое ощущение того, что он не нормален, позволяет ему компенсировать свое безумие очень разумным поведением. Его сознание перекошено, но находится в равновесии. Он может быть вашим соседом, вашим банкиром или бизнесменом, который всю неделю спешит с одного самолета на другой, а по воскресеньям играет в теннис со своими детьми. Он – примерный член общества. Он не был под судом, у него есть хорошая работа, красивый дом и спортивная машина. Он путешествует для того, чтобы запутывать свои следы и наносить удар там, где его не ждут.

Если вы не подходите под образ жертвы, который создал себе серийный убийца, вы можете без всякого риска встретиться с ним, даже выпить с ним по чашке кофе или посадить его в свою машину на обочине безлюдной дороги и подвезти куда-нибудь. Но убийцу-путешественника – нет. Этот зверь ест тогда, когда голоден. А голоден он всегда.

Именно на поимке таких путешествующих хищников специализируется Мария. Тысячи километров в самолете, сотни ночей в гостиницах всех стран мира, тысячи часов в засадах на кладбищах или в сырых лесах. Десятки трупов и множество призраков. Вот любимая дичь Марии – женщины, которая плачет во сне, громко кричит и просыпается мокрая от пота, со слезами на лице каждый раз в одно и то же время – в четыре часа утра. Каждую ночь в этот час специальный агент Мария Паркс отказывается засыпать снова.

16

0:10. Мария дышит спокойно и ровно. Медикаменты поддерживают ее мозг в состоянии глубокого сна. Он словно окутан бесцветным туманом, внутрь которого не проникает ни чего из внешнего мира. Сновидения еще не начались. Но тревожные образы, живущие в ее подсознании, уже пытаются проникнуть за химическую преграду, созданную снотворным. Так грязная вода поднимается из канализации по сточной трубе. Это видно по тому, как Мария едва заметно вцепилась пальцами в простыни, по ее дрожащим векам и морщинам на лбу. Скоро она перейдет в парадоксальную фазу сна – в тот его этап, на котором чудовища, живущие в ее подсознании, вырываются наружу.

Несколько образов уже всплыли на поверхность. Это серые картины, похожие на фотографии, в них еще нет эмоций. Нога, которая качается на поверхности волн между небом и водой, расплывчатое лицо, бутылочка с прокисшим молоком, брошенная возле плетеной колыбели, выбитые зубы и ярко-красные пятна на эмали умывальника. Понемногу эти куски складываются в одну картину и приходят в движение.

Вдруг у Марии перехватывает горло. Несколько капель адреналина попадают в ее кровь и растекаются по артериям. И вот ее дыхание становится чаще, пульс немного ускоряется, ноздри расширяются, голубые вены на висках наполняются кровью. Образы соединяются между собой и оживают. Скоро начнутся кошмары – такие правдоподобные, такие достоверные, что в них точно воспроизводятся даже запахи.

Мария вдыхает окружающий ее воздух. Запах шампуня с липовым цветом, оставшийся на ее подушке, исчез. Аромат благовонной палочки, которую она зажигает каждый вечер, чтобы прогнать запах холодного табака, испарился. Вместо них она ощущает запахи клубничной жвачки и дешевой косметики, которая пахнет ванилью и гранатовым сиропом.

Осязание во время этих кошмаров тоже очень острое. Головокружительное ощущение, что то, к чему ты прикасаешься, существует на самом деле. Она спускает одну ногу с кровати и касается ступней пола. Вместо тикового дерева, из которого сделан пол в ее комнате, нога касается шероховатой поверхности дешевого паласа.

И наконец возникает ощущение собственного тела. Странно, но Мария чувствует, что помолодела. Ее бедра похудели, колени стали более острыми, живот более круглым, а грудь сделалась меньше. Половой орган тоже сделался более узким, еще нетронутым.

Мария проводит пальцем по волдырю от комариного укуса, который чешется у нее под коленкой, и морщится от судороги в икре и подергивания в затылке. Ей очень хочется пойти в туалет, но боязнь встать подавляет это желание. Ей страшно до жути.

Началось: ее горло пересохло, желудок словно кто-то завязал узлом. Она открывает глаза. Перед ней не та комната, где она уснула, а другая – меньше, темнее и холоднее. Легкий сквозняк колышет хлопчатобумажные шторы, и они ударяются об оконные стекла. На фоне красного светящегося ореола, который окружает циферблат кварцевого будильника, видны округлые контуры чашки с ромашковым отваром. Она слышит ласковое бульканье пузырьков воздуха, который поступает из регулятора в аквариум, и жужжание мухи, которая бьется о стены.

С полки на Марию глядят сидящие в ряд фарфоровые куклы. Она видит, как их веки поднимаются и стеклянные глаза начинают сверкать в темноте. Их маленькие руки тянутся к ней. Между восковыми губами светятся острые зубы.

Пол несколько раз скрипит, словно что-то трется об него. Крышка ивового сундука приподнимается, и из его плюшевого нутра вылезают десятки пауков и скорпионов. Они начинают ползти к ней. Она стучит зубами от страха и сжимается в комок, подтянув колени к животу. Потом проводит руками по волосам и холодеет от другого ужаса: ее собственные волосы короткие, а эти длинные и густые. Тяжелые приятно пахнущие пряди приподнимаются над кожей головы, скользят между пальцами и снова падают на подушку. Куклы шепчутся в темноте. Скорпионы, цепляясь за одеяло, лезут на кровать. Вдруг Мария слышит мурлыканье кота, который притаился где-то в темноте. Комнату наполняет запах сардин и мусора. Кровь застывает у нее в жилах. Это мурлыкает Попперс, большой сиамский кот Джессики Флетчер, девочки-подростка, которая была убита двенадцать лет назад. В ту ночь ее отец мистер Флетчер сошел с ума и убил всю свою семью.

Глаза кукол мигнули и погасли. Пауки мягко упали обратно на пол, скорпионы вернулись в сундук для игрушек, он скрипнул и закрылся. Готово. Кошмар может начинаться.

17

Мария вошла в тело Джессики. Ей снится, что ее глаза открыты и что она во что бы то ни стало должна снова заснуть, чтобы прекратился этот полуночный кошмар, самый худший из всех кошмаров. Но как можно уснуть, если уже спишь?

Она прислушивается. В соседней комнате плачет младенец. Голос мистера Флетчера монотонно поет колыбельную. Через перегородку из гипса Мария слышит назойливую музыку, которой озвучен мобиль – подвижная подвеска для игрушек, прикрепленная к кроватке младенца. И скрип кровати-качалки, которую раскачивают, чтобы заставить уснуть младенца. Но малыш громко кричит и даже икает от гнева и ужаса, пока мистер Флетчер тянет свой колыбельный напев. Хотя слова песни ласковые, их тон холоден как лед. Потом младенец делает передышку и издает непрерывный вопль, от которого у Марии начинает звенеть в ушах. Колыбель начинает скрипеть чаще, Мария слышит другие звуки – приглушенный звон металла. Как будто ножницами отрезают кусок от подушки. Младенец задыхается, его вопли затихают. Скрип колыбели становится медленнее и наконец прекращается. Наступает тишина.

Тапочки шуршат по паркету коридора. Мистер Флетчер, как всегда по вечерам, обходит комнаты своего дома, проверяя, спят ли его дети. До слуха Марии долетает слабый испуганный голосок. Это проснулся от скрипа колыбели Кевин, младший брат Джессики. Папа говорит ему «тсс», укладывает обратно в постель, и Мария с ужасом снова слышит те же металлические звуки. Снова наступает тишина. Только мистер Флетчер что-то напевает в темноте.

Мария прячется под одеяло. Она слышит шорох тапочек по коридору и визг дверной ручки, которая опускается под его рукой. Через щель между веками полузакрытых глаз она видит силуэт отца. Мистер Флетчер стоит в дверном проеме, на нем его нарядный костюм-тройка, лицо у него потное. Она замечает, как блеснуло лезвие ножа, которое он прикрывает испачканным в крови рукавом. А потом она видит главное – его глаза, мертвые, как у фарфоровой куклы.

Мария во что бы то ни стало должна снова заснуть, должна выйти из тела Джессики. Она слышит свистящее дыхание мистера Флетчера, который приближается к кровати. Он наклоняется над ее лицом, и она чувствует его запах. Его большая ладонь проскальзывает под одеяло, гладит ее ноги, поднимается по бедрам и выше по ее телу. Она чувствует на коже липкий след, который оставляет эта ладонь. Она слышит голос мистера Флетчера – грубый свистящий голос, злой и печальный:

– Джессика, ты спишь?

Мария притворяется, что спит. Она знает, что, если папа Джессики поверит, будто она спит, он, может быть, оставит ее в живых. Она чувствует, как его рука трясет ее, чтобы разбудить, ощущает на своей щеке его дыхание. Оно резко пахнет виски, жареными фисташками и рвотой. Папа Джессики напился. Папа Джессики разбудил чудовище, которое ест детей. Его грубый голос шепчет в темноте:

– Не вороти от меня нос, маленькая б…дь. Я отлично знаю, что ты только притворяешься, будто спишь.

Мария чувствует, как холодные словно лед губы мистера Флетчера шевелятся совсем рядом с ее губами. Слезы ужаса блестят в уголках ее глаз, и от них ее веки тяжелеют. Она знает, что не сможет сдержать эти слезы.

– Отлично, дорогая Джессика. Я дуну тебе на глаза. Если твои веки зашевелятся, значит, ты не спишь.

Мария изо всех сил сжимает кулаки, чтобы удержать слезу, которая блестит между ресницами. Она чувствует легкую струю воздуха на веках: папа Джессики дунул на них. Они вздрагивают, и слеза стекает по ее щеке. Мистер Флетчер улыбается в темноте.

– Теперь мы оба знаем, что ты только притворяешься, будто спишь. Я дам тебе время хорошо спрятаться. Буду считать до тридцати, а когда закончу, убью тебя, если найду.

Мария не может сдвинуться с места. Она слышит, как грубый голос мистера Флетчера начал считать в темноте. Он считает в обратном порядке, и Мария начинает чувствовать действие снотворного, которое снова сконцентрировалось в ее мозгу и постепенно берет над ним контроль. Голос звучит как будто издалека. Нож блестит в темноте и поднимается вверх. Потом его блеск слабеет. Мистер Флетчер закончил считать. Мария, дрожа от ужаса, ощущает, как лезвие пробивает ее кожу и вонзается во внутренности. Но вместо боли она чувствует лишь слабое жжение – как будто это не сам удар, а приглушенное памятью воспоминание о нем. Так и есть, снотворное снова начало действовать. Кошмар рассыпается, образы разъединяются. Мария снова погружается во мрак. Это был полуночный кошмар.

18

Мария начала видеть кошмары после того, как попала в автомобильную катастрофу. Ее автофургон для кемпинга на полной скорости лоб в лоб столкнулся с тяжелым грузовиком. За рулем фургона был Марк, ее спутник жизни. Их маленькая дочь Ребекка сидела между ними, пристегнутая ремнями к детскому креслу. Марк и Мария спорили. Марк выпил немного лишнего на новоселье семьи Хенкс, которая переехала в один из престижных кварталов Нью-Йорка. В дорогой дом с просторным садом «протестантской» планировки и соседями, играющими в гольф. Главным основанием для выбора была цена квадратного метра площади.

Патрик Хенкс, друг детства Марка, только что перешел на работу в один из крупных банков Манхэттена. Он в три раза увеличил свою зарплату, получил служебный «кадиллак» и одну из тех социальных страховок, которые превращают болезнь в выгодный объект для инвестиций. Не говоря уже про дом с обшивкой из дуба на стенах и с колоннадами, который стоил около миллиона долларов. Так что у Марии и Марка было из-за чего ругаться на обратном пути в штат Мэн. Хенксы попросили Марка загнать его потрепанный фургон в гараж, чтобы их очень респектабельные соседи не подумали, будто в квартале собираются устроить стойбище индейцы навахо. Ну и гараж! Там хватило бы места еще на три таких фургона! Марку показалось, что он паркует машину в соборе. Он проглотил обиду и теперь, дождавшись возвращения, срывал злость на Марии. Он вел машину быстро – слишком быстро.

Несчастный случай произошел на федеральной автостраде 90, в нескольких километрах от Бостона. Тридцатитонный грузовик занесло на обледеневшем участке покрытия, развернуло поперек дороги, и все бревна, которыми он был нагружен, посыпались на проезжую часть. Марк даже не успел затормозить.

Мария прекрасно помнила бревна, катившиеся по битумному покрытию, и последний миг перед столкновением. Время замедлилось, и эта доля секунды превратилась в целую вечность. О ней у Марии остались лишь отрывочные воспоминания, словно мгновенные фотографии, на черном фоне.

Удар был таким сильным, что Марии показалось, будто она зеркало и разбилась на осколки. Передняя часть фургона врезалась в бревна и разлетелась на куски. Кабина раскололась на тысячу обломков. То же случилось и с воспоминаниями Марии. Миллионы осколков стекла подпрыгивали на асфальте, и миллионы маленьких обломков памяти сыпались из ее мозга – запахи детства, цвета и образы. Вся ее жизнь, покидавшая тело. Удары сердца становились все реже. Потом ее охватил огромный, неизмеримый холод.

19

Мария два месяца пролежала в глубокой коме, борясь за жизнь в реанимационном отделении бостонской больницы Черити. Два месяца клетки ее мозга вели беспощадный бой, чтобы не вернуться в еще более глубокую кому, из которой ее вытащили врачи. Два месяца она провела в сумерках своего собственного мозга. Тело Марии перестало действовать: ее мозг оборвал все связи, соединявшие его с этим мертвым набором мышц. Но ее сознание каким-то загадочным образом уцелело. Так иногда один предохранитель продолжает работать, когда все остальные сгорели. Мария слышала приглушенные звуки рядом, чувствовала, как струи воздуха касаются ее лица, улавливала слухом городские шумы, долетавшие в ее палату через полуоткрытое окно, видела движения медсестер возле своей постели. Но все это было как будто очень далеко от нее.

Ее подключили к аппарату искусственного дыхания. Она чувствовала, как врывается в ее горло воздух при каждом искусственном вдохе машины, ощущала давление поршня, которое раздвигало легкие, а потом давало им выпустить отработанный воздух наружу перед тем, как аппарат вдует в них новый. Она слышала шуршание меха, который двигался вверх и вниз внутри своего стеклянного корпуса, скрип электрокардиографа, соединенного с аппаратом. Звуки этого синтетического мира долетали до нее словно через слой бетона или через мраморную плиту. Как будто Мария, заточенная в собственном теле как в тюрьме, лежала на сатиновой обивке гроба, и гроб уже закрыт, и ее скоро опустят в темную ледяную могилу. Как будто переутомившийся врач констатировал смерть ее тела, но не стал выяснять, жив ли мозг, и подписал разрешение на ее похороны. И она, живой мертвец, навсегда осуждена блуждать внутри себя самой, и никто не услышит, как она кричит в темноте.

Временами, когда на больницу опускалась ночь, Марии удавалось уснуть. Тогда она слышала во сне стук дождя по мрамору ее надгробной плиты и птиц, которые прилетают на могилу клевать зерна, принесенные ветром. Случалось даже, что ей снился скрип щебня под ногами одетых в траур посетителей кладбища.

Иногда ее измученное сердце вдруг переставало биться, и остаток сознания начинал колебаться, как огонь свечи, Мария умирала во сне. Она отдавала себя на волю неизмеримого холода, который снова ее охватывал. А потом ее ум собирал последние силы, как обезумевший от страха ребенок среди ночи. Когда включалась тревожная сигнализация, Мария вопила от страха, но этот крик никогда не мог вырваться за пределы ее губ.

Когда начинали звучать сигналы тревоги, слух Марии улавливал чьи-то голоса. Они доносились издалека – так человек, плывя под водой, слышит разговор на берегу. Эти испуганные голоса прилетали ниоткуда, окутывали ее и заливали, как вода. Каждый раз она чувствовала, как чьи-то руки срывают с нее сорочку и массируют сердце, едва не ломая грудную кость, чтобы заставить переполненную кровью сердечную мышцу снова сокращаться. Иглы прокалывают ей вены. Сначала легкое пощипывание, потом невыносимое жжение: синтетический адреналин распространяется по ее организму. После этого на ее груди ложатся две металлические пластины, и в воздухе раздается пронзительный свист. Далекий голос кричит что-то, чего Мария не понимает, и ее тело резко изгибается под ударом белой молнии – электрического разряда. Она слышит скрип электрокардиографа, который резко рванул вперед, и свист дефибриллятора, наполняющего аккумуляторы для следующего разряда. Металлические пластины трещат на ее коже. Трах! Новая белая молния вспыхивает у нее в мозгу. Ее сердце сокращается, останавливается, снова сокращается, опять останавливается. Потом оно беспорядочно вибрирует и наконец начинает раз за разом сокращаться и расслабляться. Каждый раз, когда ее сердце снова начинало работать, Мария чувствовала, как ледяная струя кислорода снова проникает в ее горло и расширяет легкие, как раздуваются артерии и вернувшаяся на свое место кровь бьет в виски. В тишине начинал как молот стучать ее пульс. Наконец голоса вокруг нее затихали, и чья-то холодная рука вытирала пот с ее висков. Мария, заточенная внутри себя самой, как в тюрьме, начинала плыть между жизнью и смертью. Испуганная до ужаса Мария никак не могла умереть.

Очнувшись, она узнала о смерти Марка и Ребекки. Марк несколько дней умирал в соседней палате. А маленькую Ребекку удар отбросил так далеко, что спасатели нашли от ее тела лишь несколько обугленных кусков.

Мария не помнила их лица. Свое лицо она тоже не помнила. Когда в первый раз встала со своей больничной постели, в ванной не узнала собственное отражение в зеркале. Длинные черные волосы, белая как фарфор кожа, большие серые глаза, которые смотрели на нее; плоский живот, половые органы и бедра, которых касались ее пальцы, чтобы узнать; руки, мышцы которых болели от напряжения, и эти, похожие на кукольные, ладони, которые она поворачивала в разные стороны перед глазами, – все это не было частью ее самой. Как будто это тело было лишь одеждой из кожи и мышц – комбинезоном из плоти, который был надет на настоящее тело и покрывал его полностью. Мария даже попыталась сорвать с себя ногтями эту «одежду».

Тридцать месяцев она заново училась ходить, говорить и думать. Тридцать месяцев искала, для чего ей жить дальше. Потом вернулась в свое подразделение федеральной полиции.

20

Когда она вышла из больницы, ее назначили в бостонское отделение ФБР, в отдел розыска пропавших без вести. Полные жизни мальчишки и девчонки исчезали из дома, и никто ничего не видел – ни сосед, ни бомж, ни даже почтальон или развозчик молока. Последний полдник на кухонном столе, последний стакан газировки, потом ребенок вскакивает на свой совершенно новый горный велосипед с переключателем скоростей «Шимано» на двенадцать скоростей, натягивает на голову свою самую красивую бейсбольную кепку, опускает в задний карман брюк набор карточек с фотографиями любимой команды – «Янки» или «Доджерс». Мама кладет ему в рюкзак баночку кока-колы лайт и завернутый в целлофан сэндвич с арахисовой пастой. Он съезжает вниз по улице, останавливается по сигналу «стоп», потом поворачивает влево – и исчезает, словно его проглотил асфальт. Или словно его унесло чудовище.

Вот что случилось с Бенни Медигеном, мальчиком из пригорода Портленда. Дело о его исчезновении в отделе розыска пропавших без вести имело номер 2412. Бенни уехал из своего дома в гости к другу, у которого собирался провести вечер и переночевать. От двери до двери было четыре километра. Дорога могла быть только одна – четыреста метров вниз по Статтон-авеню, потом поворот влево на Юнион-стрит, затем прямо по ней, справа остается супермаркет «Вал-Март», потом, после кафе «Старбакс», снова поворот налево, на Текиллан и дальше по нему до его пересечения с Нортридж-Роуд, улицей, по обеим сторонам обсаженной платанами, где друг Бенни живет в доме 3125 – особняке колониального стиля. Это маршрут, единственно возможный, состоял из прямых линий и перекрестков; и те, кто вел расследование, прошли по нему сотни раз.

В 18:07 Бенни Медиген сел на велосипед и отъехал от своего дома. Это известно благодаря старухе Мардж, которая прогуливает собак всегда в одно и то же время. Она видела, как Бенни катил на велосипеде по Статтон-авеню, вопя, как индеец. Мардж не любит детей, она предпочитает собак. Именно поэтому она запомнила Бенни, его красную куртку и рюкзак фирмы «Найк».

В 18:10 Бенни остановился на красный свет на перекрестке Статтон-авеню и Юнион-стрит. Это известно потому, что в этот час Брет Митчел, друг семьи Медиген, открыл окно своего полноприводного автомобиля, чтобы поздороваться с Бенни. Мальчик в ответ поздоровался с Митчелом, они обменялись несколькими словами, потом включился зеленый сигнал светофора, Бенни вытянул руку влево, показывая, что собирается свернуть на Юнион-стрит. Последний гудок. Продолжая ехать по Статтону, Брет Митчел смотрел, как мальчик удалялся от него по торговой улице Юнион. Он видел Бенни в последний раз.

В 18:33 Бенни выходит из магазина «Вал-Март» на Юнион-стрит, перед которым он остановился, чтобы купить леденцы и хлопушки. Видеозаписи, сделанные аппаратурой магазина, не оставляют никаких сомнений. На них видно, как мальчик ищет любимые сладости на полках. А также видно, как он крадет журнал и прячет его под одеждой. Потом он подходит к кассе, протягивает кассирше пятидолларовую банкноту, кладет в карман сдачу и выходит из магазина.

В 18:42 Бенни Медиген миновал кафе «Старбакс» на Юнион-стрит. Рейчел Портер, подруга его матери, в этот момент пила капучино на террасе. Она подняла голову точно в тот момент, когда Бенни проезжал мимо, – из-за того, что скрипнул один из дисков в переключателе скоростей его велосипеда. Увидев сына подруги, она помахала ему рукой, но Бенни не заметил ее: все его внимание было сосредоточено на рычаге скоростей. Он включил пятую скорость, цепь покинула четвертый диск переключателя, и писклявый скрип прекратился. Бенни выпрямился в седле и помчался вперед как бешеный.

Рейчел Портер вспомнила, что подросток в тот день был одет в мешковатые джинсы, из-под которых виднелись белые носки. Еще она вспомнила, что дополнительный противоугонный замок с секретом стучал о руль. Потом Бенни свернул налево, на Текиллан. Было 18:43. Ему оставалось проехать всего километр. Но этот километр оказался дорогой в никуда, невидимый туннель вне времени, который поглотил Бенни Медигена.

В 19:30 мать Бенни позвонила в дом 3125 по Нортридж-Роуд, чтобы убедиться, что ее сын благополучно приехал к другу. Но родители друга ничего не понимали: в 18:50 (это время подтверждает выписка из журнала оператора телефонной сети) Бенни позвонил им по своему мобильному телефону и сказал, что проколол шину на перекрестке Текиллана и Нортриджа. Отец друга спросил, не прийти ли ему за Бенни, но мальчик ответил, что у него есть баллончик герметика для шин и он справится сам. Потом сказал им «до свидания», и связь прервалась. Вот и все. Хотя – нет. Как раз перед тем, как Бенни закончил разговор, отец услышал по телефону шум тормозов: какой-то автомобиль затормозил рядом с мальчиком. Потом он слышал шум опустившегося стекла (автоматика открыла окно) и мужской голос, едва слышный из-за шума проезжавших машин. Водитель спросил у Бенни дорогу. Мальчик что-то ответил, потом сказал «до свидания» отцу своего друга и закончил телефонный разговор. Несомненно, он хотел указать автомобилисту нужное направление. И больше ничего не известно.

После Рейчел Портер, которая заметила Бенни с террасы кафе «Старбакс» на Юнион-стрит, больше никто не видел Бенни. Никто не знает, что произошло на отрезке в четыреста метров между перекрестком и домом 3125 по Нортридж-Роуд. Ни один свидетель не заметил исчезновения Бенни, хотя чуть раньше его видело столько людей. Ничего не знали даже на заправочной станции на углу.

Через несколько часов полиция обнаружила велосипед Бенни Медигена в тупике, отходившем под прямым углом от Нортридж-Роуд, на двести с лишним метров дальше дома 3125. Ни трупа, ни одежды, никаких следов сладостей, купленных в «Вал-Марте», или рюкзака «Найк».

Полиция поставила оцепление на дорогах, надеясь обнаружить таинственного водителя, спросившего дорогу у Бенни. Полицейские обыскали все леса, пруды и русла рек. Но все было безуспешно. Тогда полиция передала досье Медигена в отдел ФБР по розыску пропавших. Так это дело легло на письменный стол Марии Паркс и попало в стопу папок с нераскрытыми делами. Оказалось между сообщением о пропаже восьмилетней Аманды Скотт, которая точно растворилась в окрестностях Далласа, когда пошла за тележкой для товаров, и делом тринадцатилетней Джоанны Каприски, которая бесследно исчезла из кинотеатра в Кендале, штат Алабама, посреди сеанса. Старые дела, которые были прекращены, когда прошли судьбоносные пятнадцать дней и шансы найти ребенка стали равны нулю.

Сидя за своим письменным столом в Бостоне, Мария Паркс просматривала новые дела пропавших без вести. Случайно ей попалось дело девочки, для которого только что закончились эти пятнадцать дней. Именно ее Мария и увидела в своем первом видении.

21

Девочку из видения звали Мередит. Восьмилетняя Мередит Джонсон исчезла за пятнадцать дней до этого, по пути домой из школы. Пятнадцать дней люди безуспешно прочесывали лес и обшаривали пруды. Пропавшая девочка – одна из сотен детей, чьи следы внезапно терялись.

Мередит жила в Беннингтоне – жалком городке, который затерялся в Зеленых горах, в штате Вермонт. Волосы у девочки были белые. Пухлые щеки и полноватая фигура выдавали ее любовь к молочным коктейлям и гамбургерам.

В день исчезновения Мередит была одета в желтые кеды фирмы «Адидас» и оранжевую куртку с капюшоном. Эту же куртку она гордо носила на фотографиях. На снимках были видны и металлические скобки для исправления прикуса на ее зубах. Этот забавный наряд привлек внимание Марии. Но еще сильнее ее внимание привлекло полное отсутствие свидетельских показаний. Как будто маленькая девочка в желтых кедах и оранжевой куртке может вдруг исчезнуть так, что никто ее не заметит. Именно тут что-то было не так в деле Мередит. Ребенку восемь лет, а он идет по улице один, и куртка на нем оранжевого цвета, и он живет в своем городке с самого рождения. В таком случае он обязательно, даже если сам не хочет, мелькнет у кого-нибудь перед глазами хотя бы на долю секунды, хотя бы в зеркале заднего обзора автомобиля или через занавеску на окне кухни. Хочет ребенок этого или нет, но его заметят, как было с Бенни Медигеном. Всегда найдется старая дама, которая выгуливает свою собаку, муниципальный служащий, который садовым пылесосом сметает с улицы сухие листья, продавец книг, который ходит по домам, предлагая Библии, или мастер по починке стиральных машин – кто-нибудь, в чьей памяти останется ваш образ и кто сохранит в ее уголке этот отпечаток. Всегда, кроме случая с Мередит Джонсон. Именно это отсутствие свидетельств не укладывалось в обычную картину преступления. Как будто серийный убийца много недель обдумывал ее похищение. В таком случае это близкий девочке человек или, по меньшей мере, житель Беннингтона. И этот хищник целые дни с утра до вечера следил за передвижениями девочки. Но и в этом случае кто-то должен был что-нибудь заметить. А тут – ничего. Как будто вдруг налетел смерч и унес девочку или ее поглотили зыбучие пески.

Мария прилетела самолетом внутренней авиалинии в Вермонт, потом взяла напрокат автомобиль и доехала на нем до Беннингтона. Там она расспросила прохожих и множество раз прошла по дороге от школы до дома Мередит. Никаких следов. Ни одного указания, даже самого малого, ни одного образа, даже смутного. Уже не осталось ни одного, даже маленького, воспоминания о Мередит Джонсон. Как будто эта девочка в желтых кедах и оранжевой куртке никогда не существовала и не жила в Беннингтоне.

Обессилевшая и разочарованная Мария сняла номер в мотеле у выезда из города. И ночью увидела во сне Мередит.

22

Мария Паркс заснула перед экраном телевизора, смотря ток-шоу Ларри Кинга, а через несколько часов проснулась посреди пшеничного поля под луной.

Было холодно. Пшеницу на поле сжали несколько недель назад, а потом подожгли ровно обрезанные жаткой остатки сухих стеблей. Мария во сне вдохнула расширившимися ноздрями запах подгоревшего хлеба, который шел от земли. Потом она открыла глаза и увидела на горизонте силуэт ребенка. Девочка в оранжевой куртке шла вдоль границы леса, откуда наружу не проникают ни свет, ни звуки. Это была Мередит. Мария собиралась окликнуть ее, но услышала у себя за спиной топот звериных лап по обожженной земле. Она обернулась и увидела, что к ней бежит большой черный пес – старый ротвейлер. Он мчался с бешеной скоростью и щелкал зубами. Из его пасти капала слюна. Мария достает из кобуры пистолет, пригибается к земле и, когда пес пробегает мимо нее, выпускает в него полную обойму. Пули калибра девять миллиметров пробивают большие дыры в шкуре животного, но никакие раны не могут его остановить. Ротвейлер пробегает мимо Марии и прибавляет шагу, чтобы догнать Мередит, которая только сейчас заметила его.

Мария начинает кричать, но ветер заглушает ее слова. Она кричит девочке, чтобы та ни в коем случае не входила в лес, что именно лес создал этого зверя, чтобы заставить Мередит войти под деревья, что этот пес не настоящий и девочке достаточно закрыть глаза, чтобы он исчез.

Мария пытается бежать, но ноги ее стали тяжелыми и двигаются медленно, их трудно даже оторвать от земли. Такая пакость – обычное дело во сне. Она видит, как ветки раздвигаются перед испуганной девочкой и та вбегает в лес. Потом ротвейлер тоже исчезает среди деревьев, и ветки смыкаются за ним, словно укрывающие руки. Вдали раздается громкий крик. Мария чувствует ужас, охвативший Мередит. Сама она только что добралась до края леса и раздвигает стебли ежевики, которые загораживают ей дорогу. Мередит зовет на помощь, отбивается от кого-то. Вскоре у нее больше не остается сил. Она кричит в последний раз. Так кричат перед смертью. Потом снова наступает тишина, только ветер шелестит листвой.

Таким было первое видение Марии.

23

В следующие дни Мария продолжала видеть сны об этой девочке. Сны с каждым разом становились подробнее: она как будто начинала воспринимать мир через органы чувств Мередит – ощущать запахи цветов, дуновение ветра, дыхание леса.

А потом, однажды ночью, Мария просто вошла в тело Мередит, и это произошло мгновенно. Ей не снилось, как она сама смотрит на девочку, и не снилось, что она идет следом за Мередит по темному лесу. Нет, она стала Мередит. Мысли Мередит, ее детские радости и страхи, ее маленький круглый живот, бородавка на подошве, из-за которой Мередит прихрамывала уже несколько недель, заботы и тайны девочки принадлежали и Марии тоже. Мария – Мередит. Мередит – Мария.

В тот день, когда Мередит вошла в лес, ей только что исполнилось восемь лет, на ней была оранжевая куртка, нос у нее был заложен из-за простуды, в ее кармане лежали прилипшие к его дну старые мятные конфеты. И у нее болели колени из-за ее лучшей подруги Дженни, которая только что сбила ее с ног на школьном дворе. В тот день она была сердитой.

Таким было первое настоящее видение Марии. Это была не смутная греза и не картины, наложенные на плохие воспоминания. Это было полное проникновение друг в друга двух бодрствующих сознаний, превращение в другого человека, как под действием гипноза, ужасное ощущение, что ты растворяешься в чужом теле. Да, именно в этот момент Мария на одну ночь превратилась в Мередит.

Сначала возникли звуки и запахи. Оглушительный шум в школьном дворе. Мередит только что упала. Ее глаза закрыты. Девочка закрыла их, чтобы не вытекли наружу слезы, которыми они наполнены. Эти слезы – от гнева и стыда из-за того, что Дженни только что толкнула ее в спину, когда они играли в салки. Она упала на колени и ладони, как тупая дура. И мальчишки, конечно, увидели ее трусы. Мередит слышит, как они смеются ей в спину. У нее болят ладони, кожа на коленях словно горит. Она содрала кожу, и из ссадины сочится кровь. Двор посыпан гравием, и камешки разорвали ей колготки. Мама будет ругать ее за это.

Девочке хочется умереть. Лучше бы ее убили. Или сильно ранили. Лучше бы она сломала себе что-нибудь, повредила коленку или была ранена так, что кровь лилась бы рекой. Все лучше, чем по-дурацки грохнуться на землю во дворе и показать мальчишкам трусы. Мерзавка Дженни!

Мередит отважно глотает гнев и слезы. Она слышит смех своих товарищей, которые столпились вокруг нее, но ей не хватает мужества открыть глаза. Она слышит щелчки скакалок, топот ног, крики детей, которые гоняются друг за другом.

Вдали звонят колокола беннингтонской церкви. Мередит наконец открывает глаза, и в видении Марии появляется свет. Она начинает видеть окружающее глазами Мередит. И видит веселые лица, пальцы, которые указывают на нее, мальчишек, которые корчат рожи и едва не лопаются от смеха. И слышит нестройный хор криков, от которых ее слезы едва не вырываются наружу. Главное – не плакать! Лучше умереть, чем заплакать.

Учительница свистит в свой свисток, и это спасает девочку. Дети разбегаются. Больше никого не интересует пухлая девочка в оранжевой куртке, которая ворочается на земле двора.

Мередит встает, подбирает свой портфель и идет к воротам, где торопящиеся родители забирают своих детей. Скоро во дворе остаются только школьный сторож, который сметает сухие листья, и Мередит, которая ждет.

Девочка смотрит на церковь. Часы на колокольне показывают 16:10. Мама, как всегда, опаздывает. Мередит смотрит на свои грязные ладони и ободранные колени. Наклонившись, она замечает два пятнышка крови на разорванных петлях своих колготок. Ей хочется, чтобы мама поскорее пришла. Мередит хотела бы уткнуться лицом в мамины теплые руки и спрятать в них свои слезы.

В 16:15 сердитая и печальная Мередит застегивает молнию своей куртки и отправляется в путь. Она пересекает улицу, огибает церковь, идет через поля. Девочка решила пройти вдоль леса до фермы Хансонов, а потом по извилистой тропинке вернуться в городок и дойти до своего дома. Если идти медленно, на все это уйдет четверть часа. Ей как раз хватит времени подумать о том, как она отомстит этой дрянной Дженни.

И вот она уже на краю леса. В лесу темно и сыро. В нем живут привидения, этот заколдованный лес ест детей – так говорят взрослые, чтобы дети возвращались из школы прямой дорогой, а не в обход через лес. Мередит ничему этому не верит: ей уже восемь лет. Но все равно она идет вдоль самой кромки леса, не заходя глубже, и обходит выступающие на поверхность корни. Она старается даже не попадать в тень деревьев, которые как будто смотрят на нее, и то и дело бросает взгляд в лес через их нижние ветки. Это старые черные сосны, стволы которых изъедены лишайником и пахнут мхом и сухими листьями. Большие пластины лишайника свисают с них, как обрывки мертвой кожи. Можно подумать, что эти деревья больны проказой и душат детей. Мередит становится страшно, хотя ей уже восемь лет. Она ускоряет шаг. Вдруг за ее спиной раздается глухое рычание. Девочка замирает на месте от страха.

Потом она оборачивается и видит черный силуэт зверя, притаившегося в траве. Кислый сок выплескивается в желудок Марии и обжигает его стенки, когда она узнает животное. Это Живодер, старый полуслепой ротвейлер семьи Хансон, очень злой пес. Деревенские дети прозвали его Живодером за то, что он больно хватал их за икры, когда они тайком собирали грибы на поле Хансонов.

Живодер ведет себя как-то странно. Он, кажется, не узнает Мередит. Похоже, что он… сошел с ума. Может ли собака сойти с ума? Этого Мередит не знает. Она смотрит в раскрытую пасть Живодера. Ей хочется писать, и она сжимает бедра, чтобы не обмочиться. Дрожащим голосом она просит:

– Тихо, Живодер. Тихо, пес. Это я, Мередит Джонсон.

Но Живодер ее не слушает. Он рычит. Его крепкие мышцы перекатываются под кожей и напрягаются. От ярости у него дрожат задние лапы, и шерсть на хребте поднялась дыбом. Целое облако брызг слюны вырывается из его пасти. Тогда Мередит понимает, что случилось, и кричит:

– Мама, на помощь! Живодер сошел с ума. Его укусила летучая мышь, и теперь он хочет меня съесть.

Мария стонет во сне: сейчас Живодер нападет на девочку. Мередит бросается в чащу, громко крича и раздвигая руками ветки. Стебли сумаха обжигают ей икры, а ветки хлещут по лицу, но она этого не замечает. Она слышит только топот ног чудовища, которое мчится за ней по пятам. Она чувствует дыхание ротвейлера на своей коже, и его челюсти смыкаются на ее ступне. Девочка спотыкается и оставляет один кед в пасти Живодера, потом вскакивает и бежит вперед, не разбирая дороги. Бежит, вытянув перед собой руки, чтобы отвести в сторону нижние ветки, и не оглядывается. Она почти не чувствует, как шипы ежевики царапают ее голую ступню. Ее трусы намокли. Она бежит вперед и плачет. Горло пересохло, и его жжет. Ей страшно. А еще она чувствует печаль и гнев.

24

Мередит бежала долго. Слишком долго. Там, где она теперь, лес такой густой, что солнечный свет уже почти не проникает сквозь полог ветвей. Кажется, даже звуки исчезли. Мередит замедляет бег, оборачивается. Сзади никого нет. Должно быть, Живодер повернул обратно. А может быть, он спрятался где-то и ждет ее в засаде? Силы девочки на пределе. Она опускается на колени на ковер из мха и дает волю слезам. Она долго плачет, чтобы освободиться от страха, который ее сковывает. Потом вытирает слезы со щек и прислушивается. Где-то рядом журчит вода. Мередит поднимает взгляд и видит ручей и маленький каменный мостик. Должно быть, она забежала далеко и оказалась в самом центре леса. Она не знает это место и никогда не слышала, чтобы кто-то о нем говорил. Она заблудилась. Но пока ей на это наплевать: страх перед лесом еще слабее, чем страх перед клыками Живодера.

Стоя на коленях во мху, Мередит пытается увидеть над деревьями небо. Солнце заходит, и свет стал серым. Девочка уже приготовилась встать, когда услышала шаги. Кто-то идет к ней по листьям папоротника. Мария вздрагивает во сне так сильно, что подскакивает. Сердце Мередит начинает биться с бешеной скоростью. Облачко пара вылетает из ее приоткрытых губ. Мария чувствует ласковое прикосновение шероховатого мха к ладоням девочки и жжение колючек в ее босой ступне. Она прислушивается к шагам. Это шаги мужчины. Мария начинает беспокоиться.

Беги, Мередит! Не оставайся здесь! Встань и беги!

Но Мередит слишком устала. Она переводит взгляд на мужчину, который к ней подходит. Ее колотящееся сердце вдруг успокаивается: этот человек ей знаком. Она его не любит, но и не боится.

Теперь мужчина идет по болоту, и его шаги не слышны. Мередит смотрит на него, а Мария в это время прищуривает глаза, чтобы попытаться рассмотреть его лицо. Он высокий и крепкий телом. На нем куртка из шотландки с нагрудными карманами. На его поясе висит и ударяется о куртку кинжал – точнее, охотничий нож, острый как бритва. Мередит теперь смотрит на его руки. Эти большие мозолистые руки дрожат от волнения, пальцы сгибаются и снова распрямляются. Он похож на большого злого волка. Мария ворочается во сне.

Черт побери! Вставай, Мередит, и удирай!

Как ни странно, ей удается подключиться к мозгу Мередит и передать ей свой страх. Дыхание девочки становится чаще: она встревожилась. Кончики ее пальцев похолодели. На грудную кость словно что-то давит, мочевой пузырь сжался. Так и есть: Мередит снова чувствует страх. Ее ноги дрожат от усталости. Она пытается встать, но судорога сводит бедра, и она спотыкается. Сейчас она упадет. Мужчина уже рядом с ней, он берет ее за руку. Мередит громко кричит и пытается вырваться. Незнакомец хватает ее за затылок и прижимает к себе. И говорит нараспев грубым голосом:

– Не бойся, дочь моя Мередит Джонсон. Папа здесь.

Нос Мередит плотно прижат к свитеру, который мужчина надел под охотничью куртку. От него воняет потом и кровью. Так же пахло от отца Джессики Флетчер в ночь, когда тот сошел с ума. Это запах мертвого ребенка. Мередит понимает, что она сейчас умрет. Она кусает свитер и начинает плакать, почувствовав, что запах превратился во вкус. Потом она принимается колотить мужчину руками и ногами и кричать. Но чем сильнее она отбивается, тем крепче сжимают ее руки мужчины.

– Слушайся папу, гадкая злая девочка.

Мария чувствует, как ладонь мужчины сжимается на шее Мередит. Девочка начинает задыхаться. Она царапает руку, которая ее убивает, она пытается говорить. Она хочет сказать этому дяде, что просит прощения, что будет хорошей, что больше никогда не станет делать глупости. Потом лезвие кинжала сверкает над ее головой, боль вспыхивает в ее позвоночнике и охватывает его весь. Девочку пронзает холодное как лед лезвие, электрический разряд добирается до ног и рук, ее тело затопляет поток боли. Лезвие входит в тело и выходит из него, вонзается в ее спину, рассекает позвонки, перерезает артерии и разрывает органы. Людоед крепче прижимает ее к себе, чтобы ему было удобнее наносить удары, и Мередит чувствует на щеке его дыхание. Губы людоеда целуют ее лицо, его холодный землисто-серый язык лижет ее губы. Потом девочку сковывает ледяной холод, и боль отступает. Нож продолжает вонзаться в нее, но теперь она почти не чувствует его ударов. Она слышит, как птицы поют на деревьях, она видит ручей и каменный мостик. Свет солнца гаснет. Мередит закрывает глаза. Ей больше не больно.

25

На часах 0:20. Мария по-прежнему спит. Спит крепко, без воспоминаний. Словно толстое стекло накрыло ров, в котором кричат жертвы серийных убийц, – бронированное стекло, которое заглушает крики, но не мешает видеть. Мария видит Джессику Флетчер под пропитанным кровью одеялом. Она видит Мередит в воде под каменным мостиком, где люди из ФБР нашли мертвое обесчещенное тело этой девочки. Мередит смотрит на нее и протягивает к ней полные тины руки. Мария смотрит на девочку через бронированное стекло, которое создало снотворное. Рот Мередит открыт, в волосах застрял мох. Но Мария не слышит ее крика. Марии остается только одно – закрыть глаза и надеяться, что ей удастся проснуться раньше, чем лекарство перестанет действовать.

Мария арестовала убийцу Мередит. Это произошло осенним вечером. Она помнила цвета – желтый и красный – глинистой грязи, которая усложняла ходьбу по дорогам, и лужи, которые остались после недавних дождей в колеях. Помнила запахи коры и мокрой земли. И дождь падающих листьев в золотистом свете заката.

Агенты ФБР уже два дня сидели в засаде возле того каменного мостика. Два дня они считали минуты от нетерпения. И вот на второй вечер они услышали шаги – те самые, тяжелые, которые слышала в своем видении Мария.

Школьный сторож вышел на берег ручья, остановился и втянул ноздрями воздух. Может быть, он чувствовал присутствие людей рядом или знал, что его похождения закончатся здесь – что здесь конец его пути. Он убил еще троих детей за одну неделю: скорость серии увеличилась. Так всегда бывает, когда порыв, толкающий человека на убийства, уже не угасает, а подчиняет себе личность убийцы и выплескивается из него наружу, как черная вода из засорившейся сточной трубы. Он ощущает бешеную жажду крови и может ее утолить, лишь снова пролив кровь. Чем дальше, тем больше крови ему нужно.

Именно в это время убийца совершает ошибки. Убийства становятся менее отлаженными и менее церемониальными – как молитва человека верующего, но который ходит на церковные службы лишь по привычке или чтобы не скучать. Разница лишь в том, что жажда убивать становится неудержимой. Убийство для такого человека то же, что доза дешевого героина для наркомана со стажем. Серийный убийца сначала убивает для того, чтобы ему стало хорошо, а потом для того, чтобы ему не было плохо, чтобы не страдать от отсутствия своего наркотика. Если он возвращается на места своих прежних преступлений, то всегда на этой стадии зависимости: там он пытается найти немного той радости, которую чувствовал, когда убить человека еще что-то значило для него. Там он попадается. И наступает конец серии.

Агенты ФБР увидели убийцу Мередит в свои оптические прицелы и прокричали положенные формулы предупреждения. Тот жалко улыбнулся и повернулся к ним. Мария увидела, как в его руке блеснул короткоствольный револьвер 357-го калибра, нацеленный на снайперов. Четыре выстрела – четыре щелчка в холодном воздухе. Пули разорвали в клочья лицо убийцы, и он упал на колени в воду ручья. Мария закрыла глаза. Вот оно – ритуальное самоубийство серийных убийц. Если людям из ФБР случайно удается заманить зверя в ловушку до того, как он убьет себя, он попадает в строго охраняемую часть психиатрической больницы для преступников. Всю оставшуюся жизнь он проведет привязанным ремнями к стулу за пуленепробиваемым стеклом, а знаменитые медики в белых халатах будут заходить к нему и пытаться разгадать тайны его мозга. Какая загадочная причина заставляет разносчика журналов, бывшего сыщика или пастора убивать детей и старых дам? Что заставляет убийцу разрубать трупы на куски, как кусок мяса для жарки? Отсутствующее промежуточное звено между человеком и зверем. Просто перегорает предохранитель в мозгу, происходит короткое замыкание или нейрон был разблокирован и послал нестандартный сигнал другим нейронам. И начинается серия убийств – десятки трупов, изрезанных на клочки, и поля могильных плит.

26

Проходил месяц за месяцем, и ночные видения Марии стали отравлять ее дни. Крики и образы, которые она еще не научилась приручать, насиловали ее мозг. Марии понадобилось время, чтобы понять, что в большинстве случаев речь шла о давних преступлениях или об убийствах, расследование по которым было приостановлено. У серийных убийц есть еще одна особенность, которая, несомненно, доставляет больше всего трудностей и огорчений тем, кто их преследует. Иногда аппетит такого хищника разрастается до огромных размеров, трупов становится все больше – и вдруг смертоносный порыв, побуждавший его убивать, мгновенно гаснет. Другое короткое замыкание в другой области мозга – и начатая серия случайных убийств обрывается так же внезапно, как началась. Хищник снова начинает жить своей обычной жизнью и опять становится тем, кем, в сущности, никогда и не переставал быть, – обыкновенным незаметным человеком. Остается лишь ждать, пока больной нейрон пошлет новый разряд в плохой участок мозга и убийства начнутся в другом штате или другой стране. Тогда можно будет снова открыть приостановленное дело и попытаться поймать зверя до того, как он опять уснет.

После раскрытия убийства Мередит Марию перевели в одну из служб, которые отслеживают такие случаи. В службе состояли тридцать агентов и психологов, которые постоянно поддерживали связь с отделениями полиции и моргами всего мира, отслеживая случаи возобновления серийных убийств. Каждый раз, когда где-то происходило необычное преступление, в эту службу присылали протоколы вскрытия, чтобы ее сотрудники могли сравнить почерк убийцы с тем, что им известно по прежним делам. Сравнить обряды, технику расчленения, надрезы на коже или срезание ее участков, следы надругательства над телом. Обычно им присылали отпечатки лап серийных хищников. С небольшим дополнением – убийства совершались в разных странах и были хирургически точными, что характерно для убийц-путешественников. И не было никаких улик – это еще один характерный признак таких убийц: они контролируют свои чувства и потому не оставляют следов.

Именно так Мария напала на след Гарри Дуэйна, серийного убийцы, который менял местами руки и ноги своих жертв. Он пришивал женские руки к волосатому туловищу мужчины, а между мужскими бедрами помещал женский половой орган. Такая гнусная мания была у этого Дуэйна.

Эта серия убийств возобновилась в Санкт-Петербурге через два года после того, как внезапно прервалась в пригороде Чикаго. Перерыв был очень долгим, и они решили, что Дуэйн умер.

Но, сравнивая поступавшие к ней сообщения, Мария обнаружила информацию о других расчлененных трупах в других странах. Зверь проснулся. Четыре жертвы на сырых улочках Венеции, две на круизном судне в море у берегов Турции, пять в Персидском заливе, еще одна в Москве и последняя в Санкт-Петербурге. У каждой были отрублены руки и ноги, а на их место пришиты другие. Это означало, что Гарри Дуэйн превратился из серийного убийцы в убийцу-путешественника: он путешествовал. Безумный архаичный порыв серийного убийцы и заученная сдержанность убийцы-путешественника соединились в одном человеке. Это был весьма редкий и крайне опасный случай изменения психики.

Мария отправила русским властям по факсу полный профиль Дуэйна, и они отдали всем своим службам приказ находиться в максимальной готовности. Потом она прилетела в Санкт-Петербург. Там видения привели ее в старый ангар для лодок на берегу Невы, где воняло смолой и клеем для дерева. Именно там русская полиция нашла последнюю жертву Дуэйна. И в нем Мария прожила последние секунды жизни этой женщины – Ирины, безвестной проститутки, которая вышла попытать счастья на ледяные бульвары города царей. Укус пилы, которая отрезает части ее тела. Хрип Дуэйна. Скребущие звуки, когда пила задевает пол, и давление ремней, которое потом ослабевает. Поток боли. И Мария, которой не удается умереть. Мария, которая еще живет после того, как Ирина перестала жить.

Через два дня Дуэйн был убит русской полицией в ночном поезде, направлявшемся в Берлин. После этого Мария попросила отпуск. Она сделала вид, что едет отдыхать в Калифорнию. У нее был выбор: или то, что она решила сделать, или глубокая депрессия и самоубийство с помощью лекарств от тревоги, которое стало бы драгоценным избавлением. Она поехала в Санта-Монику – город кинопродюсеров, белых акул и известных нейропсихиатров. Ей сделали множество анализов – сканер, IRM, Pet-Scan. Никакой опухоли, даже самой маленькой.

27

Диагноз ей был поставлен в больнице Кармел. Произнес его доктор Ханс Циммер, старый сумасшедший немец, который изучил психиатрию, чтобы лечить себя своими руками. Этот специалист по неизвестным областям мозга объяснил Марии, что видения, от которых она страдает, – это что-то родственное медиумическому реактивному синдрому. Этот синдром встречается лишь у некоторых людей с множественными черепными травмами и возникает в результате сильнейшего шока, настолько мощного, что он нарушает глубинные структуры мозга. Как будто этот шок приводит в действие область мозга, которая никогда не должна была включаться, одну из тех его глубоко упрятанных зон, которые эволюция человечества отвергла по загадочным причинам, или, вернее, бездействующих зон, которые она предполагает использовать лишь через тысячи лет. Ничем не заполненные участки мозга. Нейроны, не связанные с другими и бездействующие. Как будто миллиарды совершенно новых батареек ждут, чтобы их соединили проводом и выпустили наружу ток, который в них содержится. И медиумический реактивный синдром освобождает его.

Циммер объяснил Марии, что, очевидно, произошло под ее красивыми черными волосами. Ее мозг, который сильно встряхнула травма, погрузился в глубокую кому, чтобы попробовать восстановиться. Он одно за другим активизировал разорванные соединения. Это все равно что строить заново линию электропередачи из тысяч столбов и многих километров проводов. Один нейрон для зеленого цвета, еще один для коричневого. Третий нейрон для слова «лист», четвертый для слова «ветка» и пятый для слова «ствол». Пять нейронов медленно восстанавливали связи друг с другом, чтобы снова хранить в ее памяти образ дерева, которое она увидела в лесу. Мозгу нужно было снова найти миллионы образов и заново построить из них миллиарды воспоминаний.

Но иногда случается, что эти новые соединения по ошибке попадают в запретные зоны мозга – те зоны, которые позволяют человеку сгибать маленькие ложки, не касаясь их руками, читать чужие мысли, вращают столы или устанавливают связь с мертвыми. Или в еще более странные незадействованные области мозга, которые заставляют человека почувствовать себя на месте маленькой девочки, убитой серийным маньяком, или проститутки, которую Гарри Дуэйн заживо разрезал на части в старом ангаре на берегу Невы. Медиумический реактивный синдром. Марии не повезло.

Шесть месяцев Мария училась контролировать свои видения. Училась принимать их и понимать. Училась отличать старые образы, которые относились к далекому прошлому, от новых образов недавнего преступления. Иногда она видела преступление в тот момент, когда оно происходило, и эти видения были самыми тяжелыми.

Потом она стала применять свой проклятый дар при выполнении служебных заданий. В результате были арестованы двенадцать серийных убийц и четыре убийцы-путешественника. Для этого понадобилось пять лет невыносимых видений и повторяющихся кошмаров. Были обнаружены тела шестидесяти убитых жертв и спасены в последний момент две маленькие девочки, сильно травмированные и на всю жизнь отгородившиеся от мира стеной молчания.

Вот почему Мария Паркс принимает снотворные. По этой же причине она запивает их стаканом джина.

28

На часах 0:20. Тишину разрывает сигнал телефона. На четвертом пронзительном звонке Мария вздрагивает и просыпается. Ее горло пересохло и покрыто вязким налетом. Во рту противный вкус спирта и сигарет. Она снимает трубку, но ничего не говорит. В трубке раздается голос шерифа Баннермена, начальника полиции в Геттисберге, штат Мэн. У этого добродушного толстяка всегда одышка.

– Паркс?

– Сейчас меня нет дома. Вы можете оставить сообщение.

– Перестань дурачиться, Паркс. У нас проблема.

Мария мгновенно замечает, что голос Баннермена дрожит.

Шериф испуган. Она протягивает руку за пачкой сигарет, которая лежит на ночном столике, зажигает одну и смотрит на кружок красного света, который конец сигареты отбрасывает в темноту.

Страх Баннермена пытается проникнуть в Марию. Она делает глоток дыма, чтобы прогнать этот страх. Ее легкие наполняет запах соломы и сырой земли. Мария курит не сигареты с ментолом, не «блондинки» и не ложные коричневые. Она выбрала «Олд Браун» – хороший старый ковбойский сорт, с едким и жгучим дымом.

– Паркс, ты у телефона?

Паркс нет у телефона. Паркс сдохла. Один чинарик среди ночи, чтобы выкурить мертвецов, и снова в койку.

– Черт, Паркс! Не говори мне, что снова приняла свои гадости, от которых ты храпишь!

Голос шерифа по-прежнему дрожит от страха, но уже гораздо сильнее.

– Что тебя пугает, Баннермен?

– Рейчел пропала.

Желудок Марии сжался так, что ее едва не стошнило. Так и есть, страх Баннермена сумел проникнуть в нее. Мария чувствует, как он течет по ее артериям.

– Когда? – спрашивает она.

– Полчаса назад. Мы потеряли ее след на одной из дорог, которые пересекают Оксборнский лес. На перекрестке Гастингс. К твоему дому уже подъезжает машина. Прыгай в нее и приезжай ко мне.

В ответ тишина.

– Черт побери, Паркс! Не засыпай снова!

Мария кладет трубку и несколько секунд прислушивается к темноте. Дождь стучит в оконные стекла. Ветер завывает в ветвях плакучих ив, растущих вдоль улицы. Мария сосредоточивается. Рейчел, девушка-сыщик. Двадцать лет, красивая блондинка. И сорвиголова, точно такой же была Мария в этом возрасте.

Рейчел сама попросилась расследовать дело о многочисленных осквернениях могил на кладбищах в окрестностях Геттисберга. Этих случаев за последнее время было так много, что они встревожили полицию. Могилы разрыты, гробы вскрыты, и содержимое выброшено из них. Десятки более или менее разложившихся трупов бесследно исчезли. Пошли слухи о том, что в этих местах поселилась секта сатанистов, которым нужны трупы для черных месс. Беда была в том, что, кроме перевернутых могильных плит и открытых гробов, полиция округа не нашла никаких каббалистических знаков – ни пентаграмм, ни надписей на латыни. Ни одной улики, даже самой малой. Не было даже следов ног на мягкой земле. Потом осквернения прекратились так же внезапно, как начались. А через несколько недель после этого в окрестностях Геттисберга стали пропадать уже не трупы, а живые люди. Четыре молодые женщины, все неместные, одновременно бесследно исчезли. Все они были молоды, не замужем и не были ни с кем связаны ни любовью, ни близкой дружбой. Поскольку Рейчел вела предыдущее расследование, ей поручили и это дело.

Исчезновение первой из пропавших женщин, некоей Мэри-Джейн Барко, не вызвало большого шума. Сначала все думали, что она покинула округ и уехала на другой конец страны, чтобы забыть какое-то душевное горе. Но через неделю исчезла Патриция Грей. Потом то же случилось с Дороти Бракстон и Сэнди Кларкс. Все четыре пропали, ни с кем не простившись.

А за три дня до того, как шериф позвонил Марии, охотники нашли на границе Оксборнского леса разорванную и испачканную в крови женскую одежду – джинсы, свитер, колготки и бюстгальтер. В эти вещи была одета Мэри-Джейн Барко перед тем, как исчезнуть. Этого оказалось достаточно, чтобы возник слух. Начались разговоры о том, что в лесах округа Геттисберг живет хищный зверь и что именно он чуть раньше воровал трупы с кладбищ. Началась паника, страх распространялся со скоростью лесного пожара. Тогда Рейчел пошла по следу убийцы и тоже исчезла.

Мария раздавила окурок сигареты, пошла в ванную. Она установила регулятор на душе на самую высокую температуру, разделась и встала под воду. Дрожа под струями, которые обжигали ей кожу, она закрыла глаза и попыталась собрать вместе свои воспоминания. Проклятое снотворное…

29

Специальный агент Мария Паркс когда-то купила маленький дом в Геттисберге – городе, где она родилась. Она приезжала туда лишь в отпуск. Именно во время такого отдыха она узнала об этом убийце из статьи, которая была напечатана мелким шрифтом в местном бульварном листке. Тогда она позвонила шерифу Алоизу Баннермену и предложила ему свои услуги.

Она и толстяк Баннермен учились в одной школе, ходили по одним площадям и молились в одной и той же церкви. Они даже целовались на заднем сиденье старого «бьюика», в котором пахло навозом и старым табаком. После липких от пота объятий язык Баннермена стал обвиваться вокруг ее языка.

А перед этим он перекусил в центре города – наспех проглотил у стойки бара с техасской кухней тарелку жаркого по-мексикански со жгучим перцем. Потом Баннермен просунул ладонь между бедрами Марии и начал гладить ее через ткань джинсов. Мария пронзительно закричала, и этот крик отдался эхом во рту Баннермена. Она не собирается отдаваться ему в наемной машине. Не так! Она не расстанется с невинностью, как деревенские девчонки, которые на многое закрывают глаза, чтобы не стареть когда-нибудь в одиночестве. У Баннермена недовольно вытянулось лицо. Мужчины всегда обижаются, когда женщины им не дают.

Прошло много лет. Мария уехала из Геттисберга в Бостон с его небоскребами. Она изучила право в Йельском университете и получила степень магистра психологии в другом университете – Станфордском. Потом она поступила на службу в ФБР, в отдел, который занимается установлением личности серийных убийц и слежкой за ними.

Американцев двести семьдесят миллионов, у них в руках четыреста миллионов единиц огнестрельного оружия. В Соединенных Штатах есть множество трущоб, «Макдоналдсов» и гетто, а рядом с ними – здания банков, особняки миллионеров и гольф-клубы, которые огорожены кирпичными стенами, чтобы оттуда не был виден серый океан – кварталы бедноты. В Соединенных Штатах живет миллион потенциальных убийц. Она выбрала хорошую работу: у ее профессии есть будущее. Именно в то время Мария стала специализироваться на охоте за убийцами-путешественниками.

А Баннермен остался в Геттисберге стеречь лавочку. Он по-прежнему объедался жгучим перцем и пытался обнимать девушек на заднем сиденье «бьюика». Ему удалось добиться своего по меньшей мере один раз, потому что в конце концов он женился на Абигайль Уэбстер, некрасивой деревенской девушке, в которую отчаянно влюбился. Со времени свадьбы эти супруги были грустной и скучной, почти трогательной парой. Когда Мария проводила отпуск в родном краю, они всегда ставили на стол прибор для нее.

Пока Мария стажировалась в учебном центре ФБР в городе Куантико, Баннермен стал шерифом в Геттисберге. Вместо этого он мог бы стать почтовым служащим, путевым обходчиком или шофером-дальнобойщиком. Должность шерифа была, в сущности, хорошей и не слишком утомительной: несколько краж семенного зерна из амбаров, одна или две банды молодых шалопаев, которых полиция преследует за очевидные преступления, совершенные от скуки, и несколько ссор между бедняками в грязных барах Геттисберга.

У него в подчинении находились четыре помощника шерифа – безвестные пьяницы, которые были верны ему, как старые охотничьи псы. И еще у него была помощница Рейчел, местная девчонка, красивая и бойкая, как синица, и мечтавшая поступить в федеральную полицию. Рейчел, которая не могла усидеть на месте с тех пор, как ей поручили вести дело об исчезновении четырех женщин из Геттисберга. Или, вернее, об убийстве четырех женщин, потому что одежда первой жертвы была найдена в сыром Оксборнском лесу.

30

Рейчел кричала во все горло, когда Баннермен сделал вид, что отбирает у нее расследование и передает его более опытному инспектору. И шериф, должно быть, понял ее горе, потому что девчонка получила отсрочку на двадцать четыре часа. Конечно, именно в этот момент ей пришла в голову мысль стать приманкой для большого злого волка. Сыграть роль Красной Шапочки. И это была глупая мысль.

Надо сказать, что появление настоящего преступника в Геттисберге было такой же неожиданностью, как приземление летающей тарелки. Убийца, да еще не простой, а серийный! Это было событием века. Тот случай, о котором мечтали и Баннермен, и Рейчел. Для шерифа это была возможность выставить свои округлые формы на всеобщее обозрение в газетах. Для его юной помощницы – пропуск в большой город и в отдел кадров ФБР. Но им надо было торопиться, потому что Геттисберг и для хищника Геттисберг. В таком курятнике, как их городок, слишком мало кур для такого голодного лиса. К тому же убийца явно не местный, а значит, он неизбежно покинет их округ. И нужно было его поймать, пока слава, о которой мечтал Баннермен, не досталась шерифу другого округа. Именно поэтому Рейчел бросилась в свое опасное предприятие, как ныряльщик ночью прыгает в воду среди акул.

Именно это Мария предчувствовала накануне, читая ежедневную газету Геттисберга. Четыре строки, втиснутые между рекламой яичного шампуня и объявлением о том, что на заправочную станцию «Тексако» у выезда из города требуется заправщик. В этих строчках журналист сообщал, что в одном из мусорных ящиков, установленных в Оксборнском лесу, только что найдена одежда второй исчезнувшей женщины, Патриции Грей. Были обнаружены ее испачканное кровью белье и лоскуты платья, а также обломки ногтей, похожие на те, которые можно обнаружить застрявшими в камне на дне трещины в отвесной скале там, где по ней пытались взбираться люди. Это следы звериного запредельного ужаса. Чтобы испытать такую панику, Патриция Грей должна была оказаться на пути убийцы-путешественника. Мария чувствовала, что это так, по собственному страху: у нее пробежали мурашки по коже рук. Это будет тяжелый удар для Баннермена. Она позвонила шерифу и предложила ему свою помощь. И действительно, его голос дрожал от гнева, когда он ответил:

– Что это за чушь, моя дорогая? Это местное расследование преступлений местного убийцы. Он насилует женщин, а потом убивает. Это тип, который слышит голоса и позволяет командовать собой своему… скажем, хвосту. Значит, мы устроим ловушку для его… хвоста… и будем ждать, пока он в нее не попадет.

– Ты ошибаешься, Баннермен: твой убийца меняет места. Это большая белая акула, которая плывет вдоль берега и ищет, кого бы сожрать. Когда такой хищник находит место, где много рыбы, он начинает охотиться и сжирает все, что там есть. Когда еда кончается, он снова отправляется в путь, чтобы найти другое место, полное рыбы. Он вечно голоден. Он забрался в твою деревню и не уйдет из нее, пока для этого не будет важной причины. А часть моей работы – как раз создавать путешествующим убийцам важную причину для того, чтобы сменить место охоты.

– Может быть, это так. Но этот подонок ошибся: он устроил себе временное логово в моем округе, а значит, это местное дело.

– Ты несешь чепуху, Баннермен: если этот убийца путешествует, значит, ему уже удавалось уйти от сыщиков, которые гораздо умнее тебя. Запроси данные о нем у шерифов других округов: такой человек оставляет в моргах столько же следов, сколько столкновение автомобилей в час разъезда.

– Паркс, это мое расследование.

– Твое расследование, твой округ, твой убийца. Ты напоминаешь мне глупого мальчишку, который переворачивает включенный триммер для газонов, чтобы проверить, может ли эта машина подстричь ногти.

В ответ – тишина.

– Трупов по-прежнему нет?

– Мы их ищем.

– Я даю тебе три дня.

– А что потом?

– Потом я буду обязана предупредить федералов.

– Пошла ты на хрен, специальный агент Мария-Меган Паркс!

Первый бой с Баннерменом. Получилось то же, что ткнуть мечом в воду. В этот вечер Мария должна была ужинать у шерифа. Она пришла раньше назначенного срока, и времени до возвращения шерифа ей как раз хватило, чтобы расспросить Абигайль. Узнала Мария немного – лишь то, что Патриция Грей, вторая жертва, была официанткой в ночном клубе «Твистер» в окрестностях их города. Понятно! Мэри-Джейн Барко была официанткой в баре «Кампана» в Геттисберге. Дороти Бракстон и Сэнди Кларкс, жертвы номер три и четыре, тоже были официантками. Первая из них работала в «Гонке под луной», вторая – в «Сержанте Халливелле».

Все четыре молодые женщины работали в ночных барах округа Геттисберг, по одной на бар.

Тогда кто напал на них? Убийца официанток? Почему бы и нет, в конце концов? Черт возьми! Если учесть, сколько, согласно справочнику, в этой местности ресторанов, баров и ночных клубов и он действительно убивает официанток, здесь придется открыть новое кладбище размером с бейсбольное поле.

31

Когда обед закончился, Паркс поблагодарила супругов Баннермен. Возвращаясь от них, она сделала крюк и зашла в тот бар в южной части города, где работала Мэри-Джейн Барко. Это был квартал гаражей из волнистых листов железа, пустырей. Еще здесь располагалась старая лесопилка, где между кучами досок спали бездомные. Парковка «Кампаны» была до отказа заполнена грузовиками и помятыми пикапами. Посетителями были в основном дальнобойщики и люди, ехавшие по торговым делам. Ледяной ветер бросал из стороны в сторону гирлянды мигающих лампочек перед входом. Внутри был мягкий рассеянный свет, висела липкая бумага против мух и тихо играла музыка в стиле кантри.

Мария села у стойки, заказала бутылку текилы, немного соли и разрезанный на четыре части лайм и предложила бармену выпить с ней. Они стали пить, посыпая солью ладонь и грызя четвертушки лайма между двумя глотками спиртного. На четвертом стакане он разговорился.

Мэри-Джейн Барко была девушкой без прошлого. За мужчинами совершенно не бегала, скорее их боялась. Такие слова приобретают особый вес, если сказаны человеком, который считает женщин чем-то вроде огромных презервативов. Она стала работать в «Кампане» месяц назад. Вышла из междугородного автобуса компании «Грейхаунд» с чемоданом в руках и с красной кружевной косынкой на волосах. По ее собственным словам, приехала из Бирмингема, штат Алабама. Ни любовника, ни друзей, ни прошлого. Такая жизнь часто бывает прикрытием для самых ужасных тайн. Она снимала комнату у старой Нормы, в конце улицы Донован, в жалком домишке на возвышенности. Больше он ничего не знает.

На восьмом стакане бармен спросил у Паркс, не пойдет ли она с ним в «Кентукки фрайд чикен» в Геттисберге съесть по порции куриных крылышек, когда у него закончится смена. Она спросила, какая у него машина. Он ответил: «Старый пикап „шевроле“». Паркс молча смотрела на него, слизывая кончиком языка крупицы соли с пальцев. Он решил, что это значит «да», но это значило «нет».

В этот момент Рейчел уходила в темноту, и никто даже не подозревал об этом. Девушка оставила на мобильном телефоне Баннермена сообщение. Оно было послано с ее мобильника, и в этот момент Рейчел находилась на перекрестке Гастингс. Она сообщала, что нашла след, который ведет в центр Оксборнского леса. И сказала, что оставляет свой мобильник подключенным к электронной почте Баннермена, чтобы тот мог ее слышать. И пошла тайком за своей удачей, как мышь в сказке тайком от подруги-кошки бегала есть масло из их общего горшочка.

Пытаясь проснуться под обжигающим душем и прислушиваясь к тишине, Мария Паркс думала обо всем этом. Кто-то постучал в дверь. Сквозь матовое стекло в окно ванной проник свет вращающегося фонаря.

Мария вытерлась и надела джинсы, шерстяной свитер и плащ-дождевик. Перед тем как выйти из дому, она взглянула на часы в гостиной. Они показывали 0:50. Прошло почти два часа с тех пор, как исчезла Рейчел. Мария попыталась сосредоточиться на ней, но безуспешно. Лес съел Рейчел.

32

«Шевроле-каприз» с зажженным вращающимся фонарем мчится навстречу опасности по безлюдным улицам Геттисберга. От него в обе стороны разлетаются струи воды из луж. Асфальт блестит от дождевой воды в тусклом свете уличных фонарей. Несколько черных фигур, которые наклонялись над мусорными контейнерами, убегают, услышав рев двигателя V8. Назойливый треск радио, равномерный шум стеклоочистителей, похожие на пощечины шлепки дождевых струй по капоту. Мария кусает губы, чтобы не уснуть. Внезапно огни Геттисберга исчезают. Последний фонарь. Последний плакат, на нем написано: «ГЕТТИСБЕРГ ПРИВЕТСТВУЕТ ВАС». Мария замечает, что среднее слово зачеркнуто и над ним написано другое. Получилось «ГЕТТИСБЕРГ ПЛЮЕТ НА ВАС». Это близко к истине.

Фары «каприза» осветили еще несколько спящих ферм, а после этого автомобиль въехал в черную ночь. Когда глаза Марии привыкли к этому мраку, она разглядела вдали еще более черную линию – Оксборнский лес.

Шофер снимает ногу с педали, и «каприз» выезжает на проселочную дорогу. Шины подпрыгивают в полных воды выбоинах, поднимая фонтаны грязных брызг. Мария откидывается на спинку сиденья, опирается затылком на подголовник и смотрит на луну, которая только что стала видна среди облаков. Луна маленькая и грустная, она выглядит грязной. Кажется, что на небе не она сама, а ее отражение в луже.

Мария задумчиво перебирает в памяти все, что ей известно о геттисбергском убийце. А известно, в сущности, очень мало.

Совершенно ясно, что это мужчина. Серийные убийцы-женщины редко убивают других женщин. Они убивают мальчиков, стариков, сильных или грубых мужчин, но женщин почти никогда. В редких случаях – больных старух, но это скорее убийство из жалости, чем преступление, вызванное ненавистью.

Значит, мужчина белый, который охотится на людей своей этнической группы. Поскольку трупы пока не найдены и не вскрыты, кроме этого точно известно лишь то, что убийца раздевает своих жертв на краю леса. Он срывает с них оболочку, лишает отличительных признаков. Возвращает к изначальной наготе и этим отнимает у них статус человека. Да, именно так: раздевает, чтобы легче было их уничтожить.

Для убийцы такого рода оболочка – это грязь и ложь. Такой убийца – живодер. Он добирается до мяса и костей. Снятие одежды – только первый этап снимания кожуры. Потом он сдирает с жертвы верхний слой кожи – срывает кусками, соскребает ножом или счищает кислотой. Затем наступает очередь мяса, покрывающего кости, то есть нижнего слоя кожи, жил и сухожилий. Убийца вымачивает их в кипятке и вырезает, докапываясь до костей. Лицо он тоже обрабатывает. Он вынимает глаза и зашивает веки, скулы скребет рашпилем и шлифует пемзой, разглаживает морщины, дробит черты лица на мелкие части. Этот человек считает, что жизнь обманула его надежды. И ему необходимо касаться чего-то, чем-то овладевать, что-то присваивать себе. Он полон разрушительной ненависти, и она так велика, что он уже почти ее не ощущает. Но кроме этой ненависти есть еще одна причина: убийцу пугает внешний вид его добычи. Он боится своего отражения, которое видит в их глазах. Его жертвы для него – зеркала, которые необходимо замазать черной краской. Он пытается раствориться в безымянности их слепых лиц. Он создает что-то вроде музея восковых фигур. А потом, когда его мертвецы теряют собственную внешность, он дает им другую, которая не так страшна для него, – надевает на труп женщины парик, платье, белье. Он разговаривает со своими куклами, наказывает их, насилует или награждает. Он чувствует себя всемогущим. Это коллекционер трупов. Первая рабочая версия – кукольный дом с куклами из мертвых женщин. Остается лишь найти куклу, сделанную из Рейчел. Мария хорошо знает, что такое убийцы этого типа, и потому не слишком надеется найти девушку живой: от капризов хозяина кукол человек быстро погибает.

Ночную тишину разрывает гудок. Автомобиль снижает скорость. Мария выпрямляется на сиденье и видит вдали ряд вращающихся фонарей на лесном перекрестке Гастингс.

33

«Каприз» останавливается у обочины дороги рядом с автомобилем Рейчел – старым полноприводным пикапом марки «Форд» с гладкими шинами. Девушка оставила свою машину здесь перед тем, как уйти в лес. Фары полицейских машин освещают Баннермена, который ждет Марию под дождем. Она вылезает из своей машины, подходит к нему и берет из его рук протянутый стакан кофе. Мария замечает, что шляпа шерифа накрыта пластмассовой сеткой. Каждый раз, когда он шевелит головой, вода, заполнившая поля шляпы, стекает ему на ботинки. Несколько капель этой воды попали ему на лицо, и поэтому кажется, что он плачет. Мария выпивает глоток кофе, морщится, потом снимает со стакана картонную крышку и принюхивается. Кофе воняет теплой мочой. Она выплескивает остаток напитка в лужу и просит у Баннермена закурить. Шериф вставляет ей сигарету в рот.

– У тебя нет коричневых?

– Коричневые я не курю. Я их выбрасываю.

Мария закуривает свою сигарету от зажигалки, которую ей протягивает Баннермен. Потом она прикрывает конец сигареты ладонью и выдыхает клуб дыма в ледяной воздух.

– Есть за что зацепиться?

– Есть, но немного. Рейчел обнаружила след и захотела идти по нему одна. Информатор назначил ей свидание здесь. Она отправила мне сообщение в тот момент, когда этот тип подходил к ней. Ее мобильник до последнего момента оставался подключенным к моей электронной почте.

– И что это значит?

– То, что этот тип и есть наш убийца. Хочешь послушать записи?

Мария вовсе не хочет их слушать, но прижимает мобильник Баннермена к своему уху, закрывает глаза и сосредоточивается.

Треск. Шуршание сухих листьев под ударами дождевых капель. Скрип гравия под ногами. Тишина. Потом голос Рейчел. Девушка говорит, что идет на встречу с информатором. Ей холодно. Щелчок: она закрыла дверь машины. Потом – звук ее шагов по траве: она идет по обочине дороги. Мария слышит, как о корпус телефона стукнула крышка металлической зажигалки (разумеется, марки «Зиппо»). Потом Рейчел сминает и выбрасывает пустую пачку из-под сигарет.

Легкий стук – бумажный комок ударяется об асфальт, отскакивает от него и ударяется снова. Услышав эти звуки, Мария освещает фонарем дорогу в нескольких метрах от себя. Из темноты возникает красный картонный шарик. Рейчел курила «Мальборо». Продолжая держать мобильник возле уха, Мария отходит от Баннермена и становится обутыми в сапоги ногами в следы, которые Рейчел оставила в грязи, когда нетерпеливо ходила вперед и назад, дожидаясь встречи.

В трубке снова зазвучал голос Рейчел. Девушка говорит, что видит приближающиеся белые огни фар. Мария почувствовала, как дрожь пробежала у нее по спине. Эту же дрожь чувствовала Рейчел, глядя на подъезжавшую машину. Рейчел говорит, что кладет мобильник в нагрудный карман. Мария слышит несколько гудков: Рейчел увеличила громкость до максимума. Она слышит, как телефон трется о ткань, как закрывается застежка-молния кармана, как стучат капли дождя по непромокаемому плащу. Теперь Мария слышит удары сердца Рейчел; у девчонки молодое сердце, оно работает с бешеной скоростью. В телефоне все сильнее слышно рычание двигателя. Он восьмицилиндровый, плохо отрегулирован. Автомобиль проезжает мимо Рейчел и останавливается на несколько шагов дальше.

Мария нацеливает луч фонаря на следы, которые оставил автомобиль незнакомца, когда тот парковал его у обочины. Видно, что машина крупная и полноприводная, вероятно «шевроле» или «кадиллак». Рейчел сообщает, что это синий «додж» старой модели. И добавляет, что номер машины залеплен грязью и она может различить из него лишь несколько букв.

Щелкает дверь машины. Сердце Рейчел начинает стучать сильнее: незнакомец приближается к ней. Она говорит, что он одет в длинный плащ с капюшоном из черной кожи и капюшон скрывает его лицо. Что-то вроде одежды, которую носят монахи.

Девушке становится страшно. Она не знает, почему чувствует страх, но чего-то боится. Рейчел внезапно понимает, что ее испугало: человек из машины идет по засыпанной гравием обочине бесшумно, как будто почти не касается башмаками камешков. Да, так оно и есть: Рейчел говорит, что его ноги ступают по гравию, не производя никакого шума. Потом она шепчет, что больше не может говорить: он уже совсем близко. Мария делает то же, что должна была сделать Рейчел: направляет луч своего фонаря в ту сторону, откуда шел незнакомец. Треск в телефоне, потом шепот Рейчел: должно быть, девушка опустила голову, чтобы ее губы оказали близко к карману, в котором лежал мобильник. Она испугана.

– О господи! – шепчет Рейчел. – Мой фонарь не может осветить его лицо. Я вижу его глаза, но у него нет лица.

Звучит глухой, как кашель, голос незнакомца. Он что-то говорит, но Мария не может разобрать слова. Рейчел пронзительно кричит и бросается бежать. В мобильнике Баннермена слышен треск ломающихся веток. Значит, молодая сыщица бежит наугад и все дальше углубляется в лес. Ее свистящее дыхание почти заглушает шум ее шагов по сухой листве. Рейчел в ужасе. Она кричит, что этот человек гонится за ней и у него в руке нож. Она забыла, что посылает сообщение лишь на электронную почту Баннермена, и просит его срочно прислать подкрепление.

Мария направляет луч своего фонаря на границу дороги и леса. В одном месте поросль смята, ветки деревьев поломаны: именно отсюда Рейчел ушла во тьму. Мария тоже уходит в темноту с этого места. С тяжелых ветвей на нее осыпаются капли дождя. Фонарь освещает перед ней тропинку, которую Рейчел протоптала в папоротниках. Рейчел громко кричит в мобильнике. Удар чего-то тяжелого о землю: Рейчел упала на сухие листья. Она встает и бежит дальше, продолжая кричать. Потом она оглядывается и громко кричит, что преследователь сзади нее, что он даже не бежит, а идет, но он здесь, у нее за спиной.

– О господи! Баннермен, я сейчас умру! Ты меня слышишь, Баннермен? Черт возьми, я уверена, что сейчас умру!

Сердце Рейчел колотится так, что его удары едва не оглушают Марию. Она слышит плач девушки и между всхлипами – ее свистящее дыхание. Рейчел пытается успокоиться: она знает, что если продолжит паниковать, то ей конец. Она удлиняет шаг. Она дышит через рот, как бегунья на короткие дистанции. Но это не спринт, Рейчел, это гонка на выживание. Победительница поедет отдыхать на Гавайи, на белый песчаный пляж с ананасовым соком, коктейлями и серфингом. А второго места на пьедестале нет. Второй получит только удар кинжала в живот и горсть камней на крышку своего гроба.

Рейчел устала. Она снова падает. Ей плохо. У нее больше нет сил. Ее волосы намокли, и липкие от грязи пряди качаются перед глазами. Она оглядывается, и у нее вырывается долгий крик – вопль ужаса.

– Баннермен! Этот подлец идет, а я не могу оторваться от него! Боже, умоляю, помоги мне! Почему я не могу оказаться дальше от него?

Рейчел достает свой пистолет и делает четыре выстрела наугад, вскрикивает: «Черт побери!» – и начинает на ощупь искать в грязи упавшее оружие. А потом она громко кричит от ужаса: преследователь схватил ее. Он бьет ее по лицу, бьет по животу, бьет сапогом в низ живота. Но пока он не заколол ее своим кинжалом: он хочет поиграть.

Рейчел пытается защищаться. Она прикрывает лицо руками. Мария слышит треск ее костей под ударами сапог убийцы, треск слабеющих суставов и сухожилий. Убийца калечит девушку, чтобы она не могла от него убежать.

Рейчел хрипит от боли. Избивая ее, убийца что-то ей говорит. Он не кричит. Он не злится. Напротив, его голос звучит мягко, почти ласково. Мария напрягает слух, чтобы понять, что же он говорит, и ей удается расслышать несколько слов. Это смесь латыни и забытых диалектов. Убийца говорит на мертвом языке.

Рейчел больше не кричит, но он продолжает бить ее по животу, по лицу и по ребрам. Он ломает ее тело, но не хочет ее убивать – пока не хочет. Для этого у него будет достаточно времени. Один из его ударов попадает Рейчел по груди. Трещит расколотая пластмасса: мобильник разбит. Мария слышит громкий сигнал «конец записи».

34

Мария закрыла глаза. В ее сознании продолжают звучать крики Рейчел – в перерывах между ударами дождевых струй по ее собственному плащу. Она поворачивается к Баннермену и просит у него радиопередатчик. Получив этот прибор, она кладет его в карман плаща, потом устанавливает беспроводные инфракрасные наушники на прием. Так она сможет слышать сообщения шерифа, даже если ей придется далеко отойти от передатчика.

– Ты не могла бы применить один из твоих особенных приемов?

Мария пристально смотрит в голубые глаза Баннермена.

– Ты именно этого от меня хочешь?

– Если ты действительно можешь увидеть что-то, погладив ствол дерева или понюхав ветер, сделай это. Это наш единственный шанс найти Рейчел. Если это так, то да, я хочу именно этого.

– О’кей. Дайте мне двадцать минут, а сами пока стойте здесь, чтобы не затоптать след. Когда я подам сигнал, идите вперед. Не пытайтесь меня догнать, пока я не скажу, что пора.

– Ты что, сошла с ума?

– Разве я похожа на сумасшедшую?

– А если убийца еще там?

– Он еще там.

Углубляясь в лес, Мария установила передатчик на минимальную громкость, чтобы слышать в наушниках тихий голос Баннермена. Он настойчиво советует ей не делать глупостей и отмечать пройденный путь лоскутками красной шерсти, которые он ей дал. Грубый прокуренный голос шерифа выдает его чувства – горе и угрызения совести. Баннермен откашливается, чтобы прочистить горло, долго подбирает слова и наконец говорит, что не хочет, чтобы Мария погибла. Мария этого тоже не хочет. Она прибавляет шагу.

35

Оказавшись в самом сердце леса, специальный агент Мария Паркс закрывает глаза и слушает, как капли дождя падают на ее прорезиненный капюшон. Вода стекает по плащу и льется в сапоги. Ледяной ветер гнет вершины деревьев, поднимает с земли и кружит сухую листву. Мария смотрит вверх – на клочки неба, которые видны между ветками, и видит целую армию черных облаков, которые атакуют луну.

Она пытается сосредоточиться. Треск стволов под ударами ветра. Приглушенные щелчки дождевых капель. Шуршание папоротников. И больше ничего. Мария вздыхает. Уже полчаса она на ощупь ищет след Рейчел в холоде и темноте. Полчаса помечает свой путь клочками шерсти и шагает по дороге, которая не ведет никуда.

Серая дыра в черноте леса. Мария вышла на поляну, заваленную дубовыми бревнами. Лесники сняли со стволов кору, но еще не успели сложить их в штабеля. Пахнет опилками и древесным соком – кровью деревьев. Мария пытается уловить более давние запахи. Запахи коры – кожи деревьев, миллионов черных узловатых стволов, миллиардов веток, испарения мха и гнили. И дыхание мягкой земли, которая пожирает трупы и мертвые деревья. Ночь. Оглушающая тишина леса.

Она различает очертания деревянного стола для пикников. Стол сделан грубо, из неструганых и плохо отесанных досок. Она подходит к нему. Кончики ее пальцев нащупывают вырезанную ножом на столе надпись – дату и имя. Мария чувствует покалывание в руках и ногах. Ее сердце начинает биться со скоростью сто двадцать ударов в минуту. Сейчас начнется видение. Она закрывает глаза.

Вспышка.

Ясный и почти жаркий день. Ярко сияет солнце. По небу плывут большие белые облака. В воздухе пахнет пыльцой и свежей травой, крапивой, мятой, стеблями и ягодами ежевики. Мария сидит за этим же столом. Теплый ветерок ласкает ее ноздри. Пчелы жужжат в неподвижном воздухе. Она чувствует также запахи сосновой смолы и горячего камня. Вдали слышны голоса детей. Мария открывает глаза. Поляна исчезла. Между деревьями, которым осталось жить лишь несколько сезонов, разостлана на траве красная скатерть. Вокруг нее сидит отдыхающая семья – муж, жена и двое детей. Их лица видны нечетко, как будто покрыты слоем прозрачной пластмассы, которая сглаживает черты. Потом силуэты семьи испаряются. Мария касается пальцами стола – имя и сердце исчезли. Ее пальцы сгибаются.

Вспышка.

Зима. Снег. Воздух прохладный, небо – сочного бирюзового цвета. Теплые ароматы испарились, остались только синие запахи холода, льда и ветра. В подлеске слышен лай собак. Им отвечают голоса людей. Мария открывает глаза и видит охотников, которые выходят из чащи, – двоих громадных мужчин в куртках с капюшонами. Они отвечают на зазвучавшие вдали крики загонщиков. Трещат ветки. Из зарослей кустарника выходит олень. В ледяном воздухе звучат два выстрела, они похожи на щелчки. Животное ранено, оно падает.

Через белый туман, который вырывается из его ноздрей, олень глядит на Марию. Он знает, что она здесь. Охотники подходят к нему. Один из них ставит ногу в сапоге на бок животного и приставляет ствол ружья к его голове за ухом. Кровь дождем брызжет на снег. Глаза животного стекленеют. Ногти Марии вонзаются в дерево стола.

Вспышка.

Времена года следуют одно за другим. Деревья растут, их ветки становятся длиннее. Мария видит, как их листья желтеют и опадают, сброшенные вниз почками, которые раскрываются и выпускают на свободу новые листья. Мария поднимает взгляд. Облака летят по небу. Дни и ночи сменяют друг друга – красный закат и темная синева после него. Потом время замедляет ход, как сердце, которое останавливается. Еще один удар, еще на волосок продлевается время – проходят несколько дней, несколько часов, минуты, потом секунды. Капли дождя снова начинают стучать по плащу Марии. Дождь. Поляна. Овраги и болота. Надписи снова возникли под ее пальцами. До звонка Баннермена всего полчаса. Остается лишь ждать.

36

Треск сухих веток. Всплеск страха, жгучего, как кислота. Мария поворачивается и видит среди леса светлый силуэт. Голый человек пробирается между деревьями, шатается от усталости, его силы на пределе. Это Рейчел! Девушка в ужасе, и ее страх начинает передаваться Марии.

Очертания фигуры резче выделяются в лунном свете. Рейчел подходит к столу, останавливается рядом с Марией и опирается руками о стол. Она больше не кричит: у нее уже не хватает для этого сил. Она наклоняется и пытается отдышаться. Дождь льется ей на плечи. Руки и ноги девушки дрожат от усталости, мокрые волосы закрывают лицо. Мария смотрит на ладони Рейчел, и ее глаза наполняются слезами: пальцы вывихнуты и разбиты ударами сапог, кожа вокруг ногтей ободрана.

Вдали слышен какой-то шум. Рейчел выпрямляется и вглядывается в темноту. Ее лицо в крови. Распухшие губы девушки приоткрываются. Мария протягивает руку и касается ладонью руки Рейчел. Кожа под ее пальцами холодна как лед.

Вспышка.

Ну вот, Мария наконец вошла в тело Рейчел. Она тоже голая, и ей тоже холодно. Она чувствует сосновые иглы под ногами. Она стонет, когда раны Рейчел одна за другой открываются на ее теле. Ее рот и половые органы болят, невыносимая острая боль сверлит ее внутренности.

Новая вспышка.

Чудовищный убийца схватил Рейчел за двести метров до поляны. Закончив ее избивать, он лег на нее и разорвал на ней одежду. Ее голая спина вязнет в мягкой земле. Половой член чудовища входит в Рейчел вместе с грязью. Убийца овладевает девушкой, изо всех сил ударяясь своими бедрами в ее бедра, вдавливая их в грязь. Насилуя Рейчел, он разбивает ей зубы кулаком. Получив свое удовольствие, он дает Рейчел убежать. Это кот, который хочет поиграть с мышью.

Опять вспышка.

Рейчел встала. И нашла в себе силы бежать. Она бежит через заросли ежевики и громко кричит в темноте. Кровь на лице мешает ей видеть. Он издали замечает поляну. Убийца идет сзади нее. Он дал ей уйти немного вперед. У него есть время: охота только началась.

Снова шум, теперь гораздо ближе. Мария вздрогнула так, что едва не подскочила на месте, и убрала пальцы с кожи Рейчел, разрывая контакт. Она вернулась в свое собственное тело. Разбитые зубы срослись, опухоль на губах опала, раны, от которых горело влагалище, зажили. Одежда ласково касается ее кожи. Мария смотрит на Рейчел. Глаза девушки округляются от ужаса, и та шепчет стонущим голосом, словно говорит с Марией:

– Боже мой, я не могу убежать.

Рейчел уходит. Ее силуэт исчезает среди деревьев. Стук дождевых капель. Потом тишина. Ее нарушают чьи-то шаги по опавшей листве. Мария поворачивается на этот звук. В темноте возникает другой силуэт, такой большой и черный, что темнота вокруг него кажется светлее. Словно вся ночь целиком идет к Марии. Это хозяин кукол. Мария чувствует абсолютное зло, которым полна его душа. Он спокоен. Он знает, что у добычи нет ни одного шанса убежать от него. Он приближается. И вот он здесь.

Убийца одет в кожаное пальто, на руках у него перчатки. Большой монашеский капюшон скрывает лицо. Он уже собирается продолжить путь, но вдруг останавливается возле стола, из-за которого на него смотрит Мария. Он решает, как действовать дальше. Он что-то почувствовал. Он нюхает воздух. Нет, не просто нюхает. Он ловит ноздрями в воздухе нужный запах. Хищник почуял добычу.

Мария хочет открыть глаза и прервать видение, но уже поздно. Продолжая принюхиваться, этот человек поворачивается к ней. Его плечи дрожат, изо рта вырывается струйка воздуха.

Это не дыхание. Это смех! Беги отсюда, Мария!

Убийца смотрит на нее. Мария чувствует, как чернота его души перетекает в ее сознание. Он пытается войти в нее, чтобы узнать, кто она. Из-под капюшона звучит голос – мертвый голос, который говорит на неизвестном Марии языке. Бесчисленные вопросы, отрывистые, как собачий лай, отдаются эхом в уме Марии, сталкиваются между собой, смешиваются. Этот человек в ярости. Но Мария ощущает за его гневом зародыш другого чувства. Оно только возникает, и убийца пытается его скрыть. Внезапно она понимает, что убийца испуган. Это лишь капля страха в океане ярости. Но страх в такой чернейшей душе настолько необычное чувство, что Мария холодеет от ужаса. Гнев и страх – два вида горючего, которые питают ненависть. Мария понимает, что не может ждать ничего хорошего от такого убийцы, и сосредотачивает все свои силы на том, чтобы не дать ему ворваться в ее сознание. Однако противник гораздо сильнее. Мария уже готова сдаться, но в этот момент вдали раздается громкий вопль. Рейчел упала и покалечилась.

Убийца продолжает свой путь. Он голоден. Пальцы Марии вцепляются в стол. Видение прекращается. Последний образ разбивается, как стекло. Стучит дождь. Завывает ветер.

37

Мария сгибается пополам. Ее рвет. Так с ней всегда бывает после видения. Укол боли, острый, как удар кинжала. Желудок сжимается и выбрасывает из себя принесенный увиденными образами ужас, который скопился в организме. Потом боль гаснет. Остаются мигрень и страх.

Рейчел была здесь – прошла через поляну и исчезла за деревьями. Мария встает и бежит в темноту, прикрывая лицо руками от веток. Рейчел задела на бегу вот это дерево: на нем до сих пор остался след ее воспоминания. Она коснулась вон того ствола. И остановилась возле этого, третьего. Мария тоже на мгновение прислоняется к нему и закрывает глаза.

Вспышка.

У Рейчел больше нет сил. Она так устала, что воздух свистит, вырываясь из ее легких. Ей плохо. Она хочет умереть. Она пытается остановить свое сердце. Муравьи делают это, когда не могут уйти от хищника, который гонится за ними. Но у нее это не получается. Проклятое сердце продолжает стучать. Сзади нее слышен шум. Рейчел подавляет плач и бежит дальше. Ее мокрая кожа блестит между деревьями.

Мария так же, как Рейчел, продолжает бежать наугад через подлесок. От ужаса у нее подкашиваются ноги и так сжимается горло, что трудно дышать. В наушниках раздается треск, а потом голос Баннермена:

– Мария, ты меня слышишь?

Она не отвечает: она бежит. Она обнаружила усыпанную песком тропинку, которую нашли и ноги Рейчел. По этой тропинке можно бежать быстрее. Мария видит на песке следы босых ног девушки. Она бежит так быстро, как только может. Ее лодыжки изгибаются в мягком песке. Вдруг Мария спотыкается о корень ели и падает на живот, подавляя начавшийся в груди крик. Вот где упала Рейчел! Здесь девушка сломала ногу и во все горло закричала от боли. Пальцы Марии сжимают песок.

Вспышка.

Рейчел больше не может бежать. Она проиграла. Она оборачивается и видит силуэт хищника, который идет за ней следом. В его одетой в перчатку руке блестит кинжал. Рейчел видит этот блеск. Она плачет и принимается рыть руками песок, пытаясь спрятаться в нем. Она зовет своего отца, умоляет его прийти на помощь. Девушка вспомнила тот день в детстве, когда ее случайно заперли в темном подвале. Вспомнила чудовищ, которые ползли к ней тогда, и мертвые пальцы, которые хватали ее за лодыжки, и пауков, цепляющихся за ее волосы. В тот раз отец зажег свет и взял ее на руки. Она вспомнила мускулистые руки отца, приятный запах его одеколона. И теперь Рейчел именно его зовет на помощь, когда сапог убийцы давит ее лицо в песке. Она умоляет о пощаде, говорит, что не хочет умирать. Но убийца ее не слушает: он больше не играет.

Мария закрывает глаза, лежа на песке. Здесь след Рейчел пропадает. Как будто лес съел все признаки того, что она была на этом месте. В наушниках снова раздается голос Баннермена. Тяжело дыша, шериф требует:

– Черт возьми, Мария, объясни мне, что происходит!

Она открывает глаза. Дождь прекратился. Наступил туманный рассвет, в лесу стало светлее, и Мария видит на песке красное пятно. Она дотрагивается до него пальцем, потом подносит этот палец к губам. Кровь! Она берет в руку передатчик и отвечает:

– Все порядке, Баннермен. Оставайтесь сзади: я продолжаю идти по следу.

38

Мария морщится от боли, пронзившей лодыжку, ослабляет шнурки и обматывает больной сустав платком. Потом медленно переносит тяжесть своего тела на другую ногу. Боль отступает, и Мария снова переключает свое внимание на пятна крови. Именно здесь, где она их нашла, кончаются следы Рейчел. Именно здесь девушка как будто испарилась. Мария осматривает отпечаток, оставленный в песке телом девушки, когда та упала на живот.

Касается пальцами вмятин, которые оставило на дороге лицо Рейчел, когда убийца давил ее голову своим сапогом.

Мария проходит по тропинке еще несколько шагов и наклоняется, чтобы рассмотреть глубокие и равномерно расположенные отпечатки, которые оставили в земле сапоги убийцы после того, как он снова схватил Рейчел. Она ощупывает эти следы концами пальцев. Сначала почвы касалась широкая, четко очерченная пятка, затем подошва, которая прижималась к ней постепенно, и, наконец, носок, который вдавливался глубоко и засыпал песком остальную часть следа. Этот человек шел широкими шагами. Он знал, куда идет.

Мария заметила, что следы правой ноги глубже, чем те, которые оставила левая. Она прошла по следу в обратном направлении. Во многих местах вдоль него остались капли крови. Мария закрыла глаза. Убийца несет Рейчел. Девушка еще не умерла. Он тащит ее в свое логово.

Из кустов вылетел фазан и исчез в низко нависшем над землей небе. Вдали закричала кукушка. Раздался стук – это начал долбить дуплистое дерево зеленый дятел. Лес просыпается.

Следы продолжали вести Марию по тропинке и оборвались у подножия старого дуба. На этом месте убийца свернул с тропы. Мария видит за деревьями развалины церкви. Из тумана выступают несколько старых, изъеденных мхом каменных крестов. Она достает из кобуры пистолет и вынимает из него обойму, чтобы проверить, полностью ли он заряжен. В утреннем полумраке патроны слабо поблескивают в своих гнездах. Мария снимает пистолет с предохранителя. Бежать она уже не в силах, но стрелять еще может. Внутренний голос шепчет ей, что против такого убийцы пистолет бессилен, но Мария отказывается его слушать. Она привязывает к ветке клочок красной шерсти и сходит с тропы под деревья.

39

Туман обвивается вокруг Марии. Гремит железо: она задела ногой за колючую проволоку. Мария отбрасывает ее ударом пятки, огибает живую изгородь из колючих кустов и выходит на широкую дорожку, которая извивается между развалинами. Старые каменные плиты, которыми вымощена дорожка, поросли мхом. Шаги Марии гулко стучат по этим камням. Она только что дошла до паперти и переступила через кучку обломков, которая указывает, где раньше были двери. На нее смотрит Христос со старого, изъеденного ржавчиной распятия над входом.

Внутрь сквозь щели между почерневшими балками проникает свет звезд. Пол усеян обгоревшими скамьями и полусгнившими скамеечками для молитвы. Пахнет сыростью и древесным углем. Мария закрывает глаза и слышит далекое эхо – сохранившийся до сих пор отзвук громких криков, которые звучали здесь когда-то давно. Она вспоминает статью из старой газеты, которую когда-то нашла на чердаке у своих родителей. В рождественскую ночь 1926 года крыша церкви обрушилась на прихожан во время всенощной. Триста верующих пели «Аве Мария» в тот момент, когда взорвался старый котел отопительной системы церкви. Огонь перекинулся на бархат, которым были обиты стены, потом уничтожил крышу, а после этого добрался до людей. Мужчины в сюртуках и напудренные женщины перелезли через стариков и бросились к тяжелым дубовым дверям. Но двери были заперты: сторож закрыл их, чтобы дети не выходили на паперть и не шумели там. Мария поняла, что слышит, как кричат души тех, кто сгорел в тот день.

Она открывает глаза. Вопли прекратились. Только ветер свистит в балках, и горстка сухих листьев кружит среди перевернутых молитвенных скамеек. Тишина.

Она идет среди развалин церкви. Луч ее фонаря освещает покрытый сажей пол, куски железа, трупы летучих мышей и осколки стекла – куски витражей. Внезапно она замечает на камнях свежие пятна крови. Мария сосредоточивается, и ее слух улавливает вдалеке шум воды. Это дождевая вода течет где-то под землей. Мария обходит вокруг хоров и направляется к темному четырехугольнику, который выделяется на фоне стен в глубине церкви. Это занавес, и именно перед ним обрывается след из пятен крови. Мария кончиками пальцев отводит в сторону ткань и направляет в щель луч своего фонаря. Тьма за занавесом такая густая, что фонарь почти не освещает ее, но Марии все же удается разглядеть лестницу, которая спускается в темноту. Она наклоняется ниже, и ей ударяет в нос, словно кулак, зловоние подземелья. Запах плесени и вместе с ним запах старых могил – смесь аромата ладана и зловония мертвой плоти. От этой сладковатой вони Марию начинает тошнить. Ее охватывает ужас, но Мария борется с ним: сейчас главное – не сдаться страху. Через минуту ей удается победить. В этот момент в наушниках раздается треск, а потом начинает говорить Баннермен. Его голос звучит тихо и часто прерывается, словно шериф кричит издалека.

– Мария… мы дошли до поляны… Где остальные метки?

Треск радиопомех.

– Черт! В какую сторону ты пошла, Мария?

Мария шепчет в свой передатчик:

– Я обнаружила лестницу.

– Что? Я плохо тебя слышу. Что ты нашла?

– Лестницу в развалинах церкви.

– Но, ради бога, где твои остальные метки? Остановись и дождись нас. Тут что-то не так: это слишком просто!

Баннермен пускается бежать. Он ищет следы Марии, но не находит. Обессилев и задыхаясь, он орет в свой передатчик:

– Мария, черт побери, это ловушка! Ты меня слышишь? Я уверен: это гребаная ловушка!

Но Мария его не слышит: старый пыльный занавес закрылся за ее спиной.

40

Мария спускается по ступенькам, стараясь не поскользнуться. Воздух вокруг нее неподвижен. Он такой густой, что ей кажется, будто она дышит через пластиковый пакет. И он пропитан вонью мертвой плоти. Здесь жарко. Тишину нарушает стук водяных капель.

Мария слышит шорох: какие-то существа копошатся в темноте, приближаются друг к другу и собираются вместе. Она дотрагивается до стен и вздрагивает: ее пальцы нащупывают паутину. Мария закрывает глаза и начинает напевать детскую считалку, чтобы не поддаться панике. Над ее головой что-то шуршит. Нет, это топот бесчисленного множества членистых лапок по потолку. Она поднимает голову, и в этот самый момент покрытое волосками существо шлепается ей на лицо и вцепляется в него. Жесткие шелковистые лапки щекочут ее губы, ощупывают щеки. Мария подавляет крик и сбрасывает с себя насекомое, оно отцепляется от нее. Потом она ставит носок ноги на следующую ступеньку – и ее подошва погружается во что-то мягкое. Оно извивается у нее под ногой, а потом лопается, как перезревший фрукт. У Марии кровь застывает от страха. Какие-то мягкие и липкие на ощупь существа копошатся и на потолке, и у нее под ногами, пытаются вцепиться ей в волосы, бегут к ней по стенам, чтобы укусить ее за руки. Она слышит топот их маленьких мускулистых лапок. Это гнездо тарантулов! Она идет вперед, ступая по паукам, которые кишат на ступеньках, взвизгивает от ужаса и машет руками, стряхивая тех, которые цепляются за запястья. Эти пауки питаются трупами. Главное – не упасть.

Чем ниже спускается Мария, тем сильнее становится запах трупов. Ей кажется, что стены шевелятся под ее пальцами. Целые грозди червей сползают вниз по ее рукавам. Она добралась до недр земли – до внутренностей земли, которая ест людей. Ей кажется, что она идет уже целый час. Мария даже не знает, спускается она или поднимается. Как такое возможно – заблудиться на лестнице?

Под ее ногами снова ровный пол: Мария вышла в какой-то подземный ход. Пол здесь гладкий и вымощен плитами. Она ускоряет шаг, чтобы как можно быстрее оказаться далеко от темного зева лестницы. На другом конце прохода она видит желтый свет: там горит факел.

Мария на ощупь пробирается по коридору. Она идет на этот свет, как ночная бабочка летит на огонь лампы. Запах трупов становится таким сильным, что Мария задыхается. Ей кажется, что воздух вокруг нее стал густым туманом, пачкает ее одежду и глубоко затекает в горло.

Подойдя ближе к кругу света, который излучает факел, она начинает видеть блестящий от влаги пол под ногами, серые стены и пряди корней, которые пробили себе путь сквозь камни потолка. Потом она опускает взгляд и замечает маленькие капли свежей крови на плитах пола. Вот почему пауки словно с цепи сорвались: они почувствовали кровь, которая лилась из ран Рейчел, когда убийца нес девушку по лестнице. Они учуяли запах свежей пищи и помчались вниз, чтобы напиться этой крови. Мария вздрогнула: она поняла, что пауки не выпустят ее обратно.

Ну вот, наконец, она в круге света. Подземный ход закончился потайной дверью с тяжелыми чугунными засовами. Мария толкает эту дверь. Петли скрипят. Факел качается в потоке теплого воздуха, который вырывается из дверного проема.

41

Мария оказалась в большом склепе. Здесь горят сотни уже наполовину растаявших свеч и по стенам скользят огромные тени, отброшенные их дрожащими огнями.

Ее глаза, которые были слепыми на темной лестнице, начинают привыкать к движущемуся полумраку склепа. Напротив нее – узкий проход, пол в нем мозаичный, с квадратным узором. Вдоль каждой стороны прохода – ряд деревянных скамей. Прищурив глаза, Мария различает молитвенные скамеечки и чьи-то силуэты на них. Сердце замирает у нее в груди: в склепе стоят на коленях люди. Их спины согнуты, ладони сложены вместе, некоторые из них свалились на своих соседей. Это разложившиеся трупы с длинными волосами и заостренными ногтями – почтенные мужчины в сюртуках и высохшие старые дамы с сумочками, четками и молитвенниками, которые покрылись пылью. Бывает молитва об умерших, а это – молитва умерших. Вот откуда идет отвратительная вонь.

Мария идет обратно по центральному проходу. Ее шаги гулко звучат в тишине. У нее дрожат руки. Она ошиблась: этот убийца – не хозяин кукол. Это убийца-монах, убийца-мистик. Он верит, что слышит голос Бога. Она снимает свой пистолет с предохранителя и пятится по проходу: так ей удобнее вглядываться в темноту. Продолжая идти назад по проходу, Мария замечает, что трупы, на которые она натыкается, сохранились лучше остальных. Это тела, вырванные из тишины могил, мясо на них почернело.

В дрожащем свете свеч жужжат тучи насекомых. Мария поднимает взгляд и застывает на месте. Своды склепа покрыты гроздями спящих мух. Другие мухи кормятся на трупах. Но это не все. Над алтарем к стене прикреплены пять огромных крестов. Один из них, средний, освещенный факелами, пуст. На остальных, которых по два с каждой стороны от среднего, сидят мухи.

Мария стоит неподвижно перед алтарем и не может отвести взгляд от четырех человеческих тел, прибитых гвоздями к этим крестам. Факелы освещают их лица. Мэри-Джейн Барко, Патриция Грей, Сэнди Кларкс и Дороти Бракстон – четыре женщины, пропавшие из Геттисберга. Судя по тому, насколько разложились трупы, все четыре были убиты уже в день своего исчезновения.

В темноте раздается стон. Мария оборачивается и видит на первой скамье стоящую на коленях голую фигуру. Кроме нее, на этой скамье никого нет. Другие скамьи уже заполнены мертвецами, которые, прижавшись друг к другу, слушают тишину.

Мария подходит ближе. Фигура на первой скамье – это Рейчел. Голова девушки опущена на ладони, она лежит животом на поднимающейся части молитвенной скамеечки. Мария подходит еще ближе и касается рукой ее волос. Светлые локоны Рейчел обвиваются вокруг ее пальцев и падают на пол без шума, как кукольные. Страх был таким сильным, что теперь от него волосы выпадают!

Плечи Рейчел зашевелились. Она поднимает голову – и Мария прикусывает себе губы, чтобы не вскрикнуть: у Рейчел нет глаз. Только пустые глазницы – две кровоточащие дыры, которые глядят в черную ночь. В темноте раздается слабый, полный ужаса голос:

– Это ты, папа?

– Рейчел, это я, Мария.

– Мария? Ох, Мария, я тебя не вижу.

Непрерывно водя из стороны в сторону пистолетом, Мария шепнула Рейчел на ухо: «Тихо!», обняла ее рукой за плечи и попыталась поднять. Девушка всхлипнула от боли, и Мария поняла почему. Она увидела гвозди в запястьях и локтях Рейчел и другие ржавые гвозди, которые пробивали берцовые кости девушки и прикрепляли ее ноги к молитвенной скамейке. Гвозди с большими головками, вбитые в дерево.

– О господи! Рейчел, кто это сделал?

– Калеб.

– Калеб? Его так зовут?

Вместо ответа – тишина. Мария шепчет:

– Рейчел, где Калеб сейчас?

Пустые глазницы долго глядят на Марию, словно Рейчел изучает ее взглядом. Потом девушка хочет что-то сказать, и, когда она открывает рот, Мария видит ее разбитые зубы. Рейчел плачет. Нет, она хихикает. Она усмехается, и у Марии от этого кровь стынет в жилах: Рейчел сошла с ума.

– Он убьет тебя, Мария. Он схватит тебя и убьет. Но сначала он прибьет тебя рядом со мной. Он прибьет тебя гвоздями, и мы будем молиться вместе. Мы будем вечно молиться за него. Он идет сюда, Мария. Он уже здесь.

Мария едва успевает повернуть голову и увидеть огромный силуэт, появившийся из мрака. Потом что-то ударяет ее по затылку, и у нее подкашиваются ноги. Сверкает белая молния. Рейчел усмехается. Она опустила голову на руки. Ее губы шевелятся – может быть, она молится. В наушниках Марии раздается треск. В последний раз из них звучит разорванный на клочки помехами голос Баннермена. Мария едва успевает включить пеленгатор, спрятанный у нее в кармане, и пляшущий огонь свеч гаснет.

42

Тишина. Марии кажется, что она плывет в глубине океана. Высоко, очень высоко наверху искрится голубая вода. Там поверхность океана и солнце над ней. Отсюда Мария видит их как блестящую точку за стеклом. Это так далеко.

Она опускается в неподвижные глубины. Ей холодно. Голубоватый свет гаснет, и она оказывается в темноте. Ее нервные окончания отключаются одно за другим. Больше никакие ощущения не беспокоят ее ум. Черная вода втекает ей в рот и заливает легкие. Ее сердце уже почти не бьется. Больше нет ни одного шума, ни одного дуновения. Мария умирает.

43

Рассвет. Шериф Баннермен и его помощники только что добрались до развалин. Они задыхаются от бега. Когда они поняли, что Мария идет прямо в пасть волку, они побежали следом за ней, чтобы догнать. Впереди они пустили собак-ищеек, больших охотничьих бладхаундов. Псы учуяли запах Марии и громко залаяли. Баннермен и его люди помчались за ними со всех ног, подбадривая их криком, как при охоте на оленя, и давая размотаться поводкам. Они не берегли себя и мчались, обливаясь потом и тяжело дыша, через заросли ежевики и папоротников.

На середине поляны собаки задержались возле стола, за которым недавно сидела Мария. Баннермен напрасно искал метки, которые она должна была здесь оставить. Одна из собак нашла путь убийцы. Когда она принюхивалась к его следам, ее хвост был опущен, а хребет дрожал. Потом свора побежала по более свежему следу, который был найден главным псом среди деревьев. Отряд миновал песчаную тропинку, нашел метку из красной шерсти и увидел вдалеке развалины. Баннермен и его люди еще никогда не бежали так быстро. Но они опоздали. Марии больше нет. Они чувствовали это по шелесту леса, по давящей тяжести тишины и по жалобному стону ветра в вершинах.

Силы шерифа на пределе. Он прислоняется к маленькой стенке и снова включает радиостанцию.

– Мария, ты меня слышишь?

Баннермен снимает палец с кнопки «передача». Треск из-за помех, а Мария по-прежнему молчит. Он смотрит на часы: она слишком долго не отвечает. И вся эта неразбериха – из-за ее дурацких капризов медиума.

Когда исчезла Рейчел, у Баннермена в мозгу словно перегорели предохранители. В то время он надеялся, что девушка еще жива и что Мария сможет ее спасти. Поэтому он отпустил Марию в лес и дал ей полчаса работать одной. Но потом он сам пошел следом за ней. Теперь он чувствовал себя так, словно привел Марию на смерть или сам вогнал ей пулю в висок. Теперь он будет должен жить с этим – как те беспечные водители, которые сбивают ребенка на пешеходном переходе, а потом каждую ночь видят это во сне и просыпаются с криком. Он теперь постоянно будет видеть во сне Марию, которая уходит в лес. Видеть, как ее спина исчезает за деревьями, слышать, как ее голос гаснет в темноте.

Баннермен переводит помпу своего дробовика в заднее положение и заряжает его двенадцатью пулями – такими, с которыми идут на кабана. Это будет кавалерийская атака средь бела дня. Мария ее вполне заслуживает. А в самом худшем случае он все-таки сможет повесить голову убийцы над своим камином.

Он уже приготовился отдать приказ наступать, но тут тишину нарушает сигнал его мобильника. Звонит его помощник Барни. И сообщает, что ему только что позвонили из бостонского отделения ФБР. Они шлют сюда подкрепление – отряд бойцов на вертолете, в том числе снайперов. Он уже летит напрямую к развалинам.

– Блин, Барни! Зачем ты им сказал, где мы находимся?

– Вы, наверное, не поняли меня, шеф. Они сами узнали, где Мария: поймали сигнал пеленгатора, который она постоянно носит при себе.

– Какой пеленгатор?

– Маяк, который агенты ФБР носят с собой во время задания и включают лишь в том случае, когда им угрожает смерть. Мария включила его как раз перед тем, как они мне позвонили.

– Где? Где она его включила?

– Судя по тому, что сигнал слабый, она, должно быть, находится на глубине нескольких десятков метров под землей.

– Но где, черт бы тебя побрал?

– Под развалинами. Под остатками церкви, конечно, есть система подземных ходов.

Тишина. Потом голос Барни трещит в мобильнике:

– И еще вот что, шеф. Эти люди из ФБР сказали мне, что они теперь знают, с какого рода убийцей имеют дело.

– И что?

– А то, что вам и вашим людям лучше стоять в стороне.

Какой-то шум вдалеке. Баннермен поднимает взгляд и видит над самыми кронами деревьев приближающийся вертолет. Его горло сжимается от тревоги и тоски. Он пытается проглотить этот ком в гортани, потом переключает радиостанцию на другую частоту, настраивает ее на максимальную громкость и говорит:

– Мария, это я, Баннермен. Я знаю, что ты сейчас где-то под землей и, должно быть, подыхаешь от страха. Я даже не знаю, слышишь ли ты меня, но мне это по хрену. Поэтому я буду говорить с тобой до конца, чтобы ты слышала мой голос, чтобы слушала его и держалась там, пока твои дружки из ФБР будут вытаскивать тебя оттуда. Умоляю тебя, Мария, постарайся держаться.

44

Шлеп. Шлеп.

Это капли разбиваются о цемент. Мария вздрагивает. Где-то в ее уме зажглась маленькая искра. Ее мозг просыпается постепенно, как темная комната, в которой одна за другой с треском зажигаются неоновые лампы. Ее слух улавливает звук капель, которые падают где-то очень далеко. Она медленно возвращается на поверхность жизни – снова начинает ощущать свое туловище, руки и ноги. И чувствует странную дергающую боль в мышцах.

Бам.

Это другой звук, гораздо сильнее первого. Он похож на удар молота по стене – нет, по дереву. Это гулкая жалоба дерева, по которому плотник бьет изо всех сил. Стук металла по дереву и скрип гвоздей, которые вонзаются в сердцевину балки. В сознании Марии зарождается страх. Это лишь легкий испуг, струйка чернил в прозрачной воде. Но ее ум, в который постепенно возвращается сознание, отчаянно старается снова уснуть, чтобы уйти от этой щекотки, которая распространяется по телу.

Бам.

Мария вздрагивает. Теперь все ее тело дрожит от этого звука. Она чувствует жжение – сначала слабое, потом все сильнее, словно к ее телу все ближе подносят горящую сигарету. Судорога сводит ее икры, потом бедра и живот.

Бам.

Каждый звук порождает ударную волну в плечах Марии, в ее позвоночнике, бедрах и лодыжках. Теперь ее мозг уже совсем проснулся, и то, что он обнаруживает, заставляет его похолодеть от ужаса.

Бам.

Ее руки и бедра раздвинуты в стороны. Она совершенно голая. Она чувствует прикосновение шершавого дерева к спине, жжение от заноз, которые каждый удар глубже вгоняет в ее кожу. Она чувствует что-то вроде вспышки в животе: это обезумевшие внутренности обильно выделяют кислоту страха. Вены вбирают страх в себя и несут его к другим органам тела, к рукам и ногам, которые все еще не отвечают на команды мозга. Мария пытается сжать кулаки. Это ей не удается.

Бам.

Снова этот звук, такой сильный теперь. Чувства Марии реагируют медленно из-за зловонного запаха, которые ее окутывает, но она вспоминает стук дождя по сухим листьям и силуэт Рейчел, которая пробирается между деревьями. Потом она вспоминает склеп, мертвые тела на молитвенных скамеечках и распятые трупы. И наконец вспоминает о пятом кресте.

Бам.

Сердце Марии начинает бешено стучать. Она чувствует, как острие гвоздя проходит сквозь нее и вонзается в балку. Стальной гвоздь входит в дерево, пробивая мышцы и сухожилия ее запястья. Какая-то жидкость течет по ее рукам и под мышкам. Ее груди намокли от этой густой как смола жидкости, которая стекает по животу, а оттуда падает вниз крупными каплями. Эти капли и стучат по полу.

Шлеп. Шлеп.

Мария открывает глаза и видит толстый кожаный ремень, которым привязана ее рука. Она видит свою раскрытую ладонь, прижатую к балке, и чужие пальцы, которые прижимают эту ладонь к дереву. Ее запястье распухло, и из него торчит головка гвоздя. Мария видит молоток, который снова поднимается и с огромной скоростью обрушивается на гвоздь.

Бам.

Мария чувствует, как отверстие, пробитое гвоздем в балке, становится шире и гвоздь глубже вонзается в ее тело. У нее вырывается звериный вопль. Она поворачивается и видит Калеба. Он смотрит на нее, и его безжизненное лицо ничего не выражает. Он стоит очень близко к ней. Его глаза блестят в тени капюшона. Потом ледяная рука убийцы сжимает ее запястье, а вторая рука снова поднимает молот.

Бам.

Гвоздь исчезает в глубине мышц. Раздается щелчок: его головка застряла между сухожилиями. Странно: гвоздь входит в тело, а рана при этом совершенно не болит. Как будто тело Марии не чувствует боли, как будто руки и ноги, которые убийца прибивает к кресту, – не ее собственные. Но скоро ей станет больно. Мария чувствует, что боль уже начала свой путь и прокладывает себе дорогу по оцепеневшим нервам. Боль приближается.

45

Убийца, поглощенный своей работой, стоит так близко от Марии, что ее волосы шевелятся от его дыхания. Его сердце бьется медленно: он не испытывает никаких чувств. Потом дыхание удаляется от волос, и Мария слышит, как он спускается по лестнице, которую приставил к кресту, а потом слышит стук его шагов по полу склепа и всхлипывания Рейчел. Она наклоняется, чтобы увидеть девушку, и только теперь чувствует боль от гвоздей в руках и ногах. Мария осознает, что ее подвешенное в воздухе тело держится только на запястьях и лодыжках, прибитых к дереву креста. И что они растягиваются и рвутся вокруг гвоздей.

Внезапно на Марию обрушивается боль. Ее волны приходит из такой дали, что Марии кажется, будто это никогда не прекратится. Боль брызжет из запястий и заставляет кожу рук Марии стучать о балку. Боль вспыхивает в коленях, локтях, животе и лодыжках. Мария закрывает глаза, вопит как зверь. Вспышка боли поднимается к ее плечам и застревает в сплетении. Мария пытается пошевелить руками и сжать бедра, но чувствует, как сухожилия запястий трутся о гвозди. Она чувствует в мышцах бедер уколы стали – это в тело вонзаются большие стальные гвозди, которые вбиты наискосок по бокам ее больших берцовых костей.

Пытка на кресте. Мария борется с напряжением, от которого вытягиваются ее мышцы, с необходимостью сжиматься, чтобы не повиснуть всей тяжестью своего тела на гвоздях. Именно от этого невыносимого натяжения дрожат ее мышцы, от него она теряет силы и задыхается. Когда сил почти не остается, она пытается ослабить напряжение в руках и ногах, но гвозди причиняют такую боль, что она громко кричит и снова вытягивается. Каждая жилка ее тела реагирует на эти пронзающие Марию острия.

Мария начинает задыхаться и расслабляет мышцы. Потом снова напрягает и опять расслабляет. Это повторяется много раз, и наконец она уже не может больше ни сжиматься, ни расслабляться. Что бы она ни делала теперь, какое бы движение ее ум ни подсказал телу, чтобы избавиться от затопившей его боли, она чувствует, как ее мышцы и кожа натягиваются вокруг гвоздей, а гвозди медленно разрывают их, как ее тело расступается под давлением гвоздей и рвется. Силы ее плоти подходят к концу. Мария признает себя побежденной, прекращает борьбу и начинает плакать. Из ее глаз льются большие тяжелые слезы, она кричит, как зверь в предсмертной муке, и ее хриплые вопли отдаются эхом в темноте склепа.

На нее смотрят четыре исчезнувшие женщины из Геттисберга, распятые рядом. Их разлагающаяся плоть не держалась за гвозди, и Калеб привязал их каркасы к крестам ремнями, чтобы они не упали.

Мария сквозь слезы глядит на их пустые глазницы, потрескавшуюся кожу их лиц и расплющенные губы, которые они, умирая, сжимали от боли. Их ладони наконец отцепились от гвоздей и висят свободно, руки привязаны к крестам ремнями. Сколько времени эти женщины провисели в воздухе? Сколько времени они то напрягались, то расслаблялись, стараясь уйти от боли, которую причиняли гвозди? Сколько дней провели в этой вонючей мертвецкой, прежде чем смерть их освободила?

Ее охватило отчаяние. Оно было даже сильнее боли. Мария попыталась задержать дыхание, чтобы умереть быстрее. Она вытерпела лишь несколько секунд: давление воздуха в легких заставило ее мышцы снова сжаться и вызвало новый взрыв боли. Мария опустилась вниз на гвоздях и снова заплакала.

Сквозь слезы она видела Калеба, который стоял у подножия креста и смотрел на нее. Он не упускал ни одного ее движения. Кажется, его тревожит то, что она тратит столько сил, чтобы отсрочить неизбежное. Стоны Рейчел у него за спиной прекратились, ее голова неподвижно лежит на ладонях. Рейчел умерла.

46

Калеб неподвижно стоит у подножия алтаря. Он раскинул руки в стороны ладонями вверх, к небу, словно общается с потусторонними силами. Мария всматривается в темноту под его капюшоном и видит холодный блеск глаз – два сверкающих огня, как будто отражения пламени свеч в двух стеклах.

Его кожаный плащ расстегнут. Под плащом на нем черная монашеская ряса. В темноте на его груди блестит тяжелый серебряный медальон, украшенный рисунком. Пятиконечная звезда и в центре изображение демона с козлиной головой – символ почитателей Сатаны.

Мария смотрит на поднятые руки Калеба, на кожу его предплечий, которые выступают из рукавов рясы. У него широкие ладони и черные ногти. В ладонях много заноз. Кожа от запястий и до локтевых сгибов покрыта татуировкой. Рисунок нанесен острием ножа, а потом надрезы заполнены чернилами. Татуировка изображает пламя, окружающее крест цвета крови. Возле локтевого сгиба концы языков огня соединяются, окружая крест, и сплетаются между собой. Они образуют какое-то слово, но Марии не удается его прочесть. Потом ее взгляд снова встречается со взглядом Калеба и погружается в глубину его глаз, как в бездонную пропасть. Мария знает, что не может ждать сострадания от убийцы такого типа. Она понимает, что должна умереть. Тогда она закрывает глаза и вытягивается на гвоздях, чтобы растравить раны и умереть скорее.

– Мария? Ты… слышишь меня, Мария?

Это долетел до нее из наушников далекий прерывающийся голос Баннермена. Мария вздрагивает так сильно, что всхлипывает от боли. Баннермен. Она поворачивает голову в сторону своей одежды, которую убийца оставил лежать на полу. Радиопередатчик продолжает работать, и инфракрасные наушники доносят до нее голос шерифа. Она прислушивается.

– Мария? Держись…. Группа захвата уже близко.

Треск. Голос Баннермена замолкает. Снова тишина. Мария закрывает глаза.

Что ты сказал, Баннермен? О господи, что ты сказал?

Она задыхается. Силы покидают ее. Ей нужно выиграть время. Она ищет слова, взвешивает их, пытается анализировать то, что ей известно о Калебе, чтобы как можно точнее составить его психологический профиль. Ей непременно надо понять, как работает его ум, и найти ошибку в его логике. Но ей плохо. Приступы боли, словно лезвия, пронзают ее мышцы. Каждый раз, когда она вздрагивает, ее суставы едва не ломаются. Ей нужно действовать быстро, пока она не потеряла сознание.

И тогда она рискует – начинает говорить. Вначале – биографические данные: может быть, убийца перестанет видеть в ней только бездушный кусок мяса.

– Меня зовут Мария. Мария-Меган Паркс. Я родилась 12 сентября 1975 года в Геттисберге, штат Мэн. Моих родителей звали Дженет Коул и Пол Паркс. Они жили в фахверковом доме по адресу: Милуоки-Драйв, 12. Я ходила в школу нашего округа, в класс мисс Фредерикс. У меня были хорошие отметки по всем предметам, кроме математики. Это оттого, что я плохо видела цифры. Знаете, как это бывает: твой мозг закончил пример на сложение, и в этот момент цифры начинают плясать у тебя перед глазами.

Упомянуть о родителях и о том, что ее корни здесь, в Мэне, – это была хорошая мысль. И хорошо, что она упомянула о цифрах – об абстрактном понятии. Убийца сам когда-то был ребенком, это может сработать. Острый укол боли – губы Марии кривятся от страдания. Не делать ни перерыва между словами, ни паузы! Она снова начинает говорить:

– Мой брат Аллан умер в девять лет от лейкемии. Врач понял, что брат болен, когда провел черенком вилки по коже его икры. На следующий день кожа Аллана там, где врач потер ее вилкой, была синей. Вы это себе представляете? Синяя кожа!

Тишина. Мария кусает губы, чтобы подавить слезы. Нельзя выглядеть как жертва: убийцы обожают убивать жертв!

– Аллан похоронен на кладбище в Гранд-Рапидс, штат Огайо. Там живет моя бабушка Альберта Коул. Она взяла брата к себе, когда наступили его последние дни. В ночь перед его смертью я вошла в его комнату. Аллан сидел на кровати, он был очень худой и совсем лысый. Я помню, что он читал рождественский каталог и обвел красным фломастером названия нескольких игрушек. Я всегда считала, что это я убила Аллана – отравила его кровь, когда подбросила ему в апельсиновый сок обрезки дерева из точилки для карандашей. Я никогда не говорила об этом маме, но я и теперь уверена, что убила Аллана.

Господи, как мне плохо…

Тишина. Голос Марии на мгновение обрывается, потом она продолжает:

– Еще у меня есть пес по имени Барнс. Точнее – был пес, старый слепой лабрадор. Прошлым летом он погиб под машиной. Я похоронила его в своем саду. Я о нем ужасно скучаю.

Вдруг бешеная ярость начинает жечь ей грудь. Мария пытается сдержаться, но ей это не удается.

– Я демократка и протестантка. У меня есть счет в банке Бангора. Покупки я делаю у этих подонков из «Вал-Марта». Ах да, я забыла. Еще я курю «Олд Браун», борюсь за разрешение абортов, потеряла невинность в шестнадцать лет и с тех пор трахаю всех мужиков, которые мне попадаются. И девчонок тоже трахаю! Я обожаю красивых девушек. Мне нравится их гладкая кожа и вкус их половых органов на моих губах. Но главное – меня зовут Мария. Мария-Меган Паркс. Ты это слышишь, мразь, которая жрет трупы? Мое имя Мария-Меган Паркс и мне насрать на тебя!

– Я приветствую вас, Мария.

47

Мария вздрогнула так сильно, что ее суставы затрещали, ударившись о дерево креста, и боль завибрировала в сухожилиях и костях. Контакт установлен, теперь надо любой ценой поддерживать его.

– Умоляю вас, скажите мне еще что-нибудь.

Калеб смотрит на нее. Его руки подняты в молитвенном жесте. Его тело блестит в темноте. Мария чувствует, как ее руки и ноги тяжелеют. Тошнота терзает ее живот, и уже начинается рвота. Снова треск в наушниках. И в ее сознание входит по слуховым путям голос Баннермена:

– Мария… они здесь… Ты меня слышишь?

Чертов толстый дурак Баннермен! Бойцы из ФБР здесь. Мария плачет от счастья, услышав это.

В темноте снова звучит голос Калеба. Похоже, что он выбирает слова. Похоже, что он играет этими словами или любуется ими. Нет – это другие голоса говорят через него. Десятки голосов. Они звучат сначала далеко, потом ближе. Как будто вдали лает свора собак. Господи! Он говорит, но его губы не шевелятся.

Голоса объединяются и вырываются из открытого горла Калеба. Они налетают на Марию как шквал, охватывают ее и топят в звуках. Они так сильны, что Марии кажется, будто одновременно с Калебом кричат еще тысячи глоток. На поверхность этой какофонии всплывают вопли отчаяния, и Марии удается выделить их из общего шума. Она различает крики ненависти и призывы на помощь. Это голоса бесчисленных жертв Калеба – женщин, детей и стариков. И вдруг на их фоне, как звук рога во время бури, раздается голос Калеба:

– Я весы и гиря. Я бедствие, которое взвешивает души. Я старший мастер на стройке Творения. Я рычаг, который поднимает мир. Я Другой, противоположный всему, я ничто и пустота, я рыцарь Преисподней. Я Странник.

Крики прекращаются, буря голосов утихает. Слышны только треск свеч и жужжание мух. Калеб закрыл глаза. Он в трансе. В его руке слабо блестит стальное лезвие, покрытое надписями в честь Сатаны. Это ритуальный кинжал. Сейчас начнется обряд. У Марии стучат зубы от страха. Этот стук прерывается, когда ей кажется, что она видит, как темные тени тихо проскальзывают в дальнюю часть склепа.

Она прищуривает глаза и различает примерно тридцать фигур, которые пробираются среди трупов. Потом она снова переключает внимание на Калеба – и вздрагивает от ужаса: он тоже глядит на нее. Его глаза освещает улыбка. В склепе раздается свист лазерных прицелов, и в этот момент Мария понимает: Калеб знает, что они здесь. Он почувствовал их еще в тот момент, когда они шагнули на первую ступень первой лестницы. Нет, еще хуже: он знал, что они придут сюда. Все, что он сделал, было сделано именно для этого. Он все организовал, все спланировал. Калеб умелый мастер манипуляции. Он оставил после себя ровно столько следов, сколько было нужно, чтобы заманить Марию в свои сети. Похищая Рейчел, он знал, что именно Мария пойдет по его следу. Он знает ее и знает, что она видит то, чего не видят другие.

Красные точки лазерных прицелов остановились на рясе Калеба. Как на тренировке, каждый стрелок прицелился в жизненно важный орган и замедлил дыхание. На стрелках шлемы с инфракрасными прицелами и тепловыми датчиками. Они не могут промахнуться. Они разрежут его, распилят пополам при первом же его движении. В темноте раздается голос:

– ФБР! Не двигаться!

Мария смотрит на Калеба. Он предвидел, что умрет здесь. Ему нужно умереть именно сейчас. Это часть его плана. Мария пытается предупредить об этом снайперов, которые держат Калеба под прицелом, но ее горло сжалось, и из него не вылетает ни звука. Убийца медленно поднимает руку и взмахивает кинжалом. Лезвие сверкает в лучах свеч.

Калеб сделал движение, которого ожидали парни из ФБР. Вот он, законный предлог убить подонка, который посмел прибить к кресту их сестру по оружию. Пальцы снайперов сгибаются на курках. Снайперы задерживают дыхание, чтобы не шевельнуться даже на миллиметр. Калеб, кажется, открыл рот. Он говорит Марии «до свидания»… Мария качает головой справа налево, чтобы остановить снайперов. Слишком поздно. Несколько очередей раздаются одновременно. Словно в замедленном кинофильме, она видит вспышки огня, которые вырываются из стволов, и дымящиеся гильзы, вытолкнутые из оружия затворами. Тело Калеба вздрагивает от ударов пуль, на рясе появляются красные пятна. Его руки по-прежнему подняты для молитвы. Он смотрит на Марию. Он улыбается. Потом его пальцы разжимаются и роняют свое оружие. Кинжал падает и отскакивает от пола. Последняя очередь разрывает Калеба пополам. Он падает на колени, его голова опускается, подбородок упирается в грудь, руки падают на колени. Он выиграл.

Гром очередей звучит тише. Мария закрывает глаза. Словно издалека, она слышит голос Баннермена и контрольные выстрелы в голову и затылок, которыми агенты ФБР в упор добивают Калеба. Потом силы покидают ее. Она больше не чувствует даже гвоздей, которые натягивают ее раны. Одно мгновение она цепляется за те обрывки реальности, которые до нее еще доходят, а потом отпускает их и погружается в темноту.

Часть третья

48

Через восемь дней. Больница Либерти-Холл в Бостоне

Дрожа от ледяного ветра, который создают кондиционеры, специальный агент Мария Паркс вдыхает запахи формалина и дезинфицирующих средств в морге бостонской больницы Либерти-Холл. Этот морг занимает всю подвальную часть больницы – две тысячи квадратных метров. Это подвальный этаж разделен перегородками на холодные комнаты, лаборатории для вскрытия трупов и кабинеты для более подробного анализа взятых при вскрытии образцов. Именно сюда попадает большинство трупов, обнаруженных в Бостоне и его окрестностях. Сюда привозят тела самоубийц и жертв несчастных случаев, произошедших в выходные дни. И тела людей, смерть которых вызывает подозрение; в этих случаях посмертный осмотр тел проводится по приказу генерального прокурора штата Массачусетс.

Последние залы морга, самые просторные и с самым лучшим освещением, отданы в распоряжение службы судебно-медицинской экспертизы больницы Либерти-Холл. Сюда допускают только сотрудников научных подразделений полиции. Трупы сюда привозят в чехлах из прорезиненной ткани. В серых чехлах убитые, в черных – убийцы.

В этих огромных помещениях из бетона, облицованных белыми кафельными плитками, целая армия всего насмотревшихся скептиков-судмедэкспертов пилит грудные клетки и распарывает мертвые животы, отыскивая следы преступлений – голубую кайму, которая остается на долях печени после отравления мышьяком, черные липкие сгустки вещества на лопнувших от удара селезенках, шейные позвонки, сдвинутые со своих мест при удушении, отверстия от пуль большого калибра в продырявленных легких и пробитых насквозь сердцах. Этот визуальный осмотр эксперты завершают обследованием рта и других естественных отверстий тела. Там могут быть найдены немного слюны, капля крови, волос, который станет чьей-то генетической подписью, или немного спермы, неосмотрительно слитой в утробу изнасилованной женщины.

Над этой массой разлагающихся тел поднимается больница Либерти-Холл – четырнадцать этажей стекла и стали, где больные и умирающие люди лежат в одиннадцати отделениях общей медицины и в центре реанимации и интенсивной терапии.

Именно в этот центр, на самый верхний этаж, срочно положили специального агента Марию-Меган Паркс. Здесь хирурги, сменяя друг друга, очистили и перевязали ее раны.

Семь следующих дней Мария пролежала на больничной кровати, а медсестры делали ей перевязки и вливали антибиотики. Семь дней подряд Паркс засыпала в уютном тепле своей палаты, а просыпалась распятая на кресте в темном склепе. Семь дней она набиралась сил под привычный шум электрокардиографа и тележек с бельем, которые катили по коридорам кастелянши. Семь ночей она металась на кресте и кричала под уколами гвоздей.

Врачи прописали ей нейролептики, чтобы уменьшить остроту ее видений, но Паркс отказалась от этих лекарств. Нет ничего хуже, чем иметь видение под их действием. Скорость видения замедляется, каждая подробность увеличивается, кошмар становится нескончаемым, и боль в нем растягивалась на бесконечный срок.

На рассвете восьмого дня Паркс пришла в себя. Она чувствовала себя спокойной и отдохнувшей. Видение угасло, от него осталось только воспоминание о глазах Калеба, блестевших в темноте склепа. Еще одно тяжелое воспоминание среди многих. Разница лишь в том, что Калеб был убит спецназовцами из ФБР, и поэтому картины совершенных им убийств, несомненно, со временем потускнеют.

Если только Калеб действительно умер.

Мария старается прогнать от себя эту мысль. В ее мозгу звучит тонкий голосок, который возникает в нем каждый раз, когда ей бывает страшно. Голос, которым она в детстве говорила со своими куклами.

49

Территория Рима, город-государство Ватикан, 6 часов утра

Кардинал Оскар Камано любит те часы, когда красная полоса зари постепенно разбавляет светом синеву ночи. Каждое утро, проехав мимо Колизея, где когда-то столько знаменитых христиан пролили свою кровь ради величайшей славы Божией, кардинал приказывает своему шоферу остановить лимузин на площади Новой церкви и дальше идет один по переулкам Рима в сторону моста Святого Ангела.

Он мог бы доезжать до собора Святого Петра, как обычно делают другие преосвященные кардиналы, которые гораздо моложе его. А мог бы пойти короткой дорогой в сторону реки и потом спуститься вниз через район Борго-Санто-Спирито. Но нет: и в дождь, и в ветер, и при мучительной, как пытка, боли из-за артроза в колене кардинал Камано идет в обход, через мост Святого Ангела. Потом он сворачивает влево, на Виа делла Кончилиационе – улицу Примирения, и уже по ней доходит до ватиканских соборов, словно совершает паломничество.

Эта прогулка в одиночестве нужна ему в первую очередь как подготовка к утомительному шумному дню. Кардинал Камано – глава сверхсекретного общества «Легион Христа» и внушающий страх начальник Конгрегации Чудес – одного из самых могущественных ведомств Ватикана. Такого могущественного, что даже кардинал – государственный секретарь, первый министр Церкви, ни разу не смог сунуть свой нос в бумаги ведомства Камано.

Другие кардиналы, не менее могущественные, продали бы душу, чтобы получить доступ к архивам ведомства Чудес. Эти старики, которым не давало покоя честолюбие, знали, что именно величайшая секретность работы этой конгрегации делала ее одним из самых страшных учреждений Ватикана.

Все, кто служил в Конгрегации Чудес, тринадцать лет учились в семинариях «Легиона Христа» перед тем, как дать клятву служителей. Потом, выбрав самых способных из каждого набора, конгрегация посылала их в лучшие университеты, где они получали несколько докторских степеней. Это долгое и трудное обучение делало подчиненных Камано специалистами, которые всю свою жизнь посвящали проверке подлинности чудес и поиску доказательств существования Бога. Это была главная задача конгрегации – испытывать на подлинность видимые и невидимые знаки потустороннего мира.

Когда приходило сообщение о новом чуде или о новых действиях Сатаны, Камано посылал своих легионеров установить, действительно ли речь идет о сверхъестественном явлении. А также выяснить, не ставит ли оно под сомнение догматы веры: чудо ведь могло противоречить высшим интересам Церкви. Камано должен был, действуя незаметно, убедиться, что эти проявления силы Бога совместимы с тем, что сказано в Священном Писании, или задушить зло в зародыше, если они могут расшатать устои Ватикана.

После завершения этой предварительной проверки ученые из «Легиона Христа» связывались с Римом по самым тайным церковным каналам. Священники из ведомства Камано вводили полученные от них данные в свои компьютеры и выясняли, не происходило ли уже такое чудо в другом месте или в другую эпоху. Чаще всего эта проверка не давала никаких результатов. Тогда необычный случай оставляли под наблюдением и начинали работать со следующим.

Но иногда компьютеры разыскивали данные о том, что такое же чудо или такое же злодеяние в течение столетий повторялось через одинаковые промежутки времени. Тогда «Легион Христа» предполагал, что так исполняется одно из пророчеств Церкви и что, возможно, это Бог напоминает людям о себе. Легионеры подавали сигнал тревоги, папа немедленно забирал дело об этом явлении к себе, опечатывал своей апостольской печатью и держал под замком.

У Камано была и еще одна забота: сделать так, чтобы чудо или злодеяние было классифицировано до того, как в дело сунут свой нос другие конгрегации или, что еще хуже, журналисты. В случае сомнения он добивался, чтобы папа опечатал все дела, которые Конгрегация Чудес рассматривала на первом этапе. Если потом выяснялось, что случай не представляет никакого интереса, кардинал просил вернуть дело о нем в открытый доступ.

Из-за этого Камано так сильно уставал. Из-за этого же у него было много врагов.

Но в задачи его конгрегации входило не только рассмотрение доказательств существования Бога. Эта бесконечная задача была, в сущности, прикрытием для другой, такой тайной и опасной, что даже враги кардинала никогда не подозревали, как велики ее размеры. Если выяснялось, что одно и то же чудо происходило в течение многих веков, особенно если оно каждый раз было ответом на действие сатанинских сил, словно два противника сошлись в борьбе и каждый стремился победить, это означало, что скоро может исполниться древнее пророчество и что мир в опасности. В таких случаях легионеры Христа начинали рыться в архивах, где были собраны письменные свидетельства и знаки, предвещавшие великие катастрофы. Там были данные о предвестниках Всемирного потопа, падения Содома, египетских казней и о семи печатях Апокалипсиса. Но рядом с ними хранились и пророчества Нострадамуса, Малахии, Леонарда Пизанского и великих святых христианства. Здесь было столько предсказаний о Божьем гневе, что подчиненные Камано должны были, помимо выполнения своей официальной задачи, следить, не исполняется ли какое-то из них. А несколько месяцев назад многие легионеры Христа обнаружили одинаковые знаки в Азии, Европе и Соединенных Штатах – стигматы Страстей Христовых, загадочные исцеления, истекающие кровью статуи и случаи коллективной одержимости, а также осквернение кладбищ и жертвоприношения. И ритуальные убийства тоже. Целая серия убийств, и во всех случаях у преступников один и тот же почерк. Эти убийства особенно беспокоили Камано потому, что жертвами были только монахини, и притом не рядовые. Именно из-за этого и была объявлена общая тревога: уже несколько недель в секретных отчетах с передовых постов «Легиона Христа» упоминались убийства в монастырях святого ордена затворниц. Убиты были около тридцати монахинь этого ордена. И что особенно беспокоило кардинала, все убитые были найдены распятыми и обесчещенными, их тела были разбиты какой-то чудовищной силой. Убийца выжег на их телах раскаленным железом четыре буквы INRI, сокращение латинской надписи, которую римляне прибили над головой Христа. Но на телах умерших под пыткой монахинь эти четыре буквы сопровождались изображением пятиконечной звезды, внутри которой был изображен демон с козлиной головой. Это знак Бафомета, самого могучего из рыцарей Зла, архангела Сатаны.

Эти ритуальные убийства произошли в самых тайных монастырях католической Церкви, и поэтому Ватикану до сих пор удавалось замалчивать их. Но Камано знал, что скоро молчать уже будет невозможно. Почерк убийцы был одним из пророческих знаков, описания которых хранились в архивах Конгрегации Чудес. Он означал, что Воры Душ вернулись.

Поняв это, Камано отправил своих легионеров туда, где, по данным его разведки, количество убитых затворниц росло в угрожающей степени. С тех пор он нетерпеливо ждал новостей от своих посланцев.

Вот о чем думал кардинал Камано, поднимаясь на мост Святого Ангела. На мосту он остановился, чтобы посмотреть на Тибр, но тут зажужжал его мобильный телефон.

Звонил монсеньор Джузеппе, его апостольский протонотарий, то есть секретарь. Голос добродушного и крепкого телом, несмотря на старость, Джузеппе был почти визгливым от страха. Так говорят те, кто только что увидел Дьявола.

Слушая его, Камано ни разу не моргнул под взглядом каменных ангелов, охранявших мост. Люди из ФБР только что нашли в окрестностях Геттисберга, штат Мэн, трупы четырех убитых молодых женщин. Убиты Мэри-Джейн Барко, Патриция Грей, Сэнди Кларк и Дороти Бракстон, четыре монахини из Конгрегации Чудес, которых Камано послал несколько недель назад расследовать убийства затворниц в Соединенных Штатах.

– Это все?

– Нет, ваше преосвященство. Эти люди из ФБР сумели застрелить убийцу. Это был монах.

Камано закрыл глаза и попросил своего протонотария подробно рассказать о том, как были совершены преступления. Когда он услышал ответ, его сердце застучало с бешеной силой. Молодые монахини погибли так же, как затворницы, судьбу которых они должны были выяснить. Убийца пытал их, а потом распял на крестах и выжег раскаленным железом на их туловищах четыре буквы INRI.

Кардинал закончил разговор. Он чувствовал во рту вкус крови. Теперь у него больше не было выбора. Он должен как можно скорее сообщить его святейшеству о том, что очень скоро исполнится одно из самых худших пророчеств Церкви. И это за несколько часов до начала Третьего Ватиканского собора! Сотням кардиналов и епископов еще много недель назад были отправлены приглашения на один из величайших съездов христианских иерархов за всю историю христианства. На собор, который должен был установить догматы веры и определить будущее Церкви. Сотни священнослужителей в красных одеждах начали съезжаться сюда со всего мира. Постепенно они занимали все больше места на площади Святого Петра и в бесконечных коридорах Ватикана.

Камано незаметно делает знак шоферу, который следует за ним в лимузине на достаточном расстоянии. Перед тем как сесть на заднее сиденье машины, он поворачивается к статуе архангела Михаила, которая охраняет крепость пап. В лучах рассвета острие копья, которое поднимает в руке Михаил, первый рыцарь Бога, кажется красным, словно его только что окунули в чан со свежей кровью. Кардинал больше не имеет права сомневаться.

50

Глаза Марии Паркс, которую поддерживает Баннермен, моргают от тусклого света неоновых ламп. Тело Калеба, накрытое простыней, лежит на анатомическом столе, а перед столом готовятся выполнить свой обряд доктора Манкузо и Стентон, два лучших в ФБР коронера, то есть следователи по убийствам. Мария уже работала с ними над многими делами, когда судмедэкспертам не удавалось заставить заговорить трупы. Благодаря Манкузо и Стентону примерно десять серийных убийц сейчас спали в тюрьме или в опломбированном гробу. И этого доктора добились, просто разрезая органы тела и анализируя пробы крови. Вот что такое тайны гормонов и обломков клеток.

Пока Мария надевает комбинезон, хирургическую маску и очки из плексигласа, Стентон снимает простыню с того, что осталось от Калеба. Мария застывает на месте, увидев лицо того, кто едва не убил ее, – или, вернее, то, что осталось от этого лица после снайперских пуль. Одна пуля на выходе выбила правый глаз, другая расколола височную кость. Еще одна пуля, крупного калибра, глубоко вошла в череп и оторвала голову от шеи. Две последние пули, выпущенные в упор в область над ухом, разбили челюсть Калеба. От его лица остался только один голубой глаз, часть лба, одна щека и половина носа. Остальное превратилось в ком мясного фарша без кожи, из которого выступают наружу обломки костей и зубов.

Калеб ниже ростом, чем казалось Марии, и мощнее. Мышцы толстые, как канаты, бедра словно у мясника, плечи как у землекопа, торс как у кузнеца. Только годы тяжелого труда могут выковать человека такой чудовищной силы.

Взгляд Марии скользят по телу Калеба. Его мужской член лежит на густых черных волосах, растущих на животе. Этот кусок плоти такой толстый, что у Марии перехватывает дыхание. Калеб даже мертвый полон грубой силы. Но ее ужас вызван не только его телосложением людоеда из сказки и не его членом насильника. Ее пугает кое-что еще. Что-то не в порядке с этим телом. И непорядок настолько очевиден, что Марии трудно определить, в чем дело. Только сосредоточив внимание на коже убийцы, она понимает, что Калеб стареет.

Ну вот, началось! Мария, ты начинаешь нести чушь.

И все же… На первый взгляд может показаться, что труп Калеба просто гниет быстрее обычных трупов. Но если внимательно присмотреться, то станет видно, что его кожа не разлагается, а вянет и начинает сохнуть, как кожаное изделие, за которым плохо ухаживают.

Мария смотрит на ладони Калеба. Эти ладони ей хорошо знакомы: она видела их вблизи, когда он прибивал ее к кресту. Кажется, ногти убийцы стали длиннее. Что-то похожее бывает с мертвецами: те, кто открывает гроб через несколько месяцев после похорон, видят, что ногти трупа выросли. Мария дрожит и кусает губы: она уверена, что грудь мертвеца едва заметно шевельнулась. Ладонь убийцы тоже начинает шевелиться. Мария холодеет от ужаса.

– Ты в порядке, Мария?

Мария резко вздрагивает, когда пальцы Баннермена сжимают ее плечо. Ладонь Калеба снова падает на железный стол. Его грудь выглядит неподвижной.

Боже мой, Калеб не умер…

51

Выйдя из узких переходов папского дворца в более широкие парадные коридоры, кардинал Камано тут же увидел и пожал протянутую ему мягкую ладонь монсеньора Доминичи, личного секретаря и духовника папы. Доминичи сморщился от боли. Стискивая пальцы духовника в своем кулаке, Камано вонзил взгляд в его желтые глаза. Обитатели Ватикана больше всего ненавидели не папу и не кого-либо из кардиналов – членов всемогущей курии. Самым ненавидимым в Ватикане человеком был этот пухлый коротышка, которому глава Церкви открывал свои самые тайные мысли.

Камано ослабил давление своей руки и улыбнулся папскому духовнику, но в улыбке не было радости.

– Скажите, монсеньор, как чувствует себя его святейшество?

– Папа обеспокоен своими заботами. Прошу вас, ваше преосвященство, не говорить много: он старый, больной и усталый человек.

– Бог тоже стар, но все же царствует.

– Тем не менее я боюсь за здоровье папы и посоветовал бы вам не утомлять его.

– Во время собора и при наших нынешних заботах? Это все равно что попросить капитана корабля пойти отдохнуть, когда вода заливает трюмы.

– Ваше преосвященство, вы, кажется, меня не поняли. Его святейшество стар и уже не может нести такой груз работы, какой нес в начале своего правления.

Камано подавляет зевок.

– Мне надоело слушать вас, Доминичи. Папы как старые машины: их используют, пока могут, а когда машина ломается, покупают другую. Поэтому утешайте его душу в той мере, в какой вы считаете это полезным, а заботы об остальном оставьте Богу и кардиналам курии.

Сказав это, Камано покидает духовника и кивает швейцарским гвардейцам. Они раздвигают свои скрещенные алебарды и впускают кардинала в покои папы. Закрывая за собой дверь, Камано сразу обращает внимание на тишину и темноту в комнатах. Солнце, которое встает над площадью Святого Петра, проливает сюда красный как кровь свет через тяжелые бархатные занавески. Камано видит на светлом фоне окна темный силуэт папы. Его святейшество стоит перед окном и смотрит на рассвет, который окрашивает белым цветом соборы Ватикана. В одном, по крайней мере, Доминичи прав: судя по тому, как папа выглядит, его силы на пределе.

Скрип паркета под ногами заставляет Камано замереть. Плечи папы слегка вздрагивают, словно он только что заметил присутствие кардинала в комнате. Камано видит, как папа принюхивается к воздуху комнаты, а потом в комнате раздается хриплый старческий голос главы Церкви:

– Итак, мой дорогой Оскар, вы по-прежнему любите этот светлый виргинский табак?

– Как жаль, ваше святейшество, что эта любовь – не грех.

Тишина. Папа медленно поворачивается. Лицо у него очень серьезное. И морщин на этом лице столько, что кардиналу кажется, будто папа за одну ночь постарел на десять лет.

– Итак, мой друг, что нового?

– Сначала скажите мне, как вы себя чувствуете.

Его святейшество глубоко вздыхает:

– Что я могу сказать кроме того, я стар, скоро умру и мне не терпится наконец узнать, существует ли Бог.

– Как вы можете сомневаться в Его существовании, ваше святейшество?

– Так же легко, как верю в Него. Бог ведь единственное существо, которому не обязательно существовать, чтобы править.

– Это сказал святой Августин?

– Нет, Бодлер.

Оба молчат. Потом Камано тихо кашляет, чтобы прочистить горло, и начинает говорить:

– Ваше святейшество, у меня плохие новости. В разных частях мира происходит все больше чудес и проявлений силы Сатаны.

– Это знаки исполнения пророчества?

– За последние месяцы было убито много монахинь из ордена затворниц. Четыре агента Конгрегации Чудес, которых мы послали в Соединенные Штаты расследовать эти преступления, тоже убиты.

– И?..

– Люди из ФБР сумели застрелить убийцу. Это был монах. У него на плечах татуировка – сатанинские символы, пламя Ада, окружающее буквы INRI. Это символ Воров Душ.

– О господи! Что вы сказали?

Папа покачнулся, Камано бросился к постаревшему главе Церкви и поддержал его. Опираясь о плечо кардинала, папа дошел до своей кровати и с трудом сел на нее.

– Ваше святейшество, известно ли вам, почему Воры Душ убивают затворниц?

– Они… хотят завладеть одним евангелием, которое Церковь потеряла больше семисот лет назад.

– Что было написано в этом евангелии?

По лицу папы скользнула тень.

– Ваше святейшество, мне крайне необходимо знать, с каким врагом я имею дело. Иначе я не смогу бороться.

– Это очень долгая история.

– Я вас слушаю.

52

Коронер Манкузо дышит в микрофон своей гарнитуры. Он только что прикрепил к поясу датчик, с которым она соединена. На датчике загорается зеленый индикатор. Когда на ленте больше не будет места для записи, индикатор станет красным. Пока Стентон подготавливает микроскопы и центрифуги, в искусственном холоде морга звучит голос Манкузо:

– Осмотр трупа геттисбергского убийцы в больнице Либерти-Холл, Бостон. Вскрытие проведут коронеры Барт Манкузо и Патрик Стентон по поручению шерифа округа Геттисберг и генерального прокурора штата Массачусетс. Отмечу также, что директор ФБР Стюарт Кроссман особым приказом присвоил этому делу федеральный уровень секретности. Поэтому необходимо, чтобы запись переписал секретарь, хорошо знакомый с требованиями этого уровня конфиденциальности.

Манкузо откашливается, чтобы прочистить горло. Стентон сменяет его и продолжает своим низким сильным баритоном:

– Цель осмотра – не определение причин смерти, поскольку в них нет никакого сомнения, а в том, чтобы собрать все данные, которые могут быть полезны для установления личности убийцы и для определения мотивов, по которым он убивал своих жертв.

Эти слова усилены треском фотовспышки и шипением батареек: Стентон делает несколько фотографий выходных отверстий от пуль, которые бойцы из ФБР выпустили в Калеба в склепе.

– На теле подозреваемого обнаружено шестьдесят семь входных и шестьдесят три выходных отверстия, которые неравномерно распределены по всему телу. Большинство этих отверстий оставлены боеприпасами калибра девять миллиметров, имевшими дозвуковую скорость при полной нагрузке, и боевыми пулями сорок пятого калибра 5,56, выпущенными при настильной стрельбе с расстояния тридцать пять метров. Остальные сосредоточены в мозговых полушариях и стволе мозга, оставлены пулями сорок пятого калибра от пистолета «магнум» и пулями калибра девять миллиметров от пистолета «парабеллум». Выстрелы были резкие и разрушительные, сделаны с близкого расстояния.

– Бронированные пули! Били бы уж сразу из гранатомета, – проворчал Манкузо, просовывая палец в одно из двух последних отверстий в черепе. Палец вошел туда целиком. – Ну и сослуживцы у тебя, Паркс! Просто ковбои!

Паркс закрывает глаза и слушает шум, который производят пальцы Манкузо, шаря внутри черепа Калеба. Коронер копается в пулевых отверстиях, а Стентон в это время раскладывает по местам инструменты для нанесения разрезов. Пальцы Манкузо возвращаются из раны пустыми; он берет в руку щипцы, чтобы залезть в нее глубже. Когда щипцы выныривают из тела, Паркс видит, что в руке коронера блестит обломок бронированной пули.

– О’кей.

На этом доктора Манкузо и Стентон по обоюдному согласию прекращают выяснение причин смерти и переходят к подробному исследованию трупа.

Манкузо и Стентон зажигают экраны, на которых их ассистенты разместили в ряд рентгеновские снимки скелета Калеба и остатков его челюсти. Левый экран мигает: одна из ламп, которые его подсвечивают, плохо работает. Манкузо стучит по нему пальцами, лампа трещит, потом зажигается. Звучит голос Стентона:

– Осмотр рентгеновских снимков, выполненных через четыре часа после смерти. Снимки челюсти и зубов. На участках, которые не были разрушены пулями, зубы стерты так, что обнажены значительные участки корней. Кроме того, заметен признак, который много значит, – отсутствие лечения. На тех зубах, которые мы можем видеть, нет ни коронок, ни пломб. Можно сделать вывод, что этот человек никогда не был у зубного врача. Следует также обратить внимание, что на зубах нет округлостей и зазубрин, которые возникают при употреблении твердой пищи. Кроме того, челюстные мышцы слабы для человека с таким мощным телосложением. Это, вероятнее всего, означает, что он питался в основном растительной пищей.

Манкузо, копаясь крюком и пинцетом во рту трупа, дополняет лекцию Стентона:

– Эмаль зубов тусклая и покрыта трещинами, дентин мягкий. Шейки зубов оголены, десна втянута внутрь. Следует также отметить наличие в ротовой полости крупных язв, которые указывают на длительный дефицит витамина С.

Стентон, не веря его словам, направляет луч своего фонаря на то место, куда указывает закутанный в латексную перчатку двойной толщины палец Манкузо. Потом он произносит:

– Коронер Стентон подтверждает, что на трупе имеются язвы, характерные для цинги. В наше время такой синдром можно обнаружить только в странах, народам которых приходится долго и тяжело голодать. Должно быть, этот человек питался в основном вареными корнеплодами и овощами. В его пище почти или совсем не было плодов и мяса.

Манкузо накрывает ладонью микрофон, чтобы его слова не были записаны, и тихо спрашивает Стентона:

– Цинга? А почему бы не проказа? Когда ты в последний раз видел в Америке признаки цинги на трупе?

– Я вижу их в первый раз за всю жизнь.

53

Дверь личных покоев папы приоткрывается. Пол скрипит. Личный секретарь папы, шурша сутаной, наклоняется к уху его святейшества и вполголоса докладывает, что последние из кардиналов только что прибыли и что церемония открытия Третьего Ватиканского собора начнется, как было намечено, в шестнадцать часов. Папа кивает и шевелит рукой. Ладонь у него вялая от слабости. Секретарь подает ему графин с водой на серебряном блюде и уходит. Двери закрываются за ним.

С колокольни базилики раздается звон – призыв к верующим помолиться Богородице. Когда колокола кончают звонить, в комнаты папы снова проникает далекий шум толпы туристов на площади Святого Петра. Камано и его святейшество сидят в кожаных креслах. Папа наклоняется к кардиналу и говорит:

– То, что я сейчас хочу вам рассказать, ни в коем случае не должно выйти из стен этой комнаты. Особенно во время собора, когда в коридорах Ватикана бродит столько любопытных пар ушей на двух ногах. Вы хорошо меня поняли?

– Да, ваше святейшество.

Папа берет графин, наполняет водой два хрустальных стакана и подает один из них кардиналу. Тот ставит стакан на низкий столик.

– Это дело – самая большая тайна Церкви. Оно началось в день смерти Христа. В Писании сказано, что Иисус во время предсмертной агонии утратил дар блаженных видений. Раньше ему было достаточно закрыть глаза, чтобы увидеть рай и небесных ангелов. Но раз он потерял этот дар в момент смерти, можно подумать, что он, должно быть, увидел людей такими, какие они есть, – вопящую толпу у его ног, цепь римских солдат вокруг креста. Его оскорбительно ругали, в него плевали. Вот за кого он умирает – понял он. В Писании сказано, что тогда он поднял глаза к небу и закричал: «Элои, элои, лама сабахтани?»

– Что значит: «Отец, отец, почему ты меня покинул?»

– Да. Это были его последние слова. Потом Христос умер. Это официальная версия.

Оба какое-то время молчали. Потом Камано спросил:

– И в чем тут проблема?

– В том, дорогой Оскар, что, кроме этой официальной версии, никому ничего не известно о том, что стало с Христом после его смерти.

– Я не понимаю, к чему вы клоните.

– В Евангелиях сказано, что римляне отдали тело Христа его ученикам, чтобы те смогли его похоронить по еврейским обрядам в гробнице, вход в которую закрыт тяжелым камнем. Согласно все той же официальной версии, через три дня после смерти Христа его труп исчез из этой гробницы, хотя никто не откатывал камень от входа. Потом воскресший Христос появился среди апостолов. Он передал им Священное Писание и послал их просвещать народы светом Евангелия.

– В чем же дело?

– В том, что в Писании есть белое пятно. Там ничего не сказано о времени между моментом смерти Христа и тем моментом, когда его ученики обнаружили, что гробница открыта. Три дня, о которых никто ничего не может сказать. Все остальное – земная жизнь Христа, его арест, суд над ним, муки Страстей и казнь – засвидетельствовано в документах или было подтверждено тысячами свидетелей. Все может быть проверено, кроме этих трех дней. А вся наша вера основана как раз на том, что произошло в эти три дня. Если Христос действительно воскрес, это значит, что и мы воскреснем. Но предположим, что Христос никогда не возвращался из мертвых.

– Что вы говорите?!

– Предположим, что он умер на кресте и не воскрес, а следующие три дня были придуманы апостолами, чтобы его дело продолжалось и то, что он сказал людям, распространилось по миру.

– Именно это сказано в Евангелии от Сатаны?

– Это и еще другое.

Снова молчание.

– Что другое?

– Это евангелие не только утверждает, что Христос не воскрес. В нем также сказано, что, утратив дар блаженных видений, он на кресте отрекся от Бога и, сделав это, превратился в Януса, вопящего зверя, которого римляне прикончили, переломав ему руки и ноги. Иисус, сын Бога, стал Янусом, сыном Сатаны.

– Вы хотите сказать, что в тот день победу одержал не Бог, а Сатана?

Взгляд папы стал печальным.

– Ну что вы, ваше святейшество! Мы не первый раз сталкиваемся с такими ересями. Таких евангелий были сотни и будут еще новые. Нам достаточно отрицать все целиком и полностью и срочно послать в наступление батальон ученых, которые служат нашему делу. Широкие массы верят прежде всего в вас и лишь потом в Бога. Если папа назвал что-то правдой, значит, это правда. Так было всегда, и нет никаких причин, чтобы в этот раз случилось иначе.

– Нет, Оскар, на этот раз положение более тяжелое.

54

Коронеры Манкузо и Стентон, руководствуясь рентгеновскими снимками, начали подробно исследовать скелет Калеба. Медленный голос Манкузо тихо озвучивает мысли обоих судебных медиков:

– На костях видны последствия многочисленных травм, которые были залечены. Лечение было примитивное: это видно по тому, что костные мозоли вокруг переломов толстые и неровные. Этому человеку, несомненно, было около сорока лет, но отсутствие современной медицинской помощи внешне состарило его раньше срока и истощило его организм. Возможно, это бродяга, который давно порвал все связи с современным обществом. Поэтому следствию стоит обратить основное внимание на маргиналов в крупных городах и на бродяг, зарегистрированных полицией во время проверок в сельских местностях штатов Мэн и Массачусетс. У кого-нибудь есть что добавить к этому?

– Да! – заявила Мария. – Калеб стареет.

Манкузо и Стентон слегка вздрогнули, услышав ее голос. Манкузо выключил запись.

– Что ты сказала, Паркс?

– Когда я была рядом с Калебом в склепе, ему было на вид самое более тридцать лет.

– Разве ты видела его лицо? Я думал, что нет.

– Я видела его ладони.

– Что ты хочешь сказать? Что он постарел на десять лет, пока лежал в холодной комнате?

– Да, именно это я и хочу сказать.

Манкузо обнял рукой плечи Марии.

– Пусть будет так, моя дорогая. Тебя прибили к кресту, потом ты провела восемь дней в интенсивной терапии, и теперь ты убеждена, что мир уродлив и отвратителен, что мы все умрем из-за атомных электростанций и что «Гиганты» не будут играть в ближайшем Суперкубке.

Вот что я предлагаю. Я буду продолжать вскрытие согласно научным правилам наблюдения и анализа. Если этот твой парень действительно стареет, я приглашу тебя на ужин, заплачу за обоих, каким бы ни был счет, и даже не попытаюсь поиметь тебя после того, как отвезу домой. – И добавил, повернувшись к своему товарищу: – Эй, Стентон! Как насчет того, чтобы вскрыть этого хренова призрака сегодня?

– Ну, черт возьми, ты даешь! Как не согласиться: этот труп умрет от старости, если мы ничего не сделаем!

Стентон снова включает запись и уже серьезно говорит:

– Рентгеноскопический осмотр завершен. Мы продолжаем работу.

Коронеры вооружаются лупами и осматривают кожу Калеба.

– На коже трупа обнаружены патологии, характерные для бродяг: чесотка, грибок, шрамы, которые остаются после ветрянки и оспы при плохом лечении. Верхний слой кожи поврежден. Следует обратить внимание на ритуальную татуировку на предплечьях. Рисунок на коже сделан острым лезвием, и надрезы заполнены несмываемыми чернилами. Он изображает пылающий костер и стоящий посреди него красный крест, окруженный языками огня. Возле локтевого сгиба эти языки соединяются, окружают крест и сплетаются, образуя слово – нет, скорее сокращение: INRI.

– Это титулус, – говорит Мария.

– Как ты сказала? – спрашивает Манкузо и поворачивается к ней.

Когда он видит лицо молодой женщины, ему кажется, что ее глаза стали больше. Она, словно загипнотизированная, пристально глядит на труп. Потом снова начинает говорить, и каждое ее слово в ледяном воздухе морга сопровождается кольцом пара.

– Титулус. Так у римлян называлась табличка, которую вешали на шею рабам, когда продавали их на рынках. Такие же таблички прибивали в античные времена к крестам над головами распятых, чтобы люди знали, чем осужденный заслужил такую муку.

– А что значит INRI?

– Это сокращение надписи на табличке, которую Понтий Пилат приказал прикрепить над головой Христа. Надпись была сделана на латыни, на греческом и на еврейском языках, чтобы все смогли ее прочитать. INRI – сокращение ее латинского варианта. В латыни не было буквы J, которую мы теперь пишем в начале имени Иисус, ее роль выполняла буква I. Поэтому надпись на титулусе выглядела так: Iesus Nazarenus Rex Iudaeorum. Что значит: Иисус из Назарета, Царь Иудейский.

– Ты это узнала, когда учила катехизис?

– Нет. У меня есть диплом преподавателя истории религий.

– А что, по-твоему, означает огонь вокруг красного креста?

– Пламя ада.

– Извини, я не понимаю.

– У арамейцев такой рисунок на могиле означал, что тот, кто в ней похоронен, проклят и его могилу ни в коем случае нельзя открывать, иначе его душа вырвется на свободу и станет мучить мир.

– Значит, если я верно улавливаю твою мысль, татуировка этого трупа означает, что…

– Что Иисус Христос находится в аду.

55

– Насколько это серьезно, ваше святейшество?

Какое-то время папа молчит, погрузившись в свои мысли.

Маятник часов равномерно стучит, словно цеп, который молотит тишину. Потом глава Церкви начинает рассказывать. Он говорит так тихо, что кардиналу Камано приходится наклоняться к нему.

– В Евангелии от Сатаны сказано, что после смерти Христа его ученики, которые видели его отречение, убили римлян, поставленных сторожить крест, унесли труп Януса и похоронили его в пещере на севере Галилеи. Судя по тому, что нам известно, они вырубили углубление в стене той пещеры, где укрылись сами, поместили в эту нишу останки Януса и замуровали ее. На плите, закрывшей вход в гробницу, они вырезали крест цвета крови, окруженный языками огня, а над ним – священную надпись INRI.

– Почему они вырезали сокращение надписи с именем Иисус? Они же хоронили Януса.

– Для римлян это сокращение означало Iesus Nazarenus Rex Iudaeorum – «Иисус из Назарета, Царь Иудейский». Но ученики отрицания истолковали это же сочетание букв иначе. Для них оно означало Ianus Nazarenus Rex Infernorum, что можно перевести как «Янус из Назарета, Царь Ада».

У Камано закружилась голова, но ему казалось, что это голос папы неподвижно висит в воздухе комнаты и слегка покачивается.

– В этих пещерах ученики Януса и написали свое евангелие, в котором, сменяя друг друга, рассказали о том, что они увидели в тот день. Потом римляне стали их преследовать, и они бежали в Малую Азию. Там они поселились в подземном монастыре, затерянном в горах Каппадокии. Оттуда они послали миссионеров во все концы мира, чтобы распространить свою ересь. Известно, что потом эта секта исчезла. Несомненно, все сектанты погибли во время какой-нибудь эпидемии.

– А евангелие?

Папа с трудом встает с кресла и подходит к закрытому тяжелыми шторами окну. Он на мгновение отодвигает одну из штор и смотрит на беготню туристов по площади. Потом продолжает свой рассказ:

– В 452 году, когда гунны угрожали Риму, папа Лев Великий встретился с их царем Аттилой на холмах возле Мантуи и предложил ему двенадцать повозок золота в обмен на мир. Аттила согласился на предложение и в знак уважения преподнес папе в дар рукописи, которые гуннские всадники захватили, когда грабили монастыри Малой Азии. Вернувшись в Рим с этим странным грузом, Лев Великий заперся в своих комнатах и вышел оттуда только через неделю, бледный и похудевший. Он наткнулся среди этих книг на очень древнее и очень вредоносное сочинение. На обложке этой книги кожевники вытиснили изображение пятиконечной звезды и в ее центре – демона с козлиной головой. Теперь мы знаем, что этим сочинением было Евангелие от Сатаны. Должно быть, гунны нашли его среди трупов каппадокийских сектантов. В этой рукописи было столько тьмы и зла, что Лев Великий пришел в ужас и решил спрятать ее как можно дальше от людей, чтобы никто о ней не узнал.

Тишина.

– Тогда он создал два в высшей степени тайных общества, наследники которых существуют и сейчас. Первое из них – орден рыцарей-архивистов, которым он поручил проехать по всей империи, вернуть рукописи на их прежнюю родину и укрыть в надежных местах. Второе – невидимая община затворниц, которых он поселил в отдаленных монастырях на вершинах гор. Затворницам он поручил хранить эти сочинения и изучать их в величайшей тайне. Затем он отправил Евангелие от Сатаны в центр великой сирийской пустыни, чтобы оно было недоступно для варваров. Архивисты, посланные выполнять это поручение, не имели права вернуться назад. Через несколько лет их всех истребила та же болезнь, которая раньше погубила учеников Януса, и это евангелие было забыто.

Папа с трудом возвращается в свое кресло. Когда он снова начинает говорить, кардинал замечает, что силы его святейшества подходят к концу.

– С тех пор прошло семьсот лет. Все это время архивисты неутомимо ездили по Европе и спасали сокровища человеческой мысли от варварских полчищ, которые как волны обрушивались на христианский мир. Были найдены бесценные рукописи в развалинах монастырей, разорванные пергаменты в разрушенных городах и папирусы, спасенные от пожаров. Все это множество шедевров они, двигаясь только по ночам, отвозили в монастыри-крепости на вершинах гор. Там затворницы сшивали заново разорванные переплеты и при свечах переписывали заново драгоценные страницы, порыжевшие от огня, а потом укрывали книги в своих библиотеках.

Помолчав, папа продолжает:

– Все это время Евангелие от Сатаны, память о котором исчезла, спало под горячими песками великой сирийской пустыни. В 1104 году его нашел авангард Первого крестового похода. Эти крестоносцы отвезли рукопись в Акру, где она была спрятана в каменном тайнике. К сожалению, враги в то время отвоевали город, и только во время Третьего крестового похода короля Ричарда Львиное Сердце знамя Христа вновь было поднято над его укреплениями. Это случилось в 1191 году. Итак, Акра только что захвачена крестоносцами в результате осады, длившейся много месяцев. Ричард Львиное Сердце торопится выступить в поход на Яффу и Аскалон и оставляет Акру тамплиерам – рыцарям Храма. Они обыскивают ее всю от крыш до подвалов. И Робер де Сабле, их великий магистр, случайно находит в подвалах крепости Евангелие от Сатаны.

Папа отпил глоток воды, при этом его зубы еле слышно стукнули по стеклу стакана. Он поморщился: у воды почему-то был привкус земли. Он почувствовал, как эта вода стекает вниз по его пищеводу, потом ощутил легкую тошноту. Папа вернул стакан на стол и стал рассказывать дальше:

– Мы знаем, что Сабле открывал это евангелие и прочел в нем что-то, чем воспользовался, чтобы совершить сделку с Демоном, благодаря которой он обогатил свой орден. Орден Храма стал могущественнее, чем короли, и богаче, чем Церковь, и это произошло отчасти благодаря этой книге. Но в 1291 году крестоносцы окончательно потеряли Акру. Так закончились Крестовые походы, и христиане утратили Святую землю.

Тишина.

– В последовавшие за этим годы тамплиеры, укрывшиеся во Франции, проникли в Ватикан, подкупая кардиналов из окружения пап. Целью ордена Храма был контроль над соборами: тамплиеры хотели добиться, чтобы один из почитателей Януса был избран папой и рассказал миру об отречении Иисуса на кресте. Эта катастрофа погрузила бы страны Запада в хаос и означала бы смерть Церкви и разрушение христианских королевств. Смертельная угроза для христианской веры встревожила Рим, и его посланцы встретились с представителями короля Франции в отдаленных швейцарских замках. В результате было принято соглашение: король передаст папе Евангелие от Сатаны, а его святейшество в обмен на это не будет требовать для себя знаменитые сокровища ордена Храма. После того как соглашение было заключено, все тамплиеры Франции были арестованы и брошены в тюрьмы. Это произошло на рассвете 13 октября 1307 года. В ту же ночь шпионы короля Франции, которых он внедрил в Ватикан, руками своих подручных перерезали тех кардиналов, которые приняли проклятый устав ордена Храма. Но несколько таких обращенных уцелели – те немногие, чья принадлежность к ордену Храма осталась неизвестной. Эти выжившие были в числе самых могущественных кардиналов. Они стали действовать подпольно и основали тайное братство, которому дали название «Черный дым Сатаны».

56

– Ты в порядке, Паркс?

Мария Паркс с трудом отрывает свой взгляд от трупа и поднимает на Манкузо глаза, под которыми видны черные круги.

– Что такое?

– Я спросил, в порядке ли ты. Ты очень бледна.

– Все в порядке, Манкузо, Я чувствую себя хорошо.

– Если хочешь, сходи купи себе сэндвич.

– Купи мне сам мясную нарезку и майонез.

– Вот это да! Слышал, Стентон?

– А кто пообещал ей, что купит что-нибудь пожрать, пока мы будем готовиться резать на куски ее поклонника? Не я.

Стентон снова включает запись. В ледяном воздухе раздается его голос:

– Мы переходим к исследованию внутренних органов.

Манкузо черным фломастером рисует на груди Калеба, между четвертым и пятым ребрами, метку, в которую Стентон вонзает длинную граненую иглу своего шприца. Мария словно зачарованная смотрит на то, как игла пронзает плевру и медленно исчезает в грудной клетке трупа. Когда игла входит внутрь на три четверти, Стентон объявляет, что проколол оболочку сердца.

– Мы начинаем забор крови. Шестьдесят кубических сантиметров из желудочков сердца.

Рука коронера прекращает толкать иглу вперед и твердым движением оттягивает назад поршень шприца, чтобы компенсировать отсутствие кровяного давления. Шприц наполняется коричневатой жидкостью, которую Стентон разливает по четырем пробиркам, в которые уже добавлен сульфид натрия. Это вещество должно нейтрализовать спирт, образовавшийся при разложении трупа. Манкузо в это время много раз берет кровь из аорты, полой вены и руки, чтобы сравнить концентрацию различных веществ в разных наборах проб.

Пока Стентон включает центрифугу, Манкузо надевает резиновые перчатки, которые закрывают руки до предплечий. Он проводит на груди Калеба красную черту, затем вонзает в мышцы скальпель и снимает мясо с костей грудной клетки. После этого он берется за циркулярную пилу. В ледяном воздухе разносятся взвизгивания этого инструмента. Эксперт старательно режет на продолговатые куски костяную пластину, которая скрепляет грудную клетку Калеба. Когда лезвие пилы атакует последний сопротивляющийся участок, крошечные осколки кости ударяются об очки Стентона и отскакивают от них. Раздается глухой треск, и лезвие начинает кромсать пустоту. Грудная клетка Калеба распахивается, и по залу распространяется запах гниющих внутренностей.

Сердце Манкузо готово выпрыгнуть из груди. Он смазывает ноздри помадой с ментолом и наклоняется над щелью в грудной клетке. А потом недоверчиво смотрит на Марию, которая не упускает ни одной подробности этой сцены, и уже менее уверенным тоном говорит для записи:

– Итак, коронер Манкузо сменил Стентона. Мы констатируем сильную деградацию тканей и их преждевременное органическое разложение. Основные органы еще целы, но внутренности ускоренно разлагаются. Как будто труп находится в непривычной для него среде и его клетки деградируют от соприкосновения с кислородом. При визуальном осмотре верхнего слоя кожи трупа отмечено, что она теряет упругость и увядает. Кроме того, мы отмечаем образование значительного количества волос и необычно сильный рост ногтей. Эта клиническая картина напоминает мумификацию трупов, которые разлагались в теплой и сухой среде, защищенные от гниения. В тех случаях тоже происходила быстрая деградация мягких тканей, затем вся жидкость испарялась из тела, и внутренние органы высыхали. В заключение добавлю, что, если бы мне пришлось определять время смерти этого человека только по степени разложения трупа, я бы сказал, что он умер… больше шести месяцев назад.

Когда Паркс услышала эти слова, у нее закружилась голова. У стоявшего рядом с ней Баннермена был стеклянный взгляд человека, который борется с тошнотой.

Пока Манкузо вытирает пилу и кладет ее в футляр, Стентон вставляет в распил два расширителя. Их стальные челюсти раздвигают края разреза в грудной клетке Калеба. При каждом нажиме Стентона ребра трупа с треском раздвигаются. Когда коронер решает, что отверстие достаточно широко, он запирает замки расширителей и уступает место Манкузо. Тот надрезает мышцы, вынимает из груди трупа легкие и кладет их на металлический стол. Распоров их ударом скальпеля, Манкузо осторожно отделяет одну долю от другой. Он снова начинает говорить в микрофон:

– Визуальный осмотр поверхности легких трупа. Дыхательные органы частично разложились. Те альвеолы, которые еще видны, достаточно чистые и крупные, но передняя часть основания атрофирована. Это признак хронической дыхательной недостаточности. Ее подтверждают и рентгеновские снимки. Этот человек, несомненно, был астматиком. Мы отмечаем полное отсутствие современных химических загрязнителей окружающей среды и смол, которые содержатся в выхлопных газах. Те же рентгеновские снимки подтверждают это. Исследование стенок позволяет сделать вывод, что этот человек никогда не курил и никогда не вдыхал табачного дыма. Однако в его легких есть значительные скопления веществ, содержащих углерод и остаточные следы нескольких видов золы и сажи. Похоже на то, что этот человек много лет дышал дымом нескольких видов дров. Такие признаки в наше время характерны лишь для нескольких изолированных племен в бассейне Амазонки и на острове Борнео, а также в тех последних, отрезанных от окружающего мира местностях, где дрова до сих пор остаются единственным топливом. Значит, мы можем быть вполне уверены, что это был первобытный человек. Наше предположение подтверждают и многочисленные трещины внутри легких. Это следы плохо залеченных патологий – еще один признак того, что этот человек никогда не имел доступа к современной медицинской помощи. Значит, предположение о том, что он бродяга, нужно отвергнуть, если только он не родился бродягой.

Закончив свою лекцию, Манкузо заботливо складывает вместе доли легких и присоединяется к Стентону, который в это время надрезает глаз Калеба. Когда лезвие скальпеля прорезает хрусталик, глаз сплющивается и превращается из шара в лепешку. У Марии это вызывает приступ тошноты. Стентон отрезает кусок роговицы, кладет его под микроскоп и устанавливает колесико регулятора на максимальное увеличение. И с его губ срывается тихий свист. Стентон знаком подзывает Манкузо, и тот тоже прижимает глаза к окуляру микроскопа.

– Ты видишь то, что вижу я?

Манкузо не тратит времени на ответ. Он дышит в свой микрофон, чтобы продолжить запись. Потом он стирает со лба каплю пота и говорит:

– Мы переходим к осмотру роговицы глаза геттисбергского убийцы. В ней гораздо больше нормы клеток-палочек, которые позволяют человеку видеть ночью. Клеток-колбочек, которые работают днем, мало, и они плохо развиты. Можно предположить, что этот человек провел основную часть своей жизни в полумраке. Провел при слабом освещении столько времени, что его глаза приспособились к отсутствию света. Можно даже сделать вывод, что при дневном свете он был почти слепым. Видимо, он выходил из своего укрытия днем лишь при крайней необходимости.

– Вы хотите сказать, что этот убийца был кем-то вроде… вампира? – прерывающимся голосом, перебивая коронера, спросил Баннермен.

– Нет, шериф. Просто этот человек прятался под землей и выходил из своего жилища лишь по ночам. Он начинал видеть мир только на закате солнца. Примерно так же, как индейцы из племени чиакахуа в бассейне Ориноко. Это затерянное племя обитает в самом сердце джунглей. Исследователи обнаружили его лишь в 1930-х годах. Чиакахуа жили среди такой густой чащи, что к ним сквозь ветви деревьев проникало очень мало света. Ученые отметили, что большинство людей этого племени теряли зрение. Хрусталики их глаз утрачивали прозрачность и становились лишь полупрозрачными. Эта особенность передавалась по наследству: большинство их детей рождались с белыми ночными глазами.

57

– А что случилось потом, ваше святейшество?

Папа долго молчит. Он начал рассказывать больше часа назад, и Камано боится, что тот не сможет закончить рассказ.

Но старый глава Церкви, неотрывно глядя перед собой, продолжает свое повествование:

– На следующий день после ареста тамплиеров и уничтожения кардиналов, поклонившихся Янусу, Евангелие от Сатаны было под сильной охраной перевезено в монастырь Богородицы на горе Сервин. Там затворницы изучали его больше сорока лет – до 1348 года, года Великой черной чумы. В ночь с 13 на 14 января этого злополучного года некие монахи без ордена и Бога, пользуясь хаосом, который царил в этих сельских краях из-за эпидемии, напали на этот монастырь и убили затворниц. Теперь известно, что они приходили, чтобы забрать свое евангелие – Евангелие от Сатаны.

– Воры Душ? Это были они?

– Да. Они – вооруженный отряд на службе у кардиналов из братства Черного дыма. Несомненно, эти Воры Душ – наследники тех тамплиеров, которые остались в живых после упразднения ордена Храма.

Тишина.

– А что стало с евангелием?

– Известно, что в ту ночь, когда были убиты монахини с горы Сервин, одна старая затворница смогла убежать от убийц и унесла с собой эту книгу. Также известно, что она прошла через часть Альп и смогла добраться до монастыря августинок, затерянного в Доломитовых горах. Там теряются и ее следы, и следы евангелия. Больше никто никогда не слышал о нем.

– И по этой причине убийства затворниц продолжались многие столетия?

– Да. Кардиналы из братства Черного дыма, несомненно, думали, что Церковь вернула себе это евангелие и что папа опять доверил книгу затворницам. Эти монахини сумели переписать несколько отрывков из этой рукописи в те годы, когда она еще хранилась у них. Мои отдаленные предшественники разослали эти выписки в разные монастыри ордена затворниц – сначала в Европе, потом, по мере того как исследователи открывали новые материки, стали отправлять эти тексты в Африку и Америку. Но расстояния и океаны никогда не останавливали Воров Душ, и убийства продолжались. И продолжаются до сих пор.

– Вы хотите сказать, что братство Черного дыма Сатаны до сих пор существует и продолжает расширять свои ряды в Ватикане?

Папа медленно кивает.

– Последние убийства произошли в 1900-х годах. Мы думали, что на этом все закончилось. Но пророчество начинает исполняться снова. Чума и убийства. Люди верят, что это умерло, но это возвращается. Это возвращается всегда.

Тишина.

– Я не могу еще понять одного, ваше святейшество.

– Чего же?

– Почему братство Черного дыма так упорно и с таким ожесточением ищет старинную книгу, которая сама по себе ничего не доказывает? Чем это можно объяснить?

Папа с трудом встает и подходит к тяжелому сейфу, в котором он хранит свои самые тайные документы.

– Робер де Сабле, прочитав это евангелие в подвалах Акры, послал своих тамплиеров на север Галилеи – туда, где, как сказано в этой книге, за тысячу лет до него ученики отрицания похоронили останки Януса.

– И что было потом?

Камано слышит, как скрипнули петли тяжелой стальной двери сейфа. Потом папа возвращается к нему, держа в руках маленький бархатный мешок, завязанный шнуром, и протягивает его кардиналу. Пальцы Камано развязывают шнурок. Внутри лежит почерневший от огня обломок человеческого скелета – кусок большой берцовой кости. Сердце кардинала сжимается. А папа продолжает свой рассказ:

– Эта кость – часть скелета, который тамплиеры действительно нашли в тех пещерах. На скелете были следы всех ран, нанесенных Христу во время Страстей, и еще много переломов на руках и ногах, по которым римляне били Януса, чтобы ускорить его смерть. Скелет прекрасно сохранился в сухом воздухе пещеры. На его черепе был венок из колючих веток.

– Бог мой…

– Я не заставлял вас говорить то, что вы сейчас сказали.

– И это все, что осталось от… Януса?

– Это все, что мы смогли спасти после убийства сервинских затворниц. Они хранили скелет вместе с евангелием. Генеральный инквизитор, которому в то время было поручено расследовать это преступление, нашел этот обломок кости в камине их монастыря. Очевидно, затворницы успели уничтожить скелет как раз перед нападением, чтобы эти реликвии не попали в руки к Ворам Душ. Уцелел только череп Януса. Настоятельница этой несчастной общины сумела унести его вместе с Евангелием от Сатаны во время своего бегства.

– Я полагаю, вы посылали этот фрагмент кости на датировку.

– Да, и много раз.

– И каков результат?

– Сомнений нет: это кость человека, который действительно умер тогда же, когда и Христос.

– Это еще не доказывает, что это был именно он.

Папа опускает голову и долго молчит. Его руки дрожат.

– Ваше святейшество, это доказывает, что те кости действительно скелет Христа?

Папа медленно поднимает голову. В углах его глаз блестят слезы.

– Ваше святейшество! Как бы тяжело ни было то, что вы должны мне сообщить, я должен это знать.

58

Стентон наклоняется над трупом, разрезает стенку желудка и погружает пальцы в зеленоватую кашицу, которой наполнен желудочный карман. Он с помощью тестовой пластинки измеряет кислотность этой пищи, берет несколько граммов разложившегося вещества и кладет их на стекло под микроскоп.

– Мы приступаем к исследованию кармана желудка трупа. Отмечаем присутствие в нем ягод и корней, а также остатков постного мяса и клубней, испеченных на огне. Следовательно, этот человек ел торопливо и питался примитивной пищей. В желудке содержатся также волокна корнеплодов и бобов, остатки овощей, содержащих крахмал, и…

Лицо Стентона становится желтовато-бледным, как воск, пальцы замирают на колесике регулятора.

– Боже мой! Манкузо, подойди и посмотри!

Манкузо сменяет его у микроскопа и рассматривает то, что показывает ему при большом увеличении коллега. Потом он твердым голосом произносит в микрофон:

– Я вижу распадающиеся волокна белков и характерные фрагменты молекул ДНК. Я подтверждаю: в желудке трупа присутствуют остатки человеческого мяса – мышц и внутренностей.

– О черт! Наш вегетарианец оказался мерзким людоедом…

– Есть и еще кое-что.

– Что именно?

Манкузо хватает пинцет и снова принимается рыться в распоротом желудке Калеба, но безрезультатно. Тогда коронер режет дальше – до того места, где пищевод входит в желудок, – и вставляет оптико-волоконную камеру в пищеварительный тракт трупа. По-прежнему ничего. Тогда Манкузо делает электрическим скальпелем новый разрез до двенадцатиперстной кишки и остатков входа в толстый кишечник. Оттуда, где работают пальцы коронера, поднимается вонь, как из канализации, но пинцет наконец ухватил что-то твердое. Инструмент выныривает наружу. Пальцы Манкузо поднимают свою добычу вверх. Свет неоновых ламп зажигает белые блики на металле пинцета и освещает овальный волокнистый клубень, головка которого обросла целой шапкой корней.

– Черт…

– Что это такое?

– Туберкулис перенис. Лесной корень, который когда-то выращивали в пещерах вдали от света и долго варили на малом огне в воде с уксусом, чтобы размягчить. Римляне и друиды утверждали, что этот корень лечит невидимые раны и прогоняет чуму.

– Ну и в чем тут проблема?

– А в том, что этот корень прекратили выращивать еще в пятнадцатом веке. Сейчас существуют только несколько высохших клубней, и они находятся в музеях. А этот клубень почти свежий. Если добавить это к отсутствию современной медицинской помощи, следам сажи в легких и ночному зрению, мы заходим в тупик.

– Почему?

– Потому что, если бы я просто сложил вместе по правилам науки части той картины, которая оказалась у меня перед глазами, мне бы пришлось сделать вывод, что перед нами труп человека, который прожил большую часть своей жизни во второй половине Средних веков.

Стентон выключает запись и срывает с себя наушники.

– Этот дурацкий труп меня уже начинает доставать!

– Меня тоже.

Звучит сигнал: центрифуга только что закончила сепарировать кровь Калеба. Стентон выхватывает одну пробирку из резервуара машины и взбалтывает содержимое. Потом он выливает немного этой жидкости на несколько тонких стеклянных пластинок и кладет их, одну за другой, под линзы целой батареи фотонных микроскопов. В зале повисает мертвая тишина. Линзы то выдвигаются из своих гнезд, то возвращаются назад. В комнате раздается гул: это загудели потоки фотонов. Приборы начинают бомбардировать частицами кровь Калеба, чтобы определить, из чего она состоит. Когда они закончили работу, Манкузо и Стентон капают на каждую пластинку реактив, который должен выделить один из элементов крови, заставив его вступить в химическую реакцию и окраситься в яркий цвет.

Снова звучит сигнал центрифуги. Принтер выплевывает распечатку длиной в метр. Манкузо задумчиво ее читает. Потом, под треск помех в наушниках микрошлема, он диктует результаты:

– Цель: анализ крови геттисбергского убийцы. Кровь сильно подверглась разложению. Сахаров мало или совсем нет. Фрагменты эритроцитов, их количество намного меньше среднего значения. Фрагменты лейкоцитов, их количество больше нормы. В пробах не обнаружено никаких следов обычных в наше время лекарств, например аспирина или противовоспалительных средств. Никаких следов успокоительного и обезболивающего, ни одной молекулы медикаментов, применяемых в психиатрии. Как и можно было предположить на основании предыдущих исследований, в крови нет никаких следов антител к привычным для современных людей вакцинам. Значит, у него не было иммунитета ни против одной современной болезни. Наоборот, мы отмечаем присутствие антигенов типа F1.

Стентон смотрит на Манкузо так, словно тот сказал, что геттисбергский убийца – далекий родственник инопланетянина, потерпевшего крушение возле города Розуэлл. Он кладет ладонь на микрофон, чтобы его слова не были зарегистрированы, и спрашивает:

– Ты в своем уме?

Манкузо так глубоко задумался, что вздрагивает от этих слов.

– А? Что ты говоришь?

– Ты сейчас сказал, что обнаружил у него антиген F1. Ты что, напился? Или у тебя начинается депрессия?

– Ни то и ни другое. Там есть антиген F1. Я это утверждаю.

Манкузо протягивает Стентону лист из распечатки, тот вырывает бумагу у него из рук и внимательно читает, а потом записывает:

– Коронер Стентон подтверждает: никаких следов современных химических загрязнителей, никаких следов медикаментов, никаких антител, появившихся в результате вакцинации. Единственное исключение – антигены F1, которые возникают при продолжительном контакте с бациллой Иерсиния.

– Иначе говоря, с бациллой чумы.

Стентон лихорадочно готовит еще один образец крови и добавляет в него каплю осаждающего вещества. Снова наступает тишина: коронеры смотрят на результат. Потом раздается голос Стентона:

– Присутствие бациллы Иерсиния подтверждается. Бацилла активная. Этот человек был здоровым носителем чумы – сам имел к ней иммунитет, но был очень заразным.

Пока Манкузо прокручивает на центрифуге другие образцы, Стентон проверяет герметичность своей защитной маски, готовит еще одну пробу на тонкой пластинке и добавляет несколько капель чистого глицерина. Какое-то время он молчит, внимательно рассматривая результат в микроскоп. По мере того как предмет исследования увеличивается в размере, глаза коронера раскрываются все шире.

– Реакция через тридцать секунд после начала опыта. Следовательно, перед нами разновидность бациллы Yersinia pestis, вызывающая ускоренное брожение глицерина. Я делаю вывод: это чума, штамм континентальный, бацилла центральноазиатского происхождения.

Манкузо, который, прижав глаза к микроскопу, рассматривал другой образец, куда он только что добавил несколько капель раствора нитрата, бесцветным голосом объявил:

– Отмечена сильная реакция нитрата в присутствии изучаемой бациллы. Мы констатируем быстрый распад нитрата с образованием нитрита и выделением азотистой кислоты, которым сопровождается дыхание активной бациллы. Я делаю вывод, что это бацилла чумы, континентальная, штамма Antiqua. То есть перед нами возбудитель римской бубонной чумы, которая почти уничтожила население средиземноморских стран в шестом веке после Рождества Христова.

– Какой чумы? – переспросила Мария.

– Той, которая вызвала первую великую эпидемию в истории, дорогая Паркс. Это было великое бедствие времен императора Юстиниана. Прославленный писатель и историк Прокопий, живший в те времена, писал, что эта болезнь едва не уничтожила весь человеческий род.

Стентон, который, наклонившись над третьей пробой, изучал последний образец, прервал рассказ Манкузо и дрожащим от волнения голосом объявил:

– Подтверждено присутствие бациллы второго типа. И черт побери, Манкузо, это Иерсин-2! Бацилла континентальная, вызывает брожение глицерина. Но незаметно никакого распада нитрата и никакой реакции на концентрированный раствор мелибиозы. Я утверждаю, что это второй вид бациллы Иерсиния. Бацилла континентальная, относится к типу Medievalis.

– О господи! Великая черная чума.

Манкузо достает свой мобильный телефон, чтобы позвонить директору ФБР. Мария Паркс, у которой кружится голова, в это время глядит на Калеба. Ей кажется, что его раздробленное и искромсанное лицо улыбается в искусственном свете неоновых ламп.

59

Папа поднимает стакан и выпивает глоток воды. Вкус земли исчез из его рта. Он снова начинает говорить, и его голос звучит устало.

– Через несколько часов после того, как ученики Януса украли тело Христа, человек по имени Иосиф из Аримафеи нашел у подножия креста один из гвоздей, которые были использованы при пытке. Этот гвоздь был весь в крови. Иосиф завернул его в кусок полотна и спрятал в своей тунике.

Тишина.

– Нам известно, что Иосиф Аримафейский отдал этот сверток Петру, главе апостолов, который получил от Христа титул первого папы христианства. Так этот гвоздь оказался в Риме и потом в течение веков каждый из пап передавал его следующему папе.

– О господи! Вы хотите сказать, что этот гвоздь сейчас у вас?

– Да. Он хранится в надежном месте рядом с другими реликвиями. Их собрали Мария и апостол Иоанн, которые стояли у подножия креста во время агонии Иисуса. На гвозде сохранились несколько окаменевших волокон мышц и очень древняя кровь. Мы в величайшей тайне отправили на анализ ДНК этих остатков. А потом сравнили полученный результат с ДНК скелета Януса.

– И что же?

– Тот, кого ученики отрицания похоронили в пещерах на севере Галилеи, – действительно Христос.

– Господи… А как же Туринская плащаница? А частицы истинного Креста? Как же все реликвии, о которых мы утверждали, что обнаружили их? Мы же выставляли их в церквях и соборах!

– И Святой Грааль тоже?

– Простите?

– Мы зашли в разговоре так далеко, что я однажды отведу вас в тайные залы Ватикана. Вы удивитесь, когда увидите, как много там дремлет реликвий, настоящих и мнимых. И археологических находок тоже.

– Археологических находок?

– Еще в начале евангелизации Азии мы обнаружили в Китае и Центральной Азии тропы, по которым прошли миссионеры Януса. Они дошли даже до Сибири, но там их следы вдруг резко обрываются.

– И что это за следы?

– Глиняные таблички, алтари, фрески и храмы во славу Януса. Известно, что в то время эти миссионеры успели обратить в свою веру многие кочевые народы, в том числе монголов, и эти кочевники сами начали распространять, как смертельную эпидемию, рассказ об отречении.

Снова тишина.

– За последующие века архивисты не переставали объезжать самые отдаленные области мира и стирать эти следы. Они разрушили храмы, уничтожили фрески на стенах, сломали алтари, а все предметы культа, которые можно было увезти, переправили сюда и заперли в тайных залах Ватикана. Это был долгий и тяжелый труд, но мы полагаем, что можем утверждать, будто в этой части мира больше не осталось ни одного следа культа Януса. Во всяком случае, ни одного такого, который можно было бы опознать как след этого культа.

– Но?..

– Но в пятнадцатом веке конкистадоры на своем пути в глубь обширных территорий, которыми владели ацтеки и инки, обнаружили… нечто странное.

– Что именно, ваше святейшество?

– Мраморные кресты, подземные храмы и фрески, прославлявшие Януса.

– Боже всемогущий и милосердный! Вы хотите сказать, что эти миссионеры Януса пересекли Атлантику?

– Нет. Мы думаем, что они сделали так же, как народности, населявшие Монголию за несколько тысячелетий до них. То есть что они перешли по льду Берингов пролив, а потом шли на юг вдоль побережья Тихого океана и добрались до Мексики. Их учение распространяется как эпидемия.

Когда папа и инквизиторы из Саламанки узнали, что миссионеры отрицания достигли Нового Света намного раньше, чем каравеллы Колумба и Веспуччи, власти Испанского и Португальского королевств направили туда еще больше конкистадоров и предоставили им полную свободу действий, чтобы те прошли в глубь этих земель и захватили доказательства существования культа Януса. А конкистадоры за оказание этих услуг получили право обращать в рабство побежденные народы и оставлять себе все сокровища, которые они найдут. И год за годом десятки кораблей везли из Нового Света в Рим и в Испанию следы Януса. Все это время конкистадоры продолжали разрушать то, что не могли увезти с собой. После ацтеков и инков они перерезали все племена, которые были обращены в культ Януса миссионерами отрицания.

– Все ли следы исчезли?

– Мы остаемся бдительными и до сих пор финансируем многочисленные археологические раскопки по всему миру, чтобы от культа Януса ничего не осталось. Но сейчас последние девственные леса отступают перед людьми, и кто знает, что однажды могут откопать бульдозеры, которые валят старые деревья.

Тишина.

– Простите меня, ваше святейшество, но все это не доказывает, что Христос не воскрес из мертвых. И не доказывает, что он отрекся от Бога на кресте.

– Как же не доказывает, если есть датированное евангелие, подлинность которого установлена, и в нем говорится противоположное? И если существует череп в терновом венце, найденный на том самом месте, которое указано в этом евангелии? Как вы объясните это нашим верующим? Очнитесь, Камано! Прислушайтесь к звукам за стенами – это их голоса. Что, по-вашему, произойдет, если кардиналы из братства Черного дыма завладеют этими реликвиями и объявят всему миру, что Церковь, возможно, лгала им больше двадцати веков?

– Зачем этим кардиналам делать такое?

– Затем, что они фанатики. Они решили завладеть Церковью не для того, чтобы получить в свои руки ее могущество, а чтобы разрушить ее изнутри. Однако они знают, что смогут добиться этой цели, только если получат контроль над Ватиканом и выберут одного из своих на престол святого Петра. В этот момент они смогут открыть людям все. Но для этого им сначала нужно получить обратно Евангелие от Сатаны, потому что в нем содержатся все доказательства, которые им нужны.

– Никто им не поверит.

– Вы уверены в этом? Разве не вы только что сказали: если папа говорит, что нечто верно, значит, это верно.

– Да, если то, что он говорит, согласуется с Писанием.

– Не обманывайте себя, Оскар. Писание – это лишь бумага и чернила. Если папа из братства Черного дыма посреди литургии раскроет Евангелие от Сатаны и прочтет толпе верующих то, что там написано, то, клянусь, они поверят в слова книги и их вера в Христа испарится за несколько секунд.

Папа закрывает глаза. Его дыхание так слабо, что почти не поднимает грудь. Камано кажется, что его святейшество умирает. Но старый глава Церкви снова начинает шептать:

– Что вы предлагаете делать с этим, Оскар?

– Об убийствах затворниц скажу лишь, что о них скоро станет известно, и против этого мы ничего не можем сделать. Что касается чудес и проявлений сатанинских сил, то журналисты засыпают нас вопросами об официальной позиции Церкви, но пока нам удается их укрощать. Чтобы выиграть время, мы собираемся организовать пресс-конференцию. На ней мы объясним, что собор будет изучать эти загадки, чтобы выяснить, исходят ли эти случаи от Бога или вызваны причинами, которые находятся вне нашей компетенции.

– Вы правы: пока мы не узнаем об этом больше, Господь не пожелает, чтобы с нами случилось что-то плохое. Значит, мы должны сосредоточиться на проявлениях сатанинских сил. Если это действительно случаи коллективной одержимости, а не истерические припадки, должен существовать главный источник, из которого распространяется зло.

– Высшее одержание?

– Дай Небо, чтобы это было не оно.

Немного помолчав, Камано спрашивает:

– А что вы решили по поводу евангелия и черепа Януса?

– Нужно начать расследование с нуля. Мы должны использовать все возможные средства, чтобы завладеть этими реликвиями, пока этого не сделали Воры Душ, и уничтожить доказательства лжи. Срочно поручите это дело вашим лучшим легионерам.

– Это уже сделано, ваше святейшество. Делом занимается отец Альфонсо Карцо, экзорцист, которого обучил я сам. Он умеет отличать запах святых от вони Сатаны. Если кто-то может найти источник зла, которое распространяется по миру, то это он.

Часть четвертая

60

Земли индейского племени яномани в глубине лесов бассейна Амазонки

За четырнадцать часов до этого разговора отец Альфонсо Карцо прибыл в католическую миссию Сан-Хоакин, затерянную в глубине джунглей бассейна Амазонки, в бразильском штате Пернамбуку. Не раздеваясь и не сказав ни слова, Карцо сразу же упал в гамак и до сих пор спал в нем глубоким сном, похожим на смерть. Окружавший его девственный лес за эти часы умолк и теперь был погружен в глубокую тишину.

Уже три недели отец Карцо по поручению Конгрегации Чудес ездил с одного конца планеты на другой и давал оценку случаям одержимости сатанинскими силами. Этих случаев становилось все больше. За эти недели он много ночей провел без сна на кораблях и в самолетах дальнего следования и в грязных гостиницах. Три недели он исследовал особенности этих случаев и шел по следу целого легиона демонов. Духи ада были необычно сильны, а это означало, что силы Зла пробуждались.

Все началось почти без шума со стигматов Страстей Христовых на теле монахов и монахинь, причем таких, о возрасте которых невозможно было судить по их внешности. Потом почти во всех частях мира статуи Богородицы в церквях начали плакать кровавыми слезами, а распятия – загораться во время мессы. После этого произошли чудеса, видения и необъяснимые исцеления. Количество проявлений сатанинской силы тоже превзошло все возможные границы, и доля случаев одержимости увеличивалась с тревожащей скоростью. И тогда чья-то безымянная рука набрала номер телефона монастыря Богородицы на Синае. Этот цистерцианский монастырь стоит высоко в горах возле Сан-Франциско. Для отца Альфонсо Карцо, великого путешественника, он был главной квартирой.

Монастырь Богородицы на Синае был не таким, как другие монастыри. Его порог никогда не переступал ни один посетитель. Этот женский монастырь был, в сущности, домом отдыха для примерно пятидесяти отставных экзорцистов, чьи ум и тело раньше времени были истощены совершением обрядов, побеждающих силы Зла. У всех этих пенсионеров было нечто общее: все они боролись с архангелами Ада и за время своего служения каждый по меньшей мере один раз был одержимым. Злой дух вселялся в того, кто его изгонял, через прикосновение: рука одержимого внезапно вырывалась из ремней и хватала экзорциста за горло. Это происходило всегда в конце обряда изгнания, когда демон становился по-настоящему опасным. Из комнаты, где солдат Бога с помощью молитвы сражался со Зверем, вырывалась целая буря воплей. Потом помощники экзорциста чаще всего обнаруживали его лежащим без чувств. Его волосы становились седыми, а лицо покрывалось морщинами от того, что он увидел. Именно это и произошло с каждым пансионером монастыря Богородицы на Синае. С тех пор эти дрожащие старики хранили на дне своих глаз ужасное воспоминание об этой навязанной им близости к Демону. Их души были мертвы, а забота о телесных оболочках была поручена добрым монахиням.

Конгрегация Чудес обращалась к отцу Карцо в тех случаях, когда демона не удавалось изгнать из человека никакими способами. Последний вызов поступил три недели назад в тот момент, когда Карцо, сидя на скамье, дышал соленым ветром, прилетевшим с залива. Он тогда только что возвратился из Парагвая. Дух, которого он там изгнал из человека, называл себя Астаротом, шестым архангелом Ада и повелителем ураганов. Одиннадцать ночей продолжалась упорная и жестокая борьба, а потом Астарот внезапно отпустил свою добычу, словно подчиняясь чьему-то сигналу. Можно было подумать, что все это сделано лишь затем, чтобы заставить Карцо уехать на другой конец мира. Упаковывая для обратного пути свой набор орудий для изгнания духов, экзорцист чувствовал, что случай с Астаротом – лишь отвлекающий маневр. Он прыгнул в первый же самолет, отправлявшийся в Сан-Франциско. И как только вернулся к своим старикам и голубям, его телефон зазвонил.

61

Он сидел в парке, вокруг него дремали на скамейках примерно десять стариков экзорцистов, и в этот момент раздался звонок кардинала Камано. Было почти прохладно. Лучи заката, падавшие на землю сквозь щели между облаками, были похожи на кровавый дождь.

Карцо бросил последнюю горсть риса ворковавшим у его ног голубям, поднял взгляд и посмотрел на подходившую к нему старую монахиню. Она протянула ему беспроводной телефон. У Карцо вырвался недовольный вздох. Ничего не выражающим голосом он поздоровался со своим собеседником.

– Значит, ваше преосвященство, наши легионеры все еще пугаются стука ставней и скрипа дверей?

– Нет, Альфонсо. На этот раз дело обстоит серьезнее. Ты должен отправиться в путь как можно скорее.

Карцо вытянулся, его тело напряглось.

– Я вас слушаю.

– Мы зафиксировали пятьдесят случаев одержимости демонами, и штатный экзорцист Ватикана не может с ними справиться.

– О господи! Пятьдесят?

– Пока – да.

– Каковы признаки одержимости?

– У всех пострадавших есть признаки одержимости верховными силами Зла. Они чудесным образом заговорили на языках других народов, они говорят чужими голосами и перемещают предметы, не прикасаясь к ним.

– Лица и тела этих людей изменяют форму?

– Да. Кроме того, похоже, что их тела стали сверхчеловечески сильными. А главное…

– Что главное?

– Они знают то, чего не должны бы знать, – сведения о том, что происходит после смерти и загробного мира.

– Какие сведения?

– Откровения Пресвятой Девы в Междугорье, Фатиме, Лурде и Салеме. Те слова Богородицы, которые мы никогда не передавали широким массам верующих. Эти одержимые знают их, Альфонсо. Знают сказанное про Ад и про Рай.

– Что вы, ваше преосвященство! Демоны ничего не знают о Рае.

– Ты в этом уверен?

Долгая тишина. Потом голос Камано снова зазвучал в трубке:

– Это еще не самое серьезное. У всех одержимых одни и те же симптомы, и все повторяют те же самые фразы на одном и том же языке. Но они незнакомы друг с другом, никогда не общались между собой ни по какой связи и живут в разных частях мира. Точнее, жили.

– Почему в прошедшем времени?

– Это мертвецы, Альфонсо. Они все умерли за несколько часов до того, как началась их одержимость. Родственники замечали ее первые признаки во время бдения над телом.

– Ваше преосвященство! Вы же знаете, что это невозможно! Силы Зла не имеют власти ни воскрешать мертвых, ни одержать их.

– Тогда почему они говорят, что знают тебя, Альфонсо? Почему они хотят говорить с тобой? Именно с тобой, и ни с кем другим? Ты должен срочно вернуться. Ты меня слышишь? Нужно… ты приехал.

– Алло? Ваше преосвященство? Вы слышите меня?

В трубке раздался такой сильный треск, что Карцо был вынужден отодвинуть телефон от уха. Затем шум исчез так же внезапно, как возник, и на линии наступила мертвая тишина. В этот момент ледяной ветер нагнул вершины деревьев, и в горло экзорциста проник запах фиалки. Карцо знал этот запах лучше, чем кто-либо другой.

– Ваше преосвященство?

– Не вмешивайся в это дело, Карцо. Продолжай кормить своих голубей, или я съем твою душу.

У Карцо волосы на голове встали дыбом, когда он услышал в трубке этот мертвый голос.

– Кто вы? – спросил он.

– Ты знаешь, кто я, Карцо.

– Я хочу услышать, как вы сами скажете мне это.

Окаменевший от ужаса экзорцист услышал в ответ целый хор воплей. Крики тех одержимых, о которых говорил Камано. Привязанные к кроватям, они кричали его имя, чтобы привлечь его к себе. В этом океане криков Карцо услышал голоса, которые призывали на латыни, древнееврейском и арабском языках имена демонов всех трех религий Книги. Старые экзорцисты, дремавшие на скамьях парка, подняли головы. Из их неподвижных губ вырвались другие голоса, которые были хорошо знакомы Карцо.

– Мое имя Ганеш.

– Я Странник.

– Локи, Мастема, Абраэль и Альринах.

– Я Адрамелех, великий канцлер Ада.

– Адаг народ аббадон! Я Разрушитель!

– А я Астарот! Ты помнишь меня, Карцо?

– Белиал, я Белиал.

– Мое имя Легион.

– Мы Алу, Муту и Хумтаба.

– А мы Сет, Люцифер, Мамон, Вельзевул и Левиафан.

– Азазель, Асмуг, Ариман, Дурга, Тиамат и Кингу. Мы здесь. Мы все здесь.

Потом их подбородки снова упали на грудь, и старые священники, как ему показалось, снова уснули. В телефонном канале раздался щелчок. Карцо приготовился выключить телефон – и вдруг заметил, что небо покрывается странными черными облаками и вместо тех голубей, которых он кормил несколько минут назад, перед ним целая армия птиц той же породы. Сотни голубей разместились на траве и деревьях парка. Они роняли помет, яростно били крыльями и постепенно окружали Карцо.

– Бегите, отец! Бегите! – закричала старая монахиня.

Ее вопль вывел отца Карцо из оцепенения. Экзорцист поднял взгляд к небу и понял, что то, что он принимал за грозовой фронт, на самом деле туча скворцов, летящих тесным строем. Их передние ряды уже пикировали на парк и монастырь. Монахиня, эта святая женщина, закрывала Карцо от птиц своим телом, пока он взбегал на крыльцо.

В то же мгновение армия голубей налетела на спящих стариков и на монахиню, которая отбивалась от них руками. Укрытый стенами здания, Карцо видел сквозь окна, как эта крутящаяся масса перьев и клювов обрушилась на свою жертву, и слышал вопли несчастной монахини, которой птицы выклевывали глаза. Она кричала, пока перья не забили ей горло, потом упала на колени, и крики оборвались.

Карцо собирался прийти ей на помощь, но в этот момент по оконным стеклам застучал дождь из каких-то летящих предметов. Сначала экзорцист принял эти глухие удары за стук градин, но потом разглядел, что это было. Неподвижными от ужаса глазами Карцо смотрел, как парк чернеет от птичьих трупов: это скворцы бросались на окна и разбивались, стуча как градины. После каждого удара на стекло брызгал фонтан крови. Горло Карцо снова наполнилось отвратительным запахом фиалки, и он понял: двери Ада открываются.

62

Миссия Сан-Хоакин была крошечной черной точкой среди огромного девственного леса. Отец Карцо пришел сюда по следу, который ему указали одержимые, о которых говорил Камано. Все они назвали местом высшего одержания именно эту часть мира.

Карцо вышел из самолета в сырую ночь Манауса. Здесь его ждала пирога, на которой его повезли вверх по Рио-Негро. Об этом плавании у экзорциста остались лишь смутные воспоминания: удушливый туман над рекой, плеск весел, которые были похожи на лопаты, полчища комаров, лихорадка и страх, от которых дрожало его тело… И еще крики – громкие крики, долетавшие с берега. По мере того как они приближались к территории миссии, лес затихал и наконец совсем умолк. Как будто все животные умерли или покинули эти места, спасаясь от неизвестной угрозы.

На закате Карцо увидел кучку индейцев яномани. Они следили за его приближением с понтонного моста, соединявшего топкие берега Рио-Негро. Вот куда в конце концов привела его дорога – от небоскребов Сан-Франциско к этой пристани, где его ждал Зверь.

Карцо не в первый раз приехал к яномани: он и раньше бывал у них, чтобы посоветоваться с их шаманами насчет лесных и речных демонов. И насчет наркотических снадобий, которые они жевали, чтобы увидеть, как души умерших бродят во мраке. И насчет дьявольских способностей Бога-Ягуара, и насчет ядовитых пауков и ночных птиц. Здешние злые силы были очень похожи на те, которые экзорцист выслеживал в «мире без деревьев». Сходство было так велико, что иногда Карцо применял заклинания и напитки яномани для изгнания своих противников – демонов.

Именно шаманы сообщили в пернамбукскую миссию, что у девочки-подростка из их племени проявляются признаки высшего одержания. Это была принцесса народа яномани, и звали ее Малуна. Когда луна пошла на ущерб, голос и тело Малуны начали изменяться.

За несколько дней до этого лес поразила странная болезнь, от которой портилась вода в родниках и умирали звери. Воины яномани, которые возвращались с границы земель своего народа, сообщали, что на стволах огромных деревьев появилась какая-то сероватая тошнотворная гниль, разъедающая, словно проказа, кору растительных великанов и отравляющая их сок.

Потом болезнь перешла на обезьян и птиц. Их окаменевшие трупы стали падать с деревьев. После этого у беременных женщин племени начались выкидыши. Шаманам пришлось хоронить уродливые маленькие трупы, извергнутые раньше срока больными утробами этих женщин. Именно в это время принцесса Малуна стала превращаться и громко выкрикивать омерзительные слова на языке миссионеров. Тогда шаманы пошли предупредить белых отцов, что в лес проникли неизвестные демоны и принесли с собой великое зло, от которого страдает «мир без деревьев».

63

– Проснитесь, ваше преподобие!

Отец Альфонсо Карцо, обливаясь потом, открывает глаза и видит над собой красное лицо отца Аламеды, настоятеля миссии. Карцо чувствует запах его дыхания и морщится: опять Аламеда глушил свой страх пальмовым вином. Экзорцист снова закрывает глаза, и у него вырывается тяжелый вздох обессилевшего человека. Каждая клетка его тела умоляет его не вставать, просит снова уснуть и спать до самой смерти. Карцо уже готов поддаться этому сладкому соблазну, но большие руки отца Аламеды снова встряхивают его.

– Отец, вы должны бороться! Это Зверь насылает на вас сон.

Отец Карцо c огромным трудом снова открывает глаза и поворачивается лицом к стене хижины. Углы разошлись, и стена, по сути дела, стоит отдельно от остальной постройки. Мрак за стеной светлеет. Туман, наползающий с реки Рио-Негро, затопил поляну, на которой стоят здания миссии – бревенчатая часовня и ряд саманных хижин. Ни лечебницы, ни врача, ни электрогенератора, ни даже противомоскитной сетки. Колючий куст райского сада – вот что такое эта миссия Сан-Хоакин.

Отец Карцо с трудом садится в гамаке и прислушивается. Обычно перед рассветом просыпаются попугаи и обезьяны-ревуны и как по команде начинают в глубине леса свой концерт. Но сейчас, сколько отец Карцо ни напрягает слух, он слышит только тишину.

Экзорцист встает и окунает ладони в тазик с теплой водой, которую поставил перед ним Аламеда. Когда он ополаскивает лицо, вода кажется ему сухой. Ласковое прикосновение этой воды, которая когда-то так хорошо успокаивала его, теперь уже не может смыть оцепенение с его сонного мозга.

Отец Карцо вытирается подкладкой своей рясы, и Аламеда подает ему корзинку с фруктами. Карцо рассматривает ее содержимое – четвертушки папайи и диких ананасов, с которых миссионер срезал верхний слой до самой мякоти, чтобы снять слой серой гнили, которая покрывает все. Карцо откусывает немного от волокнистой дольки и без удовольствия жует безвкусный кусок. Похоже, что здешние плоды, раньше такие сочные, сейчас так же, как вода, утратили свою суть. Лес умирает.

64

Отец Карцо осматривает жалкое литургическое оружие, которое он привез с собой для приближающегося сражения: четки, флягу с водой из Фатимы и свою книгу экзорциста. Потом он идет вслед за отцом Аламедой среди безлюдных построек миссии. У подножия огромных деревьев, на громадном кладбище из ветвей и мха, по-прежнему темно и пропитанный запахами земли и гнили воздух остается неподвижным. Никакой ветерок не шевелит ветки. Даже треск листьев под сандалиями почти не нарушает величавой тишины леса.

В большинстве хижин, мимо которых проходят два монаха, лежат в гамаках распухшие трупы. Позы мертвецов ясно указывают, что смерть была мгновенной. Полусумасшедший алкоголик Аламеда – единственный, кто выжил.

Вдруг Карцо показалось, что лес мгновенно высох у него на глазах. Густая серая плесень, которой было поражено его сердце, теперь достигла границ миссии, и лианы, когда-то увешанные плодами, теперь походили на канаты. Почва тоже изменила цвет, и свет, проникавший вниз через кроны деревьев, мгновенно потускнел. Два монаха как будто перешли невидимую границу. Карцо поднял руки и загородил глаза ладонями. Все вокруг него, от кончиков пальцев до бледной зелени кустов, приобрело тот пепельный цвет, в который окрашен лес.

– Это здесь.

Взглянув в направлении, которое указывает Аламеда, отец Карцо обнаруживает, что дорога заканчивается на гребне отвесного утеса. У подножия этой каменной стены видно отверстие – вход в храм, сохранившийся с доколумбовых времен. Крыльцо храма загорожено растительностью, и потому многочисленные поколения исследователей не заметили его. Деревья вокруг самого здания выглядят так, словно обгорели до сердцевины, а земля под ними превратилась в пыль, словно много дней ее сжигал огромный пожар.

Карцо прищуривается и замечает, что вход в храм дополнен стенкой из камней, скрепленных раствором из высушенного ила и соломы. Два столба, на которые опирается крыльцо, вырезаны в виде фигур очень древних богов – Кецалькоатля, бога леса, и Тлалока, повелителя дождей. Первый из них – восьмой владыка дней, а второй – девятый властелин ночей. Это ацтекский храм! Сердце Карцо начинает биться сильнее.

– Что там такое, отец Аламеда?

Начальник миссии не решается встретиться глазами со взглядом экзорциста и разглядывает завитки тумана, которые вылетают из входа. Когда ласковый голос Карцо снова окликает миссионера, тот начинает дрожать всем телом.

– Когда вы в последний раз видели одержимую?

– Неделю назад.

– Тогда она уже начала превращаться?

Миссионер хохочет так, что у Карцо кровь стынет в жилах.

– «Превращаться?» Это слабо сказано, отец! Неделю назад ее ноги согнулись, словно лапы, а лицо стало похоже на…

– На что, Аламеда? На что оно было похоже?

– На летучую мышь, отец Карцо. Вы представляете это себе? Мерзкая летучая мышь!

– Успокойтесь, Аламеда.

– Как я могу успокоиться? – спрашивает в ответ миссионер и сжимает плечи Карцо с такой силой, что экзорцист морщится от боли. – Посмотрим, сможете ли вы сами остаться спокойным, когда войдете в храм. Когда я увидел это существо, я описался от страха, как девчонка, и мои яйца втянулись в живот.

– Оно с вами говорило? – спрашивает Карцо.

Аламеда, кажется, окаменел от страха. Карцо повторяет:

– Это существо говорило с вами?

– Оно спросило меня, что я пришел искать в этих местах. О господи! Если бы вы слышали, каким голосом оно задало этот вопрос!

– Что вы ему ответили?

– Я… не могу вспомнить… По-моему… Нет, я не помню.

– Это существо прикоснулось к вам?

– Не знаю…

Карцо хватает его за воротник:

– Ну же, Аламеда! Да или нет? Оно вас коснулось?

– Оно вдохнуло в себя мою душу, Карцо. Существо показало мне то, чего я никогда не должен был бы видеть, и погасило огонь, который горел во мне.

– Что оно вам показало?

– Скоро вы узнаете это, отец. Ох! Существо скоро проглотит вашу душу, и тогда вы узнаете это.

Карцо выпускает из рук сутану Аламеды, зажигает факел и переступает порог храма. Внутри так холодно, что выдохнутый им воздух мгновенно сгущается в пар. Согревая пальцы собственным дыханием, Карцо делает первые шаги по каменному коридору, который с легким уклоном уходит в темноту. Когда он преодолевает несколько метров, струя ледяного воздуха доносит до него крик Аламеды, фигура которого застыла, словно черная тень, в проеме входа.

– Бог в Аду, Карцо! – громко кричит миссионер. – Он командует демонами, он командует проклятыми душами, он командует призраками, которые блуждают во мраке! Вот что я увидел, когда существо коснулось меня! Все – ложь. Все, что нам говорили, ложь. Они лгали нам, Карцо! И мне, и вам тоже!

Эхо этого прерывающегося голоса долго катилось по недрам земли. Потом вокруг отца Карцо снова стало тихо. В этой тишине он продолжал идти вперед, высоко держа в руке свой факел.

65

Мария Паркс смотрит через затемненные стекла лимузина ФБР на проносящиеся мимо улицы Бостона. Толпа на сероватых тротуарах движется быстро: люди спешат укрыться от холодного как лед дождя. Его капли стучат по ветровому стеклу лимузина.

– Куда мы едем?

Ответа нет. Паркс оборачивается и при свете потолочной лампы видит лицо директора ФБР Стюарта Кроссмана. Это бледное осунувшееся лицо человека, который редко выходит на солнечный свет. Рост у него средний, ладони изящные, черты лица тонкие – ничего общего с теми атлетами, которых обычно берут к себе на службу федералы. Но достаточно всего один раз встретиться с ним глазами, чтобы забыть про его рост. От взгляда очень черных круглых глаз Кроссмана кровь леденеет в жилах. Сейчас к его уху прикреплен миниатюрный магнитофон: Кроссман слушает аудиозапись протокола вскрытия Калеба. Он отвечает так тихо, что Марии кажется, будто он говорит сам с собой:

– В аэропорт. Самолет компании «Юнайтед» вылетает в Денвер через двадцать минут.

– Что я, по-вашему, буду делать в Колорадо в это время года – фотографировать лавины?

Стюарт Кроссман открыл папку, пробежал глазами несколько строчек лежащего в ней дела и опустил холодный взгляд на Марию:

– Четыре молодые женщины, которых убил геттисбергский злодей, были монахинями одной из самых тайных конгрегаций Ватикана. Руководство католической церкви послало их расследовать серию убийств, совершенных в монастырях Соединенных Штатов.

– Вы шутите?

– Разве я похож на шутника?

– Кто же были эти женщины – агенты Ватикана? Монахини в светской одежде с удавками, которые замаскированы под четки, и винтовками в сумках?

– Что-то в этом роде.

Помолчав, Кроссман заговорил снова:

– Сегодня утром я позвонил кардиналу-архиепископу Бостонскому и потребовал у него объяснений. Он мне ответил, что у Ватикана есть собственные полицейские службы и что Святой престол не обязан давать отчет никому.

– А какие убийства были должны расследовать эти монахини?

– Пока вы отдыхали в больнице, мы обыскали гостиничные номера и грязные съемные квартиры, в которых четыре исчезнувшие женщины поселились, когда приехали в Геттисберг. Там мы нашли новейшие компьютеры, горы карт мира и вырезки из газет. Анализируя содержимое жестких дисков компьютеров, мы пришли к выводу, что четыре монахини уже много месяцев преследовали Калеба и постоянно поддерживали связь между собой с помощью объявлений в газетах. Это были крупные общегосударственные ежедневные газеты или местные, в зависимости от того, где находились монахини. Так они следовали одна за другой из страны в страну и собирались вместе, когда это становилось нужно.

– Зачем были нужны объявления, раз у них новейшие компьютеры? Существует же Интернет.

– Пойди пойми их.

Снова тишина.

– Одно из последних по времени сообщений опубликовала Мэри-Джейн Барко в «Бостон геральд». Это несколько строк, втиснутых между объявлениями о встречах и предложениями работы.

– Что было написано в этом сообщении?

Кроссман вынимает листок из папки и читает вслух:

– Все мои дорогие! Я думаю, что снова нашла следы дедушки в Геттисберге, штат Мэн. Приезжайте быстро.

– Дедушка?

– Это кодовое имя, которым они называли Калеба. Этим сообщением она вызвала к себе остальных.

– А что было потом?

– Когда остальные монахини приехали в Геттисберг, Мэри-Джейн Барко уже исчезла. Им пришлось продолжить расследование с того места, на котором она его прекратила. Они тоже стали работать официантками и ждали, пока убийца даст о себе знать. Последнее объявление появилось в «Геттисберг ньюс» 1 июля, то есть накануне исчезновения Патриции Грей. В нем сказано: Дорогая Сэнди! О нашей кузине Патриции нет никаких новостей. Не могла бы ты встретиться со мной сегодня вечером на обычном месте? Объявление подписано «Дороти Бракстон» и адресовано Сэнди Кларкс, которая приехала в Геттисберг последней из четверых. Мы думаем, что две остававшиеся в живых монахини в тот же вечер встретились на краю Оксборнского леса и там тоже исчезли.

– Как Рейчел.

Кроссман кивает, переворачивая страницы своего досье.

– За сутки до своей смерти Рейчел тоже дала объявление в «Геттисберг ньюс». Должно быть, она, расследуя исчезновение монахинь, обнаружила их переписку. Она скопировала стиль их объявлений – назначила свидание своим исчезнувшим кузинам. И подписалась собственным именем.

– Ей ни в коем случае нельзя было этого делать.

– Вы сами поступили бы так же.

– Что еще известно?

– Наши агенты продолжали переворачивать матрасы монахинь и рыться в их вещах. Они обнаружили толстое досье – по одному экземпляру у каждой из четверых. Там были отчеты о ходе расследования с фотографиями и каталожными карточками, которые они заполняли по мере обнаружения новых данных. Так мы узнали, что все убийства, обстоятельства которых они расследовали, произошли в женских монастырях существующего в глубокой тайне ордена затворниц. Эти затворницы – старушки, которые живут полностью отрезанные от мира в монастырях среди гор. Они не видятся ни с кем из посторонних и соблюдают обет молчания. Официально они, кроме того, что молятся о спасении наших душ, еще имеют поручение восстанавливать старинные рукописи, принадлежащие Церкви, что-нибудь вроде Библии на арабском языке или средневековых трактатов о пытках.

– Ну и что?

– А то, что почерк этих убийств такой же, как у Калеба в Геттисберге.

– Черт побери!

– Последнее убийство, которое расследовали четыре исчезнувшие монахини перед тем, как тоже были прибиты к крестам, произошло в монастыре, затерянном среди Скалистых гор, возле Денвера, штат Колорадо. Вот почему мы едем на рейс компании «Юнайтед». Самолет ждет только вашего прибытия, чтобы взлететь.

– Понятно. Это все?

– Нет. Нам известно, что четыре женщины, исчезнувшие в Геттисберге, в конце концов нашли общее между всеми этими убийствами.

– Месть?

– Скорее проклятие.

– И что это такое?

– Все убитые затворницы были библиотекарями и занимались реставрацией принадлежащих Церкви запретных рукописей – тех, которые власти Ватикана много столетий скрывали в потайных залах ее монастырей. И мы знаем, что убийца искал одно из этих сочинений.

– Вы хотите сказать, что эти женщины умерли из-за этой книги?

– Это не просто книга, Паркс. Это очень древняя рукопись, в которой записаны откровения, способные подорвать основы Церкви.

– У этой книги есть название?

– Она называется Евангелием от Сатаны.

– О черт! Я понимаю, почему Ватикан не хочет шума вокруг этого дела.

Лавируя между лужами, лимузин подъехал к бостонскому аэропорту и остановился перед терминалом вылета. Паркс вышла из машины. Шофер Кроссмана подал ей дорожную сумку.

– И последнее. Сегодня утром мне звонили по прямой линии из Белого дома.

– Кто именно?

– Коротышка Банкрофт, советник президента. Этот поганец сказал мне, что расследование преступлений геттисбергского убийцы снова передано властям штата Мэн, поскольку четыре монахини были убиты на территории этого штата. Я думаю, Ватикан оказывает давление на президента, чтобы тот замял это дело.

– И что вы ответили Банкрофту?

– Послал его на хрен.

– А кроме этого?

– Я сказал этому недомерку, что территория этих убийств не только шире штата Мэн, но и значительно шире границ Соединенных Штатов.

– Что это значит?

Кроссман протянул Марии копию досье, обнаруженного у исчезнувших в Геттисберге монахинь.

– Пока медсестры в больнице Либерти-Холл штопали твои болячки, нам пришло на ум посмотреть архивы главных ежедневных газет всего мира. И мы нашли много похожих объявлений. Наши монахини оставили свои сообщения примерно в пятнадцати изданиях по всему миру. Потом мы послали запросы полициям стран, где издаются эти газеты, чтобы узнать, не было ли у них других случаев исчезновения людей или ритуальных убийств.

– И какой результат?

– За последние шесть месяцев было как минимум тринадцать таких же убийств.

– Убиты монахини?

– Убиты затворницы, Паркс. Тринадцать старых затворниц были прибиты гвоздями и выпотрошены.

Затемненное стекло поднимается и закрывает восковое лицо Кроссмана. Мария Паркс смотрит, как лимузин удаляется от нее в потоке машин, а капли дождя барабанят по ее плечам.

66

Отец Карцо, идя вперед в темноте, поднимает взгляд к пятну света, которое его фонарь отбрасывает на потолок, – и замирает. Свод и стены подземелья покрыты фресками и барельефами. Это работа ацтеков, которые, проходя по бассейну Амазонки, оставили после себя такую память. Конечно, какое-то странствующее племя изучало эти места и побывало здесь. Должно быть, оно бежало от конкистадоров с высоких плато полуострова Юкатан. Эти бесценные сокровища искусства сотни лет спали в неподвижном мраке горных недр.

Карцо поднимает факел так высоко, что пламя касается свода. Глаза священника широко раскрываются от удивления. На первой фреске изображено что-то вроде сада – райский уголок, затерянный среди девственного леса. Водопады питают своей чистой водой озеро, а зелень укрывает его как занавес. Всюду растут тенистые деревья, покрытые плодами. Вдоль берега озера тянется песчаный пляж. На нем стоят и забрасывают в воду рыболовные сети обнаженные мужчина и женщина. Что-то в их наготе тревожит отца Карцо. Эти двое – ольмеки, прародители народа ацтеков. Цивилизация ольмеков загадочным образом исчезла в самом начале нашей эры. У Карцо пересохло горло. Должно быть, ацтеки вырезали эти фрески, чтобы рассказать, что случилось с их предками. Перед ним библия ольмеков.

На рисунке были написаны имена индейца и индианки, забрасывавших сети, – Кал и Келла. Присмотревшись к их фигурам, Карцо заметил, что в их телах есть что-то странное. Что именно, он еще не понимал, но эта странность сразу зажгла в его мозгу сигнал тревоги. Он прищурил глаза и стал смотреть только на фигуру женщины. То, что он увидел, заставило его похолодеть до мозга костей.

Вода озера доходит мужчине до колен, а женщине до бедер. Над безволосым половым органом индианки поднимается гладкий плоский живот. Но художник не сделал своим долотом никакой отметины там, где должен быть пупок. Карцо смотрит на живот мужчины. Гладкая тугая кожа от лобка до грудной кости и тоже никаких следов пупка. Экзорцист вытирает пот со лба. Отсутствие пупка на изображениях ольмекской четы имеет тот же смысл, что у христиан его отсутствие на изображениях Адама и Евы в саду Эдема. То, что пупка нет, значит, что они не были зачаты в утробе человеческой женщины и их не питала материнская плацента. Что они – первые люди, созданные Богом. Значит, этот пейзаж в блеклых тонах, на который Карцо сейчас смотрит, потерянный рай ольмеков. Другого толкования быть не может.

Экзорцист медленно подходит к следующим изображениям. На барельефе, округлости которого время частично стерло, сияющее божество указывает ольмекской женщине на плод, который та не должна есть. Но Бог-Ягуар пришел к молодой индианке во сне и смутил ее. Она ослушалась Света. Тогда Свет погас навсегда, и произошла катастрофа – то ли ураган, то ли землетрясение. Небо почернело, и на следующем рисунке было показано, как водопады, питавшие водой озеро, стали извергать кровь. Деревья, оставшись без Света, засохли, их стволы покрылись толстым слоем гнили. Та же самая серая зараза сейчас распространялась по землям народа яномани.

Карцо снова широко раскрывает глаза. На следующей фреске молодая индианка беззвучно кричит, а Бог-Ягуар насилует ее среди развалин рая. Карцо не может отвести взгляд от этой картины. Он ощущает себя Богом-Ягуаром и почти чувствует, как его мужской член лишает невинности прародительницу ольмеков. Он чувствует, как в него входит эта звериная сила, это абсолютное зло. Фреска, изображающая осквернение женщины, как будто пропитана святотатством.

Карцо идет дальше. На следующих рисунках живот у женщины округлый: она носит в утробе дитя Бога-Ягуара. Чета ольмеков, изгнанная из рая, бродит по джунглям. Вот рисунок, на котором они только что вышли к океану. Карцо замечает, что лица мужчины и женщины изменились, а спины согнулись так, что руки почти касаются земли.

При свете факела перед Карцо проходит век за веком. Первые дни человечества. Вулканы и затонувшие позже острова. В небе летают гигантские птицы. Карцо видит огромные звездные пространства, ряды планет и кометы, которые чертят полосы и зигзаги в ночном мраке. На земле он видит среди болот потомков Бога-Ягуара.

Вдруг экзорцист замирает: очередная фреска изображает воинов-ольмеков, стоящих на коленях на полу пещеры. Небесный посланец, лицо которого скрыто пылающим облаком, парит над ними в воздухе. Карцо поднимает факел выше. Из ладоней посланца вылетают молнии: он учит ольмеков пользоваться огнем. По мере того как пламя факела приближается к потолку, экзорцист все шире раскрывает глаза. Он встает на цыпочки, чтобы рассмотреть лицо посланца.

О господи! Это невозможно! – подумал Карцо, когда при свете факела узнал небесного посла. Это был тот посланец, который по поручению Бога объявил Деве Марии, что она родит Иисуса. Тот, кто через шесть столетий после этого внушил Магомету строфы Корана. Это был архангел Гавриил.

67

Территория Рима, город-государство Ватикан

Три часа. По часам видно, что уже ровно три часа, как его святейшество не может ни двигаться, ни произнести хотя бы одно слово. Паралич наступил внезапно, когда старик папа тянулся рукой к колокольчику, стоявшему на ночном столике. Сначала это простое движение происходило нормально: старая ладонь приближалась к нужной вещи, а локоть в это время разгибался, и мускулы плеча вытягивались, причиняя старику боль. Но в тот момент, когда пальцы его святейшества коснулись поверхности колокольчика, он вдруг перестал чувствовать ими холод металла. Однако проклятый колокольчик по-прежнему был на своем месте, исчезло ощущение того, что он находится под рукой. Словно пропали связи между его молекулами, и он рассыпался невидимым бесшумным дождем.

Потом рука и плечо его святейшества онемели, и он понял: что-то не в порядке. Тогда он услышал в глубине своего мозга нечто похожее на щелчок. Это вена на поверхности мозговых оболочек раздулась и лопнула, выплеснув наружу кровь, которая наполнила черепную коробку и сдавила зоны, отвечающие за речь и движение. Вот так старик оказался заперт в углу себя самого. С тех пор его святейшество слушал тиканье часов и глядел широко открытыми глазами на мир, свет которого доходил к нему словно из другой галактики.

Раздается шум, и папа прислушивается к нему. Это вдалеке зазвонили колокола собора Святого Петра, призывая к полуденной молитве. Папа вдруг вспоминает то, что было недавно. Вспоминает свой разговор на заре с кардиналом Камано. Вспоминает, как его личный секретарь поставил на низкий столик графин с водой. Вспоминает про вкус земли, появившийся у него во рту, и про тошноту, от которой сжался его желудок. Когда Камано ушел, его святейшество лег в постель, чтобы набраться сил перед началом собора, и уснул. Ему снились братство Черного дыма и Воры Душ, Янус, вопящий на кресте, и пустое небо над ним. Внезапно он проснулся, в горле у него было сухо, голова была тяжелой. И во рту был вкус земли. Именно из-за этого вкуса он хотел взять колокольчик со столика. Боже, сжалься надо мной!

Обезумев от ужаса, папа пытается пошевелить руками и ногами. Шум шагов заставляет его прекратить эти попытки. Он пытается перевести взгляд на того, кто к нему подходит, но все усилия напрасны: глаза продолжают смотреть на потолок. Его лица касается струя воздуха. Над ним наклоняются люди, чья-то рука щупает его пульс. Папа узнает лицо своего личного врача, морщинистый лоб служанки, вытянувшиеся от тревоги лица двух апостольских протонотариев. Глаза у них влажные, и это заставляет предположить самое худшее.

Несколько секунд это облако шепотов и лиц вращается вокруг него, потом врач достает стетоскоп, прикладывает его металлический наконечник к груди папы и ищет сердце, но не находит. Врач медленно качает головой и кладет свой инструмент обратно. Папа в паническом ужасе пытается подать знак этому сборищу дураков, которые считают его мертвым. Достаточно дрожи или едва заметного движения век. Или даже едва видимого изменения в напряженности взгляда. Да, вот он, выход! Чувство, просто эмоция, всего лишь крошечный огонек на поверхности его погасшего хрусталика.

Старик пытается пробить взглядом невидимое стекло, которым накрыты его глаза. Но в этот момент ослепительный луч пронзает роговицу глаз и освещает внутренность того уголка мозга, где укрылось его сознание. Врач осматривает его зрачки с помощью лампы. Они не сужаются от света. Старик слышит, как врач печально вздыхает и объявляет, что его святейшество умер.

Папа изо всех сил старается привлечь – в последний раз – его внимание и в этот момент слышит скрип двери. Звучат шаги. Шепот стихает; те, кто наклонялся над папой, выпрямляются, чтобы дать место тому, кто вошел. Поле его зрения постепенно заполняет лицо кардинала-камерлинга. Вот кто взял на себя труд официально констатировать смерть папы – милый старина Кампини. Он-то сейчас заметит, что его святейшество еще не умер. Тогда он поднимет тревогу, папу перевезут в больницу Джемелли, подключат к аппарату искусственного дыхания, и полтора миллиарда верующих почти во всем мире начнут молиться о его выздоровлении. Да, так и будет. Поэтому, когда Кампини подносит к его губам зеркало, старик снова собирает все свои силы, чтобы выдохнуть струю воздуха, которая покажет, что в его останках еще есть дух жизни. Горло папы сжимается, и, когда камерлинг отнимает зеркало от губ, чтобы взглянуть на его поверхность, его святейшество замечает на этой поверхности слабое пятно тумана. Сейчас Кампини непременно поймет, что в происходящем что-то не так. Он не сможет не заметить этот след конденсации, хотя пятно уже рассасывается под действием комнатного тепла. Вот оно! Папа читает в глазах камерлинга, что тот заметил туман на зеркале. Но тогда чего же он ждет? Почему не говорит об этом врачу и не приказывает готовить папу к перевозке?

Сквозь щель между веками своих полузакрытых глаз папа всматривается в глаза своего камерлинга и старается определить, что означает огонь, который в них блестит. Надежду и счастье? Нет. Кровь холодеет у папы в жилах. В глазах первого прелата Ватикана горит огонек наслаждения. Да, это наслаждение и ненависть. О господи! Он притворяется, что ничего не видит!

Камерлинг вытирает зеркало и кладет его в карман сутаны, а потом всматривается в мертвые глаза, которые глядят на него, наклоняется к папе и шепчет ему на ухо:

– Ваше святейшество, я знаю, что вы меня слышите. Знайте, что в не очень далекие времена, когда пап не потрошили перед тем, как хоронить, многие ваши знаменитые предшественники задохнулись в своих гробницах. Вам же повезло: к вам придут бальзамировщики, которые распорют вам живот и вынут из него внутренности. Возблагодарите Бога и перестаньте отбиваться: это бесполезно. Приближается час, когда Черный дым Сатаны снова распространится по миру.

Увидев приближавшуюся к его лицу руку Кампини, папа понимает, что это конец. Когда его веки закрываются, словно могила, под пальцами камерлинга, у старика вырывается долгий крик, но изо рта не вылетает ни звука.

68

Медленно двигаясь вперед в подземелье ацтекского храма, отец Карцо проходит мимо последних картин, которые вырывает из мрака свет его факела.

Племена, не получившие священного огня, украли его у ольмеков, потом сделали их своими рабами и переселили на другой берег великой реки, чтобы ольмеки построили на новом месте храмы и города во славу богов леса. Дальше было изображено, как войска преследуют избранников, сумевших бежать из рабства. Сердце Карцо бешено забилось в груди, когда он увидел, что изображено потом: воды реки расступились, пропустили ольмеков, потом снова сомкнулись и поглотили их преследователей.

Следующая фреска. Определяя путь по звездам, ольмеки блуждают в джунглях, двигаясь в сторону своего потерянного рая. По пути шаман, управляющий ими, поднимается на вулкан. На вершине этой горы тот же Свет, который дал огонь их предкам, передал шаману глиняные таблички, исписанные очень древними знаками, которые Карцо не мог прочесть. Вход в храм был теперь далеко и казался лишь маленьким белым прямоугольником в темноте за спиной священника.

Огонь факела касается следующей фрески. Ольмеки пришли в свой потерянный рай и построили в нем великолепные города во славу Света. Прошло много столетий. Опьянев от богатства и гордости, ольмеки начали строить гигантскую пирамиду, чтобы пробить облака и достичь солнца. Они снова отвернулись от породившего их Света, и Свет снова погас. Что-то случилось: ольмеки разбудили какую-то губительную силу, которая вышла из лесов. Это было показано на последних фресках: великое зло внезапно обрушилось на ольмекские города, построенные во славу Света. Пирамиды из камня и золота наполнились трупами. Против этого великого зла были бессильны стрелы и мужество. Колонны убегающих от беды женщин и детей начали уходить из городов, чтобы укрыться в лесах. Но леса начали увядать: сероватая плесень заразила деревья. И вот факел отца Карцо осветил картину угасания ольмекской цивилизации. От нее остались только мох и лианы, которые постепенно окутали обезлюдевшие города.

Карцо остановился под последней фреской, красной как кровь. Она изображала огромную пирамиду, словно горящую в лучах заката. На вершине пирамиды стоят три тяжелых деревянных креста. На них ждут смерти три распятых человека, которых жестоко обжигает солнце. У того, кто висит на центральном кресте, лицо искажено ненавистью. Он смотрит с креста на толпу, которая осыпает его ругательствами. Это бородатый человек, его белая кожа резко выделяется на фоне смуглых тел двух других страдальцев. На его голове венок из колючих веток, и один острый шип проколол ему глаз. Господи Иисусе милостивый и милосердный!

Свет факела показывает экзорцисту лицо «ольмекского Христа», распятого на кресте на вершине пирамиды. Это действительно Христос, которого толпа обрекает на смерть. Но это не Христос, каким он показан в Евангелиях, – не добрый пастырь, не Мессия, полный сострадания к заблуждающимся людям, которые его убивают. Этот Христос – вопящий зверь, который извивается на кресте, ругая Небо, это Дьявол во плоти. Это он – беда ольмеков.

Свет факела начинает слабеть. Карцо едва успевает прочесть символы, которые ацтеки написали над крестом, чтобы подать знак тревоги человечеству и предупредить будущие поколения. Огонь, кровь и смерть – символы вечного проклятия.

Под ними дата: шестой день девяностого года седьмого солнечного цикла. Словно ледяной ветер замораживает душу Карцо. Один цикл солнечного календаря ацтеков равен четыремстам оборотам Земли вокруг Солнца, то есть четыремстам нашим годам. Значит, по католическому календарю тот, кто стал бедой для ольмеков, умер 3 апреля 33 года – в тот же день, что Христос.

Карцо протягивает руку, чтобы коснуться лица распятого, но тут во мраке снова раздается тот крик, от которого поседели волосы Аламеды. Зверь зовет Карцо, и этот Зверь совсем рядом.

Карцо продолжает свой путь. Пройдя еще несколько метров, он входит в пещеру, вырубленную в сердцевине горы. Его факел только что погас. Вдалеке священник видит круг свечей, их огни дрожат в темноте. В центре этого светящегося круга стоит существо, которое было Малуной. Оно смотрит на приближающегося Карцо глазами полными ненависти.

69

Струи ливня обрушиваются с неба на самолет компании «Юнайтед» и стегают его как плети. Борт 554, вылетающий в Денвер, тяжело отрывается от взлетной полосы и исчезает в толстом слое облаков, висящих над Массачусетсом. Пока машина набирает высоту, порывы ветра хлещут по иллюминаторам так, словно дают ей пощечины, и выбивают из корпуса скрипы, похожие на стоны. Мария Паркс, вцепившаяся в подлокотники кресла, резко вздрагивает, когда свет в салоне гаснет и бледные лица пассажиров погружаются в полумрак. Двигатели воют, борясь с грозой. Зигзаг молнии прорезает темноту справа от машины. Паркс закрывает глаза и начинает медленно дышать через нос, чтобы расслабиться. В салоне странно пахнет: сюда доносится издалека запах гнили. Нет, запах приближается к ней. Он ударяет Марии в ноздри, как раз когда она собирается открыть глаза. Слева от себя она замечает какое-то движение и замирает от ужаса в своем кресле. В соседнее кресло только что село какое-то существо, которое воняет смертью. Мария хочет открыть глаза, но веки не поднимаются. Она изо всех сил сжимает кулаки.

Я не хочу знать, кто сидит рядом со мной. Боже, сделай так, чтобы это существо ушло…

Волосы существа слегка касаются плеча Марии. Она поворачивается к нему – и ее сердце выпрыгивает из груди: рядом с ней сидит труп Рейчел. Мертвая девушка опустила голову, и слипшиеся от грязи волосы закрывают ее лицо. Новая молния разрывает небо, Рейчел поднимает голову и смотрит на Паркс пустыми глазницами. Изо рта мертвой девушки звучит голос, который подошел бы людоеду из сказки:

– Куда это ты летишь, дорогая Мария?

Паркс снова закрывает глаза и сосредоточивает все свои силы на том, чтобы прекратить видение. Но ладонь Рейчел ложится на ее руку, и пальцы цвета земли сжимают ее запястье. Потом запах гнили подступает к самому лицу Марии: Рейчел наклоняется к ней. Разлагающиеся губы мертвой шевелятся в нескольких сантиметрах от губ Марии.

– Ты действительно веришь, что я оставлю тебя в покое, дорогая Мария?

Паркс уже готова закричать, но внезапно в иллюминаторах загорается дневной свет: «Боинг-737» вынырнул из облаков. Она открывает глаза и вздрагивает, увидев голубые глаза очаровательной стюардессы, которая наклонилась над ней.

– Все в порядке, мадам?

– Простите, но в чем дело?

– Вы кричали.

Запах духов, которыми пахнет блузка стюардессы, изгоняет из сознания Марии остатки зловония падали, которое все еще хранится в ее памяти. Она вдыхает несколько глотков ароматного воздуха, изображает на лице улыбку и отвечает:

– Это был просто плохой сон.

– Плохой сон? Лучше скажи, что это был жуткий кошмар, дорогая Мария.

Паркс каменеет от страха: губы стюардессы раздвинулись в улыбке и открыли целую челюсть клыков. Она снова закрывает глаза и прогоняет это видение. Когда она их открывает, зубы у стюардессы снова нормальные, и голос тоже.

– Вы уверены, что с вами все в порядке?

Мария кивает, а потом, глядя на уходящую стюардессу, вдыхает глоток замкнутого в этом герметичном пространстве воздуха, чтобы успокоить биение своего сердца. Никогда еще ее видения не были такими сильными. Как будто участок мозга, который их порождал, расширялся за счет других неработающих областей.

Из-за того, что Мария представляла себе, как этот участок трепещет под ее черепной коробкой, она стала воображать свой мозг в виде огромной планеты, поверхность которой – пустыня. В пустыне есть зеленые оазисы. Это участки, или нервные клетки, активные с самого рождения Марии, – зона речи, зона понимания, зона координации, зона равновесия. Крошечные пятна, затерянные среди миллиардов квадратных километров бесплодного песка. Удар молнии в центр пустыни – вот что произошло в день, когда Мария попала в аварию. Оглушительный удар грома, когда ветровое стекло разбилось о ее лицо. Вспышка света в небе, а потом небытие.

Если бы увеличить маленький электрический разряд, который активизировал мертвый участок мозга Марии, до размеров внешнего мира, он был бы молнией в десятки километров длиной. В пустынные области ее мозга ударил большой сгусток энергии. Паркс была уверена, что с тех пор эта энергия растекается под кожей ее черепа и неработающие клетки ее мозга включаются одна за другой, словно миллиарды фонарей зажигаются в пустыне. Вот почему ей становится все труднее держать под контролем свои видения.

Запретная область мозга, которая управляет видениями… Молодая женщина пытается проглотить воображаемый ком в горле, которое сжалось от тревоги. Что находится рядом с тем первым участком? Участок, который читает чужие мысли? Участок, решающий уравнения с тысячей неизвестных? Или тот, который двигает мебель? Боль начинает сверлить ей виски.

Мария поворачивается к иллюминатору. Нос «Боинга-737» немного опускается: машина переходит в режим крейсерского полета. Пилот убавляет газ, и шум двигателей ослабевает до шуршания. Мария, моргая, смотрит на темно-синее небо и на солнце, лучи которого отражаются от крыльев машины. Облака остались внизу. Они такие плотные, что ей кажется, будто мир исчез под толстым слоем снега.

70

Мария Паркс отказывается от блюда, которое протягивает ей стюардесса, но берет с тележки яблоко и бутылку минеральной воды. Потом она погружается в чтение досье, которое ей дал в аэропорту директор ФБР. Двести страниц, исписанных примечаниями и облепленных приписками на самоклеящихся листках. Мария вздыхает: Кроссман никогда не тратит времени на то, чтобы сделать свое сочинение короче.

Первые страницы досье – описание того, как бойцы из ФБР штурмовали склеп. Взводом, который провел операцию, командовал специальный агент Броумен. Да, нрав у него не мягкий. Но он, по крайней мере, не из тех, кто даст погибнуть сослуживцу ради того, чтобы по правилам предупредить преступника перед применением оружия.

Следующие страницы были заполнены фотографиями, сделанными сразу после штурма. На одном из этих снимков специальный агент Броумен похваляется тем, что сделал: поставил ногу на труп Калеба и смотрит в объектив, а автомат висит у него на плече. В конечном счете он мерзкий тип и дурак, этот Броумен.

Дальше. Сердце Марии сжимается: она видит фотографии Рейчел, прибитой к скамье. Гвозди были вбиты так глубоко, что пришлось пилить дерево вокруг рук и ног девушки, чтобы освободить ее оттуда. Мария закрывает глаза и слышит вопли Рейчел, шаги ее босых ног по папоротникам, слышит, как девушка всхлипывает от ужаса и зовет на помощь. Это остаточные воспоминания, они уже растворяются, как клок тумана под лучами солнца.

Мария переходит к следующим снимкам. На них увековечена она сама на кресте, только что потерявшая сознание. Пока ее снимали с гвоздей, судмедэксперт сфотографировал ее во всех ракурсах. Марию тошнит, когда она всего одно мгновение смотрит на себя, голую, с вывихнутыми руками и ногами, прибитую к балке, и на кровавые полоски, бравшие начало от ее запястий и щиколоток. У нее было неприятное ощущение, что она изучает фотографии другого человека – такой же безымянной жертвы, как жертвы серийных убийц, с которыми она сталкивалась на своей службе.

Рядом с ней, на других крестах, четыре женщины, исчезнувшие в Геттисберге, как будто всматривались в темноту. В ярком свете фотовспышек их разложившиеся лица казались еще белее. Четыре бесплотных изуродованных привидения. И посередине она сама, голая и в крови.

Паркс листает страницы досье и доходит до последнего раздела. Это описание предварительного расследования, которое агенты Кроссмана провели, пока Марию штопали в больнице. Маленькая пыльная квартира, которую Мэри-Джейн Барко сняла в Геттисберге, когда вышла из автобуса с чемоданом в руке и красной косынкой на волосах. Комната в грязном мотеле у выезда из этого города, за которую Сэнди Кларкс заплатила заранее. Передвижной дом-прицеп – жилище Патриции Грей и помятый пикап, на котором она ездила на работу. Бывший амбар, переделанный в жилье, – старик Кларенс Биггс показывал его Дороти Бракстон и, несомненно, пялился на ее ягодицы через затемненные стекла своих очков.

Четыре исчезнувшие женщины приехали одна за другой в Геттисберг по следам Калеба. Они знали, что он остановился в штате Мэн, и сжимали кольцо вокруг него. Но ради чего оказался в Геттисберге сам Калеб? Ради заправочной станции компании «Тексако»?

Ради здешней забегаловки «Кентукки фрайд чикен», где кишат тараканы, или ради фабрики, где производят бумажную массу? Тут что-то не сходится. Разве что Калеб выбрал этот пустынный край лесов и прудов специально для того, чтобы заманить в ловушку своих преследовательниц? Да. Так оно и было: выкапывая трупы на кладбищах, он оставил после себя столько следов, сколько было нужно, чтобы заманить туда монахинь. Потом он убил их одну за другой, а после этого убил Рейчел.

Мария закрывает глаза. Геттисбергский след оборвался посреди леса вместе со следами Калеба и четырех распятых женщин. Здесь опустился занавес. Значит, теперь надо искать в направлении затворниц. Надо пройти путем убийцы, ступая в его следы, войти в его шкуру и найти то, что его жертвы могли обнаружить до своего приезда в Геттисберг. То, что стало для них смертным приговором.

71

В салоне самолета из громкоговорителей раздается звуковой сигнал. Металлический голос командира экипажа сообщает, что «Боинг-737» пролетает над краем Великих озер. Мария Паркс поднимает взгляд от досье и начинает грызть яблоко и смотреть в иллюминатор. Толстый слой облаков исчез. Глубоко внизу под самолетом она видит южный берег озера Мичиган и небоскребы Чикаго. Она выпивает глоток минералки, чтобы избавиться от мучнистого вкуса, который яблоко приобрело в целлофановой обертке, и начинает читать те страницы, к которым Кроссман прикрепил листы бумаги, найденные в комнатах исчезнувших монахинь. Листов было около пятидесяти, и это были материалы внутреннего расследования, которое Ватикан начал после волны убийств, жертвами которой стали затворницы в Африке, Аргентине, Бразилии и Мексике. Убийства произошли в затерянных на краю мира монастырях, по которым Церковь разместила на хранение свои самые секретные рукописи. В отличие от подобных монастырей в Европе и Соединенных Штатах эти не были крепостями.

Это были простые монастыри, построенные из самана в самом центре джунглей или саванны. Тринадцать старых женщин были зарезаны и распяты на крестах. Калеб-Странник – так четыре монахини, исчезнувшие из Геттисберга, называли того, кого они преследовали. Он совершил тринадцать убийств за шесть месяцев – счет как у серийного убийцы. Только Калеб выбирал свои жертвы не случайно. Он искал рукопись, которую затворницы укрывали за стенами своих монастырей, и должен был любой ценой добыть эту рукопись. Добыть Евангелие от Сатаны.

Мария просматривает сообщения, которыми четыре пропавшие потом женщины обменивались во время своей охоты на человека. Первое объявление появилось шесть месяцев назад в «Либерия пост», газете, которая издается в Монровии, столице небольшой африканской республики Либерия. Объявление в рамке среди извещений о смертях и рождениях.

Дорогие кузины!

Бабушка трагически скончалась в своем доме в Бьюкенене.

Ваше присутствие необходимо на похоронах.

Ваша Дороти

Раз Бракстон решила поместить свое сообщение в африканской газете, значит, все остальные монахини вели расследование тоже в Африке. Все, кроме Мэри-Джейн Барко, которую Сэнди Кларкс известила объявлением в «Дейли телеграф». Барко ответила на следующий день в разделе объявлений этой же газеты:

Прилечу в Бьюкенен тринадцатичасовым рейсом из Лондона.

Ваша кузина Мэри-Джейн

Паркс просматривает отчет либерийской полиции, который глава ФБР прикрепил к одной из следующих страниц. В монастыре города Бьюкенен нашли убитой старую монахиню этого монастыря, затворницу. Это она названа бабушкой в объявлении, которое Дороти Бракстон опубликовала в ежедневной газете Монровии. Можно было продолжать охоту на человека. Это означало, что убийство в Бьюкенене было не первым в серии. Четыре пропавшие монахини шли по следу Калеба еще до того, как собрались в Либерии.

Мария начинает листать досье, чтобы найти данные об убийстве, совершенном до расправы с затворницей из Бьюкенена. Но не находит ничего, как будто события все же начались на белых пляжах Либерии. Потом ее взгляд останавливается на объявлении, которое было напечатано на два месяца раньше в ежедневной газете австралийского города Кэрнс. Это маленький город, затерянный между заливом Карпентария и ответвлениями Большого Барьерного рифа.

Все дорогие родственницы!

Дедушка вернулся.

Приезжайте быстро.

Мэри-Джейн

«Дедушка вернулся». Вот оно – первое убийство, которое она искала, начало охоты на человека. Дрожа от нетерпения, Мария открывает блокнот, который люди из ФБР нашли в комнате Барко. «Странник вернулся…»

Эти слова монахиня нацарапала на первой странице блокнота, и, когда Мария их прочитала, тревога обожгла ей горло. Буквы были такими неровными, что их почти невозможно было прочесть. Было похоже, что Мэри-Джейн испытывала неописуемый ужас, когда делала эту запись. Но эти слова, кроме того, что выражали ее страх, имели и второе, главное значение. Они означали, что самые первые убийства произошли гораздо раньше тех, которые были в Кэрнсе и Бьюкенене. И что четыре исчезнувшие монахини много лет подстерегали своего врага, ожидая, когда серия убийств будет продолжена, – как делала сама Мария, когда охотилась за серийными убийцами по всему миру.

Паркс начала листать страницы блокнота, на которых Мэри-Джейн Барко набросала другие слова. Это были не связанные между собой пометки – даты, имена и адреса в различных городах, через которые монахиня проезжала во время охоты на человека. Дыхание Марии стало чаще: после этих записей начались страницы с рисунками. Распятые на крестах старые женщины, разрытые могилы и леса крестов. Мэри-Джейн Барко было плохо. Примерно то же бывает с агентами ФБР, у которых едет крыша, когда они находят склад трупов, устроенный серийным убийцей.

Мария переворачивает последние страницы и видит фразу, которую Мэри-Джейн Барко написала заглавными буквами:

ОНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ.

ОНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ ВСЕГДА.

МЫ ДУМАЕМ, ЧТО ОНО УМЕРЛО, НО ОНО ВОЗВРАЩАЕТСЯ.

Паркс закрывает глаза. Да, она предположила верно: в тот момент, когда монахиня написала эту фразу, ее нервы уже не выдерживали.

72

После Либерии четыре исчезнувшие женщины не подавали о себе новостей примерно три недели. Двадцать дней молчания, в течение которых они двигались на юг вдоль побережья Гвинейского залива. Они все шли по следу Калеба.

Следующее объявление было опубликовано 7 августа. Его дала Сэнди Кларкс в государственной ежедневной газете Демократической Республики Конго. Это было зашифрованное сообщение о том, что старая чернокожая затворница только что была убита в своем монастыре в Киншасе. Три остальные исчезнувшие присоединились к Сэнди на следующий день и обыскали келью погибшей. Судя по тому, что было сказано в досье, Калеб сумел завладеть отрывком из Евангелия от Сатаны. Средневековые затворницы успели переписать часть рукописи до того, как оригинал был утерян. В этом отрывке было столько тайн, что ради них стоило убить женщин, которые сотни лет хранили копию.

Паркс переворачивает страницу и обнаруживает сообщение, которое Сэнди Кларкс опубликовала еще через месяц в южноафриканской газете «Мейл и гардиан». Сэнди только что добралась до побережья Тихого океана, находилась в портовом городе Дурбане и вела расследование в трущобных кварталах рядом с доками. Она что-то нашла. Сообщение было очень коротким, и в нем было сказано:

Дорогие кузины!

Тетя Дженни тяжело больна.

Больница Эддингтон, Дурбан.

Приезжайте скорей.

Мария изучает отчет Майка Доуи, лейтенанта уголовной полиции округа Дурбан. Этот офицер подробно описал срочную госпитализацию старой монахини из ордена затворниц, которая была обнаружена распятой на кресте в своем монастыре, в провинции Квазулу-Наталь.

Несчастную обнаружила молодая женщина, утверждавшая, что она – племянница монахини. На следующий день к племяннице приехали ее кузины. Родственницы по очереди дежурили в палате, где лежала умирающая. Когда старая дама отдала богу душу, а это случилось незадолго до рассвета, эти четыре молодые женщины словно испарились. Дело об убийстве было закрыто: из-за недостатка улик. У Марии вырывается вздох. Три монахини, получив срочное сообщение Сэнди Кларкс, не стали даже тратить время на ответы. Они примчались – одна из Ботсваны, вторая из Намибии, третья из Мозамбика – на помощь своей сестре, которая едва не загнала в угол Калеба. А она опоздала всего на несколько секунд, и эти секунды стоили жизни еще одной затворнице.

В записях, найденных дома у монахинь, исчезнувших в Геттисберге, было сказано, что незадолго до рассвета распятая старая затворница пришла в себя. Перед смертью она успела лишь сказать, что ее прибил к кресту монах, у которого на предплечьях были знаки Воров Душ. Еще она говорила, что двери Ада открылись и войска Зверя идут по миру. Потом Мэри-Джейн Барко наклонилась к ней, чтобы спросить, сумел ли Калеб найти что-нибудь в келье. И в этот момент старуха попыталась ее задушить. Три другие монахини бросились на старуху, желая лишь защитить от нее Барко. Но несчастная обезумевшая старуха отбивалась от них так, что монахини слышали, как ее руки и ноги ломаются у них в руках. Потом затворница издала громкий вопль голосом не похожим на ее собственный и умерла.

Паркс закрывает глаза. Все это глупости. Затворница, видимо, была одной из тех чокнутых старух, которых держат в психбольницах. Разумеется, она не видела войска Сатаны. Она не могла их видеть.

Мария снова погружается в чтение. После Дурбана четыре монахини шли по следу Калеба вдоль побережья Южной Африки. Тысячу шестьсот километров, до окрестностей Кейптауна, они гнались за призраком, след которого постепенно исчезал, словно отпечатки ног на песке.

И вот 16 октября монахини добрались до утесов мыса Кейп-Пойнт, которым кончается Африканский материк. Четыре обессилевшие от долгого пути молодые женщины молча смотрели на темные воды возле мыса Доброй Надежды и на грузовое судно, которое упорно боролось с течениями. Это был контейнеровоз, только что вышедший из Обманного залива.

След Калеба оборвался здесь, на самом краю Черного континента, в том месте, где пена Атлантики сливается с пеной Индийского океана в одну огромную движущуюся холодную пустыню. И здесь четыре монахини поняли, что проиграли бой.

На юг – четыре тысячи километров холодной воды, а потом Антарктида с ее вечными льдами. Между ней и Африкой нет ничего, даже островка, даже скалы. На западе – восемь тысяч километров между Африкой и Южно-Американским материком. На востоке такая же пропасть до берегов Австралии. В тот день Мэри-Джейн Барко написала в своем блокноте:

Да простит нас Бог.

И да защитит Он нас теперь от великого зла, которое распространяется по миру.

73

Из громкоговорителей в салоне самолета звучит объявление, что он пересек границу штата Небраска и температура резко падает, а это значит, что над Скалистыми горами собирается снежная буря. Паркс поднимает взгляд от досье и снова прижимает нос к иллюминатору. Теперь весь горизонт занимает зеленый океан великих равнин. Мария смотрит на тонкую пленку инея, которая образуется на плексигласовой поверхности и постепенно закрывает пейзаж. Клуб густого пара вырывается из турбин, и крылья самолета начинают блестеть в ледяном воздухе. Мария прислушивается. Гул двигателей меняется по мере того, как пилот дает больше газа, чтобы компенсировать вес льда, образовавшегося на корпусе. Молодая женщина представляет себе, какой холод ей придется вытерпеть перед тем, как она доберется до этого проклятого монастыря в глубине Скалистых гор, и проклинает Кроссмана. Потом она снова погружается в чтение.

После Дурбана не было никаких сообщений от монахинь ни в одной крупной ежедневной газете мира. А если судить по записям в блокноте Мэри-Джейн Барко, охота на человека, кажется, прекратилась там, на краю Африки. Но когда Мария перелистывает еще несколько страниц, ее глаза округляются от изумления: она обнаруживает в досье отчет южноафриканской морской полиции. Слог этого документа очень отрывистый и бессвязный. Но в нем подробно описаны несколько странных явлений, имевших место в открытом море возле островов Тристан-да-Кунья. Этот архипелаг затерян посреди Атлантического океана, от него до южноафриканского побережья больше двух тысяч пятисот километров. Странности случились в ночь с 27 на 28 октября, через полторы недели после того, как монахини потеряли след Калеба.

Команда пассажирского судна «Морская звезда» приняла сигнал бедствия с контейнеровоза «Мельхиор», который после стоянки в Кейптауне шел в Аргентину. «Морская звезда» глубокой ночью направилась к тем, кто послал сигнал. В отчете были подробности: команда «Морской звезды», увидев «Мельхиор», остановила двигатели. Нос «Мельхиора» бил по волнам – признак того, что грузовое судно дрейфовало.

Моряки с «Морской звезды» поднялись на борт контейнеровоза и прошли по палубам, не увидев на них ни одного человека. Потом чей-то бесцветный голос сообщил по радио, что в коридорах ковровое покрытие на полу залито кровью и видно много следов борьбы, в том числе крупные дробины в стенах и пролетевшие мимо цели пули в дверях кают. Идя дальше, моряки с «Морской звезды» обнаружили четыре ужасно изуродованных трупа, которые были искромсаны каким-то непонятным образом. Затем они дошли до мостика, где укрылись выжившие вначале члены экипажа «Мельхиора». Но существо, убившее тех четверых, добралось и до остальных.

Было обнаружено, что одной шлюпки не хватает. Тогда капитан «Морской звезды» приказал осветить океан мощными прожекторами своего судна, но это не принесло успеха. Поэтому команда «Морской звезды» сообщила о случившемся в южноафриканскую морскую полицию и продолжила свой путь на запад.

Дрожа от нетерпения, Паркс принялась листать страницы кроссмановского отчета, чтобы сопоставить даты. После Дурбана монахини молчали два месяца, а потом Патриция Грей опубликовала новое объявление в «Ла Насьон», ежедневной газете, которая издается в Буэнос-Айресе. Охота началась снова. Мария возвращается на несколько страниц назад. Оказывается, «Морская звезда» шла в Пунта-Аренас, порт на Огненной Земле, на самом краю Южно-Американского материка. Молодая женщина закрывает глаза, чтобы справиться с головокружением. Калеб покинул Кейптаун на грузовом судне «Мельхиор», на том самом контейнеровозе, борьбу которого с течениями монахини увидели, когда смотрели с южного конца Африки на темные воды. Должно быть, он спрятался в трюме. Когда «Мельхиор» приближался к островам Тристан-да-Кунья, кто-то из моряков, должно быть, заметил Калеба, и тот убил весь экипаж. Через грязные стекла мостика, куда Калеб пришел добить выживших людей с «Мельхиора», он заметил огни «Морской звезды». Тогда он отвязал одну из шлюпок, прыгнул в море и поплыл изо всех сил, чтобы спастись от форштевня приближавшегося корабля. Он влез на борт «Морской звезды» и прятался на ней, пока она не дошла до места назначения.

Над Калебом спали сотни отпускников. Паркс почувствовала, что ее слегка тошнит, когда представила, что произошло бы, если бы кто-то из экипажа «Морской звезды» разбудил Зверя.

74

Услышав о резне на борту «Мельхиора», четыре монахини прилетели на южную оконечность Чили. Они приземлились в Пунта-Аренасе, в аэропорту имени Карлоса Ибаньеса за несколько часов до прибытия «Морской звезды». Потом они приехали в морской порт и ждали, пока вдали покажутся дымы пассажирского корабля. Первыми их заметила Дороти Бракстон. «Морская звезда» в это время медленно плыла по белой воде Магелланова пролива.

Монахини направили свои бинокли на палубы, где толпились сотни пассажиров. Они долго и подробно рассматривали всех, кто там стоял, потом наблюдали за ними, когда те спускались по только что поданным трапам. Никаких следов Калеба.

Четыре монахини дождались ночи и пробрались на борт «Морской звезды» и при свете фонарей обыскали ее трюмы. Они обнаружили убежище Калеба возле одной из труб системы кондиционирования воздуха. Нашли это место так же, как продвигались вперед уже много месяцев, – по знакам смерти и опустошения, которые Калеб оставлял после себя. То есть по трупам крыс, мертвым насекомым и мухам. Но на этот раз их внимание привлек другой след. Калеб, который провел в этом тесном и темном углу шестнадцать дней, нацарапал на трубе целый лес крестов и море лиц, кричащих от боли, – хор проклятых душ. Над этой фреской он сделал надпись на латыни, которую монахини сфотографировали. Ad Majorem Satanae Gloriam, написал Калеб. «Ради большей славы Сатаны».

Затем монахини обыскали лабиринт вентиляционных труб до самого машинного зала, но напрасно: должно быть, Калеб спрыгнул с пассажирского судна далеко от берега. Однако он оставил после себя достаточно следов, чтобы они смогли снова начать охоту.

Паркс возвращается к объявлению, которое Патриция Грей опубликовала в буэнос-айресской газете «Ла Насьон» 16 ноября – через несколько дней после прибытия «Морской звезды».

Все дорогие родственницы!

Тетя Марта скончалась.

Приезжайте ко мне как можно скорее.

Еще одна затворница убита в своем монастыре. И по-прежнему ни слова о содержании евангелия, ради которого Калеб убивал этих женщин.

Следующие объявления появились через одинаковые промежутки в различных южноамериканских газетах – в бразильской «Глобо» из Сан-Паулу, в парагвайской «Ультима Ора» из Асунсьона и в боливийской «Ла Расон» из Санта-Круса. Потом убийца направился прямо на север, к экватору: следующее объявление появилось, тоже в ноябре, в перуанской ежедневной газете «Ла Република» из Лимы. Потом было еще одно – в газете «Ла Патриа» из колумбийской Картахены.

Паркс листает отчеты колумбийской полиции о невыносимо жестоком убийстве матери Эсперансы, настоятельницы картахенских затворниц. А когда она видит фотографии места преступления, у нее становится сухо во рту. Лишь несколько сухожилий удерживали несчастную настоятельницу на кресте: так зверски терзал ее Калеб. Он не только прибил старую монахиню к кресту и надругался над ней, он еще и запытал ее до смерти. Было похоже, что убийца хотел узнать от нее что-то, что было известно только ей и чего не знали другие убитые затворницы.

Мария просматривает комментарии Кроссмана по поводу этого последнего убийства. Как и все остальные затворницы, мать Эсперанса была библиотекарем своего монастыря. Именно у нее находились ключи от запретных библиотек – укрепленных комнат, в которых ее орден держал самые опасные из хранившихся у него рукописей.

Паркс продолжает читать. После Картахены убийства возобновились в Мексике. Потом они продолжались в Соединенных Штатах – в общине из города Корпус-Кристи в Техасе и в другой, из Феникса в Аризоне. Последнее убийство произошло в штате Колорадо, в маленьком монастыре, затерянном в Скалистых горах. И там четыре монахини едва не настигли Калеба.

Через несколько дней они снова отыскали его следы в Геттисберге и одна за другой приехали туда, чтобы положить конец бешеному разгулу убийцы. Но рядом с Геттисбергом нет ни одного монастыря затворниц, только богатые рыбой пруды и леса до самого горизонта.

Чтобы заманить четырех исчезнувших потом монахинь в этот малонаселенный край, Калеб начал выкапывать мертвецов из могил на уединенных кладбищах, а вырытые трупы собрал в склепе посреди Оксборнского леса. Статьи об этих кощунствах появились на первых полосах местной прессы, потом – в ежедневных газетах больших городов. И наконец монахини, листая газеты, увидели эти статьи. Паркс откидывает голову на спинку кресла. Да, именно так четыре женщины, исчезнувшие в Геттисберге, бросились в пасть волка.

Потом их одежда была найдена на границе леса. Мария не могла понять одного: почему Калеб так рисковал? Почему он просто не исчез после того, как убил своих преследовательниц? Только по одной причине: потому что хотел приманить ее. Он хотел, чтобы она бросилась разыскивать Рейчел, пошла по следам девушки и обнаружила мертвецов в склепе. Это, конечно, верно. Но зачем ему это было нужно? Этого Мария не знает. Она устало закрывает глаза и слушает шелестящий гул двигателей. Громкоговорители снова трещат, Мария еще успевает услышать голос командира, сообщающий, что самолет вошел в зону турбулентности. Потом она погружается в глубокий сон без сновидений.

Часть пятая

75

Игарапе-до-Жаманокари, приток Рио-Негро, леса бассейна Амазонки

Спящий человек чувствует, как далекий свет солнца касается его век. Пирога плывет под плотным навесом из ветвей. Солнечные лучи проникают в щели между ними, и пятна света чередуются с большими участками тени. Маленькое суденышко скользит по илистой воде Игарапе – медленной реки, которая извивается под густыми деревьями.

Спящий чувствует запах гребцов, которые налегают на весла рядом с ним. От их подмышек пахнет потом, и струйки этого прогорклого запаха смешиваются с ароматами перегноя и зеленой воды. Кроме плеска весел и размеренного дыхания гребцов, не слышно ничего: лес молчит. Ни крика обезьяны, ни песни птицы. Правда, насекомые вернулись: их гудящие полчища снова заполнили лес.

Укрывшись за закрытыми веками, как за стеной, спящий чувствует, как тучи комаров садятся на его голые руки и ноги. Его горло горит от невыносимой жажды. Миллиарды капель жидкости выделяются из его тела и выступают на коже. Он слушает шорох воды, мягко принимающей дно пироги. Он слушает скрежет корпуса, который царапают ветки, и плеск маленьких водоворотов, рождающихся от весел, размешивающих теплую воду. Потом он пытается пошевелить руками и внезапно понимает, как устал. Его тело отяжелело от утомления, а на душе у него темно.

Ему кажется, что он пробыл без сознания сотни лет. Он пытается вызвать в уме воспоминания, сложить их одно с другим. Но память пуста. Вернее, те обрывки картин прошлого, которые в ней есть, теперь недоступны, словно закрашены чем-то темным. Осталась только густая тьма без образов, запахов и звуков, как пятно чернил, если целая бутылка их пролилась на книгу. Или как слой свежего цемента на древней фреске.

Древняя фреска!

Спящий вздрагивает. Он начинает лихорадочно соскребать ногтями слой, закрывший его воспоминания. Как археолог, он бьет по цементной плите, раскалывает ее, дробит на мелкие куски и находит под ней красные и синие фрески на своде подземелья, освещенные огнем факела. Получилось! Спящий вспомнил то, что произошло. Его веки дрожат, ладони сжимаются, и ногти царапают по дну пироги. Первые ольмеки – мужчина и женщина, потерянный рай и архангел Гавриил, который вручает огонь племени избранных. Спящий мысленно возвращается в прошлое и снова замирает у последней фрески. На ней – три креста на вершине ольмекской пирамиды. Ему становится страшно. Он задерживает в памяти воспоминание о Христе на фреске, который смотрит на толпу, извивается на кресте и громко кричит, проклиная собравшихся людей. Об Иисусе, который стал бедой для ольмеков.

– О господи! Я вспоминаю…

Плеск весел затихает, пирога замедляет ход. Утомленное бородатое лицо наклоняется над спящим. Бородач говорит с ужасным акцентом на смеси португальского, немецкого и индейских диалектов бассейна Ориноко:

– Добро пожаловать в мир живых, отец Карцо! Мы много молились о спасении вашей души, пока вы боролись с тьмой.

– Кто вы?

– Пастор Герхард Штайнер. Я руковожу протестантской миссией Сан-Хосе де Констенца. Охотники обнаружили вас, когда вы блуждали по джунглям, и вертолет бразильской армии доставил вас ко мне.

– Где мы?

– Сейчас мы спускаемся по Игарапе-до-Жаманакари к Рио-Негро. Мы очень близко от Манауса.

Карцо хватает Штайнера за рукав:

– Яномани! Надо им помочь!

Даже под загаром заметно, как бледнеет лицо пастора.

– Армия направила патруль в Сан-Хоакин. Я поймал их радиограмму. Там остались одни трупы. Великое зло… унесло все. Теперь оно распространяется по центру лесов и движется к дельте Амазонки.

– А отец Аламеда?

Тень скользит по лицу пастора.

– Сейчас вам надо отдохнуть.

– Штайнер! Скажите мне, что стало с Аламедой?

– Мы нашли его труп, висящий на дереве. Рыжие муравьи съели его лицо.

– Господи…

– Что случилось, отец Карцо? Что яномани разбудили в глубине леса?

Карцо закрывает глаза и старается отыскать среди обломков своей памяти другие воспоминания. Фреска… Христос с глазами полными ненависти. Факел трещит и гаснет… Он идет в темноте, доходит до пещеры в чреве горы. Круг свечей. В центре этого круга стоит какое-то существо. Существо, которое…

– Отец Карцо, вы помните, что произошло?

– Нет, я не знаю, что случилось… Теперь уже не знаю.

– Попытайтесь, отец! Умоляю вас!

Карцо сосредоточивается. Он вспоминает дрожащий огонь свечей, запах падали и серы.

Свет, и в центре его существо, которое раньше было Малуной. Карцо вздрагивает: он чувствует, что чернота этой губительной силы втягивает в себя его душу. Предсмертные муки души и смерть Бога. Карцо понимает, что его вера ничего не может сделать против такой черноты. Он входит в круг света, останавливается перед демоницей и вдыхает отвратительную вонь, которая исходит из ее горла. Последнее, что он помнит, – странное оцепенение, охватившее его мозг. Потом ноги тоже ослабли, и он упал на колени перед демоницей. То, что было после этого, навсегда стерлось из его памяти. Остались только клочки образов, несколько звуков и запахи.

Он чувствует, как зашевелилась вода под пирогой. Вместо медленной реки под ней теперь резвый поток – быстрый и капризный. Карцо открывает глаза. Небо из ветвей разрывается над его головой; берега постепенно удаляются один от другого.

Пирога только что покинула грязную медленную воду игарапе и вошла в быструю воду Рио-Негро. В передней части лодки раздается крик. Обессилевший от усталости Карцо садится и смотрит в ту сторону, куда указывает туземец из племени матуракас. Сквозь редеющий туман он различает деревянные набережные и лачуги на сваях. За ними виден порт, где старые грузовые суда со ржавыми боками ждут, пока на них погрузят каучук. Еще дальше можно рассмотреть купола в центре города и шпиль иезуитского собора Непорочного Зачатия Богородицы.

– Манаус! Манаус! – громко кричит туземец и бьет ладонью о ладонь.

Карцо снова ложится на дно лодки и закрывает глаза.

76

Денвер, международный аэропорт имени Степлтона

Когда Мария Паркс выходит за дверь самолета, из ее рта вырывается пар. В ледяном воздухе кружатся первые хлопья снега.

В терминале Мария подходит к стойке компании «Авис», достает кредитную карточку Кроссмана и берет напрокат «кадиллак-эскалада» – чудовище весом три тонны на широких шинах. Это идеальная машина для штурма заснеженных дорог штата Колорадо. Потом Мария пересекает застекленный тамбур аэропорта и оказывается на автомобильной стоянке, где выстроились в ряды десятки лимузинов и машин класса четыре на четыре.

Сев в «кадиллак», она сразу же включает зажигание. Салон наполняется гудением, а электроника автоматически регулирует высоту педалей, положение сиденья и зеркал заднего обзора. Потом Мария пристегивается ремнем безопасности, и шестилитровый двигатель V8 сдвигает автомобиль с места. Мария, маневрируя, выводит «кадиллак» со стоянки, отъезжает от аэропорта по бульвару Пенья, потом сворачивает на федеральную дорогу номер 70 и едет в сторону Денвера.

Мария улыбается девочке, которая показывает ей нос через заднее стекло «тойоты», сворачивает вправо и устанавливает ограничитель скорости на восемьдесят километров. Вдали видны на фоне неба вершины гор Колорадо. Мария подавляет зевок и включает радио. Устройство выбора станций настроено на KOA – станцию, по которой постоянно передают новости. В салоне начинает звучать гнусавый голос диктора. Он читает прогноз погоды:

«Мы только что получили тревожное сообщение радиостанции KFBC, которая базируется в Шайенне. Оттуда сообщают, что буря обрушилась на север штата Вайоминг и что в Йеллоустонском парке и у подножия гор Бигхорн выпало уже сорок сантиметров снежной пыли. Судя по силе ветра, чуть меньше чем через четыре часа циклон достигнет гор Ларами и границы штата Колорадо. Затем он обрушится на города Боулдер и Денвер. Горные перевалы и дороги в долинах станут непроходимыми».

Диктор заканчивает прогноз обычными в таких случаях рекомендациями. Мария выключает радио. Четыре часа отсрочки. Этого времени хватит только на то, чтобы заехать по пути в бюро ФБР и добраться до монастыря затворниц в Сент-Круа. Вернуться назад она не успеет. Значит, ей придется ждать конца бури в монастыре и она может застрять на высоте двух тысяч пятисот метров среди монахинь, которые до сих пор живут в Средневековье и главное занятие которых – изучать сочинения сатанистов. Читая такие ужасы, эти старые ведьмы легко могли свихнуться. Она представляет себе заметку на первой полосе газеты «Новости города Святого Креста»: «Убийство в монастыре. После сильнейшей снежной бури, которая несколько дней обрушивалась на наши края, полиция Сент-Круа обнаружила останки Марии-Меган Паркс, агента-профайлера ФБР, которая специализировалась на охоте за серийными убийцами. Первые результаты расследования позволяют предположить, что молодая женщина попросила убежища у монахинь из Сент-Круа и была съедена живой во время плохо закончившегося сеанса экзорцизма».

– Перестань дурить, Мария.

Паркс сказала это вслух, чтобы успокоить себя, но ее голос прозвучал так хрипло, что она вздрогнула и взглянула в зеркало заднего обзора – нет ли кого на заднем сиденье. Потом она расслабилась и снова сосредоточилась на дороге.

В конечном счете она опасается не затворниц. И не того, что ей придется провести одну или две ночи в горах. Она в ужасе оттого, что уверена: Калеб не умер и его дух преследует ее. Это похоже на то, что любой человек чувствует, проходя ночью по автомобильной стоянке, на которой нет людей. Он ни о чем не думает, и вдруг его охватывает ужас. Человек оборачивается. Сзади никого нет, но его сердце леденеет от необъяснимого страха. А причина испуга – дуновение разгневанных мертвецов. Струя воздуха, который движется, когда они задевают вас в темноте. Именно такое дуновение Калеба Паркс чувствует с тех пор, как покинула Бостон. Кроме фотографических видений, в которых она занимает место жертв серийных убийц, у нее иногда бывают еще более мучительные видения. О них Мария никогда не рассказывала никому, даже калифорнийскому врачу, который определил у нее медиумический реактивный синдром. С тех пор как Мария вышла из комы, она иногда видит мертвых.

77

Манаус. Пирога вышла из основного русла Рио-Негро и теперь плыла по одному из рукавов этой реки, который заходит в глубь города. Она причаливает к плавучей пристани, где лодки-гамаки стоят рядом с плоскодонными лодками рыбаков, которые ловят на них пираний. Отец Карцо поднимает взгляд и смотрит в сторону дебаркадера. Странные клубы дыма заволакивают город.

– Зло распространяется, – произносит он и поворачивается к пастору, который стоит в середине лодки.

Из-за соломенной шляпы на голове и бороды, которой заросло его лицо, Штайнер похож на сошедшего с ума беглеца с каторги. Приняв амулет, который один из индейцев матуракасов надевает ему на шею, экзорцист уходит с пристани в ту сторону, где видны вдали колокольни собора Непорочного Зачатия Богородицы. В соборе ему поможет советом отец Джакомино, большой знаток Лукавого и темных сторон человеческой души.

В старой части города, где обжигающее дыхание леса смешивается с туманом Рио-Негро, жара такая, что асфальт стал мягким и сандалии отца Карцо оставляют на нем отпечатки. Ряса священника намокла от пота, перед его глазами кружатся светящиеся точки.

Ему кажется, что по мере того, как он приближается к собору, свет становится другим. Солнце в молочно-белом небе как будто теряет блеск. Словно оно становится холодным.

Карцо ускоряет шаг. Фасад собора, силуэт которого он видит впереди, становится все больше. Внезапно священник замечает, как тихо в городе. Эта глубокая тишина словно соткана из струй воздуха, ее подчеркивают лай собак и стук ставней. Кажется, что сердце амазонского городка перестало биться. Потом до его сознания доходит, что на улице, по которой он идет, нет ни одного прохожего, а витрины магазинов закрыты шторами. Тележки торговцев пряностями на тротуарах имеют такой вид, словно хозяева их бросили. Лишь несколько одетых в лохмотья старух метисок еще не успели скрыться и шли мимо священника, таща за собой полуголых детей. Карцо удержал одну из них за рукав и спросил, что происходит.

Старуха указала на небо и прошептала, что приближается буря. Потом она заметила крест, висевший поверх рясы на груди Карцо, упала на колени и поцеловала ему руку. Слезы метиски капали ему на ладонь, он чувствовал их прикосновение к своей коже. Старуха выглядела напуганной до ужаса.

– O Diabo! O Diabo entrou na igreja!

«Дьявол вошел в церковь!» Метиска несколько раз повторила эти слова, целуя ладонь священника дрожащими губами. Карцо посмотрел туда, куда она указывала, – и волосы у него на голове встали дыбом. Лестницы и паперть собора невозможно было различить под множеством сидевших на них птиц. Казалось, что эта армия клювов и пестрых перьев охраняет вход в церковь. Бесчисленное множество колибри и попугаев проносились над улицей, кружась в потоках воздуха над самым асфальтом. Они как будто подчинялись чьему-то голосу, который приказывал им преградить путь к собору. Дунул ледяной ветер, который остудил капли пота на лбу Карцо.

Священник приготовился продолжить свой путь, но вдруг ладонь старухи с удивительной силой сжала его пальцы. Он поморщился и попытался вырваться из ее хватки, но не смог. Тогда он схватил старуху за волосы. Та подняла голову. Глаза у нее белые, кожа на лице дряблая, и от этого оно похоже на восковую маску, стоящую у огня. Из ее неподвижных губ звучит замогильный голос:

– Не входи сюда, Карцо. Я велел тебе не ввязываться в это дело. Я говорил тебе, чтобы ты не становился у меня на пути. Но ты меня не послушался.

Карцо вздрагивает: он узнал голос, который звучал в его телефоне в Сан-Франциско. Голова метиски падает на грудь. Старуха отпускает руку священника и остается стоять на коленях посередине улицы.

Экзорцист сжимает свой амулет, чтобы вызвать богов леса, и идет навстречу птицам. Их копошащаяся масса теснее смыкается вокруг него, птицы сердито кричат. Попугаи кружатся в нескольких сантиметрах от его лица. Как только он ставит ногу на первую ступеньку, птичьи крики мгновенно смолкают. Небо над собором становится черным, над площадью начинает дуть ветер, который поднимает вихри пыли.

Экзорцист смотрит на фасад собора. Яростно хлопая крыльями, чтобы сохранить равновесие, птицы заняли башни и края колодцев, уселись на крышах. Они роняют целый дождь помета на своих сородичей, оставшихся на крыльце. Когда Карцо собирается поставить ногу на вторую ступеньку лестницы, колокола собора начинают звонить, и их звук заставляет взлететь с колокольни тучу голубей.

Карцо медленно всходит по остальным ступеням. Толпа птиц расступается перед ним и снова смыкается за его спиной. Священник идет по этой движущейся тропе к двери. Большие капли помета шлепаются ему на плечи, лицо и волосы, и за время пути он много раз вытирает их рукавом своей рясы.

78

Мария Паркс начала видеть мертвых через несколько дней после того, как вышла из комы. Первой была старуха по фамилии Хейзл, лежавшая в палате 789, в конце коридора. Паркс остановилась перед ее дверью и взглянула на эту больную. Старая женщина была привязана к кровати ремнями, к ее рукам и исхудавшему туловищу были прикреплены какие-то трубки. Рядом стояла машина, помогавшая ей дышать. Это устройство посылало в загрязненные сорока годами курения легкие несколько сантилитров кислорода. Он обжигал легкие, и это вызывало у больной ужасные приступы кашля. Она болела эпидермоидной карциномой. Странное название для этой гадости – опухоли, которая достигла размеров мяча для гольфа и посылала метастазы во все тело женщины, порождая другие опухоли. Старая Хейзл была в терминальной стадии болезни.

Широко раскрытые глаза больной были полны боли и горя. Она рукой сделала Марии знак подойти, и та на цыпочках вошла в ее палату. В комнате пахло формалином. В дальнем конце палаты на другой постели стонала другая умирающая; трубка, вставленная в ее горло, всасывала выделения, которые засоряли ее бронхи. Мария подошла к старухе Хейзл. У той были такие хорошие добрые глаза, что молодая женщина присела на край ее кровати и позволила умирающей обхватить ладонями ее ладони. А потом старуха сдавила их так, что суставы Марии затрещали. Губы Хейзл искривились в оскале ненависти, и из трубки, вставленной в ее горло, раздался металлический голос:

– Кто ты такая, паршивая шлюха, и как это получается, что ты меня видишь? Ты не должна меня видеть! Слышишь? Ты не можешь меня видеть!

Паркс стала вырываться из рук этой сумасшедшей. Она боролась изо всех сил. Вдруг Хейзл отпустила ее руки, и Паркс убежала.

В коридоре она бросилась в объятия оказавшейся рядом медсестры и, всхлипывая, сказала, что сумасшедшая старуха из палаты 789 хотела ее убить.

– Какая сумасшедшая старуха?

– Хейзл. Так было написано над ее графиком температуры.

В наступившей тишине Мария услышала, как сердце медсестры вдруг застучало гораздо быстрей.

– Марта Хейзл из палаты 789?

– Да.

– Я позову врача, дорогая, и он пропишет вам успокоительное. А пока вы будете его ждать, отдохните: это вам нужно.

Паркс вырвалась из ее объятий.

– Какого черта! Я же вам говорю, что она пыталась меня убить!

– Это невозможно.

– Почему?

– Потому, моя милая, что она умерла больше недели назад.

Мария покачала головой, вцепилась пальцами в ладонь медсестры и привела эту женщину в палату 789.

Когда Паркс туда вошла, старуха Хейзл сидела на своей кровати, поджав ноги, и была совершенно голая. Ее увядшие груди и волосы на лобке оказались рядом между тощими бедрами. В желтых от табака пальцах она держала сигарету, и при каждой затяжке из трубки в ее горле вырывалась струйка дыма. Мария в ужасе застыла на месте, указывая на нее пальцем.

– Я же вам говорила, что она здесь! Это она пыталась меня убить!

Медсестра посмотрела туда, куда указывал палец молодой женщины. Но, сколько ни глядела, видела только, что кровать, на которой лежала Марта Хейзл, теперь пуста, машина, помогавшая Хейзл дышать, убрана на больничный склад, а матрас покрывает толстый пластмассовый чехол. Медсестра положила руку на плечо Марии и сказала:

– Дорогая, перестаньте мучить себя. На этой кровати никого нет. Я вам говорю: она умерла и похоронена. Это было неделю назад.

Мария почти не слушала ее и постаралась скрыть фиолетовые синяки на своих запястьях. Потом она стала смотреть в глаза Марте Хейзл, которая глядела на нее сквозь дым своей сигареты. Из ларингофона старухи снова раздался металлический голос:

– Не утомляй себя, дорогая Мария. Эта толстая корова не может ни видеть, ни слышать меня. А ты возвращаешься из мира мертвых. Ты оставила в нем часть себя, и поэтому ты меня видишь. Но я тоже тебя вижу, паршивая шлюшка. Смутно, но вижу.

Приступ кашля заставил старуху согнуться пополам; по ее подбородку потекла струйка крови и стекла на горло.

– Черт, как обидно! Теперь у моих сигарет совершенно нет вкуса. Но кашлять я продолжаю и теперь, когда мертвая. Ты веришь в это?

Марта Хейзл широко улыбнулась, открыв два ряда острых зубов. Паркс упала без сознания на руки медсестры.

* * *

Давя на тормоз, чтобы дать возможность ехавшему впереди пикапу свернуть в сторону, Мария вздрогнула, вспомнив о Марте Хейзл – первой из своих мертвецов. Сколько их она с тех пор встречала на своем пути! Мертвецов, гулявших по лицам, неподвижных мертвецов на террасах кафе, гниющих мертвых детей, которые прыгали через скакалку на школьных дворах, стариков, бродивших по кладбищам, и разложившихся женщин в старомодных платьях, которые мелкими глотками пили вино из пыльных бокалов посреди веселых компаний за столами крупных ресторанов. Неупокоенные мертвецы, которые не нашли путь на тот свет.

Молодая женщина сворачивает с федеральной дороги номер 70 и едет по Колфакс-авеню до Денверского зоопарка. Снежные хлопья уже начинают припудривать газоны. Потом она поворачивает на Стаут-стрит и едет до пересечения этой улицы с Брайтон. Чей-то пикап резко тормозит перед зданием бюро ФБР: должно быть, водителю пришла на ум прекрасная мысль предоставить ей в два раза больше места для парковки. Мария выключает зажигание и смотрит на часы: 17 часов.

79

Отец Карцо открывает дверь собора, и ему в ноздри ударяет сильный запах смолы и жженого мяса. Воздух наполнен дымом ладана. В этом ароматном тумане блестит множество желтых точек – свечи всех размеров. Если не считать этих язычков пламени, собор погружен в почти полную темноту. Ее нарушает лишь дневной свет, проникающий сюда издалека через витражи.

Экзорцист застывает на месте: его ноздри почувствовали тошнотворный сладкий запах фиалки – запах Дьявола. Какое-то время Карцо неподвижно стоит на пороге. Для обычного верующего эти средневековые запахи не значат ничего, но для экзорциста они имеют значение. Ладан Бога борется со сладкой вонью Дьявола. Отец Джакомино и его иезуиты впустили что-то в собор.

Карцо втягивает ноздрями запах и подробно анализирует его. У экзорциста вырывается вздох облегчения: аромат ладана и жирный запах свечей почти одержали победу над запахом фиалки и дымом сожженного мяса. Почти, но не полностью. Значит, иезуиты выиграли первый раунд боя. То, что запахи зла продолжают сопротивляться запаху святой смолы, увы, означает, что Зверь по-прежнему здесь. Дьявол ранен, но не побежден.

Карцо медленно идет в сторону хоров и слышит, как его шаги отдаются эхом под сводом. Скамьи и молитвенные скамейки с обеих сторон от центрального прохода разбиты. По оставшимся от них кучам деревянных обломков и бархатным подушкам видно, что скамьи были брошены вниз с большой высоты и разбились от удара о пол.

Под ногами священника шуршит бумага, и он, услышав этот шум, опускает глаза. Страницы из молитвенников и бумажные образа святых разлетелись почти по всему собору и покрывают пол. Он также замечает на мраморных плитах шарики из самшита. Сотни их рассыпались по полу, словно бусины из огромного ожерелья. Карцо поднимает один шарик, кладет себе на ладонь и рассматривает. Это бусина от четок. Карцо закрывает глаза. Верующие молились, когда Зверь вошел сюда. Четки, обмотанные вокруг их пальцев, мгновенно разорвались под действием злой силы, овладевшей собором.

Экзорцист подходит к чаше, вделанной в один из столбов. Она предназначена для святой воды, но та вода, которая еще шевелится на дне чаши, – гнилая. Карцо наклоняется, чтобы принюхаться к ней, но сильный запах серы заставляет его отшатнуться. Он зажимает себе ноздри, касается воды пальцами – и едва сдерживается, чтобы не выругаться от боли. Когда-то святая вода стала горячей, как кипяток.

Продолжая идти к хорам, Карцо замечает, что исповедальни из массивного дерева с обеих сторон собора тоже повреждены: их стены расколоты трещинами, а занавески исчезли: похоже, они сгорели в огне сильнейшего пожара. Священник поднимает глаза. Гипсовые статуи ангелов, которые слушают прихожан, поверяющих свои грехи священникам, разлетелись на куски. В других статуях, расположенных дальше, появились черные трещины. Карцо срывает покрывало со статуи Богородицы – и замирает на месте. В колеблющемся свете свечей он видит тонкие струйки крови, которые вытекают из глаз статуи. Эти струйки вьются вдоль бороздок мрамора, окрашивая их в красный цвет, и стекают на пол.

Дойдя до конца, Карцо останавливается: его чувства только что уловили последний знак: тусклые красные огни по бокам алтаря, означающие присутствие Бога, теперь погасли. Глаза Карцо вглядываются в темноту. В его ноздри врывается множество запахов. Но среди их буйства нет одного аромата – того, который должен быть сильнее всех остальных, того, который так прекрасен и благороден, что душа любого человека, вдохнувшего этот аромат, расцветает, как распускающийся цветок. Запаха роз, которым всегда сопровождается присутствие Господа. Здесь не было ни малейшего следа роз Бога или запаха амбры – аромата архангелов. Не было даже ни намека на запах ландыша – аромат святых или слабый запах лилии – аромат Богородицы. И Карцо понимает, что Бог и Его небесная свита покинули собор, отдав иезуитов во власть Зверя.

Он уже готов был дать волю одолевавшей его печали, но тут из подвалов собора донесся далекий крик.

Карцо опускает глаза и видит, что он стоит на вентиляционном люке и закрывающая люк решетка раскинула свой узор из кованого железа под его сандалиями.

Он наклоняется и чувствует сильные запахи ладана и фиалки, которые исходят из недр здания. Новый крик, приглушенный расстоянием, вырывается наружу через решетку. Бой продолжается в подземельях.

80

В бюро ФБР не было ни души. Только за пуленепробиваемым стеклом сидела дежурная секретарша. Паркс подошла к ней, показала свое удостоверение и положила свой служебный пистолет в открывшийся перед ней металлический ящик. Служащая потянула ящик к себе, вынула оружие и положила его в шкаф. Без своего пистолета (марки «Глок», калибра девять миллиметров), которым она воспользовалась всего раз сто за одиннадцать лет службы, Мария чувствовала себя голой. Женщина протянула ей из-за стекла формуляр, который надо было подписать.

– Где дежурная команда?

Четыре агента постоянно дежурят на этажах. Все остальные расследуют осквернения могил. За последнее время был целый ряд таких случаев. Как будто все почитатели Сатаны в штате Колорадо до самой границы с Вайомингом передали друг другу по цепочке приказ выкапывать мертвецов и резать козлов на кладбищах.

– У вас здесь много сатанистов?

– В Болдере есть большая община таких парней. Они носят черные плащи, рисуют на стенах пятиконечные звезды и пьют пиво, произнося латинские изречения наоборот. По моему мнению, если Сатана существует, у него нет ни черта общего с такими поклонниками. А вы почему сюда приехали?

– Из-за почитателя Сатаны.

– В самом деле?

– Да. Но мой сатанист еще и серийный убийца. Поэтому я уверена, что его Сатана принимает всерьез.

– Интересная дичь. Это похуже, чем убийца детей. Я права?

– Мне нужен компьютер и высокоскоростной Интернет.

Секретарша с обиженным видом указала Марии на зал информационных поисков – кабинет 1119 в конце коридора. Она была обижена на посетительницу за этот сухой ответ.

Мария слышит приглушенное ковром постукивание туфель по полу. В кабинетах, мимо которых она проходит, светятся экраны компьютеров и портативные радиостанции потрескивают на своих подставках. Почти везде в пустоте звонят телефоны.

Паркс закрывает дверь кабинета 1119 и включает компьютер, который торжественно возвышается посреди груды документов и картонных стаканчиков. К стенам приколоты кнопками фотографии самых опасных бандитов штатов Колорадо и Вайоминг и рядом с ними объявления о розыске детей, пропавших много лет назад. В центре, под портретом президента, торжественно расположилась конституция Соединенных Штатов в пыльной рамке. Справа находится глянцевый буклет с фотографиями десяти самых разыскиваемых преступников мира. За их поимку предлагают награды в размере от ста тысяч долларов за киллера из наркокартелей по имени Пабло Томас де Лимасол до миллиона долларов за торговца атомными компонентами, которого звали Роберт С. Деннингс. Паркс присвистнула. Если бы она охотилась на такую дичь, то смогла бы купить себе казино в Вегасе. Но, увы, она выслеживает кросскиллеров, за которых американское правительство не дает ни денег, ни интервью.

Она вошла в базу данных сторожевых лабораторий, которые ФБР разместило в Соединенных Штатах, Мексике и Европе. В эти лаборатории поступают со всего мира сообщения об особо жестоких преступлениях, которые не удалось раскрыть местным полицейским. Сигналы о гнусных повторяющихся убийствах – делах рук серийных убийц, против которых обычные сыщики не могут сделать ничего, разве что сосчитать трупы. В особенности это относится к тем случаям, когда преступления совершает кросс-киллер. Чтобы иметь хотя бы маленький шанс схватить такого противника, надо войти в лабиринт его мыслей и найти оттуда выход раньше, чем это сделает он. При этом ты рискуешь навсегда заблудиться в лабиринте.

Именно это едва не произошло с Марией Паркс, когда она расследовала преступления Джиллиана Рея. Рей, студент из Нью-Йорка, отправился на два месяца отдыхать в Австралию. Два месяца езды автостопом по бесконечным извилистым дорогам в самых сухих пустынях мира. Две тысячи триста километров по обжигающим пескам, каменистым равнинам и безлюдным возвышенностям между Дарвином и мысом Нельсон. Одиннадцать убитых за два месяца. Их трупы были оставлены стервятникам и змеям.

81

Отец Карцо приводит в действие рычаг, скрытый под алтарем, и смотрит, как статуя святого Франциска Ассизского скользит по своему постаменту. В стене открывается узкое отверстие – тайный вход в подземелья, о существовании которых знали только иезуиты из Манауса и он сам. Отец Джакомино несколько месяцев назад доверил ему эту тайну, словно опасался чего-то.

Священник проходит в эту дыру и с помощью другого рычага закрывает вход за собой. Он слышит, как статуя поворачивается на постаменте, потом звучит приглушенный щелчок, и наступает тишина. Он спускается по лестнице, а далекие крики становятся все яснее.

Кто-то кричит от ужаса и боли. Слышны португальские и латинские слова. Раздается целый ураган голосов, которые отвечают друг другу, спрашивают друг друга о чем-то и постепенно затихают. Судя по гневной силе выкриков, которые отдаются эхом в подземельях, это коллективный экзорцизм – запрещенный обряд, который не применяется с самых мрачных лет Средневековья.

Дойдя до подножия лестницы, отец Карцо оказался в лабиринте переходов, вырубленных в фундаменте церкви. Определяя направление по воплям, он выбирает самый широкий и самый старый из этих проходов и вступает в него. Этот подземный ход освещен факелами, и пятна света лежат на стенах, словно брызги.

Священник нюхает воздух вокруг себя. Теперь запах зла гораздо сильнее, чем запах святой смолы. Иезуиты загнали Зверя в глубину этого туннеля, но Зверь еще не сказал своего последнего слова.

Карцо чувствует прикосновение струи теплого воздуха к своим ногам на уровне лодыжек, опускает глаза и видит отверстия, прорезанные в камне над самым полом. Это через них из вентиляционного колодца непрерывно течет воздух. Там тюремная часть подвала. Камеры, где португальские покорители этих земель держали в заточении туземцев и пиратов с Амазонки. Сквозь эти окошки он различает внутри камер ржавые цепи и железные ошейники, которые тюремщики надевали на заключенных. Вдоль стен бегут крысы, они испуганно пищат. Он просовывает руку в одно из них как можно дальше и ощупывает нацарапанные на стенах надписи – ругательства, прощальные слова и ряды палочек, которыми приговоренные к смерти отмечали проведенные в тюрьме дни, пока не умирали в петле. Отец Карцо уже собирается вынуть руку, но тут огонь факела освещает фигуру лежащего на полу человека. Священник толкает решетчатую дверь и входит в камеру. На песчаном полу он видит труп иезуита в черной рясе. Мертвец смотрит в темноту ничего не выражающим взглядом. Судя по положению тела, какая-то нечеловеческая сила разбила этому человеку затылок и раздробила кости. Лицо мертвеца так искажено страхом, что Карцо лишь с огромным трудом узнает его. Это брат Игнасио Констенца, иезуит, которого высоко ценили как специалиста, умевшего изгонять нечистых духов из людей и распознавать демонов по запаху. Волосы несчастного Игнасио поседели от неописуемого ужаса – так же, как волосы отца Аламеды у входа в ацтекский храм. Карцо касается пальцами век Игнасио и читает по нему молитву об умерших, а затем продолжает свой путь.

Чтобы не дать страху овладеть своим умом, экзорцист считает, сколько метров ему остается пройти до конца туннеля. Когда он делает двенадцатый шаг, по коридору проносится страшный вопль. Кто-то кричит от боли в предсмертной муке. Карцо останавливается и нюхает воздух. Запах фиалки постепенно наполняет подземелье, а запах ладана исчез. Иезуиты проиграли сражение.

Стук сапог. Карцо видит вдали огромную фигуру, которая приближается к нему. Никогда более черный мрак не овладевал его сердцем. Чернота уничтожает его душу, как уже было в ацтекском храме. Существо, которое подходит к нему, – абсолютное зло. По пути оно задувает один за другим факелы, впитывая в себя их свет. Священник каменеет от ужаса: ему навстречу идет сама ночь. Запах фиалки становился все сильнее. Когда из-за него становится невозможно дышать, экзорцисту удается стряхнуть с себя оцепенение. Он возвращается к камере, где покоился брат Игнасио, прячется в ее дальнем углу и закрывает лицо ладонями.

В проходе звучат шуршание, писк и пронзительные взвизгивания. Они служат аккомпанементом для быстрых шагов маленьких лап по песку пола. Сквозь полузакрытые веки священник видит пробегавшее мимо полчище крыс, которые скребли лапами пол, спасаясь от приближающейся опасности. Несколько грызунов пробираются в камеру и начинают кусать труп иезуита. Карцо прогоняет их ударами каблука. Крысы выбираются наружу через решетку и присоединяются к своей стае, шум которой уже затихает вдали. Потом наступает тишина.

Скрип сапог. В коридор врывается поток ледяного воздуха. Запах фиалки становится крепче и словно взрывается в ноздрях священника. Карцо раздвигает пальцы прижатых к лицу ладоней и смотрит сквозь щели. Существо как раз вошло в его поле зрения. Оно одето в черную монашескую рясу с капюшоном и обуто в тяжелые сапоги, которые носят паломники. Вор Душ! Вот кого иезуиты впустили в собор.

Сердце экзорциста бешено стучит в груди. Он ждет несколько минут, затем выпрямляется и выходит из камеры. Он нюхает воздух – Зверь ушел. Тогда он ускоряет шаг. Дойдя до конца коридора, он видит приоткрытую дверь. Здесь чувствуется запах пыли и натертого воском дерева – запах архивов.

Глаза Карцо постепенно привыкают к темноте, и он входит в библиотеку с колоннадами. Просторный зал загромождают перевернутые книжные стеллажи и подставки для книг. В толстом потолке прорезаны по диагонали маленькие окна с матовыми стеклами, вроде иллюминаторов. Они улавливают далекий солнечный свет и отбрасывают его на пол в виде широких пыльных лучей. Значит, делает вывод экзорцист, этот зал находится под городом.

Пол выложен мраморными плитками. Среди них Карцо видит синеватые, в форме ромба, которые складываются в надпись на латыни: Ad Majorem Dei Gloriam – «Ради Большей Славы Бога». Над этой строкой изображено пылающее солнце, окруженное черными как сажа буквами – сокращенная форма девиза иезуитов: HIS – Iesus Hominum Salvator, то есть «Иисус – спаситель людей».

Карцо идет вперед среди перевернутых книжных шкафов. Пол завален свитками пергамента и рукописными книгами. Священник останавливается посреди этого сваленного в кучи архива, замирает неподвижно и вслушивается в тишину. Его внимание привлекает звук: что-то раз за разом стучит через одинаковые промежутки времени. Экзорцист проходит на середину зала – туда, где лучи света разрезают темноту. Он видит письменный стол, стоящий в центре библиотеки, а на столе большую открытую книгу. Страницы залиты кровью. Странно, что крови так много: несколько капель даже падают со стола на пол.

Карцо входит в луч света и рассматривает книгу. Это «Трактат об Аде», ценнейшее руководство по изгнанию демонов, написанное еще в одиннадцатом веке. Чья-то дрожащая рука открыла его на странице, где описан обряд Сумерек. Этот ритуал таит в себе столько опасностей и тайн, что его применяют только для борьбы с самыми могучими демонами и как крайнее средство.

Священник протягивает руку над рукописью. Шлеп! – кап ля крови падает на его ладонь и чертит на ней ярко-красную линию. Он поднимает взгляд и вздрагивает от ужаса: перед его глазами блестит в полумраке бледное лицо отца Ганца. Кто-то подвесил несчастного иезуита вниз головой к балке, а потом перерезал ему горло. Карцо смотрит в остекленевшие глаза страдальца. В них тот же абсолютный ужас, который он чуть раньше прочел в мертвых глазах брата Игнасио. Еще одна жертва Вора Душ.

Он собирается снять отца Ганца с балки, но тут в тишине раздается стон. Карцо поворачивается и видит силуэт человека, стоящего у дальней стены. Нет, человек не стоит, а висит на высоте метра над полом; его руки вытянуты в стороны. И он, кажется, глядит на Карцо в полумраке. Этот повешенный – отец Джакомино!

82

У Джиллиана Рея лицо было как у ангела, а мускулы как у серфингиста. Он действовал всегда одинаково: путешествуя автостопом, устраивал так, чтобы фермеры из буша сажали его в свои машины. Фермер привозил попутчика в свой уединенный дом. Рей, совершенно счастливый, ел и пил за хозяйским столом, хвалил хозяйку, болтал с детьми, потом ложился спать. Рано утром он убивал всю семью топором и отправлялся в путь. Только путь этот проходил уже по другой дороге: чтобы запутать следы, Рей сворачивал на мотоцикле в буш и ехал по заросшей кустарником пустыне до соседней автомобильной трассы, а там снова переходил на автостоп. Австралийские власти устроили на него настоящую охоту, но уловка убийцы была такой удачной, что он и после этого продолжал свой путь. Места, где он убивал своих жертв, находились так далеко одно от другого, что полицейские ищейки ничего не понимали.

Сообщение об этих убийствах поступило в бостонскую сторожевую лабораторию. Мария Паркс обратила на него внимание и узнала почерк преступника, которого разыскивала уже много месяцев. Этот убийца причинял ей много хлопот. Она не знала ни его имени, ни его лица. Было похоже, что он, отдыхая за границей, отводил душу, убивая своих жертв. При этом ритуал убийства был на удивление постоянным. Это означало, что Рей нашел подходящий для себя ритм поездок и что выбранный им обряд убийства его вполне удовлетворял. Именно благодаря такому постоянству Паркс смогла обнаружить следы его прежних убийств в Турции, Бразилии, Таиланде и Австралии. Но во время последнего убийства, совершенного в окрестностях Вумеры, Джиллиан Рей дополнил свой обряд одной деталью. Следователи австралийской полиции мимоходом упомянули о ней в своем отчете, но не придали ей большого значения. Обычно Рей оставлял свои жертвы в том положении, которое они занимали, когда он их убивал. На этот раз перед тем, как продолжить путь, он усадил трупы на диван и кресла в гостиной и включил телевизор. Это означало, что Рей начинает скучать и пытается внести разнообразие в свой сценарий. Именно в это время кросскиллер наиболее опасен: его поведение меняется и у него возникает желание попробовать что-то новое. И в это же время, когда его почерк начинает меняться, сыщик может навсегда потерять его след. Вот почему Паркс тогда вылетела первым же самолетом в Австралию.

Выйдя из самолета в Элис-Спрингсе, она обула кеды и стала проситься на попутные машины у входа в аэропорт. Ей был нужен автостоп, чтобы пройти назад по следу Джиллиана Рея – чтобы ощутить теплый ветер в волосах и горячий асфальт под подошвами, почувствовать, как усталость, словно кислота, растекается по мышцам, как икры рывком распрямляются от судороги и как лямки рюкзака вонзаются в плечи, словно две пилы. Ей нужно было почувствовать то, что Джиллиан Рей чувствовал каждый раз, когда чья-то машина приближалась к нему сзади, – восхитительное жжение, которое растекается по животу и впрыскивает адреналин в артерии. Ощутить вампирскую жажду крови, от которой пересыхает горло, и сексуальное напряжение, невыносимое и сладостное. Вот что чувствует убийца-путешественник вроде Джиллиана Рея, когда встречает свою будущую жертву.

Много дней Паркс шла по следу Джиллиана, и чем ближе она оказывалась к нему, тем сильнее сливались их души. Он двигался к океану, оставляя за собой все более кровавые следы преступлений. Джиллиан изменялся и не понимал, что за перемена в нем происходит; поэтому он терял контроль над своими порывами. Он был в гневе. Именно признаки досады и гнев Мария обнаружила на последнем месте преступления.

Джиллиан становился другим. Именно в это время ей удалось войти в шкуру убийцы.

Это произошло на закате, когда диск солнца касался покрытой кустарником равнины. Паркс только что села в микроавтобус. Это был автомобиль студентки, которая ехала в гости к своей тете в Перт. Девушка была молодая и красивая. Лицо загорелое, волосы повязаны платком. На ней были шорты, которые оставляли открытым то место, где начинаются бедра, и хлопчатобумажная блузка, вырез которой позволял видеть груди. Глядя на нее украдкой, Паркс вдруг ощутила возбуждение такой силы, что у нее пересохло в горле. И ее ум заполнили образы смерти – голые трупы и полные крови куски плоти. Тогда она поняла, что в ее груди сейчас бьется сердце не ее, а Джиллиана. Ее душа догнала душу убийцы. Мария подавила охвативший ее порыв с таким трудом, что поняла: она теряет себя. И стала двигаться быстрее, чтобы догнать Джиллиана до того, как он окажется на побережье.

Она охотилась на Рея еще две недели, в течение которых он совершил еще три убийства. И наконец нашла его на безлюдном пляже возле мыса Нельсон. Это могло стать всего лишь последним преступлением в ночной тьме. Последнее изнасилование на холодном песке, последний удар кинжала в живот. На следующий день Джиллиан вернулся бы самолетом в Нью-Йорк и снова оказался бы в объятиях своей невесты Нэнси. И целый год учился бы на своем факультете без всяких происшествий. До следующих безумных каникул.

Убийца расчесывал своей жертве волосы щеткой, когда Паркс подошла к нему сзади и приставила пистолет к его голове за ухом и произнесла: «ФБР!» Она сказала это не слишком громко – ровно с такой громкостью, чтобы заглушить своим голосом щелчок курка. Получилось именно так, как она надеялась: Рей вынул из ножен кинжал. Лезвие блеснуло в лунном свете, Паркс закрыла глаза и расстреляла в упор всю обойму. Она слышала, как череп затрещал под ударами пуль, и видела, как кровь Джиллиана брызнула на песок. Она вздохнула запах сожженного мозга. Потом заставила себя открыть глаза, посмотреть на тело Рея и дотронуться до него, чтобы почувствовать уходящую из него жизнь. На ее глазах выступили слезы, и именно благодаря этим слезам Мария наконец нашла выход из лабиринта.

83

Карцо подходит к старому иезуиту и постепенно начинает лучше видеть открывшуюся перед ним картину. Вор Душ поднял полумертвого отца Джакомино на уровень балки и прибил к ней его плечи, локти и ладони. Шесть плотницких гвоздей пробили суставы и вонзились в узловатое дерево.

Священник остановился в нескольких сантиметрах от висящего тела. Струи крови лились из ран, текли, извиваясь, по шее и туловищу старика. Карцо наклоняется над иезуитом, и ему в ноздри ударяет сильный запах аммиака. Он отодвигает рясу Джакомино и обнаруживает, что Вор Душ распорол иезуиту живот на несколько сантиметров, начиная от пупка. Оголенные кишки давят на рану, но не могут из нее выпасть. Это медленная смерть.

Внезапно Карцо замечает, что капли крови стали крупнее, словно сердце старика забилось чаще.

– Отец Джакомино, вы слышите меня?

Голова страдальца медленно поднимается, и Карцо погружает свой взгляд в пустые глазницы: глаза иезуита выколоты.

– Отец Джакомино, это я, Альфонсо.

Раздается хриплый вздох, а потом голос старика, дрожащий и тоже хриплый:

– О господи, Альфонсо! Он идет сюда. Он возвращается за мной. Убей меня, пока он не забрал мою душу.

– Кто идет?

– Он. Он возвращается за моей душой и заберет ее с собой. Так они делают: удушают душу человека и уносят ее. Не дай ему это сделать, Альфонсо. Убей меня сейчас, пока я не потерял веру и он не унес меня с собой.

– Я не могу этого сделать, отец Джакомино. Вы хорошо знаете, что не могу.

Распятый старик вытягивается на гвоздях, и у него вырывается долгий вопль отчаяния.

– Боже всемогущий! Я больше не верю в Бога, Альфонсо! Ты меня слышишь? Моя вера гаснет. Если ты не убьешь меня сейчас же, я буду жариться в аду!

Тело Джакомино падает вниз и всем своим весом обрушивается на гвозди, кровь выливается из его ран и начинает капать на пол. Глаза Карцо наполняются слезами. Он наклоняется ниже и тихо говорит:

– Отец, вы губите свою душу тем, что просите меня отнять у вас жизнь. Вспомните, что Бог смотрит на вас и что именно по вашим предсмертным минутам Он будет судить о вашей вере. Вспомните также, что нет такого проступка или преступления, которых Господь не может простить. Хотите ли вы, чтобы я выслушал вашу исповедь перед тем, как вы предстанете перед нашим Творцом?

Джакомино поднимает голову. Кажется, что его пустые глазницы что-то ищут взглядом в темноте.

– У нас уже нет времени на это. Воры Душ вернулись, и великое зло снова распространяется по миру. Я меняю спасение своей души на то, что сейчас тебе открою. Молись за меня и закажи обедни за упокой моей души.

– Отец, вас спасет ваше сожаление, а не угрызения со вести.

– Замолчи, глупый! Ты сошел с ума, ты ничего не знаешь о том, что приближается.

Карцо напрягается: голос старика начал изменяться.

– Миссия иезуитов в Манаусе так же, как многие другие миссии во всем мире, служит промежуточной станцией для передачи тайных сообщений. Мы имеем приказ отсылать их в Ватикан. Эти сообщения написаны шифром; их посылает кардинал из окружения папы. Много лет назад этому кардиналу удалось внедриться в тайное общество. Эта зараза проникла в Ватикан сразу после Крестовых походов и с тех пор растет внутри его, как опухоль.

– Заговор против Церкви? Как называется это общество?

– Братство Черного дыма Сатаны. Эта секта произошла от ордена тамплиеров. Она старается завладеть престолом святого Петра. Воры Душ – ее вооруженное крыло.

– Вы знаете, кто состоит в этом братстве Черного дыма?

– Ни один человек никогда не видел их лиц, даже этот проникший к ним кардинал, имени которого я тоже не знаю. Нам известно лишь, что они занимают большинство ключевых постов в Ватикане и установили прочные связи с сектами сатанистов во всем мире. Они действуют по плану, который составлен много столетий назад. В это общество входят около тридцати кардиналов. Они рассеяны по всему миру и теперь настолько сильны, что могут управлять конклавами. Они знают, что Церковь лгала людям, и хотят получить контроль над Ватиканом, чтобы рассказать миру об этой лжи.

– Что это за ложь?

– Все… все находится в Комнате Тайн. Это потайная комната, в нее можно попасть по тайному проходу, который начинается в большом зале архивов Ватикана. Она не указана ни на одном плане. Именно в ней хранятся запретные для чтения письма пап и доказательства заговора.

Чтобы открыть вход в нее, передвигают книги в одном из шкафов… Нужно снять с полок семь книг; какие именно – определяют по сочетанию латинских цитат. Каждая из них указывает на одну из книг. Кардинал, который проник в братство Черного дыма, прислал мне копию списка этих цитат. Для большей безопасности я отправил этот документ в тайное место в Соединенных Штатах. Оттуда ты и должен его забрать.

– Отец…

– Молчи, Альфонсо, у нас больше нет времени.

Карцо вытирает пот со лба Джакомино. У старика уже больше нет сил.

– На прошлой неделе я получил последнее сообщение по срочному каналу. Кардинал узнал что-то серьезное и успел сообщить об этом мне.

– Что именно?

– Все собрано в папке, которую я оставил в камере хранения в аэропорту Манауса. Именно через камеры хранения аэропортов и пересылается секретная почта. В папке ты найдешь билет на самолет до Соединенных Штатов. Я собирался лететь туда сегодня вечером, чтобы забрать список цитат, а после этого отправиться на собор, который открывается в Ватикане. Но теперь уже поздно.

Карцо собирается ответить, но тут вдруг по его ногам на уровне лодыжек проносится ледяной ветер. Старик напрягается. В другом конце зала открывается дверь библиотеки.

– О господи, это он! Он идет сюда!

– Отец Джакомино, ложь, которой пользуется братство Черного дыма, имеет какое-то отношение к бедствию, поразившему ольмеков?

Старый иезуит вздрагивает:

– Что ты сейчас сказал?

– Я обнаружил храм, затерянный в джунглях, и в нем – очень древние фрески. На них изображены первые люди и архангел Гавриил, который дает огонь индейским племенам. На самой большой фреске показаны приход и смерть Христа, полного ненависти и отвращения. Такое могло бы разбудить великое зло. Документы из Комнаты Тайн имеют к этому какое-то отношение?

– О господи! Это еще серьезней, чем я думал.

Раздается стук шагов по мраморному полу библиотеки.

Карцо поворачивается и видит, как лучи света один за другим начинают мигать и гаснут. Ноздри Карцо втягивают воздух. В зал врывается вихрь, который поднимает с пола целые охапки архивных документов и кружит их в воздухе. И вместе с ним зал наполняет сильный запах фиалки.

– Уходи теперь, Карцо. Уходи и не оборачивайся. Здесь только его дух, без оболочки. Он ничего не сможет с тобой сделать, если ты поторопишься.

– Отец, вы не ответили мне про ольмеков. Что произошло в лесу? Отец? Отец!

С губ Джакомино срывается хрип, и его голова падает на грудь. Карцо кладет руку ему на голову и тихо читает заупокойную молитву. Едва он успевает произнести последние слова, как старик поднимает голову, улыбается и спрашивает:

– Кто здесь?

Его голос изменился.

Экзорцист отступает на несколько шагов, а существо, овладевшее стариком, нюхает воздух, пытаясь узнать своего соседа по запаху.

– Это ты, Карцо? Что тебе рассказал этот старый сумасшедший?

– Спроси его об этом сам.

Из горла старика вырывается смех.

– Твой друг умер, Карцо, а у меня нет власти читать в сердцах мертвых.

– Тогда освободи его душу, и я тебе отвечу.

– Поздно.

– Ты лжешь. Я знаю, что она еще здесь.

– Как ты можешь это знать, жалкий сумасшедший?

Карцо поднимает глаза и смотрит на ладони распятого, которые сжались в кулаки, обхватив гвозди.

– Из его ладоней еще течет кровь, значит, сердце еще бьется.

Новый взрыв смеха потрясает горло старика.

– Да, но он скоро издохнет. И тогда я проглочу его душу вместе с твоей.

Не сводя глаз с существа, которое пытается сориентироваться в пространстве, священник медленно отступает к письменному столу, на котором лежит «Трактат об Аде».

– Куда это ты идешь, Карцо?

В голосе Зверя слышна тревога. Экзорцист огибает стол и смахивает с рукописи кровь. Обряд Сумерек. Этот текст написан на очень древнем языке, затерянном во тьме времен. Карцо ищет нужную формулу, находит и сосредоточивается, чтобы прогнать страх, который охватывает его сознание. Потом он поднимает руку, протягивает ее в сторону существа и громко произносит:

– Аменах та! Энла амалах нерод!

Тело Джакомино извивается от боли.

– Ох! Это жжется! Что ты делаешь, Карцо?

– Зачем ты выколол ему глаза?

– Это не я, это он сам! Он выколол их себе куском дерева перед тем, как я проглотил его душу!

– Ты знаешь, почему он это сделал?

– Меня жжет, Карцо!

– Он сделал это, чтобы его тело стало твоей тюрьмой. Ни один дух не может покинуть слепое тело, пока оно живо. Об этом сказано в обряде Сумерек.

Уголки губ существа приподнимаются.

– Он умрет, Карцо. Скоро он умрет, я выйду из его оболочки и завладею твоей.

– Его душа больше тебе не принадлежит. Он исповедовался в своих грехах, и о нем была прочитана заупокойная молитва.

– Ну и что, Карцо?

– А то, что ты совершил преступление – овладел душой, которую выкупил Господь. Его смерть не освободит тебя. Аменах та. Энла амалах нерод. Этими словами я приговариваю тебя к пожизненному заточению.

Изо рта Джакомино вырывается мучительный хрип.

– Кто-нибудь придет и освободит меня, Карцо. Кто-нибудь обнаружит тела твоих друзей, и меня освободят.

– Кроме иезуитов, которых ты убил, никто не знал о коридоре, который ведет сюда. Уходя, я его запечатаю. Ты будешь вопить здесь до конца времен.

Произнеся свой приговор, Карцо отходит от существа, которое шевелит руками, пытаясь оторваться от гвоздей. Когда он доходит до середины библиотеки, его догоняет в темноте полный ненависти крик:

– Это не конец, Карцо! Ты меня слышишь? Все только начинается!

Экзорцист хлопнул дверью библиотеки. Голос Зверя гонится за ним до конца подземелья. Потом, пока Карцо поднимается по лестницам на хоры собора, крики постепенно затихают. Перед тем как переступить порог, Карцо ломает механизм, передвигавший статую. Цементный постамент гудит на своей оси, щелкают домкраты, и статуя замирает, навсегда закрыв доступ в могилу иезуитов.

84

Звуковой сигнал уведомляет Марию о том, что ее соединили со сторожевой лабораторией в Куантико. Ее пальцы галопом мчатся по клавишам, вводя пароль, и она устанавливает связь со службой морфологической идентификации. На экране появляется бланк, и в его графы она вписывает характеристики Калеба – пол мужской, возраст от тридцати пяти до сорока лет, цвет кожи светлый, волосы каштановые, глаза голубые. Поскольку отпечатки пальцев Калеба не были найдены ни в одной картотеке, Паркс оставляет незаполненным предназначенное для них поле анкеты и переходит сразу к характеристикам отпечатков зубов. Она также заглядывает в поля «характеристики костей» и «характеристики мускулов» и уточняет морфологические признаки убийцы – форму носа и подбородка, расстояние между глазами, расположение бровей.

Заполнив все поля, Мария открывает досье Кроссмана и достает оттуда фотографию – крупный план разбитого пулями лица Калеба. Она сканирует этот снимок и посылает результат в базу данных. Потом она включает морфологическое программное обеспечение, и программа, исходя из снимка и данных анкеты, реконструирует недостающую половину лица.

Сначала возникает нижняя часть – очертания подбородка, линия губ и челюстные впадины. Потом возрождаются челюсти, и разорванные выстрелами десны снова смыкаются вокруг зубов.

Программное обеспечение подает несколько звуковых сигналов и переходит к верхней части лица. Оно заново формирует нос, виски, глазницы и лоб, исходя из положения глаз и линии роста волос. На глазах у Марии раны в волосистой части головы затягиваются и черепная коробка срастается. Программное обеспечение постепенно восстанавливает кожу, покрывавшую это лицо. Наконец оно складывает из всего этого окончательный результат и выводит его на экран.

У Марии сжимается горло, когда она видит подлинное лицо Калеба. Она обращает внимание на глубокие глазницы геттисбергского убийцы и густые кустистые брови над холодными глазами, а также на фурункулы и шрамы. Паркс вводит данные об этом лице в модули поиска, не слишком надеясь на удачу. Система начинает просматривать архивы полиций всего мира. В правой половине экрана возникают четыре портрета, но исчезают, когда система уточняет критерии поиска. Наконец начинает мигать ответ No match found – «Соответствия не обнаружены». Как Паркс и предполагала, Калеба нет ни в одной картотеке.

Тогда она вводит данные о ДНК убийцы и начинает новый поиск в компьютерных архивах научного отдела полиции. Система просматривает сотни тысяч цепочек генов, данные о которых хранятся в ее памятях. На мгновение она задерживается на наборе из десяти проб, где цепочки имеют похожее начало, потом быстро просматривает последние участки всех проб набора и объявляет, что новый поиск тоже закончился неудачей. Паркс растирает себе виски, смотрит сквозь окно кабинета на низкое небо, зажигает сигарету и выплевывает в воздух вместе с выдохом глоток дыма. Потом ее пальцы снова начинают свой галоп по клавишам. Она перестает искать убийцу и переключается на почерк его преступлений – дает системе задание проанализировать почерки преступников, зарегистрированных в категории «мистические убийцы», но не всех, а осквернителей кладбищ и тех психопатов, которые, убивая, следовали религиозному обряду распятия. В первую очередь ее интересует убийца-монах со шрамами. Мария добавляет эти признаки в поисковый запрос, но, опасаясь слишком сузить поле поиска, передумывает и стирает их. Затем она вводит в графу «Поисковый период» слова «десять лет» и нажимает на клавишу со стрелкой.

Система листает данные в своей памяти и выдает восемнадцать ответов, которые Паркс просматривает на экране один за другим. Но это сатанистские преступления, которые были главной темой хроник в ночь наступления 2000 года. В эту новогоднюю ночь фантазеры всех мастей собрались в лесах и подземельях больших городов, чтобы призывать силы Зла. И приносили в жертву девственниц или бездомных бродяг, распиная их на крестах, чтобы добиться благосклонности Сатаны.

Паркс задает в поле поиска период в тридцать лет. Примерно пятьдесят подходящих ответов, и среди них четыре мигают. С 1969 по 1972 год – четырнадцать убийств, которые совершил священник Паркус Мерри. Этот юродивый вбил себе в голову, что Христос уже вернулся и нужно поскорее распять Сына Божьего снова, чтобы сообщить миру радостную весть о его приходе. Но почему-то преподобный отец Мерри решил, что Христос явился в виде гомосексуалиста на западе Соединенных Штатов. Поэтому он и убил четырнадцать геев, подпольно занимавшихся проституцией. Убийства были совершены в разных местностях от Сан-Франциско до Великих равнин. Почерк преступлений был во всех случаях один: Мерри «снимал» свою жертву на улице или в баре для геев, усыплял снотворным, тащил в какой-нибудь пустынный закоулок, прибивал к кресту, а потом смотрел, как распятый корчится, и читал молитвы.

Четырнадцатое и последнее убийство Паркуса Мерри произошло 17 ноября 1972 года возле города Буаз в штате Айдахо. Преподобный отец был пойман с поличным, когда вбивал гвозди в свою жертву, и одиннадцать лет ждал конца в камере смертников. Потом, однажды на рассвете, его пристегнули ремнями к электрическому стулу.

85

Отец Карцо напрягал все силы, чтобы не уснуть на заднем сиденье старого такси, у которого скрипели подвески. У него звенело в висках, во рту был металлический привкус, а голова, кажется, разбухла так, что вот-вот лопнет. Он всегда чувствовал себя так после встречи с Демоном. Казалось, что его организм начинал работать как доменная печь. Обмен веществ в один миг сжигал все калории и витамины, которые были в теле. После этого оставались сильнейшая жажда, страшный голод. И пустота в душе, когда кажется, что ты стоишь среди огромной пустыни один и совершенно голый.

Сквозь грязное окно, ручка которого подпрыгивала при каждом толчке машины, отец Карцо пытается смотреть на поток автомобилей, который движется по проспекту Константино Нери в сторону аэропорта. После того как такси покинуло центр Манауса, на смену колониальным кварталам с красивыми обветшавшими домами пришли трущобы – коричневая пыльная земля и на ней куча лачуг из волнистых листов железа. Эти домишки так плотно прижимаются друг к другу, что кажется, будто стена одного поддерживает крышу другого. Здесь нет ни спутниковых антенн, ни кондиционеров, ни занавесок, ни окон. Только несколько ниток поддельного жемчуга перед дверями и стопки дощечек вместо лестниц. Улиц тоже нет, есть только большая грязная траншея, которая извивается между тысячами хижин, прилепившихся к склонам холмов. Здесь манаусские дети играют в мяч и в разбойников среди лесных крыс, ржавых гвоздей и иголок.

Священник моргает. Затерявшийся среди множества ярких вывесок дорожный указатель, на котором надпись выцвела от времени, сообщает, что до аэропорта осталось восемь километров.

Такси гудками расчищает себе путь среди помятых пикапов и старых «фиатов» с их трескучими выхлопами. Из выхлопных труб идет густой черный дым.

Священник опирается затылком о подголовник сиденья и сосредоточивается на запахах, которые наполняют воздух такси. Слабые запахи грязного мужского члена и мокрых бедер. В Манаусе таксисты, чтобы свести концы с концами, сдают свои машины на время проституткам из бедных кварталов, и те всю ночь сменяют одна другую на заднем сиденье. Половину денег, полученных с каждого клиента, они отдают шоферу, который дремлет впереди, пока подвески машины скрипят под тяжестью обнимающихся пар.

Отец Карцо закрывает глаза и чувствует в салоне, кроме этих, еще другие запахи – гораздо слабее и легкие, как воспоминания. Это ароматы розы и гибискуса – запах добрых душ, воспоминания которых отпечатались на сиденье. Такая душа была у одной из проституток – Марии, девушки из трущоб. У Марии большие карие глаза. По ночам она отдавалась мужчинам за несколько кусков сахара или за просроченные лекарства, а днем раздавала бесплатный суп жителям трущоб и лечила йодом голые ступни их детей.

Карцо внезапно вздрагивает и открывает глаза: в его уме возникло лицо этой незнакомой ему молодой женщины. До сих пор он умел лишь чувствовать запах, но не видеть мысленно лицо и имя человека, которому этот запах принадлежит. Похоже, что его дар изменяется и становится сильнее. Или, скорее, кто-то вошел в его сознание и добавил свою силу к его силе. Экзорцист встряхнул головой, чтобы очнуться, и лицо Марии растаяло в воздухе. Такси тормозит, шофер дает гудок и снова повышает скорость. Толчки на ухабах, ряды деревьев за грязным стеклом. Как отяжелели веки! У Карцо слипаются глаза.

86

Паркс давит в пепельнице окурок сигареты и решает искать по всему двадцатому веку. Система несколько секунд изучает новый запрос, а потом на экране появляется список ответов – семьдесят две записи, которые надо посмотреть. Сатанисты, серийные убийцы-мормоны и проповедники. И трупы, целая гора трупов. Молодая женщина быстро листает ответы и просматривает некоторые из них.

19 апреля 1993 года: самоубийство членов секты «Ветвь Давидова» в Вако, штат Техас. Семьдесят четыре ученика Дэвида Кореша покончили с собой, когда агенты ФБР брали штурмом дом, где они находились.

12 июня 1974 года: найдены тринадцать расчлененных скелетов в подвалах, принадлежавших практиковавшей людоедство секте из Вилмингтона, штат Арканзас.

23 сентября 1928 года: коллективное самоубийство секты адвентистов в Гринсборо, штат Алабама. Примерно шестьдесят религиозных фанатиков решили, что нашли дверь в небеса. Они распяли на кресте своего наставника, а потом убили себя, наколов свои подбородки на крючья, которыми пользуются мясники.

Мария присвистнула сквозь зубы, когда увидела черно-белое фото, сделанное в те дни полицией Гринсборо. Шестьдесят трупов висят в ряд, как туши коров на складе бойни.

В этот момент ее взгляд задержался на заголовке другого сообщения, и ее сердце подпрыгнуло в груди. Мария остановила движение на экране и с помощью мышки вернулась на несколько ответов назад. В центре экрана замерла нужная запись.

26 августа 1913 года: в городе Канаб, штат Юта. Старая монахиня найдена распятой в монастыре.

Паркс щелкает по этому заголовку, и на экране возникает вырезка из газеты «Канаб дейли ньюс» от 27 августа. В заметке сказано, что старая монахиня, сестра Анжелина из ордена затворниц, только что была найдена распятой и выпотрошенной в парке своего монастыря.

У Паркс пересыхает горло от волнения. Она вводит в меню как можно больше данных, чтобы уточнить поиск – монахини ордена затворниц, убитые путем распятия в 1912, 1913 и 1914 годах; убийца – монах с татуировкой, отличительный знак INRI. Система составляет запрос и выводит на экран карту западного побережья Канады и Соединенных Штатов. На карте мигают четыре точки.

Апрель 1913 года – первое убийство в монастыре ордена затворниц на горе Уоддингтон, в Британской Колумбии. В том же году 11 июня убита затворница в своем монастыре на горе Рейнир возле Сиэтла. Еще одно убийство 13 августа в монастыре на вулкане Лассен-Пик возле города Сакраменто. А еще через две недели была убита сестра Анжелина в Канабе.

Паркс роется в архивах «Канаб дейли ньюс». В номере от 28 августа, то есть на следующий день после убийства, есть статья о том, что люди шерифа арестовали убийцу сестры Анжелины, когда тот пытался перейти границу. Мария рассматривает черно-белую фотографию, помещенную в статье. Полицейские, верхом на конях, тащат за собой на цепи монаха через толпу жителей Канаба, а именитые горожане, сняв цилиндры, ругают его и плюют ему в лицо.

На следующем снимке через ветку переброшена петля. Монаха подняли на коня. Руки убийцы связаны за спиной, и помощник шерифа надевает преступнику петлю на шею. Снимок нечеткий и испачкался за долгие годы, но Паркс замечает, что предполагаемый убийца улыбается в объектив. Эта улыбка, должно быть, адресована фотографу, который стоял сзади своего треножника, – нет, скорее она обращена к тем, кто в будущем станет рассматривать эту фотографию. Молодая женщина отдает системе команду увеличить снимок.

Пока система добавляет еще немного пикселей и усиливает контраст, чтобы сделать снимок более четким, Паркс возвращается к фотографии Калеба, которую недавно получила с помощью морфологической программы. Затем Мария активизирует другую программу и приказывает ей омолодить лицо Калеба. Лицо убийцы перед ее глазами становится все четче, а фурункулы и шрамы исчезают. Затем программное обеспечение объявляет, что закончило работу и омолодило лицо примерно на пятнадцать лет, основываясь на исходных морфологических характеристиках. Мария помещает измененную фотографию Калеба рядом с другой, черно-белой, которая была сделана летом 1913 года, и погружает свой взгляд в черные глаза убийцы. Калеб и убийца из Канаба – один и тот же человек.

87

Отец Карцо стоит перед застекленными окошками терминала в аэропорту Манауса и смотрит на самолеты, маневрирующие на полосах. Все машины – старые ржавые развалюхи, которые работают на местных линиях. Их возможностей хватает лишь на то, чтобы отвезти груз и нескольких пассажиров в дальние городки бассейна Амазонки. Дальше он различает полосу деревьев – границу девственного леса. Громкоговорители терминала сообщают о прибытии рейса Дельта 8340 из Кито. Карцо смотрит на свои часы. Пора! Он бросает последний взгляд в сторону «Боинга-767», который, вынырнув из тумана, занимает свое место в строю. Затем он отходит от окошка и направляется в другой конец терминала, где стоят ряды чемоданов. В ладони он сжимает ключ, найденный среди вещей отца Джакомино, – старый ключ в измятом резиновом чехле. Камера номер 38.

Священник пробирается через толпу путешественников. Информационные табло объявляют о скором взлете четырех трансамазонских рейсов – в Белем, Икитос и Санта-Фе-де-Боготу. Пахучая толпа, увешанная клетками для кур и перевязанными веревкой картонными коробками, неуклюже бежит к посадочным дверям. За ней сквозь пуленепробиваемые стекла виднеются залы класса люкс для пассажиров регулярных международных рейсов.

Чем ближе отец Карцо подходит к камерам хранения, тем сильнее запах толпы завладевает его сознанием. Тысячи запахов смешиваются между собой и в итоге сливаются в один уродливый, в котором переплетаются затхлые испарения грязи и чернота душ. Карцо задыхается в этом водовороте зловонных запахов. Теперь ему видны уже только грязные затылки и кривящиеся рты – целый лес губ, которые шевелятся, добавляя свою долю звуков в гул толпы.

Вот она, камера 38. Лицо священника блестит от пота. Он поворачивает ключ в замке. Раздается щелчок. В камере он находит толстую мягкую рубаху и белый конверт и кладет их в свою дорожную сумку. И тут его затылка касается струя ледяного воздуха. Он оборачивается и видит ряд стульев. На среднем из них сидит единственный на весь ряд человек – старая метиска. У него пересыхает горло: это та нищенка из Манауса, которая чуть не раздавила ему ладонь, когда он шел в собор. У нее белые непрозрачные глаза. Такие бывают у слепых. Губы старухи раздвигаются в улыбке. О господи! Она меня видит!

Карцо направляется к старухе. Толпа пассажиров загораживает ему дорогу и мешает видеть женщину. Он локтями прокладывает себе путь в этой массе тел и багажа, но, когда толпа расступается, на креслах нет никого. Старуха исчезла.

Экзорцист, шатаясь, идет к туалетам; там он запирается в одной из кабинок и разрывает конверт. Внутри билет без даты на рейс до Соединенных Штатов и сто американских долларов мелкими купюрами. И тут он слышит стук двери: кто-то, шаркая ногами, вошел в туалет. Ноздри священника наполняет сильный запах мочи. Перед дверью кабинки остановились две ноги – две босые стариковские ступни с кривыми грязными пальцами. Чужие руки касаются двери. Волосы у него на голове становятся дыбом: он узнает голос старухи.

– Куда ты едешь, Карцо? – сердитым шепотом спрашивает она.

Священник уже собирается заткнуть себе уши, но дверь туалета снова открывается, впуская внутрь шумы терминала. Раздается смех, потом дверь закрывается. Карцо слышит женский голос и детский визг. Он открывает глаза. Босые ноги нищенки исчезли, но остались их следы на полу.

Он выходит из кабинки. Когда он идет к умывальникам, ему улыбается молодая женщина, а маленькая девочка в это время расплескивает воду из-под крана, брызгая каплями на пол. Священник подставляет руки под прохладную струю, смачивает водой лицо и вздрагивает, услышав, как скрипнула дверь кабинки. Он выпрямляется и смотрит в зеркало. Сквозь капли воды, сверкающие у него на веках, он различает девочку, которая теперь сушит руки. Ее мама напевает что-то в кабинке, куда только что вошла. Карцо успокаивается. «Прекрати думать!» – говорит он себе, закрывает кран, потом снова поднимает глаза и глядит в зеркало. Девочка оглянулась и изучает его своими маленькими, белыми, непрозрачными глазами. Она растягивает рот, открывая ряд черноватых зубов.

– Так куда ты едешь, Карцо?

Часть шестая

88

Когда Паркс выезжает из Денвера в сторону гор, снег, раньше кружившийся в ледяном воздухе, начинает падать большими хлопьями. В Бейкервилле его слой на земле уже выше трех сантиметров. Местные жители сгибаются под ударами ветра, обули меховые сапоги и вносят в дома последние партии закупленной еды.

Мария продолжает путь по федеральной дороге номер 70. На дороге много поворотов, и она постепенно скрывается под обвалом хлопьев. В Бигхорне, где она сворачивает на юг вслед за железной дорогой, под снегом уже не видно ни канав, ни тротуаров. Полицейские на последних постах, которые она проезжает, сообщают автомобилистам, что буря вышла за пределы гор Ларами, а Болдер и его пригороды засыпаны снегом: там его уже тридцать сантиметров.

Теперь Паркс едет на юг словно по толстому белому покрывалу. За время пути она остановилась всего раз, чтобы наспех выпить чашку кофе и выкурить сигарету. Когда она наконец оказывается на освещенных улицах Сент-Круа, он же по-английски Холи-Кросс – город Святого Креста, – наступает ночь. После того как дневной свет исчез, фары ее автомобиля класса четыре на четыре начинают освещать настоящую стену из хлопьев. «Дворники» с трудом раздвигают в стороны слой снега на стекле.

Включая систему кондиционирования на максимальный обогрев, чтобы оттаять запотевшее ветровое стекло, Паркс замечает вдали вращающиеся фонари колонны снегоочистителей.

Они разгребают снег на улицах, отчего на тротуарах вырастают огромные сугробы. Когда колонна доходит до перекрестка, три машины отделяются от нее и сворачивают направо, на дорогу, которая ведет к монастырю. Это последний выезд снегоуборщиков перед тем, как начнется главная буря. Каждая из этих машин – тридцать тонн железа на гусеницах, и буфера у них особо прочные. Поэтому ей лучше подождать, пока они спустятся обратно, и лишь потом подниматься в гору.

Молодая женщина замечает неоновые лампочки, которые мигают в ледяном воздухе, – вывеску бара для шоферов. Она паркует свою машину под углом к тротуару между двумя покрытыми снегом машинами. Оставив включенными двигатель и «дворники», она опирается затылком о подголовник и смотрит на синие цифры, которыми отмечают время часы на приборной доске.

20:00:07. Ей надо немного поспать, всего несколько минут, перед тем как ехать наверх в монастырь. Какое-то время она борется с этим сладостным искушением: пытается сосредоточиться на теплой струе воздуха из кондиционера, которая касается ее лица, цепляется умом за шум машины, которая проезжает мимо, бренча цепями. Потом она прекращает борьбу и погружается в глубокий сон.

89

Мария Паркс вздрагивает, открывает глаза и снова смотрит на светящие цифры бортовых часов: 20:00:32. Она проспала всего несколько секунд, но в горле так сухо, словно сон продолжался несколько часов. Она застегивает пальто и надевает перчатки, потом открывает дверь автомобиля. Уличный воздух проникает в салон машины, и Мария морщится от холода.

Идя к бару, она прислушивается к скрипу снега под сапогами. Воздух пахнет ментолом и замерзшей корой – запахами холода. Она открывает дверь бара. Внутри очень сильно пахнет жареным и кофе. Это один из тех длинных узких баров, где на прочных пластмассовых стойках стоят друг на друге маленькие ящики-витрины с сэндвичами и устройства для разливания соусов. Вдоль стеклянных стен выстроились в ряд скамейки, обитые искусственной кожей, и столы из огнеупорного пластика, на которых остались следы от горячего дна кофеварок. Несколько очень усталых клиентов жуют жирные гамбургеры и мелкими глотками отпивают кофе. В дальнем конце бара старый музыкальный автомат играет отрывок мелодии в стиле кантри-госпел. Мария узнает исполнителей. Если только ее уши не превратились в ледышки, это Бен Харпер и «Блайнд бойз оф Алабама». Паркс усаживается на скамью и ищет глазами официантку. Ее затылка касается струя воздуха и приносит с собой приятный запах – возможно, духи. Мария поворачивает голову и видит молодую женщину, которая только что села за ее столик. У новой соседки черные волосы, красивые серые глаза, очень белая кожа, губы красивого бледно-розового цвета и ослепительно-белые зубы.

– Что вы желаете?

– Пообедать с вами: я терпеть не могу обедать одна.

Голос молодой женщины, в котором звучат сразу ласка и настойчивость, хорошо сочетается с очаровательным изяществом ее движений. Незнакомка без приглашения снимает куртку. Под ней оказывается шерстяной облегающий свитер, который позволяет видеть ее формы. На ее шее блестят тонкое золотое ожерелье и крестик.

– Меня зовут Мария. Мария Паркс.

Молодая женщина пожимает ей руку, и Мария слегка морщится: ладонь незнакомки холодна как лед, словно та шла под снежной бурей без перчаток.

– А кто вы?

– Я монахиня и работаю для ватиканской Конгрегации Чудес. Я расследую убийства затворниц и следую за вами от самого Бостона, чтобы защитить вас.

Пальцы Марии сдавливают ладонь молодой монахини.

– Защитить от чего?

– В первую очередь от вас самой, во вторую от затворниц. Вы в опасности, Мария Паркс, хотя ничего не знаете об этом.

– Чего же вы ожидаете от меня?

– Для человека со стороны вероятность, что его впустят в монастырь затворниц, очень мала. Если только этот человек не монахиня, знающая коды, которыми пользуются в таких местах.

– Что вы хотите этим сказать?

– Затворницы не похожи на остальных монахинь. Это очень древний орден, который был основан в Европе в самом начале Средних веков. Когда сестры этого ордена в середине девятнадцатого века поселились в Соединенных Штатах, они привезли сюда с собой те обычаи, которым следовали раньше. Это хранительницы принадлежащих Церкви запрещенных рукописей. Поэтому у них развился культ тайны, который вам очень трудно понять. С очень давних времен они учились всего остерегаться и потому не выносят, когда кто-то приходит со стороны и сует свой нос в их дела.

– Вы хотите сказать, что затворницы будут готовы убить меня, чтобы сохранить свою тайну?

– Вернее будет сказать, что, находясь среди них, вы будете полностью зависеть от их общины. Это они будут лечить вас, если с вами произойдет несчастный случай, они вызовут помощь, если вам будет угрожать смерть. Вы должны понять, что монастыри затворниц – старые постройки, подвалы там глубокие и о них известно очень мало. В этих монастырях нет ни электричества, ни водопровода. Затворницы живут в них так же уединенно, как жили в Средние века. Для них внешний мир и его законы ничего не значат. Они не знают ни телевидения, ни газет, ни Интернета. Поверьте мне, Мария Паркс, в таких местах может произойти все что угодно.

– И что вы мне советуете?

– Никогда не выходите из своей кельи после заката, потому что затворницы никогда не спят. Дождитесь, пока в церкви начнется служба, и войдите в запретную библиотеку. Там найдите книги, которые убитая затворница изучала перед самой смертью. Они находятся в тайном зале, который называется «Ад». В этих сочинениях вы найдете ключ к загадке.

– К какой загадке?

– В результате долгого и трудного расследования мы пришли к выводу, что Церковь в течение многих веков старается любой ценой скрывать какую-то ложь. Она связана с чем-то, что произошло во время Третьего крестового похода. И эта ложь так огромна, что, если бы стала известна, уничтожила бы христианство. Вот в чем настоящая задача затворниц – скрывать великую ложь и не давать Ворам Душ завладеть этой ложью.

– Ворам Душ?

– Мы – я и мои сестры – несколько недель назад вели расследование в монастыре Святого Креста возле Сент-Круа и обнаружили несколько страниц из Евангелия от Сатаны, над которыми работала та затворница, которая теперь мертва. Эти выписки были сделаны на пергаменте в Средние века, и монахини этого сверхсекретного ордена изучают их уже много столетий, чтобы попытаться найти подлинную рукопись. Вот почему то существо, которое убило нас в Геттисберге, убивало затворниц.

– Что вы сейчас сказали? – в ужасе переспросила Мария.

– Простите?

– Вы сейчас сказали, что это существо убило вас в Геттисберге.

– Так вы до сих пор не поняли, Мария?

Паркс поворачивается к стеклянной стене. На нее смотрит только ее собственное отражение, а скамейка напротив пуста. Она снова поворачивается к незнакомке. Та по-прежнему улыбается ей. И вдруг Мария вспоминает это лицо под темными волосами. Она видела его, когда листала дело об исчезновении женщин в Геттисберге. И это же самое лицо она видела изгрызенным и полусгнившим на кресте, в полумраке склепа. Лицо сестры Мэри-Джейн Барко.

– О господи! Это невозможно.

Улыбка молодой монахини становится более суровой, ее лицо и губы покрываются трещинами. Когда она снова начинает говорить, Мария замечает, что голос монахини меняется.

– Невозможно? Специальный агент Мария Паркс, ваш дар позволяет вам видеть не то, чего нет, а то, что не могут видеть другие. Вы понимаете разницу?

– Перестаньте болтать глупости, Барко или кто вы там. Я врезалась головой в ветровое стекло на скорости сто сорок километров в час, и с тех пор у меня бывают видения. Я вижу мертвецов и девочек с распоротыми животами в подвалах. Поэтому не доставайте меня своими теориями о видимом и невидимом. Вы лишь очередное видение, и, как только в моем мозгу рассеется электрический разряд, который вас породил, вы исчезнете.

– Можно задать всего один вопрос, Мария? Откуда, по-вашему, взялась струя воздуха, которая ласкает ваше лицо, пока мы разговариваем?

– Простите?

– Та легкая струя воздуха, которая шевелит ваши красивые темные локоны, – откуда она дует, как вы считаете?

Паркс внезапно замечает, что ее лицо обдувает струйка теплого воздуха. Она ищет взглядом кондиционер, но его нет. Монахиня снова начинает говорить, и теперь Марии кажется, что этот голос рождается внутри ее черепа.

– Теперь посмотрите в сторону парковки. Вы почти приехали на место.

Паркс снова поворачивается к стеклянной стене и щурит глаза, чтобы разглядеть свой автомобиль через завесу из хлопьев. Вот он. Из выхлопной трубы идет белый дым. «Дворники» скользят из стороны в сторону по ветровому стеклу, и сквозь него Мария видит в машине себя, спящую на сиденье. Ее голова лежит на подголовнике кресла, белые лучи потолочной лампы освещают лицо.

– Вы сейчас спите, Мария. А струя воздуха, которую вы чувствуете, идет от кондиционера вашей машины. Это она раздувает ваши волосы. Теперь вам надо проснуться. Не теряйте ни минуты: буря приближается.

Мария вздрагивает и просыпается. Она в своей машине, ее затылок лежит на подголовнике кресла. Она хватается за руль. За окном продолжает бесшумно падать снег. За стеклянной стеной бара она видит занятых своей работой официанток и посетителей, которые кончают обедать.

Она едва не всхлипывает от страха: в воздухе салона чувствуется слабый запах розы. Мария бросает взгляд во внутреннее зеркало заднего обзора. Сзади нет никого.

О боже, что со мной происходит?

90

Дорога в гору до монастыря Святого Креста оказалась медленной и трудной. Вцепившись в руль, чтобы не трястись от порывов ветра, под которыми дрожит ее машина, Мария смотрит на свой навигатор системы GPS. Свет его экрана выглядит умиротворяюще среди всей этой белизны. Судя по цифре на пульте управления, до монастыря осталось всего три километра. Еще несколько виражей по краю оврага, и она будет на месте.

Не сводя глаз с дороги, Паркс зажигает сигарету и освежает в уме все, что ей известно о затворницах. Их день начинается в три часа утра с заутрени; затем они долго учатся и предаются размышлению – до следующей службы. После нее затворницы съедают по миске супа и по куску черствого хлеба. Затем они принимаются за чтение и реставрацию запрещенных рукописей, принадлежащих Церкви. В этой работе они делают два перерыва для молитв – в шесть часов утра (первый час после рассвета по церковному счету времени) и в девять часов (третий час после рассвета). Примерно в десять часов они снова принимаются за учебные занятия и отрываются от них только для молитв шестого и девятого часа, затем для вечерни и повечерия. Как много утомительных молитв читается во время движения солнца к закату и в ночном мраке! Одни и те же обряды триста шестьдесят пять дней в году, без отдыха, без перерыва, без отпуска. И никакой надежды на то, что хоть один из будущих дней пройдет иначе. Затворницы дают обет полного молчания. Они никогда не разговаривают между собой, не глядят одна на другую. Ни одна из них не делится с другой своими чувствами и ничем не проявляет свою привязанность к другой. Словно призраки, они ходят в тишине по своим старым как мир монастырям. При таком образе жизни нередко случается, что какая-нибудь из них сходит с ума, услышав вой ветра в своей келье. Ходят слухи, что таких сумасшедших переселяют в подземелья монастыря, в кельи, где толстые стены, обитые тканью, заглушают их крики.

Среди затворниц есть такие, которые дали еще и обет не видеть света. Эти живут в подземельях, куда никогда не проникает ни один луч. Сорок лет провести в темноте, ни разу не увидев даже огня свечи! Говорят, что их глаза оттого, что лишены света, становятся такими же белыми, как их кожа. Худые и грязные старые женщины терпеливо ждут смерти в темноте своего укрытия, пока не вздохнут в последний раз. Вот к кому она едет! Тревога сжимает желудок Марии Паркс.

91

GPS-навигатор издает несколько коротких звуков, объявляя о прибытии. Паркс замечает, что дорога заканчивается тупиком. Она паркует свой «кадиллак» и смотрит на ворота, которые возникли перед ней в свете фар. Тяжелые деревянные двери и окружающий их крытый каменный проем. Кажется, он прорезан в толще стены. Молодая женщина поднимает взгляд к вершине утеса и различает за волнами налетающего снега стены монастыря.

К воротам, должно быть, ведет лестница, и, чтобы попасть в монастырь, нужно по ней подняться. Дверь с маленьким зарешеченным окошком – единственный выход в мир, от которого отреклись затворницы. За этой дверью начинаются Средние века.

Паркс гасит фары. В машине становится темно. Тишина снега, свист ветра… Она включает радио и начинает гонять регулятор настройки по станциям, ища чей-нибудь голос. За то время, что сканер прощупывает радиоволны, из громкоговорителей лишь несколько раз вырывается треск. Не отвечает ни одна станция, молчат даже крупные передатчики в Денвере и Форт-Коллинзе. Словно эти большие города погибли – утонули в этом снежном потопе.

Мария берет свой мобильный телефон и смотрит на его экран. Последняя полоска на значке передачи мигает и гаснет: нет подключения к сети. Конечно, это из-за высоты и бури. Мария выключает радио, проверяет, заряжен ли ее пистолет, и кладет его в сумку. Потом она застегивает пальто и выходит под снег.

До ворот сорок метров. Идя к ним по снегу, Мария все время испытывает неприятное ощущение, что затворницы глядят на нее через окошко. Нет, не то. Она уверена, что это сам монастырь, весь целиком, смотрит, как она приближается к нему. Как будто свет ее фар разбудил в нем злую силу, которая сделает все, чтобы не дать ей войти. Или даст войти, но не выпустит обратно.

Перестань воображать чепуху, Мария. Если они и смотрят на тебя, это всего лишь добрые старые дамы, которые вышивают, грызут при этом печенье и пьют мелкими глоточками чай из ромашки.

Паркс подошла к воротам, отступать уже поздно. В дверь вделано тяжелое кольцо с бронзовой круглой ручкой, которое висит на металлической подставке. Мария берется рукой за этот заменитель дверного молотка, морщится от жгучего холода, когда металл касается ладони, стучит по подставке четыре раза, прижимает ухо к двери и слушает, как звуки ударов затихают в глубине монастыря. Потом она ждет несколько секунд и стучит снова. После третьей попытки деревянная ставня открывается с сухим стуком и пропускает наружу дрожащий свет факела. Два черных глаза смотрят на Марию. Она прижимает к решетке свое удостоверение агента ФБР и говорит очень громко, чтобы заглушить шум ветра:

– Сестра, я специальный агент Мария Паркс. Мне поручили расследовать убийство, которое произошло в вашей общине. Я приехала из Бостона.

Монахиня смотрит на удостоверение Марии так, словно оно написано на незнакомом ей языке. Потом ее глаза исчезают, и на их месте появляется морщинистый рот.

– Здесь эти вещи не действуют, дитя мое. Идите своей дорогой и оставьте нас в покое.

– Простите мою настойчивость, сестра, но, если вы не откроете эту дверь сейчас же, я буду вынуждена вернуться завтра утром вместе с сотней агентов, вооруженных до зубов. И они с удовольствием обыщут ваш монастырь до самых глубоких подвалов. Вы этого хотите?

– Этот монастырь имеет дипломатический статус освященной земли Ватикана, и никто не может войти сюда без разрешения Рима или нашей настоятельницы матери Абигайль. Желаю вам доброй ночи, и пусть Иисус защищает вас на всех ваших путях.

Старая монахиня начинает закрывать окошко, и Мария решает выложить свои карты.

– Скажите матери Абигайль, что существо, которое убило вашу затворницу, умерло в Геттисберге.

Ставня замирает на середине пути, потом движется обратно. В окошке снова появляется старый рот.

– Что вы сейчас сказали?

– Калеб мертв, сестра. Но я опасаюсь, что его дух по-прежнему находится среди нас.

Несмотря на выходки ветра, до ушей Марии долетает звон металла о металл: кто-то лихорадочно трясет связку ключей. Потом один за другим щелкают замки, и тяжелая дверь со скрипом открывается. Мария смотрит на старую монахиню, которая, сгорбившись, стоит в дверном проеме.

О господи! Сколько ей может быть лет?

За дверью начинается широкая лестница, которая ведет куда-то во мрак. Она такая же старая и темная, как та, которая вела в склеп, где Калеб распял монахинь, пропавших в Геттисберге. Паркс закрывает глаза, вдыхает глоток ледяного воздуха, затем переступает порог и ставит ногу на песчаную землю монастыря. Входя, она чувствует себя так, как будто падает с большой высоты. Словно каждая клетка ее тела внезапно стала двигаться обратно во времени.

Внутри мрак еще темнее, чем ночь за стенами. Воздух здесь кажется прозрачнее, а огонь факела – светлее и ярче. Пахнет серой, огородом и навозной жижей. Это запах Средних веков. Когда дверь монастыря закрывается, снова со скрипом, молодую женщину охватывает панический страх. Она вошла в могилу.

92

– Идите за мной и, главное, не теряйте меня из виду!

Огонь факела потрескивает среди темноты. Затворница начинает спускаться по лестнице. А лестница – это сотни ступеней, которые вырублены в недрах горы. Мария старается дышать реже, чтобы идти в ногу с монахиней: та взбирается по ступеням с удивительной быстротой и ловкостью. Кажется, если бы у старухи не было факела в руках, она бы встала на четвереньки и помчалась бы по лестнице галопом.

Перестань бредить, Мария!

Паркс начинает терять представление о времени. Она чувствует жжение в бедрах и коленях. В нескольких метрах впереди нее факел отбрасывает на стены гигантские тени. Но похоже, что его огонь удаляется, словно затворница ускорила шаг. Мария тоже прибавляет скорость. Ей страшно и душно. Когда Марии было восемь лет, она выкопала в дюнах туннель. Он был такой длинный и узкий, что только ноги девочки торчали наружу, когда подрытая дюна обрушилась на нее. Теперь, когда Мария шла за затворницей, она задыхалась так же, как в тот день.

Последняя ступень лестницы. Теперь подъем продолжается по длинному наклонному коридору. Паркс чувствует это по жжению в лодыжках и по наклону своих подошв. Она ускоряет шаг, не сводя глаз с огня. Струи ледяного воздуха шевелят пламя, и оно на мгновение вырывает из мрака тяжелые двери келий. Сердце Марии подпрыгивает в груди, ее волосы встают дыбом: она видит вцепившиеся в дверные решетки пальцы с длинными, как когти зверя, ногтями. Желтые как воск лица смотрят на нее, раздается шепот. Мария ускоряет шаг, чтобы догнать удаляющийся факел. Но коридор заканчивается новой лестницей, и монахиня уже поднялась по ступеням на несколько метров. Паркс не замечает первую ступеньку. Едва удержавшись, чтобы не выругаться, она в последний момент успевает ухватиться за решетку в двери кельи и прислоняется к этой двери спиной. Сзади нее что-то шевелится. Мария чувствует прикосновение чьей-то одежды, понимает свою ошибку и выпрямляется, но что-то холодное кольцом охватывает ее шею. Это рука. Кости этой худой руки выступают из-под кожи и с удивительной силой давят Марии на горло. Паркс начинает задыхаться и пытается открыть свою сумку, чтобы достать пистолет.

Дура несчастная! – мысленно ругает она себя. Как ты еще не оставила обойму в машине?

Ее лица касается чье-то зловонное дыхание. Существо, которое ее душит, прижимает голову к решетке и спрашивает:

– Кто ты такая, мерзкая пролаза?

Теребя пальцем застежку-молнию своей сумки, бегунок которой только что зацепился за что-то, Мария пытается произнести что-нибудь в ответ.

– М… Мария Паркс из ФБР.

– Оно говорит? О господи! Оно говорит!

И существо начинает вопить в темноте:

– Сестры! Я поймала Сатану! Я его поймал, и Сатана заговорил со мной!

Хор визжащих голосов отвечает ей вдоль всего коридора. Молодая женщина видит ряд белых рук, которые протянулись наружу из других келий, и лиц, прижавшихся к решеткам. Губы их искривляются и издают долгий крик ненависти.

– Вырви ему горло, сестра! Не дай ему уйти!

Строго охраняемое отделение в подвале психбольницы – вот с чем Мария мысленно сравнивает это. Ее зрение затуманивается, и ноги слабеют, но ей наконец удается просунуть ладонь в сумку и сжать пальцами рукоять пистолета. Она бросает взгляд налево. Факел подпрыгивает далеко в темноте: затворница сбегает вниз по лестнице так быстро, как только может. Паркс вынимает пистолет из кобуры и выстреливает всю обойму в потолок. В белом свете выстрелов она с ужасом видит, что теперь за решетками теснится целое море лиц и вытянутых рук. Выстрелы не ослабили давление руки, которая ее душит. Уже почти теряя сознание, она вставляет в пистолет новую обойму, приставляет ствол своего оружия к лицу своей противницы и щелкает затвором.

– Я… я даю тебе три секунды, чтобы отпустить меня. Потом я разнесу твою челюсть выстрелом в упор.

Мария чувствует, как чужое дыхание касается ее щеки.

– Ты не можешь убить меня, Паркс.

Этого никто не может. Взгляд влево. Теперь факел затворницы становится ближе. И по мере его приближения лица, прижимавшиеся к решеткам, отступают назад, рыча, как кошки. Мария уже собирается нажать на спусковой крючок, но слышит голос противницы. Та шепчет:

– На этот раз ты выкрутилась. Но ты не выйдешь живой из этого монастыря. Ты меня слышишь, Паркс? Ты вошла сюда, но никогда не выйдешь обратно!

Рука мгновенно отпускает Марию, затем раздается шуршание: противница уходит. Мария, пытаясь отдышаться, соскальзывает по решетке на пол, закрывает глаза и слушает шум приближающихся шагов старой монахини. Оказавшись рядом, старуха наклоняется над ней и гневно шипит:

– Вы что, с ума сошли? Почему вы применили оружие?

Паркс открывает глаза и смотрит на затворницу, которая брызжет слюной от ярости под своим покрывалом.

– Это вы, сестра, должны мне объяснить, что эти монахини делают в подземной тюрьме и за какие преступления с ними обращаются так бесчеловечно!

– Какие монахини? О чем вы говорите? В этих кельях уже больше ста лет никто не живет!

– Тогда почему одна из ваших затворниц пыталась меня убить, а все остальные в это время вопили как безумные?

– Остальные? Какие остальные?

Старой монахине становится любопытно. Она подносит факел к решетке подземной кельи – внутри нет ничего, кроме пыли. Пять квадратных метров пола без всякой мебели, никаких потайных углов и закоулков. В тишине подземелья она продолжает свой рассказ:

– Эти каменные мешки служили кельями тем нашим сестрам, чей разум не выдерживал одиночества. Таких запирали здесь, чтобы остальные не слышали их крика. В наше время тех, чьи нервы не выдерживают, отправляют в психиатрическую больницу в Сент-Круа. Вы уверены, что с вами все в порядке?

Мария Паркс едва устояла на ногах. Она сходит с ума!

93

По мере того как Мария и ее проводница поднимаются вверх, в коридоре становится светлее. Серое пятно в темноте – выход из коридора – становится все больше. Паркс снова видит снежные хлопья, которые кружатся в воздухе.

Ледяной ветер обдувает обеих женщин. Моргая, чтобы лучше видеть, Мария различает здания, открытое пространство, которое они окаймляют, и цементные статуи, постепенно исчезающие под толстым слоем снега. Она и монахиня вышли во двор монастыря. Огромный Христос, распятый в центре двора, смотрит на них, когда они проходят мимо. Паркс украдкой разглядывает его и спрашивает себя: каково затворницам триста шестьдесят пять дней в году ходить по монастырским дорожкам под ледяным взглядом этой бронзовой фигуры?

Монахиня входит под колонны одной из внутренних галерей. По следам ее ног на снегу Мария определяет, что у старухи на ногах только кожаные сандалии, сильно изношенные. Монахиня стучит ногами по полу галереи, стряхивая снег с подошв. Потом она проходит по каменному крыльцу в главное здание. Вслед за ней Паркс тоже сбивает снег со своей обуви на монастырском крыльце. Чувствуя спиной взгляд статуи Христа, она входит в просторный коридор, где пахнет пылью и воском. На стенах портреты великих святых, рядом с ними гипсовые бюсты и сцены Страстей Христовых. Мария снова встречается со взглядом Распятого на бесчисленных картинах, которых она касается в темноте. Гнев и отчаяние – вот что Мария читает в блеске, который художник уловил на дне глаз Христа. Она поворачивается в одну сторону, потом в другую.

Куда бы ни взглянули затворницы, глаза Бога наблюдают за ними.

– Мать Абигайль сейчас вас примет.

Паркс вздрагивает, услышав голос затворницы. Та уже дошла до другого конца коридора, прислонила к стене факел и толкает тяжелую дверь. За дверью виден кабинет, стены которого обиты старинными гобеленами.

Молодая женщина входит в эту дверь. В кабинете сильно пахнет воском. В камине трещит огонь. Пока дверь закрывается, Мария продолжает идти вперед по скрипящему паркету к дубовому письменному столу, на котором стоят старинные подсвечники. От горящих в них свечей пахнет медом. Мать Абигайль, прямая и неподвижная, смотрит со своего кресла, как посетительница приближается к ней. Она стара и удивительно безобразна. Черты лица у нее такие грубые, что оно кажется вырезанным на стекле. Вертикальные морщины на ее щеках похожи на царапины, которые сумасшедшие женщины наносят себе ногтями.

– Кто вы и чего вы хотите?

– Матушка, я специальный агент Мария Паркс. Мне поручили расследовать убийство, которое произошло в вашем монастыре.

Абигайль сердито взмахивает рукой, словно отбрасывая этот ответ.

– Вы сказали монахине, которая привела вас сюда, что существо, убившее нашу сестру, умерло в Геттисберге?

– Да, матушка. Его убили агенты ФБР. Это был монах по имени Калеб.

– Он гораздо больше, чем монах, – отвечает мать Абигайль и беспокойно вздыхает. – А почему вы уверены, что именно он убил нашу сестру?

– Мы знаем это благодаря тем, кто его преследовал, – монахиням, которых послали в погоню за ним власти Ватикана.

– Вы хотите сказать, что Мэри-Джейн Барко и ее сестры в конце концов нашли его?

– Нет, матушка. Калеб похитил их одну за другой и распял на крестах.

– Где он теперь?

– В морге больницы Либерти-Холл в Бостоне.

Мать Абигайль резко выпрямилась и застыла в своем кресле, словно сквозь нее прошел электрический заряд.

– О господи! Вы хотите сказать мне, что не кремировали его?

– Мы должны были это сделать?

– Да. Иначе это возвращается. Мы считаем, что оно умерло, но оно возвращается.

– Что возвращается, матушка?

У старой монахини начинается приступ кашля, и она старается заглушить его, закрыв рот ладонью. Когда настоятельница снова начинает говорить, Паркс замечает хриплую ноту в ее голосе. Этот свист рождается в бронхах: мать Абигайль больна эмфиземой.

– Специальный агент Мария Паркс, будьте добры назвать мне точно причину, по которой вы находитесь среди нас.

– Мне нужно просмотреть книги, над которыми ваша затворница работала в последнее время перед тем, как была убита. Я убеждена, что ключ к преступлениям находится в библиотеке вашего монастыря.

– Вы явно ничего не знаете об опасности, которая вам угрожает.

– Это означает «нет»?

– Это означает, что вам нужно было бы учиться самое меньшее тридцать лет, чтобы что-нибудь понять в этих сочинениях.

– Вы слышали когда-либо о Ворах Душ?

Мать Абигайль сжимается в своем кресле, и ее голос внезапно начинает дрожать от ужаса.

– Дитя мое, некоторые слова неблагоразумно произносить среди ночи.

– Может быть, хватит говорить глупости, матушка? Сейчас уже не Средние века, и все знают, что Бог умер в ту секунду, когда Нейл Армстронг ступил на Луну.

– Кто это – Армстронг?

– Не обращайте внимания. Это я виновата, что не сумела говорить так, чтобы вы меня поняли. Я здесь не для того, чтобы праздновать Хеллоуин или учиться летать на метле, а для того, чтобы расследовать убийство одной из монахинь вашей общины. Одно из длинного списка злодеяний убийцы, который, если верить выводам четырех монахинь, пропавших в Геттисберге, путешествует из века в век и истребляет затворниц, словно нанизывает бусины на нитку. Поэтому выберите одно из двух: или вы откроете мне вашу библиотеку, или я буду вынуждена вернуться с ордером на обыск и грузовиками, и все хранящиеся у вас сочинения сатанистов будут вывезены в Денвер, в хранилища ФБР.

Ни слова в ответ. В глазах настоятельницы вспыхивает огонь ненависти, и Паркс это замечает. Если затворницы такие сумасшедшие, как ей говорили, этими словами она подписала себе смертный приговор.

– Специальный агент Мария Паркс, только христианское милосердие обязывает меня предложить вам гостеприимство моего ордена на время бури. Монахиня, которая привела вас сюда, сейчас отведет вас в келью, где жила наша убитая сестра. Это единственная келья, которая сейчас свободна. Больше я ничем не могу помочь вам в вашем расследовании и настоятельно советую вам не выходить из кельи, пока не утихнет ветер и не перестанет падать снег. Эти места небезопасны для тех, кто не верит в Бога.

– Это угроза?

– Нет, рекомендация. Как только буря прекратится, вы должны немедленно покинуть монастырь. И прошу вас не нарушать благочестивой сосредоточенности моих затворниц.

– Матушка! Никто не защищен от убийцы, который лишил жизни вашу монахиню. Если это действует секта и если она угрожает вам, то можете быть уверены – они вернутся и не ваши молитвы их остановят.

– А вы всерьез считаете, что их остановит ваш пистолет или ваш значок?

– Я этого не сказала.

Рот старой монахини искривился от гнева. Она выпрямилась в своем кресле, и ее голос наполнил темноту.

– Специальный агент Паркс! Церковь – очень древнее учреждение, у которого есть очень много секретов и тайн. Больше двадцати столетий мы ведем человечество по темной дороге его судьбы. Мы пережили ереси и гибель империй. С начала времен святые в наших монастырях и аббатствах, стоя на коленях, отгоняют Зверя молитвой. Мы видели, как угасли миллиарды душ, мы знали чуму, холеру, Крестовые походы и тысячу лет войны. Неужели вы действительно думаете, что можете одна отвести ту угрозу, которая приближается?

– Я могу помочь вам, матушка.

– Дитя мое, это может сделать только Бог.

* * *

Мария, сама того не замечая, сделала несколько шагов назад, отступая под криками матери Абигайль.

Дверь кабинета со скрипом открывается. Мария готовится идти за затворницей, но настоятельница монастыря внезапно спросила:

– Вы верите в ауры?

Паркс медленно оборачивается:

– Во что?

– В ауры. Это цвета души, которые выходят за пределы тела и окружают его. Они имеют вид спектрального сияния. Вокруг вас я вижу синий и черный цвета.

– И что это значит?

– Это значит, специальный агент Мария Паркс, что вы скоро умрете.

94

– Я оставляю вам факел и связку свечей. Пользуйтесь ими очень экономно, собирайте капли воска и складывайте в очаге, потому что у вас не будет никакого другого света.

Паркс останавливается на пороге, вдыхает гнилой воздух кельи, потом поворачивается к монахине и спрашивает:

– А как же вы?

– Что – я?

– Как вы сами найдете дорогу обратно?

– Об этом не волнуйтесь. Сейчас ложитесь спать. Я вернусь после рассвета.

Старая монахиня закрывает дверь. Щелкает замок, который она запирает на два оборота. Когда шуршание ее сандалий затихает вдали, Паркс слышит далекий жалобный звук. Она вздрагивает и застывает на месте: это крик человека. Чьи-то вопли проникают сюда сквозь стены.

Мария закрывает глаза. Нельзя поддаваться панике, особенно сейчас, среди ночи! Тем более в монастыре у сумасшедших старух на высоте две тысячи пятьсот метров над уровнем неизвестно чего. Мария заставляет себя улыбнуться. Это просто вой ветра, который бушует снаружи. Идя за монахиней от кабинета матери Абигайль на первом этаже, она поднялась на семьдесят две ступеньки по винтовой лестнице. Значит, сейчас она находится где-то между третьим и пятым этажом в фасадной части здания – той, по которой ударяет буря. Порывы ветра не встречают никаких препятствий на пути и всей своей силой обрушиваются на монастырь, как на мостик корабля. Слушая, как бушуют стихии, молодая женщина чувствует себя почти так же одиноко, как когда-то в плену у комы. Тишина внутри и далекие стоны внешнего мира снаружи.

На поверхности факела вспыхивает комок воска. От него разлетаются огненные искры и, треща, падают на пол. Мария давит их подошвой. Потом она поднимает над головой руку с факелом и осматривает место, которое станет ее убежищем до конца бури.

Стены из гранитных блоков, покрытые белой штукатуркой. В них встроены расположенные в ряд железные вешалки. На полу нарисован костыльный крест[2] шафранного и золотистого цветов – символ ордена затворниц. Паркс останавливается в центре этого знака. В дальнем конце кельи она видит соломенный тюфяк и над ним календарь на стене, а рядом ночной столик, на котором лежит стопка покрытых пылью книг. Слева каменный блок, вмурованный в стену, – замена письменного стола и деревянный табурет перед ним. В правом углу широкий таз, эмаль которого давно потрескалась, и маленький кувшин для воды, тоже очень старый. Это вместо ванной комнаты. Над ними зеркало, покрытое ржавыми пятнами. В нем отражается распятие, висящее на противоположной стене. Эту картину дополняет металлический шкаф – серый и холодный.

Паркс вставляет около десяти свечей в подсвечники, стоящие на каменном столе. Она чиркает спичкой по коробку и смотрит, как маленький шарик серы загорается между ее пальцами. Потом зажигает свечи, морщась от боли, когда спичка становится короче и огонек начинает обжигать ей пальцы. Тьма начинает дрожать, и по келье распространяется чудесный запах теплого воска. Мария заканчивает осмотр. Ни туалета, ни водопровода. И никаких фотографий, ни одного черно-белого портрета из прошлой жизни затворницы. Ни одного воспоминания о том, как она жила до того, как стала монахиней. Как будто ее память была стерта в то мгновение, когда за ней закрылись двери монастыря.

Молодая женщина смотрит на приколотый кнопками к стене календарь. Календарь отрывной и показывает 16 декабря – день смерти затворницы. Никому не хватило мужества отрывать листки после убийства – конечно, из-за какого-то суеверия. Мария листает календарь до сегодняшнего дня. Получается целая пачка листков, которые она аккуратно отрывает и лишь потом пересчитывает. Со дня смерти затворницы прошло шестьдесят три дня. Мария выдвигает ящик ночного столика и тыльной стороной ладони сбрасывает в него листки. Потом она садится на тюфяк и начинает просматривать книги. Ее интересуют те, в которые старая монахиня заглядывала за несколько часов до смерти, – сочинения, где были изложены мифы различных религий о начале мира. Она зажигает сигарету и наугад открывает одну книгу.

95

Это английское сочинение девятнадцатого века. Автор описывает в нем извлечение из земли тысяч глиняных табличек в Месопотамии при раскопках развалин древнего города Ниневии. На одиннадцатой табличке археологи обнаружили эпическую поэму о шумерском царе Гильгамеше. Согласно легенде, Гильгамеш отправился искать единственного человека, который выжил после величайшей природной катастрофы, которая опустошила землю в 7500 году до рождения Иисуса Христа. Дожди хлынули потоками с неба, переполнили моря и океаны, и те вышли из берегов.

Согласно тем же ниневийским табличкам, перед самым началом этой катастрофы, легендарный персонаж по имени Утнапиштим получил предупреждение о ней, а предупредил его шумерский бог Эа, который явился ему во сне. По указанию того же Эа Утнапиштим после этого построил корабль, запер в нем по паре животных каждого вида и по одному семени от всех растений и цветов, которые покрывают землю. У Марии Паркс сжалось горло: это же сказание из Ветхого Завета о Всемирном потопе и о Ноевом ковчеге, в котором животные спаслись от Божьего гнева. Это рассказ о начале мира.

Теперь она дрожит от нетерпения, как в лихорадке. Она быстро перелистывает следующую книгу. Это перевод «Шатапатха-брахмана» – «Брахманы Ста Путей», одной из девяти священных книг индуизма. Она была создана в седьмом веке до Рождества Христова. В этом сочинении, где затворница сделала много пометок, Ной носил имя Ману, и богиня Вишну, приняв облик рыбы, предупреждала его о неизбежном и скором потопе и приказывала ему построить корабль. Мир погибал не из-за Божьего гнева, дело было в дыхании божества. Индуисты считают, что бог Брахма творит, когда делает выдох, а потом уничтожает то, что создал, вдыхая в себя воздух, который он потом использует для следующего акта творения.

Дыхание Брахмы это было или что-то другое, в любом случае небо загорелось, потом семь жгучих солнц высушили землю и океаны, а после этого семь долгих лет с неба лились, как водопады, потоки дождя. Снова – и все время – цифра «семь».

Паркс зажигает вторую сигарету от окурка первой. Следующая книга – персидские предания. Ноя персов зовут Йима, и о приближающейся опасности его предупреждает бог Ахурамазда. После этого Йима укрывается в крепости вместе с лучшими людьми, самыми красивыми животными и самыми плодовитыми растениями. Затем наступает ужасная зима, в конце которой весь накопившийся снег начинает таять и покрывает мир толстым слоем ледяной воды.

Мария кладет эту книгу на тюфяк и переходит к следующей. Это составленный группой этнологов отчет, в котором были подведены итоги ста лет исследований, проведенных среди народностей, живущих в самых отдаленных местах нашей планеты. Всюду – от австралийских пустынь до самых густых лесов Южной Америки – они обнаружили сказание о потопе, возникшее за много столетий до рождения Христа. Словно эти народы с их архаичной, самой старой сейчас культурой когда-то испытали влияние катастрофы, которая действительно случилась в незапамятные времена, а потом вошла в легенды.

Все эти сочинения были настольными книгами убитой монахини.

Паркс уже собирается закрыть последнюю из них, но тут ее внимание привлекает фраза, которую затворница написала на полях.

Безымянный возвращается.

Безымянный возвращается всегда.

Мы считаем, что он умер, но он возвращается.

«Мы считаем, что он умер, но он возвращается». Эти слова пробормотала мать Абигайль, когда Паркс сказала ей про Калеба.

96

Мария давит окурок сигареты в глиняной чашке и подходит к шкафу, дверь которого приоткрыта. Внутри она обнаруживает связку листков, на которых затворница нарисовала кошмарные картины – распятых старых женщин, разрытые могилы и леса крестов.

Такие же рисунки, как в записной книжке Мэри-Джейн Барко.

Над каждым наброском монахиня нарисовала красный крест, окутанный языками огня, концы которых складывались в буквы INRI. Так выглядит в сокращенном виде надпись на табличке над головой Христа. Но над этими буквами монахиня приписала полный вариант сокращения и перевод:

IANUS NAZARENUS REX INFERNORUM

Это Янус, Царь Ада.

Мария чувствует в сердце укол тревоги. Так вот что означали татуировки Калеба – не Иисуса, сына Бога, а двойника Иисуса – Януса, управляющего Адом. Безымянного.

Молодая женщина уже собирается закрыть шкаф, но замечает протертые на полу следы, которые начинаются возле ножек шкафа и заканчиваются там же. Как будто его много раз сдвигали с места и потом ставили точно туда, откуда сдвинули, – одно и то же движение, которое повторялось без конца. Мария упирается спиной в стену и отталкивает от нее шкаф настолько, что ножки встают там, где кончаются следы. Потом она осматривает участок стены, который был закрыт шкафом. Это гранит: неровности камня задевают кожу ладоней. Но внезапно поверхность стены под ее руками становится другой. Мария приносит свечу и продолжает осмотр. И нащупывает место, где твердый холодный гранит вдруг становится более гладким и почти теплым. Мария стучит по этому месту – звук гулкий, словно за стеной пустота. Нет сомнения: это деревянная доска, покрытая штукатуркой. Мария концами пальцев срывает эту доску и обнаруживает в стене нишу размером с большой кирпич. Должно быть, старая затворница терпеливо разбивала этот кирпич, а его осколки незаметно выбрасывала на монастырский двор. Наверное, она делала это очень тихо и много ночей потратила на работу.

Мария шарит руками в нише. Ее пальцы нащупывают пыльную кожу старого переплета и шнур, которым он перевязан. Она вытаскивает свою находку на свет. Под обложкой лежит связка листов пергамента. От старости они истерлись и стали тоньше по краям. Молодая женщина кладет их на каменный стол и придвигает к ним подсвечник на такое расстояние, чтобы огонь не обжег поверхность: тогда на ней останутся рыжие пятна. Потом Мария усаживается на табурет и начинает тихо читать написанные на пергаменте строки. Их писали пером, почерк каллиграфический, но, несмотря на это, буквы словно пляшут у нее перед глазами.

97

Первый документ помечен числом 11 июля несчастного 1348 года – года великой черной чумы. Это был тайный отчет, присланный в Авиньон верховным инквизитором Томасом Ландегаардом. Этот инквизитор получил от папы Климента VI поручение расследовать дело об убийстве монахинь ордена затворниц, которые были зарезаны в разгар эпидемии в укрепленном монастыре Богородицы, который стоит на горе Сервин над швейцарской деревней Церматт.

Ландегаард докладывал, что в ночь с 14 на 15 января 1348 года всадники-бродяги напали на эту общину монахинь, жившую в горной глуши, пытали всех этих несчастных женщин, а потом распороли им животы. Выжила лишь одна монахиня – старуха затворница, которая сумела убежать и унесла с собой очень древнюю книгу – Евангелие от Сатаны.

Глаза Паркс округлились от изумления. Если верить инквизитору, всадники перерезали монахинь с горы Сервин именно для того, чтобы найти Евангелие от Сатаны. И эту же самую книгу пытался добыть Калеб, убивая затворниц во время своей кровавой прогулки через Африку, а потом по Соединенным Штатам. Те же преступления повторились через семьсот лет.

Мария дочитывает этот документ. В ту январскую ночь 1348 года выжившая затворница исчезла. Она, конечно, шла вдоль гребней гор и пересекла границу Италии: инквизитор утверждал, что ее следы теряются в этом направлении и что никто не знает, что стало с таинственным евангелием, которое она несла с собой.

Второй документ был тоже подписан Ландегаардом и помечен датой 15 августа 1348 года и привезен гонцом на коне из города Больцано. К этому времени инквизитор уже четыре недели шел по следу затворницы вдоль горных хребтов. И это был старый след, оставленный шесть месяцев назад. Как она смогла пережить эту ужасную жестокую зиму 1348 года, когда ледяные ветры разносили испарения великой черной чумы? Этого Ландегаард не знал.

Ответ на вопрос нашелся чуть дальше: Ландегаард объяснил, что затворница находила убежище в монашеских общинах по другую сторону Альп – в укрепленном монастыре монахинь ордена Марии в Понте-Леоне, в монастыре монахов-траппистов в Верхнем Маканьо, стены которого возвышаются над холодными как лед водами Лаго-Маджоре, в монастыре Пресвятой Девы в Карванье над озером Комо. Потом она находила приют в кармелитском монастыре в Пиа-Сан-Джакомо, в монастырях на горе Чима ди Россо и в Матинсбрюкке на тирольской границе. Эти монастыри, и мужские и женские, по очереди становились жертвами нападения вскоре после ухода беглянки, которой дали защиту. Монахов или монахинь пытали, а затем распинали на крестах. Вот какие мрачные открытия сделал Ландегаард за эти бесконечные недели, когда он шел по следу затворницы. Это значит, что всадники-бродяги прошли по ее следу раньше инквизитора.

Нет! Когда читаешь его ужасные рассказы, становится понятно, что за шесть месяцев до него по следу старой монахини пошел некто другой. Убийца-одиночка, хищник, который тайком пробирался внутрь монастырских стен и ночь за ночью убивал обитателей или обитательниц монастыря. Монах – или, скорее, кто-то неназываемый по имени, кто прикрылся святой рясой. Паркс возвращается на несколько строк назад, чтобы убедиться, что слова, которые она только что прочла, – не плод ее воображения. Да, там сказано «монах».

98

Последние абзацы доклада Ландегаарда стерлись так, что линии букв были почти не видны среди волокон бумаги. Из того, что Марии удалось прочесть, она поняла, что следы затворницы потерялись снова. На этот раз она исчезла в Доломитовых Альпах, посреди большого леса из черных сосен, окружавшего старый монастырь, где жили монахини ордена августинок. Туда Ландегаард и направлялся. Паркс откладывает пергамент в сторону и берется за следующий.

Это письмо от 3 сентября 1348 года – третий отчет инквизитора Томаса Ландегаарда. Почерк мелкий и выдает его тревогу. Паркс шепотом читает этот документ.

Увы, Ваше Святейшество, прошло так много дней с тех пор, как я выехал из Авиньона. Остается уже очень мало дней и еще меньше ночей до заката этого мучительного года.

Что я могу сказать Вам без слез об опустевших краях, через которые мы проезжаем? Повсюду великая черная чума окутала мраком наши города, и в них остались лишь камни и тишина. После себя она оставляет такой ужасный смрад, что моряки уверяют, будто чувствуют ее дыхание даже в Пирее.

Говорят, что теперь чума охватывает север Европы и опустошила Париж. Сейчас она, должно быть, движется к Гамбургу и к укреплениям Неймегена.

Боже всемогущий! Что же тогда стало с Авиньоном и Римом?! Они так близко к местам, где началась эта эпидемия. А еще накануне моего отъезда говорили, что болезнь отступит перед мазями старух и дымом сжигаемых пряностей!

Ваше Святейшество, освещает ли еще Ваша мудрость, подобно маяку, Священный Дворец? Или голуби, которые должны приносить Вам мои послания, летают теперь над одними развалинами?

Шуршит бумага. Паркс переходит к следующему пергаменту.

Что касается расследования, которое мы проводим от Вашего имени, я могу сообщить Вам, что след затворницы обрывается в монастыре августинок, о котором я писал в своем последнем докладе, присланном из Больцано.

Чтобы добраться до этих отдаленных мест, мы много часов подряд скакали в тишине по лесу. Чаща была такой густой, что копыта наших лошадей не производили никакого шума. Только по вою волков и звучавшему вдали карканью ворон мы в конце концов нашли дорогу и выехали на большую поляну, в центре которой поднимались стены монастыря.

Увидев стаи стервятников, которые, словно облака, кружили над зубцами этих укреплений, мы поняли, что за стенами монастыря поселилась смерть.

В тишине мы протрубили в рог, чтобы сообщить о своем приезде тем, кто мог выжить. Потом мы сломали балки и взломали ворота. После этого нам понадобилось вонзить шпоры в бока наших лошадей, которые били копытами о землю и фыркали, словно ощущали присутствие какой-то злой силы.

Как мы и опасались, никто не вышел нам навстречу среди этих безлюдных стен. Тогда мы обыскали монастырь.

Мы прошли темными коридорами, крича Ваше имя на латыни, и открыли двери всех келий. В кельях мы обнаружили старые лужи крови на полу и человеческие останки.

Таким путем мы вышли на монастырское кладбище, где обнаружили четырнадцать свежих могил, из которых тринадцать, видимо, были осквернены.

Мы открыли четырнадцатую могилу, которая оставалась нетронутой, и в этой могиле нашли наконец затворницу из Сервина. Но не нашли никаких следов проклятого евангелия, которое она унесла с собой. Ища его, мы обшарили все здание и перевернули все в библиотеке, но безуспешно.

Верх следующего документа, видимо, порыжел от огня: жар так высушил чернила, что две первые фразы было почти невозможно прочесть. Марии все же удалось разобрать слова горе и ужас. Дальше было продолжение рассказа.

Покинув кладбище, мы начали осматривать подвалы монастыря. В них мы нашли тринадцать трупов из тринадцати могил. Тринадцать тел августинок. Казалось, что они бродили в темноте, пока не обессилели, и тогда снова упали. Я пишу «снова упали» потому, что все монахини были в саванах, словно их сначала похоронили в тех тринадцати могилах на кладбище, а потом они воскресли, но стали призраками и начали блуждать в этих местах, где нет света. Меня беспокоит одна подробность: большинство этих трупов стояли на коленях, у стен фундамента, упираясь ладонями в неровности камня. Словно ожившие покойницы потратили свои последние силы, ощупывая стены в поисках чего-то.

Как велит обряд, мы вынесли эти останки за стены монастыря и похоронили в лесу, чтобы эти беспокойные души не тревожили покой тех, кто похоронен в освященной земле кладбища.

Увы, мы не имеем никаких новостей о настоятельнице этих несчастных монахинь, некоей матери Изольды де Трент. Следов ее смерти мы не нашли ни на кладбище, ни в записях общины. Возможно, она спешно покинула монастырь сразу после того, как были убиты ее монахини? Или убежала от убийц и тоже унесла с собой евангелие? В тот момент, когда я пишу эти строки, эта загадка не разгадана так же, как остальные.

В заключение, Ваше Святейшество, скажу вот что. Сейчас у меня нет ни одного ключа к этим загадкам, но тревога, овладевшая нашими душами, может привести лишь к одному заключению. Нельзя не признать, что эти таинственные события – дело Дьявола и что он до сих пор не совсем покинул эти места.

Ваше Святейшество, я доверяю эти строки одному из всадников. Если Ваш дворец спасся от бедствия, Вы скоро прочтете их. Другие письма – если мне еще придется посылать их Вам до моего возвращения в Авиньон – унесет под крылом мой последний почтовый голубь.

Мои люди слишком устали, чтобы продолжить путь при слабом свете уходящего дня. Поэтому мы переночуем в этих стенах, но зажжем костер и будем по очереди нести охрану возле него, чтобы прогнать из наших сердец поселившийся в них страх.

Мне это не по душе, ведь злая сила, убившая августинок, конечно, ждет только темноты, чтобы проснуться. Но так моя совесть будет спокойна. И я прикажу наблюдать за кладбищем, чтобы те его обитатели, которые умерли последними, не ушли с него при полной луне.

Целую Вам руки, Ваше Святейшество. И пусть рука Бога направляет нас – Вас в борьбе с тьмой, которая овладевает миром, а меня в поисках, которые происходят в еще более густой тьме и привели меня на это кладбище душ.

Мария переходит к последнему докладу. Почерк инквизитора до сих пор был аккуратным, но здесь буквы неровные и с сильным наклоном. Похоже, он был в сильнейшем ужасе, когда писал эти строки. Письмо было написано через несколько дней после предыдущего.

Ваше Святейшество!

Луна только что взошла над адом, в который превратилось это покинутое Богом место. Хотя мы зажгли костер на освященной земле кладбища, некое существо сумело зарезать последних людей моего отряда. Я помню, какие душераздирающие крики они издавали, когда оно распарывало им животы. Их убил монах – монах без лица и без души.

Теперь я укрываюсь в самом верхнем зале главной башни. Сейчас, когда я пишу эти последние строки, я слышу голоса моих мертвых собратьев, которые бродят вокруг и ищут меня.

Умоляю Вас, Ваше Святейшество, поверить, что эти слова не бред безумного, хотя и подсказаны ужасом. Сейчас я слышу шаги моих собратьев. Они поднимаются по лестницам и громко кричат мое имя. Должно быть, когда я глядел в окно, они увидели в нем мое лицо. Они зовут меня. Они идут сюда. Ваше Святейшество, в этих стенах живет Дьявол. Мой путь кончается здесь, и здесь я сейчас умру. Пока дверь еще держится, а доверяю эти последние слова почтовому голубю.

И уже приготовился выпустить его. Если это письмо дойдет, умоляю Вас прислать сюда Вашу благородную гвардию, чтобы она сровняла с землей этот монастырь и заполнила его подвалы известью, намоченной в святой воде.

О боже, дверь вот-вот откроется!

О господи, они входят!

Мария перечитывает последние слова инквизитора. Значит, поиски этого служителя Бога закончились в том монастыре – там же, где старая затворница нашла себе убежище, чтобы умереть.

Молодая женщина чувствует, что ее силы на пределе. Она ложится на тюфяк и начинает рассматривать потолок. Она прислушивается к далекому вою ветра – буря стала сильнее. Марию охватывает странное оцепенение. Какое-то время она борется с ним, а потом незаметно для себя погружается в тревожный сон.

99

Факел трещит в темноте. Отец Карцо идет по подземельям ацтекского храма. Здесь холодно, и фрески, которые освещает факел, покрыты инеем. Первые люди, опустошение рая, доисторический посланец небес с благой вестью, пирамиды и огромные города, построенные ольмеками во славу Света. Пройдя коридор до конца, священник выходит в просторную пещеру. В ней стоит кто-то, окруженный кольцом из свечей. Карцо подходит к этому существу; оно смотрит на него.

Отец Карцо ворочается во сне.

Новое видение. Закатное небо над джунглями – красное, с похожим на полумесяц краем солнца на горизонте. Реки высохли, их русла завалены скелетами животных и мертвыми мухами. Деревья засохли на корню, и землю теперь покрывает толстый слой пепла. Не слышно ни птичьих песен, ни жужжания насекомых. Великое зло победило.

Священник идет среди мертвых деревьев. Когда он раздвигает ветки, чтобы расчистить себе дорогу, они ломаются. Лес лишился своих ярких красок: зло поглотило их вместе с жизнью, отражением которой они были.

Экзорцист продолжает идти вперед. Из-под его сандалий в воздух взлетают облачка пепла. В лесу очень жарко, но лоб и спина Карцо остаются сухими. Ремни рюкзака режут ему плечи, но он почти не чувствует этого. Он шагает вперед и смотрит на вершину огромной пирамиды, которая видна за мертвыми деревьями. Это затерянный город Умаксайя. Великое зло поглотило его, когда ольмеки отвернулись от Света.

Слой пепла под ногами отца Карцо становится тверже. Он только что подошел к подножию пирамиды. Он поднимает взгляд и смотрит на три креста, стоящие на ее вершине. Солнце замерло на горизонте и освещает эту картину ярко-алым светом.

Священник поднимается по ступеням пирамиды, и с каждым следующим шагом воздух становится все горячее. Он поднялся выше джунглей и бросает на них взгляд сверху. До самого горизонта – только мертвые деревья и пепел. До вершины осталось всего около двадцати ступеней. Распятые смотрят, как он приближается к ним, и он видит их лица. У двух ольмеков, которых подвергли этой пытке, кожа жестоко обожжена солнцем. Их веки высохли, глаза расплавились в глазницах. Однако ольмеки еще не умерли: они улыбаются.

Карцо смотрит на Христа, прибитого к среднему кресту. У этого распятого лицо и глаза те же, что у Спасителя, о котором говорят Евангелия. У него такая же борода и такие же длинные грязные волосы. Только взгляд другой, полный ненависти и злобы. Священник застывает, и с губ распятого срываются слова. Тусклым, без интонаций голосом висящий на кресте произносит:

– Это не конец, Карцо! Ты меня слышишь? Это только начало!

Священник вздрагивает и выпрямляется в своем кресле. Он слышит тихий гул реактивных двигателей, чувствует, как корпус самолета слегка дрожит под действием воздушных струй. Кабина находится в тени, но сквозь жалюзи, которыми закрыты иллюминаторы, внутрь просачивается странный серый свет.

Карцо смотрит на светящиеся циферблаты приборной доски. «Боинг-767» покинул Манаус чуть больше восьми часов назад и теперь летит над теплыми водами Мексиканского залива. Через несколько минут он пролетит над Гаваной. Карцо приподнимает одну ставню и видит вдали огни кубинской столицы. Ему лететь еще три часа, а спать уже не хочется.

Он протягивает руку и нажимает на кнопку у себя над головой. Белый свет лампы падает с потолка ему на лицо. На столике перед ним завернутый в целлофан сэндвич, бутылка минеральной воды и папка, которую он забрал из камеры хранение в аэропорту Манауса. В этой папке лежат примерно тридцать страниц и расплывчатых фотоснимков. Одни фотографии были сделаны в маленьких гостиницах в самой глубине Австралии и Соединенных Штатов, другие в обитых войлоком салонах самых дорогих отелей мира – «Султан Дохи» в Катаре, «Манама Палас» в Бахрейне, «Белло Оризонте» в Лос-Анджелесе и «Карбов» в Санкт-Петербурге.

Если верить информации, которая собрана в папке, в этих далеких от Рима местах происходили последние тайные совещания кардиналов из братства Черного дыма. Кардиналов – участников встречи каждый раз было мало, все в светской одежде. Фотографы пытались застать их врасплох, когда те выходили из своих лимузинов. Карцо снова стал просматривать пачку фотографий, прикрепленную к досье, и невольно вздохнул. На снимках были только расплывчатые тени и силуэты, не попавшие в кадр.

Экзорцист задумчиво переворачивает плотный, со слоем пузырчатой пленки для большей прочности, пакет, в котором лежали фотографии. Упаковка кажется пустой, но он чувствует, что внутри есть еще что-то.

Карцо осматривает поверхность пакета и в нескольких местах нажимает на нее. Внезапно его пальцы замирают: он нащупал более твердый участок. Как будто в этом месте наполненные воздухом пузырьки были сжаты предметом, спрятанным внутри пленки-прокладки.

Карцо разрывает упаковку, достает из нее второй пакет, серый и легкий, и расклеивает его края. Внутри лежат две фотографии и чистый лист бумаги с крупной зернистой структурой. Священник выкладывает лист на стол и проводит по нему рукой. Подушечками пальцев он чувствует штрихи и ямки – невидимые отметки, сделанные пером без чернил. Он бережно заштриховывает бумагу карандашом, чтобы эти неровности стали заметны по контрасту. На бумаге проступает оттиск старинной печати. На ней изображены крест с расширяющимися концами и в нижней левой части – лилия. Он продолжает заштриховывать лист сверху вниз. Пустота, потом снова появляются знаки – девять строк. Они написаны кодом, символы которого хорошо знакомы отцу Карцо.

Грифель замирает в конце последней строки, а потом снова начинает спускаться вниз. Снова пустое место, а потом перед глазами отца Карцо постепенно вырисовывается нечто похожее на верхнюю часть геометрической фигуры. Четыре ответвления в форме буквы V; каждая составлена из двух наложенных один на другой треугольников; над фигурой стоит точка. Верхний правый треугольник заполнен штрихами пера и теперь окрасился в черный цвет. В центре крест с расширенными концами, тот же, что на печати. Карцо удлиняет взмахи своей руки, чтобы покрыть своей штриховкой боковые стороны фигуры, а когда они проявляются, спускается дальше вниз по листу более короткими движениями. Все концы креста расширены, как на печати, и на конце каждого из них видны два скрещенных треугольника. Карцо поднимает бумагу над столиком, чтобы на нее падал свет потолочной лампы, и рассматривает весь текст в целом.

Если его не подводит память, печать вверху листа – эмблема ордена тамплиеров. Ее использовали в конце Крестовых походов, во времена, когда этот орден обосновался во Франции.

Геометрическая фигура под строчками, несомненно, один из крестов восьми Блаженств. У тамплиеров она была символом Нагорной проповеди. Конец каждого треугольника означает одно из восьми Блаженств, которые Господь перечислил своим ученикам. Но на самом деле этот загадочный крест гораздо древнее. Начало его истории теряется в глубине времен, а самые ранние его следы обнаружены на мексиканских табличках и были нанесены на них за несколько тысяч лет до Рождества Христова. Эти мексиканские кресты называли пирамидальными, и считалось, что они изображают четыре стороны древних пирамид. Любопытно, что этот крест был обнаружен на берегах озера Титикака в Боливии и в некоторых ацтекских храмах, где он символизировал индейского бога доколумбовой эпохи Кецалькоатля.

До ареста тамплиеров в 1307 году в разных командорствах этого ордена были в ходу восемь таких крестов – один для каждого блаженства.

Был крест Нищих, крест Кротких, крест Плачущих, кресты Алчущих Правды, Милостивых и Чистых Сердцем, крест Миротворцев и крест Изгнанных за Правду. Восемь крестов, которые носили под своими туниками должностные лица ордена Храма. Кресты были опознавательными знаками, но не только. Главным назначением этих украшений из золота и рубинов была тайнопись: тамплиеры посылали друг другу секретные сообщения, написанные шифром, основой для которого служили треугольники этого креста. Именно поэтому геометрические фигуры, из которых состоит крест тамплиеров, отделялись одна от другой в некоторых случаях толстыми линиями, а в других тонкими. Сложная конструкция из скрещенных треугольников, в которые были вделаны рубины и золотой ромб, ориентированный на запад, хранила в себе тайну кода.

Странно, но лучники короля Франции, которые на рассвете 13 октября 1307 года обыскивали одновременно все бесчисленные командорства ордена Храма, не нашли ни одного из этих крестов. Как будто они исчезли вместе с легендарными сокровищами тамплиеров перед началом этой самой крупной в истории полицейской операции. Однако инквизиторам удалось обнаружить несколько финансовых документов и рисунок на пергаменте, изображавший крест Нищих. У этого креста был закрашен только правый треугольник верхнего конца. «Блаженны нищие духом» – первое из восьми Блаженств. Значит, у Карцо сейчас перед глазами копия того рисунка, найденного в 1307 году. Это лицевая сторона первого креста – того, который управляет остальными.

Но, даже имея в своем распоряжении рисунок, лучшие в христианском мире специалисты по шифрам много столетий не могли разгадать код тамплиеров. Потом, сопоставляя и перекраивая свои гипотезы и оценивая их с помощью надписей, которые арестованные тамплиеры, ожидая смерти, выцарапали на стенах тюремных камер в Жизоре и Париже, ватиканские математики и теологи смогли разгадать тайну той половины кода, которая была зашифрована в лицевой части фигуры. Стало ясно, что это алфавитный код. Но на фигуре не было указано ни одного символа. Поэтому исследователи сделали вывод, что ключами к неразгаданной части кода тамплиеров являются оборотные части крестов. Вот почему никому до сих пор не удалось понять смысл посланий, оставленных членами ордена на камнях тюремных стен. И по этой же причине никто до сих пор не нашел место, где они спрятали свое сокровище перед своим уходом из Святой земли. Местонахождение этого тайника можно определить, только собрав вместе все восемь геометрических кодов, которые были выгравированы на восьми утраченных крестах. Их сочетание было картой, которая вела к сокровищам тамплиеров.

С тех пор как ватиканские специалисты разгадали алфавитный код креста Нищих, он был известен лишь нескольким посвященным, и Карцо входил в их число. Другие шифры с сеткой, которые применялись в руководствах по эзотерике и в масонских ложах, были лишь бледными копиями этого шифра, в которых не хватало самого главного. Сложность была вот в чем. Подлинная гравюра после того, как ее нашли в 1307 году, была аккуратно разрезана на четыре части, которые были положены на хранение в сейфы четырех банков. Одна хранилась в Швейцарии, одна на Мальте, одна в Монако и одна в Сан-Марино. Значит, надо было узнать, как такое точное изображение креста Нищих могло оказаться перед глазами у Карцо на высоте одиннадцати тысяч метров над Мексиканским заливом. Если только человек, написавший шифрованную записку, не является счастливым обладателем этого потерянного много столетий назад креста. В этом случае владелец креста – прямой потомок должностных лиц ордена Храма.

100

Отец Карцо опускает столик соседнего сиденья и кладет на него часть документов. Потом он открывает записную книжку и чертит над страницей в воздухе одну за другой двадцать четыре геометрические фигуры, из которых складывается крест Нищих. Каждая фигура означает одну из букв алфавита. Одну за другой он рисует их в книжке и напротив каждой пишет букву, которой она соответствует. После этого он начинает расшифровывать строки кода, не забывая повернуть крест перед расшифровкой каждого символа, чтобы придать верное направление золотому ромбу и верхней точке.

Как все сложные коды, код ордена Храма было невозможно разгадать без ключа-сетки. Но тот, кто имел в руках верный ключ, читал этот код легко. У отца Карцо это получалось так быстро, что примерно через десять минут он уже расшифровал две первых строки. Они были написаны на латыни.

NOVUS ORDO MUNDI VENIT

«Новый мировой порядок наступает». Это похоже на предупреждение или на девиз очень древнего тайного общества.

Понять следующие четыре строки оказалось труднее. В результате первых попыток Карцо получил только бессмысленный набор букв и слов. Сначала он даже не мог определить, какой это язык. Но еще несколько сопоставлений – и внезапно два первых слова взломали геометрический замок, которым были заперты все четыре строки. Странно: текст был написан на английском языке, которым Римско-католическая церковь никогда не пользовалась. Вот почему отец Карцо так мучился с этими строчками: он-то ожидал текст на латыни.

EDINBOURGH NEWS CATHAY PACIFIC

Карцо хмурит брови. Откуда взялись в шифровке, написанной кодом тамплиеров, названия шотландской ежедневной газеты и авиационной компании? Несомненно, это кардинал, внедренный в братство Черного дыма, намекает на что-то.

Экзорцист переходит к трем последним строкам шифровки. На этот раз язык французский – язык старшей дочери католической церкви. Священник легко расшифровывает последние символы, подносит текст к свету и читает его целиком.

NOVUS ORDO MUNDI

VENIT

EDINBOURGH

NEWS

CATHAY

PACIFIC

LA FUMEE NOIRE

GOUVERNE

LE MONDE

«Наступает новый мировой порядок. „Эдинбург ньюс“. „Катэй Пасифик“. Черный дым правит миром».

Да, это действительно предупреждение. Что-то вот-вот произойдет – или уже произошло. В любом случае оно, если следовать логике шифровки, станет началом нового мирового порядка и толкнет весь мир в руки братьев Черного дыма. Именно об этой надвигающейся опасности кардинал, внедренный в братство, сообщал в своем письме, а брату Джакомино было поручено передать это письмо в Ватикан. Кардиналу стало известно о чем-то настолько важном, что он использовал код тамплиеров и подал сигнал максимальной тревоги. Эта важная новость была, несомненно, указана на двух фотографиях, которые он положил в пакет вместе с листком.

Карцо рассматривает первый снимок. «Фенимор Харбор Касл» – маленький коттедж под соломенной крышей, затерявшийся среди каменистой равнины на северной оконечности Шотландии. Согласно данным из досье, которое Карцо нашел в камере хранения в Манаусе, именно в этом коттедже происходило последнее собрание братства Черного дыма перед открытием Третьего Ватиканского собора. Фотографии гостиных. Старый мужчина сидит в кожаном кресле, лицом к камину, и читает газету. Снимок сделан сбоку, и на нем видны лишь силуэт старика, прядь седых волос и дорогой мокасин из мягкой кожи. Лицо скрыто подголовником кресла. Карцо собирается перейти ко второй фотографии, но тут его взгляд привлекает газета, которую читает незнакомец. Он берет лупу и читает: «Эдинбург ивнинг ньюс». Номер от понедельника, 22 января, то есть выпущен ровно неделю назад. Половину первой полосы занимает напечатанный крупными буквами заголовок:

«DRAMATIC AIR CRASH IN NORTHERN ATLANTIC Flight Cathay Pacific 7890 from Baltimore to Roma disappeared early in the morning above the ocean. Destroyer USS Sherman arrived on location. Found no survivor».

У Карцо волосы на затылке встают дыбом, когда он переводит эти строки:

«КРУПНАЯ АВИАКАТАСТРОФА НАД СЕВЕРНОЙ АТЛАНТИКОЙ Самолет компании „Катэй Пасифик“, летевший рейсом из Балтимора в Рим, сегодня ночью потерпел крушение над океаном. Американский миноносец „Шерман“, прибывший на место катастрофы, не обнаружил ни одного выжившего».

Экзорцист закрывает глаза. Теперь он вспомнил это крушение. Оно произошло в ночь с воскресенья на понедельник, но до сих пор не сходило с первых полос газет по двум причинам. Во-первых, не было установлено, отчего оно произошло, хотя водолазы американского флота нашли черные ящики на глубине четырех километров. И во-вторых, на борту этого «боинга» компании «Катэй Пасифик» находились одиннадцать епископов и кардиналов. Все они летели на собор, который вот-вот должен был начаться в Риме. Это были не просто какие-то кардиналы, а самые верные и твердые единомышленники покойного папы в его ближайшем окружении. Они возвращались из инспекционной поездки по епископствам Американского материка. Официально целью поездки было выяснить перед собором мнения руководства американских епархий. Но Карцо чувствовал, что на самом деле погибшие занимались каким-то другим расследованием.

Один из них, кардинал Палатине, возглавлял канцелярию Апостольских писем, то есть был вторым человеком в государственном секретариате Ватикана. Другой погибший, кардинал Джонатан Галоуэй, шотландец, управлял финансами церкви. Третий, его превосходительство монсеньор Карлос Эстебан де Альмагер, был председателем всемогущей организации «Опус Деи». Армия ее членов, священников и мирян, постепенно захватила все области жизни общества, чтобы распространять послание Бога и возвращать заблудшие души на верный путь.

Во время крушения борта 7890 компании «Катэй Пасифик» нашел смерть еще один кардинал, значение которого было гораздо больше, – его преосвященство Мигель Луис Сентенарио, архиепископ Кордобы, предполагаемый преемник его святейшества. В курии у Сентенарио было достаточно и врагов, и сильных союзников. Члены собора считали самым подходящим кандидатом на папский престол именно его, поскольку необходимо было повернуть Церковь лицом к Южно-Американскому материку. Разве можно поступить иначе в наши времена, когда вера покинула Старый Свет, а по другую сторону Атлантики миллионы верующих заполняют церкви? На одном этом континенте живет треть из полутора миллиардов христиан, населяющих мир. И нынешний папа готовился передать свою власть кардиналу из Южной Америки, но братство Черного дыма не могло этого допустить.

Отец Карцо проводит ладонью по лбу, чтобы стереть капли пота. Последний снимок в конверте – тот же вид, что на первом, но на несколько мгновений позже. Старик, чье лицо по-прежнему нельзя рассмотреть, разъединил скрещенные ноги и сложил газету. Фотовспышка освещает его руку, сжимавшую стакан с виски, в котором плавают кусочки льда.

Карцо всматривается в ладонь, которая сжимает стакан. На безымянном пальце блестит кольцо с аметистовой печаткой. Кажется, этот перстень знаком отцу Карцо.

Экзорцист направляет на это место снимка свет потолочной лампы, поднимает фотографию к своим глазам и рассматривает герб на персте с расстояния в несколько сантиметров.

Это рычащий лев на синем фоне – герб кардинала-камерлинга Кампини, второго по могуществу человека в Ватикане.

101

Ноздри Марии Паркс вздрагивают: запах в келье изменился. Сквозь пары воска, которыми насыщен здесь воздух, она теперь различает запах грязи и неухоженного тела. Молодая женщина застывает: этот отвратительный запах, кажется, идет отовсюду и поднимается вверх плотными витками.

Паркс медленно просыпается и делает вдох. Свист в легких, приступ кашля. Она открывает глаза. В келье полумрак. Стены видны нечетко, словно ее зрение ослабло.

Она переводит взгляд на стол, и у нее пересыхает горло от ужаса: там больше нет пергаментов Ландегаарда! Она напрягает слух, чтобы расслышать далекий вой ветра, – тишина. Буря закончилась. Нет, буря еще не началась!

Мария встряхивает головой, чтобы замолчал тот слабый голос в ее мозгу, который это произнес. Она делает усилие, чтобы встать, но тяжело падает на тюфяк и внезапно замечает, что ее тело за время сна стало другим. Бедра и икры стали круглее, мышцы живота сделались толстыми и дряблыми, а груди превратились в два мягких нароста на теле. И запах у нее тоже был теперь другой – запах торфа, мочи и грязных гениталий. Именно этот запах ее и разбудил. Он шел от ее подмышек и складок ее живота.

– Боже мой! Что происходит?

Она вздрагивает от ужаса, услышав хриплый квакающий голос, исходящий из ее губ. Ноги, которые она пытается приподнять, чтобы поставить на пол, – не ее ноги. Ягодицы – не ее, бедра тоже, а живот тем более. Зубы, которые она ощупывает языком в своем рту, – тоже не ее зубы. Но главное – не ей принадлежит голос, который она только что слышала.

Мария поднимает глаза и смотрит на календарь. Он показывает субботу 16 декабря – день смерти затворницы. Она протягивает руку к низкому столу, куда положила листки, которые сорвала, войдя в келью, и с ужасом видит вместо своей ладони чужую, старую, грязную и покрытую мозолями. И эта ладонь движется вперед вместо ее собственной. Мария заглядывает в ящик стола – листков там нет.

Паркс опирается о тюфяк, и ей удается встать. Дрожа от волнения, она зажигает спичку, приближает свое лицо к зеркалу – и застывает как каменная: в стекле отражаются седые волосы, дряблое морщинистое лицо, толстые губы и маленькие черные глаза, глубоко сидящие в глазницах под кустистыми бровями. Спичка начинает трещать и постепенно гаснет, и за эти минуты память Марии Паркс наполняется чужими воспоминаниями.

Это было 16 декабря, то есть два месяца назад. В тот день затворница внезапно проснулась, встала с постели и подошла к зеркалу. Она коснулась рукой своего отражения в зеркале – так же, как сейчас сделала Мария.

– О господи! – пробормотала она. – Я уснула, и теперь он здесь. Он вошел в монастырь. Он пришел за мной. Боже, дай мне силы убежать от него.

Паркс внезапно замечает, что в келье тепло. Значит, в тот день была хорошая погода. А еще Марии становится ясно, что монахиня вне себя от страха. Ужас словно размалывает в крупу сердце старой затворницы: она знает, что вот-вот умрет. Она обнаружила в монастырской библиотеке что-то, хранившееся в тайне. Эту постыдную тайну настоятельницы ее общины передают одна другой уже много столетий. Но у затворницы осталось еще одно дело: перед тем как умереть, она должна исполнить обет.

Монахиня нащупывает наверху своего шкафа ключ и тихо, чтобы не было щелчка, вставляет его в замок. В точности эти самые жесты Мария сейчас повторяет во сне.

Дверь открывается в прохладный коридор. Затворница снимает со стены факел и тихо прокрадывается на лестницу. Ступени трещат под ее тяжестью, она задыхается от страха. Добравшись до второго этажа, она останавливается перед открытым окном и вдыхает глоток свежего воздуха. Ночь тихая и странно светлая. Мария смотрит глазами монахини на бронзового Христа, стоящего в центре двора. Лицо статуи поворачивается к ней и глядит на нее с улыбкой. Что-то шевелится за окном. Глаза затворницы широко раскрываются: во дворе возник силуэт монаха в черной рясе. Он скользит над плитами двора и, кажется, приближается к ней. Ужас вспыхивает в крови затворницы и вырывает ее из оцепенения. Она спускается по лестнице на первый этаж, пробегает мимо кабинета матери Абигайль и оглядывается. Существо в рясе вошло в монастырь и движется по коридору в ее сторону.

Потом затворница спускается по винтовой лестнице в недра крепости: это самый короткий путь в библиотеку. У подножия лестницы начинается узкий коридор. Монахиня вскрикивает от боли: она уколола ладонь об острый и ржавый кусок металла. Сандалии монаха уже шлепают по ступеням лестницы. Затворница вытирает текущую из пореза кровь о свою одежду и продолжает бежать, лихорадочно ощупывая стены коридора.

Задыхаясь от бега, она попадает в просторную комнату, где пахнет деревом и спиртом, который используют как топливо. Здесь она берет в руки керосиновую лампу. Регулятор установлен на постоянный огонь, и фитиль под шаровидным стеклянным колпаком горит, освещая комнату. Монахиня идет вперед сквозь темноту и что-то бормочет вполголоса. Лампа освещает ряды письменных столов и полки со старинными книгами. Оказавшись в дальнем конце зала, она поворачивает ручку лампы. Фитиль постепенно удлиняется, и понемногу свет прогоняет душистую тьму библиотеки. Монахиня поднимает стеклянный шар и освещает копию скульптуры Микеланджело «Оплакивание» – той, где Богородица, стоя на коленях, крепко обнимает руками труп Христа. Мария Паркс видит, как пальцы затворницы касаются глаз статуи и замирают неподвижно. Звучит хриплый шепот:

– Вот куда вы должны нажать. Вы слышите меня? Это сюда вы должны нажать, чтобы открыть проход в Ад.

Молодая женщина вздрагивает: затворница сказала это так, словно знала, что она, Мария, находится здесь. Вдруг пламя начинает дрожать. Что-то шевелится сзади нее. Легкий как вздох шорох: это шуршит ткань. Холодная как лед рука зажимает ей рот. Она чувствует исходящую от монаха вонь и понимает, что все пропало. Белая вспышка перед глазами стирает печальное лицо Богородицы из «Оплакивания». Потом ее пальцы разжимаются и роняют лампу. Стеклянный абажур разбивается о пол. Мария слышит предсмертный хрип. Кинжал несколько раз пронзает старую монахиню, и та падает на колени. Монах наклоняется над своей жертвой и добивает ее, при этом что-то напевая.

Мария Паркс чувствует прилив адреналина: она узнает голос Калеба.

102

Мария понемногу просыпается. Она мысленно ощупывает свое тело и облегченно вздыхает: видение закончилось. Странной кажется только поза, в которой она лежит. Если верить тому, что сейчас подсказывает ей ее мозг, она, должно быть, соскользнула во сне с тюфяка.

Она принюхивается. Зловоние тела затворницы и запах теплого воска, которыми пропахла келья, исчезли. Вместо них она ощущает странный запах керосина и дерева – тот самый, который чувствовала во сне. Вместо сухого воздуха кельи вокруг нее другой воздух, гораздо более прохладный. И здесь гораздо просторнее.

Мария прислушивается: где-то далеко звонят колокола. Ее руки ощупывают пол – это не бетонный пол кельи.

Она открывает глаза и едва не вскрикивает от ужаса: она стоит на коленях на пыльном паркетном полу библиотеки. Она смотрит на керосиновую лампу: стеклянный шар цел, огонь горит. Мария встает. Снаружи продолжает бушевать буря. Запахи и прохлада – все такое же, как во сне. Молодая женщина прикусывает губу: должно быть, у нее был приступ лунатизма. Наверное, она встала во сне и повторила все движения, которые делала затворница в день своей смерти. Мария хватается за эту мысль. Вот и доказательство того, что она права: в кармане своих джинсов она чувствует какой-то предмет. Она опускает руку в карман и нащупывает в нем ключ, который затворница брала со шкафа. Должно быть, во сне Мария тоже взяла его оттуда. Да, так и было, иначе и быть не могло. Ей почти удается убедить себя. Но, вынимая руку из кармана, она морщится от жгучей боли. Болит между большим и указательным пальцами. Паркс смотрит на это место и видит большую царапину – ту самую, которую нечаянно нанесла себе в ту ночь затворница. Из царапины еще идет кровь. Мария обматывает ее платком и приказывает себе успокоиться. Она настолько точно повторяла движения умершей монахини, что тоже содрала себе кожу, когда бежала по коридору в библиотеку. Вот и объяснение для царапины.

Черта с два! Дорогая Мария, ты прекрасно знаешь, что объяснение другое.

Она берет в руки лампу и крутит ручку до упора. По залу разносится сильный запах керосина. Мария поворачивает стеклянный шар в вытянутой руке. Она смотрит на тени, которые качаются на границе освещенного круга, – и застывает на месте, увидев копию «Оплакивания» Микеланджело. Потом она чувствует, как ее пальцы касаются гладкой поверхности мрамора – лица Богородицы. Микеланджело изобразил Пресвятую Деву молодой девушкой, почти ребенком: этим он хотел показать ее чистоту и бессмертие. Богородица выглядит такой печальной, что Мария Паркс почти чувствует ее горе – и ее гнев тоже. Рука молодой женщины касается холодных губ Пресвятой Девы, потом поднимает выше – к мраморным глазам.

«Вот куда вы должны нажать, чтобы открыть проход в Ад».

И Мария нажимает на глаза Богородицы. Они опускаются, раздается щелчок, и в паркете открывается люк. Это и есть вход в запретную часть библиотеки – в тайный зал, которому затворницы дали название «Ад».

Мария направляет свет в глубину люка и видит гранитную лестницу. Какое-то время она стоит неподвижно, вдыхая запахи сырости и плесени, которые исходят из люка. Потом поднимает лампу над головой, ставит ногу на первую ступеньку и начинает спускаться в темноту.

Мария спускается на вторую ступень – и вздрагивает от шума: она поставила ногу на пружинный механизм. Над ее головой раздается скрип. Тяжелая крышка люка опускается и с громким стуком захлопывается. У Марии вырывается тревожный смешок.

103

Дойдя до подножия лестницы, Паркс натыкается на тяжелую чугунную решетку, которая преграждает вход в Ад. Она замечает, что средневековые литейщики припаяли к каждому из четырнадцати прутьев этой двери по одной готической букве. Эти буквы переплетаются одна с другой и составляют латинскую фразу:

LIBERA NOS A MALO.

Это значит «Освободи нас от зла». Монастырь возле Сент-Круа был построен примерно в середине девятнадцатого века. Значит, монахини, должно быть, попросили одну из своих материнских общин в Европе прислать им эту дверь. Запретная библиотека тоже, видимо, была пристроена к монастырю тайно уже после того, как он начал действовать.

Мария наваливается всем телом на решетку, и та начинает открываться со скрипом, который кажется бесконечным. За решеткой становится видна огромная круглая пещера, вырытая кирками и мотыгами. На этот громадный труд землекопам, должно быть, понадобилось много лет работы.

Мария идет вперед, поворачивая в темноте свою лампу. Единственный гигантский книжный шкаф занимает всю поверхность стен: его дубовые полки огибают пещеру по кругу. И эти полки завалены кучами книг. Паркс пытается прочесть заголовки, которые возникают перед ней из темноты.

Вот старинные философские трактаты о таинственных силах, действующих во вселенной. Вот сочинения на латыни – книги по медицине, руководства по прерыванию беременности, труды алхимиков. А вот рукописи, отмеченные пятиконечной звездой; их заголовки стерты, чтобы замаскировать гнусное содержание. Вот руководства по изгнанию бесов, дающие власть над силами тьмы. А здесь колдовские книги ведьм, проклятые библии и запрещенные евангелия.

Над каждой полкой висят таблички из самшита. На них вырезаны римские цифры – обозначения веков: рукописи разложены по времени, когда Церковь стала владеть ими.

Но, кажется, здесь есть еще одна, менее понятная система классификации: надрезы, которые сделаны в дереве над каждой книгой. Это, конечно, какой-то загадочный код. Проводя пальцами по этим чертам, затворницы легко находили нужную книгу в темноте, чтобы изучать, хотя она отмечена позорной печатью Демона. Тысяча пятьсот лет чтения в тишине и страхе! Эти несчастные женщины всю жизнь терпели лишения и читали такие ужасы в глубине земли. Как они не сходили с ума от такой жизни?

Мария замечает, что на нижних полках расставлены в ряд покрытые пылью колбы и банки. Разглядев, что находится в них, она невольно охает от ужаса. Внутри плавают в растворе формалина и камфары человеческие зародыши. На их лицах застыли гримасы, маленькие тела похожи на обтрепавшиеся лоскуты ткани. На каждой банке – имя и дата. Мария читает их по мере того, как они возникают из темноты. Сестра Харриет, 13 июля 1891 года; сестра Мэри-Сара, 7 августа 1897 года; сестра Пруденс, 11 ноября 1913 года… Имена и даты следуют друг за другом, заменяя надгробные надписи на этом зловещем кладбище с висящими в жидкости трупами.

Мария замечает, что к некоторым надписям добавлена третья строка – крест в знак траура и короткие слова: «Умерла при родах». Она возвращается назад и считает надписи из трех строк. Их тридцать.

В конце последней полки она замечает семь книг, сложенных стопкой. Мария берет одну из них наугад и сдувает пыль с переплета. Листья скрипят под ее пальцами. Это список рождений за 1870–1900 годы. Мария читает страницу за страницей аккуратно выведенные пером строки, написанные красными чернилами. Имена и даты. И еще письма – десятки писем с печатями богатых английских и американских семей, которые посылали своих дочерей в монастырь возле Сент-Круа и поручали настоятельнице удерживать их в монастырских стенах насильно.

Сестра Дженни, 21 мая 1892 года, умерла при родах.

Сестра Ребекка, 15 января 1893 года, умерла при родах.

Сестра Маргарет, 17 сентября 1900 года, умерла при родах.

– Господи Иисусе…

Мария Паркс поняла, кто такие эти маленькие безжизненные существа, чьи разложившиеся тела больше века плавают в формалине. Затворницы делали аборты. Вот как эти монахини пополняли свой орден новыми сестрами. Девушек, забеременевших без брака, эти сумасшедшие старухи избавляли от ребенка на тюфяке в их кельях. Убивали младенцев шпилькой для волос или питьем, делая мать бесплодной перед тем, как надеть на нее монашескую одежду. Вот почему затворницы никогда не выходили из своего монастыря. А чтобы кто-нибудь не обнаружил однажды останки их постыдного потомства, монахини не зарывали эмбрионы в землю, а хранили в запретной библиотеке. Это община искалеченных сумасшедших старух, которые в свою очередь сами калечили других.

Ох, Мария, тебе пора убираться отсюда! Если эти старые садистки узнают, что ты наткнулась на их музей ужасов, они зажгут праздничный костер и будут целую ночь резать тебя на куски железной проволокой и вязальными спицами. Потом они положат тебя в формалин, и ты будешь плавать в темноте до конца времен. Черт побери! Мария, ты этого хочешь?

Паркс замечает в центре библиотеки тяжелый монастырский стол. Это за ним затворницы учатся в тишине под взглядами угасших глаз эмбрионов. Страница 71 списка абортов за 1940–1960 годы. Бокал 701. Сестра Маргарита-Мария, та, которая была убита. Она поступила в монастырь 16 ноября 1957 года. Как не сойти с ума, если на тебя смотрит труп твоего собственного ребенка – остекленевшие глаза, горло залито формалином?

Молодая женщина подходит к столу, на котором стоит десяток подсвечников, и зажигает в них один фитиль за другим.

Что, черт бы тебя взял, ты делаешь, Мария? Тебе надо сейчас же выбраться отсюда, возвратиться в Денвер и предупредить ФБР!

При свете свечей Мария замечает другие книги, которые старая затворница не успела расставить по местам перед смертью. Паркс садится на место убитой на скамью и касается стола там, где ногти несчастной монахини прочертили глубокие борозды. Затворница скребла стол пальцами, когда постепенно узнавала ужасную тайну, ставшую ее смертным приговором. Везде, куда смотрит Мария, она видит такие же следы на дереве. Одни царапины свежие, другие появились намного раньше. Значит, многие поколения затворниц испытывали один и тот же ужас, изучая принадлежащие Церкви запретные книги. Мария Паркс закрывает глаза: теперь ей ясно, что она в опасности.

104

Паркс просматривает пыльные книги. Затворница за несколько часов до смерти сделала в них пометки. Но эти фразы невозможно прочесть: похоже, они написаны каким-то сложным кодом, где часть символов – иероглифы, а часть обозначает звуки. Мария перелистывает страницы. В каждой книге монахиня обвела кружком слова, которые постоянно повторяются в тексте, и каждый кружок связала с одной из пометок на полях. Это гигантский ребус из нескольких тысяч страниц. Мария огорченно вздыхает: у нее пропадает охота продолжать. Должно быть, затворница, изучая книги из запретной библиотеки, случайно обнаружила какую-то подробность, которая привлекла ее внимание. Постепенно изучение этой находки отвлекло ее от всех остальных работ. Находка стала путеводной нитью в решении какой-то загадки и вызывала такую тревогу, что из-за нее монахиня потратила много месяцев на исследования.

Листая книги, Мария постепенно начала чувствовать лихорадочное возбуждение, овладевавшее монахиней по мере того, как та приближалась к разгадке. Должно быть, эта женщина вставала по ночам и занималась своими исследованиями, пока другие сестры спали. Именно так она, разумеется, и натолкнулась на тайну, которая стоила ей жизни.

Мария уже готовится положить на место последнюю книгу, но тут из этой книги выпадает пачка прозрачных листков. Они рассыпаются по столу, Мария собирает их и рассматривает. Затворница исписала их символами и незаконченными фигурами. Такие знаки достаточно приклеить к другим недописанным символам, чтобы прочесть надпись. Это код-пазл. Мария кладет один из листков на случайно выбранную страницу одной из книг и обнаруживает, что символы идеально складываются друг с другом. Теперь она может прочесть пометки затворницы. Она снова берется за книги и быстро понимает, что имена, которые монахиня обвела кружком, на самом деле означают одного злого духа, главное имя которого Гаал-Хам-Гаал. Он – черный властелин, вырвавшийся из Ада, он – великое зло. Это его обозначают все другие имена. Это он породил всех остальных демонов. Мария шепотом перечисляет имена этих духов Зла, написанные затворницей на полях:

– Аббадон-Разрушитель, он же истребляющий ангел из Апокалипсиса, князь демонов седьмой иерархии и господин Колодца Душ, Адрамелех – канцлер Ада, Азазель, главнокомандующий войсками Ада, Белиал, Локи, Мастема, Астарот, Абраэль и Альринах – повелители ураганов, землетрясений и наводнений.

Мария продолжает листать страницы, приклеивая к полям прозрачные листки. Она читает:

– Левиафан, главный адмирал Ада, Магоа и Маймон, могущественные цари Запада, Самаэль – змей, соблазнивший Еву. Алу, Муту, Хумтаба, Ламашту, Пазузус, Халлулайя и Аттуку – семь рыцарей – повелителей бурь, которые когда-то мучили Вавилон. Тиамат и Кунгу, Сет, князь демонов, мучивших Древний Египет. Ариман и Асмуг у персов, Хутгин и Асджик-паша у турок, Чэн-Хуань и Йен-Вань у китайцев, Дурга, Кали, Ракшаса и Ситтим у индийцев.

Заканчивает она этот перечень именем Уицилопочтли – бога солнца, которому ацтеки принесли в жертву миллионы пленников, вырывая им сердца, чтобы не погас свет. Если верить тому, что написала затворница, все это множество имен означает одно и то же существо – основу зла, бедствие, которое вырвалось из Ада, чтобы мучить людей, Гаал-Хам-Гаала.

105

Мария Паркс трет себе глаза. На столе лежит еще одна, последняя книга, толстая и тяжелая, как Библия. Мария открывает ее на странице, которую затворница отметила, как закладкой, маленькой иконой. Это начало главы «Бытие» – рассказ о рождении мира.

– Вначале Сатана сотворил небо и землю…

Мария вздрагивает, услышав, как ее голос произносит эти слова. Ее взгляд возвращается к началу фразы, и она замечает, что бумага под именем Сатаны повреждена. Мария проводит по этому имени ногтем большого пальца и чувствует в бумаге выемки, словно кто-то соскреб с листа имя Бога и старательно вписал вместо него имя Сатаны, в точности воспроизводя буквы подлинника. Напротив этой строки – основы всех религий, признающих Священное Писание, рука затворницы начертила ряд клиновидных символов. Каждый из них означал звук или инструмент, производящий этот звук. Это был язык древнего царства Шумер – центра цивилизации, которая внезапно исчезла более чем за тысячу пятьсот лет до рождения Иисуса Христа.

Паркс читает заглавие книги: Повесть о Детях Каина, отрывок из Школы Тайн. Если верить пометкам монахини, эта рукопись в течение многих веков переходила от одной еретической секты другой, от одного тайного братства к другому. Потом Церковь завладела этой книгой при захвате одной из крепостей еретиков-катаров крестоносцами папы Иннокентия III. Итак, Дети Каина.

Монахиня в своих исследованиях добралась до 8300 года до Рождества Иисуса Христа – до начала существования человечества. Согласно легенде, именно в ту забытую эпоху проклятое потомство Каина нашло себе убежище возле берегов моря, которое теперь называется Черным, в печальном и сумрачном месте, которое называлось Ахерон. Там они разрыли чрево земли и основали под землей мрачное царство, над которым никогда не всходило солнце.

Но, копая, Дети Каина обнаружили дверь в Бездну – запертый вход в нижний мир. Это они освободили Гаал-Хам-Гаала, и его власть распространилась на поверхность земли.

Мария пропускает несколько изгрызенных временем страниц. Дальше снова появляются пометки затворницы. Бог увидел, что демоны вырвались из Ада через пещеры царства Ахерон, и решил уничтожить свое творение до того, как оно будет погублено Злом. Тогда он послал на землю дожди, которые лили много дней подряд. Это был непрерывный поток холодной воды. Из-за него океаны выступили из берегов, а в Средиземном и Мраморном морях вода поднялась, пробила себе русло – нынешний Босфор и влилась в нынешнее Черное море.

Это был описанный в Библии Всемирный потоп. Его воды поглотили весь мир, и в том числе пещеры Ахерона, в которых утонули Дети Каина. После их гибели дверь в Бездну стала постепенно закрываться под давлением воды.

На рассвете последнего дня поверхность земли исчезла под водами Бога, и только самые высокие горы еще поднимались над водой. Но демон, которого освободили Дети Каина, пережил потоп. Когда воды отступили, эта демоническая сила распространилась по глубинам мира.

Россказни сумасшедших старух! – решила Мария. По крайней мере, в этом она старалась себя убедить, пока не обнаружила другие листы, которые затворница аккуратно хранила в прозрачных папках. В них шла речь об исследованиях, которые американские ученые проводили в двадцатом веке по поводу мощнейшего наводнения, произошедшего в эпоху мезолита в районе Черного моря. Мария быстро просмотрела эти тексты.

Американские ученые не имели никаких сомнений в том, что эта катастрофа действительно имела место. В тот день скалы, запиравшие Босфор, не выдержали напора вод потопа. И внезапно могучий соленый поток обрушился, как водопад, в пресную воду будущего Черного моря, которое тогда было лишь озером. Этот поток был в четыреста раз мощнее, чем Ниагарский водопад, и за два года поднял уровень воды в бывшем озере на сто тридцать метров. Сто тысяч квадратных километров земли опустошила эта катастрофа.

Чтобы доказать свои утверждения, археологи взяли несколько проб осадочных отложений со дна Черного моря. Ниже глубины двести пятьдесят метров, которая соответствует периоду примерно от 7500 до 7200 года до Рождества Христова, в осадках встречаются только раковины пресноводных моллюсков. Выше этого слоя, на глубине, которая соответствует примерно от 7000 до 6500 годам до Иисуса Христа, осадки состоят только из морских раковин. Это доказывает, что Мраморное море действительно перелилось в соседнее озеро между 7000 и 7200 годами до Рождества Христова.

Эти археологи открыли также древние отмели из гальки и глины, которые теперь находятся на глубине сто двадцать пять метров под водой. Эти отмели были когда-то берегами пресноводного озера, которое разлилось и породило на свет Черное море примерно за 7100 лет до Рождества Христова. Если верить исследованию затворницы, именно в тот год Дети Каина выпустили на свободу демона Гаал-Хам-Гаала.

Паркс переходит к следующему научному докладу. Через двенадцать лет после экспедиции американцев другая экспедиция, русская, обнаружила сеть пещер на глубине ста метров под поверхностью Черного моря. Пещеры были затоплены водой, и их проходы опускались так далеко в глубину земли, что их не смог осветить ни один фонарь. Ученые послали вниз подводных роботов – ни один не вернулся. Они направили туда водолазов в автономных костюмах с тяжелыми свинцовыми поясами и галоидными фонарями. Исследователи считали, что в такой глубокой бездне обязательно есть воздушные карманы, где водолазы смогут пополнять запасы кислорода. Из всех посланных вернулся лишь один. Когда он поднялся на поверхность, он был наполовину сумасшедшим, кровь брызгала из его рта и ноздрей на стекло шлема. Этот несчастный успел только сказать, что увидел на самом дне бездны синеватый свет, в котором плавали какие-то огромные морские чудовища, заточенные в этих глубинах. Потом у водолаза начались судороги, и он умер.

Паркс закрывает глаза. Русские археологи открыли пещеры Ахерона.

106

Библия Детей Каина выскальзывает из рук Марии Паркс и падает. Молодая женщина подавляет ругательство и поднимает книгу с пола. Положив ее на стол, Мария замечает, что несколько стежков в шве, скрепляющем переплет, разорвались от удара. Просунув пальцы в дыру между лоскутами кожи, она нащупывает неровные края еще нескольких листов пергамента. Затворница, должно быть, спрятала их здесь, чтобы никто не нашел. Каждый вечер она распарывала стежки, чтобы открыть свой тайник и достать оттуда таинственное сокровище, а на рассвете зашивала тайник золотой нитью, точно такой же, как на остальном переплете.

На поверхности пергаментов светятся странные красные линии. Нет, они светятся внутри листов, словно перо каким-то образом прочертило их в глубине бумаги, не оставив никаких следов на поверхности.

Когда Паркс достает документы из тайника, красные линии постепенно гаснут. Они, конечно, оптическая иллюзия: теперь, рассмотрев листы вблизи, Мария видит, что между трещинами бумаги нет ни одного, даже слабого следа чернил. Мария подносит один лист к огню свечи – свет почти не проникает сквозь него. Судя по плотности и зернистой структуре, пергамент произведен в Перудже, и листы нарезаны из самой красивой и самой лучшей по качеству бумаги. Обычно на таком материале пишут священные тексты или записывают тайны, когда не желают, чтобы их стерло время. Но поверхность этого листа была чистой – ни одного следа пера или штриха углем.

Мария чувствует запах горелого, исходящий от пергамента там, где его сжимают ее пальцы.

Она держала бумагу слишком близко к огню. Молодая женщина что-то сердито ворчит и переворачивает лист. Никаких следов огня. Но ведь пламя лизало бумагу несколько секунд подряд – в этом она уверена. Она касается бумаги пальцем – быстро отдергивает его: там, где огонь коснулся листа, пергамент стал таким горячим, что обжег ей руку.

Пока Мария отодвигает пергамент от свечи, ее глаза все шире раскрываются от изумления: красные линии появились снова. Как будто чернила, которыми они проведены, боятся света. Или, вернее, как будто это специальный состав, который виден только в темноте.

Она задувает ближайшие свечи и смотрит на заблестевшие красные строки. Потом она загораживает документ с боков ладонями, чтобы вокруг него стало еще темнее, и начинает тихо читать сверкающее в темноте письмо.

17 октября лета Господня 1307.

Мы, Маго де Блуа, настоятельница затворниц из монастыря Богородицы на горе Сервин, сегодня приступаем к переводу и переписке самого омерзительного и самого ужасного евангелия из всех, которые нам отдавали для хранения в этом святом месте.

Эта книга, о которой ходят слухи, что она написана рукой самого Дьявола, была найдена лучниками короля Франции в одной из крепостей впавшего в немилость ордена Храма. Поскольку эти еретики не открыли ничего из тайн книги, нам поручено исследовать ее зловещее содержание.

Когда мы закончим свою задачу, исследовав все, что сможем в ней прочесть, не потеряв от этого разум, проклятая книга будет отправлена под надежной охраной в монастырь траппистов в Верхнем Маканьо. Там ее переплетут в несколько слоев кожи, а затем запрут отравленным флорентийским замком, чтобы смерть непременно поразила того, кто посмеет в нее заглянуть.

Затем мы, мать Маго де Блуа, с согласия папы Климента и монсеньора епископа Аосты, скроем это евангелие в самых недоступных подземельях нашей крепости на горе Сервин.

Пусть Бог направляет наши глаза и руки в этом опасном предприятии. И пусть под страхом четвертования он навсегда запечатает наши уста, чтобы ни одно из кощунств, содержащихся в этой книге, никогда не достигло ушей народа.

Паркс переходит ко второму пергаменту – и вздрагивает, поняв, что это отрывок Евангелия из Сатаны – один из тех, которые затворницы с горы Сервин переписали в Средние века. Отрывок начинался предупреждением:

ЕВАНГЕЛИЕ ОТ САТАНЫ ОБ УЖАСНОМ НЕСЧАСТЬЕ, О СМЕРТЯХ И РАНАХ И О ВЕЛИКИХ КАТАСТРОФАХ.

ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ КОНЕЦ.

ЗДЕСЬ ЗАВЕРШАЕТСЯ НАЧАЛО.

ЗДЕСЬ ДРЕМЛЕТ ТАЙНА МОГУЩЕСТВА БОГА.

ДА БУДУТ ПРОКЛЯТЫ ОГНЕМ ГЛАЗА, ВЗГЛЯД КОТОРЫХ ОСТАНОВИТСЯ НА НЕЙ.

Вначале Вечная Бездна, Божество богов, пучина, из глубины которой поднялось все сущее, породила шесть миллиардов миров, чтобы оттеснить небытие. Затем Бездна дала этим шести миллиардам миров звездные системы, солнца и планеты, все и ничего, полноту и пустоту, свет и мрак. После этого Бездна вдохнула в них высшее равновесие, согласно которому вещь может существовать только в случае, если вместе с ней существует ее противоположность – не-вещь.

Таким образом, все вещи вышли из небытия Вечной Бездны. Поскольку каждая вещь сочленялась со своей не-вещью, в шести миллиардах миров установилась гармония.

Но для того чтобы эти бесчисленные вещи в свою очередь породили множества вещей, которые должны были создать жизнь, им был нужен абсолютный вектор равновесия, противоположность противоположностям, сущность всех вещей и всех не-вещей – Добро и Зло.

И тогда Вечная Бездна создала сверхвещь – высшее Добро и сверх-не-вещь – абсолютное Зло. Сверхвещи она дала имя Бог, сверх-не-вещи – имя Сатана. Великая Бездна дала этим духам великих противоположностей желание вечно сражаться друг с другом, чтобы поддерживать в равновесии шесть миллиардов миров.

Тогда, наконец, все вещи соединились между собой так, что неравновесие больше никогда не нарушало равновесия, которое его поддерживало. Вечная Бездна увидела, что это хорошо, и закрылась. После этого прошла тысяча веков, когда миры росли в тишине.

Но, увы, наступил день, когда Бог и Сатана, которые теперь одни управляли шестью миллиардами миров, достигли такого высокого уровня знаний и так сильно заскучали, что Бог нарушил запрет Великой Бездны и начал самостоятельно создавать еще один мир. Этот мир получился несовершенным, и Сатана всеми способами старался разрушить его, чтобы этот мир не нарушил порядок всех остальных миров тем, что не имеет противоположности.

Теперь борьба между Богом и Сатаной происходила лишь внутри того мира, который не предвидела Вечная Бездна, и равновесие остальных миров стало разрушаться.

107

Шуршит бумага. Мария Паркс переходит к последнему пергаменту, написанному светящимися чернилами. Это рассказ о сотворении мира. Как будто те, кто создавал это евангелие, строили его по образцу официальной Библии, рассказывая, что произошло на самом деле.

«В первый день, когда Бог создал небо и землю, а также солнце, чтобы осветить свой мир, Сатана создал пустоту между землей и звездами, а потом погрузил мир в темноту.

Во второй день, когда Бог создал океаны и реки, Сатана наделил их способностью разливаться и поглощать то, что создал Бог.

В третий день, когда Бог создал деревья и леса, Сатана создал ветер, чтобы валить их, а когда Бог создал травы, которые лечат и насыщают, Сатана создал другие травы, ядовитые и снабженные колючками.

В четвертый день Бог создал птицу, а Сатана змею. Потом Бог создал пчелу, а Сатана шершня. И для каждого вида, созданного Богом, Сатана создал хищника, чтобы уничтожить этот вид. Затем, когда Бог расселил своих животных по поверхности неба и земли, чтобы они там размножались, Сатана дал своим созданиям когти и зубы и велел им убивать животных Бога.

В шестой день Бог решил, что его мир готов к тому, чтобы породить жизнь, создал двух духов по своему образу и подобию и назвал их мужчиной и женщиной.

В ответ на это величайшее преступление против порядка миров Сатана наложил на эти бессмертные души заклятие. Затем он посеял в их сердцах сомнение и отчаяние, и, украв у Бога власть над судьбой его созданий, Сатана приговорил к смерти человечество, которое должно было родиться от союза мужчины и женщины.

Тогда Бог понял, что напрасно борется со своей противоположностью, и в седьмой день отдал людей на съедение земным животным. Потом он заточил Сатану в глубине того неупорядоченного мира, который не предвидела Великая Бездна, и отвернулся от своего творения. Сатана остался один и с тех пор мучает человечество.

Евангелие от Сатаны

Заточение Гаал-Хам-Гаала

Шестое пророчество Книги Злодеяний»

Перечитывая последние фразы текста на пергаменте, Мария Паркс начинает дрожать от холода: в библиотеке прохладно. Демон Гаал-Хам-Гаал, властелин Ада, которому Дети Каина дали возможность бежать из его тюрьмы в глубине мира, непобедимый и равный Богу, – это был Сатана.

108

Паркс кладет листы пергамента, исписанные светящимися чернилами, обратно в обложку и снова начинает читать сказание о Детях Каина. После того как Гаал-Хам-Гаал был освобожден из цепей, его злая сила распространилась по миру и начала мучить людей. Мария читает о его пути через древнейшие цивилизации. Демон прошел по ним в виде великих катастроф и смертоносных эпидемий, которые оставили нестираемые следы в памяти людей. От Австралии, где были найдены изображения Гаал-Хам-Гаала на стенах пещер, до великих равнин Северной Америки, через Африку и высокогорные плато горной цепи Анд – всюду археологические экспедиции откопали следы катастроф, которые потрясали жизнь человечества в начале его существования, – огромных и внезапных приливных волн, землетрясений и извержений вулканов. В этом ряду стояло и еще одно необычное великое зло – болезнь деревьев, отравлявшая их плоды и убивавшая людей.

Так тысячеименный черный демон постепенно разрушал память людей, оставляя в религиях и умах еще более глубокий отпечаток, чем оставил Бог. Это кончилось тем, что Бог устал терпеть дела Гаал-Хам-Гаала и решил снова сбросить его в подземные глубины.

После этого много столетий никто ничего не слышал об этом демоне. След, оставленный им в религиях, понемногу стал стираться, а ужас, который он породил, постепенно исчезал из человеческих сердец.

Исследования, проведенные затворницей, привели ее к выводу, что Гаал-Хам-Гаал был снова освобожден в годы царствования фараона Тутмоса III, создавшего Школы Тайн. В этих школах были тайно собраны все ученые, философы и алхимики Египта и греческого мира. Тутмос собрал их в одном из темных залов великой пирамиды Саккара, чтобы они призвали невидимые силы, которые бы открыли им тайны вселенной. Он не случайно выбрал для этого пирамиду Саккара: согласно древнейшим верованиям, она символизировала первичную гору, из которой египетский бог Атум создал мир. Кроме того, согласно астрологическим вычислениям великого жреца Имхотепа, пирамида Саккара находилась в самом центре работы бога Атума по сотворению мира и служила для нее основой. Пирамида, которую изучал Имхотеп, была тайной дверью между видимым и невидимым мирами. Она была проходом, связывавшим два измерения, которые ни в коем случае не должны были иметь никакой связи между собой, иначе начался бы великий хаос, разрушающий миры.

Именно эта дверь постепенно возникала перед учениками Тутмоса III в подземелье пирамиды, когда их заклинания, слог за слогом, оглашали темноту. Так проход в Ад снова был открыт, и Гаал-Хам-Гаал оказался на свободе. Демон, вырвавшись на волю, опустошил Египет: он заставил Нил непрерывно разливаться больше года, а потом высыпал с неба на затопленные поля множество скорпионов.

Паркс лихорадочно читает последние записи затворницы, которые та сделала, когда сравнивала сказание о Детях Каина с известными ей отрывками Евангелия от Сатаны. По мнению монахини, Гаал-Хам-Гаал в последний раз проявил себя в самом начале нашей эры, когда его сын занял место Христа на кресте. Иисус – сын Бога, а Янус – сын Сатаны. Именно это сказание о Детях Каина в течение веков передавалось от тайных братств сектам сатанистов.

Культ Януса и Гаал-Хам-Гаала разжигал пожары великих ересей, потрясавших христианство. Рассказ, из-за которого затворницы с горы Сервин были убиты в январскую ночь 1348 го да. След, которому семьсот лет, который идет через Альпы и обрывается в малоизвестной крепости в Доломитовых горах, откуда поступили последние сведения о Евангелии от Сатаны.

В папке из тонкой кожи Мария находит ряд средневековых рисунков углем и гравюр, сделанных нотариусами инквизиции во время проходивших за закрытыми дверьми мрачных процессов. В каждом случае судили убийцу, и его жертвами были монахини.

Первая гравюра была датирована 1412 годом и взята из материалов процесса по делу бродячего монаха, который убил всех монахинь общины затворниц в Червионе, а затем был схвачен в Калабрии. Вторая относилась к 1511 году, тогда была истреблена община затворниц в испанском городе Сарагосе. В 1591 году – еще одна бойня; на этот раз были убиты все затворницы из Сан-Доминго и дело вела испанская инквизиция. Каждый раз убийцу приговаривали к самым жестоким пыткам и самой медленной смерти – колесовали, четвертовали, вешали или варили в кипящем масле. Потом ему отрубали голову, чтобы он не смог найти выход из своей могилы. Но каждый раз такие же убийства начинались снова через несколько лет в другой части света.

Паркс вооружается лупой и сравнивает лица осужденных, которые были увековечены нотариусами инквизиции в момент объявления приговора. У всех убийц одно и то же лицо – лицо Калеба.

109

Паркс так погрузилась в чтение, что не заметила, как прошло время. Когда она наконец подняла глаза, то увидела, что свечи наполовину сгорели, и заметила большие спиральные потеки застывшего воска на ответвлениях подсвечников. Она посмотрела на свои часы – 4:30. Ей надо торопиться, иначе затворницы застанут ее врасплох.

Мария закрывает сказание о Детях Каина и ставит его на одну из полок, на положенное ему место. Из ее рта вырывается облачко пара: в библиотеке вдруг сильно похолодало. Паркс замечает, что книги покрылись тонким слоем инея, которого раньше не было. Кто-то всхлипывает в темноте. Мария поворачивается и видит: кто-то сидит на том месте, которое она занимала несколько мгновений назад.

Это старая убитая затворница. Привидение касается пальцами борозд, которые его ногти прочертили в древесине. Мария тянет дрожащую руку к рукоятке своего пистолета и смотрит на несчастную монахиню, голос которой еле слышно шепчет что-то между всхлипываниями. Мария вынимает пистолет из кобуры и держит его прижатым к бедру. Старая женщина медленно поднимает голову. Лицо превратилось в черноватый комок мяса, но Паркс читает в глазах затворницы столько боли и печали, что ее страх внезапно пропадает. Мария собирается открыть рот, но взгляд монахини сосредоточивается, и с ее губ слетают хриплые слова, которые часто прерывает бульканье:

– Вы можете меня видеть?

Мария кивает: «Да». Затворница закрывает глаза.

– Что вы собираетесь сделать теперь?

– Предупредить власти.

– У вас нет на это времени, мое бедное дитя.

– Извините, что вы сказали?

Вместо ответа, далеко внизу, в темноте раздается стук, от которого Мария вздрагивает. Это открылся люк основной библиотеки. Затворница хохочет как безумная, и Мария дрожит всем телом от этого смеха.

– Он идет сюда.

Мария поднимает руку к потолку и спрашивает:

– Кто идет?

– Перестаньте бороться, дитя мое, разрядите всю обойму вашего пистолета себе в рот, и я уведу вас за собой в Ад. Против того, кто идет сюда, вы не можете ничего.

В тишине раздаются далекие шаги: кто-то начал спускаться по лестнице, которая ведет в запретную библиотеку. Паркс гибким, кошачьим движением поворачивается на этот звук и направляет пистолет в сторону шагов.

– Сестра, скажите, в конце концов, кто идет сюда! – требует она и снова поворачивается к столу. Монахиня исчезла. Дверь скрипит в темноте, поворачиваясь на петлях. Мария опускается на корточки и нацеливает пистолет на вход в пещеру.

Огромная тень заставляет покачнуться огни свечей, и в библиотеку входит кто-то, одетый в черную рясу и сандалии. Лица не видно: его полностью скрывает монашеский капюшон. Глаза оглядывают книжные полки и, кажется, блестят. Мария Паркс прижимает ладонь ко рту.

О господи! Это невозможно.

Монах медленно идет вдоль стены, проводя пальцами по обрезам книг, и наконец останавливается, найдя то, что искал. Он снимает с полки толстый том и кладет его на стол. При дрожащем свете свечей Паркс видит, как он распарывает переплет книги и вынимает из него конверт. Стараясь не дышать, Мария мысленно спрашивает себя: сколько же секретных документов затворницы спрятали в тайниках за прошедшие века? Конечно, много тысяч.

Монах разрывает конверт, вынимает из него какой-то лист и начинает расшифровывать при свете свечей то, что там написано. Вдруг он поднимает голову, и его блестящие глаза начинают ощупывать взглядом тьму. Мария понимает, что существо обнаружило ее. Она собирается с силами, взводит курок своего пистолета и выходит из тени.

Увидев нацеленное на него оружие, монах даже не вздрогнул. Держа в прицеле невидимый в темноте промежуток между блестящими глазами убийцы, молодая женщина видит, как он медленно поднимает руки, словно приготовился молиться.

– Эй, болван! Доставь мне удовольствие, шевельни руками еще раз без моего разрешения – и я с удовольствием прострелю тебе капюшон в упор.

Сопение. Хриплое дыхание. Затем она слышит:

– Это оружие было бы совершенно бесполезно, если бы я был тем, кем вы меня считаете.

Этот голос… Мария чувствует, как слабеют ее ладони, которые сжимают рукоять пистолета.

– Кто вы?

Монах медленно откидывает с головы капюшон, открывая свое лицо – очень утомленное, с улыбкой на губах. Мария Паркс снимает палец со спускового крючка.

– Я отец Альфонсо Карцо, экзорцист, работаю для ватиканской Конгрегации Чудес. Я приехал из Манауса и нахожусь здесь для того, чтобы помочь вам, специальный агент Мария Паркс.

– Откуда вы знаете, кто я такая?

– Я много знаю о вас, Мария. Знаю, что у вас есть дар видеть то, чего не видят другие. Знаю, что вы раскрыли тайну, которую не должны были бы раскрыть. И знаю, что сейчас вы находитесь в большой опасности.

– Могу ли я попросить вас показать мне то, что вы сейчас забрали из библиотеки?

– Это список греческих и латинских цитат. Он будет нам очень полезен в нашем расследовании.

– «Нашем»?

– На остальные ваши вопросы я отвечу позже, Мария. А сейчас нам нужно как можно скорее выбираться отсюда.

Паркc собирается сказать еще что-то, но в этот момент раздается приглушенный толщей камня звон колоколов. Услышав его, Карцо морщится.

– Что это, отец? Первая утренняя служба?

– Нет, это что-то другое.

Экзорцист поднимает взгляд к потолку и вслушивается в долетающие до него и Марии ноты звона.

– О господи, это набат!

– Что вы сказали?

– Это сигнал тревоги!

Высоко над ними раздается шум, и люк основной библиотеки открывается. Шуршат шаги: кто-то спускается по лестнице. Пальцы священника с удивительной силой сжимают плечо Марии.

– Если вы хотите жить, идите за мной! – говорит он и тащит ее за собой по тайному проходу, скрытому сзади библиотеки. Только теперь Мария наконец понимает, что происходит и что значат суета и всплески голосов над ее и Карцо головами. Вся свора затворниц бежит вниз по лестнице, визжа от ненависти!

110

Мария изо всех сил мчится по подземельям. Несколько раз она скользит на сыром полу и не падает, наверное, лишь благодаря священнику, который крепко сжимает ее руку. Они пробежали в темноте больше четырехсот метров, и теперь молодая женщина уверена, что монахини прекратили погоню. Она задыхается и пробует снизить скорость: пусть спутник тянет ее за руку. Но отец Карцо заставляет ее двигаться в прежнем ритме.

– Главное, не останавливайтесь!

В этот момент Паркс слышит вдали шлепанье сандалий по полу. Священник ускоряет бег.

– Бегите! Бегите изо всех сил! – кричит он.

Прислушиваясь к его свистящему дыханию, Паркс слышит гул, который сопровождает шлепки сандалий. И различает в нем крики и ворчанье. Затворницы приближаются к ним. Как эти старые монахини могут бежать так быстро? Могут потому, что бегут на четвереньках!

В темноте снова раздается голос Карцо:

– Нет, Мария! Главное, не оглядывайтесь.

Предупреждение опоздало: Мария не смогла удержаться и оглянулась назад, словно девочка, за которой гонится чудовище. От того, что она увидела, у нее едва не подкосились ноги.

Пылают факелы, и жуткие скрюченные старухи мчатся на четвереньках с поразительной скоростью, рыча как звери. Во главе этой своры скачет мать Абигайль и завывает от гнева, как собака. Мария всхлипывает от ужаса – и в этот момент замечает вдали серое светящееся пятно. Ее сердце подпрыгивает от радости: это выделяется в утреннем свете выход из подземелья. Она бросается бежать изо всех сил и заставляет себя не слышать визг приближающихся затворниц. Но внезапно те, кто скачет на четвереньках по подземельям, замолкают. Их сандалии продолжают шлепать по полу, но воплей, похожих на собачий лай, больше не слышно. Монахини берегут дыхание, чтобы схватить своих жертв, пока те не вышли из туннеля.

Абигайль внезапно ускоряет бег и вырывается вперед. Теперь между ней и Марией всего несколько метров. Мария слышит за спиной стук зубов настоятельницы, и силы покидают ее. Она чувствует себя измученной девчонкой. Ей хочется остановиться и встать на колени на полу коридора. Отец Карцо заставляет ее бежать дальше.

– Держитесь, Мария! Мы почти у цели!

До выхода осталось всего около тридцати метров. Молодая женщина уже не чувствует ни боли от судорог, которые сводят ее ноги, ни кислоты, до краев наполняющей ее мышцы. Она бежит, равняя свой шаг по шагу священника и дыша через рот, как бегуны на короткой дистанции.

По мере того как вокруг становится светлее, рычание настоятельницы сменяется яростным визгом, а потом она начинает скулить от страха. Шлепки сандалий по полу начинают звучать реже, а потом сменяются криками и воплями. Пока эхо разносит эти голоса по подземельям, Мария Паркс и отец Карцо наконец выходят на открытый воздух.

Заря окрашивает в розовый цвет покрытые снегом горы. Буря закончилась. В туннеле раздаются яростные выкрики, похожие на лай, и вопли боли. Марии, которая вместе со священником спускается по склону горы к автомобильной стоянке, кажется, что затворницы пожирают друг друга. Ее сапоги оставляют в снегу глубокие следы.

Часть седьмая

111

Федеральная дорога номер 70. Мария Паркс прижимается лбом к стеклу лимузина, принадлежащего ФБР, и любуется Скалистыми горами. Снега на их вершинах пылают, как пожар в лучах заката. Кроссман и отец Карцо расположились на заднем сиденье и слушают радио, но пока из репродукторов доносится только треск.

Рано утром, чудом ускользнув от затворниц, Паркс и Карцо доехали на машине по сугробам до города Сент-Круа, он же по-английски Холи-Кросс. Оттуда они послали сигнал тревоги в денверский пункт сбора информации ФБР. Кроссман уже был на рабочем месте. Их доставили домой, а в конце дня к монастырю была направлена команда на вертолете. За ее действиями молодая женщина и священник как раз и следили сейчас с места событий по трещащему радио.

Вот приземляются вертолеты. Звучат приказы, отдаваясь от стенок шлемов. Скрип снега под сапогами: элитные агенты ФБР окружают монастырь. В салоне машины звучит голос командира взвода:

– Синий, это Синий-2. Мы заняли позиции.

По-прежнему прижимаясь лбом к стеклу, Мария слышит, как Кроссман нажимает на кнопку своей радиостанции и произносит:

– Говорит Синий. Начинайте штурм.

Взрыв. Потом треск. Значит, федералы взорвали ворота кумулятивными зарядами. Шепоты, звуки шагов. Свист дыхания в микрофонах. Один взвод идет по подземелью в библиотеку, а основная часть отряда, шагая через несколько ступенек, взбирается по монастырским лестницам.

Мария по звуку шагов вычисляет, где находится взвод. Федералы только что прошли первую часть лестницы. Теперь они бегут по ровному полу вдоль каменных мешков, где призрак сумасшедшей монахини пытался задушить Марию. Молодая женщина закрывает глаза. Кроссман и Карцо слушают на заднем сиденье. Стук башмаков раздался снова: взвод начал вторую половину подъема.

– …этой проклятой лестницы, Паркс?

Мария вздрагивает, услышав ледяной голос директора ФБР.

– Простите, что вы сказали?

– Я вас спрашиваю, что находится на верху этой проклятой бесконечной лестницы.

– Проклятый монастырский двор.

Мария упорно рассматривает заснеженные вершины. Она не хочет отводить от них взгляд: если она это сделает, звуки, которые долетают из репродукторов, могут увлечь ее за собой. Они уже наполняют ее слух и в любой момент могут вызвать видение, которое вернет ее туда, вниз. Все что угодно, только не это! Она слышит, как Кроссман снова нажимает на кнопку передатчика:

– Говорит Синий. По моим сведениям, лестница выходит во двор монастыря.

Агенты уже на верху лестницы. Слышен шум ветра, потом снова голос командира взвода:

– А что там дальше?

Кроссман отпускает кнопку и спрашивает:

– А что дальше, Паркс?

– Бронзовый Христос, крыльцо, длинный коридор. Эти лестницы ведут к кельям затворниц, но эти бойцы не найдут их там.

– И что же?

– Пусть они сразу спустятся в библиотеку и соединятся с другим взводом.

Кроссман передает эти указания отряду, идущему по лестнице, а потом устанавливает связь с командиром отряда, который движется по подземельям.

– Синий-3. Говорит Синий. Есть ли контакт?

Раздается треск, сквозь который удается расслышать шепот специального агента Вумака.

– Говорит Синий-3. Мы прошли четыреста метров от входа в туннель. Контакта нет.

– Черт возьми! Вумак, ваш голос дрожит. Что происходит?

– Видели бы вы это сами, шеф!

– Что именно, Вумак?

– Кровь, шеф. Господи, здесь столько крови! Можно подумать, что это бойня.

Второй отряд в это время вошел в библиотеку монастыря.

– Синий, говорит Синий-2. Вижу открытый люк в полу библиотеки. Там лестница.

Кроссман раздражен. Он снимает палец с кнопки и спрашивает:

– Черт возьми, Паркс! Что там еще за дурацкая лестница?

– Спуск в Ад.

– Без шуток? Вы в самом деле хотите, чтобы я сказал им это?

– Так затворницы называют свою запретную библиотеку.

Кроссман снова берет в руку свой передатчик:

– Синий-2, говорит Синий. Идите по этой лестнице и соединитесь с командой Вумака. И поторопитесь: надо спешить.

– Сообщение принято, Синий.

Башмаки агентов стучат по лестнице. Репродукторы трещат, а потом из подземелья снова долетает голос Вумака:

– Господи Иисусе…

– Черт бы вас побрал, Вумак! Говорите, что вы видите!

Мария глядит на горы. Видение приближается. Свет на вершинах уже тускнеет. Она уже чувствует, как пластмасса дверцы, которой касаются ее пальцы, превращается в более твердый и шершавый материал – во что-то вроде камня. Ее глаза закрываются.

Вспышка.

Темнота. Вумак только что вошел в запретную библиотеку. Мария стонет. Сзади Вумака несколько агентов снимают с головы капюшон и отворачиваются к стене пещеры. Их рвет.

Вумак, заикаясь, говорит:

– Синий, это Синий-3. Контакт есть. Затворницы здесь, шеф.

– Тогда в чем дело?

Скрипят петли решетчатой двери: второй отряд дошел до Ада. Мария снова открывает глаза и изо всех сил сжимает кулаки, чтобы прогнать видение. И затыкает уши, чтобы не слышать голос Вумака. Образы жестоко изуродованных трупов, возникшие перед ее глазами, разлетаются на части. Она приказывает себе смотреть на заснеженные вершины, которые движутся за окном.

112

Треск радиопомех прекратился. Лимузин едет в тишине по федеральной дороге номер 70. Надпись на указателе сообщает, что расстояние до денверского аэропорта восемнадцать километров. Паркс смотрит в зеркало заднего обзора. Кроссман глядит перед собой невидящими глазами, его лицо осунулось. Он не произнес ни слова с тех пор, как прервалась связь с денверским монастырем.

Тишину нарушает телефонный звонок. Кроссман нажимает кнопку приема и слушает, не говоря ни слова. Затем он выключает эту кнопку, кашляет, чтобы прочистить горло, и говорит:

– Десять коронеров уже находятся на месте, собирают остатки трупов и пытаются понять, что произошло. Они уже нашли останки, соответствующие четырнадцати телам. Я говорю «соответствующие» потому, что моим коронерам не удается сложить из них целые трупы. У них есть концы рук, ладони, пальцы и какие-то, черт бы их побрал, клочки ног. Но им не удается узнать, от чьих тел были отделены эти куски мяса. Поэтому у меня есть к вам вопрос, и простите меня за его прямоту. Что там произошло?

В ответ – тишина. Отец Карцо пристально смотрит в глаза директора ФБР.

– Мистер Кроссман, вы верите в Бога?

– Только по воскресеньям. Почему вы это спросили?

– Потому что мы имеем дело с действием сил, которые наш разум не в силах понять, когда пытается объяснить их логически.

На губах Кроссмана появляется ледяная улыбка. Он вынимает из кармана конверт и кладет его на столик перед священником.

– О’кей, отец. Раз вы хотите играть так, то вот два билета в первый класс до Женевы, которые вы у меня просили. Само лет компании «Люфтганза» вылетает из Стейплтона в восемнадцать часов. У вас едва хватает времени, чтобы убедить меня позволить вам лететь вместе с моей сотрудницей. Когда это время кончится, вы сядете или в этот самолет, или в тюрьму. То есть либо вы спокойно улетите этим рейсом, либо я арестую вас за попытку препятствовать расследованию, которое проводит ФБР.

Тишина. Затем звучит голос Карцо:

– Уже несколько месяцев мы сталкиваемся со случаями одержимости сатанинскими силами. Эти случаи происходят с такой необычной частотой, что мы боимся, как бы это не оказалось началом исполнения одного из самых старых христианских пророчеств.

– Если вы хотите говорить со мной о возвращении Сатаны, то я могу дать вам его адрес. Сатана работает на Уолл-стрит и каждое лето занимается серфингом в Калифорнии.

– Не шутите с такими вещами, мистер Кроссман! Зверь существует, и ваши агенты только что своими глазами видели доказательства этого. Но Сатана может принимать много обликов. И так же, как Бог, он больше всего любит использовать людей для достижения своих целей.

– Это пророчество связано с тем евангелием, которое Церковь потеряла в Средние века?

– Мы знаем, что в Ватикане существует тайное общество кардиналов. Эта ложа называется братство Черного дыма Сатаны. Потерянное евангелие принадлежит им, и они пойдут на все, чтобы его вернуть.

– Что написано в этой книге?

– Ложь, которую папы скрывают уже много веков, а братья Черного дыма хотят открыть перед всеми, чтобы уничтожить христианство. Эти кардиналы – фанатики-сатанисты. Власть их не интересует. Они хотят лишь одного – создать хаос. Мы думаем, что они попытаются использовать удобный случай и на соборе взять власть над Церковью в свои руки.

– Вы можете назвать мне чье-нибудь имя?

– Вы можете мне поклясться, что моя информация не выйдет за стены этого лимузина?

– Вы что, шутите? Или вы думаете, что я имею право сохранить такую информацию для себя одного? Но я гарантирую вам, что она никогда не станет публичной.

Карцо вынимает из кармана своей сутаны конверт с письмом, которое зашифровано кодом тамплиеров. Немного помедлив, он отдает его Кроссману. Директор ФБР разворачивает листок и несколько секунд скользит взглядом по строкам, потом просматривает фотографии и поднимает на священника вопросительный взгляд.

– Это письмо отправлено неделю назад. Его послал кардинал, которого власти Ватикана внедрили в братство Черного дыма. Он зашифровал письмо кодом, основанным на геометрических символах.

– И что дальше?

– Этот кардинал пишет здесь о крушении самолета «Катэй Пасифик—7890».

– Рейса Балтимор – Рим?

– Да. И указывает название шотландской газеты – «Эдинбург ивнинг ньюс». Именно ее читает старик на фотографии. И номер выпущен на следующий день после крушения.

– Я все еще не понимаю, к чему вы клоните.

– Конечно, понимаете, мистер Кроссман.

Пальцы директора ФБР стучат по клавиатуре переносного компьютера, который он только что открыл. Он входит в базу данных ФБР и выводит на экран список пассажиров, погибших при этом крушении. Потом он снова поднимает глаза на Карцо:

– Вы шутите?

– Разве я похож на человека, который шутит?

– Вы хотите мне сказать, что ваше братство Черного дыма позволило себе такую роскошь – уничтожить самолет в небе, чтобы избавиться от нескольких кардиналов, летевших на собор?

– Это были не просто кардиналы, мистер Кроссман. В этой катастрофе погиб цвет Ватикана. Погибшие были верны папе, а таких мало, можете мне поверить. Но мое внимание в первую очередь привлекло то, что среди них был кардинал Мигель Луис Сентенарио. Участники собора предпочитали его всем остальным возможным преемникам главы Церкви, поэтому считалось, что он, скорее всего, станет следующим папой.

– Это значит, что братство Черного дыма организовало эту катастрофу, чтобы избавиться от единственного претендента на трон святого Петра, который мог бы выиграть выборы?

– И кандидат братства Черного дыма теперь единственный, кто может быть выдвинут на конклаве.

Тишина.

– А кто этот старик на фотографии?

– Кардинал-камерлинг Кампини.

– Камерлинг получает полную власть над Ватиканом, когда папа умирает? Вы понимаете, что это значит?

– Нужно еще, чтобы его святейшество скончался и Святой престол освободился.

– В таком случае, отец, я должен с прискорбием сообщить вам, что папа скончался вчера в двенадцать часов дня по римскому времени. Если то, что вы рассказали об этом братстве, – правда и его члены действительно взорвали самолет «Катэй Пасифик», на котором летел вероятный преемник папы, значит, у братьев Черного дыма теперь развязаны руки и ничто не мешает им выбрать одного из своих главой Церкви. А поскольку кардиналы христианского мира уже съехались на собор, собрать их на конклав будет чистой формальностью.

Карцо закрывает глаза, борясь с приступом головокружения, а Кроссман в это время нажимает кнопку вызова на телефоне «горячей линии». В пустоте звучат несколько гудков, и наконец ему отвечает голос:

– Штаб-квартира ЦРУ в Лэнгли. Я вас слушаю.

– Говорит Стюарт Кроссман. Соедините меня с директором ЦРУ.

– Мистер Вудвард сейчас ловит рыбу где-то в Аризоне.

– Простите, что вы сказали?

– У него сегодня выходной, мистер Кроссман.

– Так скажите ему, чтобы он бросил удочку и как можно скорее вышел на связь со мной.

– Не прерывайте разговор, я переключаю вас на его мобильный телефон.

Раздается треск, а потом издалека доносится голос Стэнли Вудварда:

– Что происходит, Стюарт?

– Поступил сигнал о проблеме категории «Эйч».

– Попытка государственного переворота? Где? В Африке? Или в Южной Америке?

– В Ватикане.

Тишина.

– Ты что, прикалываешься надо мной?

– Стэн, поторопись вернуться: это дело срочное.

113

Ватикан, 1 час ночи

Монсеньор Рикардо Баллестра внезапно просыпается и садится на кровати. Ему только что приснилось, что по миру распространяется смертельная болезнь, которая полностью уничтожает население целых городов. Этот кошмар был таким ужасным и таким правдоподобным, что Баллестре казалось, будто все происходит на самом деле.

Он вдыхает воздух через нос, медленно и осторожно: так советовал делать его кардиолог, чтобы понизить артериальное давление. В его памяти еще держатся обрывки кошмара.

Сначала болезнь напала на перелетных птиц. Тысячи аистов и пепельных гусей покинули Африку и полетели заражать страны с умеренным климатом. Некоторые из них не вынесли перелета и упали мертвыми в океан, убитые болезнью, которую несли в себе. Некоторые задохнулись, застряв в огромных сетях, которые власти стран Северного полушария поставили в воздухе, чтобы остановить это нашествие. Но основная часть этой армии добралась до побережья, и болезнь стала быстро распространяться по городам и сельским местностям.

Больницы быстро оказались переполнены, и пришлось срочно объявить в нескольких местах карантин, чтобы остановить продвижение эпидемии. Потом были вызваны в качестве подкрепления армейские части. Они окружили города и стреляли по беглецам, которые пытались перебраться через заграждения. В последние дни этого великого несчастья люди даже видели в небе над Парижем, Лондоном и Нью-Йорком истребители, которые обстреливали ракетами и бомбили твердотопливными бомбами обезлюдевшие кварталы, чтобы сровнять их с землей. Утверждали даже, что азиатские правительства приказали эвакуировать свои столицы, а потом стерли их с лица земли ядерными взрывами. Потом все слухи вдруг затихли, и в мире настала мертвая тишина.

Баллестра вспомнил, что в конце его сна Рим был одной гигантской безмолвной могилой, над которой летали тысячи луней. Площадь Святого Петра и купола собора были покрыты птичьим пометом, проспекты Вечного города завалены гниющими трупами. Именно в этот момент в город явился Зверь. Он имел облик монаха и шел в сторону папского дворца по улице Кончилиационе[3]. А над его головой летела огромная стая воронов.

Монсеньор Баллестра во сне смотрел из окон своего кабинета, как приближается Зверь. Когда тот шагнул за ограду из цепей и оказался на святой площади, на Ватикан обрушился ледяной ветер. Воды Тибра, который Баллестра видел вдали, выступили из берегов и превратились в красную липкую жидкость. Она стала стекаться к собору, проникая между колоннами и заливая мостовые. Казалось, что весь город истекает кровью. Монах остановился в центре площади, и колокола собора Святого Петра зазвонили во всю свою мощь.

Баллестра смотрит на свой будильник. Циферблат показывает 1:02. Прошло чуть меньше тринадцати часов с тех пор, как его святейшество был найден мертвым в своей кровати – глаза широко открыты, дыхания нет. Такой печальный день! Конечно, этим горем и объясняется кошмарный сон, который он сейчас увидел.

Ужас еще сжимает ему горло. Теперь Баллестра дышит полной грудью, чтобы прогнать страх. Он вспоминает, какая суматоха началась в Ватикане, когда в полдень зазвонили колокола, призывая верующих на молитву Богородице. Понемногу тяжелая, как мраморная плита, тишина, обычно накрывающая Ватикан, наполнилась шепотом прелатов[4] и шуршанием сутан. Фигуры в рясах прошли по площади во все стороны, тихо сообщая скорбную новость. Только посвященные поняли, что происходит. А вот журналисты были заперты в зале для прессы, и кардинал Камано рассказывал им свой любимый вздор про излучения, которые можно увидеть исходящими от тел медиумов, и про паранормальные явления. Так что репортеры ничего не услышали и не увидели. Только когда толпа римлян начала собираться на площади Святого Петра, застрекотали телексы в агентствах прессы всего мира.

Монсеньор Баллестра незаметно встал в длинную очередь прелатов, желавших отдать последние почести покойному. Она еле-еле ползла по коридорам апостольского дворца.

Целуя лоб мертвеца, он удивился: кожа покойного была теплой. Дело, конечно, в обогревателях, которые были там включены: из-за их тепла труп еще не окоченел, решил Баллестра. Но, уже готовясь выпрямиться, он почувствовал прикосновение тонкой струйки воздуха к своей шее – там, где рядом с ней были полуоткрытые неподвижные губы мертвеца. Он какое-то время смотрел на рот покойного, ожидая знака. Но знак не появился. Конечно, это был просто сквозняк. И все же… Хотя его святейшество выглядел действительно мертвым, Баллестра чувствовал, что эта телесная оболочка не пустая. Душа еще находится в ней, хотя покинет ее через несколько секунд. Между телом только что умершего человека и трупом, который несут в могилу, есть едва заметная разница. Именно ее Баллестра почувствовал, целуя старика в лоб. Как будто папа был еще жив – вернее, как будто ему никак не удавалось умереть.

Медленно выпрямляясь, он заметил странный слой пепла на ноздрях его святейшества. Таким же пеплом чертят верующим кресты на лбу в начале поста.

В этот момент на его плечо легла рука камерлинга, и Баллестра быстро отошел от гроба, спрашивая себя, не было ли то, что он видел, просто игрой его воображения. В тот момент, когда он выходил из покоев папы, туда входили бальзамировщики. Они должны были вынуть внутренности из тела его святейшества перед тем, как оно будет выставлено на бархатном катафалке в центре собора. Хочет того Баллестра или нет, папа мертв. Начинает открываться новая страница в великой книге истории Церкви. И это будет мрачная страница: она открывается в те часы, когда буйствуют силы Зла.

Прелат думает обо всем этом и пытается прогнать из своего ума остатки кошмара. Он уже готовится снова лечь в кровать и урвать у ночи еще несколько часов сна, но тишину разрывает звонок телефона. Баллестра нащупывает его на своем ночном столике и, ворча, нажимает кнопку приема:

– Префектура архивов Ватикана. Монсеньор Баллестра у аппарата.

Треск. Затем прерывающийся далекий голос:

– Монсеньор, говорит отец Альфонсо Карцо.

114

Монсеньор Баллестра зажигает лампу на ночном столике и надевает очки.

– Альфонсо? Какого черта ты куда-то пропал? Где ты был? Кардинал Камано всюду ищет тебя. Мы с ума сошли от беспокойства.

– Я звоню вам из международного аэропорта Денвера. Собираюсь лететь в Европу.

– Святой престол вакантен, Альфонсо. Его святейшество вчера скончался после короткой агонии.

– Я уже знаю эту новость. И она еще хуже, чем вы, видимо, считаете.

– Как она может быть хуже, чем есть?

– Выслушайте меня внимательно, монсеньор. Иезуиты из Манауса убиты. Их настоятель перед самой смертью успел сообщить мне о существовании в Ватикане тайного общества заговорщиков. Оно называется братство черного дыма Сатаны.

Баллестра долго молчит и наконец отвечает:

– Это очень старая история, Альфонсо. По-моему, сейчас неподходящее время и не тот час суток, чтобы вспоминать о ней.

– А я, наоборот, думаю, что сейчас самый подходящий час для этого, монсеньор. Но сначала мне нужно, чтобы вы открыли тайные архивы пап. Мне крайне необходимо знать, что обнаружили средневековые затворницы как раз перед тем, как была перерезана их община на горе Сервин.

– Альфонсо, эти архивы – секрет для всех, так же как откровения Богородицы и семь печатей конца времен. К ним не имеет доступа никто, кроме его святейшества. И в любом случае никто не знает, где они хранятся.

– Они в Комнате Тайн, монсеньор. Там и надо их искать.

– Сын мой, эта комната – всего лишь сказка старика. Все о ней говорят, но никто не знает, существовала ли она когда-нибудь.

– Она существует и теперь. Настоятель манаусских иезуитов указал мне место, где она находится, и код, которым она открывается.

– Код?

– Сейчас я посылаю его вам по факсу.

Баллестра встает с кровати и подходит к своему письменному столу. Включается стоящий там факс, и принтер выплевывает листок. Прелат-архивист пробегает строки глазами.

– Тут цитаты на греческом и на латыни. Это и есть код?

– Каждая из них указывает на одну из книг, которые надо переставить в архиве на полках большого шкафа, чтобы включить механизм, открывающий комнату.

Баллестра невольно вздыхает.

– Альфонсо, если эта комната существует и если в ней действительно лежат тайные архивы пап, они запечатаны восковой печатью с оттиском кольца его святейшества. Любого, кто взломает такую печать, немедленно отлучают от церкви. Тем более отлучат в эти трудные и скорбные дни, когда Святой престол вакантен.

– Монсеньор, мне обязательно надо получить эту информацию. Это вопрос жизни и смерти.

– Ты меня не понимаешь: если меня застанут, когда я буду читать эти тайны, это может погубить мою карьеру.

– При всем моем уважении к вам я вынужден сказать, что это вы меня не понимаете. Если мои опасения верны и братство Черного дыма Сатаны снова расширяет свое влияние в мире, мы рискуем потерять гораздо больше, чем наши карьеры.

Монсеньор Баллестра смотрит на светящийся циферблат своего будильника.

– Я посмотрю, что могу сделать. Где мы с тобой встретимся?

– Я сам позвоню вам. Торопитесь, монсеньор: времени осталось мало, и я…

Долгий треск заглушает голос Карцо. Баллестра морщится:

– Альфонсо?!

– …последнее важное, что я должен вам сказать: остерегайтесь кардинала… Он несомненно… меня слышите?

– Алло? Отец Карцо?

Ответа нет: связь прервалась. Баллестра озадачен этим. Какое-то время он растерянно смотрит на телефон, пытаясь догадаться, против кого его предостерегал Карцо. Потом опять мысленно видит перед собой огромные, как тучи, стаи воронов над Ватиканом и кровь, которая наполнила Тибр и растекается по городским улочкам. Нет, сегодня ночью ему не удастся уснуть.

115

Ватикан, 1:30

Монсеньор Баллестра идет по огромным, украшенным колоннадами залам библиотеки Ватикана, в которых многие поколения архивистов собрали записанную память человечества. Всюду, насколько хватает взгляда, видны полки и на них – ряды книг, которые писцы минувших веков переписали, чтобы сберечь их содержание от разрушающего действия времени. Здесь стоят копии тысяч произведений искусства, оригиналы которых мирно покоятся в подземных залах.

В конце последнего зала стальная подъемная решетка закрывает боковой вход, предназначенный только для архивистов, давших присягу. При появлении Баллестры два великана в голубых камзолах и треугольных шлемах убирают с его пути свои скрещенные алебарды и поднимают решетку. За дверью – лестница, ступени которой отшлифованы миллионами подошв. Она ведет в секретные архивы. Именно там, в лабиринте подземелий и темных залов, архивисты уже много столетий хранят папки с документацией по самым тайным делам Церкви.

Дойдя до подножия лестницы, монсеньор Баллестра толкает железную дверь и входит в громадный зал, где стоят книжные шкафы и сейфы. Сейчас здесь еще нет ни одного человека: дежурные команды еще не приступили к работе. Пахнет пылью и натертым мастикой паркетом. Прелат останавливается в центре зала. Если верить тому, что открыл отцу Карцо иезуит из Манауса, именно здесь находится вход в Комнату Тайн.

Если верить легенде, эта потайная комната была построена в Средние века для хранения сокровищ, добытых в Крестовых походах. Охранники замуровали в ней архитектора, который ее построил, чтобы ее тайна никогда не была раскрыта. Эта тайна передавалась каждому новому папе по особым правилам в числе документов, запечатанных печатью папы предыдущего.

Каждый раз, когда папа умирал, кардинал-камерлинг объявлял sede vacantis – «Святой престол свободен», и начинался период траура и конклава, во время которого не могло быть принято ни одно важное решение. Кардиналы решали только текущие дела, а камерлинг, произнеся свое объявление, шел в комнаты папы и запирал сейф c письмами и секретными документами, которые имел право прочесть только преемник покойного.

Каждый из этих документов был запечатан восковой печатью с оттиском кольца покойного папы. Это кольцо камерлинг всегда разбивал на куски в тот момент, когда констатировал смерть папы. Поэтому никто не мог распечатывать и потом снова запечатывать секретные документы в дни, когда Святой престол был свободен.

Когда избирали следующего папу, ватиканские ювелиры в ту же секунду отливали новое кольцо с изображением этого нового понтифика. Тот вместе с камерлингом шел в папские покои и присутствовал при том, как открывали сейф. Так новый папа мог убедиться, что ни одна печать не была сломана за время конклава. Позже он распечатывал те документы, в которые желал заглянуть, а потом снова запечатывал уже своей печатью. Таким образом новый папа не только мог быть уверен, что никто, кроме него, не имеет доступа к этим документам, но и знал, когда и кто из пап просматривал этот документ в последний раз. Ему достаточно было найти в большой книге папских печатей соответствующий оттиск, чтобы знать, какой папа приложил кольцо к печати.

Благодаря этой хитроумной процедуре папы могли век за веком передавать своим преемникам секреты, которые не должен был читать никто, кроме них. В числе этих секретов были откровение о двенадцати великих тайнах, предостережения Пресвятой Девы, тайный код Библии, семь печатей конца времен и конфиденциальные сведения о заговорах в Ватикане. Таким образом, если, например, один из пап опасался за свою жизнь и хотел предупредить об опасности другого папу, которому она потом тоже могла угрожать, письмо с предупреждением путешествовало через века с помощью этой процедуры с печатью.

Но понтифики так любили передавать своим преемникам тайны, что иногда папский сейф не вмещал все документы. Если верить легенде, в этих случаях его святейшество проходил потайным коридором из своих покоев в Комнату Тайн и клал часть своих документов в ниши своих предшественников. Вот откуда возникли предания о таинственном зале. Многие поколения прелатов помещали его то под гробницей святого Петра, то в катакомбах, то в римской канализации. И вот сейчас он найдет этот зал. Баллестра с волнением и тревогой думает об этом, когда подходит к огромному шкафу, который занимает всю дальнюю стену зала. Этот шкаф выполняет у архивистов функцию банка данных. Именно в нем хранятся подлинники большинства рукописей, принадлежащих Церкви.

Баллестра останавливается перед книжными полками и сосредоточивается. Вдали начинают звонить колокола церкви Санта-Мария-Маджоре, им отвечают колокола церкви Святого Лаврентия за Стенами. Вооружившись списком цитат, полученным от отца Карцо, архивист взбирается на одну из самшитовых стремянок, которые стоят в библиотеке, и легко находит сочинения, из которых цитаты взяты. Его рука выдвигает из ряда на несколько сантиметров эти семь пыльных книг, и каждый раз, когда меняется положение обреза и смещается вес книги, раздается щелчок, характерный для старых колесных механизмов.

Как только Баллестра, сойдя со стремянки, выдвинул седьмую книгу – та стояла на уровне человеческого роста, – глухой треск прокатывается по всем шкафам. Затем бесконечно долго скрипят блоки и втулки, выступающие из глубины стен. Архивист отступает на несколько шагов и видит сквозь облако пыли, как тяжелый шкаф-стенка делится на две части и между ними открывается проход в Комнату Тайн. Затхлый воздух этой комнаты вырывается из него, как вздох из груди великана.

116

Стараясь не дышать, словно разреженный воздух комнаты может содержать в себе яд, монсеньор Баллестра входит в просвет между частями шкафа. У него возникает неприятное чувство, что он пересек невидимую границу между двумя во всем противоположными мирами.

Как только он оказался на другой стороне, шуршит кожа переплетов: семь книг одна за другой снова возвращаются на свои места. Потом раздается ряд глухих щелчков, и шкаф со скрипом закрывается. У Баллестры пересыхает горло. Он оглядывается. Свет, проникавший в проход из зала архивов, исчезает. Последний щелчок – и половины шкафа соединились, последний скрип – колеса остановились, металлические клинья опустились и заперли механизм. Запирающая система сработала автоматически, и это подтверждает догадку Баллестры: должен быть еще один проход. Этот, из библиотеки, позволяет только войти в комнату, но не выйти из нее. Во всяком случае, зажигая свой электрический фонарь, монсеньор Баллестра ловит себя на том, что готовится увидеть второй проход.

Но догадка оказалась неверной: потайной ход вел не к самой комнате, а к узкой извилистой галерее, которая, видимо, проходила под Ватиканом. Высота этого туннеля была примерно равна росту человека. Средневековые архитекторы укрепили его тяжелыми балками.

Монсеньор Баллестра идет по этому туннелю в сторону собора, считая шаги. Когда он доходит до цифры «двести», эхо его шагов как будто становится сильнее, темнота вокруг просторнее, а воздух прохладнее. Вот она, Комната Тайн. Баллестра останавливается и поворачивается на месте, освещая зал лучом фонаря.

Комната больше, чем он думал. Длина ее сорок метров, ширина около двадцати. Потолок низкий, сводчатый. Его своды, объединяясь, переходят в два ряда столбов, достаточно мощных, чтобы выдержать давление в несколько тысяч тонн. Это доказывает, что комната была когда-то вырыта в фундаменте уже существовавшего здания – в данном случае собора Святого Петра. Архитекторы предусмотрительно подперли ее прочными опорами, чтобы на полу здания не возникли трещины, которые в конце концов выдали бы, где находится подземный зал.

Баллестра обследует этот мрак. Он ходит по комнате, и его фонарь освещает на стенах из белого гранита бесчисленное множество фресок. На них представлено сражение архангелов с силами Зла в какую-то прошлую эпоху. Дальше он видит огромные картины, краски на которых потрескались. На некоторых показаны знаменитые судебные процессы, организованные инквизицией. На других изображены пытки, которым подвергали еретиков. Вот скамья для растягивания, на которой им разрывали сухожилия. А это пресс, которым давили кости. Вот раскаленная добела железная маска. А на этой решетке палачи жарили руки подозреваемого, поливая обгоревшее тело жиром, вытопленным из него же.

Баллестра направляет свой фонарь в промежутки между колоннами зала. Перед ним возникают мраморные ниши, внутри которых стоят тяжелые письменные столы из цельного дерева и книжные полки, обитые пурпурной тканью. Именно на них лежат тайные архивы всех пап начиная со Льва Великого и кончая Иоанном Павлом II. Баллестра замечает, что примерно тридцать ниш сложены из черного мрамора. Видимо, в них хранятся документы, переданные в архив антипапами и проклятыми понтификами. Антипапы – те, которые были незаконно возведены на престол Святого Петра, когда на нем уже сидел другой папа. Проклятые – папы, опозорившие свой сан, – нарушители своих обязанностей, отравители, блудники и вероотступники.

Мимо белых и черных стел Баллестра идет от ближайшего прошлого к дальнему и останавливается у ниши папы Льва Великого – того, который создал два самых тайных ордена католической церкви – орден архивистов, в который входил сам Баллестра, и орден затворниц. Именно в эту эпоху все началось.

117

Баллестра преклоняет колени и лишь затем отодвигает бархатную занавеску, которая защищает тайную переписку Льва Великого. В луче фонаря возникают свитки и листы пергамента. Архивист достает их один за другим из их гробницы и переносит на письменный стол. Бумага трещит в его пальцах, когда он осторожно разворачивает ее. Документы такие старые, что от чернил, которыми они были написаны, остался лишь еле заметный синеватый след.

Сначала архивист просматривает письма, которые Лев Великий тайно посылал Аттиле в 452 году, когда гунны угрожали Риму. Это короткие записки, в них идет речь о подробностях подготовки встречи папы и Аттилы, которая позже произошла на холмах Мантуи.

Следующее письмо датировано 4 октября 452 года – следующим днем после этой встречи. Лев Великий тогда только что вернулся в Рим и привез с собой две повозки, полные книг на пергаменте, – подарок, которые сделал ему Аттила в знак уважения. Гунны добыли их во время военных походов, когда грабили монастыри Востока. Лев заперся в своих комнатах и вышел из них лишь через неделю, очень утомленный и похудевший.

Пошарив в нише, Баллестра находит еще много свитков и ломает на них печати. Это заметки – много страниц заметок, которые Лев Великий сделал, читая проклятую книгу, найденную в повозках Аттилы. Ее содержание было так черно, что папа решил отправить ее как можно дальше от Рима. Он доверил эту книгу новому ордену архивистов, который сам только что создал. Первые члены этого ордена отвезли ее в старинный монастырь возле Алеппо, где она снова была забыта.

Перед тем как снова закрыть нишу, Баллестра разворачивает последний пергаментный свиток. На его потрескавшейся бумаге написано что-то вроде завещания. Нет, это скорее предупреждение, которое его святейшество послал своим преемникам и скрепил печатью, обеспечивающей полную секретность.

Письмо было написано 7 октября 461 года, то есть всего за три дня до смерти Льва Великого. Время почти стерло его строки, и в некоторых местах чернила в оставленных пером бороздках превратились в пыль. Баллестре удается прочесть ту часть письма, где его святейшество описывает своим преемникам ужасное содержание книги, обнаруженной в повозках Аттилы.

По его словам, это был рассказ о смерти Христа – лжеевангелие. Его создатели тяжко оскорбили Творца, заменив подлинную историю Мессии на другую. По их словам, Христос на кресте отрекся от Бога и превратился в вопящего богохульствующего зверя, которого римляне были вынуждены добить ударами палок. Когда это случилось, на небе появились знаки, и с креста поднялся густой черный дым, который достиг облаков, – Черный дым Сатаны.

Глаза архивиста выкатились от изумления, когда он увидел гравюру – работу самого папы. Лев Великий воспроизвел резцом на листе меди портрет, украшающий форзац книги, – изображение Христа, рот которого искажен ненавистью и страданием и проклинает толпу и Небо. Лев скопировал и подпись под гравюрой – искаженное прочтение сокращения надписи на табличке, которую римляне прибили над головой Христа: Ianus Nazarenus Rex Infernorum – «Это Янус из Назарета, Царь Ада». Баллестра вздрагивает, прочитав название, которое Лев Великий дал этой книге, у которой до того времени не было заглавия, – Евангелие от Сатаны. Архивист закрывает глаза. То, что он принимал за зловещую легенду, оказалось правдой. Евангелие – основа Зла, рассказ о мессии тьмы, который вопит на кресте, действительно существует.

118

Баллестра идет в обратном направлении и просматривает одну за другой ниши преемников Льва Великого. Он развертывает пергаменты на письменных столах и читает их при свете фонаря. Просмотрев множество документов, он в конце концов находит в нише Паскаля II указания на след той книги.

Примерно семь столетий Евангелие от Сатаны, забытое людьми, бережно хранилось в том монастыре возле Алеппо, куда его отправил под охраной папа Лев. Так продолжалось до 1104 года – года Первого крестового похода.

В том году капитан Гийом де Саркопи, начальник арьергарда армии нормандского князя Боэмунда, нашел эту книгу, наполовину засыпанную песком, посреди скелетов ее хранителей. Саркопи написал об этом папе в Рим. Баллестра читает вслух это письмо, датированное 15 сентября лета Господня 1104-го.

Ваше Святейшество!

Сегодня мы обнаружили возле Алеппо мужской монастырь, построенный из самана. Похоже, что вся обитавшая в нем братия, числом всего одиннадцать душ, уничтожена какой-то странной болезнью. Я рисую здесь герб этого братства, чтобы вы смогли выяснить его происхождение. Но, по мнению сопровождающих меня монахов, эта эмблема не похожа ни на какую другую. Как будто этот орден никогда не существовал или был создан тайно какими-то могущественными прелатами.

Еще более странно, что эта монашеская община, видимо, занималась только хранением древних книг, большое количество которых мы нашли в подземельях монастыря. Среди этих сочинений, которые имеют признаки восточного происхождения и отмечены знаком Зверя, есть одно, еще более вредоносное, вокруг которого лежали трупы, словно монахи оберегали его до своего последнего вздоха.

Настоятель этого братства перед смертью успел написать пальцем на песке предупреждение, и этот палец, от которого теперь осталась только кость, навсегда замер в конце последней буквы, которую у него хватило сил написать. Надпись уцелела благодаря тому, что песок не двигался, и тому, что воздух в этих пещерах очень сухой. Вот что я смог прочесть после того, как один солдат-итальянец из моего отряда легкой кавалерии перевел мне содержание надписи. Похоже, что она написана на языке генуэзских наемников.

Трещит бумага. Баллестра читает переписанные капитаном Саркопи строки, которые за сто лет до капитана были выведены на песке.

13 августа 1061 года. Мы, брат Гуччо Лега де Палисандре, рыцарь-архивист на службе у Святого престола, сообщаем, что неизлечимая болезнь поразила нашу братию. Я единственный остался жив из всей моей общины и сегодня тоже умираю. Уходя из жизни, я предписываю тому, кто обнаружит мои останки, осторожно обращаться с книгой, которую я положил в центре между нашими трупами. Эта книга – дело рук Лукавого. Ее необходимо немедленно отвезти в ближайшую христианскую крепость, стены которой смогут скрыть ее от нечестивых глаз. Оттуда она должна быть отправлена под надежной охраной в Рим. Там один лишь Его Святейшество может решить, что с ней следует сделать. Пусть никто не открывает эту книгу. Если же кто совершит это неисправимое кощунство, пусть его глаза засохнут и его душа увянет навсегда.

Баллестра роняет пергамент на пол и лихорадочно читает следующее, уже третье письмо, которое Саркопи отправил в Рим.

Ваше Святейшество, действуя согласно этому предупреждению, я велел спрятать книгу в холщовый чехол и сейчас везу ее под надежной охраной в крепость Акру, которую король Балдуин недавно вырвал из рук арабов. В этой крепости я буду ждать ваших указаний относительно судьбы этой книги. В ней, кажется, так много тьмы и зла, что я готов утверждать, что это она убила своих хранителей.

119

Продолжая свои поиски, Баллестра достает из ниши Паскаля II перевязанный лентой свиток. Это письмо, которое папа Паскаль написал собственной рукой в ноябре 1104 года. Ознакомившись с письмами капитана Саркопи, его святейшество приказал начальнику гарнизона Акры задушить капитана, а его отряд отправить на передовую, чтобы эти наемники нашли в бою смерть, достойную служителей Бога. Рукопись после этого должна быть замурована в подземелье крепости до тех пор, пока за ней не придут.

Возвращая документ на прежнее место, Баллестра почти слышит свист ременной петли, затянувшейся на шее молодого рыцаря, все преступление которого было лишь в том, что он откопал то, что должно было остаться скрытым навсегда. Он словно видит, как сарацинские стрелы пробивают кирасы солдат, подставленных под удар врага во время штурма, уцелеть в котором у них не было никакой возможности.

В следующих нишах архивист не находит никаких новостей о евангелии примерно за сорок пять лет. Но в 1187 году Акра была захвачена войсками Саладина, и вскоре оно напомнило людям о себе.

В нише с тайной перепиской папы Целестина III Баллестра находит след, который потерял. Июль 1191 года, Третий крестовый поход. Христианские армии во главе с Ричардом Львиное Сердце только что отбили у врага Акру после осады, продолжавшейся целый год. Войска Саладина бежали, и крестоносцы вошли в крепость. Среди победителей были рыцари-тамплиеры, которых возглавлял их великий магистр Робер де Сабле.

Тамплиеры день за днем обыскивали город, надеясь найти утраченные реликвии и забытые драгоценности. В области тайников и потайных комнат они были специалистами и знали все приемы, применявшиеся арабами и христианами для укрытия сокровищ. Именно во время этих поисков рыцари Храма наткнулись на евангелие, которое умерший к тому времени начальник гарнизона приказал замуровать в подвалах крепости.

Через несколько часов после его обнаружения, когда в воздух поднимались столбы черного дыма от костров, на которых крестоносцы сжигали трупы, Робер де Сабле выпустил почтового голубя, который нес письмо в Рим. То самое письмо, которое Баллестра только что нашел в нише папы Целестина.

Ваше Святейшество, Акра пала, и мы обнаружили в ее стенах книгу в странном переплете. Сейчас она напомнила мне о другой книге, которую, как говорят, привезли сюда под охраной крестоносцы Боэмунда во время первого похода. Легенда это или истина, но эта книга была замурована в подвалах с такими предосторожностями, которые каменщики применили бы, чтобы скрыть сокровище или проклятие. Поскольку эта находка – не золото и не серебро, ее обнаружение выходит за пределы моих полномочий. По этой причине я осмеливаюсь сообщить о ней Вам, чтобы Вы могли прислать сюда отряд своих архивистов. Они, несомненно, будут знать, как с ней поступить.

Поскольку мне нужно еще обыскать западное крыло крепости до того, как я присоединюсь к армии Львиного Сердца, я останусь в Акре столько времени, сколько Вашему Святейшеству понадобится, чтобы организовать возвращение этой книги в места менее доступные для осквернителей святынь и для людей бездушных.

Писано сегодня, 13 июля 1191 года – года Крестового похода.

Робер де Сабле, великий магистр ордена Храма

120

Перед Баллестрой новая охапка пергаментов из ниши Целестина III. Ответ на письмо Сабле пришел в Акру в нескольких экземплярах 21, 22 и 23 того же месяца июля. Это были копии одного и того же письма. По тому, как много было и как много почтовых голубей их несли, рыцарь Храма сразу понял, что его находка имеет огромное значение. Папа предупреждал его, что никто ни под каким предлогом не должен открывать книгу. Его святейшество также сообщал, что отряд архивистов уже отплыл в Акру, чтобы организовать возвращение книги. В конце книги папа благодарил Сабле за преданность и отпускал ему множество грехов в награду за труды.

Узнав эту хорошую новость, Робер де Сабле быстро подсчитал в уме, что путь от Рима до Акры по морю займет не меньше месяца. Четыре дня и три ночи этого срока уже прошли, пока голуби летели сюда. Значит, у него остается чуть больше трех недель, чтобы убедиться, что тайны, записанные в книге, не могут послужить на пользу его собственному делу. Потом она навсегда скроется в подземельях Ватикана.

Сабле отправляет его святейшеству сообщение о том, что получил его письма, а потом вместе с лучшими из своих тамплиеров запирается в подвалах крепости и начинает изучать евангелие.

Луч фонаря Баллестры скользит по нише с перепиской Целестина III. Архивист обнаруживает другие документы. Они сложены в тяжелый конверт и запечатаны воском. Пятнадцать листов пергамента с записями, которые Сабле делал, когда его глаза снимали покров тайны с запретной книги в подземелье Акры.

В первых строках буквы словно застыли в строю, гордясь собой. Но постепенно гордая осанка исчезает. Строй сменяется неровными каракулями, которые рука, видимо, выводила под действием отвратительного тошнотворного страха. Сабле утверждал, что это евангелие проклято и его зловещие строки свидетельствуют о том, что место Иисуса Христа, Сына Божьего, на кресте занял чудовищный зверь Янус, сын Сатаны. Дальше великий магистр писал, что ученики, видевшие отречение Христа, зарезали римских солдат, которым было поручено распять приговоренных, завладели трупом Януса, а позже бежали и унесли его с собой. В конце Сабле утверждал, что час Зверя приближается и начинается буря, которую не остановит даже самая высокая гора.

Последние листы заметок Сабле целиком заполнены крошечными буквами. Нет ни пробелов между словами, ни интервалов между строками. В этой длинной веренице микроскопических букв без точек и запятых великий магистр ордена Храма сообщил, что прочел на последних страницах евангелия такую ужасную тайну, что не решается переписать эти строки. Затем он объявил, что посылает отряд тамплиеров в глухую местность на севере Святой земли. Там, по его мнению, может находиться доказательство верности его предположений. В последних строках Сабле звучал такой крик отчаяния, что Баллестра понял, что тамплиер лишился разума.

– Бог в Аду! – тихо читал архивист. – Он управляет проклятыми душами. Он управляет призраками, которые блуждают во тьме. Все – ложь. О господи! Все, что нам говорили, – ложь!

Архивист наклоняется и ощупывает внутренность ниши с перепиской Целестина III. Внутри остался только один пергамент. Баллестра, дрожа от волнения, развязывает на нем ленту. Это письмо, которое послал в Ватикан за несколько часов до смерти Умберто ди Брешия, капитан ордена архивистов, который командовал отрядом, посланным в Акру за евангелием.

Баллестра садится на пол, скрестив ноги, и начинает читать вслух. Он слушает свой голос, звучащий в темноте, и ему кажется, что это сам Брешия перенесся через столетия и вновь читает свое письмо перед тем, как отослать его в Рим.

121

Ваше Святейшество!

Выдержав сильный шторм в Эгейском море, наши парусники наконец достигли берегов Святой земли на закате тридцать третьего дня пути. Обогнув мыс Хайфа, мы увидели поднимавшиеся над Акрой столбы черного дыма. Целые облака пепла стали сыпаться на наши паруса. По ужасному зловонию, которое принес ветер, мы поняли, что топливом для этих костров был человеческий жир.

Когда мы оказались на расстоянии одного лье от входа в порт, мы услышали какие-то странные удары о корпус нашего корабля. Перегнувшись через леер, мы с ужасом увидели, что нос судна прокладывает ему путь по трупам. В воде было столько мертвых тел, что ее почти не было видно между ними.

Нам в конце концов удалось войти в порт Акры. Вода в нем дымилась. Крепость, окруженная облаком пепла, была похожа на какой-то укрепленный стенами адский город, откуда демоны в доспехах продолжали сбрасывать со стен трупы. Все это было так жестоко, что мы сказали вполголоса: «Дьявол завладел Акрой».

Добравшись до стен, мы потребовали, чтобы нас принял Великий Магистр тамплиеров, который был предупрежден Вашим письмом о нашем прибытии. Один из кавалеристов поскакал галопом в южную часть города, где поселились рыцари Храма. Нам пришлось терпеливо ждать целый час, пока мы не получили ответ. Робер де Сабле назначил нам встречу у подножия крепостных стен, на высоком выступе скалы, где мы были укрыты от посторонних глаз. Я знаком с ним, поскольку много раз встречался с ним в Риме и Венеции. Поэтому я встревожился, увидев, как он выглядел. Казалось, он постарел на много лет. Сначала я решил, что причина этого – сражения и гнусные казни, свидетелями которых были тамплиеры. Но когда я обнял Сабле и прижал его к груди, не обращая внимания на запах горелого мяса, исходивший от его одежды, я увидел, как покраснели его глаза. И тогда я понял, что он, возможно, совершил что-то еще более непоправимое, чем преступления, совершенные в этой прихожей Ада. Здесь я записал несколько отрывков нашей беседы в тени стен – те слова, в точности которых могу поклясться.

Я начал с того, что сказал ему:

– Умоляю вас во имя Христа, Робер, ответьте прямо на вопрос, который я сейчас вам задам. Открывали вы или нет то евангелие, которое мне поручено отвезти в Рим? И если вы совершили это преступление – открыли его, то не в нем ли причина этого разгула ненависти и безумия? Если я прав и вы, Робер, действительно прочитали эти страницы, которые ничьи глаза не могут прочесть, не пострадав, следует опасаться, что вы разбудили силы, мощь которых превосходит ваши возможности. Я вас слушаю. Вы совершили непоправимое или нет?

Он ответил мне голосом, от звука которого я задрожал:

– Бегите, жалкий безумец, потому что Бог умер в тени этих стен.

– Что вы сказали, несчастный?

– Я сказал, что Бог мертв и что здесь начинается царствование Зверя. Уезжайте и скажите своему папе, что все – ложь. Умберто! Нам лгали. Души горят вечно, и Бог сам поддерживает огонь, который их сжигает.

И этот человек – лучше сказать, это существо – развел руки в стороны, готовясь оскорбить Небо, а мои архивисты закрыли лица руками. Я потребовал, чтобы он отдал мне евангелие, и пригрозил, что велю прислать сюда инквизицию, чтобы изгнать Дьявола из стен Акры. Он встревожился и, несомненно, уже жалел о том, что сказал. Он пообещал мне, что книгу принесут на наш корабль до наступления ночи. Я не поверил ни одному слову из этих обещаний. Вернувшись на корабль после этой встречи, я пишу Вам это письмо, чтобы поделиться с Вами моими опасениями.

Скрипит бумага: Баллестра разворачивает последний лист письма Брешии.

Ваше Святейшество, до ночи осталось еще несколько часов. Мы усилили охрану на мостиках и ждем, что Сабле сдержит свое обещание. Или сделает то, чего я боюсь, – пришлет сюда нескольких убийц из своего ордена, которые распорют нам животы и бросят наши тела в костры из трупов, которые сейчас освещают туман.

Я отказываюсь оставить проклятое евангелие в руках того, кого погубит обладание этой книгой. Доверяю нашу судьбу Богу, а это письмо моему последнему почтовому голубю, чтобы, если мы исчезнем, Вы смогли, приняв необходимые меры, вернуть порядок в Акру и изгнать из ее святых стен грозного демона, который там поселился.

Написано сегодня, 20 августа 1191 года – в год Крестового похода.

Писал Умберто ди Брешия, рыцарь-архивист, подчиняющийся только Риму

На этом кончается письмо капитана архивистов. Начальник гарнизона Хайфы сообщил, что в ту ночь его люди видели в открытом море горящую шхуну, которая потонула вместе со своим грузом и со всеми, кто на ней был. Шлюпки, посланные на помощь, не успели добраться до нее. Баллестра закрывает глаза. Ему нетрудно понять, что случилось в ту ночь. Сабле действительно лишился разума и стал поклоняться силам Зла, а вслед за своим великим магистром то же сделали тамплиеры.

122

Баллестра смотрит на свои часы, стрелки которых слабо светятся в темноте. Он осматривает комнату уже больше четырех часов, а ему нужно обыскать еще десяток ниш. Он разворачивает сразу несколько охапок пергаментных листов и с лихорадочной быстротой изучает их при свете лампы.

После того как архивисты были убиты тамплиерами из Акры, в течение ста лет никто больше ничего не слышал про Евангелие от Сатаны. Это был век больших тревог и огромных скорбей, в течение которого крестоносцы теряли одну за другой последние крепости христианства. Но это были также годы, за которые тамплиеры обогатились свыше всякой меры и накопили легендарные сокровища, которые вскоре стали вызывать злобу и зависть их могущественных должников.

В течение этих же ста лет тамплиеры проникли в Ватикан с помощью епископов и кардиналов, которых они привлекали на свою сторону и сообщали им отвратительную ложь, которую Сабле прочитал в Евангелии от Сатаны. Эти прелаты, сохраняя в тайне свое обращение в тайную веру ордена Храма, начали интриговать, чтобы приобрести контроль над Церковью.

Баллестра разворачивает еще несколько пергаментов, и у него захватывает дыхание: перед ним раскрывается зловещий заговор, который в итоге положил конец всемогуществу ордена Храма.

16 июня 1291 года, то есть почти ровно через сто лет после захвата Акры крестоносцами Ричарда Львиное Сердце, войска египетского султана Аль-Ашрафа навсегда отнимают у христиан эту крепость. Сражение за нее продолжалось много недель. Тамплиеры, госпитальеры и рыцари Тевтонского ордена на время забыли о своих разногласиях и защищали, двадцать человек против тысячи врагов, проломы, которые мусульмане пробивали в стенах.

После утраты Акры, а затем также Сидона и Бейрута христиане навсегда потеряли Святую землю и Крестовые походы закончились. Тамплиеры тогда совершили ошибку – обосновались во Франции, где правил их злейший враг, король Филипп IV Красивый, который был должен им огромную сумму денег.

5 июня 1305 года был избран новый папа – друг короля Франции, который взял себе имя Климент V и поселился в Авиньоне. Западня, в которой оказались тамплиеры, захлопнулась. 11 августа того же 1305 года папа дал инквизиции указание начать сразу несколько расследований против ордена Храма, члены которого, как он подозревал, заключили соглашение с Дьяволом.

12 октября того же года инквизитор Адемар де Монтей в своем первом докладе сообщает, что тамплиеры отреклись от Бога и поклоняются Бафомету – демону с головой козла. Изображение этого демон украшает медальоны, которые они тайно носят под одеждой. Монтей утверждает также, что орден Храма тайно внедрил своих людей в Ватикан и что высшие должностные лица ордена собираются в потайных комнатах своих замков и готовят переворот, направленный против Церкви. И что еще серьезнее, в этом докладе сказано, что великий магистр ордена Храма Жак де Моле владел странным проклятым евангелием, которое было обнаружено во время Крестовых походов, и что именно благодаря этой книге орден приобрел свое грозное могущество и невероятное богатство. После этого инквизиторы просмотрели архивы эпохи Крестовых походов и в конце концов отыскали письмо, которое капитан Умберто ди Брешия отправил из Акры за несколько часов до того, как его люди были убиты тамплиерами Сабле.

Эти открытия определили судьбу ордена Храма. Люди папы и люди короля Франции тайно встретились в Швейцарии и организовали уничтожение ордена. В соглашении был пункт о том, что король получает сокровища тамплиеров в обмен на евангелие. После того как договор был заключен, в пятницу 13 октября 1307 года, на рассвете, все французские тамплиеры были арестованы и брошены в тюрьмы.

Баллестра направляет луч своего фонаря внутрь ниши Климента V. Там еще лежат четыре пергамента. Архивист достает наугад один из них и развязывает на нем ленту.

15 октября 1307 года, через два дня после ареста тамплиеров, на закате, шпионы короля Франции передают евангелие посланцам его святейшества в замке возле города Анси. В тот же вечер оно отправилось в путь по гребням гор к затворницам, в монастырь Богородицы на горе Сервин.

Следующий пергамент оказался секретным письмом, которое затворницы срочно отправили 21 октября 1307 года – через пять дней после прибытия евангелия в их монастырь. Письмо было написано в большой спешке, и в нем было сказано, что пять монахинь только что найдены мертвыми. Четыре из них повесились в своих кельях, тело пятой было обнаружено у подножия монастырской стены. Это были те пять затворниц, которым разрешили открывать евангелие. Пятой была настоятельница монастыря Маго де Блуа. Перед тем как броситься в пропасть, она изуродовала себя, расцарапав лицо ногтями. Потом испачканными в собственной крови пальцами она написала на стене своей кельи те слова, которые прокричал перед смертью Христос: «Боже, Боже, почему Ты покинул меня?» После этого она выколола себе глаза пером, испачканным в чернилах, и выбросилась из окна.

Баллестра вытирает пот со лба. Что могло так перевернуть душу этой служительницы Бога, что, прочитав это, она потеряла веру в Господа и желание жить? Ответ на этот вопрос архивист нашел в предпоследнем документе из ниши Климента V. Документ был написан в дни Крестового похода Ричарда Львиное Сердце и найден инквизиторами в тайных архивах ордена Храма.

Документ был датирован 27 июля 1191 года, то есть написан через четыре дня после того, как Сабле, нарушив запрет, заглянул в книгу. У Баллестры сжимается горло: на этих листах пергамента записана разгадка тайны.

После того как ученики, видевшие отречение Христа, бежали, унося с собой труп Януса, они добрались до отрогов горы Гермон и нашли среди них пещеру на уровне вершин. Там, в глубине скалы, они написали Евангелие от Сатаны. Эту пещеру и нашли позже тамплиеры, которых Сабле послал на север Галилеи. Рыцари Храма мчались туда галопом всю ночь до рассвета, загоняя коней насмерть.

Письмо, которое читает Баллестра, было написано сержантом войск ордена Храма Юбертеном де Клерво. Он сообщал Роберу де Сабле, что он и его люди спустились в недра горы и обнаружили там большую круглую пещеру, стены которой были покрыты зловещими надписями. В глубине пещеры они увидели стену из самана, на которой красными как кровь буквами было написано сокращение надписи, прибитой над головой Христа, – точнее, сокращение ее искаженного толкования, которое приняли поклонники Януса. Клерво сообщал, что приказал пробить эту стену, и, как только в ней возник пролом, из-за стены вырвался обжигающий и разъедающий кожу воздух, который изуродовал четверых его людей.

Когда яд рассеялся, уцелевшие вошли в ту часть пещеры, которую ученики отрицания когда-то отгородили стеной. Там они обнаружили гранитное надгробие, в центре которого лежали на слое веток останки человека, обернутые в саван. Через ткань были слабо видны человеческие кости. Клерво рассказывал, что тамплиеры распороли этот погребальный покров и сняли его со скелета. Между костями запястий и лодыжек слабо блестели большие гвозди, заржавевшие в пропитанном кислотой воздухе пещеры. Суставы и кости трупа были разбиты во многих местах. На черепе, пробитом ударами камней, тамплиеры с ужасом увидели венок из колючих веток; и одна из колючек пронзала надбровную дугу того, кого ими пытали. Труп Януса – вот что нашли тамплиеры сержанта Клерво в этой пещере. Неопровержимое доказательство истинности того, что Сабле прочел в Евангелии от Сатаны. И это же доказательство затворница Маго де Блуа разыскала в архивах ордена Храма.

Баллестра закрывает глаза. Что могло быть омерзительнее и ужаснее для этой несчастной средневековой монахини, пропитанной предрассудками и благочестивыми страхами? Бедная Маго! Должно быть, когда она читала эти строки, вся ее вера рушилась. Баллестра прекрасно понимал ее чувства: его собственная вера сейчас раскалывалась, как стена, которая покрывается трещинами, а его разум гнулся из стороны в сторону, словно мачта корабля во время бури.

– Бог в Аду. Он отдает приказы демонам. Он отдает приказы проклятым душам. Он отдает приказы призракам, которые блуждают во мраке. Все – ложь. О господи! Все, что нам говорили, – ложь! – прошептал Баллестра и вздрогнул, услышав, что говорит. Его собственный голос произносил те самые слова, которые бормотал Робер де Сабле, теряя разум в подвалах Акры. Через четыре дня после этого Сабле получил письмо Юбертена де Клерво из пещеры на горе Гермон. Из печального рассказа сержанта Баллестра еще не прочел несколько наполовину стертых временем строк и теперь дочитывает их.

Клерво написал, что в тот момент, когда участники экспедиции захотели унести из пещеры останки Януса, ее стены извергли из себя несметное множество скорпионов и ядовитых пауков, которые бросились на тех, кто потревожил останки. Он описал ужасные вопли тамплиеров, долго звучавшие в недрах земли, пока он сам поднимался на поверхность и чувствовал, как яд разъедает его кровь.

Оказавшись на свежем воздухе, он нашел в себе силы набросать эти несколько строк, засунул записку в седельную сумку и ударами по бокам погнал своего коня в путь, надеясь, что тот найдет дорогу в Акру. Потом в отчаянии от того, что только что увидел, Клерво приставил свой меч к груди и бросился на него.

В таком положении – лицом вниз, с его собственным клинком в груди – тамплиеры из Акры нашли труп сержанта. По приказу Сабле они устроили в горах обвал, чтобы камни засыпали вход в пещеру, где покоились останки Януса. После этого орден Храма просуществовал еще сто лет. Это были годы Крестовых походов и убийств, годы нищеты и кровопролитий. И все эти годы рыцари Храма были одержимы одним желанием – накопить достаточно сокровищ, чтобы подкупить кардиналов во время какого-нибудь конклава и поставить во главе Церкви папу-антихриста. Папу, который уничтожил бы христианство и заменил бы царством Христа царство Зверя. Папу – посланца Януса.

124

Баллестра проверяет батарейки своего цифрового диктофона и начинает шептать в микрофон то, что хочет сказать. Одновременно он просматривает ордера на арест тамплиеров и обвинительные акты против них, подписанные рукой Климента V.

На рассвете 13 октября 1307 года три тысячи лучников по всему Французскому королевству взламывали двери в жилищах тамплиеров. В это же время шпионы короля Франции, которых он внедрил в Ватикан, перерезали глотки кардиналам, принявшим проклятое учение ордена Храма, но не всем: несколько кардиналов, принявших это учение, уцелели, потому что о их принадлежности к ордену Храма не знали. Эта горстка выживших ушла в подполье и основала тайное общество, которое его создатели назвали братство Черного дыма Сатаны. Папы в то время покинули Рим и переселились в Авиньон, и потому это общество продолжало набирать силу в Ватикане.

Архивист разворачивает еще один лист пергамента. Это письмо, присланное из Бергамо. В нем художник-миниатюрист, служивший Клименту V, нарисовал герб братства Черного дыма – крест цвета крови, окруженный языками пламени, концы которых переплетаются и образуют четыре буквы проклятого сокращения надписи над головой Януса. Это арамейский символ вечного проклятия и знак Воров Душ.

Баллестра достает еще два свитка из тайной документации, касающейся ордена Храма, и тихо читает их в микрофон.

18 марта 1314 года. После судебного процесса, приговор по которому был написан еще до его завершения, Жак де Моле, последний великий магистр ордена Храма, был приговорен к сожжению на очистительном костре за то, что отказался от своих показаний. Неподвижно стоя среди огня, он проклял короля и папу и призвал их в течение года предстать перед судом Бога. Никто не принял всерьез его угрозу, кроме Климента V. Именно Климент оставил своим преемникам первое предупреждающее письмо, запечатанное папской печатью. Это письмо, датированное 11 апреля 1314 года, Баллестра нашел в нише папы Иннокентия VI. Знаменитый предшественник Иннокентия предупреждал его, что в Ватикане возникло тайное общество, ряды которого постоянно растут, и кардиналы, которые стали поклоняться Сатане, готовят заговор против Святого престола.

Климент V рассказал в письме об аресте тамплиеров, проклятом евангелии, которое было найдено в одном их «логове», и о проклятии, которое последний из Великих Магистров этого ордена прокричал на костре. Климент также предупреждал, что братство Черного дыма Сатаны становится все сильнее в Ватикане и будущие папы должны следить, не появятся ли знаки пробуждения Зверя. В последних строках письма он объявил, что начинает внутрицерковное расследование, которое будет продолжаться много веков. Каждый папа должен будет пополнить материалы этого дела результатами собственного расследования и передать досье своему преемнику под защитой папской печати.

Следующий пергамент. 20 апреля 1314 года, через девять дней после того, как Климент V отдал приказ начать это расследование, он умер в Рокмаре. Его агония была настолько же странной, насколько быстрой. В записях тогдашнего камерлинга сказано, что его святейшество был найден мертвым на своей постели. Его глаза были широко открыты, а ноздри внутри покрыты загадочным налетом, который имел странное сходство с пеплом.

– Господи Иисусе…

В ужасе от того, что прочел, Баллестра ломает восковые печати на десяти пергаментах, взятых наугад из массы документов, скрепленных папской печатью. В одном из них, датированном 11 апреля 1835 года, он обнаруживает список пап, которые умерли при тех же странных обстоятельствах, что Климент V. Двадцать восемь пап были найдены мертвыми на своих постелях, их глаза были широко раскрыты, а ноздри покрыты коркой из пепла.

Кроме этого списка умерших нашелся документ, составленный Григорием XVI, – описание малозаметных симптомов этой странной болезни, которая, кажется, повторялась в течение многих веков. Во всех случаях кожа была теплой, глаза «покойного» раскрыты так широко, что выкатывались из орбит, и у всех, кто приходил отдать ему последние почести, возникало ощущение, что его душа еще не покинула тело.

– Господи, умоляю Тебя, сделай так, чтобы это было не то, про что я думаю…

Через три дня после того, как Григорий XVI написал это письмо, камерлинг и его обнаружил мертвым, с широко раскрытыми глазами и пеплом в ноздрях. Камерлинг догадался взять из носа папы немного этого налета и сохранить в герметичном пузырьке, который стал храниться в темноте и безвестности в архивах Комнаты Тайн.

Вытирая пот с лица, Баллестра взламывает последние ниши, разворачивает пергаменты и в гневе швыряет их через плечо, разбрасывая по полу. Наконец он находит то, что искал, – коричневый конверт, скрепленный печатью Пия X. В конверте лежат три листка, и архивист бережно разворачивает их.

Июль 1908 года. Верховный понтифик продолжает расследование, начатое еще Климентом V. К списку убитых пап он добавляет отчет группы швейцарских врачей, которые в величайшей тайне проанализировали состав пепельного налета, собранного на сто лет раньше камерлингом Григория XVI. В докладе сказано, что этот осадок образуется при распространении по телу медленно действующего яда, который погружает жертву в летаргическое состояние, похожее на глубокую кому, но не лишает ее сознания. Кома такая глубокая, что любой, кто бы ни осматривал этого несчастного, вынужден был констатировать его смерть.

Каталептический яд. Вот чем кардиналы из братства Черного дыма убивают верховных понтификов!

Баллестра чувствует, что теряет разум. Сколько пап были похоронены живыми и умерли от голода и жажды, лежа в темноте с широко открытыми глазами? Сколько призраков очнулись, когда яд перестал действовать, и с отчаянными криками царапали ногтями тяжелую плиту, накрывшую их? И что еще хуже – сколько несчастных были выпотрошены еще живыми после того, как в обряд папских похорон было включено бальзамирование?

Баллестра роняет фонарь и отступает на несколько шагов в темноту Комнаты Тайн. Он во что бы то ни стало должен выйти отсюда и предупредить камерлинга, что братство Черного дыма Сатаны готовится захватить контроль над конклавом. Нет! Предупредить надо не камерлинга, а главного редактора «Оссерваторе Романо». А еще лучше сообщить в «Коррьере делла Сера» или в «Стампу». Или в любую американскую ежедневную газету – в «Вашингтон пост» или «Нью-Йорк таймс». Да, именно это надо делать, даже если придется раскрыть тайну, которая может стать смертным приговором для Церкви. Все лучше, чем позволить членам братства Черного дыма посадить одного из их числа на престол святого Петра.

Баллестра нагибается, чтобы поднять свой карманный диктофон, и в этот момент чувствует затылком дуновение воздуха. Он хочет обернуться, но не успевает. Нечеловечески сильная рука охватывает его шею. Лезвие кинжала вонзается архивисту в спину, и перед его глазами вспыхивает ослепительная белая молния. Пока лезвие выходит из тела Баллестры и пронзает его снова, он ищет в уме молитву, чтобы обратиться к Богу, в которого так верил. Но с огромной болью в душе он осознает, что его вера умерла и это так же верно, как то, что он сам умирает. Из горла старика архивиста вырывается хрип, эхо которого затихает под сводами Комнаты Тайн.

125

Подземелья Больцано. Отец Карцо только что отпустил руку Марии. Он продолжает бежать. Мария громко кричит его имя, протягивает к нему руку, но он удаляется. Она бежит изо всех сил, но у нее нестерпимо болят ноги. Она не может этого выдержать и замедляет скорость. Сзади все ближе слышно дыхание матери Абигайль.

Мария громко вопит от ужаса, когда руки монахини обхватывают ее шею. Пальцы вонзаются в тело, и Мария падает на колени. Мария чувствует дыхание затворницы на своем лице и ее клыки в своем горле. Теплая жидкость течет по подбородку сумасшедшей старухи. Мария пытается снова закричать, но кровь растекается по ее легким и заглушает крик. Остальные затворницы бросаются на нее. Они рычат, лают, кусают Марию. Сейчас они съедят ее. Мария протягивает руку в сторону выхода из туннеля. А там, далеко, отец Карцо только что дошел до света. Он поворачивается. Он улыбается.

Мария Паркс внезапно просыпается. Ее сознание цепляется за гул двигателей. Он смотрит на свое отражение в иллюминаторе. Далеко внизу блестит под полной луной ледяная вода Северной Атлантики. Мария смотрит на свои часы. С начала полета прошло чуть больше семи часов. Горизонт уже белеет, и тонкая розовая полоска пролегла вдоль изгиба земли. Мария поворачивается к отцу Карцо. Его глаза широко открыты, словно всматриваются в темноту. Он, кажется, не шевельнулся даже на миллиметр с самого момента взлета. Мария вспоминает свой кошмарный сон и прикусывает губу. Воспоминание медленно рассеивается. Она потягивается и произносит:

– А теперь, отец, объясните мне подробно, что мы будем делать в Швейцарии, или я выпрыгну из самолета.

Карцо вздрагивает, словно вопрос Марии вырвал его из глубокого раздумья.

– Что вы хотите знать?

– Все!

Он поворачивается и внимательно оглядывает салон. Пассажиры спят в своих креслах. Священник успокаивается и отвечает:

– Как я уже говорил, меня посылали с одного края планеты на другой, чтобы я расследовал случаи множественной одержимости, которыми, кажется, сопровождались убийства затворниц.

– Случаи чего?

– Множественной одержимости. Это случаи, когда в разных местах по всему миру люди проявляют одинаковые симптомы одержимости духом и повторяют одни и те же слова в один и тот же момент, хотя никогда не встречались друг с другом.

– То есть вы хотите сказать, как будто один и тот же демон одновременно овладевает всеми этими людьми сразу во многих странах?

– Да, что-то в этом роде. Нужно только уточнить, что это были демоны седьмой иерархии – приближенная гвардия Сатаны. Этот вид одержимости встречается очень редко. В особенности если учесть, что каждому случаю такой одержимости демоном соответствует другой, противоположный, когда похоже, что в человека вселяется ангел или что дух Божий говорит его устами, а тело в это время кажется крепко спящим. Во всех этих случаях одержимости светлыми силами на теле человека появлялись стигматы Страстей Христовых – раны от гвоздей на тех местах, где они были у Христа, то есть на ладонях и ступнях, и раны от тернового венца на лбу, голове и надбровной дуге. Такие явления мы, экзорцисты, называем случаями присутствия.

– Это происходит часто?

– Последний раз Церковь зарегистрировала такой случай в январе 1348 года в Венеции. Тело девочки, которую звали Тоскана, внезапно покрылось стигматами Креста. Серьезно и со слезами в голосе Тоскана объявила, что скоро начнется черная чума. Уверяют, что от ее тела во время этих мучений исходил запах розы. По запаху тоже можно отличить один вид одержимости от другого. Люди в состоянии присутствия пахнут розой, а дыхание одержимых отравлено зловонием фиалки.

Немного помолчав, Паркс спрашивает:

– Именно эти случаи одержимости заставляют вас верить в скорое исполнение одного из пророчеств Церкви?

– Мы знаем, что это пророчество уже исполняется, и мы должны любой ценой помешать ему осуществиться. Но чтобы его остановить, мы сначала должны его понять. Вот почему нам нужно разыскать Евангелие от Сатаны.

– А какое отношение к этому имею я?

– Вы случайно узнали тайны, которые вы никогда не должны были раскрыть, специальный агент Мария Паркс. Мало людей за многие века прожили больше часа после того, как узнали то, что знаете вы.

– Без вашей помощи я была бы мертва.

– Может быть, нет. В любом случае вы должны были бы умереть задолго до того, как добрались до монастыря затворниц. То, что вы туда попали, – настоящий подвиг. И вы совершили его благодаря вашему упорству, а также благодаря вашему дару.

– Извините, я не поняла.

– Вы видите то, чего не могут видеть другие, Мария Паркс. Именно поэтому вам удалось пройти так далеко в прошлое по следу Воров Душ. И поэтому же Калеб не убил вас в склепе, когда вы были в его руках.

Мария сосредоточивается, чтобы ничем не выдать своей тревоги. Но экзорцист читает в ее душе, как в раскрытой книге.

– Как вы узнали все это обо мне?

– Церковь – очень хорошо информированное учреждение.

– Что еще вы знаете?

– Почти все.

– Что именно?

– Я знаю, что вы работаете в ФБР, в отделе составления психологических профилей, в секторе кросс-киллеров. Я знаю, что вы лучше всех выслеживаете этих путешествующих убийц. Вы влезаете в их шкуру, усваиваете их способ мышления. Вы становитесь ими.

Молодая женщина выпивает глоток воды, чтобы расправить сжавшееся от тоски горло.

– И что еще вы знаете?

– Я знаю, что вы видите тех мертвых и что вы принимаете снотворное, чтобы попытаться заснуть. Еще я знаю, что вы попали в катастрофу и после этого несколько месяцев были в глубокой коме. Именно из-за этого шока у вас начались видения.

– У меня появился медиумический реактивный синдром. Это все?

– Этого достаточно, чтобы найти евангелие раньше, чем его отыщут кардиналы из братства Черного дыма.

– Я все еще не понимаю, чем могу вам помочь.

– Мы продолжим расследование, которое начал Томас Ландегаард, и выясним, что произошло в тот день в феврале 1348 года, когда евангелие исчезло.

– Ландегаард – это инквизитор, которого папа послал расследовать убийство затворниц на горе Сервин?

– Именно там все началось. Значит, оттуда должны начать и мы – начать с нуля.

– И как вы собираетесь это сделать?

– Использовать ваш дар и мой дар. Я с помощью гипноза заставлю вас войти в тело Ландегаарда.

Наступает тишина: Паркс пытается найти связь между сведениями, которые узнала, – нить, которая соединяет их все.

– Вы сказали, что Калеб не убил меня в склепе из-за того, что вы называете моим даром.

– Это очевидно: иначе вы не находились бы здесь и не вспоминали бы об этом.

– Это верно. Но если он хотел мне только добра, на кой черт он распял меня на кресте?

– Это была инсценировка. Калеб убил вашу подругу Рейчел лишь для того, чтобы заставить вас выйти из тени. Хотя вернее было бы сказать «войти в тень»: вы ведь вошли в темный лес. Иначе он ни за что не стал бы рисковать и отвечать на объявление, которое несчастная Рейчел напечатала накануне своей смерти в геттисбергской газете.

– Вы хотите сказать: Калеб знал, что полиция идет по его следу?

– В его уме нет таких понятий. Вернее будет сказать, что он ощутил ваше присутствие и знал, что вы броситесь в погоню за ним.

– Это глупости!

– К сожалению, нет, Мария. Калеб знал, что только вы одна способны найти его за несколько часов, когда обычные полицейские прочесывали бы лес несколько недель. Вот почему он не убил вас. Он оставил вас жить, чтобы заставить вернуться в прошлое и дойти по следу затворниц до Евангелия от Сатаны. Вы одна в состоянии найти эту книгу, и Калеб знает об этом.

– Вы хотите сказать, что это единственная причина, по которой я нахожусь в этом самолете? Я здесь для того, чтобы найти несущую зло книгу, которую Церковь потеряла во тьме Средних веков? Отец, я ведь уже забыла, какой рукой крестятся!

– Вы знаете, что цари-волхвы сначала собирались убить Христа? Ирод заплатил им за это.

– И что же было дальше?

– Бог Сам указал им путь к яслям, в которых только что родился Его Сын. Привел их туда, чтобы они уверовали. Он мог бы дать им умереть от жажды в пустыне или отдать их на съедение бродячим собакам. Но нет, Он привел их к Христу, чтобы они раскаялись и предали Ирода.

– И что вы хотите этим сказать?

– Что пути Господа неисповедимы, дитя мое. И что этот странный старец больше всего любит использовать неверующих для достижения Своих целей.

126

Ватикан, 7 часов

Кардиналы стоят на коленях на полу собора и молча смотрят на труп монсеньора Баллестры. Тело архивиста распято между мраморными колоннами гробницы святого Петра на дубовом кресте, который убийца привязал к ним канатами. Ладони и ступни пробиты большими гвоздями. Струйки крови еще текут из ран от гвоздей и из перерезанного горла – значит, смерть наступила недавно.

Несчастного Баллестру обнаружил заступивший на дежурство наряд гвардейцев: они увидели у подножия алтаря лужу крови. Начальник швейцарской гвардии приказал разбудить кардинала-камерлинга Кампини. Тот разбудил кардинала Камано, и зазвонили телефоны, соединяя один кабинет с другим, созывая на собрание префектов девяти конгрегаций.

Когда швейцарские гвардейцы сняли тело с гвоздей, прелаты обступили тесным кругом уложенные на мрамор останки Баллестры. Камано опускается на одно колено и наклоняется над трупом. Потом он обращается напрямую к начальнику гвардии – гиганту с холодными глазами и лицом похожим на морду бульдога.

– Его убили здесь?

– Мы не обнаружили никаких следов крови, кроме лужи под телом жертвы. Мы знаем только, что караульные, стоявшие на посту у подъемной решетки, видели, как монсеньор Баллестра вошел в архив примерно в 1:30. Но он не вышел оттуда.

– Значит, его убили там?

– Так мы думаем. Но мы не нашли в зале архива никаких вещественных доказательств – ни крови, ни следов борьбы.

Камано озадачен. Он ощупывает концами пальцев веки Баллестры. Странно: они ввалились и стали дряблыми. Кардинал осторожно раздвигает их большим и указательным пальцами.

Из-под век на седые виски трупа вытекают тонкие струйки крови. Кардиналы что-то шепчут в ужасе, а Камано в это время нагибается ниже и осматривает глазницы. Они пусты. Так в Средние века инквизиция выкалывала глаза тем, кто читал запрещенные книги.

Кардинал Камано надавливает ладонью на подбородок Баллестры, чтобы раздвинуть сжатые трупным окоченением челюсти. Горло архивиста полно свернувшейся крови. Камано направляет луч фонаря в глубь рта и видит на месте языка лишь обрубок. Язык отрезан под корень. Баллестра был еще жив, когда убийца сделал с ним это. Так поступали в прошлом: отрезали языки тем, кто случайно узнал то, что должно было оставаться тайной, чтобы они не могли проговориться. Все это означает, что убийца следует обрядам Святейшей инквизиции. Значит, убийцей может быть только служитель Церкви или историк – специалист по тем временам. Нет, убийца, конечно, священник и историк сразу. Кардинал вытирает пальцы о сутану Баллестры, вздыхает и спрашивает:

– Тогда где же его убили?

– Это невозможно узнать, ваше преосвященство: похоже, что труп принесли сюда с места преступления, а не притащили.

– Как же убийца не оставил на своем пути ни малейшего следа крови и не был задержан вашими гвардейцами, когда шел через площадь Святого Петра со своей жертвой на спине?

Начальник швейцарской гвардии бессильно разводит руками. Камано осматривает сандалии Баллестры. Бороздки на их подошвах наполнены мокрой землей и мелкими камешками.

– Кто-нибудь знает, шел ли ночью дождь?

Начальник гвардии отрицательно качает головой. Камано продолжает осмотр и замечает, что к сутане архивиста прилипли нити паутины. Он проводит рукой по волосам трупа и оглядывает свои пальцы при свете фонаря. На них остались крошки штукатурки и нити старой паутины. Похоже, что Баллестра перед смертью ходил по подземельям. Камано нагибается ниже и чувствует странный запах жженого мяса, который исходит от трупа. Он снимает рясу с Баллестры, и кардиналы в кругу вздрагивают от страха: туловище архивиста превратилось в кусок обугленного мяса. Убийца выжег на нем раскаленным железом четыре буквы – INRI. В темноте собора прозвучал голос начальника швейцарской гвардии.

– Это значит «Иисус, Царь Иудейский», – перевел он.

– Нет. Это значит «Янус, Царь Ада», – ответил Камано.

Кардинал встал и, останавливая по очереди на каждом из кардиналов пристальный взгляд, добавил:

– Это значит, дорогие преосвященства, что братство Черного дыма Сатаны снова распространяется по миру и его члены пойдут на все, чтобы захватить власть над конклавом. И хотите знать самую пикантную подробность того, что случилось?

Из круга прелатов донеслись тихие голоса.

– Так вот, самое пикантное то, что сейчас здесь собрались самые могущественные кардиналы Ватикана. И поэтому весьма вероятно, что сейчас по меньшей мере один член этого братства Черного дыма слышит мои слова.

– Что вы предлагаете?

– Кардиналы – участники собора уже в Ватикане. Поэтому я предлагаю пренебречь приличиями – не отсрочивать конклав, а созвать его сразу после похорон папы.

– А мы не сыграем этим на руку нашим врагам?

– Я думаю как раз наоборот. Для нас единственная возможность вернуть себе контроль над конклавом – заставить братьев Черного дыма открыть их карты раньше, чем они предполагали. В этом случае они могут совершить ошибку и раскрыть себя. Если после этого мы объединим свои голоса и выберем папу, которому сможем доверять, братство Черного дыма проиграет эту партию.

Какое-то время все молчат. Потом кардинал-камерлинг Кампини неуверенно спрашивает:

– А как быть с трупом Баллестры? Надо ли сообщить карабинерам?

– В римскую полицию? А почему бы не в ФБР? Скоро начнется конклав, и ворота Ватикана закроются. Значит, мы в любом случае будем вынуждены разобраться в этом деле своими силами. Вы меня поняли, господа? Ни слова ни о чем! А вы, начальник гвардии, заставьте молчать своих швейцарцев. Иначе я открою посольство в Тегеране только для того, чтобы иметь удовольствие послать вас туда.

– Тайны такого рода оставляют на своем пути много трупов, ваше преосвященство! – раздается из темноты женский голос.

Кардиналы вздрагивают от неожиданности, услышав его. Разгневанный Камано направляет свой фонарь на тень, которая, стуча по полу каблуками, приближается к нему по центральному проходу. Луч освещает высокую и тонкую черноволосую женщину в черном строгом костюме и белом плаще. Сзади нее занимают места в соборе четыре карабинера и несколько полицейских в штатском.

– Кто вы и чего вы хотите?

– Я комиссар Валентина Грациано, ваше преосвященство. Мое начальство поручило мне обеспечить защиту вашей паствы. Я полагаю, вы должны понимать, что за убийствами, которые вы пытаетесь скрыть, последуют новые.

– Увы, мое дитя! Хотя вы римлянка и комиссар, Ватикан – независимое государство. Вы ни при каких обстоятельствах не имеете права входить на его территорию без письменного разрешения его святейшества.

– Такой документ было бы слишком трудно получить в эти траурные дни. Поэтому нам пришлось обойтись без него.

Камано подходит к молодой женщине, чтобы загородить от нее труп Баллестры, и вдыхает волнующий запах, который исходит от нее.

– Вы меня плохо поняли, синьора. Это преступление – внутреннее дело суверенного государства Ватикан и относится только к его юрисдикции. Поэтому я прошу вас немедленно уйти отсюда.

– Это вы меня плохо поняли, ваше преосвященство. Ваши торжественные суды имеют право рассматривать дела о расторжении браков или об отступлении от догматов веры, но не уголовные дела. Вот мое предложение: если вы согласитесь сотрудничать с гражданскими властями Рима, я обещаю вам молчать обо всем.

– А если я откажусь?

В ответ раздается треск и сверкает целый дождь вспышек: это полицейские эксперты фотографируют труп с близкого расстояния.

– Если вы откажетесь, фотографии трупа монсеньора Баллестры завтра появятся на первых полосах крупнейших ежедневных газет нашей планеты. И весь мир узнает внушительный список затворниц, убийства которых Ватикан замалчивает уже несколько недель.

– Это отвратительный шантаж, синьора Грациано. Будьте уверены: я сообщу о нем вашему начальству.

На лице молодой женщины вспыхивает улыбка.

– Доставьте мне удовольствие, ваше преосвященство: называйте меня Валентиной.

127

Мария Паркс, прижавшись лицом к иллюминатору, смотрит на океан, волны которого выделяются среди полумрака. Глыбы пакового льда и гигантские айсберги сталкиваются в серых водных просторах. Потом гребни волн, кажется, замерзают, и Мария видит вдали рваные очертания берегов Гренландии. Она переводит взгляд на свои часы. Еще четыре часа полета, а потом начнется неизвестное. Ей предстоит отправиться в Ад по следам затворницы, умершей в Средние века.

Паркс вздрагивает, словно от боли: мысль о холодной дороге без возврата, которая ее ожидает, заставила ее вспомнить случай, который она считала забытым. Обедая с друзьями в ресторане, Мария согласилась, чтобы цыганка предсказала ей будущее. Это было за месяц до несчастного случая. У Марии пробежала по коже дрожь отвращения, когда шершавые пальцы гадалки сжали ее ладонь. Сначала ее друзья шутили, а потом ладони цыганки стали все сильнее сжимать ее руку, и улыбка замерла на лице Марии. Она подняла взгляд и заметила ужас в глазах гадалки. Смех ее сотрапезников мгновенно оборвался, и наступила мертвая тишина.

Глаза цыганки выкатились из орбит, ее зубы начали странно стучать.

Господи! У нее начинается припадок эпилепсии! – мелькнуло в уме Марии. Пока она это думала, гадалка рухнула на пол.

Паркс смотрит через иллюминатор в ночную тьму. Через неделю после этого вечера та цыганка сумела дозвониться до нее по телефону. Гадалка сумела обмануть бдительность персонала психиатрической лечебницы, куда ее направили. Мария спросила у этой женщины, что она увидела в тот вечер. Цыганка долго не решалась ответить, но потом сказала, что видела склеп и в нем пять распятых тел. После этого снова наступила тишина. Потом голос цыганки снова зазвучал в трубке, и в нем был слышен ужас.

– Слушайте меня внимательно: у меня остается мало времени. Воры Душ приближаются. Они ищут вас. Исчезнут четыре женщины, и вам будет поручено расследовать их исчезновение. Вы не должны углубляться в лес. Вы меня слышите? Главное – не заходите далеко в лес!

– Почему?

– Потому что пятая прибитая к кресту женщина – это вы.

Паркс вытирает слезу. Через несколько дней после этого разговора несчастная цыганка покончила с собой. После нее осталась записная книжка, заполненная рисунками и набросками рисунков, изображавших ее видение. На рисунках были распятые на крестах старые женщины, разрытые могилы и лес крестов. Еще там было несколько видов крепости на вершине горы – укрепленного монастыря. Это был монастырь затворниц на горе Сервин.

Мария закрывает глаза. Отец Карцо был прав: похищая четырех женщин, пропавших в Геттисберге, и оставляя их одежду на краю леса, Калеб знал, что шериф Баннермен в ту ночь позовет на помощь именно ее. Вот почему он убил Рейчел.

Обессилев от этих воспоминаний, Мария засыпает. Через несколько часов, когда она просыпается, самолет начинает спуск к Альпам.

Часть восьмая

128

Венеция, 13 часов

Они одеты в плащи и скрывают лица под серебряными масками. Катера этих людей подходят к пристани дворца-гостиницы Канистро и занимают места вдоль причала. В их тонированных стеклах отражается мутная вода лагуны. Чтобы не привлекать внимания, катера пристают к причалу через разные промежутки времени и становятся не рядом, а среди других лодок. Эти люди не знают друг друга; никто из них никогда не видел себе подобных и не слышал их голосов.

Они выбрали для встречи Венецию потому, что здесь в разгаре карнавал. Никто не удивится, увидев семь черных плащей среди толпы в плащах и полумасках, которая захватила переулки и мосты и будет танцевать до рассвета на множестве балов.

Когда эти люди идут по пристани в своих старинных костюмах, никто не подозревает, что гости, которых сейчас принимают дворецкие, – семь кардиналов из числа самых могущественных князей христианской церкви. Когда было объявлено о готовящемся соборе, они покинули свои епископства, расположенные в дальних концах разных частей света – в Австралии, Бразилии, Южной Африке и Канаде. Место встречи, которая происходит раз в год, выбирают в последний момент, и варианты – от самых огромных роскошных отелей до самых уединенных коттеджей. Ни в одном из них никто не должен даже догадываться, по какой причине собрались эти гости. Вот почему кардиналы всегда скрывают, кто они такие. На тайные собрания своего ордена они всегда приезжают в масках и с аппаратами, искажающими голос. Поэтому же гости не знают друг друга и не стараются познакомиться: иначе братство Черного дыма Сатаны не выживет.

Дворецкие отводят их в уединенные комнаты, где гостям подают закуску. Там они ждут, пока не настанет время начала собрания. В назначенный час прелаты, не говоря друг другу ни слова, садятся на свои места, мимо которых, почти касаясь больших кресел, скользит бесшумный поток прислуги.

Еще через час на место собрания прибывает великий магистр братства Черного дыма. На быстроходном катере, который его привез, даже не выключают двигатель. Швейцарские гвардейцы в костюмах арлекинов опускают трап, а потом наблюдают за окрестностями, пока великий магистр исчезает во дворце. Служители отводят его в зал казематов – подземный зал, когда-то служивший тюрьмой. Кардиналов отвели туда, когда было объявлено о его прибытии. Шепот прелатов затихает. Они встают и кланяются новоприбывшему, потом занимают места вокруг прямоугольного стола, который служители накрыли для обеда. За этим столом они молча поглощают перепелов в винном соусе и сладости, которые ставят перед их глазами. Когда великий магистр решает, что они наелись, он звонит в серебряный колокольчик. Бокалы с вином остаются стоять на столе недопитыми, и звон посуды затихает.

Великий магистр кашляет, чтобы прочистить горло, и начинает говорить. Электронное устройство, встроенное в маску, искажает голос, прежде чем донести его до слушателей.

– Мои дорогие братья! Приближается час, когда папа из братства Черного дыма наконец воссядет на престоле святого Петра.

Над кругом слушателей поднимается тихий гул. Фигуры в масках поворачиваются друг к другу и довольно кивают.

– Но до того как это произойдет, мы должны получить контроль над конклавом, который начнется сегодня вечером. К этой операции мы уже давно готовились с помощью многочисленных полезных назначений и роскошных подарков. Но большинство кардиналов остались бесчувственными к этой лести. Эти старики в рясах, верные трону узурпатора, ни в коем случае не должны нарушить наши планы во время голосования. В своих номерах этого отеля вы найдете адреса их родственников и близких. Срочно передайте их вашим партнерам, чтобы те смогли оказать необходимое давление. А мы сообщим участникам конклава, что судьба их родных и близких зависит от их выбора при голосовании.

– А как быть с теми, у кого нет семьи? – гнусаво произнес один из кардиналов.

– Таких осталось только трое или четверо. Нам надо позаботиться о том, чтобы они не смогли заседать в конклаве.

– Так много сердечных приступов одновременно? Это не привлечет внимания?

– Наши враги знают, что мы существуем, но не знают, кто мы. А мы будем использовать их страх и горе для достижения нашей цели.

Кардиналы обдумывают то, что услышали. Затем великий магистр снова начинает говорить:

– Еще одна новость. Сегодня ночью префект тайных архивов Ватикана сумел пробраться в Комнату Тайн. Мы опасаемся, что он раскрыл наши планы. Поэтому мы были вынуждены убить его и распять его труп на кресте в соборе.

– Почему распять? Не лучше ли было устроить так, чтобы он исчез?

– Из-за страха, мои дорогие братья. Страх – наш самый ценный союзник. Когда наши враги обнаружили этого идиота мертвым и обескровленным, страх вошел в их сердца. Теперь они знают, что мы настолько сильны, что можем нанести удар в самом центре Ватикана. Но остается проблема номер один – наше евангелие. Мы обязательно должны найти его раньше, чем это сделают наши враги. Нам известно, что в Европу только что прилетел экзорцист из Конгрегации Чудес. Вместе с ним эта женщина-агент из ФБР… Как ее зовут?

– Мария Паркс, великий магистр. В монастыре затворниц возле Денвера она узнала много секретов. Это тоже большой риск для нашего ордена.

– Это необходимое зло. Вспомните, что теперь она – наш единственный шанс найти евангелие. Итак, теперь мы должны сосредоточить наши усилия на отце Карцо и этой Паркс. Следите, чтобы с ними ничего не случилось, пока они не найдут евангелие.

– А потом?

– Потом будет поздно.

Наступает тишина.

– И последнее, что я вам скажу перед тем, как мы расстанемся. В одной чаше среди тех, из которых вы пили в этот вечер, была вызывающая мгновенную смерть доза того яда, которым в течение веков славилось наше братство. Это была чаша Иуды.

В ответ на эти слова раздался хор испуганных восклицаний. Один из кардиналов, сидевший на противоположном конце стола, поднес руки к горлу: ему стало трудно дышать.

– Армондо Вальдес, кардинал-архиепископ Сан-Паулу! Я обвиняю вас в измене братству Черного дыма. Это вы рассказали отцу Джакомино, иезуиту, что Комната Тайн существует. Сделав это, вы поступили не только как предатель, но и как дурак. Из-за вас мы теперь должны действовать силой там, где могли бы пройти с помощью хитрости.

У кардинала Вальдеса хватает сил выпрямиться и сорвать маску. Становится видно его искаженное болью лицо. Потом из его рта появляется пузырь черной крови, и Вальдес падает на пол. Его ноги вздрагивают, но мозг уже мертв.

129

Мария Паркс и отец Карцо взяли напрокат автомобиль класса четыре на четыре и теперь, рискуя сломать себе шею, едут на нем в сторону Церматта. Молодой женщине кажется, что с каждым новым виражом, который одолевает машина, массивная холодная гора Сервин все сильнее давит на горизонт и может его расплющить. Мария поворачивается к священнику. Он выглядит озабоченным и печальным. Час назад, выйдя из самолета в аэропорту Женевы, он уединился в телефонной будке терминала, сказав Марии, что источник из Ватикана должен сообщить ему крайне важную информацию. Паркс смотрела, как он набирает номер, а потом стучит пальцами по стеклу, ожидая, пока источник возьмет трубку. Потом его лицо исказилось, и он вышел из будки. Мария поняла: Карцо только что потерял друга.

Вот и Церматт. Оставив автомобиль на безлюдной стоянке, от которой поднимались вверх несколько троп, они идут пешком вдоль отрогов горы Сервин по тропинкам, предназначенным для мулов. День хмурый, вершины одна за другой исчезают под толстым покрывалом из тумана. Снег скрипит под ногами двух путников. Мария выбилась из сил. Она задыхается и открывает рот, чтобы сказать, что она больше не пройдет ни метра. Но в этот момент священник останавливается и указывает на затерянную в тумане точку.

– Это там, наверху.

Она поднимает глаза и смотрит на отвесный, как стена, склон. Но сколько ни вглядывается, не видит ничего, кроме серой обледеневшей поверхности камня.

– Вы уверены, что это здесь?

Карцо подтверждает свои слова. Мария прищуривается. В конце концов ей удается рассмотреть на фоне скалы очень старую крепость, тоже серого цвета. Мария проводит взглядом по скале: на обледеневшем камне нет ничего, за что можно было бы удержаться. У нее вырывается вздох, который мгновенно превращается в пар в этом ледяном воздухе.

– Сколько времени в монастыре никто не живет?

– В нем никто не жил с тех пор, как были убиты затворницы. Правда, община монахинь ордена траппистов укрылась в нем в начале Второй мировой войны.

– Но они здесь не остались?

– В конце войны отряд американских солдат взломал засовы на воротах монастыря. Внутри американцы обнаружили трупы монахинь. Одни тела были изуродованы, другие висели в петлях. Предполагают, что несчастные монахини стали убивать друг друга, а те, которые выжили, сошли с ума, съели трупы своих жертв и потом покончили с собой.

– Вы хотите сказать – как затворницы из Сент-Круа?

Священник ничего не отвечает.

– Спасибо, что подняли мне настроение. Как здесь поднимаются наверх?

– Подъем вон там.

Немного пройдя вдоль утеса, они замечают стальные брусья, вделанные в скалу. Когда они, держась за эти опоры, поднимаются на вершину, холодный металл обжигает им ладони.

130

Карцо и Паркс на головокружительной высоте перешли по ледяному мосту через расселину и теперь, почти прижимаясь к стене монастыря, идут вдоль нее к пролому такому узкому, что в него с трудом может протиснуться боком один человек. Паркс пролезает в эту дыру следом за священником. Стоны ветра, который воет снаружи, теперь доносятся до нее словно издалека. Воздух за стеной холоден как лед и неподвижен.

Прислушиваясь к звуку своих шагов по цементному полу, Мария Паркс закрывает глаза и вдыхает воздух этих коридоров. Пахнет сырой землей и пылью, а еще – кожей. И ее запах самый сильный. Как будто запретные рукописи, которые в течение веков хранились в монастыре, пропитали им эти стены. У камней есть память.

Паркс сосредоточивает внимание на факеле, который отец Карцо только что зажег. Огонь потрескивает на ветру: в коридоре дует, словно на верхних этажах только что открылась дверь.

Они продолжают идти вперед – теперь уже по широкому коридору, пол которого с легким наклоном поднимается вверх. Мария оглядывает потолок – и замечает бесчисленное множество оранжевых шариков. Словно факел отца Карцо зажигает на их пути множество маленьких фонарей. В коридоре раздается пронзительный писклявый крик. Это не просто высокие ноты, это ультразвук!

– Карцо! Сейчас же погасите к черту этот хренов факел!

Священник инстинктивно останавливает и поднимает факел вверх. Сначала кажется, что потолок и стены покрыты толстым слоем листвы, в которой гаснет свет факела. Потом эта завеса из листьев начинает яростно бить по воздуху и превращается в целый лес крыльев, между которыми высовываются клыкастые морды.

– Господи Иисусе, всемогущий и всемилостивый! Закройте лицо и бегите изо всех сил!

Кажется, что потолок и стены рушатся. Но это огромная стая летучих мышей слетает со стен. Отец Карцо размахивает факелом, прокладывая себе путь. По коридору разносится запах горящего мяса. Мария, немного отупевшая от этой вони, хватается за рясу экзорциста. И тут когти крылатых грызунов вцепляются в ее волосы. В ужасе Мария выхватывает из кобуры свою защиту от всех опасностей – пистолет и стреляет в морду маленького зверя. Три коротких выстрела в упор гремят у нее под ухом, и что-то густое течет по затылку.

– Не останавливайтесь, иначе мы погибли!

Где-то в глубине живота у Марии вспыхивает гнев. Нет уж! Она не позволит, чтобы мыши-вампиры сожрали ее живой и потом обглодали труп до костей! Она яростно кричит и, подчиняясь крику Карцо, изо всех сил толкает священника вперед.

131

Рим, 14 часов

Комиссар Валентина Грациано закрывает дверь комнаты монсеньора Баллестры. В воздухе пахнет так, как обычно пахнет от стариков. Насколько Валентина может рассмотреть в темноте, почти все пространство комнаты занимает большая кровать, обитая красной тканью. Над ней висит распятие, украшенное сухими ветками. Справа от кровати стоят массивный и тяжелый шкаф и низкий столик, оба из черешневого дерева, и отгороженный занавеской туалет. Еще Валентина видит письменный стол и на нем – стопку папок с бумагами, компьютер и принтер.

Согласно докладу охранников, дежуривших ночью, монсеньор Баллестра прошел за подъемную решетку архива примерно в 1:30. Странное время для работы. «Не такое уж странное», – сказал ей в соборе кардинал Камано и объяснил, что убитый страдал бессонницей. Когда Баллестра не успевал выполнить какую-то работу, он, если не мог заснуть, часто использовал ночные часы, чтобы наверстать время. Валентина покивала, чтобы кардинал поверил, будто сумел ее обмануть. Но, выйдя из собора, она сразу же позвонила в центральный комиссариат и попросила передать ей список телефонных звонков, принятых и сделанных архивистом с 21 часа до часу утра. Дивизионный комиссар Пацци едва не задохнулся на другом конце провода.

– А установить прослушку в Белом доме ты, случайно, не хочешь?

– Мне просто нужно знать, звонил ли кто-то убитому в последние часы перед убийством. А кто убитый – кардинал, космонавт или канадский лесоруб, на это мне наплевать.

– Валентина! Я послал тебя туда обеспечивать безопасность участников конклава, а не гадить в Ватикане. Ты уже наложила достаточно дерьма в Милане и в Тревизо.

– Гвидо! Если бы действительно хотел не поднимать шума, ты послал бы кого угодно, только не меня.

– Все-таки береги свою задницу! На этот раз ты расследуешь не дела судей или продажных политиков. Это Ватикан, черт бы тебя побрал! Поэтому веди себя вежливо со священниками и крестись, когда проходишь под статуей святого. Иначе я постараюсь, чтобы тебя перевели в Палермо, в службу сопровождения, обеспечивать на близком расстоянии защиту раскаявшихся крестных отцов.

– Перестань грубить и пришли мне то, о чем я прошу.

– Ты меня достала, Валентина! И во-первых, почему ты решила, что это оно?

– Что «оно»?

– Преступление.

– Надо быть в очень большом отчаянии, чтобы перерезать себе горло и выколоть глаза, а потом самому прибить себя гвоздями на высоте двенадцати метров от пола. Ты так не считаешь?

– О’кей! Я посылаю тебе этот список. Но ты пообещай мне вести себя разумно.

Через десять минут Валентина получает СМС со списком звонков, которые монсеньор Баллестра принял на свой телефон в последние несколько часов перед смертью. Первая группа вызовов была гораздо больше, чем все остальные, и относилась ко времени от 21 до 22 часов. Звонки были в основном из Ватикана, несколько из Рима и еще несколько из различных итальянских и европейских городов. Такое оживление естественно в эти беспокойные часы сразу после смерти папы. Шесть звонков за время от 22 до 23 часов. Потом – ни одного вызова до 1:02. Именно этот звонок из международного аэропорта Денвера разбудил архивиста среди ночи. Валентина убеждается в этом, посмотрев на будильник Баллестры. Будильник был установлен на пять часов. Старик вставал рано, но не страдал бессонницей.

Она осматривает следы, которые Баллестра оставил, уходя. Простыни смяты, ночная одежда валяется на полу рядом с тапочками. В большой спешке он только надел сутану и обул сандалии. Она опускает руку в умывальник и проводит ладонью по стенкам – ни малейшего следа влаги. Такими же сухими оказываются водопроводный кран и зубная щетка, щетину которой она ощупывает большим пальцем.

Валентина берет в руку тяжелый стеклянный флакон и принюхивается к запаху, который исходит из него. Аромат одеколона, сильный, с нотой амбры. Так же пахнет в комнате. Значит, монсеньор Баллестра все-таки потратил секунду на то, чтобы обрызнуть лицо любимым одеколоном, и сразу же ушел из комнаты, позабыв закрыть флакон.

На низком столике Валентина замечает радиотелефон. Она присаживается на край кровати, нажимает на клавишу «повтор» и смотрит, какой номер появился на экране. Номер 789–907; он же стоит последним в списке, который она получила от дивизионного комиссара Пацци. Это звонок из Ватикана. Кто-то звонил с этого номера в 5:30, то есть больше чем через четыре часа после того, как Баллестра исчез в залах архива. Валентина слышит звучащие в пустоте гудки, потом кто-то снимает трубку и произносит:

– Архив Ватикана. Я вас слушаю.

У него сильный швейцарский акцент. Женщина-комиссар заканчивает разговор и со вздохом кладет телефон обратно на столик. Возможно одно из двух. Или Баллестра вернулся сюда и позвонил по телефону перед смертью, но тогда почему никто не видел, как он выходил из архива?

Или кто-то другой звонил по его телефону из его комнаты. Кто-то, знавший, что Баллестра умер. Например, его убийца.

132

В тот момент, когда Мария Паркс и Карцо уже потеряли надежду добраться до конца коридора, они наконец натыкаются на дубовую дверь бывшей трапезной монастыря. Дверь закрыта, но, отбиваясь от когтей и зубов, они ухитряются проскользнуть внутрь и захлопнуть ее перед массой вопящих летучих мышей. Примерно десять животных все же попали в трапезную, уцепившись за спины беглецов. Одна мышь вонзает клыки в руку Карцо, другая в его горло, и, чтобы они разжали челюсти, Марии приходится их убить. Остальные взлетают, шурша крыльями. Мария расстреливает их как мишени во время тренировки и всаживает каждой в живот по две пули калибра девять миллиметров. В трапезной снова становится тихо.

Пока священник зажигает несколько факелов, Мария падает на колени и изучает комнату взглядом. Трапезная затворниц была вырублена в горе. Длина помещения больше двухсот шагов, а ширина – около шестидесяти. Вдоль его длинных сторон стоят четыре ряда тяжелых столов. Здесь средневековые затворницы собирались вместе, чтобы молча съесть свое обычное кушанье – чечевичную похлебку.

В дальнем конце зала она видит помост, обтянутый красной тканью. На нем все еще стоит старое деревянное кресло: его по какой-то загадочной причине пощадили прошедшие века. Справа среди пыли и крысиного помета возвышаются столик для книг и табурет, накрытый простыней. На него садилась затворница, которую назначали читать предписанные на этот день тексты. Она цедила сквозь зубы слова приводящих в ужас посланий или отрывки из Евангелия под грохот мисок и шум, производимый набитыми похлебкой ртами.

Паркс закрывает глаза и чувствует, как давние запахи постепенно наполняют ее ноздри и забытые шумы отпечатываются в ее ушах. Постепенно ее ум цепенеет, а звуки шагов отца Карцо словно растворяются в воздухе.

Когда она снова открывает глаза, отец Карцо исчез, и в трапезной горит тусклый свет. В ледяном воздухе сильно пахнет воском и маслом для ламп. Мария с трудом подавляет крик изумления: она видит за столами затворниц. Она слышит, как их башмаки шаркают по полу, видит, как их руки подносят похлебку ко ртам и как эти рты с шумом втягивают пищу.

Мария переводит взгляд на кресло. В нем сидит монахиня, возраст которой невозможно определить. Эта женщина закрыла глаза и, кажется, спит. Рядом с помостом назначенная монахиня, запинаясь, читает какое-то послание. Одна из затворниц, несомненно, встревожена близким соседством своих сестер, и у нее вырывается что-то вроде звериного ворчанья. Другие полные рты откликаются на этот звук целым хором хихиканий и смешков. Так смеются сумасшедшие, которых даже удары хлыста не могут заставить замолчать. Монахини визжат, хрюкают и урчат под взглядом Марии. И тут кровь застывает у нее в жилах: с башни доносится звон колоколов, означающий тревогу. Она вздрагивает так, что едва не подскакивает на месте. Дверь трапезной только что распахнулась. На пороге стоит еще одна неожиданно явившаяся сюда затворница. Монахини за столами роняют ложки и поворачиваются к своей настоятельнице, которая только что открыла глаза. Паркс понимает, что видит ночь, когда на монастырь напали Воры Душ, – 14 января 1348 года, сразу после первой вечерней службы.

Она закрывает лицо руками, чтобы не видеть, как затворницы с воплями убегают из трапезной. Все это множество тел и запахов касается ее, проносясь мимо. И тут она застывает от страха: чья-то рука сжала ее плечо.

133

Валентина направляет свой фонарь на письменный стол монсеньора Баллестры. Под бумагами мигает красный огонек. Она сдвигает в сторону стопу бумаг и обнаруживает автоответчик. На его экране отмечены два сообщения. Первое поступило в 1:02, второе в 5:30 – тот самый звонок в архив. Валентину охватывает рабочий азарт. Баллестра, поднятый с постели среди ночи, должно быть, ответил не сразу, и автоответчик успел включиться. Остается узнать, почему он зарегистрировал также исходящий звонок в 5:30. Это, несомненно, ошибка пользователя. Если только старик архивист не имел привычки записывать все свои телефонные разговоры. Например, чтобы прослушивать их заново. Или он мог сохранить разговор в памяти ответчика, чтобы потом записать на бумаге, где и когда встречается с кем-то. А может быть, он опасался чего-то?

Валентина включает телефон и набирает номер центрального комиссариата. На другом конце какой-то служащий отвечает:

– Алло?

Валентина улыбается: она услышала, как автоответчик автоматически включился, чтобы записать разговор.

– Говорит комиссар Грациано. Есть ли для меня сообщения?

– Нет. Но дивизионный комиссар Пацци просит вас срочно позвонить ему.

Валентина прерывает связь. Теперь на экране автоответчика отмечены три записанных разговора. Она стирает свой и нажимает на кнопку «чтение», чтобы прослушать запись от 1:30 – разговор с тем, кто звонил из Денвера. Несколько гудков. Потом из аппарата начинает металлически звучать голос архивиста.

Валентина слушает этот разговор до того момента, когда голос Карцо потонул в треске помех. Потом она закрывает глаза и какое-то время сидит неподвижно, прислушиваясь к биению своего сердца. Если то, что она сейчас услышала, не плод ее воображения, она имеет дело не с простым уголовным преступлением, а с хорошо спланированным заговором внутри Ватикана. Это короткий путь к должности дивизионного комиссара – или в морг.

Молодая женщина смотрит на факс. Архивист мог не знать, что современные факсы сохраняют в памяти последние принятые сообщения; если не знал, то ей повезло.

Валентина нажимает на кнопку повторной печати. Принтер выплевывает новый лист. Она берет его из лотка. Получилось! Семь цитат из семи книг, которые надо сдвинуть с места в зале архива. Она кладет лист в карман и нажимает другую кнопку, чтобы прослушать автоматическую запись исходящего звонка от 5:30. Включается автоответчик.

Телефон звонит в пустоте, и между гудками слышно чье-то дыхание. На секунду у Валентины возникает надежда, что голос, который она услышит, окажется голосом Баллестры. Но потом она вспоминает, как труп зарезанного архивиста лежал в соборе под вспышками фотоаппаратов. Последний гудок, и кто-то произносит:

– Архив Ватикана. Я вас слушаю.

Валентина едва не подпрыгивает на месте. Тот же сильный швейцарский акцент, тот же голос, который ответил ей, когда она нажала кнопку «повтор» на телефоне. Голос незнакомца с записи от 5:30 отвечает:

– Дело сделано.

Тишина.

– Кто у аппарата?

– Я.

– Вы?

– Да.

– Откуда вы мне звоните?

– Из его комнаты.

– Вы с ума сошли? Немедленно кончайте разговор и уничтожьте все следы того, что вы там были. Вы нашли список цитат?

– Ищу.

– Найдите его, черт возьми, и убирайтесь оттуда, пока вас не заметили.

Щелчок: человек из архива положил трубку.

Валентина чувствует пьянящий, головокружительный восторг; она наслаждается этим чувством, как дорогим вином. Баллестра попал в западню, но до этого успел обнаружить что-то, и это стало для него смертным приговором! Остается узнать, что он обнаружил. А чтобы это сделать, ей нужно пробраться в архив Ватикана.

134

– Проснитесь, Мария!

Паркс открывает глаза и видит наклонившееся над ней лицо отца Карцо.

– Больше не закрывайте глаза, пока я не дам вам команду это сделать.

– Почему?

– Потому что именно в этом зале затворниц запытали до смерти в ту ночь. Это место опасно для тех, кто может вернуть их к жизни.

– Это было похоже на сон.

– Но это был не сон.

– Простите, я вас не поняла.

– Мария, очень важно, чтобы вы поняли, какой смертельной опасности подвергаете себя во время своих трансов. Из-за своего дара вы совмещаетесь с другим человеком не только мыслями, вы сливаетесь с ним вся целиком. В любой момент вы можете быть заперты в своих видениях или получить жестокий удар.

Паркс вспоминает об ужасной боли, которую чувствует каждый раз во время расследования, переживая пытки, которые вынесли жертвы серийных убийц. Отец Карцо прав: в своих видениях она не просто наблюдатель, она их часть.

Карцо подводит ее к помосту и усаживает в кресло. Изъеденный червями деревянный каркас скрипит под тяжестью ее тела. Отец Карцо открывает маленький мешочек, достает оттуда шприц и наполняет его прозрачной жидкостью.

– Что это?

Священник затягивает жгут вокруг ее руки и нажимает на поршень шприца, чтобы выдавить пузырьки воздуха.

– Это шаманское средство, – отвечает он. – Оно расслабляет мускулатуру. Колдуны из племени яномани пользуются им, когда вступают в контакт с лесными духами. Оно поможет вам расслабиться и ограничить возможное влияние ваших видений на ваш ум.

Мария морщится, когда игла прокалывает ее кожу. Жидкость, которая вливается в ее вены, вызывает сильное жжение. Мария почти чувствует, как шаманское средство растекается по ее организму и растворяется в нем. Потом жжение прекращается, и ее сознание начинает затуманиваться. Она смотрит на отца Карцо и видит странный синеватый свет вокруг его лица. С трудом двигая языком, она спрашивает:

– А что теперь?

– Старую затворницу, которая сумела бежать отсюда в ту ночь и унесла Евангелие от Сатаны, звали мать Габриэла. Судя по данным, которые мы смогли найти в архивах, она стала управлять этой общиной после самоубийства матери Маго де Блуа.

– Той, которая бросилась со стены после того, как узнала, что написано в том евангелии?

– Да. Очень вероятно, что мать Габриэла сидела в этом кресле в тот вечер, когда Воры Душ напали на монастырь.

– Я видела ее.

– Извините, я вас не понял.

– Я увидела ее в том видении, которое вы прервали. Она действительно сидела там.

– Это поможет нам войти в контакт с ней.

– С ней?

– Я хочу сказать – с ее душой. Или, вернее, с ее воспоминаниями.

– Я вас не понимаю.

– На поверхности земли есть много странных мест, которые глубоко пропитаны воспоминаниями о драмах, которые там произошли. Это могут быть дома с привидениями, проклятые леса, а могут быть такие монастыри, как этот. Его стены до сих пор помнят ужасные события, о которых люди забыли.

– У камней есть память?

– Да, что-то вроде нее.

– Я думала, что вы хотите установить контакт с инквизитором Ландегаардом.

– Это мы сделаем потом. Сначала мне нужно точно знать, что произошло в тот день. Но очень важно, чтобы вы помнили одно: все затворницы с горы Сервин, кроме матери Габриэлы, умерли в ночь 14 февраля 1348 года. Вы ни в коем случае не должны вмешиваться в ход событий, свидетельницей которых станете. Вы должны сосредоточиться только на матери Габриэле. Если вы измените хоть что-нибудь в том, что произошло, она может умереть. И вы умрете вместе с ней.

Мария Паркс молчит.

– Вы готовы? – спрашивает отец Карцо.

Мария кивает. Она не может произнести «да»: от тревоги в горле у нее словно застрял ком.

– Закройте глаза. Полностью очистите ваш ум. Он должен быть пустым. Изгоните из него всякий страх и всякий гнев.

Молодая женщина старается уменьшить напряжение, которое накапливается в ее мышцах.

– Теперь слушайте только мой голос. Все, кроме него, сейчас не важно. Только мой голос будет вести вас по извилистому пути вашего видения. Когда вы войдете в более глубокий гипноз, вам будет казаться, что вы больше не слышите этот голос. Но каждое мое слово по-прежнему будет отпечатываться в вашем подсознании. Поэтому очень важно, чтобы вы, засыпая, слушали мой голос. Он один будет иметь силу вернуть вас сюда, если наш опыт окажется неудачным.

Мария все слабее борется с оцепенением, но ей удается произнести те несколько слов, которые еще плавают на поверхности ее сознания:

– Что мне делать, если я окажусь в опасности?

– Тише! Вы не должны говорить. Если вы окажетесь в опасности, просто сожмите кулаки, и я верну вас сюда. А сейчас сосредоточьтесь на матери Габриэле. Она сидела там, где сидите вы. Ее ладони лежали там, куда вы положили свои. Вы чувствуете ее?

Начинает дуть ветер. Голос отца Карцо звучит все тише. Мария чувствует, как ее живот тяжелеет, а груди обвисают внутри бюстгальтера. Ее ягодицы становятся мягче, мышцы рук повисают складками внутри рукавов. Вместо джинсов и куртки ее тела касается жесткая ткань монашеской рясы. Ее поясница становится шире, а гениталии уже. Зубы раздвигаются во рту и становятся гнилыми. Ноздри начинают чувствовать кислый запах, похожий на запах уксуса. От этого запаха она недавно проснулась в монастыре возле Сент-Круа.

Мария Паркс все больше входит в тело матери Габриэлы. Теперь она снова слышит визгливый скрип мисок, по которым скребут ложки, шуршание башмаков по полу и хихиканье затворниц, собравшихся за столами. Открыв глаза, она видит бледный свет свечей. Вечер 14 января 1348 года – года великой черной чумы.

В тот вечер мать Габриэла уснула в своем кресле, убаюканная дребезжащим голосом затворницы, читавшей у столика для книг молитву против демонов. В эти несколько секунд отдыха настоятельница видела во сне водосточные трубы, из которых льется дождевая вода, трупы, оставленные лежать в ручьях, и своры бродячих собак в городах, уничтоженных чумой. Еще ей приснились странные всадники в монашеских рясах с капюшонами. Держа в руках факелы, они мчались, не жалея коней, к ее монастырю. Она внезапно проснулась оттого, что открылась дверь трапезной. Вошедшая монахиня делала знаки руками и все время показывала на темноту снаружи. Мать Габриэла поняла, что всадники действительно приближались.

135

Кардиналам сообщили, что конклав обязательно начнется в ближайшее время. После этого камерлинг приказывает запереть тяжелые ворота Ватикана, отделяя безмолвных прелатов от толпы верующих, которая продолжает заполнять площадь Святого Петра. Потом он ставит у входа в собор швейцарских гвардейцев – регулировать очередь паломников, пришедших преклонить колени перед останками папы. Эта бесконечная очередь тянется от моста Святого Ангела. Несмотря на моросящий дождь, обычный для Рима в это время года, людской поток не иссякнет еще несколько дней.

Комиссар Валентина Грациано, раздвигая толпу, только что дошла до здания архива. Она показывает свой пропуск и проходит за цепь гвардейцев. По алебардам, которыми они вооружены, текут струи дождя.

Внутри здания книжные шкафы и статуи затянуты черной тканью, и Валентине кажется, будто она идет по кладбищу. Когда она приближается к подъемной решетке, офицер, стоящий на посту перед этим входом, приказывает гвардейцам скрестить алебарды, а сам протягивает руку за пропуском. Валентина подает ему то, что он требует.

Пока офицер осматривает документ, женщина-комиссар пытается вспомнить, где она уже видела это бульдожье лицо. А вспомнив, напрягается всем телом: одетый в камзол великан, который сейчас вертит в руках ее пропуск, – сам командующий швейцарской гвардией Ватикана! Это его внушительный силуэт она видела рядом с кардиналом Камано, когда вошла в собор и привлекла к себе внимание всех, кто там был. Она особенно хорошо запомнила начальника гвардии потому, что он при ее приближении сделал шаг назад, в тень, словно не хотел, чтобы она запомнила его лицо. Это показалось ей странным. Странно и то, что офицер на такой высокой должности тратит время у решетки в архиве, когда в соборе уже начались обряды прощания с телом папы.

Начальник гвардии внимательно разглядывает Валентину. Она с трудом выдерживает этот взгляд – холодный и бесчеловечный. Он знаком приказывает Валентине оставаться там, где она стоит, потом поднимает трубку телефона и что-то шепчет в нее. Молодая женщина снимает обертку с жевательной резинки и кладет жвачку в рот, чтобы скрыть нетерпение. Великан прекрасно знает, что пропуск подлинный, потому что сам его подписал. Значит, он старается выиграть время, и его люди, возможно, сейчас убираются в секретных залах архива.

Валентина терпеливо жует резинку под взглядами наблюдающих за ней издали гвардейцев. Звонит телефон. Начальник гвардии снимает трубку и слушает ответ. Валентина сжимает кулаки в карманах плаща. Вряд ли ему звонят из папской канцелярии. Скорее всего, это соучастник сообщает ему, что уничтожение доказательств закончено. Перестань бредить, Валентина! – приказывает она себе. Этот здоровенный болван, наряженный как для балета, просто делает свою работу.

Начальник гвардии кладет трубку и возвращает Валентине пропуск.

– Будьте осторожны! – предупреждает он. – Ступеньки здесь скользкие. Мне бы не хотелось, чтобы вы споткнулись в темноте и разбили свой красивый затылок.

Валентина вздрагивает, услышав голос великана. У него акцент швейцарцев из кантона Вале. Это он снял трубку, когда она нажала на кнопку «повтор» телефона Баллестры. И это ему убийца архивиста звонил из комнаты своей жертвы.

– Что-то случилось?

– Простите, вы о чем?

Валентина едва не падает от слабости, когда взгляд великана снова погружается в ее глаза.

– Вы очень бледны.

– Просто у меня небольшая температура. Должно быть, это грипп.

– Тогда вам стоит вернуться домой, пока еще есть время, – говорит он со своим сильным акцентом кантона Вале.

В его взгляде зажигается насмешливый огонек, но Валентина готова поклясться, что это не обычная насмешка. Это пламя откровенной злобы. Нет, даже не злобы, а безумия. Швейцарец сошел с ума. Он чокнутый. У него не все дома и поехала крыша.

Черт возьми, Валентина! Ты прекрасно видишь, что он все знает. И понимаешь, что он, должно быть, поставил своих охранников внизу лестницы. Ты что, думаешь, он позволит тебе пойти по следам Баллестры и выйти на него самого?

Валентина уже собирается отказаться от своего намерения, но великан внезапно отводит от нее взгляд и делает своим подчиненным знак поднять решетку. У молодой женщины подкашиваются ноги. Надо удирать отсюда! Придумать какую угодно неожиданную причину для ухода, бежать со всех ног к карабинерам и сказать им, чтобы они арестовали этих подлецов. Надеть наручники на командующего гвардией в разгар церемонии прощания с папой? А какие у тебя доказательства? Голос с акцентом Вале на гребаном автоответчике? Ни черта он не значит, Валентина! Они швейцарцы и все говорят со швейцарским акцентом. Кончай бредить!

И все-таки, если бы Валентина могла поступать, как кричал ей ее инстинкт, она раздавила бы каблуком яйца этому типу и зажала бы его шею между ног. Вместо этого, когда решетка со скрежетом поднялась, ноги Валентины сами понесли ее к разинутой, как пасть, дыре, за которой начиналась лестница.

136

Отец Карцо стоит на коленях лицом к Марии Паркс, которая извивается в кресле. Он беспокоится. Сначала транс проходил хорошо: молодая женщина как будто мирно спала. Но только что на ее лице стали появляться одна за другой гримасы ужаса, а мышцы рук напряглись под ремнями. И главное – она начала стареть. Да, Паркс стареет, хотя его ум отказывается это признать. Сначала кожа на лице обвисла и покрылась морщинами. Теперь увядает шея, и все лицо оседает, как подтаявший сугроб.

Карцо убеждает себя, что это ему кажется из-за того, что факелы светят слабо. Но когда волосы молодой женщины начинают седеть, ему все же приходится признать, что она превращается. Внезапно Мария начинает громко кричать чужим голосом:

– Назад, проклятые! Вам нельзя входить сюда!

Эти слова мать Габриэла крикнула с крепостной стены всадникам, которые собирались под этой стеной, чтобы штурмовать монастырь. Это были бродячие монахи без Бога и без господина, разбойники и еретики, одичавшие в эти дни чумы, когда закон меча занял место Божьего закона.

Пожар, который сжигает деревню Церматт, огненными языками лижет крыши, поедает балки ее домов и освещает горы. Всадники убили всех жителей деревни и подожгли дома, чтобы не было свидетелей того, что сейчас произойдет выше Церматта.

Примерно сто коней уже приплясывают от нетерпения и скребут землю копытами у подножия утеса. Мать Габриэла повторяет свое предупреждение. Услышав крик, прилетевший с вершины скалы, монахи поднимают головы. В свете луны их глаза блестят, как драгоценные камни. Мария Паркс смотрит на это море огней, пока мать Габриэла наклоняется вниз с крепостной стены. Потом она слышит голос, поднявшийся над рядами всадников. Кажется, что это говорит мертвец.

– Спустите канаты, чтобы мы смогли подняться! Спустите нам канаты, или мы проглотим ваши души!

В толпе жмущихся одна к другой затворниц, которые уже собрались на стене, начинаются стоны и причитания. Матери Габриэле приходится прикрикнуть на монахинь, чтобы они замолчали. Затем она снова во весь голос обращается к всадникам:

– Что вы ищете в этих местах, грабители и поджигатели, подобные бродячим псам?

– Мы ищем евангелие, которое было украдено у нас. Вы незаконно храните его за этими стенами.

Мать Габриэла дрожит от страха: она поняла, кто такие эти монахи и какую книгу они хотят вернуть. Но она отвечает:

– Сочинения, которые хранятся в этом монастыре, принадлежат только Церкви и все отмечены печатью Зверя. Поэтому ступайте своей дорогой, если у вас нет приказа об изъятии книги от его святейшества папы Климента VI, который правит в Авиньоне.

– У меня есть приказ сильней папского, женщина. У меня есть приказ выступить в поход, подписанный самим Сатаной. Спустите нам канаты или, клянусь демонами, которые нас ведут, вы будете умолять, чтобы мы вас убили!

– Раз вы пришли от Дьявола, возвращайтесь к нему и скажите ему, что я подчиняюсь только Богу!

Вдоль всей стены взлетает к небу громкий крик: так Воры Душ отвечают на ее слова. Кажется, что всадников много тысяч и что их голоса бесконечно сталкиваются между собой. Потом снова наступает тишина. Монахиня снова наклоняется вниз и холодеет до костей от ужаса: Воры Душ вонзают свои когти в трещины гранита и поднимаются по скале без труда, словно ползут по ней.

– Мария, сейчас вам надо проснуться.

Отец Карцо трясет Марию. Она дышит неровно и со свистом.

Мать Габриэла бежит и уводит за собой затворниц в подвалы монастыря. Перед тем как исчезнуть из вида в тайных коридорах, она оглядывается. Некоторые монахини окаменели от ужаса и отстали. Несколько из них бросаются со стены, чтобы спастись от ожидающей их судьбы. Другие в слезах становятся на колени в тот момент, когда тени перелезают через парапет. Воры Душ ломают им шеи и сбрасывают их в пропасть.

Карцо поднимает веки Марии. Ее глаза изменили цвет! От шаманского снадобья зрачки расширились, и ее взгляд кажется мертвым, словно ее сознание полностью растворилось в сознании затворницы. Такое полное слияние с чужим умом – редкий случай. До сих пор Карцо наблюдал его только у одержимых, которые находятся на высшей стадии Зла. Он снова трясет Марию, теперь уже изо всех сил. Он любой ценой должен вырвать ее из транса, она будет привязана ремнями к кровати в психбольнице, а ее ум навсегда застрянет в уме старой монахини, которая умерла больше шестисот лет назад.

– Мария Паркс, вы слышите меня? Сейчас вы должны проснуться!

Когда экзорцист выпрямляется, ладонь Марии вдруг взлетает с подлокотника кресла и с удивительной силой сжимает его ладонь. Его пальцам больно, и он пытается освободить их. Но в этот момент он застывает, услышав замогильный голос, который звучит из неподвижного рта молодой женщины.

– О боже, они идут сюда… – произносит этот голос.

137

Мать Габриэла и ее затворницы укрылись в запретной библиотеке крепости. Там монахини встали в ряд от пыльных полок до каминов, в которых только что разожгли огонь пучками хвороста, и стали передавать книги одна другой по цепочке. Последняя в ряду бросала в горящий очаг проклятые страницы, которые никто не должен прочесть.

Оставив их заниматься этим делом, мать Габриэла открывает потайную дверь и тихо проскальзывает в другой тайный зал. Закрыв за собой дверь, настоятельница опускается на колени и, разбив цемент, вынимает из кладки гранитный блок, и открывается тайник с несколькими шкатулками внутри. Настоятельница достает их и ставит на пол, а потом взламывает замки. Она вынимает оттуда свертки из вощеной ткани и льняных простыней и разворачивает их. Становятся видны разрозненные человеческие кости и череп в венке из колючек. У матери Габриэлы начинают дрожать руки. Она вспоминает то, что случилось сорок лет назад…

Это она тогда нашла труп матери Маго де Блуа у подножия крепостной стены. Это она стерла надпись, которую самоубийца написала собственной кровью на стене своей кельи. Найдя причину ужасного поступка матери Маго на страницах Евангелия от Сатаны, мать Габриэла сообщила обо всем папе. Его святейшество тайно послал в занятую мусульманскими армиями Святую землю отряд монахов доминиканского ордена и рыцарей-архивистов. Они нашли вход в пещеры на горе Гермон. Защитившись привезенными с собой средствами против пауков и скорпионов, которыми кишело святилище, они вынесли оттуда труп Януса и разделили между собой его кости, а потом расстались и вернулись на родину каждый отдельно. Эти останки охрана из воинов благородного происхождения потом перевезла в монастырь на горе Сервин и отдала на хранение затворницам. С тех пор прошло сорок лет…

Мать Габриэла укладывает череп в кожаный чехол, засовывает остальные кости за подкладку своей рясы и возвращается к затворницам, которые продолжают сжигать содержимое книжных шкафов в огне каминов.

Воздух наполнен зловонием горящей кожи. Монахини смотрят, как их настоятельница бросает кости в огонь, и понимают, что все пропало. Осознав это, они сдерживают слезы и снова принимаются за работу. Как раз в тот момент, когда они передают одна другой самую ценную рукопись библиотеки, раздается стук в дверь.

– О боже, они идут сюда…

Лицо матери Габриэлы кажется красным в свете огня. Она прижимает к себе Евангелие от Сатаны, и буквы на его обложке горят красным светом в полумраке. Она печально смотрит на огонь, но дверь начинает ломаться под ударами: Воры Душ применили таран. Настоятельница знает, что книга не успеет сгореть. Тогда она кладет книгу в чехол из ткани и бросает ее и череп Януса в мусорную яму монастыря. Она слышит, как оба пакета скользят по каменному желобу, который кончается на двести метров ниже, во рву, вырытом в толще камня. А потом она замирает от ужаса, услышав вопли затворниц: дверь только что поддалась тарану.

Мать Габриэла оглядывается и видит предводителя Воров Душ. Он идет к ней. У него в руке кинжал. На лезвии кровь: этим оружием он только что распорол живот затворнице, которая пыталась преградить ему путь. Настоятельница монастыря чувствует исходящую от него вонь. На ногах у него тяжелые сапоги для верховой езды, лицо скрыто просторным капюшоном. Видны только его глаза. Они блестят в полутьме, и так же блестит тяжелый серебряный медальон, который качается на его груди. Медальон изображает пятиконечную звезду и в ее центре демона с козлиной головой – знак поклонников Зверя. Пока он приближается, мать Габриэла успевает увидеть, что на его руках вытатуированы острым лезвием рисунки, которые начинаются от запястий. На каждой руке – красный крест, окруженный языками огня, концы которых изгибаются и образуют буквы надписи, висевшей над головой Христа.

– Кто вы, сударь?

Из-под капюшона раздается глухой голос:

– Мое имя Калеб. Я Странник.

Затворницу охватывает жуткий ужас: она знает, что не может ждать никакой жалости от демона такого рода. И она бросается на лезвие кинжала. Но Вор Душ чуть заметно опускает его. Мать Габриэла кричит от боли: она ранена. Кулак Калеба бьет ее в грудь. Огни свечей качаются перед глазами старой монахини, и она падает на пол. Она чувствует на своих губах дыхание Калеба.

– Не беспокойтесь, мать Габриэла, – говорит он. – Вы скоро умрете. Но перед этим вы скажете мне, где находится евангелие.

138

– Мария, вы слышите меня?

Карцо кусает губы, чтобы не кричать во весь голос. Пальцы Марии Паркс по-прежнему сжимают его пальцы. Он опускает взгляд и видит на руке молодой женщины длинный порез. Рана только что появилась, капли крови падают на пол. Слияние становится необратимым.

– Куда они нас ведут? О господи, куда?

Чтобы заставить Марию отпустить его пальцы, экзорцист изо всех сил вонзает ногти в ее запястье. Ладонь молодой женщины разжимается. Священник растирает свои ноющие от боли пальцы и разрывает упаковку стерильного шприца. В этот шприц он закачивает содержимое другого пузырька. Это противоядие, оно должно вызвать нервный шок и заставить Паркс вернуться. В похудевшем теле Марии вены пульсируют и перекатываются под кожей. Карцо туго перетягивает ее плечо жгутом и делает укол наугад. Вены такие крепкие, что ему только со второй попытки удается проколоть одну из них. Он впрыскивает половину содержимого шприца. В этот момент Паркс начинает вопить как безумная и размахивать руками, словно отбиваясь от какой-то невидимой силы.

Воры Душ разворошили огонь в каминах и перевернули угли, ища остатки евангелия. Теперь они ведут оставшихся в живых затворниц в трапезную и привязывают к столам. Мать Габриэлу они сажают в ее кресло и привязывают к нему, чтобы она не упустила ничего из предстоящего зрелища. Потом они учиняют надругательство над монахинями с помощью головней и срезают со своих пленниц кожу раскаленными лезвиями. Не добившись от них ответа, мучители выкалывают затворницам глаза и ломают им пальцы рук клещами. Потом они молотком разбивают монахиням пальцы ног и вбивают им большие ржавые гвозди в руки и ноги.

– Мария, умоляю вас, проснитесь!

Большинство затворниц умерли, не выдержав пыток. Остальные сошли с ума и стали вопить так громко, что Воры Душ должны были перерезать им горло, чтобы прекратить эти крики.

После этого мучители терзали мать Габриэлу, а потом пошли обыскивать монастырь, оставив ее лежать на столе. Наступает тишина. Слышны только треск факелов и писк крыс, которые сбегаются в темноте к лужам крови и лижут ее.

Мария застряла в теле старой затворницы. Ей больно. Мать Габриэла изранена, с ее тела содрана кожа. Она пытается задержать дыхание, чтобы скорее умереть, но это ей не удается.

Тогда она начинает растягивать путы, которыми связана, – и вдруг замирает: один узел был слабо затянут и теперь ослаб. Она тянет его – и в конце концов освобождает одну свою покрытую кровью руку. Еще несколько минут старая монахиня извивается на столе, стиснув зубы, чтобы не закричать, потом садится и ставит свои искалеченные ступни на плиточный пол. Она пробирается через трапезную. Перед ней дверь. Мать Габриэла выходит через нее в коридоры, а потом ковыляет примерно сто метров до огромного гобелена мортлейкской мануфактуры. Она приподнимает гобелен, отчего на стене остается след ее крови. Раздается щелчок – и часть стены отодвигается, открывая потайной ход. Старая затворница уходит по нему, и отверстие в стене закрывается.

– Мария, вы слышите меня?

Винтовая лестница, вырубленная в камне, спускается в недра скалы. Затворница идет вдоль запрещенных залов. На мгновение она останавливается и прислушивается. Сквозь стены до нее долетают издалека крики Воров Душ: черные всадники разошлись по комнатам и теперь перекликаются между собой. Они что-то нашли. Это они обнаружили обгоревшие кости в очаге. Теперь они будут много часов рыться на полках и простукивать стены, пока не поймут, что евангелия в библиотеке больше нет. Потом они вернутся пытать свою пленницу.

Мать Габриэла идет дальше. Паркс, морщась, шагает вместе с ней в темноте и при каждом шаге подавляет крик боли.

Оказавшись у подножия лестницы, старая монахиня сворачивает в узкий проход и доходит по нему до мусорной ямы. Там она лихорадочно роется в отбросах. И вот ее старые ладони сжимают холщовый чехол и кожаный мешок. Потом она вползает ногами вперед в проход и оказывается в переходе, который с легким уклоном спускается в долину. В этот момент сознание Марии отделяется от матери Габриэлы. Боли, которые терзали тело Марии, сразу начинают слабеть. Она остается одна и смотрит на старую затворницу, которая, хромая, уходит дальше по туннелю. И тут Мария вздрагивает: в темноте ее окликает далекий голос:

– Паркс, проснитесь, черт возьми!

Противоядие растекается по венам Марии, и ее тело начинает молодеть на глазах у Карцо. Кожа ее лица снова становится тугой, а волосы черными. Потом грудная клетка глубоко вдавливается, Мария садится и начинает жадно глотать ртом воздух, словно утопающая, которую только что вытащили на берег.

О господи, она задыхается…

Карцо толкает ее вперед и изо всех сил бьет по спине, заставляя дышать. Раздается звук, похожий на икоту, и грудь приподнимается. Изо рта Марии вылетает громкий протяжный крик, полный ужаса.

139

Проникнув в тайные архивы Ватикана, Валентина снимает туфли на каблуках-шпильках, чтобы не затоптать следы. Паркетный пол согревает ее ступни, и несколько секунд она стоит неподвижно, наслаждаясь теплом. Потом она надевает резиновые перчатки и продолжает путь. Она идет среди полок из кедрового дерева, на которых стоят в ряд папки с делами и документы на пергаменте, расположенные по датам. Тишина, которая стоит в этих залах, тревожит Валентину. Ей кажется, что она идет по большому опустевшему магазину, где ее заперли среди ночи. Если верить тому, что ей говорили, в этом зале лежат документы процессов Галилея и Джордано Бруно и речь, которую Колумб произнес перед учеными из университета города Саламанки, которые не желали поверить, что Земля круглая.

Она останавливается посередине зала и огорченно вздыхает: чтобы найти семь книг из списка Карцо среди тысяч сочинений на этих битком набитых полках, ей понадобится много лет. Значит, в первую очередь надо определить, в какой части зала они стоят. Она вспоминает, что отец Карцо говорил Баллестре, что эти книги стоят в большом шкафу архива. Валентина делает полный поворот на месте и пересчитывает шкафы. Их не меньше шести. Один, огромный, закрывает всю дальнюю стену зала.

Она берет фонарь в зубы и проводит пальцем по полу перед первыми пятью шкафами – ни пылинки. Валентина подходит к шестому шкафу, такому высокому, что его оборудовали четырьмя лестницами на колесиках. До сих пор луч ее фонаря отражался в паркете ясно, как в зеркале. Но чем ближе она подходит к дальнему шкафу, тем больше тускнеет это отражение, словно пол становится другим. Нет, просто те, кто до блеска протер паркет, не добрались до этого угла. Тонкий слой пыли покрывает здесь пол, и чем ближе луч фонаря оказывается к подножию шкафа, тем этот слой толще.

Валентина садится на корточки и проводит пальцем по паркету. На перчатке остаются черные крошки и обрывки паутины. Можно предположить, что в этом углу открывалась дверь в очень старый проход и грязь, прилетевшая из-за двери, осталась на полу.

При свете своего фонаря Валентина вскоре обнаруживает на пыли следы сандалий. Луч высвечивает их один за другим и останавливается на самом дальнем отпечатке. Это только половина следа, вторая половина скрыта под шкафом. Кто-то стоял в облаке пыли в тот момент, когда открылась дверь в проход.

140

– Вы уверены, что хотите туда вернуться?

Мария Паркс медленно кивает: «Да». В венах на ее висках все еще пульсирует кровь: ужас, испытанный во время первого гипнотического сеанса, заставляет чаще биться сердце. Карцо вздыхает:

– Меня беспокоят ваши стигматы.

– Мои что?

Священник указывает на руку Марии. На коже виден узкий шрам в виде полумесяца – след раны, с которой она вышла из транса.

– Что это?

– Рана. Она возникла в тот момент, когда Калеб ранил мать Габриэлу кинжалом, и начала заживать в ту секунду, когда вы проснулись. Это значит, что ваш дар даже сильнее, чем я предполагал. И что ваши трансы близки к крайним случаям одержимости. Если бы я знал это раньше, я бы никогда не послал вас к Ворам Душ. Вот почему я задал вам свой вопрос. Вы действительно уверены, что хотите войти в контакт с верховным инквизитором Ландегаардом? Это может быть опасно.

– Это не слишком опасно до его приезда в монастырь Больцано: я читала его отчеты у затворниц из Денвера.

– Это была только часть отчетов. Наши милые библиотекарши могли уничтожить большие куски того, что он написал. Один Бог знает, сделали они это или нет.

– Именно поэтому вы хотели послать меня туда, верно?

– Да.

– Тогда начнем. Но на этот раз без вашего снадобья.

Отец Карцо вынимает из сумки четыре ремешка с большими пряжками и крепкими застежками.

– Что вы делаете?

– Такими ремнями связывают больных в психиатрических больницах.

– Я бы предпочла наручники.

– Я не шучу, Мария. Когда вы были в контакте с матерью Габриэлой, вы едва не раздавили мне ладонь своими пальцами, а настоятельница была всего лишь безобидной старой женщиной. Сейчас вы должны войти в разум верховного инквизитора, мужчины в расцвете лет. Ландегаард – тридцатилетний силач, который может оглушить быка ударом кулака.

Экзорцист надевает ремни на руки и лодыжки Марии и застегивает их на последнюю пряжку. Молодая женщина не чувствует себя привязанной, но, попытавшись пошевелить руками и ногами, чувствует, что не может сдвинуть их даже на миллиметр.

– Ваш прием какой-то чудной.

– Он разработан для буйных больных, чтобы они не чувствовали, что их насильно удерживают в кровати, и не испытывали лишнего стресса. Я применял эти ремни к своим пациентам, которые находились на последней стадии одержимости. Пока никто из них не жаловался на это.

Мария пытается улыбнуться, но ей это не удается: слишком силен охвативший ее страх.

– А на этот раз как вы вернете меня обратно, если дела пойдут плохо?

– Еще не знаю, но придумаю.

Тишина. Потом Карцо спрашивает:

– Вы готовы?

Мария закрывает глаза и кивает.

– О’кей. Сейчас я пошлю вас в 11 июля 1348 года. Именно в этот день Ландегаард добрался до монастыря затворниц на горе Сервин. Его святейшество папа Климент VI послал Ландегаарда выяснить, почему от них так долго нет никаких известий.

– Долго же он поворачивался, этот Климент.

– Тихо! Не говорите! Я расскажу вам о времени, в котором вы проснетесь. Уже около года черная чума опустошает Европу. Болезнь покинула Италию и Швейцарию, оставив после себя сотни тысяч трупов, опустевшие города и поля, где раздавались только карканье воронов и вой волков.

Слова Карцо вползают в сознание Марии, как струи тумана, и под их действием ее сознание постепенно растворяется. Ей кажется, что ее тело становится длиннее: руки как будто отодвигаются от ног на огромное расстояние.

141

– Год 1348-й. Весной этого года скорби и разорения Ландегаард выезжает из Авиньона со своими нотариусами, повозками-тюрьмами для арестантов и отрядом охраны. Он должен осмотреть мужские и женские монастыри, которые пережили великий мор. Ему дано жестокое поручение, которое состоит из двух задач. Ландегаард должен не только выяснить, какие монашеские общины продолжают существовать, но и убедиться, что отчаяние и одиночество не заставили их заключить соглашение с Демоном. Поэтому он имеет право наставлять или приговаривать к сожжению на костре тех монахов и монахинь, которые окажутся виновны в таких прегрешениях.

Голос Карцо звучит все слабее, как будто удаляется от Марии. Она чувствует, что ее тело перестало вытягиваться. Теперь ее руки наполняются мышцами, крепкими как канаты. Трещат хрящи и сухожилия в плечах, а сами плечи словно разбухают. Шея и лицо становятся шире. В тот момент, когда остаток ее сознания разрывается, Мария совершенно уверена, что ее ноги тоже начинают толстеть. Потом ее таз становится уже, живот делается твердым как камень, между бедрами начинает расти мужской член. Голос Карцо еще звучит на поверхности ее ума.

– И последнее, что я скажу перед тем, как вы уснете. Чтобы вы смогли полностью завладеть умом Ландегаарда, вам очень важно понимать, кем был инквизитор в эти смутные времена. В 1348 году это служители папы, которые в первую очередь занимаются расследованиями и выяснением истины. В противоположность легенде, они редко пытают, а сжигают кого-то на костре лишь в крайнем случае. Их главная задача – собирать доказательства и выяснять обстоятельства, которые указывают на вину или невиновность подозреваемого. Точно так же, как у следователей в наше время. Поэтому, если инквизитору поручали расследовать громкое дело о кознях Демона в какой-либо монашеской общине, этот дознаватель обычно проникал к подозреваемым под видом заблудившегося путешественника. Эта личина позволяла ему самому стать свидетелем тех гнусных поступков, в которых обвиняли эту общину.

Голос Карцо постепенно растворяется в пространстве. В ноздри Марии врывается смесь запахов. Сначала – пот и грязь. Их зловоние не смогли уничтожить ни квасцы, ни порошок из песка. Потом – запахи одежды. Грубая ткань раздражает ее кожу и пахнет костром и лесом.

– Задания инквизиторов могли продолжаться от нескольких дней до нескольких недель. Нередко случалось, что члены общины, в которую проник инквизитор, разоблачали и убивали его. Чаще всего убийцы разрубали его труп на куски и выбрасывали по частям. Поэтому, когда через несколько дней к ним являлся новый инквизитор с повозками и охраной, преступники думали, что смогут уйти от справедливого возмездия. Но они не знали одного важного обычая этой странной полиции Бога. Когда внедрившийся в общину инквизитор чувствовал, что ему угрожает смерть, или узнавал что-то важное, он высекал сообщение об этом на скале возле выхода из монастыря или на двенадцатом столбе монастырского двора. Сообщение было зашифровано кодом, который могли прочесть только другие инквизиторы.

Пространство вокруг Марии Паркс постепенно расширяется: она входит в другой мир. В воздухе появляются еще несколько запахов. Некоторые приятны, ей мало случалось вдыхать такие яркие и сильные ароматы. Они исходят от горячего камня и сырой травы, грибов, мяты и хвои. В тот день шел дождь; теперь пропитанная водой земля выделяет в воздух все запахи, которые в ней содержатся. Мария напрягает слух, что-бы расслышать тихий голос Карцо. Легкий ветерок доносит ей слова священника.

– У инквизитора был для этого набор из двадцати пяти маленьких молотков. Головки двадцати четырех имели форму букв. Благодаря этому инквизитор как бы печатал свое сообщение на камне – по удару на букву. Двадцать пятый молоток был нужен, чтобы подписать сообщение. С его помощью инквизитор выбивал на скале или столбе свой герб. Мы знаем, что затворницы, по причине секретности своей задачи, тоже получили разрешение применять этот способ связи в случае опасности. Монастырь Богородицы на горе Сервин был разрушен временем и холодом. Поэтому вы должны искать в первую очередь такие надписи – те, которые мать Габриэла непременно должна была оставить на своем пути во время бегства, и те, которые высек на камне Ландегаард вдоль своей дороги, сообщая своим братьям по ордену, что идет по следу матери Габриэлы через горы. Не забывайте также, что время играет против нас и что вы обязательно должны вернуться обратно до того, как Ландегаард покинет монастырь…

Тишина. Потом начинает шелестеть легкий ветер. Капли дождя, падая с деревьев, стучат по сухой листве. Вдали глухо рокочет гром. Кони шагают по склону, фыркая и приплясывая от нетерпения. Пока голос Карцо угасает, остаток сознания Марии Паркс отмечает новые ощущения – стук копыт, трение поводьев о кожу волосатых мозолистых ладоней, силу и узловатую форму предплечий, прикосновение мускулистых бедер к бокам лошади.

В тот день шел дождь. Но ни капли воды, от которых намокла ряса, ни гром не сумели разбудить верховного инквизитора. Он дремал в седле, согнув спину и опустив голову.

Томас Ландегаард открывает глаза под красными лучами заката, выпрямляется и вдыхает большой глоток воздуха, пахнущего соснами и папоротником. Вдали видны сквозь туман гребни гор, которые возвышаются над деревней Церматт. Ландегаард улыбается.

Если Бог захочет, сегодня вечером он будет спать в настоящей постели, набив живот мясом из филейной части горной козы, которую несколько часов назад подстрелили его арбалетчики. Инквизитор думает об этих простых удовольствиях и совершенно не предполагает, что его ждет.

142

Валентина встает на колени на паркете зала секретных архивов, берет в руки баллончик-распылитель и опрыскивает мелкими каплями лака следы, оставленные сандалиями Баллестры в пыли. Когда содержимое баллончика застывает на отпечатках, она кладет перед каждым следом маленькую табличку с номером, от единицы до семерки, чтобы указать, в каком направлении шел архивист. Затем она вынимает из футляра свой цифровой фотоаппарат. Темноту начинают разрывать вспышки: молодая женщина делает фотографии крупным планом.

Затем она проводит пальцем по первым двум следам, которые видны в луче фонаря. Отпечатки четкие и глубокие, следы расположены один рядом с другим. Свет отражается в блестящем паркете: в этом месте на полу нет ни пылинки. Здесь архивист стоял неподвижно, пока открывался проход.

На следующих следах носок и пятка отпечатались глубже, чем середина. Такие следы оставляет нога идущего человека. Валентина проводит по ним лучом фонаря: отражения нет. Значит, пыль из прохода уже покрывала это место, когда Баллестра наступил на него ногой.

В нескольких сантиметрах от шкафа перед Валентиной оказывается вторая пара глубоких, расположенных рядом следов. Внутри их скопилась пыль, паркет тусклый. Здесь прелат в последний момент перед тем, как войти в проход, снова остановился. И стоял в нерешительности несколько секунд, вглядываясь в темноту. Трещит вспышка фотоаппарата. Последний след – отпечаток носка исчезает под шкафом. Баллестра вошел в коридор, после этого полки сдвинулись за его спиной и закрыли вход.

Молодая женщина разворачивает список цитат и окидывает взглядом шкаф. Четырнадцать метров в длину и шесть в высоту. Значит, в нем по меньшей мере шестьдесят тысяч книг. Валентина быстро начинает вычислять в уме. Надо выбрать семь книг из шестидесяти тысяч. При каждой попытке вероятность угадать нужную комбинацию будет… один шанс из 8752. Найдя эти семь книг, еще нужно определить, в каком порядке их надо выдвинуть на полках. Итого 823 853 возможности. Значит, риск, что кто-то, передвигая в шкафу книги наугад, случайно наберет нужную комбинацию, равен одному шансу из… 700 миллиардов. Ни один сейф на земле не обеспечивает такую безопасность, как эта процедура, изобретенная в Средние века. Такой защиты нет ни в самых защищенных швейцарских бланках, ни в бронированных подвалах американского федерального резерва, ни в бетонных бункерах Всемирного банка. Не говоря уже о том, что для того, чтобы сменить код, достаточно заменить книги из списка на другие и составить новый список цитат. Валентина чувствует вкус земли во рту. День за днем в течение веков архивисты множество раз переставляли и возвращали на прежние места эти тысячи книг, и ни при одной перестановке не имели ни малейшего шанса включить механизм.

Она изучает взглядом зал секретных архивов. Как во всех библиотеках мира, здесь обязательно должен быть полный список названий хранящихся книг. Она начинает ходить между стеллажами и в конце концов замечает свет, исходящий от компьютера. Экран находится в режиме ожидания. На нем постоянно повторяется в виде бегущей строки фраза: Salve Regina, Mater Misericordiae. Дословно на латыни «Здравствуй, царица, мать милосердия». Это первые слова той молитвы, французский перевод которой начинается словами Je vous salue Marie – «Я приветствую Вас, Мария». Валентина нажимает одну из клавиш и прерывает движение строки. Экран вздрагивает, и на нем появляется требование ввести пароль.

– О, черт! Это невозможно! Кем эти болваны себя считают? Шпионами?

Она проводит пальцами под крышкой стола, пытаясь найти записку с паролем. И ничего не находит. Тогда она пробует наугад много вариантов – даты, римские цифры и религиозные термины, которые приходят ей на ум. После каждой попытки на экране появляется кадр с сообщением об ошибке. Молодая женщина начинает терять мужество, но вдруг на ее губах возникает улыбка.

– Господи, сделай, чтобы это было так глупо, как я думаю!

Она с огромной скоростью набирает на клавиатуре слова, которые были на экране в режиме ожидания. Salve Regina, Mater Misericordiae. Закончив, Валентина нажимает клавишу со стрелкой. Ее сердце начинает биться чаще: она слышит скрип жесткого диска.

– Спасибо Тебе, Господи!

На экране появляется рабочий стол компьютера. Валентина щелкает по значку «банк данных». Перед ней скользят одно за другим тысячи названий на латыни и греческом языке. Над этим списком заглавий – поле поиска. Валентина вводит в него первую цитату. Компьютер начинает гудеть: процессор просматривает жесткий диск, разыскивая книги, в которых есть эта фраза. Звучит сигнал, и на экране появляется список из двенадцати книг, соответствующих запросу. Валентина читает эти ответы. Два сочинения содержат эту фразу в самом тексте, в остальных она просто использована как цитата. Эти два – книга на латыни и ее перевод на греческий язык. Цитата, которую прислал Карцо, написана на латыни. Валентина щелкает по ссылке на латинскую книгу, и на экране возникает ответ: prima Secundae, «Сумма Теологии» святого Фомы Аквинского, том второй. В банке данных архивистов указано, что все четыре тома этого огромного сочинения действительно стоят в нужном шкафу. Возле заголовка начинает мигать указание на место, где находится нужный Валентине том: ряд 12, третий уровень, полка 6.

Валентина вводит следующую цитату. На экране автоматически появляется перевод: «В эти дни манна будет падать сверху в пищу людям». Это фраза из «Сирийского Апокалипсиса» – иудейского пророчества о конце света. Барух сочинил его в поздние времена иудейской религии, за сто лет до рождения Христа. Ряд 50, третий уровень, полка 4.

Молодая женщина повторяет эти операции для всех цитат и записывает появившиеся на экране результаты. Когда она читает последнюю цитату, ее глаза с каждым словом раскрываются все шире.

«Тогда я увидел Зверя, который поднялся из вод и развратил землю. В его брюхе трепетало верховное существо, человек беззаконный, сын гибели. Он – тот, кто в Писании назван Антихристом и встанет из небытия, чтобы терзать мир».

Цитата из Апокалипсиса святого Иоанна. Ряд 62, первый уровень, полка 2.

Апокалипсис – последняя книга в списке, та, которая открывает проход после того, как остальные шесть включили механизм.

Валентина возвращается в библиотеку, подкатывает тяжелую лестницу к двенадцатому ряду и поднимается по ней к третьему уровню, сжимая фонарь в зубах. Она быстро замечает тома в черных кожаных переплетах – «Сумму теологии» Фомы Аквинского. Сжав пальцами нужный том, она начинает медленно двигать его к себе, прислушиваясь к тишине. И вот ее слух улавливает слабый шум, похожий на треск корабельного каната, когда тот, натянувшись так, что может лопнуть, удерживает судно у причала.

Оставив книгу выдвинутой за край полки, Валентина спускается с лестницы и катит ее к местам, где стоят остальные сочинения. Каждый раз, когда она вытаскивает книгу из шкафа, раздается этот же треск, характерный для старых колесных механизмов. Апокалипсис святого Иоанна стоит на такой высоте, что его можно достать рукой. Валентина отталкивает лестницу в сторону и долго смотрит на эту книгу, потом, задержав дыхание, медленно вытягивает ее из ряда. Включается последний механизм, и от его толчков начинают дрожать все полки. Валентина отступает на несколько шагов назад, а в это время в глубине стены начинают скрипеть блоки и втулки. Тяжелый книжный шкаф раздвигается на половины, подняв облако пыли и обдав Валентину струей теплого воздуха.

143

Прошло больше месяца с тех пор, как главный инквизитор Ландегаард покинул Авиньон со своими повозками, своей благородной охраной и нотариусами. Он направился прямо на север и доехал до Гренобля, потом побывал в Женеве, а оттуда предполагал вернуться в Италию коротким путем через альпийские перевалы. В одном из карманов его одежды лежит список монашеских общин, которые ему поручено проинспектировать на участке пути от берегов озера Сер-Понсон до далеких Доломитовых Альп. На сложенном в несколько раз листке перечислены четырнадцать мужских и женских монастырей, откуда больше не поступают ответы на распоряжения папы.

Монастырь на горе Сервин – шестой на этом пути через Альпы. И это самый опасный участок пути. Ландегаард знаком с матерью Габриэлой и чувствует симпатию к молчащим монахиням ее ордена, которые служат самым возвышенным целям Церкви. Но за стенами этого монастыря хранятся Евангелие от Сатаны и останки Януса. Из-за этих двух реликвий он должен был стать одной из главных целей для бесчисленных врагов веры. Молчание затворниц после того, как мор покинул эти места, – очень тревожный признак. Поэтому все внимание инквизитора сосредоточено на этом шестом этапе. Он просил у его святейшества отправиться прямо в монастырь на Сервине. Но папа Климент был против. Он ответил Ландегаарду, что скакать на Сервин, не останавливаясь по пути в других общинах, – значит привлечь внимание к подлинной задаче затворниц.

Через несколько часов после отъезда из города пап инквизитор и те, кто его сопровождал, проехали мимо последних, выкопанных в земле Прованса рвов. Измученные усталостью землекопы сыпали известь на лежавшие там трупы. После этого отряд Ландегаарда ехал через обезлюдевшие деревни и опустевшие поля, не встретив ни одного человека.

Эта же тишина и это же чувство одиночества постепенно сгущались, как тучи, над маленьким отрядом, когда он приближался к деревне Церматт. Уже на расстоянии нескольких лье от нее в воздухе появился странный запах обгоревших досок и остывшей золы. Всадники принюхивались, раздувая ноздри, чтобы понять, откуда он исходит.

Ландегаард первым увидел обугленные развалины деревни. Остовы крестьянских домов, выжженных огнем. Остатки амбаров, которые обрушились, похоронив под собой целые семьи: инквизитор разглядел среди обломков обгоревшие скелеты людей. Четыре охранника, замыкавшие колонну, о чем-то шутили друг с другом. Они мгновенно замолчали, увидев это зрелище.

Ландегаард поднимает взгляд и смотрит на монастырь, укрепления которого видны вдали на фоне красного заката. Над башнями кружит целая туча ворон. Не говоря ни слова, Ландегаард садится на своего коня и направляет его на тропу для мулов, которая поднимается по отрогам горы Сервин к ее вершине.

144

Ландегаард останавливает коня на расстоянии полета стрелы от монастыря и поднимает взгляд к вершине утеса и безлюдным стенам. Он подносит к губам охотничий рог и выдувает из него четыре длинных сигнала. Эхо этих звуков пугает ворон и заставляет их взлететь в молочно-белое небо. Ландегаард прислушивается к тишине, надеясь услышать визг подъемного блока. Но слышит он только карканье ворон и свист ветра. Как он и ожидал, никто не спустил канат, чтобы поднять отряд на вершину.

Ландегаард присматривается к бойницам стены. Никого. Надо приказать нотариусам записать, что монастырь на Сервине не отвечает. Поворачиваясь к ним, инквизитор видит чуть дальше у подножия стены четыре темные фигуры. Он вонзает шпоры в бока своего коня, и тот, приплясывая от нетерпения, несет его к этим телам.

Подъехав ближе, Ландегаард сжимается на своем седле: он видит на скрюченных трупах, лежащих под стеной, одежды затворниц. Одиннадцать разбившихся о землю трупов. Судя по тому, как они лежат, монахини падали одна на другую, бросаясь со стены в одном и том же месте. Ландегаард поднимает глаза и видит очень высоко наверху крепостную стену.

Ее окружает парапет. Случайно упасть вниз при такой защите невозможно. Нужно перелезть через эту ограду. Или кто-то должен сбросить человека со стены.

Конь волнуется и бьет копытом землю. Ландегаард наклоняется, чтобы ближе рассмотреть трупы. Судя по тому, как почернела их кожа, несчастные монахини мерзли здесь всю зиму, и соки в их телах застыли от холода. Когда же снег начал таять и сделался мягче, трупы превратились в мумии. Вот откуда слабый прогорклый запах, который чувствуется в ветре, и вот почему тела сохранились сравнительно хорошо!

Главный инквизитор спускается с коня и наклоняется над телом одной из монахинь. Ее остекленевшие глаза остались широко раскрытыми, словно от сильнейшего ужаса. Конечно, это из-за головокружения, которое она чувствовала, когда падала.

Нет, причина другая. Ландегаард осматривает шею затворницы. Шея несчастной монахини выедена до самых сухожилий какими-то мощными челюстями. Он ощупывает рану концами пальцев своей одетой в перчатку руки. Для волка она слишком широкая, для медведя слишком узкая. После смерти затворницы холод не позволил бы зверю отгрызть такой огромный кусок. И больше ни одна часть тела не пострадала. Значит, какое-то существо бросилось на монахинь, когда они стояли на стене, выгрызло у них горло, а потом сбросило их вниз.

Ландегаард видит в оттаявших благодаря оттепели тканях тела что-то блестящее. Он вынимает из кармана клещи, шарит ими в ране, вынимает свой инструмент и поднимает его к свету. Взгляд инквизитора становится холодным как лед. Предмет, который блестит перед ним в лучах заката, – человеческий зуб.

145

Комиссар Валентина Грациано идет по извилистому потайному ходу под Ватиканом. Здесь так темно, что ей кажется, будто она плывет по бассейну, который полон чернил. В этом же мраке Баллестра несколько часов назад шел навстречу своей судьбе. Чтобы легче идти по его следам, она надела очки ночного видения, и теперь их линзы придают синеватый оттенок тьме потайного туннеля. В них Валентина может видеть и отпечатки ног архивиста на полу, и тепловые следы его ладоней на стенах.

Молодая женщина вдыхает запахи, которыми наполнен коридор. Пахнет старыми камнями и влажной землей. На фоне этих неподвижных старых запахов еще плавают, как пена на поверхности моря, ароматы корицы и табака – запах туалетной воды Баллестры. Судя по тому, что в некоторых местах следы медленных и размеренных шагов архивиста становятся глубокими, он несколько раз останавливался, чтобы взглянуть на архитектурные особенности коридора.

Когда Валентине начинает казаться, что эхо ее шагов звучит дальше от нее, а стены подземелья раздвинулись, она устанавливает свои ночные очки на полную мощность. И смотрит на подробный план подвалов Ватикана, который взяла с собой. Земля под городом была изрыта подземными ходами и залами еще во времена римлян. Некоторые древние ходы были выкопаны еще во времена Нерона. Они связывают многие точки центра города, в число которых входят развалины имперского Сената и дворца императоров. Другие подземелья, в большинстве случаев обвалившиеся, соединяют семь холмов Рима. Последняя группа ходов, менее древняя, присоединяет к Ватикану различные его служебные помещения и принадлежащие Церкви здания, которые находятся за его стенами.

Женщина-комиссар ищет на плане проход, в который недавно вошла: он должен быть отмечен пунктиром и указан под мостовой площади Святого Петра. Но ее палец напрасно скользит по карте. Судя по количеству шагов, которые она считала в темноте, и по двум поворотам, которые делал ход, Комната Тайн должна находиться где-то под самим собором. Но ход, по которому можно дойти от архива до собора, сделав так мало шагов и так мало поворотов, мог быть вырыт только под мостовой площади. Однако на карте в этом месте – полное отсутствие пустот.

Валентина разворачивает другой лист – план в разрезе. Гигантская выемка в основании собора нигде не показана. Это еще более странно, потому что ватиканские гроты, в которых хоронят пап, указаны на плане в виде больших светлых пятен. Значит, Комната Тайн и ход, который ведет к ней, были вырыты в величайшей тайне. Эта тайна существует сотни лет, и старый архивист умер из-за нее.

Валентина проходит в центр зала. Если ее расчеты верны, она сейчас находится под гробницей святого Петра, в нескольких метрах от того места, где сейчас папа покоится на катафалке, который установили, чтобы выставить останки его святейшества перед толпой верующих. Женщина-комиссар прижимает ухо к центральному столбу Комнаты Тайн и слышит далекие звуки большого органа, которые долетают до нее через фундамент. Она представляет себе, как где-то очень высоко над ее головой шуршат, скользя по полу, подошвы обуви, люди медленно идут к останкам папы и сходятся у катафалка. Поток полных горя душ заливает зал, как приливная волна. Его сопровождает «Стабат Матер» Перголезе. Звуки этой скорбной мелодии словно висят в воздухе среди облаков ладана и похожи на слезы.

Валентина открывает глаза и окидывает взглядом комнату. Всюду, насколько видит глаз, она замечает между столбами что-то вроде шатров из красного бархата. Похоже, что в них кто-то рылся. Над нишами-шатрами вырезаны на мраморных плитах имена пап, возглавлявших христианскую Церковь. Валентина поднимает несколько драпировок. Ниши пусты: кто-то вынул их содержимое. Если верно то, что Карцо сказал Баллестре, именно здесь хранятся с незапамятных времен самые жгучие тайны Церкви. И здесь же убийца схватил архивиста – судя по большой луже крови у подножия ниши святого папы Пия X. По меньшей мере четыре литра крови. Убийца пытал архивиста здесь и здесь же перерезал ему горло. А потом почему-то решил унести отсюда тело своей жертвы.

Валентина проводит взглядом по кровавым следам, которые тянутся в дальний конец зала. Ее ночные очки отмечают, что под нишей что-то блестит. Она наклоняется – и на ее губах мелькает улыбка, которую не видно в темноте. Убийца Баллестры так спешил покинуть Комнату Тайн, что не заметил цифровой диктофон, который архивист положил на пол и оставил лежать среди пыли. Валентина поднимает этот аппарат и нажимает на кнопку «воспроизведение». Аппарат выдает звуковой сигнал, и в темноте начинает звучать испуганный шепот Баллестры.

146

– Мария?

Мария Паркс дышит неровно. При каждом выдохе из ее полуоткрытых губ вырывается густой пар. Карцо дрожит от холода. Несколько минут назад температура в трапезной стала падать, словно монастырь вдруг накрыла волна холода. Нет, это другое. Это то, что Карцо старается отрицать так же упорно, как отказывается признать, что цвет стен меняется и запахи становятся другими. Снова возникают запахи шерсти и навоза. И вместе с воспоминанием о затворницах начинают возрождаться человеческие запахи. Монастырь оживает. Карцо каменеет от ужаса: тишина наполнилась звуками. Он слышит шепоты, приглушенные крики, всплески голосов и церковные напевы. К ним добавляются шуршание подошв, звон колоколов и стук дверей. Как будто транс Марии Паркс переносит его в прошлое вместе со стенами, запахами и всем остальным.

– Мария, вы слышите меня?

Дыхание молодой женщины остается таким же частым. И тот же пар по-прежнему вылетает из ее губ. Карцо опускает глаза и замирает. Предплечья Марии у него на глазах покрываются синяками: так сильно ее мышцы давят на кожу ремней.

Он пытается встряхнуть Марию за плечи, но ее суставы так напряжены, что он не может сдвинуть ее даже на миллиметр.

– Мария, это заходит слишком далеко! Вам надо проснуться!

Мария Паркс открывает глаза. Ее зрачки расширены до предела. В тишине раздается ее голос:

– Он приближается. О господи, он приближается…

147

Вот что слышит комиссар Валентина Грациано:

– Меня зовут монсеньор Рикардо Пьетро Мария Баллестра. Я родился 14 августа 1932 года в Тоскане. Мою мать звали Кармен Кампиери, а отца Марчелло Баллестра. Мое тайное имя в ордене архивистов – брат Бенедетто из Мессины. Эти сведения должны доказать, что данную запись делаю действительно я.

Валентина прижимает диктофон к уху, чтобы лучше слышать шепот Баллестры.

– Сегодня в час ночи меня разбудил телефонным звонком отец Альфонсо Карцо. Он вернулся из бассейна Амазонки, куда был послан исследовать крайние случаи одержимости. Он утверждал, что обнаружил в развалинах ацтекского храма очень древние фрески. Это были барельефы с изображением сцен из Библии. Похоже, что его открытие подтверждает свидетельства конкистадоров, которые вслед за Колумбом высадились на берегах Америки.

Туземцы, которые вышли им навстречу, приняли их как богов. По словам конкистадоров, белые люди когда-то очень давно уже приходили в эти места, и эти туземцы ждали их возвращения. Мне кажется, это согласуется с предположением, которое высказано во многих научных исследованиях: что католические миссионеры побывали на берегах Америки задолго до испанцев. Но фрески, которые видел отец Карцо в тропических лесах Амазонки, изображают не Христа, о котором говорит Писание. На них изображен его сатанинский двойник – свирепый зверь, которого предки ацтеков прибили гвоздями к вершине одной из своих пирамид и который стал причиной гибели их цивилизации. Это Янус, сын Сатаны и бич народа ольмеков.

Валентина увеличивает громкость, чтобы заглушить шуршание документов, которые архивист просматривал, когда говорил.

– Сразу после этого звонка я нашел в подземельях собора Комнату Тайн, которую искали столь многие мои предшественники. Здесь хранятся тайные письма, которые папы передают один другому в течение веков, скрепляя своей печатью. Ломая эти печати, я узнал о существовании огромного по масштабу внутрицерковного расследования, цель которого – снять завесу тайны с дел братства Черного дыма. Это братство – организация кардиналов-заговорщиков. В течение многих веков оно набирает силу внутри Ватикана. Уже более шестисот лет члены этого братства пытаются найти Евангелие от Сатаны. В этой книге содержится доказательство лжи, и эта ложь так огромна, что, если она станет известна, Церковь рухнет. Судя по тому, что я смог узнать об этом, братья Черного дыма будут интриговать и убивать, чтобы получить в свои руки также человеческий череп, раны на котором стали бы доказательствами того, что евангелисты лгали.

Валентина закрывает глаза. Дело оказалось еще серьезнее, чем она предполагала.

– Если верить этой книге, Христос на кресте отрекся от Бога и стал Янусом, а потом некоторые из его учеников якобы унесли труп Януса в пещеры на севере Галилеи. Там они будто бы написали свое евангелие, а после этого послали миссионеров на север, чтобы распространять учение Антихриста. По следам знаний, которые они оставляли на своем пути в умах местных жителей, мы теперь знаем, что эти миссионеры прошли через Монголию и Сибирь. Оттуда по льдам Берингова пролива они добрались до Американского континента и двинулись на юг по его тихоокеанскому побережью. Так они достигли берегов Мексики, Колумбии и Венесуэлы. Это предположение выдвинули американские исследователи, чтобы объяснить присутствие Всемирного потопа и мифов о сотворении мира у народов, которые никогда не встречались один с другим и относятся к совершенно разным цивилизациям.

В то время Церковь отбросила эту теорию. Но все же она знала… О господи!

Шуршит бумага: Баллестра разворачивает еще несколько свитков пергамента.

– Только что я обнаружил в нише папы Адриана VI старинные кожаные тетради для записей. Они похожи на корабельные журналы, в которых исследователи Нового Света отмечали свои открытия… Это журналы «Вальядолида», адмиральского корабля Эрнана Кортеса… В одном из них есть очень старая морская карта, покрытая толстым слоем воска. Курс на ней, кажется, был проложен согласно направлению ветров и движению звезд. В переплет второго журнала вложена вторая карта, на которой изображена суша. Она исчерчена символами ацтеков и майя и крестами цвета крови. Эти кресты, видимо, обозначают таинственные места в горной цепи Анд и на высоких плато Мексики.

Снова трещит бумага. Баллестра читает документы и что-то бормочет, разговаривая сам с собой. Потом его голос снова начинает звучать из диктофона:

– Я только что обнаружил в той же нише письма Кортеса, адресованные испанской инквизиции и священнослужителям из университета Саламанки. В тот момент, когда Кортес отправил эти письма, он и его конкистадоры достигли центра империи ацтеков. Им было приказано покорить эту страну с помощью предательства. Кортес объясняет, что император Монтесума принимает их за богов, которые когда-то обещали вернуться. Именно благодаря этому он пользуется гостеприимством своих врагов, и они разрешают ему присутствовать на странной религиозной церемонии. Ацтекский храм, в котором происходил этот обряд, был украшен тяжелым мраморным крестом, над которым был укреплен окровавленный венок из колючек. Церемония была в точности похожа на святую мессу. Жрец в одежде, обшитой слоем перьев, служил перед алтарем, произнося священные слова на смеси нескольких наречий. Там были и турецкий язык, и латынь. Но это не все: когда церемония подходила к концу, Кортес увидел, как этот ацтекский жрец положил в две золотые чаши куски человеческого мяса и налил туда же красную жидкость, похожую на кровь. Потом на глазах у конкистадора верующие встали в две очереди и стали опускаться на колени перед жрецом и принимать причастие.

Пауза. Потом голос Баллестры снова разрывает тишину. Похоже, что силы архивиста подходят к концу.

– О господи! Это доказывает, что ацтеки действительно учились у еретических миссионеров задолго до появления там каравелл Колумба. Это объясняет находки отца Карцо в храме на Амазонке и доказывает, что ученики отрицания действительно спустились на юг до берегов Мексики после того, как перешли через Берингов пролив. Это они убедили ацтеков, что Янус стал причиной бед ольмеков и что ацтеки должны ему поклоняться, если не хотят разделить судьбу своих предков. Вот что Церковь сотни лет пытается скрыть. Это и есть великая ложь.

Валентина начинает понимать, в какую опасную переделку она попала. Она слышит в записи, как Баллестра шарит в других нишах.

– Господи, умоляю Тебя, сделай так, чтобы это было не то, про что я думаю…

Шуршит бумага. Прерывающимся голосом архивист произносит:

– Я держу в руках доказательство того, что кардиналы из братства Черного дыма начиная с четырнадцатого века убивают пап, чтобы скрыть эту ложь и найти Евангелие от Сатаны. Их первой жертвой был его святейшество папа Климент V, умерший от яда в Рокмаре 20 апреля 1314 года. Согласно документам, которые я сейчас обнаруживаю в последних нишах, в список убийств, совершенных братьями Черного дыма, входят имена двадцати восьми верховных понтификов, убитых в течение чуть менее пятисот лет.

Щелчок: архивист положил диктофон на землю, чтобы освободить руки. Какое-то время его голос не слышен из-за шороха пергаментов, которые Баллестра разворачивает наугад. Он только что нашел протокол экспертизы, датированный 1908 годом, и комментирует этот документ по мере чтения.

– Яд, которым пользуется это братство, – мощный нейролептик, который погружает жертву в каталептическое состояние, близкое к смерти. Это вещество невозможно обнаружить с помощью анализов, но оно оставляет по меньшей мере один след, легко узнаваемый для того, кто знает, что ищет. Внутри ноздрей жертвы образуется осадок, черный как уголь. Именно такой осадок я обнаружил на трупе только что скончавшегося папы.

Валентина слышит стук: архивист уронил фонарь.

– О господи! Надо любой ценой разоблачить эту ложь, пока братья Черного дыма не завладели Ватиканом!

Слышен звук его удаляющихся шагов. Издалека доносится его бормотание. Потом Баллестра подходит близко к диктофону. Шуршит сутана: он наклонился. Потом удар. Оборванный крик. Звуки металла, входящего во что-то влажное, – похоже на несколько ударов кинжала. Последний стон и его отголоски под сводами. И наступает тишина.

Валентина отнимает диктофон от уха. Здесь закончился путь Баллестры. Она наклоняется, чтобы рассмотреть вблизи следы его агонии. Но в этот момент ее очки ночного видения отмечают синеватый силуэт, который осторожно скользит от столба к столбу. Кто-то крадется по Комнате Тайн.

148

Ландегаард кладет в карман свою зловещую находку и приказывает своим сопровождающим проложить на вершину дорогу из канатов и крючьев, чтобы поднять наверх нотариусов и их сундуки с реестрами. Сам он не захотел, чтобы его тянули, как мула, прикрепил канат к поясу и стал подниматься вверх один.

– Смелей, ребята! Мы уже почти рядом!

Инквизитор только что поднялся на вершину стены и перешагивает через парапет, держась за протянутую руку одного из своих охранников. Потом он наклоняется над пропастью и с помощью криков руководит подъемом испуганных нотариусов, которых охранники вручную тянут наверх. Внизу трупы затворниц словно глядят в небо.

Когда весь отряд собирается на площадке за стеной, Ландегаард подходит к тяжелой железной двери – входу в здание монастыря. Смотровое окошко в ней осталось открытым. Ландегаард заглядывает в него одним глазом и видит просторный зал с выбеленными известью стенами. Ни малейшего движения в коридорах. И ни малейшего шума, кроме свиста ветра в украшенных витражами окнах, которые затворницы забыли закрыть.

Ландегаард открывает замок своим инквизиторским пропуском. Потом он и его люди делят между собой территорию монастыря. Маленькая группа его спутников берет на себя осмотр верхних этажей, а сам инквизитор со своей охраной начинают спускаться по лестнице в тайные залы монастыря. Увидев внизу взломанные двери и перевернутые стеллажи, Ландегаард понимает, что произошло непоправимое.

Он опускается на колени перед камином и рассматривает высокие кучи золы. Сквозняки поднимают ее в воздух и кружат ее внутри очага. В дымоходах образовались кристаллы льда – значит, камин не топили уже много месяцев. Инквизитор аккуратно разгребает золу кочергой, и его одетая в перчатку рука достает оттуда обрывки порыжевшей от огня бумаги и куски переплетов. Он проводит пальцем по слою сажи, осевшей на подставках для дров. Его ноздри легко определяют происхождение этого липкого налета: сажа пахнет кожей, из которой делают переплеты для книг. Инквизитор поворачивается к перевернутым стеллажам. Оказавшись в западне, затворницы в буквальном смысле следовали правилу запретных библиотек: лучше уничтожить книги, чем позволить им оказаться в руках врага.

Ландегаард продолжает разгребать золу. И находит обломки чего-то твердого и белого. Они соскользнули на самое дно камина. Инквизитор достает их и молча рассматривает. Похоже на кости. Потом он находит еще один такой же обломок, гораздо крупнее, и вынимает его из золы щипцами. Это кусок большой берцовой кости человека. Кость была сухая и хрупкая, и огонь сжег ее за несколько минут. Ландегаард кладет эту находку в бархатный мешочек и снова начинает осматривать пол. На нем видны следы сандалий и поверх них – отпечатки сапог. Это место, которое так оберегали монахини, осквернили своими облепленными грязью подошвами сапоги всадников. Еще одна цепочка следов от сандалий. И эти следы кончаются у стены. Опытный взгляд инквизитора видит, что участок, возле которого они обрываются, немного более твердый, чем соседние. Значит, это не часть стены, а потайная дверь.

Он ощупывает эту дверь, быстро обнаруживает открывающий ее балансирный механизм и приводит его в действие. Дверь со скрипом поворачивается на шарнирах. Открывается потайная комната. На ее полу – следы тех же сандалий. В стене – открытый тайник. В центре комнаты Ландегаард видит открытые ларцы и куски навощенного холста. Тогда он понимает, что обломки кости, которые он нашел в камине, – это все, что осталось от останков Януса. Но он точно помнит: в пепле не было ни зубов, ни челюстного сустава. Он цепляется за эту надежду. Если затворнице, которая забрала отсюда останки, немного повезло, она, возможно, сумела сохранить череп Януса.

Если только она не погибла во время штурма и две реликвии не попали в руки врагов. Это стало бы катастрофой, подобных которой не было в истории Церкви. Если тайны, которые содержатся в Евангелии от Сатаны, станут известны людям в эти дни чумы и хаоса, все христианство рухнет за несколько недель. Целые города, целые материки запылают в огне и будут залиты кровью, погибнут королевства и империи. Армии оборванцев подожгут церкви и повесят священников на ветвях деревьев, а потом пойдут на Рим, чтобы свергнуть папу. И мир на тысячу лет покроет тьма. Настанет царство Зверя.

Ландегаард уже собирается покинуть потайную комнату и присоединиться к своим людям. Но в этот момент с верхних этажей монастыря доносится звук рога. Отряд, посланный в эту часть здания, что-то нашел.

149

Убийца идет по Комнате Тайн. Валентине кажется, что он едва касается пола. Он одет в монашескую рясу, капюшон которой полностью скрывает его лицо.

Валентина укрывается за одним из столбов и достает из кобуры свой пистолет «беретта».

Она вкладывает в него пулю, снимает оружие с предохранителя и прислушивается, но не слышит ничего: монах движется беззвучно.

Когда, по ее подсчетам, расстояние между ней и убийцей становится меньше пятидесяти метров, она отходит от столба и прицеливается. Наведя пистолет на эту фигуру, которая скользит вперед в синеватом свете, созданном очками, Валентина кричит:

– Стоять! Полиция!

Монах почти не обращает внимания на ее предупреждение. У Валентины от тревоги сжимается желудок. Или этот тип глухой, или он полный дурак. Она взводит курок.

– Предупреждаю в последний раз: немедленно остановитесь, или я буду стрелять!

Монах разводит руки в стороны, и Валентина видит, как блеснуло в темноте лезвие. Ее охватывает мощный порыв гнева, смешанного с ужасом.

– Слушай меня внимательно, ублюдок! Или ты сейчас же бросишь свое оружие, или я застрелю тебя как собаку.

Монах поднимает голову. Валентина видит, как блестят его глаза в тени капюшона, и чувствует спазм в мочевом пузыре. Убийца улыбается.

Женщина-комиссар выпускает с близкого расстояния четыре пули, их светящиеся следы упираются в плечо монаха. Удар первой пули мгновенно останавливает его. Остальные попадания заставляют его сделать несколько шагов назад. Валентина слышит стук отскакивающих от пола упавших гильз. Снова подняв взгляд, она видит, что монах продолжает двигаться вперед. Валентина делает над собой усилие, чтобы успокоить беспорядочные удары сердца. Она целится снова, на этот раз целится в грудную клетку, отставляет одну ногу назад и, как на тренировке, выпускает из пистолета девять бронированных пуль. Они разрывают в клочья грудь монаха, при каждом попадании разбрызгивая кровь длинными струями. Монах падает на колени. Девять дымящихся гильз замирают в пыли. Валентина зажмуривается. Когда она снова открывает глаза, запах пороха обжигает ей ноздри. Дрожа от ужаса, она видит, как монах медленно встает с пола. Несколько секунд он шатается, а потом снова идет вперед, прижимая ладонь к ранам.

– О господи! Это невозможно…

Молодая женщина большим пальцем выталкивает из пистолета пустую обойму, та падает на пол и отскакивает от него. Теперь монах всего в десяти метрах от Валентины. Она вставляет в пистолет новую обойму и выстреливает ее всю, крича изо всех сил:

– Черт бы тебя взял! Ты подохнешь или нет, падаль?

Капюшон словно обваливается внутрь под градом пуль, которые раскалывают лицо монаха. Он шатается, роняет кинжал и падает на колени, а потом валится на пол.

Валентина выбрасывает из пистолета вторую пустую обойму, вставляет новую – последнюю, которая у нее осталась, и щелкает затвором, чтобы вставить пулю в патронник. Задыхаясь от усталости, она медленно подходит к убийце и выпускает еще четыре пули в полный крови капюшон. Выстрелы в тишине грохочут, как раскаты грома. Убедившись, что монах больше не встанет, она начинает плакать.

150

Становится все холоднее. Отец Карцо смотрит на лиловые пятна, которые кожаные ремни оставляют на предплечьях Марии Паркс. Он по-прежнему слышит свистящее дыхание молодой женщины. Но ритм, в котором поднимается и опускается ее грудь, совершенно не совпадает с этими вздохами. Как будто посредством Марии дышит другое существо, которое постепенно овладевает ее телом. Или, вернее, это существо постепенно захватывает контроль над Марией Паркс и становится все более… присутствующим. Да, именно от этого застывает кровь в жилах у Карцо, когда лицо молодой женщины искажается судорогой: в Марии растет другое существо, и оно побеждает ее.

– Мария?

В ответ раздается низкий хриплый свист. Кожаные ремни растягиваются под давлением предплечий. Карцо поворачивается и видит, что все в трапезной меняет цвет. Старые ковры, которые украшали ее в Средние века, возвращаются на свои места. На стенах, там, где остались белые пятна от ковров, теперь проступили узоры – тяжелые драпировки, сотканные из пыли и воспоминаний. Вдали раздается звук рога. Карцо вздрагивает, поворачивается к Марии – и видит, что она пристально смотрит на него.

– Мария?

Священник всматривается в глаза молодой женщины. Это не ее глаза.

– Черт возьми, Мария! Сейчас вам надо проснуться! Я снова теряю вас!

Тишина. Потом рог звучит снова. Карцо напрягается всем телом, услышав стук сапог на лестнице.

– Мария?

Горло Марии Паркс дрожит от звуков низкого мелодичного голоса.

– Мое имя Томас Ландегаард, главный инквизитор провинций Арагон, Каталония, Прованс и Милан.

– Будьте добры, Мария, проснитесь!

Застежки щелкают, и ремни расстегиваются. Молодая женщина встает и идет к столам, расставленным в трапезной.

151

Оставив труп монаха лежать в Комнате Тайн, Валентина идет по кровавым следам, которые он оставил на полу, когда тащил тело Баллестры. И выходит из зала в потайной ход через дверь в стене, которая осталась открытой в конце зала.

Чем выше она поднимается по ступенькам, тем сильнее раздаются в тишине звуки большого органа. Пройдя лестницу до конца, она выходит из тайного прохода и осматривает узкий сводчатый коридор, в котором оказалась. Она узнает освещенную нишу с останками святого Петра. Значит, это открытый для посетителей коридор под той гробницей, которая стоит в соборе. Валентина кладет пистолет в кобуру и преодолевает несколько последних ступенек, которые отделяют ее от поверхности.

Валентина выходит на свет посреди толпы паломников. Орган играет первые такты «Страстей» Баха. Она прислоняется к столбу: после замкнутого пространства и тишины комнаты у нее едва не закружилась голова от дыма благовоний и оглушительных звуков церковной музыки. Гроб с телом папы стоял перед алтарем и был окружен швейцарскими гвардейцами, одетыми в парадную форму. Кардиналы в пурпурных сутанах, выстроившись в четыре ряда, стояли на коленях у гроба. Толпа проходила вдоль этой армии прелатов, огибая катафалк, а потом медленно двигалась к выходу.

Прижавшись спиной к столбу, Валентина думает: как бы поступила эта чинная толпа печальных людей, если бы она вдруг завопила во все горло: «У меня есть доказательства, что папа убит и убили его кардиналы!» Она закрывает глаза, чтобы больше не видеть живых призраков, которые идут мимо, почти касаясь ее. Если бы она крикнула это и перекричала орган, тысячи безымянных лиц, несомненно, повернулись бы в ее сторону и улыбнулись ей, приняв за сумасшедшую. Потом они продолжили бы свое безмолвное шествие, а швейцарские гвардейцы незаметно схватили бы ее и сдали бы своему командующему. Нет, они бы бросились на меня и съели меня заживо.

Валентина вздрагивает при этой мысли и ничего не говорит. Она позволяет этому потоку людей подхватить ее и потащить к выходу. Уплывая по течению, она все же оглядывается и видит начальника гвардии. Он что-то шепчет на ухо камерлингу Кампини, который стоит на коленях на молитвенной скамейке. Камерлинг слушает его, не поднимая головы, а потом сам шепчет несколько слов ему на ухо. Похоже, Кампини в ярости. Великан выпрямляется, делает знак отряду гвардейцев и исчезает в потайной двери. Гвардейцы следуют за ним.

Молодая женщина пытается расталкивать толпу локтями, чтобы скорее добраться до выхода, но в соборе слишком тесно. В результате ей лишь достаются сердитые взгляды и сказанные шепотом упреки. Через десять минут она наконец выходит на паперть, которую поливает дождь. Швейцарцы уже стоят перед входом. Их командующий занял место у верхнего конца лестницы и смотрит на проходящую мимо толпу. Нет, не просто смотрит: он изучает лица. Валентина дрожит под продувающим площадь ветром. Она хотела бы отойти назад, но не может этого сделать из-за толпы. Тогда она укрывается под зонтом какого-то паломника, благодарит его за помощь и прижимается к нему, когда процессия проходит мимо гвардейцев. Она чувствует, как взгляд великана задерживается на зонте. Стараясь не слишком сильно сжимать руку паломника, она идет вперед. Получилось! Она уже внизу лестницы. Исчезая в толпе, Валентина бросает взгляд через плечо. Великан смотрит в другую сторону. Она отпускает руку паломника и пробирается дальше между колоннами, которые стоят вдоль площади. Потом она бежит по мокрым мостовым Борго-Санто-Спирито и за несколько широких шагов достигает моста, переброшенного через Тибр. Здесь, стуча зубами под ливнем, она включает свой мобильник и набирает личный номер Марио Канале, главного редактора «Коррьере делла Сера».

152

Тревожный звук рога завывает в темноте. Инквизитор и его охранники взбегают по лестницам на верхние этажи монастыря. Ландегаард оказывается в широком коридоре с плавно поднимающимся полом. В конце коридора – дверь в прачечную. Инквизитор бьет по ней плечом так, что она едва не слетает с петель. Дверь открывается.

Тот, кто трубил в рог, стоит на коленях в пыли. Остальные охранники из верхней группы бледны как смерть. На столах трапезной лежат привязанные пеньковыми веревками тела убитых затворниц. С наступлением оттепели эти распухшие трупы начали разлагаться, и теперь телесные жидкости вытекают из-под одежд прямо на пятна крови на полу. Их запахи смешиваются с запахом прокисшего супа, остатки которого высохли на дне мисок.

Ландегаард долго осматривает трупы. Переходя от стола к столу, он обнаруживает следы ужасных мучений, которым были подвергнуты затворницы. С каждым новым шагом спазм в его желудке становится сильнее. Выколотые глаза, вырванные языки, следы надругательства на половых органах, руки и ноги, с которых содрана кожа. Такие жесточайшие пытки иногда, в крайних случаях, применяла Святейшая инквизиция. Но здесь в действиях мучителей было столько ненависти и ярости! Это могли сделать только пособники Сатаны или грубые наемные солдаты. Те, кто пытал монахинь, не просто добивались от них признания. Они еще хотели отомстить за что-то, словно их самих когда-то допрашивали так же. Ландегаард роется в своей памяти. Последний раз Инквизиция применяла подобные пытки сорок лет назад в тюрьмах короля Франции. Тогда тамплиеров пытали много месяцев подряд, прежде чем они наконец сознались в своих преступлениях.

К инквизитору подходит один из его охранников. Ландегаард поворачивается к нему, и тот протягивает ему медальон, найденный в пыли. Ландегаард наматывает цепь на свою одетую в перчатку ладонь и осматривает подвеску. Пятиконечный крест и в центре – демон с головой козла. Символ Воров Душ.

Он осматривает другие трупы. Каша вместо лиц, тела истерзаны. Ландегаард напрасно пытается определить, какое из тел – останки матери Габриэлы. Четырнадцать трупов здесь и еще семь несчастных затворниц, которых Воры Душ сбросили живыми со стены. Двадцать одна служительница Бога погибла в ту ночь. Ландегаард подходит к одному из своих нотариусов: тот нашел монастырский реестр. Еще одна затворница умерла от гриппа в начале зимы. Нет только настоятельницы: охранники не нашли никаких ее следов.

Последний стол пуст, но на нем осталась засохшая кровь. Ландегаард подходит к нему, наклоняется и поднимает с пола куски пеньки, упавшие на пол. На этом столе пытали мать Габриэлу в то же время, когда терзали ее затворниц. Должно быть, не добившись от них ответа, Воры Душ ушли обыскивать крепость. А монахиня воспользовалась этим и убежала.

Ландегаард проводит взглядом по высохшим кровавым следам на полу. Старая затворница нашла в себе силы встать и дойти до другой двери, которая ведет из трапезной во двор монастыря.

Идя по этому следу, Ландегаард останавливается в коридоре перед огромной мортлейкской шпалерой. Отпечатки ног кончаются в этом месте. Инквизитор поднимает ковер и видит на стене кровавые следы рук затворницы. Он прижимает пальцы к тем же местам стены, и раздается щелчок. В стене открывается проем, через который в коридор врывается поток ледяного воздуха. По другую сторону проема видна лестница, которая спускается в темноту. Такой потайной ход есть во всех христианских монастырях и укрепленных аббатствах. Архитекторы, которые строят монастыри, называют его «путь бегства». Этим спасительным путем монахам или монахиням полагалось убегать в случае смертельной опасности. Этот тайный ход должен кончаться за много километров от монастыря. По этому ходу бежала из монастыря мать Габриэла.

153

Идя по мосту через Тибр, Валентина слышит, как в пустоте несколько раз звонит ее мобильник. Потом Марио наконец нажимает кнопку приема. Главный редактор «Коррьере» чувствует по голосу молодой женщины, что у нее что-то не в порядке, и как можно скорее переходит к делу:

– Я полагаю, ты звонишь мне не для того, чтобы поговорить о дожде?

– Я в дерьмовом положении, Марио.

– Я тебя слушаю.

Женщина-комиссар в нескольких словах объясняет, что произошло. Когда она кончает говорить, Марио молчит несколько секунд, а потом произносит:

– О’кей. Я сейчас же звоню в нашу газету и даю указание остановить печатные станки и изменить первую полосу.

– А я? Что делать мне?

– Подойди ко мне через десять минут на террасе отеля «Абруццы» перед Пантеоном. Принеси мне туда запись Баллестры.

– А почему не прямо в газету?

– Ты мне сказала, что считаешь, что люди из братства Черного дыма идут за тобой по пятам?

– Да.

– Вот почему идти в газету опасно. Если камерлинг участвует в заговоре, он прикажет наблюдать за передвижениями людей в офисах римских ежедневных газет. Так что держись как можно незаметнее, оставайся стоять посреди толпы и точно в срок встречайся со мной у Пантеона.

Тишина, а потом:

– Валентина!

– Да?

– Если папа действительно был убит братьями Черного дыма, тебе угрожает смерть. Поэтому береги свой зад и держись подальше от фонарей.

Щелчок: разговор окончен. Валентина слышит шаги за своей спиной, вздрагивает и оборачивается. Сзади никого нет. Вдали волна свеч стекается к куполам собора Святого Петра. Весь Рим в трауре. Увидев, как плотно прижаты друг к другу паломники, Валентина внезапно понимает, что любой убийца быстро прикончит ее в этой тесноте. Удар кинжала в спину, а потом ее труп будет переброшен через парапет и исчезнет в грязной воде Тибра… В толпе так легко умереть.

154

– Мария!

Отец Карцо следит взглядом за Марией Паркс. Она идет по трапезной и осматривает столы. Потом она наклоняется, словно нашла что-то на земле. Когда Мария выпрямляется, у нее в руке ничего нет, однако она смотрит на свою ладонь. Потом она продолжает свой путь, но теперь внимательно изучает взглядом пол, словно идет по давно стершимся следам. Перед источенной червями дверью, которая ведет на монастырский двор, она принюхивается к воздуху. Карцо идет за ней. Она останавливается возле стены и водит по ней кончиками пальцев. Раздается щелчок, и стена отодвигается в сторону. Паркс берет из рук Карцо факел. Его пламя освещает очень старую лестницу, которая спускается в темноту.

– Куда ведет этот коридор, Мария?

155

Ландегаард взмахивает факелом, который ему подал один из его охранников, и входит в коридор. Он видит следы затворницы на ступеньках. Ниже он замечает место, где старая монахиня прислонилась к стене. Судя по тому, сколько крови осталось на этом месте, мать Габриэла долго стояла там без движения. Конечно, она собиралась с силами, чтобы продолжить путь.

Инквизитор водит перед собой шипящим факелом, ища следующие следы, и продолжает спускаться в чрево скалы. Стены туннеля покрыты инеем. Ему кажется, что он спустился с последней ступеньки много часов назад. Стены туннеля изгибаются. Теперь инквизитор идет по узкому желобу. Он замечает туннель, который отходит от основного подземелья, и принюхивается. Из туннеля пахнет мусором – это монастырский мусорный желоб. Ландегаард вытягивает руку и освещает стены. На них остались следы замерзшей крови. Мать Габриэла ползла в этом направлении.

На губах инквизитора мелькает улыбка: он вспомнил, что видел в тайных залах монастыря люк для мусора. В этот люк затворница, должно быть, выбросила евангелие и череп Януса перед тем, как попала в руки Воров Душ.

Ландегаард делает несколько шагов по главному переходу и находит в нем следы, которые затворница оставила, возвращаясь из мусорного желоба. Он идет дальше, освещая путь факелом, пламя которого все сильнее пляшет под воздействием потоков воздуха. И проходит около километра, глядя на белую точку, которая становится все больше, – выход из коридора. Затворница потеряла так много крови, что Ландегаард каждую секунду ждал, что споткнется о ее труп. Но он ошибся: она выжила. Бог знает, какая сила помогла ей устоять.

Скоро факел становится не нужен Ландегаарду. Он затаптывает огонь каблуком, бросает обгоревший остаток через плечо и за несколько широких шагов доходит до тяжелой решетки, запирающей вход в туннель. На ее ржавых прутьях осталось немного крови. И еще немного крови на замке: этот след затворница оставила, когда ощупывала его, вставляя ключ. Своим пропуском он отпирает замок и открывает решетку. Перед ним встают вершины Альп.

Глаза Ландегаарда слезятся от ослепительного света, который заставляет искриться снег. Он проводит рукой по плоскому камню, который стоит около выхода. Если бы ему пришлось бежать этим путем, именно здесь он оставил бы сообщение инквизиторам.

Продолжая смотреть на белые скалы Альп, он проводит пальцами по прожилкам камня. Затворница действительно выбила здесь своими молотками сообщение о том, куда направляется. Она шла в аббатство-крепость Верхнее Маканьо. Этот мужской монастырь ордена траппистов возвышается над ледяными водами озера Лаго-Маджоре. Его монахи снимают шкуры с животных и занимаются тихим ремеслом кожевников. Это к ним затворницы возили Евангелие от Сатаны, чтобы монахи переплели его в несколько слоев кожи и заперли переплет отравленным замком. Потом сами монахини вплели в кожу те странные красные нити, которые светятся только в темноте.

Посиневшие от холода губы инквизитора изгибаются в улыбке. Ландегаард снимает с пояса свой охотничий рог и изо всех сил дует в него. Пока звуки его сигналов отдаются от вершин, он отыскивает взглядом дорогу по горным гребням. Обледеневшая крутая дорога, петляя, доходит до далеких границ Венгрии. Это очень опасный путь. Именно в этом направлении затворница шесть месяцев назад бежала из монастыря, унося с собой высохший череп и старую книгу.

156

Наступила ночь. Луна и звезды освещают вершины гор странным синеватым светом. Обессилевшая Мария Паркс устало опускается на тот камень, где когда-то старая затворница обозначила конечный пункт своего пути. От плоской плиты, которую ощупывал пальцами Ландегаард, остался лишь старый, покрытый мхом камень.

– Мария, ты в порядке?

Стуча зубами от холода на ветру, молодая женщина чувствует, как рука отца Карцо сжимает ее плечо. Ее сознание цепляется за это прикосновение. От видения, которое только что закончилось, у нее еще стучит кровь в висках. Запах Ландегаарда блуждает в ее уме. Мария нагибается. У нее начинается рвота – не только из-за этого запаха, но и от воспоминания о теле Ландегаарда. Руки и ноги – уже ее собственные, но им пока не удается вернуться к их обычному размеру. Новый приступ рвоты заставляет ее согнуться пополам. Когда она выпрямляется, священник смотрит на нее с тревогой.

– Не волнуйтесь, Карцо: я вернулась.

Сказав это, Мария вздрагивает: ее голос не в лучшем состоянии, чем тело.

157

Проталкиваясь сквозь густое человеческое месиво, Валентина сворачивает влево и выбирается из толпы верующих на безлюдные улицы Рима.

Меньше чем за десять минут она доходит до площади Навона. Здесь она попадает в другую процессию и дальше как будто плывет по океану свеч. Их огоньки на секунду освещают облитые слезами лица и спящих детей. Валентина обгоняет эту толпу и останавливается на секунду у лотка с вафлями, чтобы вдохнуть аромат теплого хлеба. В тот момент, когда море свеч снова смыкается вокруг нее, она оглядывается – и застывает на месте. На противоположном конце площади только что появились два монаха. Они легко движутся вперед среди верующих. Их головы накрыты широкими капюшонами, под которыми глаза обоих слабо блестят в свете свеч. Валентина продолжает путь и через несколько метров оглядывается снова. Монахи уже в центре толпы. Они как будто скользят по земле, и, кажется, никто в этой тесной толпе даже не замечает их присутствия. О господи! Это они…

Обезумев от ужаса, Валентина ускоряет шаг и входит в узкий переулок, который ведет к Пантеону. Каблуки Валентины соскальзывают в щели между камнями мостовой. Едва не вывихнув лодыжки из-за этих щелей, она сбрасывает с ног туфли и бежит, не обращая внимания на ледяную воду, намочившую ее чулки. Задыхаясь, она мчится к блестящим вдали огням фонарей. Собаки, мимо которых она пробегает, лают, словно хотят сказать Ворам Душ, что она здесь. Перестань бредить, Валентина, и беги!

Перед тем как подойти к Пантеону, молодая женщина оборачивается и вглядывается в темноту сквозь порывы дождя. Никого. Она прячется в тени одной из статуй и начинает осматривать площадь.

Валентина видит Марио, который выходит из такси в нескольких метрах от отеля «Абруццы». В следующую секунду она холодеет от ужаса: те два монаха только что появились в противоположном конце Пантеона и идут к Марио. А главный редактор вместо того, чтобы смотреть перед собой, набирает номер на клавиатуре своего мобильника. Марио, умоляю тебя, подними глаза.

Теперь между монахами и Марио всего тридцать метров. Валентина видит, как один из них вынимает кривой кинжал. Лезвие блестит в свете фонаря.

– Марио! Беги, черт бы тебя побрал! – кричит она во весь голос.

Но дождь заглушает ее слова. Монахи уже в десяти метрах от Марио. А он остановился под дождем и снова набирает номер: должно быть, первая попытка не удалась. Потом, не поднимая головы, он прижимает телефон к уху и идет дальше. Валентина уже собирается выбежать под дождь, но в этот момент звонит мобильник, который висит у нее на поясе. Она нажимает на кнопку приема и со слезами на глазах слышит голос Марио:

– Валентина, какого черта ты делаешь?

– Марио! Берегись! Они впереди тебя!

Главный редактор останавливается.

– Что такое? Что ты говоришь?

– Черт возьми, Марио! Монахи! Они сейчас убьют тебя!

Она видит, как журналист поднимает глаза, и в этот самый момент кинжал монаха вонзается ему в живот, над пупком. Главный редактор роняет мобильник и поворачивает голову к Валентине. Она бросается к нему, но не успевает прийти на помощь: монах вынимает свое оружие из раны, вытирает его о костюм Марио и поворачивается к ней.

Часть девятая

158

Лаго-Маджоре, Италия, 21:00

Мария Паркс и отец Карцо не обменялись ни словом, пока их автомобиль класса четыре на четыре мчался сквозь ночь, наверстывая время. Три часа пути по Швейцарии и через перевал Сен-Готард. Семьсот лет назад Ландегаарду с его отрядом понадобилось больше десяти дней, чтобы перейти Альпы.

Они припарковали автомобиль на берегу озера Лаго-Маджоре и пешком дошли до обугленных развалин аббатства Верхнее Маканьо. Эта крепость средневековых монахов-траппистов долго защищала миланцев от варваров. Теперь от нее остались лишь четыре обрушившиеся постройки и участок крепостной стены длиной в несколько метров, который зарос ежевикой. Уцелела еще часть монастырского двора, и местные дети жгут там костры и рассказывают друг другу страшные истории.

Карцо повернулся к Марии. Глядя перед собой словно в пустоту, она указала на старую часовню, облупившиеся стены которой примыкали к остаткам монастыря. В эту часовню они и вошли. Мария села в старинное кресло, предназначенное для священников, совершавших богослужение. Изъеденные временем ножки кресла заскрипели под тяжестью ее тела. Точно так же скрипело кресло затворницы в трапезной монастыря Богородицы на горе Сервин. И обивка такая же – пыльный красный бархат, который пахнет ушедшими веками.

– Вы готовы?

– Да.

Мария поворачивает голову в сторону бойниц, прорезающих стены Маканьо. Через одну из этих узких щелей видно отражение луны на поверхности озера Маджоре.

– Теперь закройте глаза.

Мария в последний раз смотрит на обветшавшие стены и перевернутые молитвенные скамьи. Потом она закрывает глаза и открывает свой ум для голоса Карцо.

– Я посылаю вас в одиннадцатый день после убийства на горе Сервин. Согласно путевым записям, инквизитор Ландегаард и его отряд подъехали к крепости Маканьо на рассвете 21 июля 1348 года. Мы знаем, что здесь случилось что-то, чего Ландегаард не предвидел. Но что это было, мы не знаем. Однако события этого дня, несомненно, станут ключом к тайне евангелия. Мария, будьте очень осторожны и ведите себя благоразумно, поскольку нам известно, что Ландегаард не был здесь желанным гостем. Более того, он здесь едва не погиб. Именно по этой причине нам непременно нужно узнать, что и почему произошло с траппистами из Маканьо после отъезда инквизитора.

Голос священника постепенно становится тише, и молодая женщина снова чувствует, как ее тело вытягивается, ладони расширяются под кожей, ноги удлиняются. Ее туловище покрывается волосами, мышцы становятся толще. Она чувствует слабый запах грязи от своих подмышек и живота. Вслед за ним, как раньше на горе Сервин, в жарком воздухе возникают другие запахи. Они появляются один за другим, как штрихи на картине, – сочные запахи горячего камня, меда и крапивы. Появляются и звуки – шуршание пчел в улье, журчание воды, текущей по камням, стук копыт по щебню дороги, жужжание насекомых, топот и фырканье лошадей на склоне. Потом остаток сознания Марии Паркс отмечает те ощущения, которые она уже чувствовала, когда в первый раз входила в шкуру Ландегаарда. Она узнает трение поводьев о ладони и дрожь боков его лошади под его бедрами.

В тот день стояла ужасная жара. Но ни палящее солнце, ни жаждущие крови комары не смогли нарушить покой главного инквизитора. Томас Ландегаард снова спал в седле, согнув спину и опустив голову на грудь. Но вот он выпрямляется, открывает глаза и смотрит на глубокие воды Лаго-Маджоре. Вдали на фоне красного заката видны башни Верхнего Маканьо.

159

Ландегаард и его спутники десять дней скакали по гребням гор, которые соединяют гору Сервин с отвесными скалами кантона Тессин, который по-итальянски называется Тичино. На рассвете шестого дня карета одного из нотариусов перевернулась и упала в пропасть. Ландегаард встал в стременах и, наклонившись над пропастью, смотрел, как разбитая карета, подпрыгивая, катилась вниз по отвесному склону. Потом, даже не взглянув на оставшихся в живых спутников, он знаком велел им продолжать путь.

На закате того же дня они много часов подряд искали глазами очертания монастыря ордена Марии в Понте-Леоне: его башни должны были уже появиться на горизонте, а потом доехали до его обожженных стен и разбили лагерь в этом печальном месте. Ландегаард стал осматривать столбы монастыря и в конце концов нашел на них надписи, которые искал. Затворница останавливалась здесь. Она пробыла в монастыре всего несколько часов и успела только перевязать свои раны. Потом монахини ордена Марии обнаружили реликвии, которые она несла с собой, и несчастная женщина должна была продолжить свой одинокий путь. Она ушла в Маканьо. Что было дальше, Ландегаард догадался без труда, когда обнаружил тела монахинь, прибитые гвоздями к дверям монастыря. Значит, Воры Душ бросились в погоню за затворницей.

С первыми лучами зари люди Ландегаарда продолжили путь. Они начали спускаться с гор в направлении озера Лаго-Маджоре, которое находилось в долине, далеко внизу. Становилось все теплее. Начальник так торопил их, что до самых стен Маканьо они останавливались лишь на короткие передышки.

Мария Паркс стонет во сне. Она только что обнаружила воспоминания об этих десяти печальных днях в памяти инквизитора, который проснулся, подъезжая к аббатству-крепости.

160

Подъехав к подножию монастырских укреплений, инквизитор натягивает поводья своего коня и поднимает вверх руку в перчатке. Сзади него повозки останавливаются, заскрипев колесами.

Ландегаард вслушивается в тишину – ни звука, даже вороны не каркают. Он встает в стременах и три раза кричит, обращаясь к стенам: «Есть здесь кто-нибудь?» Его крик отдается от стены эхом и гаснет в воздухе, сливаясь с гудением насекомых. Ландегаард снова прислушивается – ничего не слышно. Тогда он указывает на механизм, который виден через решетку и управляет подъемным мостом. Стрелки снимают с плеч свои арбалеты и готовятся к выстрелу, но в этот момент со стены доносится слабый голос: «Кто идет сюда в эти дни чумы?» От неожиданности Ландегаард натягивает удила, они щелкают во рту коня, и животное встает на дыбы, подняв облако пыли. Инквизитор поднимает глаза и видит над зубцами верхушку головы с выбритой на макушке тонзурой. Он складывает руки рупором и кричит:

– Эй, на стене! Мое имя Томас Ландегаард, главный инквизитор провинций Арагон, Каталония, Прованс и Милан. Мне поручено объехать монашеские общины в горах, чтобы убедиться, что c этими крепостями Бога не случилось ничего дурного. Сообщаю тебе, мессир монах, что чума теперь ушла на север. Теперь нет никаких причин, чтобы я орал, как ворона, пока ты не соизволишь опустить мост и принять посла из Авиньона.

Рядом с первой тонзурой с обеих сторон появились другие. Легкий ветерок донес до ушей Ландегаарда голоса траппистов – монахи взволнованно перешептывались. Он уже готов рассердиться на них, но в это время первая тонзура снова поднимается над зубцами.

– Ваше превосходительство! Наша община, слава Богу, избежала мора. Но мне сказали, что вы должны ехать без остановки в аббатство Санта-Мадонна-ди-Карванья, которое стоит над озером Комо. Бродяги кричали нам, что месяц назад великое зло принесло там смерть и опустошение нашим братьям цистерцианцам.

Ландегаард поворачивается к своим людям и улыбается им, а они улыбаются в ответ.

Потом он кричит:

– Вот как – встречный огонь! Брат траппист, это мне кажется по меньшей мере подозрительным! Инквизитора моего ранга не интересуют советы бродяг, куда ему ехать выполнять его поручение. И я вам это покажу. Сейчас же опустите мост: я должен своими глазами увидеть, что болезнь вас пощадила. Опустите его немедленно или, клянусь вам, это сделают мои тараны!

Теперь тонзур над зубцами много, они снуют из стороны в сторону. Инквизитор насчитывает шестнадцать голов и еще примерно двенадцать фигур, которые мечутся из стороны в сторону и размахивают руками. Скрипит цепь: невидимые руки поднимают решетку. Ландегаард приказывает арбалетчикам идти впереди него и пришпоривает коня.

Инквизитор въезжает в крепость и видит, что теперь трапписты собрались все вместе во дворе. Сорок грязных испуганных монахов, которые чудом спаслись от моровой болезни. Судя по костям и черепам, которыми усеяна земля во дворе, они питались мясом собак и ворон. В пыли кончают разлагаться и другие остатки пищи – скелеты кошек и крысиные хвосты. И кости сов, которые старики грызли, чтобы обмануть голод. Значит, вот до каких крайностей чума довела гордых кожевников из Маканьо. В этом тяжело признаться. И все же что-то здесь не так. Трапписты, кажется, похудели, но рясы на них не висят свободно: на животах сохранились остатки жира. И в глубине их взглядов горит какой-то странный огонь.

161

Арбалетчики распределяют между собой линии стрельбы, а сам Ландегаард наклоняется к одному из охранников. Тот шепчет ему несколько слов на ухо, инквизитор выпрямляется в седле и, повернувшись к монахам, говорит:

– Мне сообщили, что родник, который снабжает ваш монастырь водой, был отравлен трупом человека, зараженного чумой. Я жду ваших объяснений по этому поводу.

В ответ – гробовая тишина. Потом из группы монахов доносится чей-то хриплый голос:

– Монсеньор, мы растапливали снег и пили дождевую воду.

Один из нотариусов раскрывает толстую кожаную книгу и кладет ее на колени Ландегаарду.

Инквизитор просматривает несколько страниц.

– Я могу принять это объяснение в той части, которая касается зимнего снега. Но, согласно записям, которые вели бальи Комо и Карваньи[5], весной было всего четыре грозы.

Снова молчание.

– Будьте добры поднять рукава и показать руки моим нотариусам.

Монахи выполняют приказ и этим выносят себе приговор: становятся видны порезы, которыми покрыты их грязные руки. Высохнув от жажды без воды, трапписты дошли до того, что резали себя и пили собственную кровь. Охранники вращают рукоятки арбалетов, натягивая кожаные ремни спусковых механизмов. Монахи падают на колени в пыль и умоляют инквизитора о пощаде. Он щелкает поводьями, и трапписты умолкают.

– Пусть вас судит за это Бог. Он, несомненно, пожалеет нас ради того, что Он заставил наши души вытерпеть в это гибельное время. Меня привели сюда не ваши заблуждения. Я ищу старую затворницу, которая бежала из своего монастыря на горе Сервин в середине зимы. Я знаю, что она проходила здесь, и ожидаю услышать от вас новости о ней.

В ответ – тишина. Ландегаард теряет терпение.

– Вы что, еще и съели свои языки? В моих записях сказано, что настоятель вашей общины – отец Альфредо из Толедо. Пусть он выйдет вперед и покажется мне.

По ряду коленопреклоненных монахов проносится шепот. Сгибая спину, к Ландегаарду подходит старый монах. Инквизитор поднимает ему подбородок рукояткой хлыста. Старик старается не смотреть ему в глаза.

– Когда-то в Пизе, в семинарии, я хорошо был знаком с вами, дон Альфредо. Если меня не подводит память, в то время вы скрывали пудрой уродливый шрам – след, который нож разбойника оставил на вашей щеке. Значит, голод и жажда стерли его с вашего лица?

– Его стерло время, ваше превосходительство.

Хлыст Ландегаарда свистит в воздухе и разрывает кожу монаха. Кровь старика брызжет в пыль, он вопит от боли, прижимая ладони к лицу.

– Теперь она вернулась на место, ваша уродливая рана, брат лгун.

Остальные монахи дрожат так, что их колени стучат одно о другое. Обращаясь к ним, Ландегаард рычит:

– Стадо свиней! Даю вам столько времени, сколько пролетит камень, который упадет из моей ладони на землю. За это время вы должны сказать мне, что стало с отцом Альфредо. Иначе я буду обязан приказать моим палачам допросить вас.

Из стоящего на коленях строя раздается дрожащий голос:

– Ваше превосходительство, отца Альфредо не стало месяц назад.

– От чего же он умер, позвольте узнать?

– По воле Божией. Он скончался, мы провели ночь у его тела, как положено, а потом похоронили его.

Ландегаард бросает вопрошающий взгляд на своих нотариусов. Один из них, старик Амброзио, задумчиво поглаживает свою бороду: он хорошо знает, как черна человеческая душа. Инквизитор тоже не верит ни слову из того, что только что услышал.

– Тогда отведите меня на кладбище и покажите мне его могилу.

У его ног как молния сверкнул клинок: монах, которого Ландегаард ранил, выхватил кинжал и бросился на инквизитора. Тот поднимает коня на дыбы и этим отклоняет лезвие в сторону. Кинжал вонзается в шею коня. Стрела из арбалета свистит в воздухе и вонзается трапписту в горло. Пока конь падает в пыль, Ландегаард успевает спрыгнуть с него и приказывает окружить остальных монахов. Оставив их под надежной охраной, он приказывает открыть могилу отца Альфредо и ничуть не удивляется, обнаружив, что она пуста. Он приказывает своим людям обыскать монастырь сверху донизу.

Через несколько минут из подвалов доносится звук рога, и Ландегаард присоединяется к своим людям, которые только что нашли в монастырском погребе тело несчастного настоятеля. С трупа срезана часть мышц. Места срезов натерты крупной солью, чтобы мясо не испортилось. День за днем монахи отрезали куски от боков и жирных частей тела отца Альфредо. Ландегаард вздрагивает, представив себе, как их старые беззубые рты жевали эту плоть.

Всю ночь инквизитор допрашивает монахов под пыткой, чтобы заставить их сказать, на какую постыдную судьбу они обрекли затворницу. В конце концов он услышал среди криков и воплей, что старая монахиня на тринадцатый день своего бегства действительно подошла к воротам их монастыря. Она кричала у монастырских стен, что идет с горы Сервин и просит убежища на одну ночь. Но трапписты не впустили ее, только бросили ей в ответ несколько кусков хлеба и ругательства. И еще несколько плевков.

Самый молодой монах из этой несчастной общины, крича во все горло от боли, когда тиски ломали ему кости, добавил, что слышал, как она стучала чем-то по скале возле подъемного моста, а потом видел, как она уходила в восточном направлении.

– А что было после этого? – спрашивает инквизитор и посыпает раны трапписта крупной солью. Монах вскрикивает от боли. – Говори, проклятый!

– Через два дня к воротам подъехали всадники и громко закричали, что они ищут затворницу, убежавшую с горы Сервин. Мы сказали им, чтобы они шли своей дорогой. Но они стали взбираться на наши стены так легко, будто ступни у них изогнуты, как копыта у козлов.

– Не останавливайся, пес! Они узнали, куда пошла затворница после того, как вы ее прогнали?

– Ради бога, ваше превосходительство! Они заставили нас сказать им это.

– Тогда почему они вас пощадили?

Траппист хохочет безумным смехом, выпрямляется и плюет инквизитору в лицо.

– А как ты думаешь – почему, грязный выродок Бога? Мы отреклись от Богородицы и поклонились Дьяволу, чтобы они сохранили нам жизнь!

Пока палачи продолжают терзать осужденных, Ландегаард бегом мчится к решетке, запирающей вход. Он уже давно заметил ту скалу, на которой затворница написала, где собирается сделать следующую остановку в пути. Его пальцы с лихорадочной быстротой ощупывают поверхность камня. Внезапно он замирает.

– Господь всемогущий и милосердный! Цистерцианское аббатство Санта-Мадонна-ди-Карванья.

162

– Проснитесь, Мария!

– Несчастная! Она бросилась прямо в пасть чуме, – раз за разом повторяет низкий голос, который звучит из уст Марии Паркс. Глаза молодой женщины выкатились, голова откинулась на спинку кресла. Карцо уже несколько минут щупает ее пульс. Маленькая синяя вена начинает биться все сильнее по мере того, как Мария застревает где-то в глубине своего транса. Внезапно она начинает биться в судорогах. Карцо делает ей укол адреналина, чтобы поддержать сердце, которое делает больше ста семидесяти пяти сокращений в минуту.

– Держитесь, Мария! Я веду вас обратно.

Адреналин обжигает артерии Паркс, она громко кричит и наконец выныривает из своего видения. А потом открывает глаза и жадно вдыхает воздух, словно только что тонула. Она чувствует себя так, словно плывет в воде. Карцо неумело прижимает ее к себе и укачивает, чтобы согреть. Молодая женщина в ужасе.

– Что случилось, Мария? Что вы видели?

Разбитым голосом, который еще искажают ноты голоса Ландегаарда, Мария рассказывает отцу Карцо, чем закончилось видение. Глаза священника, когда он слушает, становятся круглыми от изумления. Бесчувственный Ландегаард, которого не тронули слезы людоедов, приказал похоронить монахов из Маканьо живыми. Потом инквизитор и его подчиненные подожгли монастырь и уехали от этого места по гребням гор той дорогой, по которой за несколько месяцев до них шла затворница, – в сторону Доломитовых гор.

Слезы Марии текут по щеке отца Карцо. Он чувствует их и крепче сжимает Марию в объятиях. Она была свидетельницей зверств инквизиции. Нужно время, чтобы ее ум освоился с тем, что она видела.

– Вы сказали, что затворница направилась к цистерцианскому аббатству Санта-Мадонна-ди-Карванья. Это верно?

– Да.

– О’кей, пока этого достаточно. Нужно остановиться, иначе ваши трансы в конце концов убьют вас.

– Значит, мы бросаем дело?

– Нет, это невозможно. Но теперь я знаю, что затворница не доверила книгу ни одной из общин, у которых просила убежища во время своего бегства.

– Может быть, она сумела отдать книгу цистерцианцам из Карваньи?

– Я думаю, что у нее не было такого намерения. И к тому же трапписты из Верхнего Маканьо по крайней мере в одном случае сказали Ландегаарду правду.

– В каком?

– Обитатели аббатства Карванья действительно погибли в том году от чумы. По данным наших архивов известно, что они впустили беременную женщину, не зная, что она несла в себе болезнь. Если затворница и стучалась в двери этого монастыря, ей никто не открыл: там были одни трупы. Поэтому мы отправимся прямо в монастырь Больцано, где Ландегаард и его люди нашли свою смерть и где Церковь окончательно потеряла след книги. След затворницы обрывается там.

Паркс вспоминает последнее письмо инквизитора, которое прочитала в библиотеке денверских затворниц. Ландегаард писал папе, что призраки его собственных людей выбивали дверь донжона, в котором он укрылся.

– У меня… не хватит сил снова пережить это.

– Не бойтесь, Мария, я не сошел с ума и не пошлю вас к Ландегаарду в его последние минуты перед смертью. Вы этого не выдержите.

Мария прижимается к священнику и чувствует, как удары их сердец смешиваются в тишине. Она знает, что Карцо лжет. Снова слезы вытекают из ее глаз.

– Я все-таки буду должна войти в тело затворницы, чтобы найти евангелие.

– Я буду с вами.

– Нет, Альфонсо. Я одна буду скрести ногтями кладбищенскую землю, когда августинки похоронят труп затворницы. Я буду одна, и ты это знаешь.

Карцо чувствует дыхание Марии на своей щеке. Его глаза тонут в ее полном ужаса взгляде. Губы молодой женщины касаются ее губ.

– Мария…

Еще немного он пытается сопротивляться, потом закрывает глаза и целует ее в ответ.

163

Рим, 22 часа

Кардинал Патрицио Джованни нервничает на заднем сиденье лимузина, который подъехал забрать его в квартал Колизея. В Ватикане стоит странная тишина. Все опустело, все замерло в ожидании: Церковь как будто затаила дыхание. Даже толпа паломников, которые по-прежнему собираются на площадь Святого Петра, кажется, шумит не больше, чем шумела бы армия привидений. Но главная причина беспокойства кардинала Джованни не эта. Пока лимузин с трудом прокладывает себе путь среди процессий, кардинал с тревогой думает о том, что с момента смерти папы все происходит не по норме. Во всяком случае, все, что предписывают правила приличия и священные установления Церкви. Несколько часов назад кардинал-камерлинг Кампини даже объявил, что его святейшество будет похоронен немедленно, и отменил предписанные приличиями траурные дни между похоронами и конклавом. Такого не было уже много столетий.

В середине второй половины дня старый камерлинг поднялся на трибуну собора и объявил эту новость коллегии кардиналов. Свое решение он объяснил тем, что из-за волнений, которые происходят в христианском мире, необходимо срочно избрать нового папу. Джованни вспомнил ропот, который пронесся по рядам прелатов. Потом, объявив о роспуске собора согласно статье 34 апостольской конституции Universi Dominici Gregis, Кампини созвал кардиналов на конклав, который откроется сразу после похорон. С этого момента на Рим и опустилась гробовая тишина. Что-то вошло в Ватикан и теперь овладевает им.

Кардинал Джованни смотрит через окна лимузина на мокрые улицы старого города. В салоне автомобиля пахнет кожей и старым солодом. Этот коллекционный «бентли» принадлежит кардиналу Анджело Мендосе, государственному секретарю Ватикана и первому министру Церкви. Сразу после заявлений камерлинга, когда в зале шелестели голоса участников собора, комментировавших его слова, морщинистая рука Мендосы положила конверт на столик Джованни. А тот притворился, что продолжает собирать со столика свои документы, и незаметно накрыл ими конверт. Джованни глядел вслед старому прелату, пока тот, шурша сутаной, уходил из зала. Потом он укрылся от чужих взглядов и открыл конверт. Внутри был обычный листок бумаги, на котором Мендоса набросал несколько слов на латыни. Они означали: «Глаза безумного открыты, но мудрый идет во тьме».

Джованни улыбнулся, читая эту новую версию цитаты из Екклесиаста. Мендоса переставил местами подлежащие. В оригинале это изречение звучало по-другому: «Глаза мудрого открыты, но безумный идет во тьме». Теперь, снова разворачивая листок – в первый раз он это сделал в своем гостиничном номере сразу после того, как ушел с заседания собора, – Джованни даже не думает улыбаться. Он смотрит на фразы, написанные красными чернилами, и строчки качаются перед его глазами. Это светящиеся чернила, которые видны только в темноте, когда первоначальный текст перестает быть виден. Рыцари ордена архивистов до сих пор применяют это искусство затворниц, когда хотят сообщить один другому какой-то секрет. Джованни еще раз перечитывает красные строки, которые словно плавают в глубине бумаги.

«Мой лимузин заберет вас в 22 часа Возле дома 12 на улице Сан-Грегорио.

Ни с кем не разговаривайте.

Вы в опасности».

Джованни складывает записку и кладет ее в карман своей сутаны. Кардинал Мендоса занимает второй по рангу среди высших должностных лиц Ватикана, верный друг только что угасшего папы, один из старой гвардии. Это Мендоса шесть месяцев назад посоветовал его святейшеству дать Джованни в его пятьдесят первый день рождения звание кардинала. Так Джованни стал самым молодым князем Церкви – и самым наивным тоже. Но, несмотря на свою неопытность по сравнению с этими хитрыми и злыми стариками, он быстро понял, что доверять кому-то одному лучше, чем не доверять никому. И он доверился тому, кто сделал его тем, кем он стал. Вот почему его так тревожит записка Мендосы и беспокоит тишина в Ватикане.

Прелат открывает глаза. Лимузин только что остановился перед въездом в тупик. В глубине тупика горят огни траттории. У служебного входа, укрываясь под зонтом, стоит метрдотель.

– Это здесь.

Прелат слегка вздрагивает от этих звуков: голос шофера, пройдя через переговорное устройство, стал металлическим. Затем он поворачивается к разделяющей их стеклянной перегородке. Водитель даже не оглянулся, когда говорил. Джованни открывает дверцу, смотрит на подошву своей туфли-мокасина, которая тонет в луже, и выходит из лимузина. Машина плавно трогается с места и уезжает.

Кардинал делает первый шаг в тупик. Метрдотель подходит к нему и тихо спрашивает:

– Вы Екклесиаст?

– Извините, я вас не понял.

Джованни смотрит в холодные глаза этого человека, а тот ждет ответа. Кардинал уже собирается отвечать, но замечает тени, которые затаились в тупике, – силуэты четверых людей. Лампа освещает лицо первого, Джованни узнает его и инстинктивно делает шаг назад: это капитан Сильвио Черентино, начальник ближней охраны покойного папы.

– Шут их возьми! Что здесь происходит и что делают швейцарские гвардейцы вне Ватикана?

– Синьор, я задал вам вопрос. Вы Екклесиаст?

Голос метрдотеля холоден как лед. Джованни замечает, что этот человек засунул руку под свою куртку и сжал в ладони оружие. Вздрогнув от страха, он отвечает:

– Глаза безумного открыты, но мудрый идет во тьме.

Рука метрдотеля отпускает пистолет, мышцы его лица расслабляются. Он протягивает вперед свой зонт, чтобы укрыть кардинала от дождя.

– Кардинал Мендоса ждет вас, ваше преосвященство.

Джованни бросает взгляд в глубину тупика – швейцарские гвардейцы исчезли.

164

На площади Святого Петра толпа паломников стала еще больше. Теперь их так много, что тихий шепот толпы похож на далекий рокот грома. Сотни тысяч губ произносят молитву среди леса свечей. Эта толпа похожа на чудовище – на гидру, у которой тысячи печальных лиц и неподвижных тел.

Кардинал-камерлинг Кампини смотрит на это приближающееся человеческое море с верхней ступени лестницы собора. Ему кажется, что все христиане мира идут к сердцу Рима. Они как будто чувствуют, что происходит внутри Ватикана.

Кампини замечает рядом внушительную фигуру начальника гвардии, который только что подошел к нему.

– Я вас слушаю.

– Ваше преосвященство, три кардинала не пришли.

Кампини выпрямляется.

– Кто? – спрашивает он.

– Кардинал – государственный секретарь Мендоса, кардинал Джакомо из Конгрегации Епископов и кардинал Джованни.

– Два первых достигли предельного возраста и не могут заседать в конклаве.

– Все-таки, ваше преосвященство, это государственный секретарь и глава Конгрегации Епископов – номер второй и номер шестой в Ватикане.

– Я напоминаю вам, что, поскольку номер первый умер, второй и шестой имеют не больше власти, чем двойка и шестерка в картах. Когда Святой престол вакантен, командует только камерлинг. А камерлинг – я.

– Вы думаете, они знают?

– Я думаю, они считают, что что-то знают. Но, что бы они ни затевали, уже поздно.

Тишина. Потом вопрос:

– Есть новости об отце Карцо и об этой ясновидящей Паркс?

– Они покинули аббатство-крепость Верхнее Маканьо и теперь направляются в монастырь Больцано.

– Евангелие обязательно должно быть в наших руках к началу торжественной мессы, а она начнется сразу после избрания Великого Магистра.

– Может быть, нам лучше вмешаться?

– Не беспокойтесь о том, что выше вашего понимания, майор. Никто не должен даже коснуться отца Карцо, пока не придет час.

– А как быть с отсутствующими кардиналами?

– Ими займусь я.

Кампини бросает последний взгляд на толпу.

– Поставьте вторую линию оцепления и заприте двери собора.

Начальник гвардии жестом приказывает своим подчиненным сомкнуть ряды. Потом он закрывает тяжелые двери за камерлингом, который исчезает внутри здания.

165

Метрдотель проводит кардинала в ту часть траттории, где находятся отдельные кабинеты, открывает дверь и отступает в сторону, пропуская Джованни внутрь. За дверью кардинал видит комнату, которая словно создана только для тихих звуков. Ее стены обиты тканью, а старый паркетный пол поскрипывает под его ногами. За единственным круглым столом, который установлен в центре комнаты, сидят кардинал Мендоса, кардинал Джакомо, глава Конгрегации Епископов, и старик в темном костюме и фетровой шляпе. Лицо этого старика так изрезано морщинами, что кажется, будто он все время улыбается.

Джованни вдыхает запахи сигары и ликеров, которыми пропитан воздух комнаты. Именно в таких маленьких комнатах, вдали от чужих ушей, прелаты встречаются в Риме, когда им надо поговорить о чем-то тайном. В Риме обсуждают те тайны, о которых в Ватикане не решаются говорить даже шепотом. Здесь один собеседник доверяет их другому между двумя глотками красного вина или двумя ложками кофе. Здесь плетут интриги, подготавливая падение для честолюбивых, опалу для могущественных и изгнание для тщеславных.

Джованни садится напротив кардинала Мендосы. Официант наполняет его стакан и ставит перед ним кусок пирога. Затем он шепотом спрашивает, будут ли посетители обедать. Старый кардинал делает рукой жест, означающий «нет». Официант исчезает, закрыв за собой дверь.

– Я позволил себе заказать порцию этого восхитительного пирога тирамису и графин этой граппы, от которой был бы в восторге сам Господь, – начал Мендоса.

– Не предпочли бы вы сказать мне, что здесь происходит, ваше преосвященство?

– Сначала поешьте, потом мы поговорим.

Джованни выполняет его желание. Смесь шоколада и спиртного обжигает ему горло. Потом он поднимает взгляд на Мендосу, который продолжает наблюдать за ним сквозь дым своей сигары. Старик в шляпе почти не прикоснулся к десерту. Он перекатывает сигарету во рту, потом зажигает ее от зажигалки с фитилем. Потом он поворачивается к человеку, который только что вошел в зал. Одежда на этом мужчине обычная, не форменная, и под мышкой у него толстый пакет. Этот человек кланяется старику в шляпе и шепчет ему в ухо несколько слов. Джованни напрягается: он понял, что эти двое – сицилийцы. Посланец отдает пакет старику и уходит. Старый сицилиец передает конверт Мендосе.

– Я вас слушаю, ваше преосвященство, – начинает Джованни. – Почему вы вызвали меня сюда и кто эти люди?

Мендоса кладет свою сигару в пепельницу.

– Патрицио, у нас есть серьезные причины считать, что Ватикан сейчас готовят к переходу в другие руки, не в наши. Собор был только предлогом, а конклав, о котором было объявлено, станет лишь формальностью.

– Братство Черного дыма Сатаны?

– Мы знаем, что именно братья Черного дыма убили монсеньора Баллестру. Мы также знаем, что он, наш старый друг, обнаружил что-то в подвалах Ватикана.

– Что именно?

– Доказательства существования заговора. Их терпеливо собирали в течение многих веков.

– И что дальше?

– После гибели Баллестры и смерти папы, которую мы считаем подозрительной, мы достали из наших собственных архивов свидетельства о смерти верховных понтификов начиная с шестнадцатого века и обнаружили, что еще двадцать восемь пап скончались от этой же странной и молниеносной болезни.

– Вы хотите мне сказать, что его святейшество был отравлен?

– Я боюсь, что это так.

– Тогда чего вы ждете? Почему не останавливаете этот маскарад и не объявляете правду?

– Все не так просто, Патрицио.

– Не так просто? Ваше преосвященство, вы присылаете за мной к Колизею ваш лимузин, а перед этим пишете мне записку с кодом архивистов. Затем по вашему указанию вооруженный метрдотель встречает меня, словно вора, и спрашивает у меня пароль в глубине переулка, который охраняют швейцарские гвардейцы в штатском. Потом вы предлагаете мне стакан граппы и после этого сообщаете, что папа был убит и братство Черного дыма готовится взять Ватикан под свой контроль. Представьте себе, я это понял! Но я плохо понимаю, чего вы ждете от меня и почему при нашем разговоре присутствует незнакомый человек, который что-то шепчет вам на ухо на сицилийском диалекте.

Старик в шляпе улыбается. Мендоса выпивает маленький глоток граппы, ставит свой стакан на стол и произносит:

– Позвольте представить вам дона Габриэля.

– Мафия? Вы сошли с ума?

– Мафия, как вы ее называете, – это большая семья, где есть двоюродные братья, дяди и свои предатели. Дон Габриэль представляет палермскую ветвь коза ностры – старой мафии. С ней Церковь уже около ста лет поддерживает отношения, которые так же драгоценны, как и неизбежны. Но уверяю вас, тут нет ничего, за что меня можно упрекнуть. Дон Габриэль – мой друг и человек верующий. Он пришел ко мне потому, что у него есть для нас важные новости.

– И что это за новости?

Старик выпускает изо рта облако дыма и начинает говорить. Джованни кажется, что он слышит героя какого-то фильма.

– Сегодня ночью союзные нам семьи из Трапани, Агридженто и Мессины сообщили нам о сделке между предательскими ветвями каморры и коза ностры. Таких предателей мы называем гнилыми плодами, упавшими с дерева.

– Я уже сейчас плохо улавливаю вашу мысль.

– Мафия, как ее называют те, кто не умеет молчать, состоит из пяти основных организаций. Каморра и коза ностра – самые старые. Мы ненавидим друг друга, но делаем это, соблюдая правила чести. Следующая ндрангета – ка лабрийцы. Это настоящие злодеи, очень жестокие. Еще есть стидда; это название по-сицилийски означает «звезда». Это те, кто отделился от коза ностры. Их легко узнать, потому что эти идиоты татуируют себе пятиконечную звезду между большим и указательным пальцами. Они занимаются азиатскими наркотиками и восточной проституцией. Это плохо. И наконец, худшие из всех – сакра корона унита, апулийцы. Эти – просто бешеные псы. Они втягивают в проституцию детей и убивают старых дам. Или наоборот, я уже не знаю.

Джованни этот рассказ утомляет. Он раздраженно поворачивается к кардиналу Мендосе:

– Мы действительно обязаны слушать все это?

– Пожалуйста, дон Габриэль, перейдите прямо к делу.

Старик затягивается окурком сигареты и возвращает на место несколько крошек табака, которые прилипли к концу его языка.

– В той сделке, разговоры о которой стали известны коза ностре, участвуют несколько кланов стидды и сакра корона униты. Ходят слухи, что сегодня ночью много денег перешло из одних грязных рук в другие. Господа в костюмах пришли в эти паршивые шайки и попросили их выполнить особое задание в обмен на чемоданы с деньгами. Это задание – кощунство, которое ни каморра, ни мы, коза ностра, не согласились бы совершить даже за все золото в мире.

– Что это за кощунство?

– Сегодня в час ночи вооруженные группы стидды и сакра корона униты взяли в заложники примерно сто семей почти по всей Италии и в остальной Европе. Это семьи кардиналов, которые заседают в конклаве. Несомненно, их схватили для того, чтобы в нужный момент заставить кардиналов проголосовать так, как кому-то нужно.

Джованни весь напрягается в своем кресле.

– Я отказываюсь верить словам головореза! – заявляет он.

– Вы не правы, ваше преосвященство. Может случиться так, что тот, кого вы называете головорезом, вскоре спасет ваше горло.

– Я думаю, что достаточно выслушал сегодня вечером.

– Сядьте, Патрицио.

Джованни падает обратно в свое кресло.

– Ваше преосвященство, вы же не хотите мне сказать, что верите крестному отцу мафии, когда тот говорит, что должностные лица Ватикана послали своих подручных надавить на кардиналов, чтобы те голосовали в конклаве за их кандидата!

Мендоса делает дону Габриэлю знак головой, и крестный отец протягивает Джованни толстый пакет, который несколько минут назад получил от одного из своих людей.

– Откройте его.

Джованни вынимает из пакета десяток фотографий. Он узнает аллею оливковых деревьев, которая ведет к дому его родителей на нагорье Джерманьяно, в Апеннинских горах, цветники перед этим старым домом, который построен еще в восемнадцатом веке, и массивное деревянное крыльцо. На следующих снимках он видит своих родителей. Они сидят на диване в гостиной. Мать одета в свое всегдашнее платье в цветочек и шерстяные тапочки, отец в свою старую охотничью куртку и вельветовые брюки ржавого цвета. Их руки связаны за спиной, а рты заклеены толстыми кусками скотча. На последнем снимке человек из сакра корона униты приставил дуло автомата к виску его матери, она плачет. Молодой кардинал поднимает на дона Габриэля взгляд, полный ненависти:

– Как вы добыли эти фотографии?

– Заплатил столько, сколько было нужно.

– Как я могу убедиться, что на фотографиях не ваши собственные люди?

– Мои люди никогда не носят маски.

– О’кей, этого достаточно!

Джованни отталкивает свое кресло и надевает пальто.

– Куда вы идете?

– Передать это досье карабинерам.

– Для чего?

– А по-вашему, что надо делать?

– Кардинал Джованни, команды стидды и сакра корона униты через каждые четверть часа связываются между собой по портативным радиостанциям и передают зашифрованные сообщения. Если карабинеры попытаются атаковать какую-либо одну из них, все семьи будут казнены одновременно. Вы этого хотите?

– Я не обязан выслушивать уроки от крестного отца!

– Вы не пройдете и тридцати метров, если выйдете из этой комнаты.

– Это угроза?

Старик снова выдыхает облако дыма. Он больше не улыбается. В разговор вмешивается кардинал Мендоса:

– Патрицио, вот-вот начнется конклав. Мы больше не можем терять ни секунды. Может быть, у нас еще есть средство становить братьев Черного дыма, но нужно действовать быстро. Дайте мне несколько минут, чтобы вас убедить. После того вы сами свободно решите, что надо делать.

Джованни не может ничего возразить, снова садится в кресло, берет свой стакан граппы и осушает его двумя глотками. Алкоголь, который стекает вниз по горлу, кажется ему раскаленным, как лава. Потом кардинал ставит стакан на стол, снова погружает свой взгляд в глаза Мендосы и произносит:

– Я слушаю вас.

166

– Вы когда-нибудь слышали о сети «Новус Ордо»?

– Нет.

– «Новус Ордо» – это сверхсекретная масонская ложа, созданная в конце Средних веков. Она существует до сих пор и состоит из сорока самых могущественных мужчин и женщин Земли. Это нечто вроде клуба правителей, богатых промышленников и банкиров, которые тайно управляют судьбой человечества. Никто не знает, кто они и как выглядят.

– Вы же не собираетесь повторять нам теорию хозяев мира?

– Кардинал Джованни, если кто-то хочет заставить людей поверить, будто что-то не существует, ему нужно пустить слух, что оно действительно существует, а потом распространить противоположное мнение и убедить людей, что все это одни лишь разговоры. Для этого все, что похоже на доказательство существования, нужно немедленно опровергать как очередной вымысел в ряду слухов. Тогда любое доказательство будет укреплять уверенность в том, что скрываемое не существует. Именно этот способ позволил «Новус Ордо» спокойно развиваться в течение многих столетий. Весь мир слышал об этой сети, но все думали, как вы, что это лишь ни на чем не основанный слух.

– Значит, члены «Новус Ордо» разработали легенду и укрылись за ней?

– Да. Прикрытием стали иллюминаты – масонская ложа, которая считалась всемогущей. Она была создана в 1776 году Вейнберге бывшим иезуитом. Элита элит. Члены «Новус Ордо» даже присвоили этому мифу символ – пирамиду, вершина которой отделена от основания и освещена оком высшего знания. То есть элита получила просвещающее откровение, а масса народа осталась слепой. Они даже сделали так, что этот символ и девиз иллюминатов были напечатаны на американских долларах, то есть были у всех перед глазами. Потом они пустили слух, что иллюминаты стоят за всем, что происходит в мире. А «Новус Ордо» в это время мог продолжать развиваться, и никто его не тревожил.

– О’кей, допустим, что это так. Какое отношение это имеет к братству Черного дыма?

– Ложа «Новус Ордо» была создана братством Черного дыма примерно в конце Средних веков. Мы полагаем, что эти кардиналы, или по меньшей мере их великий магистр, входят в эту правящую элиту.

– Вы хотите сказать, что братство Черного дыма – всего лишь одно из отделений «Новус Ордо»?

– Оно стало таким отделением за прошедшие века. Стало частью гигантского целого, созданного им же самим. Но важной частью: братство Черного дыма выполняет задачу, которую «Новус Ордо» считает важнейшей.

– Какую?

– Разрушить Церковь изнутри. Только при этом условии «Новус Ордо» сможет контролировать весь мир.

– Это нелепая бессмыслица!

– Нет, Патрицио, это лишь слухи.

Молчание. Потом – вопрос:

– Как это началось?

– В день ареста тамплиеров, 13 октября 1307 года, агенты французского короля, внедренные в Ватикан, убили большинство кардиналов, обратившихся в учение ордена. Но семь таких кардиналов, из числа самых могущественных, уцелели и создали братство Черного дыма Сатаны. В это же время высшие должностные лица ордена Храма были арестованы во Франции и отправлены в камеры тюрем Парижа, Жизора и Шинона ждать смерти под пытками или на костре. Перед самым началом этой полицейской операции они поручили братьям своего ордена унести и спрятать восемь крестов – ключ к коду тамплиеров. Восемь крестов восьми Блаженств.

Снова молчание.

– Оказавшись в заточении, каждый из них нацарапал на стене своей камеры надпись – указание на то, где находился принадлежавший ему крест. Но тамплиеры рассказывали друг другу про эти восемь тайных мест. Эти разговоры дошли до кардиналов из братства Черного дыма. И те послали туда своих людей, которые постепенно нашли и забрали из тайников кресты.

Кардинал Мендоса делает короткую паузу, потом продолжает свой рассказ:

– Благодаря восьми крестам восьми Блаженств кардиналы из братства Черного дыма смогли найти место, где тамплиеры в конце Крестовых походов спрятали свои сокровища. На это место указывал весь набор из восьми крестов в целом.

– Где же оно было?

– Мы полагаем, что сокровище было спрятано где-то в пещерах под морским дном возле острова Иерро – это один из Канарских островов. Тогда этот архипелаг был еще неисследованной землей.

– Известно, какова была стоимость этого клада?

– В дни наибольшего финансового могущества ордена сумма, которой он оперировал за год, была равна пятнадцати миллиардам нынешних долларов. Тамплиеры были кредиторами королей и могущественных особ, финансировали Крестовые походы и предоставляли крестоносцам корабли, а также имели собственные торговые суда. Они изобрели банк, вексель, ажио[6] и кредит. Поскольку нам известно, что орден получал от своей деятельности наивысшие доходы примерно сорок семь лет, мы считаем, что за это время через руки тамплиеров прошло, если считать в нынешних деньгах, примерно семьсот восемьдесят миллиардов долларов. Разумеется, не все эти деньги принадлежали рыцарям Храма. Но нужно учитывать, какие доходы им приносили их девять тысяч командорств, их земли, их замки, торговля. Были также проценты и ажио, которые они получали с безденежных дворян и королей, разоренных войнами, которые они сами устраивали. Так что вполне обоснованно можно предположить, что в момент уничтожения ордена Храма в его сокровищнице хранилось, если считать в современных единицах, около ста семидесяти трех миллиардов долларов в золотых монетах и драгоценных камнях. Мы предполагаем, что тамплиеры погрузили эти сокровища на свои торговые корабли и отвезли на остров Иерро.

Молчание, затем вопрос:

– А что было потом?

– Во время этого медленного и незаметного вывоза сокровищ из тайников кардиналы – единомышленники ордена Храма ничем не дали о себе знать. Мы полагаем, что они использовали это время для того, чтобы выстроить структуру своего братства и завязать деловые отношения с крупными банкирами Средневековья – ломбардцами, генуэзцами, венецианцами и флорентийцами. Каждая из этих могущественных семей получила часть сокровищ и указание заставить эти деньги принести доход и открыть новые банки едва ли не во всей Европе. Именно благодаря этим невероятно огромным суммам банкиры из «Новус Ордо» в свою очередь стали кредиторами королей и могущественных особ, вооружили их для Столетней войны, а затем разорили их и взяли под контроль их финансы.

– Вы хотите сказать: они действовали как орден Храма в дни своего расцвета?

Мендоса кивнул.

– Нам известно, – продолжал он, – что с середины пятнадцатого века «Новус Ордо» состоял из одиннадцати семей, могущество которых распространялось на Италию и остальную Европу. Благодаря своему баснословному богатству банкиры из «Новус Ордо» занялись строительством кораблей, все более крупных и совершенных. Это они снарядили каравеллы Колумба, Кортеса и Писарро. Они финансировали экспедиции Кабрала и Магеллана, чьи корабли совершили первое кругосветное плавание в 1522 году. Золото инков, индийские пряности и огромный рынок рабов – так ложа «Новус Ордо» век за веком строила свою огромную империю. Семьи, входившие в эту ложу, свергали королей и затевали революции. Потом они финансировали Войну за независимость Америки, а после этого пересекли Атлантический океан и основали великие династии Нового Света. И наконец, эти банкиры начали промышленную революцию. Они дали первый толчок созданию железных дорог и воздушного транспорта, эксплуатации нефтяных месторождений и международной торговле. Эти могущественные семьи передавали эстафету одна другой, и до сих пор элита является мозгом ложи «Новус Ордо». Теперь эта ложа контролирует большинство бирж, все крупные многонациональные компании и почти все крупные банки мира. «Новус Ордо» приводит к власти демократические режимы и свергает диктаторские. Эта ложа финансирует революции и подрывает власть тех правительств, политику которых она считает враждебной своим интересам. Сейчас так же, как когда-то давно в Генуэзской, Флорентийской и Венецианской республиках, их цель – контролировать богатства мира и эксплуатировать народы, чтобы самим становиться все богаче. Но обогащение – следствие, а не конечная цель. Главное, чего добивается «Новус Ордо», – уничтожить все религии и освободить умы людей, чтобы легче покорить их. Наивысшая власть над людьми – вот их цель.

Джованни какое-то время молча смотрит на свой пустой стакан. Потом он снова поднимает глаза, встречается взглядом с кардиналом Мендосой и произносит:

– Позвольте задать один вопрос, ваше преосвященство.

– Спрашивайте.

– Откуда вы знаете все это, если сами не состоите в братстве Черного дыма?

167

Мендоса переглядывается с кардиналом Джакомо, который не произнес ни слова с начала разговора. Престарелый глава Конгрегации Епископов кивает и сменяет его в роли рассказчика.

– В начале шестидесятых годов, – говорит он, – перед самым открытием Второго Ватиканского собора, мы сумели внедрить в братство Черного дыма своего агента. Ватикан не в первый раз делал такую попытку. За несколько столетий одиннадцать наших агентов потерпели неудачу и были найдены убитыми. Ошибка наших предшественников была в том, что они недооценивали врага. Но как мы можем упрекать их в этом, если сами пока не знаем точно, кто наши враги.

Тишина.

– Используя уроки этих неудачных попыток, мы просмотрели личные дела будущих епископов и выбрали из них только одного – молодого апостольского протонотария по имени Армондо Вальдес. Его образцовая биография доказывала, что его честность и преданность безупречны. Поэтому мы вызвали его к себе, сообщили ему о существовании братства Черного дыма и предложили ему внедриться туда в качестве нашего агента. Мы не скрыли от него ничего о смертельных опасностях, с которыми было связано это поручение. Он согласился его исполнить. Чтобы завершить подготовку Вальдеса, мы направили его в Папскую академию, а затем назначали на должность нунция[7] в несколько подходящих мест в разных частях мира. В это же время наши экзорцисты сообщили ему необходимые знания о силах Зла и о культе того, чье имя не называют.

Тишина. Рассказ снова продолжает кардинал Мендоса:

– С тех пор прошло четыре года. За это время Вальдес стал сначала епископом, потом кардиналом. Его молниеносное возвышение можно было объяснить лишь влиянием братства Черного дыма. Через несколько недель после этого назначения он сообщил нам в зашифрованном письме, что принят в это братство. Чтобы внедрить его, нам понадобилось около семи лет терпения и бессонных ночей.

Снова тишина.

– Согласно нашему приказу кардинал Вальдес еще три года бездействовал: это было нужно, чтобы он как можно глубже внедрился в братство Черного дыма. Когда он сообщил нам, что вошел в число восьми кардиналов, возглавляющих братство, мы приказали ему перейти к активным действиям. Он начал узнавать тайны братства Черного дыма и присылал нам результаты своих расследований через миссии, персонал которых имел приказ пересылать нам его письма по секретным каналам связи.

– Что это были за каналы?

– Чаще всего письма переправляли обычные миссионеры, которые имели поручение забирать доклады нашего агента из камер хранения в аэропорту и передавать их в наши собственные руки.

– И что было написано в этих докладах?

– У кардинала Вальдеса были две задачи – выявить все ответвления ложи «Новус Ордо» по всему миру и выяснить, насколько это для него возможно, имена семи остальных кардиналов, стоящих во главе братства Черного дыма. В первую очередь он должен был выяснить, кто их великий магистр. Трудность была в том, что должностные лица братства Черного дыма не знают друг друга, а на собрания своего братства приходят в масках. И в маски встроены передатчики помех, искажающие голос. Кого ты не знаешь, того ты не предашь. Поэтому только великий магистр и самый верный ему кардинал знают остальных членов братства, но ни один из этих членов никогда не видел лиц своих собратьев. Однако нам известно, что неделю назад кардинал Вальдес сумел сфотографировать одного из них в маленьком коттедже на севере Шотландии. Он отправил в несколько миссий в разные концы мира по экземпляру шифровки на листе пергамента, которая написана кодом тамплиеров, и по экземпляру этих фотографий.

– На снимках великий магистр?

– Нет, кардинал-камерлинг Кампини. Он второй человек в братстве Черного дыма.

Молчание.

– Кто же первый?

– Мы знаем только, что братья Черного дыма предназначили именно ему стать следующим папой, если они смогут заставить конклав голосовать, как им нужно. Эта информация согласуется с тем, что сообщил нам дон Габриэль, и с трагической гибелью в океане во время крушения самолета компании «Катэй Пасифик» официального преемника папы.

– Кардинала Сентенарио? О господи! Вы же не думаете, что…

– Кардинал Вальдес узнал и об этом – о подготовке к покушению и о его осуществлении накануне последнего собрания братства Черного дыма.

– Значит, великий магистр – один из тех кардиналов, которые по должности постоянно находятся в Ватикане?

– Возможно. В любом случае это человек, которого мы хорошо знаем.

– А кардинал Вальдес? Он не может как-то попытаться остановить эти события изнутри?

Мендоса и Джакомо переглядываются. Потом престарелый государственный секретарь усталым голосом говорит:

– У нас с кардиналом Вальдесом всегда было условлено, что, если с ним что-нибудь случится, мы получим запечатанный конверт с указанием на место, где мы сможем найти всю информацию о сети «Новус Ордо», которую он собрал за тридцать лет своего внутреннего расследования.

– И что же?

Мендоса вынимает из своей сутаны конверт. Джованни закрывает глаза.

– Мы получили этот документ сегодня ночью специальной почтой. Он прислан из отделения Лацио-банка на Мальте.

– Значит, это конец.

– Может быть, нет.

– Но, ваше преосвященство, Вальдес мертв. Сентенарио и еще десять прелатов погибли в океане. Половина участников конклава вот-вот узнают, что их семьи умрут, если они не проголосуют за нужного кандидата. Камерлинг держит Ватикан под контролем. А мы даже не знаем, кто великий магистр в братстве Черного дыма.

– Позвольте мне вмешаться, ваше преосвященство, – произносит дон Габриэль.

Джованни поворачивается к нему. У крестного отца снова улыбка на лице.

– Мне любопытно было бы узнать, как вы собираетесь это сделать.

– Мои люди отвезут вас в аэропорт. Оттуда вертолет доставит вас на Рагузскую набережную, это на южном конце Сицилии. Там вы сядете на рыболовное судно, которое доставит вас на Мальту. Если вы отправитесь в путь сейчас же, вы сможете оказаться в Ла-Валлетте к открытию Лацио-банка.

– А почему не проделать весь путь на вертолете?

– Потому что моя территория заканчивается на Рагузской набережной, а вертолет шумит и может упасть.

– А корабли разве не тонут?

– Мои – нет!

Джованни поворачивается к кардиналу Мендосе:

– Вы забыли одну важную подробность.

– Какую?

– Меня ждут в конклаве, где я должен заседать. Даже, наверное, там уже волнуются из-за моего отсутствия.

Старый кардинал протягивает Джованни картонную папку. В ней лежат несколько снимков, сделанных карабинерами на месте аварии, которая произошла в конце второй половины дня на границе Рима. На одном из снимков молодой кардинал видит остатки раздавленного «ягуара» между двумя грузовиками – тяжелым и легким.

– Господи! Это же моя машина! Я дал ее на время одному моему другу-епископу: ему нужно было срочно съездить во Флоренцию. Он должен был вернуть ее мне сегодня вечером.

– Этот друг – монсеньор Гардано. Он погиб в этой аварии. Эта смерть послана нам самим Богом.

– Простите, я вас не понял.

– Официально считается, что вы умерли в машине скорой помощи, которая везла вас в Рим, в клинику Джемелли. Хирург покойного папы подтвердит это агентам братства Черного дыма, которые не упустят возможности удивиться вашему отсутствию в конклаве. Труп Гардано был в таком состоянии, что несколько часов они будут верить в наш обман. Поэтому у вас будет время до рассвета на то, чтобы добраться до Мальты и привезти оттуда досье кардинала Вальдеса.

– А если они поймут, что труп в морге клиники Джемелли – не мое тело?

– Тогда вы будете правы хотя бы в одном.

– В чем же?

– Все будет кончено.

168

Последние ноты органа гаснут в облаках ладана. Могильщики опускают гроб с телом папы в подземелье, где покоятся верховные понтифики христианства. Веревки скользят по одетым в перчатки ладоням, гроб ударяется о края люка и опускается вниз. Кардиналы наклоняются над люком, чтобы вдохнуть запах вечности, который исходит из катакомб Ватикана. Последняя струя ледяного воздуха вырывается оттуда, и могильщики закрывают люк тяжелой плитой. Кардинал Камано вслушивается в глухой шум, с которым эта тонна мрамора падает обратно на свой цоколь. Потом он поднимает голову и смотрит на остальных прелатов.

Камерлинг, не сводя глаз с плиты, шепотом разговаривает с кардиналом – великим исповедником[8], викарием Римской епархии и протоиереем ватиканской базилики. У протоиерея сердитый вид, и Камано догадывается почему. По законам Церкви при похоронах папы погребальные обряды положено совершать девять дней подряд. После похорон в течение еще шести дней конгрегации собираются в апостольском дворце и готовятся к конклаву. Итого от кончины папы до начала выборов его преемника должно пройти от двух недель до двадцати дней. А вместо этого понтифика хоронят торопливо, как прокаженного, и в первый же вечер после похорон созывают конклав, словно это собрание заговорщиков.

Волны гневного шепота разбиваются о Кампини, как о мраморную скалу. Он тихим голосом напоминает, что Церковь переживает очень трудные времена и потому он, камерлинг, обязан как можно скорее дать кораблю нового капитана. Протоиерей готовится настаивать на своем, но Кампини внезапно поворачивается к нему. Как рычание льва или тигра звучит в полумраке голос камерлинга: «Сейчас не время и не место шушукаться!» Протоиерей бледнеет от обиды и отступает на несколько шагов.

Камано украдкой смотрит на остальных прелатов из курии и замечает, что все они краем глаза наблюдают друг за другом, словно пытаются узнать, кто из кардиналов входит в братство Черного дыма. Какая досада: у членов этого братства нет никаких опознавательных знаков – ни татуировки, ни сатанинского символа, ни знака, чтобы узнавать друг друга! Вот почему братство Черного дыма смогло без помех просуществовать столько веков: во главе его никогда не было больше восьми кардиналов и никогда оно не оставляло своей подписи на своих делах.

Камано напрягается всем телом: его протонотарий шепнул ему на ухо, что Армондо Вальдес, кардинал-архиепископ Сан-Паулу, найден мертвым в венецианской лагуне.

– Когда?

– Сегодня вечером. Ваше преосвященство, нужно все остановить. Нужно распустить конклав и сообщить обо всем в средства массовой информации. Это становится слишком серьезным.

Кардинал Камано не удостаивает эти слова ответом. Он молча вынимает из своей сутаны конверт и незаметно протягивает его своему собеседнику. В конверте лежат три фотографии, сделанные в окрестностях Перуджи, – старое здание, окруженное виноградниками; молодая женщина и три ребенка в наручниках и с кляпами во ртах под прицелом у троих убийц в капюшонах.

– О господи! Кто эти люди? – шепчет протонотарий на ухо Камано.

– Моя племянница и ее дети. Убийцы, несомненно, подручные братства Черного дыма. Большинство участников конклава получили фотографии такого же рода и записку, в которой сказано, что после того, как начнется конклав, им сообщат, за кого надо голосовать.

– Вы осознаете, что это значит?

– Да. Это значит, что, если кто-нибудь обратится за помощью в средства массовой информации или к властям, наши семьи будут сразу казнены.

– Что же тогда делать?

– Дождемся начала конклава. Тогда нас всех запрут, и кандидат братства Черного дыма будет вынужден дать о себе знать. Тогда и посмотрим, что можно будет сделать.

Вдруг начинают звонить колокола Святого Петра. Кардиналы – члены курии возвращаются в базилику. Снаружи колокола гудят так, что дрожат и камни мостовой на площади, и сердца тысяч паломников, застывших под моросящим дождем. Затем толпа расступается, чтобы пропустить кардиналов-выборщиков, которые идут двумя рядами на конклав. Сто восемнадцать князей Церкви в красных одеждах молча проходят в ворота Ватикана. Скоро гвардейцы запрут эти ворота. Кардиналы идут в Сикстинскую капеллу: там скоро начнутся выборы нового папы.

169

Толчок: автомобиль класса четыре на четыре выехал на дорогу, которая ведет в центр леса черных сосен, и теперь въезжает под их кроны. Мария Паркс открывает глаза и смотрит на луну, которая постепенно исчезает за ветвями. Она потягивается и спрашивает:

– Где мы?

– Подъезжаем к месту.

Священник смотрит одним глазом на экран навигатора, другим на разбитую дорогу, которую освещают фары, и гонит машину с сумасшедшей скоростью между колеями. Время от времени он тормозит, чтобы прочитать в полумраке надписи на деревянных указателях, потом до упора давит на акселератор и мчится дальше, поднимая волну грязи. Упираясь ногой в пол машины, он ведет ее по прямой.

Проехав еще три километра, он останавливает машину перед зарослями ежевики, размыкает контакт, показывает рукой на тропинку в путанице колючих ветвей и говорит:

– Это здесь.

Паркс выходит из машины. Деревья пахнут сыростью и мхом. Следом за отцом Карцо она входит в колючие заросли. Ни ветерка, ни звука. Воздух кажется ей чище и свежее, чем снаружи.

Лес становится менее густым. Полная луна снова освещает двух путников. Раньше они шли по склону, теперь земля под ногами снова становится ровной. Они добрались до каменной площадки – горного отрога среди леса. Здесь не смогли вырасти деревья и потому образовалась поляна. Именно на этом месте, расчищенном самой природой, стоит монастырь августинок из Больцано. Его укрепленная стена по форме – идеальный круг. Плющ, который ее оплетает, проломил ее в нескольких местах. Сквозь дыры видны двор, тоже круглый, и несколько облупившихся построек.

– Это здесь.

– Я знаю.

170

– Папа убит кардиналами-заговорщиками? Кардиналами, которые поклоняются Сатане? Ты что, наркоты накурилась?

Валентина Грациано смачивает губы в чашке кофе, которую ей только что подал Пацци, потом выпивает глоток и мысленно представляет себе, как обжигающий напиток растекается по ее желудку. Потом она кладет на стол дивизионного комиссара диктофон Баллестры и нажимает на кнопку «чтение». Пока Пацци удобнее устраивается в кресле, готовясь слушать, Валентина закрывает глаза и вспоминает события последних часов, когда она едва не умерла.

Когда убийцы Марио стали подходить к ней, она окаменела от ужаса, но в следующий момент собрала свои силы и побежала. На площади Пантеона – ни души. Валентина свернула в сторону фонтана Треви: там она надеялась снова встретить какую-нибудь процессию. В толпе ей будет легче сбить погоню со следа. Но площадь вокруг фонтана была пуста, только горели несколько фонарей, которые кто-то забыл потушить. Задыхаясь от бега, Валентина снова увидела монахов. Между ними и ей по-прежнему было меньше пятидесяти метров. А они ни секунды не бежали, только шли! Валентина закричала от ужаса.

Она так обессилела, что захотела остановиться. Гораздо проще встать на колени, и пусть будет что будет. Но вдруг она вспомнила, как кинжал монаха вонзился Марио в живот, и вспомнила взгляд Марио. Громко закричав от гнева, она снова побежала вперед, по прямой, размахивая руками, чтобы увеличить скорость. Незачем оборачиваться и смотреть назад: она и так знает, что монахи по-прежнему идут за ней. Главное – не смотреть назад. Если она это сделает, у нее подкосятся ноги от страха.

Расплескивая ногами ледяную воду в лужах, она поднимается на Квиринальский холм и бежит к центру. Пробегая мимо президентского дворца, она ищет глазами гвардейцев, которые должны стоять на посту перед его решетками. Но будки охраны пусты. Валентина продолжает бежать. В тот момент, когда вдали возникают стены дворца Барберини, она видит в ста метрах перед собой еще двух монахов. Тогда она сворачивает в переулок, заставленный мусорными контейнерами, – и видит свечи процессии на улице Национале. Четыре монаха уже совсем близко сзади нее. Вдруг вспыхивают лучи синего света: четыре машины с карабинерами сопровождают для охраны процессию верующих, и их фонари, вращаясь, освещают улицу.

Нужно последнее усилие, последний рывок.

В последний момент перед тем, как раствориться в этом потоке людей, Валентина вынимает из кобуры свой пистолет и выстреливает всю обойму в воздух. Раскаленные гильзы сыплются на асфальт. Толпа с криками разбегается, карабинеры готовятся задержать нарушительницу. Валентина, не останавливаясь, продолжает бежать к ним, размахивая своим полицейским удостоверением и выкрикивая свои имя и должность. Потом она падает на руки капралу карабинеров. Пока он заворачивает Валентину в шерстяное одеяло, она в последний раз бросает взгляд через плечо. Монахи исчезли.

171

Мария Паркс и отец Карцо стоят рядом на старом кладбище монастыря Больцано. Здесь они только что нашли могилу затворницы. Надгробная плита поросла мхом, и надпись с нее уже стерлась. Только костыльный крест, тоже наполовину стертый временем, еще виден. Вот где августинки похоронили старую монахиню в один из дней февраля 1348 года. В тот день, когда Зверь вошел в монастырь.

Раздвинув куст дрока, Мария обнаруживает еще одну покрытую мхом плиту. Ощупывая пальцами неровности камня, она читает эпитафию, которую почти стерли время и мороз:

– Здесь покоится Томас Ландегаард, инквизитор провинций Арагон, Каталония, Прованс и Милан.

Значит, вот где похоронен человек, вместе с которым она провела несколько минут его жизни. Мария чувствует странную печаль, словно здесь похоронили частицу ее самой. Нет, словно инквизитор вспоминает об ужасных событиях того года. Она спрашивает себя: какими были последние мысли Ландегаарда в минуту, когда его мертвые охранники ломали дверь донжона? Думал ли он о монахинях из Понте-Леоне, которых распяли Воры Душ? Слышал ли в последний раз вопли похороненных заживо траппистов? Или думал о том запахе, таком волнующем и женственном, который коснулся его ноздрей, когда он просыпался на коне, вдыхая ледяной воздух Сервина? Глаза Марии заблестели от слез. Да, это о ней думал Ландегаард, когда призраки его собственных людей распарывали ему живот и он умирал. Как будто транс действительно перенес Марию в прошлое и она оставила в сердце инквизитора какое-то чувство. Это чувство не умерло. Оно не умрет никогда.

Мария отпускает куст, и стебли дрока ложатся на прежнее место. Она вытирает глаза. Ладонь Карцо сжимает ее плечо.

– Идем отсюда, Мария. Мы почти на месте.

172

Валентина открывает глаза в тот момент, когда диктофон воспроизводит последние слова Баллестры. Лицо Пацци остается бесстрастным, когда он слышит, как убийца закалывает архивиста кинжалом. Палец дивизионного комиссара нажимает на кнопку, и диктофон умолкает.

– Ты снова гадишь, Валентина.

– Извини, я не поняла.

– Я послал тебя в Ватикан обеспечить безопасность участников собора, а ты возвращаешься с историей о каких-то дурацких останках, средневековом евангелии и предполагаемом заговоре кардиналов.

– Ты еще забыл про убийства затворниц и ложь Церкви.

– А ты хороша! Блин! Вместо того чтобы вернуться домой, ты звонишь главному редактору «Коррьере делла Сера». И еще по своему мобильнику!

Печаль окутывает Валентину, словно облако.

– Вы забрали его труп?

– Трупа нет.

– Как это?

– И следов крови на тротуарах нет, и монахов на улицах тоже.

– А служащие отеля «Абруццы», перед которым Марио был убит? Они непременно должны были что-то увидеть.

– Их допросили. Они не видели ничего.

Тишина. Затем вопрос:

– А ты, Валентина?

– Что я?

– Что именно ты видела?

– Ты меня за дурочку принимаешь?

– Валентина, и ты и я – сыщики. Мы оба знаем, как это бывает. Ты застряла в потайном ходе под Ватиканом, у тебя поехала крыша, и ты вообразила себе залы, набитые сейфами, и убийц, переодетых монахами. Или я ошибаюсь?

Валентина вырывает у Пацци из рук диктофон Баллестры.

– А это, черт возьми? Я что, сама сделала эту запись на студии?

– Бред старика архивиста, страдавшего депрессией и алкоголизмом? Я уже представляю себе заголовки в газетах: «Сведение счетов в Ватикане. Прелат, исключенный из курии, придумывает несуществующий заговор, чтобы отомстить целой куче кардиналов». Очнись, Валентина. Без подтверждающих документов твоя запись стоит столько же, сколько реклама презервативов.

– Значит, как я понимаю, они выкрутятся. Похоронят папу, а потом повернут конклав так, чтобы выбрать главой Церкви одного из своих?

– А что ты думала? Что я пошлю на Ватикан полк парашютистов? Что я надену наручники на сотню кардиналов или запрещу им хоронить папу? Может, мне просто позвонить на авиабазу Латина и велеть им сбросить на базилику атомную бомбу?!

Пацци включает через пульт управления телевизор, который стоит в одном из отделений книжного шкафа. На экране появляется крупный план базилики. Голос ведущего сопровождает медленное перемещение еще одиннадцати камер, которые «РАИ Уно» – Первый канал итальянского телевидения – постоянно держит направленными на Ватикан. Журналист рассказывает, что папу только что похоронили и что в связи с тревожной ситуацией в христианском мире конклав начнется уже сейчас. Тесная толпа паломников на площади Святого Петра расступается, пропуская вереницу кардиналов, идущих в Сикстинскую капеллу. Ворота Ватикана закрываются за князьями Церкви, и крупный отряд швейцарских гвардейцев выстраивается вдоль решеток. Комментатор РАИ сообщает о своем удивлении миллионам слушающих его телезрителей всего мира. По его словам, Церковь еще никогда не спешила так выбрать папу. Все это выглядит еще более странным оттого, что пресс-служба Ватикана молчит и оттуда не просачивается никакая информация. Пацци выключает звук.

– Что я тебе говорила, Гвидо?! Ты видишь сам: они берут Ватикан под контроль!

– Кто «они»? Марсиане? Русские? Ты можешь назвать мне имена? У тебя есть доказательства – отпечатки пальцев, пробы ДНК или что угодно? Что-то, что я мог бы приобщить к делу, чтобы разбудить судью и получить у него ордер?

– А труп Баллестры?

– Труп Баллестры доказывает лишь одно.

– Что именно?

– Что Баллестра мертв.

– Гвидо, я прошу у тебя только одно – двадцать четыре часа, чтобы довести расследование до конца.

Пацци наливает себе виски, добавляет в него толченый лед, потом пристально смотрит в глаза Валентины и произносит:

– Отсрочку, о которой ты просишь, тебе дает конклав. Если он будет продолжаться три дня, у тебя будут три дня. Если он продолжится три часа, а похоже, что так и получится, у тебя будут три часа, ни на минуту больше.

– О, черт! Слишком мало времени, и ты об этом знаешь.

– Валентина! С той секунды, когда будет избран новый папа, ни один судья в Италии не подпишет мне никакой ордер, и у твоих кардиналов из братства Черного дыма больше не будет причин бояться нас. После избрания ты можешь проигрывать свою запись раз за разом на всех громкоговорителях Рима: им на это будет наплевать. Но до тех пор, если ты права, ты в смертельной опасности.

Жужжит телефон. Пацци снимает трубку. Звонит его секретарша и сообщает ему, что кто-то хочет с ним поговорить. Дивизионный комиссар спрашивает имя этого зануды – и, услышав ответ, замирает. Дверь открывается, и входит бледный мужчина среднего роста с пронзительным взглядом. Сзади посетителя стоят два великана-охранника в черных костюмах. Он подает Пацци связку документов из Госдепартамента Соединенных Штатов и из министерства юстиции Италии. Среди них – пропуск, который разрешает проводить расследование на всей территории полуострова. Пока Пацци знакомится с документами, этот человек с острым как у орла взглядом забирает диктофон Баллестры и протягивает Валентине свою холодную как лед руку.

– Синьора Грациано? Я Стюарт Кроссман, директор ФБР. Я прилетел из Денвера, и сейчас мне будет нужна ваша помощь, чтобы загнать в угол кардиналов из братства Черного дыма.

– Это все?

– Нет. Я также потерял связь с одним моим агентом – женщиной. Ее зовут Мария Паркс. Она одного с вами возраста, и улыбка у нее как у вас. И если мы не найдем ее в ближайшие часы, она умрет.

173

Карцо начинает спускаться по лестнице, которая ведет в подвалы крепости. В лестничной шахте темно. С ее дна поднимаются запахи плюща и селитры – дыхание времени.

Оказавшись у подножия лестницы, он взмахивает своим факелом, и пламя освещает пыльные стены. В этих подземельях Ландегаард когда-то нашел трупы августинок – тринадцать скелетов, которые скребли ногтями фундамент здания, пока не упали без сил.

Мария Паркс, спускаясь вслед за ним, вспоминает строки из предпоследнего письма Ландегаарда папе Клименту VI:

Я пишу «снова упали» потому, что все монахини были в саванах, словно их сначала похоронили в тех тринадцати могилах на кладбище, а потом они воскресли, но стали призраками и начали блуждать в этих местах, где нет света.

Мария садится на каменную скамью, которую ей указал отец Карцо, и закрывает глаза.

– Мария, слушайте меня внимательно, это очень важно. Сейчас я пошлю вас в вечер 11 февраля 1348 года, через тринадцать дней после смерти затворницы. Именно этим числом, как мы обнаружили, помечена последняя запись в реестре монастыря августинок в Больцано. Это несколько строк, которые торопливо набросала мать Изольда де Трент, их настоятельница. Она написала, что солнце садится и скоро существо, которое убило ее монахинь, снова проснется в мире мертвых. Что этому надо положить конец и что у нее нет выбора. Что она просит Бога простить ей то, что она собирается сделать, чтобы спастись от Зверя. Это все. Мы обшарили все кладбища и пересмотрели реестры всех остальных монашеских общин на десятки километров в радиусе. Никаких следов матери Изольды. Поэтому именно с ней мы сейчас должны вступить в контакт.

– А если она умерла в тот день?

Мария чувствует, как губы Карцо прижимаются к ее губам, и погружается в темноту. Она ощущает прикосновение грубой ткани его рясы к своей коже, чувствует его теплое дыхание на своих веках и его ладонь на своих волосах. Потом ее чувства тускнеют, и ее тело расслабляется. Мышцы Марии становятся твердыми, как ветки дерева. На ней слишком просторная для нее ряса из грубой ткани, которая пропахла землей и костром. Она чувствует странное жжение в горле, словно кто-то недавно пытался ее задушить. Это воспоминания матери Изольды.

174

Дрожащий свет свечи. Капли воды стучат в тишине. Вдали бушует ветер, бросаясь на укрепления монастыря. Мать Изольда сидит, согнувшись, в маленьком закутке, где она замуровала себя. Он слишком низкий, чтобы выпрямиться во весь рост, и слишком узкий, чтобы сесть. Ее старое тело дрожит от лихорадки и обливается потом. Каждая частица ее тела ноет так, что она всхлипывает от боли. Старая монахиня читает молитвы и ждет смерти. Она шепотом умоляет Бога, чтобы Он призвал ее к себе. Она что-то бормочет, чтобы ослабить страх, который больше не покидает ее ни на секунду. Чтобы больше не думать. Чтобы забыть обо всем.

Постепенно воспоминания матери Изольды наполняют память Марии. Всадник возникает из тумана и что-то кричит в направлении монастырской стены. Телега въезжает в ворота и останавливается во дворе монастыря. Мать Изольда наклоняется над ней: она только что разглядела среди продовольствия очертания лежащего человеческого тела. Лежащий человек – затворница. Значит, вот каким образом она попала в Больцано. Обессилела и упала посреди леса, в нескольких лье от монастыря, а крестьянин подобрал ее. Матери Изольде страшно. Монахини поднимают исхудавшее тело затворницы, чтобы отнести ее в тепло, и в это время из ее рясы выпадают кожаный мешок и что-то, завернутое в холст.

Повторяя жесты матери Изольды, Мария становится на колени в пыли и чувствует, как пальцы старой монахини развязывают бархатный шнурок мешка. Внутри – череп Януса. В уме Марии вспыхивает видение матери Изольды.

Жара, обжигающий песок, удары молотка по дереву и звериные вопли в тишине. Мария открывает глаза под небом, полным яркого света. Она видит Голгофу и три креста, стоящие в ряд. Два разбойника мертвы. Христос громко кричит, по его щекам текут кровавые слезы. Это пятнадцатый час дня. Странные черные облака сгущаются над крестом. Наступает ночь, уже почти темно. Ему страшно. Ему холодно. Он одинок. Он только что потерял дар блаженного видения, который связывал его с Богом. В этот момент он поднимает глаза, смотрит на толпу и видит ее такой, какая она есть: сборище жалких душ, грязных тел и искривленных губ. Он понимает, что именно за этих убийц, насильников и трусов он сейчас умрет – за это человечество, уже осужденное заранее. Он чувствует гнев Бога. Он слышит грохот грома и чувствует удары градин, которые стучат по его мокрым от пота плечам. Он кричит во все горло от отчаяния, и вместе с этим воплем вера покидает его, как дыхание улетает из умирающего тела. Мария кусает губы: она видела агонию и смерть Бога. В тот день силы тьмы одержали победу: Христос стал Янусом.

Изольда завязывает мешок и берется за холщовый сверток. Мария чувствует в руках настоятельницы что-то тяжелое. Внутри свертка – очень древняя книга в переплете из черной кожи, который заперт на тяжелый стальной замок. Это евангелие Воров Душ. Кожа переплета теплая, словно кожа человека.

Из той кельи, в которую августинки отнесли затворницу, доносятся крики. Изольда бежит по коридорам. Ей страшно. Она наклоняется над умирающей затворницей. Та бормочет что-то на неизвестном языке и хрипит. Потом хрип затихает, и глаза затворницы стекленеют. Мать Изольда выпрямляется, и в этот момент руки умершей высовываются из простыней и хватают настоятельницу за горло. Мать Изольда задыхается, ее пальцы сжимаются на рукояти кинжала. Лезвие вонзается в шею затворницы, и поток черной крови заливает простыни. Поток ледяного ветра проносится по комнате.

Следы сапог. Воспоминания матери Изольды начинают сменяться быстрее. Она вспоминает труп сестры Сони, прибитый к стене. Труп сестры Клеменции поднимается из своей могилы и улыбается Изольде в темноте. Следы ее ног на инее и шум ее шагов на лестнице, которая ведет в донжон, где Изольда укрылась вместе со своей самой молодой послушницей. Тринадцать ночей – тринадцать убийств. Вот как Зверь истребляет монахинь: каждая жертва встает из своей могилы и убивает следующую. Не зря этих убийц называют Ворами Душ.

Воспоминания последнего дня. Мария видит руки матери Изольды, которая хоронит свою последнюю послушницу в мягкой земле кладбища. Изольда берет евангелие и череп Януса. Потом она, чуть не ломая себе ноги, спускается по винтовой лестнице в подземелья монастыря. Здесь она замуровывает себя. Берет кирпичи и раствор и закладывает проем в опорной стене, за которой укрылась, взяв с собой несколько вещей и свои бедные пожитки. Готово: мать Изольда кладет последний камень. Ей остается только ждать смерти. Она старается задерживать дыхание, чтобы скорее умереть.

Она открывает глаза и перечитывает предупреждение, которое только что нацарапала на стене. Мария вздрагивает: монахом, который прокрался в монастырь и убил августинок, был Калеб.

175

Стюарт Кроссман слушает запись Баллестры. Он молчит, но некоторые фразы привлекают его внимание. В этих случаях он делает Валентине знак вернуться назад, чтобы он мог снова услышать шепот архивиста. Лицо Кроссмана становится еще бледнее, когда погибший перечисляет имена пап, убитых братьями Черного дыма. Когда запись кончается, у него вырывается вздох.

– Это еще серьезнее, чем я думал.

– Нам достаточно сообщить обо всем в прессу.

– «Оссерваторе Романо» и официальные печатные органы Ватикана быстро бы опубликовали формальные опровержения. А кроме того…

– Что еще?

– Что произойдет, если полтора миллиарда верующих узнают, что Церковь столько сотен лет лгала им и что кардиналы-заговорщики собираются захватить власть над Ватиканом? Представьте себе на секунду, каким ударом эта новость стала бы для сотен тысяч паломников, которые сейчас идут отовсюду на площадь Святого Петра. Двадцать веков веры будут уничтожены одним ударом! Начнется такой мятеж, каких еще не было в истории.

– Нам остается лишь надеяться, что конклав встанет на сторону кардиналов, верных Святому престолу.

– Я бы удивился, если бы это случилось.

Кроссман протягивает Валентине лист бумаги.

– Что это?

– Список одиннадцати епископов и кардиналов, которые погибли на прошлой неделе в авиакатастрофе над Атлантикой. Среди них был кардинал Сентенарио, предполагаемый преемник покойного папы. Благодаря этой предосторожности братство Черного дыма теперь имеет абсолютное большинство в конклаве.

На экране толпа уже затопила, словно море, площадь Святого Петра. Звучат комментарии журналистов, которые все каналы мира передают на двадцати языках. Время от времени их сменяют специалисты, сбитые с толку таким оборотом событий. Камеры нацелены на трубу Сикстинской капеллы. Из этой трубы будет идти дым, когда станут сжигать избирательные бюллетени выборщиков. Белый дым будет означать, что папа избран уже при первом голосовании. Черный дым означает, что кардиналы требуют дополнительное время на размышление.

Валентина поворачивается к Кроссману:

– А какое задание было у Марии Паркс?

– Найти Евангелие от Сатаны раньше, чем это сделают убийцы из братства Черного дыма. Нам известно, что это братство собирается при помощи этой книги раскрыть всему миру глаза на ложь Церкви после выборов следующего папы.

– Вы знаете, где она сейчас?

– В последний раз я видел Марию Паркс в аэропорту Денвера, когда она готовилась сесть в самолет до Женевы вместе с отцом Карцо.

– А потом?

– Больше никаких новостей.

– Не волнуйтесь. Отец Карцо экзорцист, он сумеет защитить ее от Воров Душ.

– Я боюсь, что все не так просто.

– Почему?

– Перед самым вылетом в Европу отец Карцо сказал мне, что возвращается из поездки в леса Амазонки. Конгрегация, в которую он входит, поручила ему расследовать случай высшего одержания на земле индейцев яномани. Он также сказал мне, что шаманы этого племени заболели странной болезнью, которая распространяется по джунглям. Похоже, что она уничтожает на своем пути все живое. Поэтому я связался с нашими людьми в Бразилии, и они послали команду на вертолете выяснить, не вызвана ли эта болезнь каким-то смертельным вирусом, который разбудили индейцы. Несколько часов назад эта команда связалась со мной по спутниковому телефону. Она сообщила, что добралась до территории племени яномани и только что нашла в развалинах старого ацтекского храма записную книжку отца Карцо.

В этой книжке он зарисовал древние фрески и барельефы. Мы предполагаем, что там он столкнулся с высшим одержанием, потому что следующие страницы заполнены вредоносными заклинаниями и бессвязными словами. Кроме того, на них есть рисунки, связанные с поклонением Сатане, – чудовищное существо, которое стоит посреди круга из свечей, мучения душ и поля крестов. Это выглядит так, словно загадочная сила, осуществившая высшее одержание, переиграла отца Карцо и завладела его умом.

Но на последнем рисунке изображено другое. На нем нарисована трагедия, которая произошла несколько дней назад в Геттисберге и о которой отец Карцо не мог знать.

– Что это за трагедия?

Кроссман протягивает Валентине книжку, доставленную из лесов Амазонки. Отец Карцо нарисовал в ней четырех монахинь, распятых в склепе, и в центре – пятый крест, к которому прибита обнаженная молодая женщина. Внизу страницы священник написал красными буквами:

Мария Паркс должна умереть.

176

Сознание Марии постепенно отделяется от старой замурованной монахини. Запах воска рассеивается. Она узнает запахи селитры и плесени, которые ощущала в начале транса, слышит, как трещит в темноте факел отца Карцо. Мария плавно и постепенно приходит в себя, она снова в подземелье монастыря Больцано. Но при этом ей кажется, что ее руки продолжают ощупывать стену укрытия матери Изольды. Она как будто по-прежнему замурована вместе со старой монахиней и в то же время сидит на этой каменной скамье и просыпается. Не открывая глаз, Мария кашляет, чтобы прочистить пересохшее горло, и произносит:

– Альфонсо, я знаю, где евангелие.

– Я это тоже знаю, – говорит Карцо.

Услышав его голос, Мария вздрагивает. Этот голос стал ниже, серьезнее, мелодичнее – и холоднее. Что-то изменилось. Мария чувствует другой запах – запах склепа. Она открывает глаза. Отец Карцо стоит перед ней. Он накинул на голову капюшон, чтобы скрыть лицо. Его глаза блестят в темноте.

– Я приветствую вас, Мария.

Молодая женщина леденеет от ужаса: она узнает голос Калеба. Она пытается вынуть пистолет из кобуры, но чувствует, что не может двигаться. Ее веки снова закрываются. Где-то в глубине ее сознания руки матери Изольды ощупывают стены укрытия.

Часть десятая

177

Стюарт Кроссман сидит в Кастелламаре-ди-Стабия на террасе ресторана у берега моря и любуется Неаполитанским заливом. Два часа назад, сразу после встречи с Валентиной Грациано, консьерж того отеля, где остановился Кроссман, сообщил ему, что на ресепшене его ждет срочная почта. Это было письмо на английском языке:

У братства Черного дыма есть слабое место.

Если вы хотите знать какое,

Будьте через час

На террасе ресторана «Фраскати»

В Кастелламаре-ди-Стабия.

Не обращайтесь в полицию.

Не теряйте времени зря.

Приходите один.

Кроссман медлил лишь несколько секунд. Потом он отдал приказ зафрахтовать частный реактивный самолет, который ждал его в римском аэропорту Чампино. Через сорок пять минут он выходил из самолета в аэропорту Неаполя и садился в лимузин, чтобы ехать в Кастелламаре-ди-Стабия.

Ресторан «Фраскати» был открыт в час, когда все остальные заведения на берегу моря уже давно закрылись. Кроссман приказал расставить вокруг него пятнадцать своих людей. Внутри никого не было. Кроссман сел за один из столиков на террасе и теперь ждал.

В его наушниках прозвучал короткий сигнал, а потом один из его подчиненных сообщил ему, что к пляжу только что пристала лодка марки «Зодиак».

– На борту пять человек, один из них старик. Они вооружены. Что делать?

– Не трогать их.

Снова звуковой сигнал.

– Будьте осторожны: они приближаются.

Кроссман различает в свете уличных фонарей очертания пяти фигур. Четверо крепких мужчин, пятый – согнутый и скрюченный. Он хромает, и здоровяки поддерживают его.

– Лидер, говорит Снайпер-1. Вижу цели.

Кроссман переводит взгляд на крышу другого ресторана, где сидит снайпер номер один. Старик и его телохранители уже на расстоянии тридцати метров. Директор ФБР снимает свой пистолет с предохранителя и под столом вынимает его из кобуры.

– Лидер, говорит Снайпер-1. Жду ваших указаний.

Кроссман сдвигает брови, всматриваясь в пятерых, когда они проходят под фонарем. В пятне света становится видно лицо старика.

– Снайпер-1, не стреляйте!

– Подтвердите, Лидер.

– Подтверждаю: ни в коем случае не стреляйте.

Старик уже совсем рядом. Его охранники остаются на набережной, а сам он, опираясь на трость, поднимается по ступенькам на террасу ресторана. Он улыбается и садится за столик Кроссмана.

– Добрый вечер, Стюарт.

– Добрый вечер, дон Габриэль.

178

Мальтийский пролив, 4 часа

Кардинал Джованни стоит на носу рыболовного судна, которое плывет вперед под грохот усталого двигателя. Он поднимает взгляд к усыпанному звездами небу. Луна такая большая, что освещает ночь странным золотистым светом. Молодой кардинал глядит на далекие берега Мальты. Еще час пути, и старое судно придет в порт Ла-Валлетты. Перед этим рыбаки должны, для отвода глаз, забросить сети в море в нескольких километрах от берега. Только после этого люди дона Габриэля смогут высадить на берег своего подопечного.

Джованни опускает руку в карман своей сутаны и ощупывает конверт из Лацио-банка. В конверте лежит прозрачная пластиковая карта с защищенной микросхемой. На ней записаны код из одиннадцати цифр, открывающий вход в банк, и комбинация чисел, окрашенных в различные цвета, – пароль для идентификации счета. Еще один код, состоящий только из букв, открывает сейф Вальдеса; это надпись, которая выгравирована на обратной стороне креста Бедных. Сам крест кардинал-агент Ватикана в братстве Черного дыма вложил в свою посылку. Крест тяжелый, украшен рубинами и висит на серебряной цепочке. Джованни надел его себе на шею. Остается лишь надеяться, что хранящиеся в сейфе досье стоят потери единственного агента, которого Ватикан смог внедрить в братство Черного дыма.

Джованни чувствует, что кто-то подходит к нему сзади. Это капитан Черентино из швейцарской гвардии. Молодой офицер настоял на том, что сам будет обеспечивать ближний уровень его охраны, и Мендоса на это согласился. Наклонившись к уху кардинала, чтобы его голос не утонул в шуме двигателя, Черентино говорит:

– Ваше преосвященство, мы должны спуститься в трюм: скоро рассвет, а сицилийцы не хотят, чтобы вас увидели в бинокль, когда они будут закидывать сети.

Кардинал ничего не отвечает и включает мобильный телефон, который дал ему в Риме дон Габриэль. Когда служитель Церкви сказал, что мобильник у него уже есть, крестный отец ответил, что сотовые телефоны коза ностры работают посредством частной сети антенн, которые скрыты в самых дальних углах полуострова. Общедоступными итальянскими телефонными сетями мафиози пользуются только для того, чтобы подбросить дезинформацию полицейским.

Джованни набирает код идентификации, который получил вместе с мобильником. Экран аппарата начинает мигать. Кардинал нажимает на кнопку повтора, и на экране появляется номер, который был набран в предыдущий раз. Дон Габриэль сказал ему, что обладатель этого номера ждет его звонка ровно в 4:30. Джованни смотрит на свои часы – они показывают 4:29. Толчки, от которых дрожит палуба под его ногами, становятся реже, потом прекращаются. Сицилийцы выключили двигатель и начинают разворачивать сети, а судно бесшумно движется по инерции. Кардинал глядит на огни Мальты, а потом снова нажимает кнопку повтора. Телефон автоматически набирает номер, записанный в его памяти.

179

Дон Габриэль вставляет себе в рот сигарету и перекатывает ее из одного угла губ в другой. Кроссман зажигает ее для своего собеседника. Старик кашляет и произносит:

– Значит, ты узнал меня, Стюарт? Вот как? Это было так давно…

– Разве вас можно забыть? Вы были одним из самых опасных крестных отцов коза ностры, бежавших в Соединенные Штаты из-за ссоры с каморрой. Вы нам задали тогда нелегкую работу.

– А ты тогда уже был начальником отделения ФБР в Балтиморе. Я помню – это ты едва не повязал меня за пустяк.

– Этим пустяком была тонна белого порошка, расфасованного в пакеты по килограмму.

– По крайней мере, этот случай заставил меня вернуться на родину, чтобы восстановить здесь порядок.

– А что теперь?

– Теперь я крестный отец ста двадцати семей. Они меня боятся, а я их защищаю. А ты стал директором ФБР. Это хорошо.

– Почему вы пожелали увидеться со мной, дон Габриэль?

– Ты все такой же нетерпеливый, верно? Так же как твой стрелок там, наверху, который до сих пор думает, должен ли он стрелять в старика.

– Он не будет стрелять, пока я буду ему говорить, чтобы он этого не делал.

– Это плохо, Стюарт. Я же писал тебе, чтобы ты пришел один.

– Я не знал, что меня зовете вы, дон Габриэль.

– А если бы ты это знал?

– Я привел бы с собой в четыре раза больше людей.

Старик улыбается.

– За мной гоняются по всему миру столько полицейских, что все вместе они не уместились бы на футбольном стадионе. Так что на несколько человек больше или меньше…

– В вашем письме сказано, что у братства Черного дыма есть слабое место. Какое?

– Сейчас один человек едет забрать документы, которые касаются этого братства. Скоро ты с ним встретишься.

– Какие это документы?

– Такие, что братья Черного дыма захотели бы получить их любой ценой, если бы знали о их существовании.

– А этот человек, кто он?

Мобильный телефон Кроссмана звонит у него под курткой. Директор ФБР вопросительно смотрит на дона Габриэля и нажимает кнопку ответа на вызов.

– Говорит Стюарт Кроссман. Я слушаю вас.

– У телефона кардинал Патрицио Джованни. Один наш общий друг дал мне ваш номер. И этот друг сказал мне, что вы в курсе дела, которое требует, чтобы мы встретились как можно скорее.

– Где вы предлагаете встретиться?

– В Ла-Валлетте, в баре «Гозо». Это на маленькой площади возле церкви Святого Павла. В 6:30. Это возможно?

Кроссман взглядом спрашивает дона Габриэля. Старик соглашается.

180

В Сикстинской капелле стоит мертвая тишина. Сто восемнадцать кардиналов-выборщиков заняли места в креслах, которые стоят напротив друг друга возле поставленных в два ряда столов. Столы накрыты тяжелыми бело-красными скатертями. На безмолвных прелатов смотрят сверху персонажи Микеланджело с фресок, изображающих Сотворение мира. Над алтарем изображен Страшный суд, и кажется, что эта картина напоминает кардиналам о величайшей важности их задачи.

Конклав официально начался за два часа до этого торжественной мессой, во время которой призывали Святого Духа. После нее кардиналы собрались в часовне Паолина Апостольского дворца. Из нее они, одетые как певчие, под звуки гимна Veni Creator перешли в Сикстинскую капеллу. Там процессия разделилась на два ряда, и кардиналы сели за столы под взглядами фресок.

И вот их председатель, кардинал-декан, встает и произносит на латыни слова обрядовой присяги, которую выборщики дают перед каждыми выборами. Именно эти слова обязывают кардиналов-выборщиков никогда ничего не рассказывать о конклаве и не общаться с внешним миром под страхом немедленного отлучения от церкви.

Кардиналы внимательно слушают дребезжащий голос декана. Когда наконец наступает тишина, отцы выборщики кладут руки на экземпляры Евангелия, которые были положены перед ними, и завершают коллективное обязательство участников конклава личной клятвой. Сто восемнадцать одинаковых коротких фраз звучат одна за другой под расписными сводами капеллы.

Снова тишина. Сейчас начнется голосование. Распорядитель папских церковных служб произносит Extra omnes – приказ всем, кроме выборщиков, покинуть капеллу. После этого он тоже покидает капеллу, оставляя кардиналов наедине с их совестью.

Все кардиналы смотрят друг на друга. Почти все знают. Большинство из них перед тем, как идти на конклав, получили странный конверт с фотографиями членов своей семьи, взятых в заложники людьми в масках. В конверт была вложена также записка, где уточнялось, что указания, за кого голосовать, будут им даны на втором туре выборов. Тот, кого нужно выбрать, вынет из рукава красный платок и положит его перед собой. Записка кончалась приказом кардиналу сжечь перед уходом на конклав пакет вместе с содержимым так, чтобы остался только пепел. Если кто-нибудь обнаружит хоть один из этих пакетов, все семьи тут же будут казнены.

Теперь кардиналы знают, что Ватикан меняет хозяев. Того, что сделали авторы записок, с избытком хватило бы, чтобы распустить конклав и создать тяжелый кризис в Церкви. Достаточно одного слова, одной поднятой руки. Но никто ничего не говорит. Похоже, что каждый ждет, чтобы кто-то другой пошел на риск и объявил о заговоре. Нет, скорее каждый мысленно молится, чтобы никто не заговорил. Встречаясь взглядом друг с другом, кардиналы каждый раз опускают глаза. Им стыдно и страшно.

Кардинал-декан снова встает. Он спрашивает, готов ли каждый из выборщиков перейти к голосованию, или пора открыть сомнения, которые, возможно, еще отягчают их совесть. Эта установленная правилами фраза похожа на ту, которую произносит священник перед тем, как заключить брак: «Если кому-то есть что сказать против этого союза, пусть он говорит сейчас или замолчит навсегда». Кардиналы переглядываются. Именно сейчас нужно было бы заговорить. Потом они замечают капли пота на висках декана и понимают, что он тоже получил конверт. Он тоже ничего не скажет.

Выборщики опускают головы. Кардинал-декан просит тех, кто готов голосовать, поднять руку. Сто восемнадцать рук медленно поднимаются к фрескам потолка.

181

Главный врач больницы Джемелли поднимает взгляд от папок с документами, услышав тихий скрип. Застекленная дверь открывается, и входит прелат в черной сутане. У него на глазах очки с толстыми стеклами. В руке он держит сумку. Главный врач заставляет себя не волноваться. Он ждал этого человека весь вечер и знает, почему тот пришел. Главный врач даже удивлялся, что этот посетитель не пришел раньше, потом стал надеяться, что тот не придет. Но вот он здесь. Врач бросает взгляд на часы: 4:45. Кардиналу Джованни нужен еще по меньшей мере час, чтобы забрать документы Вальдеса. Нужно действовать осмотрительно.

Ноги прелата ступают по ковру совершенно без шума. Он останавливается перед столом и кашляет, чтобы привлечь к себе внимание врача. Тот снова погрузился в чтение дел поступивших в больницу пациентов. Дорога каждая секунда. Он знаком просит вошедшего подождать несколько минут и делает вид, что читает бумаги. Время от времени он даже ставит пометки на страницах. Наконец врач поднимает глаза на этого человека и чувствует в горле спазм, встретившись с его холодным взглядом.

– Чем могу служить?

– Позвольте представиться: монсеньор Алоис Манкель из Конгрегации Доктрины Веры.

Врач едва заметно напрягается. Конгрегация Доктрины Веры – это современное название Святейшей инквизиции. Значит, человек, который стоит перед ним, – инквизитор. Он привык к толстым папкам с документами и к секретам. Кроме того, он апостольский протонотарий и носит титул «монсеньор». Это соответствует верховному инквизитору Средних веков. Такой человек не занимается бесполезной болтовней и не проходит мимо того, что ищет. Главный врач больницы Джемелли ожидал высокопоставленного прелата или, в худшем случае, другого врача, но не инквизитора. Присутствие в его кабинете человека из Конгрегации Доктрины Веры означало, что по меньшей мере часть ее членов перешла на сторону братства Черного дыма. Намечается трудная партия.

– С огорчением, которое вы видите сами, я должен сказать вам, монсеньор, что посещения в больнице начинаются в восемь часов.

Губы прелата изгибаются в холодной улыбке.

– Я пришел посмотреть на мертвеца. Для мертвых нет часов посещения.

– И как его имя?

– Разве я вам его не сказал?

– Если бы сказали, я бы об этом помнил.

Тишина. Ледяной взгляд инквизитора обшаривает глаза врача, проникает в его душу и спускается на самое ее дно. Примитивная ловушка не сработала, и похоже, что это приводит его в ярость.

– Я пришел осмотреть тело его преосвященства кардинала Патрицио Джованни.

– Простите, но с какой целью?

– Чтобы убедиться, что это действительно его преосвященство. Это нужно, чтобы организовать перевозку его тела в его родные края в Абруццах.

Снова грубая ловушка: Джованни родом из Джерманьяно в Апеннинских горах. Протонотарий это знает и желает выяснить, знает ли об этом врач. Если да, это, разумеется, не доказательство, а лишь предположение. Но именно так и действуют инквизиторы – работают с целым пучком предположений и сопоставляют их одно с другим, пока не сформируют свое убеждение. В данном случае прелат подозревает, что врач лжет. В ближайшие минуты надо сделать все, чтобы это предположение не стало убеждением.

– Вам жарко? – спрашивает служитель Церкви.

– Извините, я вас плохо понял.

– Вы потеете.

Врач замечает, что взгляд священника остановился на его лбу, который покрывается каплями пота, и вытирает лоб ладонью. Еще одно предположение.

– Я только что закончил операцию, которая продолжалась четыре часа, и падаю от усталости.

– Я это вижу.

Снова тишина. Эти четыре часа врач гримировал труп епископа, разбившегося в машине кардинала Джованни. Когда он пришел, лицо несчастного было похоже на кашу, а тело разорвано на куски. Поскольку Гардано и Джованни были примерно одного возраста и одинакового роста, главный врач позвонил кардиналу Мендосе и сообщил, какая мысль у него возникла. Престарелый государственный секретарь одобрил его предложение. Потом Мендоса вызвал Джованни в тратторию и послал его за документами Вальдеса. Через час после этого зазвонил мобильник врача, и кардинал Мендоса сообщил ему, что Джованни согласен. Врач закончил разговор, достал медицинскую карточку Джованни и потом четыре часа воспроизводил на том, что осталось от трупа епископа, приметы молодого кардинала – родимые пятна, два зубных протеза из металлокерамики и еще один золотой, в глубине того, что осталось от рта.

– Приступим к разговору?

Врач вздрагивает: значит, инквизитор будет задавать еще вопросы.

182

Начинается голосование. Каждому выборщику дали три прямоугольных бюллетеня с надписью Eligo in summum pontificem[9]. Под этими словами отмечены пунктиром строки, где выборщик должен четко написать имя того, за кого голосует. Большинство выборщиков в ожидании второго тура проголосуют за себя самих. Но Камано знает, что некоторые из них считают его человеком, способным вывести Церковь из кризиса. Он один из первых прелатов Ватикана по могуществу и связям в высшем обществе. Он управляет «Легионом Христа» и Конгрегацией Чудес. К тому же покойный папа его любил и был к нему благосклонен. Вполне логично, что после смерти кардинала Сентенарио большинство голосов в первом туре будут отданы за него.

Это тем более логично, думают кардиналы, что он, если наберет достаточно голосов, может обойти кандидата братства Черного дыма во втором туре. Если только почти все кардиналы не получили конверты. В этом случае братство Черного дыма победило еще до начала схватки. Но разве возможно за одну ночь взять в заложники больше ста семей? Вот какой вопрос задают себе некоторые кардиналы, поднимая взгляд на Камано. Они не знают, что Камано тоже получил конверт.

Поскольку указания от братства Черного дыма поступят лишь во втором туре, сейчас Камано голосует за себя самого. Потом кардинал складывает свой бюллетень, кладет его перед собой и ждет минуты, когда надо будет идти опускать его в урну.

Кардиналы положили ручки и сложили бюллетени. Теперь они по очереди уходят голосовать и возвращаются на свои места. Камано оказался последним. Когда наступает его очередь, он встает и медленно идет к алтарю. Рука с бюллетенем поднята вверх, чтобы другие видели, что он держит в ней лишь один бюллетень. Дойдя до подножия алтаря, возле которого стоят счетчики голосов, он громко произносит последнюю клятву выборщиков:

– Я, кардинал Оскар Камано, беру Господа Христа в свидетели того, что отдаю свой голос за того, кого, по воле Бога, считаю достойным избрания.

Потом он подходит к алтарю. Урна представляет собой широкую чашу, накрытую патеной[10]. Камано кладет бюллетень на блюдо и медленно наклоняет его, чтобы лист бумаги соскользнул в чашу. Потом он возвращает патену в прежнее положение, отступает на несколько шагов и склоняется перед алтарем.

Когда он возвращается на свое место, первый счетчик приподнимает полную теперь чашу и резко встряхивает ее, чтобы перемешать содержимое. Затем третий счетчик, увеличивая размах движений, чтобы они были хорошо видны, роется в груде бюллетеней и перекладывает их один за другим в прозрачную вазу. Во время этой операции он считает бюллетени вслух, чтобы убедиться, что никто из кардиналов не проголосовал дважды. Сто восемнадцать бюллетеней падают на дно вазы. Затем ее переносят на стол, поставленный перед алтарем. Счетчики занимают места за этим столом и начинают подсчет голосов.

Первый счетчик берет из вазы первый бюллетень, разворачивает его и молча читает. Потом он передает его второму счетчику, и тот читает бюллетень вслух. После этого он передает бюллетень третьему и последнему счетчику. Тот молча проверяет, действительно ли было произнесено то имя, которое записано в бюллетене, а затем прокалывает документ иглой, в которую вдета нитка. Когда все голоса будут подсчитаны, надетые на нитку бюллетени будут сожжены в камине капеллы, и от них останется только пепел.

Подсчет голосов продолжается. Уже прочитаны одиннадцать бюллетеней. Шесть за шестерых кардиналов – по одному за каждого, два за кардинала Камано и три за кардинала-камерлинга Кампини, на которого теперь направлены все взгляды.

183

Врач молча идет по безлюдным коридорам клиники; монсеньор Манкель следует за ним. Они спускаются по лестнице в морг. Врач открывает двухстворчатую дверь и слышит, как она со стуком закрывается за инквизитором. После этого они проходят через много залов, где рядами стоят холодильники, в которых хранятся трупы, ожидающие вскрытия. Слышно, как гудят кондиционеры.

Врач входит в последнюю комнату. Здесь на операционном столе лежит труп в резиновом чехле. Не обратив никакого внимания на санитара, который моет пол, инквизитор делает врачу знак открыть чехол. Увидев то, что осталось от покойника, Манкель не отшатывается, даже веки у него не вздрагивают.

– Это все?

– Кардинал Джованни был раздавлен тридцатитонным грузовиком, который ехал со скоростью сто сорок километров в час. Потом на него наехал легкий грузовик, мчавшийся с той же скоростью. Так что это все.

– Вы проводили опознание по зубам?

– А зачем? Машина принадлежала кардиналу Джованни, значит, это кардинал Джованни.

– Он мог дать свою машину кому-то.

– В таком случае где он, если не заседает в конклаве?

– Хороший вопрос.

Монсеньор Манкель открывает свою сумку и достает из нее толстую папку с документами. Из папки он вынимает несколько снимков кардинала Джованни. Это хорошая новость: инквизитор, должно быть, раз или два встречался с молодым прелатом в коридорах Ватикана, но незнаком с ним. Вот еще одна причина, по которой кардинал Мендоса выбрал Джованни: молодой прелат совсем недавно получил сан князя Церкви, и мало кто среди римских прелатов знал его близко. Эта новость еще больше утешила врача оттого, что лицо епископа было почти полностью уничтожено аварией. Значит, снимки, которыми размахивает инквизитор, принесут ему мало пользы.

– Вы делали анализы крови?

Услышав этот вопрос, задумавшийся врач слегка вздрагивает.

– Простите, что вы сказали?

– Я вас спрашивал, делали ли вы анализы крови.

– По закону мы обязаны определить содержание алкоголя в крови. Чтобы выяснить, не был ли водитель пьян.

– И что же?

– Заявляю вам официально: кардинал Джованни не выпил ни капли спиртного.

Продолжая ходить вокруг трупа, инквизитор настаивает:

– Я вас спрашивал не об этом. Я хотел знать, подтверждают ли результаты анализов крови, что это действительно кардинал Джованни.

– Наша лаборатория генетического анализа сейчас закрыта, монсеньор. Я получу результаты оттуда только в девять часов утра.

– Это досадно.

– Почему?

Инквизитор не утруждает себя ответом. Теперь он сравнивает родимые пятна и шрамы на трупе с теми, которые указаны в медицинской карте Джованни. Главный врач начинает расслабляться: у Манкеля в его досье явно меньше данных, чем имеет клиника с тех пор, как молодой кардинал прикреплен к ней. И вот одно из доказательств этого: инквизитор не ищет все шрамы, которые врач воспроизвел на трупе, когда трудился в операционном блоке. И не разыскивает все многочисленные родимые пятна. Похоже даже, что его интересует лишь одна примета – шероховатый нарост на затылке Джованни – большая плоская родинка, которую врачу пришлось нарисовать на остатках тела монсеньора Гардано. Как раз над этой родинкой ему пришлось больше всего потрудиться: надо было накладывать один на другой тонкие слои латекса, потом придавать им нужную форму и окрашивать. И над цветом волос тоже пришлось много работать: надо было превратить рыжеватые волосы монсеньора Гардано в черные. У кардинала на правой руке нет безымянного пальца, но тут было достаточно одного взмаха скальпелем. Правда, потом надо было зашить кожу вокруг культи и сделать так, чтобы следы этой операции не выглядели слишком свежими. Это была работа, достойная пластического хирурга, и сейчас главный врач доволен делом своих рук.

Инквизитор уже много секунд водит пальцем по родинке и по культе, и это прикосновение не вызывает у него никаких подозрений. Врач уже сам начинает верить, что Манкель осматривает труп кардинала Джованни. Инквизитор задает последний вопрос, лишь для формы:

– А его принадлежности священнослужителя?

– Вы хотите сказать – его кардинальское кольцо?

– И еще тяжелый крест, который прелаты его ранга обычно носят на груди.

– На нем было только кольцо. Мне пришлось распилить его, чтобы снять. Оно в конверте на столике.

Инквизитор замечает белый прямоугольник на маленьком столике возле стола для вскрытий. Открыв конверт, он внимательно рассматривает обломки кольца.

Манкель уже готовится положить его обратно на столик, но замечает на конверте странные черные пятна. Чернила?

Нет. И это не пятна, а отпечатки. Точнее, отпечатки пальца, судя по концентрическим кругам на них. Весь конверт усеян этими следами. Инквизитор смотрит на свои руки. Концы его пальцев стали черными в тех местах, которыми он касался волос трупа. Он снова поворачивается к врачу. Врач тоже все понял. Волосы мертвых впитывают краску не так, как волосы живых людей, хотя их и можно окрасить. На трупе она высыхает гораздо медленнее.

– Поздравляю вас, доктор. Вы едва не провели меня.

Манкель набирает номер на своем мобильном телефоне.

Потом инквизитор снова поднимает взгляд на врача – и замирает, увидев направленное на себя черное дуло. Санитар только что вынул из кобуры пистолет-автомат и теперь целится Манкелю в лоб. Прелат узнает его: за тонкими усиками и затемненными стеклами очков санитара скрывается лейтенант из ближней охраны покойного папы.

– Вы сошли с ума?

Лейтенант прижимает к губам указательный палец, приказывая инквизитору молчать. Еще один звонок, потом кто-то отвечает на вызов. В зале для вскрытий звучит эхо далекого голоса:

– Это камерлинг. Я вас слушаю.

Инквизитор закрывает глаза и отвечает:

– Это я, ваше преосвященство.

– Кто это «я»?

– Монсеньор Манкель.

Тишина.

– Ну?

Инквизитор вздрагивает: ствол упирается ему в лоб. Лейтенант швейцарской гвардии делает ему знак головой: «Нет». Манкель откашливается и произносит:

– Ваше преосвященство, это действительно кардинал Джованни.

– Вы в этом вполне уверены?

Лейтенант швейцарской гвардии взводит курок и кивает: «Да».

– Да, ваше преосвященство. Я в этом совершенно уверен, – говорит Манкель.

Снова тишина.

– Что случилось, Манкель?

– Я не уверен, ваше преосвященство, что понял смысл вашего вопроса.

– Ваш голос: с ним что-то не так.

– Это…

Инквизитор смотрит на указательный палец, который изгибается вокруг курка.

– Это что, Манкель?

– Это из-за трупа. Он в ужасном состоянии и…

– И это вас взволновало, верно?

– Да, ваше преосвященство.

– Возьмите себя в руки, Манкель! Сейчас не время для слабости.

Щелчок: связь прервалась. Инквизитор вздрагивает: игла шприца вонзается ему в сонную артерию. Обжигающая жидкость растекается по его венам. Манкель морщится. Его сознание окутывает туман, и лицо главного врача расплывается у него перед глазами.

184

Кардинал-камерлинг Кампини находится один в своей комнате в Доме Святой Марфы. Он бесшумно закрывает крышку своего мобильного телефона и прислушивается к тишине. Дом Святой Марфы находится совсем рядом с Сикстинской капеллой. Он предназначен для молитвы и сосредоточения, в нем говорят тихо и никогда не повышают голос. Сюда кардиналы приходят подкрепиться едой и отдохнуть между голосованиями. Согласно священным законам Церкви, кардиналы-выборщики после начала конклава не имеют права общаться с внешним миром. Ни газет, ни записок, ни радиоприемников, ни диктофонов, ни телевидения. И в первую очередь запрещены мобильные телефоны.

Одна из обязанностей камерлинга – обеспечивать строгое выполнение этих правил.

Вот почему Кампини осознает, что подвергал себя огромному риску, когда спрятал в своих вещах и тайком пронес сюда свой мобильный телефон. Но лучше пойти на этот риск, чем оставить в морге ложного кардинала Джованни. Вот почему камерлинг, пользуясь передышкой после первого голосования, прошел в свою комнату в Доме Святой Марфы и там стал ждать звонка монсеньора Манкеля.

Он послал в клинику Манкеля потому, что тот, как никто, умел разоблачить ложь. Подозрения возникли у Кампини из-за разговора кардинала Мендосы с командующим гвардией на крыльце базилики. Что затевает эта старая перечница – госсекретарь? Последние новости о Мендосе были такие: он уехал на свою виллу в окрестностях Рима и там ждет, чем кончится конклав. Кампини приказал тайно наблюдать за ним. Согласно последнему докладу, старый кардинал обедал в городе, вернулся к себе и после этого не выходил из дому.

Другая проблема – куда делся кардинал Джованни – теперь решена: его труп действительно лежит в морге клиники Джемелли. Осталось понять, почему в голосе Манкеля, когда тот говорил по телефону, звучало такое волнение. Кампини был вынужден говорить с ним шепотом в полумраке своей комнаты, как школьник, и из-за нехватки времени смог задать мало вопросов. Но теперь камерлинг уверен, что Манкель был… очень испуган.

Прелат старается успокоить себя логическими рассуждениями. Старый инквизитор просто был потрясен, увидев, как выглядит труп Джованни. Разумеется, дело в этом. И все же… Уже несколько секунд камерлинг взвешивает в уме доводы за и против нового риска. Стоит или нет снова позвонить Манкелю, чтобы успокоиться? Такой звонок для камерлинга – ужасная опасность, и он это знает. Если кто-нибудь заметит, что он пользуется телефоном в Доме Святой Марфы, он будет немедленно исключен из конклава и отлучен от церкви, хотя он и камерлинг. Отлучение значит для него так мало, что при мысли о нем камерлинг едва не улыбается. А вот его исключение из конклава создаст большие трудности. В этом случае собрание выборщиков будет распущено, и позже неизбежен созыв другого конклава. А это неприемлемо.

Но, несмотря ни на что, старому камерлингу так хочется знать, в чем дело, что его пальцы машинально открывают крышку мобильного телефона. Он осознает, что делает, только уже набрав первые цифры номера Манкеля. В тот момент, когда он нажимает на кнопку вызова, раздается шум. Камерлинг вздрагивает: кто-то идет по коридорам и три раза стучит в дверь каждой комнаты, сообщая кардиналам, что работа конклава возобновляется. Кампини закрывает крышку телефона, и связь обрывается. Шаги удаляются. Дрожа как в лихорадке, старый камерлинг заворачивает телефон в тряпку, кладет его на пол и разбивает каблуком. Приглушенный треск телефона, который раскалывается под его ногой, тонет в скрипе дверей и стуке шагов. Старик поднимает тряпку и прячет ее на самое дно своего чемодана. Там никто не станет ее искать.

В последнюю секунду перед тем, как выйти из своей комнаты и направиться в Сикстинскую капеллу, он чувствует в сердце укол сожаления. Теперь он не сможет поддерживать связь со своими людьми и направлять их изнутри.

Хотя это уже не важно: судя по результатам первого голосования, конклав закончится скоро.

185

Рассвет. На спящих улицах Ла-Валлетты тишину нарушают только скрип мокасин Джованни и резиновых подошв обуви Черентино. Капитан швейцарской гвардии шагает в нескольких метрах позади кардинала и держит под курткой наготове свой служебный пистолет, вынутый из кобуры. Обоих защищают на расстоянии люди из «Мальтийского креста» – мальтийского отделения коза ностры.

Кардинал и капитан выходят на улицу Республики. Эта дорога с рядами особняков по бокам круто поднимается в гору, к старой части города. На смену соленому воздуху порта приходит теплый легкий ветерок. Ставни в домах закрыты. Не слышно ни собачьего лая, ни шума машин.

Вот и дом номер 79. Кардинал Джованни останавливается. На противоположной стороне улицы – особняк в стиле барокко, с массивной деревянной входной дверью. Вход охраняют камеры и замок с цифровым кодом, который открывается с помощью магнитной карты. На правом косяке висит медная табличка с двумя переплетенными буквами L и B и короной над ними. LB – сокращение от Лацио-банк. Это отделение банка неизвестно обычным клиентам. Его специализация – крупные счета.

И стоят сейфы с цифровыми замками.

– Ждите меня здесь.

Капитан Черентино окидывает взглядом окрестности и соглашается ждать. На расстоянии пятнадцати метров слева стоит зеленый фургон с четырьмя людьми из коза ностры. В сорока метрах справа двое убийц в форме сотрудников дорожной службы чистят водосточные желобы.

Джованни переходит улицу и останавливается перед дверью банка. Пока он вставляет магнитную карту и набирает на клавиатуре замка код из одиннадцати цифр, камеры вращаются на своих подставках. Через несколько секунд раздается сухой щелчок, дверь открывается, чтобы впустить кардинала, а потом закрывается за его спиной.

Внутри он видит мраморный холл, кресла и полукруглые ступени лестницы. Эта лестница высотой в один пролет ведет к длинной стойке, огражденной пуленепробиваемыми стеклами. За стойкой сидит перед рядом экранов молодая женщина. Когда Джованни подходит ближе, она поднимает голову и указывает кардиналу на клавиатуру с разноцветными клавишами. Ледяным безжизненным голосом профессионала за работой она произносит:

– Пожалуйста, введите ваш идентификационный код.

Джованни вводит код из цветных цифр – тот, что был в конверте, который ему дал кардинал Мендоса. Затем он нажимает на клавишу «ввод». Девушка, ожидая ответа, смотрит на экраны. Джованни поднимает взгляд и видит картины, которые украшают стену над стойкой. Это портреты стариков. Самые давние портреты слева, самые новые справа – династия.

– Кто это?

– Директора нашего банка от его основателей до нынешнего директора, Джанкарло Барди.

Джованни вздрагивает. Барди – одна из тех фамилий, которые Мендоса произнес, когда перечислял самые могущественные семьи сети «Новус Ордо». Барди – владельцы Лациобанка и многих десятков других предприятий во всему миру. На лбу кардинала выступают капли пота. Вот где Вальдес спрятал свои досье – в самой пасти волка.

Звучит сигнал. Морщинка заботы исчезает со лба молодой женщины. Она нажимает на какую-то кнопку, и в правой стене отодвигается в сторону дверь. Никто не смог бы догадаться, что этот выход существует: так хорошо она замаскирована под кирпичную кладку. За дверью видна покрытая ковром лестница, которая ведет в подземелья банка. Молодая женщина снова поднимает взгляд на кардинала. Тем же металлическим голосом, но более мягким тоном она сообщает:

– Вы можете идти, ваше преосвященство.

Джованни начинает спускаться по лестнице. Потайная дверь закрывается за его спиной.

186

Стальная решетка у подножия лестницы автоматически открывается, когда кардинал подошел к ней. Из-за нее дует кондиционированным воздухом. Джованни входит в огромный зал, освещенный лампами, встроенными в ложный потолок.

Кардинал идет вперед между рядами сейфов. Каждая кабинка отгорожена от остальных толстой стальной перегородкой, на которой укреплен компьютер. Сейфы прочные, очень старой модели, но механизм, который их открывает, совершенствовался с течением времени. На некоторых сейфах еще видны следы двойных замков и колесиков для набора кода. Теперь эти защитные устройства бесполезны: все сейфы Лацио-банка имеют замки с цифровым кодом.

Ряд 12, блок 213. Джованни останавливается перед сейфом кардинала Вальдеса. Размеры этого хранилища около двух метров в высоту и метр в ширину. Джованни вводит надписи, выгравированные на обратной стороне креста Бедных. Экран мигает, раздаются несколько сухих щелчков, стальные брусья замков втягиваются в свои гнезда, и тяжелая дверь открывается.

Автоматически включается освещение внутри сейфа. Джованни чувствует укол тревоги: он видит двенадцать полок, но… все они пусты и покрыты пылью. Он встает на цыпочки, проводит ладонью по самым верхним полкам и нащупывает тонкий пластмассовый футляр, на котором написано черным фломастером NO. Джованни вынимает его из сейфа. Это диск большой емкости. В таком огромном сейфе хранится диск размером всего в несколько сантиметров, наполненный данными о сети «Новус Ордо». Тридцать лет охоты за тайнами братства Черного дыма сконцентрированы на обычном куске пластмассы! Джованни улыбается. Должно быть, до конца 1980-х годов Вальдес накопил целые горы документов об этой сети. По мере развития информатики он переписывал свои сведения сначала на стопки дискет, потом на компакт-диски, которых постепенно становилось все меньше, и наконец записал на этот диск большой емкости, который один может вместить сто тысяч страниц информации. Теперь Джованни понимает, зачем установлены компьютеры на перегородках между кабинками. Должно быть, тонны бумаги, которые веками хранились во внушительных сейфах Лацио-банка, постепенно таяли и теперь переписаны в сжатом виде на компьютерные диски.

Джованни вставляет в компьютер диск Вальдеса. Процессор скрипит и выводит на экран подробное оглавление. На диске есть страницы из архивов, тексты и бесчисленное количество счетов и реестров. Самые древние из документов написаны на латыни. Должно быть, их составляли еще в средневековых банковских учреждениях.

На первых страницах было короткое изложение результатов продолжавшегося тридцать лет расследования, которое провел Вальдес, – схемы основных структур сети «Новус Ордо». Это общество терпеливо плело свою паутину в течение веков и теперь опутало ее нитями весь мир. В его руках находятся банки, некоторые из самых могущественных многонациональных компаний мира, субподрядные предприятия, биржи, инвестиционные фонды, авиационные и морские транспортные компании, судостроительные предприятия, фармацевтические лаборатории, гиганты программного обеспечения и информатики. «Новус Ордо» имеет бесчисленное множество ответвлений в финансовой сфере, нефтяной отрасли и тяжелой промышленности. А кроме них – компенсационные палаты, зоны «налогового рая» и целая сеть офшорных банков, которые продолжали получать доходы от сокровищ ордена Храма.

Но «Новус Ордо» был не только гигантским финансовым конгломератом. Эта организация когда-то финансировала средневековые ереси, а позже создала великие секты, враждебные католицизму. Теперь миллиардные капиталы этих сект проходили через банки «Новус Ордо». За всеми этими организациями и ответвлениями стояли кардиналы из братства Черного дыма, и в основе всего лежали сокровища ордена Храма.

187

Толчок заставляет спящего человека проснуться. Вокруг него что-то движется и скрипит, шумит и дрожит. Под ногами что-то стучит. Это стучат колеса. Уловив эту промелькнувшую в его мозгу мысль, спящий сосредоточивается. Скрежещут вагоны, и шумит ветер. Я в поезде.

Отец Карцо открывает глаза. Его ладони касаются вагонной полки. В окне видны пятна желтого света. Кроме него, в купе никого нет. Карцо вглядывается в мозаику из воспоминаний, которая застряла в его памяти, и различает в ней куски образов и всплески звуков.

Это произошло в Больцано, когда он гладил Марию по волосам в подземелье. Ему показалось, что он нетвердо стоит на ногах. Потом у него закружилась голова, зрение ослабло, ноги задрожали. После этого сердце стало биться все медленнее. Шестьдесят сокращений в минуту, потом двадцать, потом два. Потом сердце Карцо остановилось, и он упал на колени. Больше ничего не билось у него под кожей, но он по чему-то не умер. Затем ему показалось, что сердце снова начало работать, Карцо чувствовал его гулкие сильные удары. Он пощупал пульс на запястье – пульса не было. Тогда он попытался нащупать пульс на горле, но почувствовал под пальцами только свою кожу, холодную как лед, – кожу мертвеца. Сердце, которое начало биться в его груди, было не его сердцем. Холодная как лед кровь, наполняющая теперь его вены, была кровью существа, которое овладело его душой. Оно вошло в него в подземельях ацтекского храма, пряталось на дне его сознания, дожидаясь своего часа, чтобы захватить контроль над ним.

Карцо снова открыл глаза. Цвета изменились, запахи тоже. И эта щекотка в кончиках пальцев, когда его ладони охватывали горло Марии… Господи, как ему тогда хотелось вонзить зубы в ее сочную плоть и почувствовать, как кровь Марии течет по его губам. Запах Марии – имбирная вода. Священник сделал над собой усилие, чтобы прогнать это искушение. Существо вздрогнуло и этим обнаружило себя. Низким мелодичным голосом оно спросило:

– Это ты, Карцо?

Молчание.

– Теперь она моя. Поэтому дай мне укусить ее, или я проглочу ее душу! – заявило оно.

В этот момент Мария открыла глаза и сказала, что знает, где находится евангелие.

– Я тоже это знаю, – ответило существо.

Больше у Карцо не хватило сил бороться.

После этого была темнота и тишина.

188

Карцо моргает, вглядываясь в полумрак. Дверь купе не заперта и ударяется о косяк. На полу валяется пустая банка из-под пива. Когда поезд делает поворот, она катается по полу. Раздается треск металла. Карцо вздрагивает и смотрит на собственную ступню, которая только что раздавила банку. В купе раздается голос существа. Кажется, оно чем-то удивлено.

– Ты еще здесь, Карцо?

Голос священника звучит из неподвижных губ существа и отвечает вопросом на вопрос:

– Что ты сделал с Марией?

– А как ты считаешь – что?

– Я с тобой знаком?

– Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь меня, экенлат.

Карцо вздрагивает: «экенлат» на языке Воров Душ означает «мертвая душа». Он наконец понял, чей голос слышит. Это существо – демон, с которым он много раз сражался за время своего служения экзорцистом. В Калькутте, в Белене, в Бангкоке, Сингапуре, Мельбурне и Абиджане. И всегда побеждало это существо – Калеб, князь Воров Душ. Этот дух стар как мир, его родовое демоническое имя Бафомет, он самый могущественный из рыцарей Зла и архангел Сатаны. Так же как раньше в ацтекском храме, во время своей попытки победить высшее одержание, Карцо понимает, что против такой тьмы его вера ничего не может сделать.

Высшее одержание. Ужас охватывает сознание Карцо. Мысленно священник снова видит перед собой круг из свечей и существо, которое с улыбкой смотрит на то, как он подходит к нему в темноте. Это Калеб устроил случаи одержимости по всему миру. Это по подсказке Калеба все одержимые повторяли имя Карцо. С помощью этой литании мертвых Калеб заставил его отправиться в путь по следу высшего одержания. И след закончился в центре земли индейцев яномани, где князь Воров Душ разбудил великое зло, а потом овладел Малуной. О боже…

В тот день Карцо вошел в круг из свечей, упал на колени у ног Калеба и стал поклоняться ему. Вот когда демон коснулся его и вошел в него.

Калеб смеется и говорит:

– Я вижу, Карцо, что ты наконец все понял. Теперь тебе пора умереть.

189

Глазами Калеба Карцо видит, как его собственные руки достают из холщового чехла книгу. Значит, Вор Душ откопал в подвалах Больцано и теперь везет в Ватикан Евангелие от Сатаны.

– Почему?

Зверь улыбается в темноте.

– Что «почему», Карцо?

– Почему я?

– Потому что ты лучший. Ты чувствуешь вонь святых и аромат демонов. Я слежу за тобой с тех пор, как ты родился, Карцо. Я направляю твои мысли. Я шепотом говорю с твоим умом. Я прятался в стенном шкафу твоей комнаты, когда ты засыпал по вечерам. Я сидел сзади тебя в классе. Я играл с тобой во дворе. Всюду, где был ты, был и я.

– Это ложь.

– А те странные запахи, которые ты чувствовал, проходя мимо людей? Аромат ненависти, зловоние добра и запахи неосознанных страстей. Слегка коснувшись человека, ты уже знал, добрый он или полностью злой. Ты знал, убил уже этот человек кого-нибудь или работает на общественных началах в благотворительном обществе.

Или он добрый и злой одновременно, как Марта Дженнингс. Ты помнишь ее, Карцо? Безобразную и очень ласковую толстую женщину, которой твоя мама иногда поручала присматривать за тобой, когда ты был маленьким. Она пахла мимозой и мусором из мешка, который был оставлен под жарким солнцем. Запах мимозы был слабым, а запах мусора сильным. Хочешь знать, почему от нее исходили два настолько противоположных запаха?

– Замолчи!

– Она взяла в свой дом двоих приемных детей – умственно отсталых малышей, которые никому не были нужны. Отсюда запах мимозы. А мусором мамаша Дженнингс пахла потому, что, когда ее муж вечером возвращался домой, воняя спиртным, мамаша Дженнингс включала телевизор на максимальную громкость, чтобы не слышать, что муж делал с младшей приемной дочкой в дальней комнате.

– Ты когда-нибудь заткнешься?

Молчание. Потом Калеб снова начинает говорить:

– А Рон Келберт? Ты помнишь этого старого подонка? Конечно нет. Ты не можешь о нем помнить: тебе было всего восемь лет. А все-таки? Он был высокий и худой, в круглых очках и с длинными волосами. Ты случайно коснулся его в очереди в кино, когда он проходил мимо тебя и твоего отца, чтобы купить несколько билетов на свободные места. Он вонял аммиаком так, что ты едва не лишился чувств. Так пахнут убийцы детей. За два года он изнасиловал и зарыл в землю живыми четырнадцать малышей.

Карцо закрывает глаза и вспоминает тот день. Когда он дотронулся до руки Рона Келберта и запах этого человека проник в его носовые пазухи, он так побледнел, что отец вывел его из очереди и заставил сесть на скамью.

– Да, теперь ты вспомнил. Проклятый Рон Келберт! В тот день он тоже почувствовал, что ты что-то заметил. И пристально смотрел на тебя, пока твой папа занимался тобой. У него даже возникла мысль сделать тебя своей пятнадцатой жертвой, но он передумал, когда увидел, что ты забираешься в пикап своего отца, чтобы ехать домой. Ты смотрел на него через окно, пока машина отъезжала. Ты это помнишь?

Да, Карцо это помнил. Он смотрел на Келберта. А убийца смотрел на него и махал ему рукой.

– Хочешь знать, почему в тот вечер он решил не убивать тебя?

– Нет!

– А все-таки я тебе это скажу. Он не убил тебя потому, что в очереди, как раз перед тобой и твоим отцом, стояла девочка по имени Мелисса. Белокурая девочка с косами, совершенно во вкусе Келберта. Вот почему, проходя мимо вас, он подошел ближе: он хотел вдохнуть запах волос Мелиссы. Потом он дождался, пока в зале погаснет свет, и усыпил Мелиссу и ее мать хлороформом. Хочешь узнать, сколько еще детей он убил до того, как был арестован? Жаль, что ты ничего не сказал в тот вечер.

– Никто бы мне не поверил.

– Это верно.

Снова молчание.

– А еще был Барни.

– Кто?

– Барни Клифорд, твой друг детства, у которого ты просиживал все вечера, субботы и воскресенья. Вы любили друг друга, как братья. Вы вместе буянили и делились друг с другом всем, что имели. У вас все было общее – и радости, и горести. Девочки тоже…

И не только девочки. Или я ошибаюсь, святой отец?

– Замолчи!

Калеб присвистнул.

– Ради всех демонов ада скажи, Карцо, ты был влюблен в Клифорда? Вот так новость! И как далеко зашли ваши отношения?

– Заткнись!

– Извини, что коснулся тяжелого воспоминания. Так ты стал священником из-за этого, верно?

– Барни погиб в автомобильной катастрофе, когда ему было двадцать лет. Да, я был влюблен в него. После этого я поступил в семинарию.

– Его убил я. Это было необходимо. Кстати, он сейчас здесь, с нами. Хочешь поговорить с ним?

– Иди ты на хрен! – отвечает отец Карцо и сжимает кулаки, услышав из неподвижных губ Зверя голос своего друга:

– Привет, дружище! Все путем?

– Хватит, Калеб! Не заставляй меня зря терять время. Ты отлично знаешь, что это не Барни.

Калеб вздыхает.

– О’кей, вернемся к нашему разговору. Итак, ты поступил в семинарию и стал священником. Потом ты научился распознавать запахи и стал экзорцистом в Конгрегации Чудес – лучшим из всех. Ни один демон не может тебе сопротивляться, кроме меня. Да и я… не совсем могу. Помнишь нашу последнюю встречу в Абиджане? Ты задал мне тяжелую работу, ты даже едва не победил меня. Именно тогда я понял, что ты готов. И поэтому я создал случаи одержимости, гораздо точнее нацеленные на то, чтобы привлечь тебя на Амазонку.

– А как же Манаус?

– Что «Манаус»?

– Я запер тебя в трупе отца Джакомино. Как ты сумел оттуда выбраться?

– Дождался, пока Джакомино умер, и отпустил его душу, чтобы она предстала перед тем, другим.

– Кем другим?

– Перед тем спесивым стариком, который столько веков насмехается над вами.

– То есть Богом?

– Да. Я не имею права произносить его имя.

– И что было дальше?

– У твоего Джакомино душа, видимо, была чернее, чем угольная жила.

– Он был осужден?

– Осужден бесповоротно. Это лишило силы твой обряд, снявший с него проклятие. Поэтому я смог освободиться из его трупа.

– Ты хочешь сказать, что Бог не отпускает людям грехи, которые священники прощают им на земле?

– Как ты наивен, Карцо! Меня это удивляет. Старик ненавидит вас, а вы этого даже не замечаете. Посылая на землю Своего Сына, Он имел план для людей. Но Он проиграл. С тех пор Он интересуется вами не больше, чем океан каплями воды, из которых состоит. Хочешь, я скажу тебе, что происходит после смерти?

– Скажи.

– После смерти это начинается снова.

– Что начинается?

– Мертвые здесь, вокруг вас. Они все рядом с вами. Они живут, не видя вас. Они не помнят вас. Они живут другой жизнью, и это все. Это и есть проклятие – не умирать, а вечно начинать жить снова. Ты хочешь поговорить со своей мамой? В своей новой жизни она – умственно отсталая девочка, маленькая приемная дочь Марты Дженнингс.

– Пошел ты на хрен, Калеб!

190

Поезд мчится сквозь ночь. Его швыряет из стороны в сторону. Раздается скрежет.

– Итак, Карцо, как специалист по изгнанию духов из людей будет изгонять духа из себя самого?

– Я приветствую Вас, благодатная Мария, Господь с Вами…

– И проклят плод чрева Вашего Янус. Перестань, Карцо, это смешно!

Калеб заливается смехом.

– Ты всерьез думаешь, что сумеешь прогнать меня словами?

– Верую в единого Бога Отца всемогущего…

– Я верю в вечную Бездну, основу всех вещей и всех невещей, единственную создательницу миров видимых и невидимых.

– Отче наш, иже еси на небеси…

– Бог в Аду, Карцо. Он управляет демонами, Он управляет проклятыми душами, Он управляет призраками, которые блуждают во тьме.

Силы покидают отца Карцо, его совесть словно растворяется. Он знает: если он сейчас прекратит борьбу, он проиграет. Именно этого и хочет Калеб – чтобы Карцо сдался. Тогда Калеб сможет навсегда захватить контроль над его душой. Бессмертный дух поселится в мертвом теле. В трупе, который Калеб оставит на пустыре или на дне колодца, когда ему станет не нужен облик Карцо. Священник перечитывает в уме страницы с текстом обряда Сумерек, которые он листал в склепе манаусского собора. Только этот обряд может подействовать на такого могущественного духа, как Калеб.

– Тебе не будет от этого никакой пользы, Карцо.

Священник вздрагивает: Вор Душ читает его мысли. Нет, Калеб думает одновременно с ним.

– Хочешь, я скажу тебе почему?

– Нет.

– Потому что твоя вера мертва, Карцо.

– Ты лжешь.

– Она умерла, когда ты любовался фресками в ацтекском храме. Она умерла в тот момент, когда ты встал на колени передо мной и поклонился имени Сатаны. Она умерла, когда ты покинул Марию во тьме.

– Мария…

– Смирись, тут ты ничего не можешь сделать.

Нет, он еще может что-то. По крайней мере, он может попытаться. Он закрывает глаза и сосредоточивается изо всех сил. Калеб вздрагивает от неожиданности и удивления:

– Что это ты делаешь, Карцо?

Священник шарит во мраке, который наполняет ум Калеба. И замечает вдали маленький огонек. Это пламя свечи, которое дрожит в темноте. Чем сильнее он сосредоточивается, тем крупнее становится этот язычок огня. Он освещает стены ниши, которая отгорожена от внешнего мира стеной. Внутри ниши – Мария. Она снова закрыла глаза, лицо кажется спящим. Ее слезы блестят в свете свечи.

191

Трещит воск. Свеча теперь горит так слабо, что ее пламя стало всего лишь оранжевой точкой в темноте. Мария слышит голос матери Изольды. Уже много часов старая монахиня просит Бога избавить ее от страданий. Но матери Изольде не удается умереть.

Старая монахиня засыпает, но вдруг слышит шаги на лестнице. Она прислушивается. Это голос сестры Брагансы, она зовет свою настоятельницу. Башмаки мертвой шуршат по камням: Браганса спускается по ступеням. Она принюхивается к воздуху. Она останавливается у подножия лестницы. Она больше не плачет. Тишина. Мария задыхается. Оранжевый свет погас. Темнота смыкается вокруг монахини, которая бесшумно всхлипывает.

Что-то шуршит: это Браганса ощупывает рукой стены. Делая это, она шепчет, как девочка, которая играет в прятки:

– Перестаньте убегать, матушка. Идите к нам. Мы все здесь.

На шепот Брагансы отвечают другие шепчущие голоса. Мария прислушивается. Двенадцать пар мертвых рук ощупывают стены одновременно с Брагансой. Вот они – тринадцать мертвых женщин из тринадцати могил.

Шуршание достигает высоты ее лица и прекращается. Мария задерживает дыхание, чтобы не выдать себя. Тишина. За стеной кто-то принюхивается к воздуху. Сестра Браганса прижимает губы к стене и снова начинает шептать.

– Я тебя чувствую.

Она снова принюхивается, на этот раз настойчивее.

– Ты меня слышишь, старая свинья? Я чувствую твой запах.

Мария едва удерживается, чтобы не закричать. Нет, Зверь, который завладел телом Брагансы, не чувствует ее. Иначе зачем бы он давал себе труд звать ее? Она изо всех сил цепляется за эту уверенность. Потом она замечает, что по-прежнему задерживает дыхание, и чувствует, что вот-вот начнет хрипеть от удушья. Эти хрипы будут вырываться из ее груди, и она не сможет их сдержать. Крупные слезы сожаления стекают по ее щекам, оставляя белые борозды в покрывающей их грязи. Мария чувствует, как холодные словно лед ладони матери Изольды охватывают ее шею. Она пытается отбиваться, вырывается из рук старой монахини. Мать Изольда вонзает ногти в собственную трахею, чтобы быстрее задушить себя. Капли крови одна за другой стекают по ее горлу. Монахиня начинает умирать. Она закрывает глаза. За стеной что-то гневно шепчут сестра Браганса и ее мертвые сестры.

192

Потайная дверь, которая ведет в холл банка, автоматически открывается, когда Джованни доходит до верхних ступеней лестницы. Он пробыл в зале с сейфами чуть меньше часа.

Кардинал прощается с молодой женщиной, которая по-прежнему находится на своем месте за стойкой, и переступает порог. Диск лежит у него в кармане сутаны. Солнце уже взошло и заливает улицы соломенно-желтым светом. Уже становится жарко.

Джованни смотрит на капитана швейцарской гвардии и застывает: Черентино отрицательно качает головой. По улице медленно поднимается лимузин. Когда он проезжает мимо Джованни, кардинал узнает за окном машины директора Лацио-банка, Джанкарло Барди. Престарелый директор сидит на заднем сиденье и просматривает какие-то бумаги, а слева и справа разместились три его телохранителя. Подняв голову, он замечает Джованни, и документы выпадают у него из рук. Листы бумаги в беспорядке сыплются Барди на колени. Пока лимузин подъезжает к банку, директор поворачивает голову, чтобы не терять из виду кардинала. Внезапно Джованни понимает свою ошибку: в подвале банка, набрав код с креста Бедных на клавиатуре сейфа Вальдеса, он забыл снова спрятать крест под сутану. Крест Бедных качается на цепи у него на шее, у всех на виду. Это его узнал старик Барди.

Кардинал смотрит влево. Лимузин только что остановился в нескольких метрах от него. Открываются ворота автостоянки. Джованни смотрит на Черентино. Капитан швейцарской гвардии снова качает головой: «Ни в коем случае не шевелитесь». Затем капитан сгибается и начинает пробираться вперед, укрываясь за припаркованными на стоянке машинами.

Старый Барди вылезает из лимузина, не дожидаясь, пока шофер откроет ему дверь. Опираясь на палку, он идет к Джованни посреди своих охранников. Эти люди в черных костюмах и с наушниками на головах не замечают Черентино, который переходит через улицу у них за спиной. Они сосредоточили свое внимание на зеленом фургоне, который только что покинул свое место на стоянке и медленно движется вверх по улице. Сам Барди вне себя от бешенства и потому не видит никого и ничего, кроме Джованни и креста Бедных, который ударяется о его сутану.

В теплом воздухе раздаются четыре щелчка – четыре выстрела. Два телохранителя падают: пули капитана швейцарской гвардии попали им в спину. Третий толкает старого Барди к стене, а шофер в это время поворачивается и выпускает в Черентино четыре пули с близкого расстояния. Раненный в горло и грудь, молодой капитан успевает выпустить еще одну пулю, которая попадает шоферу в лоб.

– Крест, черт вас побери! – кричит Барди. – Заберите крест!

Охранник, который, чтобы защитить старика, силой удерживает его у стены, достает свой пистолет из кобуры и направляет его на кардинала. Джованни, окаменев от ужаса, смотрит на черное дуло пистолета, которое целится ему в лицо. Между ним и охранником всего метров десять; нет ни одного шанса, что тот промахнется. Но в этот момент зеленый фургон разворачивается, словно его занесло вбок, и оказывается между Джованни и телохранителем. Задняя дверь фургона открывается, и двое убийц из коза ностры открывают огонь из автоматов по Барди и его телохранителю. Директор банка и его охранник падают на землю в лужи собственной крови.

Вдали начинают завывать сирены. Убийцы выходят из машины и добивают старика директора, который пытается уползти, а водитель фургона говорит Джованни:

– Смелей, ваше преосвященство! Не бегите, шагайте как обычно. Идите по переулку, который начинается прямо напротив вас, потом один раз поверните направо, в сторону порта, а после этого один раз налево, к колокольням церкви Святого Павла. Вас ждет тот, с кем у вас назначена встреча. Об остальном позаботимся мы.

Джованни переходит через улицу Республики. Взглянув направо, он видит вдали огни вращающихся автомобильных фонарей. Перед тем как сделать первый шаг по переулку, он поворачивается и смотрит на труп капитана Черентино, который люди из коза ностры погружают в фургон. Кардинал успевает увидеть, как молодая регистраторша, сидевшая за стойкой, выходит из дверей Лацио-банка, видит безжизненное тело Джанкарло Барди, подносит ладони к лицу и громко кричит. Один из убийц подходит к женщине сзади и приставляет ствол своего оружия к ее волосам. Раздается выстрел, на тротуар брызжет кровь, и молодая женщина падает на колени.

Джованни отводит взгляд от этого зрелища и входит в переулок, который спускается к порту. До него долетает скрип шин: это фургон коза ностры отъезжает от банка. Сирены звучат все ближе. Вдали уже видны колокольни церкви Святого Павла. Джованни ускоряет шаг.

193

Густой ароматный дым вытекает из кадильниц – их только что зажгли снова – и поднимается, как туман, к потолку Сикстинской капеллы. Кардинал-камерлинг подходит к своему собрату, которого участники конклава только что избрали папой на втором голосовании. Поднявшись на цыпочки, он спрашивает избранника, принимает ли тот на себя эту тяжелую обязанность. Новый папа отвечает, что его желание совпадает с волей Бога. Тогда Камерлинг отводит его в потайную комнату, где по традиции избранник должен пролить слезы, размышляя об ожидающих его испытаниях. Но глаза нового папы остаются сухими. После этого Кампини спрашивает избранника, какое имя тот желает носить. Тот наклоняется к камерлингу и шепчет это имя ему на ухо. На лице Кампини вспыхивает широкая улыбка. Камерлинг снимает с нового понтифика его прежнюю кардинальскую одежду, а затем помогает ему застегнуть новое, белое одеяние. Затем, пока главный нотариус конклава сжигает бюллетени, кардинал-камерлинг отдает приказ открыть застекленную дверь, которая играет роль окна балкона базилики Святого Петра.

Новый папа и старый кардинал покидают капеллу и вместе проходят по лабиринту лестниц и коридоров на первый этаж базилики. Паркет скрипит под ногами тех, кто идет сзади них.

По пути избранник снова наклоняется к уху камерлинга и приказывает ему:

– Велите открыть двери базилики сразу после объявления, чтобы последняя месса началась немедленно.

Старый камерлинг кивает. В конце коридора уже открыты окна балкона. Слышно, как вдали за ними гудит толпа.

– И последнее. Скоро к воротам Ватикана подойдет монах. Он принесет евангелие. Скажите гвардейцам, чтобы его пропустили без помех и без задержки.

– Это будет сделано, великий магистр.

194

Сирены затихли. Джованни поворачивает влево – в сторону колоколен Святого Павла. Его сутана промокла от пота. Теперь он идет между двумя рядами старых домов, в которых, когда он проходит мимо, приоткрываются ставни. На пороге одной из дверей стоит старик и смотрит на него. Джованни замирает, заметив на крыльце одного из подъездов человека в костюме и черных очках. Этот человек выходит навстречу кардиналу, опускает руку в карман своей куртки, достает оттуда кожаный футляр, открывает его и показывает кардиналу удостоверение агента ФБР.

– Ваше преосвященство, я специальный агент Данунцо. Идите прямо. Стюарт Кроссман ждет вас.

Джованни оборачивается назад и оглядывает улицу.

– Не беспокойтесь. Пока я здесь, никто не пройдет. А теперь идите дальше: нам нельзя терять ни секунды.

Джованни делает, как ему сказали. Пройдя несколько шагов, он снова оглядывается. Специальный агент Данунцо вернулся в тень своего подъезда, под дверной козырек. Кардинал идет дальше. Ему хочется перейти на бег, но он не поддается искушению. Другой агент указывает ему на лестницу, которая ведет вниз, к порту. Джованни спускается по ней. Воздух становится прохладнее. Внизу он оказывается на маленькой площади, окруженной липами. Ее украшает фонтан, и вокруг него расставлены столы и стулья. За одним из столов, железным, сидит человек в костюме и круглых очках. Кардинал подходит к нему:

– Стюарт Кроссман?

Человек поднимает голову. У него очень острый взгляд и бледное лицо.

– Я ждал вас, ваше преосвященство.

195

Экспресс Трент – Рим мчался через Тоскану до рассвета с максимальной скоростью. И вот путешествие подошло к концу. Отец Карцо стоит в коридоре вагона и смотрит на римскую равнину, которая медленно выплывает из тумана. Он боролся с Калебом, держась за последнюю опору – за воспоминание о Марии, о поцелуях, которыми они обменялись в развалинах крепости Верхнее Маканьо, о запахе ее кожи и о ее ладонях, крепко сжимавших его ладони, когда они любили друг друга в пыли часовни.

Постепенно Вор Душ отпускал свою добычу, и тело Карцо понемногу согревалось. По его венам снова потекла его кровь, его сердце снова начало биться. Он чувствовал боль и горе. Именно в этот момент он потерял контакт с Марией. Мария замурована в своей тесной темнице. Мария погасла вместе с огнем свечи.

Когда поезд на несколько минут остановился на Флорентийском вокзале, Карцо открыл дверь своего купе и остановился перед ней, не зная, на что решиться. Можно выйти здесь, дождаться ближайшего поезда, который отправится на север, и попытаться спасти Марию. Или можно доехать до Рима и добиться, чтобы конклав был остановлен, пока еще не поздно. В тот момент, когда звучал свисток и со стуком закрывалась дверь, отец Карцо закрыл глаза, чувствуя под мышкой тяжесть евангелия: решение было принято. После этого он смотрел в окно на проносившиеся мимо поля.

Рим. Поезд замедляет ход. Карцо вынимает из кармана своей рясы пистолет Марии и взвешивает его в руке. Марка «Глок», калибр девять миллиметров, керамическая рукоять. Он отодвигает назад затвор, чтобы дослать пулю в ствол: он видел, как это делала Мария.

Потом он проверяет, стоит ли оружие на предохранителе, и снова кладет пистолет в карман. Теперь он готов.

Поезд, скрипя осями, останавливается. На римском вокзале Термини отец Карцо открывает дверь купе и жадно дышит теплым воздухом, который вливается в вагон. Воздух пахнет дождем. Когда он выходит из поезда и растворяется в потоке пассажиров, его лицо ласкает запах имбиря – запах кожи Марии.

196

Агенты ФБР незаметно стоят на своих постах вокруг залитой солнцем маленькой площади, на которой расположились Кроссман и Джованни. Певуче журчит фонтан. Какие-то птицы щебечут в ветвях лип. Цикады перекликаются одна с другой в кустах тимьяна. Кроссман читает на своем переносном компьютере информацию с диска Вальдеса. Джованни вытирает пот со лба.

– Расслабьтесь, ваше преосвященство. Здесь вы в полной безопасности.

– А Барди? Вы о них подумали?

– Что «Барди»?

– Это могущественная семья. Они вот-вот начнут прочесывать весь остров, чтобы найти тех, кто убил старого Джанкарло.

– Не переоценивайте их. Они в первую очередь банкиры, хотя и заключили соглашение с некоторыми кланами мафии. То, что коза ностра и ее мальтийская ветвь помогли вам забрать из банка документы, означает, что им выгодно вам помогать. Значит, они будут защищать вас и дальше, пока эти документы у вас в руках, а может быть, и потом.

– Я не могу уловить вашу мысль.

Кроссман поясняет, не поднимая глаз от экрана, на котором он просматривает данные Вальдеса:

– Дон Габриэль не меценат и не мальчик из хора. Он крестный отец крестных отцов коза ностры, неприкосновенный и священный, как реликвия. Эмлиано Казано, глава каморры, его двоюродный брат. Вместе эти двое держат в своих руках восемьдесят процентов сицилийских, неаполитанских и калабрийских кланов. Я думаю, что ваши банкиры из «Новус Ордо» стали залезать в их огороды и что именно поэтому дон Габриэль вам помог. В ином случае вы не прошли бы по мальтийской земле больше тридцати метров после того, как высадились на берег.

Кроссман закончил читать информацию о ветвях сети «Новус Ордо», поднимает голову и несколько секунд смотрит на площадь. За десять минут он словно постарел на десять лет.

– И что теперь?

– Ваше преосвященство, чем меньше вы будете знать об этом, тем безопаснее для вас.

– Синьор Кроссман! Я кардинал и князь Церкви, а Церковь сейчас, несомненно, переходит в руки братьев Черного дыма. И я думаю, что дело обстоит как раз наоборот: чем меньше я знаю, тем больше опасность для меня.

– Вы сами этого захотели, – соглашается на его просьбу Кроссман.

Тишина. Затем директор ФБР начинает рассказывать:

– Я буду говорить коротко, ваше преосвященство. Сеть «Новус Ордо» в ее современном виде так велика, что из-за этого ее контуры утратили четкость. Это гигантское скопление организаций, куда входят масонские ложи, группы давления, клубы миллиардеров и сферы влияния.

– Но у нее все же есть ячейки, которые можно определенно отнести к ней?

– Конечно, есть.

– Какие?

– Например, группа «Миллениум». В нее входят те, кто отвечает за финансовую сторону деятельности «Новус Ордо». Это они занимаются размещением капиталов сети, офшорными банками, пенсионными фондами, долгосрочными инвестициями и публичными предложениями о покупке акций и облигаций. Так они незаметно берут под контроль предприятия, которые еще не находятся во власти этой сети. Члены этой группы внедрены в большинство крупных международных учреждений. Это крупные банкиры, бизнесмены, финансисты и министры. Раз в четыре года они собираются в крупных отелях то в одной, то в другой части мира. Это похоже на балет: лимузины с тонированными стеклами подъезжают и отъезжают, вертолеты садятся и взлетают. Последнее собрание группы «Миллениум» проходило в Версальском замке, средь бела дня и у всех на глазах. Замок, разумеется, был закрыт для посторонних, и его охраняла целая армия охранников. Но целая толпа фотографов сумела сделать снимки, когда члены группы подъезжали к нему на своих лимузинах.

– Вы хотите сказать, что их лица известны?

– Лица некоторых – да. Они не скрываются, прежде всего потому, что они – не мозги сети «Новус Ордо», а также потому, что чем старательнее они будут прятаться, тем упорнее будут пытаться их найти. Поэтому они встречаются средь бела дня, но, разумеется, наружу не просачивается ни капли информации о том, что говорилось на собрании. Именно такая мнимая прозрачность позволяет истинным мозгам «Новус Ордо» скрываться в тени. Вот их никто никогда не видел и никогда не увидит.

– Это знаменитые иллюминаты?

– То же самое, что иллюминаты, но с той разницей, что мозги сети «Новус Ордо» действительно существуют. Только никто не пытается узнать, кто они, потому что никто не верит в их существование.

– Что еще известно?

– Чем выше ступень иерархии сети, тем более закрытые сообщества находятся на этой ступени. Следующий уровень над финансистами – военно-научный. В эту часть «Новус Ордо» входят, например, Группа Сириус, Ядерный Консорциум и общество «Кондор». На этом уровне в руках членов сети находятся производство вооружений, атомные электростанции, некоторые крупные фармацевтические лаборатории и сверхсекретные городки, где разрабатывают ядерные, химические и бактериологические технологии.

– О господи! В это едва можно поверить.

Кроссман улыбается.

– Именно это и есть главная проблема, ваше преосвященство. Именно поэтому никто не верит в существование «Новус Ордо».

– А что дальше?

– Дальше – еще один уровень иерархии, чуть выше военно-научного. На нем находятся тайные общества, например «Круг Беттани», «Клуб Голиафа», «Ученики Андромеды». Он занимаются отбором и вербовкой элиты. Это эзотерическая часть структуры «Новус Ордо». Общества этого уровня объединяют сатанистов, оккультисты и мистиков. Их члены – самые опасные или, во всяком случае, самые фанатичные.

– А дальше?

– Еще выше находятся Часовые, Сторожа и Наблюдатели. Они образуют третье кольцо вокруг мозгов «Новус Ордо». Они запутывают следы и занимаются отношениями между сетью и средствами связи – вернее, обеспечивают отсутствие таких отношений. Они одурманивают и средства массовой информации, распространяют слухи, создают легенды и распускают сплетни, то есть создают дымовую завесу, которая скрывает первый уровень. Согласно схемам Вальдеса, Часовые косвенным образом контролируют восемьдесят процентов газет, радио и телевидения в мире.

Кардинал Джованни вытирает лоб.

– Кардиналы из братства Черного дыма – второй круг. Они контролируют международные секты, параллельные церкви в Южной Америке и Азии, организации сатанистов и неонацистские группы во всем мире – «Новый рейх», «Хаос», «Армагеддон» и другие. Их задача – дестабилизировать религии. Проникнуть внутрь религий и развить в них метастазы, как делают раковые клетки. И непосредственно над ними находятся мозги сети «Новус Ордо». Великий магистр братства Черного дыма, несомненно, входит в их число. Мы полагаем, что этих руководителей высшего уровня не больше сорока и что они раз в шесть лет, соблюдая величайшую секретность, собираются вместе, чтобы определить стратегию сети. О них ничего не известно. Даже Вальдес смог собрать только слухи и дезинформацию.

– А почему, черт возьми, они нападают на Церковь?

– Потому что разрушение Церкви привело бы к большим беспорядкам, а хаос всегда кормил людей из «Новус Ордо».

197

Валентина весь остаток ночи искала лицо отца Карцо в толпе безымянных паломников, среди бесчисленного множества осунувшихся лиц с блестящими от влаги глазами и бледными щеками, на которых смешивались слезы и капли дождя.

На рассвете песнопения прекратились и все замерло. Ни одного движения в толпе, ни одной птицы в небе, ни одного звука в воздухе. Один из людей Кроссмана, затерявшийся в этой массе людей, что-то докладывает по радио. Должно быть, говорит, что у него нет новостей. Валентина поворачивается в его сторону и видит его сквозь лес капюшонов. Он стоит прислонившись к столбу. Не сводя с него глаз, она поднимает руку с передатчиком и знаком сообщает, что ей тоже нечего сообщить.

Вдруг колокола базилики начинают позвякивать на своей опоре. Из дымохода Сикстинской капеллы поднимается толстый столб белого дыма и растворяется в римском небе. Толпа паломников издает оглушительный крик. Застекленная дверь, она же окно, на балконе базилики Святого Петра открывается. Тысячи рук протягиваются к ней, и крик мгновенно смолкает. Из громкоговорителей звучит голос кардинала-камерлинга, который объявляет на латыни, что у Церкви есть новый папа.

– Annuntio vobis gaudeum magnum! Habemus papam!

Короткая пауза, пока эхо этой первой фразы разносится по площади. Затем голос камерлинга снова разрывает тишину. Камерлинг называет на латыни имена нового папы, который медленно выходит из полумрака, – прежнее, которое тот носил, когда был кардиналом, и новое, которое будет носить как глава Церкви.

– Eminentissimum ac reverendissimum Dominum, Dominum Oscar Sanctae Romanae Ecclesiae Cardinalem Camano qui sibi nomen imposuit Petrus Secundus!

Petrus Secundus! Петр II! Такое имя – величайшее кощунство, оскорбление памяти первого христианского папы. Свет падает на лицо кардинала Камано, он протягивает руки над толпой паломников. Но оглушительный крик, которым было встречено объявление камерлинга, опять мгновенно обрывается. Крики и аплодисменты затихают, лишь несколько рук продолжают хлопать, потом прекращают аплодировать и они.

Новый папа смотрит на безмолвную массу холодным взглядом, а камеры всех крупных телевизионных компаний показывают всему миру растерянность и изумление людей на площади. Комментаторы и эксперты пускаются в рассуждения по поводу того, какой ужасный выбор сделал новый папа, назвавшись этим именем. Из громкоговорителей доносятся треск и свист: камерлинг регулирует высоту микрофона. Снова тишина. Потом раздается холодный как лед голос нового папы. Он объявляет, что переворачивается страница в истории Церкви и приближается час, когда будут открыты великие тайны, и покидает балкон. Люди на площади видят, что папа уже уходит, и над толпой поднимается гул недовольных голосов. Потом голоса замолкают, и остаются только тишина и ветер.

Двери базилики медленно открываются, и вокруг разносится рев органа. На ее крыльце установлены огромные экраны, На них будут показывать мессу тем верующим, которые не смогут попасть в базилику. Снова тишина. Валентина набирает номер на своем мобильнике.

198

Кроссман вздыхает и закрывает свой компьютер. Джованни смотрит на директора ФБР и спрашивает:

– А теперь?

– Что «теперь»?

– Что вы собираетесь делать?

– Что может капля воды сделать с океаном? «Новус Ордо» – такая огромная сеть, что если она существует, то я сам ее часть, только не знаю об этом.

– Значит, на этом все кончается?

– А что я, по-вашему, должен сделать? Рано утром арестовать тех, кто отвечает за периферийные сферы «Новус Ордо»? О’кей, это можно сделать.

– Что же этому мешает?

– Через два часа арестованные будут заменены другими членами сети, которых мы не знаем, и тридцать лет работы Вальдеса превратятся в ничто. Даже если бы чудом удалось схватить несколько человек из числа настоящих мозгов этой организации, они всего лишь люди, и их арест ничего не изменил бы. Сеть такого рода устроена по тому же принципу, что мафия, где крестных отцов мгновенно заменяют другие крестные отцы. Только она в тысячу раз сильнее мафии. Она как гидра Язона: отрубаешь одну голову, а на ее месте отрастают сто.

– Можно обо всем сообщить в газеты.

– В какие? В маленькие местные листки? В бесплатные ежедневные газетенки? Или в газеты объявлений?

– А почему не в большие ежедневные газеты?

– Потому, что большинство из них прямо или косвенно принадлежат акционерам из «Новус Ордо». И в любом случае что бы это дало? Еще один слух?

– У нас же есть схемы Вальдеса! Это же доказательство!

– Нет, ваше преосвященство, не доказательство, а только предположение. Мы все могли бы немного припугнуть членов этой сети, если бы распространили эту информацию в Интернете. Но не стройте иллюзий: это не принесло бы никакой пользы.

Кроссман собирается добавить к этим словам еще что-то, но в этот момент у него под курткой жужжит его мобильник. Он прижимает аппарат к уху. Слышны шорохи и шепоты: это шумит толпа.

– Синьор Кроссман, говорит Валентина Грациано.

– Валентина? Что происходит?

– Ничего хорошего. Конклав закончился. Только что был выбран новый папа.

– Кто он?

Кроссман выслушивает ответ. Наступает тишина. Потом голос Валентины раздается снова, заглушая шум толпы:

– Сейчас начнется торжественная месса в базилике. Я думаю, что именно на ней братья Черного дыма объявят о существовании евангелия. Вы слышите меня?

– Да, слышу. Не отключайтесь, но подождите немного: мне поступил второй звонок.

Нажатием кнопки Кроссман переключается на ожидавший его второй вызов. Он внимательно выслушивает то, что ему говорят, и снова переключается на Валентину.

– О’кей. Валентина, вот что вы должны делать. Проберитесь в базилику вместе с вашими людьми и держите меня в курсе всего, что будет происходить. Я хочу знать все, до мельчайших подробностей.

– На кой черт? Вы же прекрасно видите, что уже поздно!

– Успокойтесь, Валентина. Это еще не конец. Я не могу сейчас сказать вам ничего больше. В аэропорту Мальты меня ждет реактивный самолет. Я позвоню вам в полете.

Кроссман заканчивает разговор и поднимает глаза на Джованни.

– Что происходит? – спрашивает кардинал.

– Происходит то, ваше преосвященство, что великий магистр братства Черного дыма получил контроль над Церковью.

– Кто он?

– Кардинал Оскар Камано.

Тишина.

– Какое имя он выбрал себе как папа?

– Петр II.

– Имя Антихриста? Значит, это конец.

– Может быть, и нет.

– Что вы хотите этим сказать?

– Второй звонок, который я получил, был от одного из моих агентов, поставленных на римском вокзале. Пять минут назад с поезда, прибывшего из Трента, сошел монах, по описанию похожий на отца Карцо.

– И что?

– А то, что, по словам моего агента, он нес под мышкой книгу.

199

Базилика битком набита верующими. Но большинство из них не попали внутрь и продолжают топтаться на площади. Им приходится лишь наблюдать за приготовлениями к мессе на огромных экранах, установку которых уже закончили ватиканские техники. Теперь путь к двери преграждает плотная шеренга швейцарских гвардейцев.

Вокруг площади Святого Петра стоят специальные автобусы для ведения репортажей. В них ждут начала мессы журналисты всех крупных телекомпаний. Им не терпится узнать, что новый папа хочет сообщить во время этой мессы. Ничего не происходит так, как положено по правилам и обычаям. К ним не проникло ни одно срочное сообщение. И ответственный за связь Ватикана со средствами массовой информации тоже не говорит ни слова. Похоже, что новый папа уже начал в Ватикане серьезную реорганизацию.

Внутри здания оставлены свободные проходы в нескольких направлениях, чтобы камеры всего мира могли снимать мессу в прямом эфире. От такой щедрости удивление журналистов усиливается. Они привыкли довольствоваться кадрами, которые им передает пресс-служба Ватикана. Сотрудники РАИ и Си-эн-эн добились даже разрешения установить вращающиеся камеры в режиме съемки снизу. Теперь они могут снимать всю толпу и без труда показывать крупные планы огромного алтаря, который стоит под колоннами гробницы святого Петра.

Валентина Грациано пробралась сквозь толпу в центр базилики. Еще один отряд швейцарских гвардейцев выстроился дугой в десяти метрах от колонн. Вокруг женщины-комиссара со всех сторон теснятся верующие, так что от центрального прохода осталась лишь узкая мраморная дорожка. Те же лица. Те же паломники, отупевшие и утомленные после бессонной ночи. То же впечатление, что она находится среди живых мертвецов, которое было у Валентины, когда она выходила из базилики после того, как ускользнула от убийцы из братства Черного дыма.

Валентина смотрит на ряды коленопреклоненных кардиналов, стоящих на молитвенных скамейках. Прислужники, которые будут помогать священникам во время мессы, только что зажгли благовония в кадилах и теперь ходят с этими кадилами вокруг колонн. Густой и ароматный серый дым постепенно окутывает алтарь и растекается, как туман, по остальной части базилики.

Кардиналы, вошедшие в курию нового папы, в красной одежде сходят с круглых лестниц, которые поднимаются сюда из подземных недр базилики, и занимают места сзади алтаря. Среди них нет почти ни одного прелата из тех, кто окружал предыдущего папу. Это новые люди, только что назначенные. Валентине знакомы только три лица – камерлинг и два прелата из прежней курии. Значит, она видит перед собой в полном составе штаб братства Черного дыма Сатаны, кардиналов – наследников ордена Храма, которые наконец получили контроль над Ватиканом и теперь могут выйти из тени. Они украдкой бросают взгляды друг на друга: кажется, они сами узнают друг друга только сейчас.

Не хватает только избранного папы, великого магистра.

Орган испускает такой мощный вздох, что Валентина вздрагивает. Из глубины базилики выходит в белой одежде, опираясь на посох пастуха, кардинал Камано. Он медленно поднимается по ступеням, которые ведут к алтарю, потом поворачивается и проводит по толпе своим холодным взглядом. Валентина сжимает кулаки: подумать только, этот старый подлец был так близко от нее, когда делал вид, что обнаружил в базилике труп Баллестры. Он могла бы дотянуться до него рукой. Новый папа не проявляет никаких чувств. Он выиграл.

Он садится в свое кресло рядом с кардиналами своей новой курии. Начинается месса.

200

Самолет Кроссмана только что вылетел из аэропорта Мальты. Глава ФБР требует от римской службы управления воздушным движением освободить ему коридор для прибытия на малой высоте. Затем он приказывает своему пилоту включить двигатели на максимальную мощность. Морские волны с огромной скоростью проносятся под брюхом самолета.

Кардинал Джованни уютно устроился в своем кресле и смотрит в иллюминатор на берега Сицилии, до которой они только что долетели. Теперь самолет пролетает над сухими бесплодными холмами провинции Сан-Катальдо. Кроссман и его подчиненные сидят напротив кардинала и составляют из схем Вальдеса как можно более подробное досье. Потом результат их работы будет переведен примерно на сто языков и распространен по Интернету через крупные сайты, с которых пользователь скачивает файлы бесплатно. Если им немного повезет, то, пока соответствующие члены «Новус Ордо» будут принимать ответные меры, досье скачают несколько миллионов раз, и пользователи Интернета во всем мире станут передавать его друг другу. Этого достаточно, чтобы дестабилизировать «Новус Ордо» и вызвать несколько арестов, несколько самоубийств, банкротства и сожаления.

Кроссман поднимает глаза от своих заметок и смотрит в иллюминатор. Теперь самолет пролетает над Палермо и северной оконечностью Сицилии. Дальше будут синие воды Тирренского моря, а потом Рим. Согласно каноническим законам, после того как новый папа соглашается с результатом голосования конклава, ворота Ватикана снова и окончательно закрываются. Это значит, что, даже если произошел государственный переворот, никакой судья не имеет власти над этим анклавом. Теперь надо действовать с помощью международной дипломатии и средств давления, применяемых в международном сообществе. Но братство Черного дыма не собирается править Церковью. Оно хочет уничтожить ее, чтобы вызвать хаос среди религий. Любой ценой надо помешать ему осуществить его план. А для этого прежде всего нужно найти Евангелие от Сатаны.

Кроссман смотрит на свои часы. Специальный агент Вумак, который заметил Карцо на римском вокзале, уже должен бы снова позвонить. Время идет долго, слишком долго. Наконец телефон самолета звонит. Кроссман снимает трубку – и Джованни видит, как искажается лицо директора ФБР.

– Как это – потеряли отца Карцо? Вы что, издеваетесь надо мной? Даю вам десять минут, чтобы найти его и забрать у него евангелие. Вы меня слышите, Вумак?

– Так точно, слышу, сэр. Сейчас я иду по переулкам возле Квиринальского дворца в сторону фонтана Треви и площади Навона. Очень запутанный квартал, настоящий лабиринт.

– Черт знает что! Вумак, не говорите мне, что вы свернули в сторону с главных улиц.

– Я был вынужден свернуть, сэр. Отец Карцо пошел мимо палаццо Барберини, чтобы срезать угол. Там я его и потерял. Он вошел в один из особняков на улице Винимал, но не вышел оттуда. А когда я тоже вошел в особняк, его там уже не было. Я думаю, что он вышел через потайную дверь и идет в Ватикан.

– Есть вокруг вас люди?

– Никак нет, сэр. Похоже, весь город сейчас на площади Святого Петра.

– Оглянитесь, Вумак, и скажите мне, что вы видите.

Тишина. Затем ответ:

– Ничего.

– Ничего или никого?

Вумак снова оборачивается.

– О господи! – вырывается у него.

– Что случилось? Что вы видите?

Дыхание Вумака стало чаще: он бежит.

– Вижу двух монахов, сэр. Два монаха только что появились на углу Квиринала. По-моему, они уже сели мне на хвост.

– Успокойтесь, Вумак. Вы сейчас спускаетесь к Ватикану?

– Совершенно верно, сэр.

– Немедленно сворачивайте в любой переулок слева и как можно скорее выбирайтесь на большие бульвары.

– Никак нет, сэр, не могу свернуть.

– Почему?

– Я уже двести метров бегу как спринтер, а они по-прежнему у меня на хвосте.

– Вы что, сказки мне рассказываете, Вумак?

– Это истинная правда, сэр. Я бегу, а они идут, но они и теперь у меня за спиной.

Кроссман слышит щелчок затвора.

– Что вы делаете?

– Собираюсь остановиться и стрелять в них, сэр.

– Не делайте этого, Вумак, – приказывает Кроссман.

Но Вумак не слышит его: Вумак положил свой телефон в карман, остановился и поворачивается на месте. Кроссман представляет себе, как его специальный агент целится в монахов. Вумак профессионал и лучший стрелок своего выпуска, хладнокровный убийца. Если кто-то может остановить этих двоих, то именно он. В передатчике телефона звучат два щелчка – два выстрела, затем еще девять выстрелов с близкого расстояния. Звенят гильзы, ударяясь о землю. Треск. Издалека долетает голос Вумака:

– О, черт, это невозможно…

Стук подошв по земле: Вумак снова побежал. Он достает из кармана телефон, выбрасывает пустую обойму и вставляет новую.

– Вумак, вы меня слышите?

В передатчике снова слышно дыхание Вумака. Похоже, что специальный агент спокоен.

– Дело плохо, сэр, – докладывает он. – Я всадил им в кишки целую обойму, а они даже не остановились. Должно быть, они по самое горло накачались наркотой.

– Скорее сворачивайте в любой переулок слева, черт побери!

– Есть, шеф! Сворачиваю на улицу Консула и направляюсь в сторону Корсо.

– Хорошо. Так вы доберетесь до бульваров.

Вумак понял своего шефа и держится за голос Кроссмана, как за путеводную нить. Он начинает дышать ровнее, чтобы не паниковать, и ускоряет шаг. Но вдруг его дыхание снова учащается.

– О, черт…

– Нет, Вумак! Главное, не оглядывайтесь!

– О господи, они догоняют меня. Я всадил в них самое меньшее по пять пуль в каждого, а они у меня за спиной! Я думаю, это конец, сэр. Я не смогу продержаться долго. Я…

Удар. Изумленный вскрик. Вумак упал. Приближающийся стук сандалий. В аппарате раздается нечеловеческий вопль. Кроссман на мгновение отодвигает телефон от уха, потом снова прижимает к нему:

– Алло! Вумак?

Тишина.

– Вумак, вы слышите меня?

Шуршание. Чье-то дыхание. Затем холодный как лед голос произносит:

– Ренунциате.

Раздается щелчок: связь прервана. Кроссман поднимает взгляд на Джованни, который смотрит в иллюминатор на море.

– Что такое «ренунциате»?

Кардинал поворачивается к нему и отвечает:

– Это значит «откажитесь».

201

Карцо идет наугад по переулкам, которые спускаются к мосту Святого Ангела. Так он ходил десятки раз со своим давним другом кардиналом Камано. На фоне серого неба становятся видны башни крепости пап. Ему кажется, что каменные ангелы улыбаются, когда он проходит мимо. Евангелие от Сатаны у него под мышкой. Он чувствует тяжесть в глубине кармана: там лежит пистолет Марии Паркс.

Карцо накидывает на голову свой монашеский капюшон и сворачивает налево – на улицу Кончилиационе. По ней он идет к куполам окруженного толпой Ватикана.

Подойдя ближе, он видит огромные экраны, установленные на крыльце базилики. Из громкоговорителей доносится органная музыка. Месса началась. Дойдя до окруживших площадь рядов оцепления, он узнает в строю знакомых офицеров швейцарской гвардии. Один из них выходит ему навстречу, остальные останавливаются в нескольких метрах от своего товарища. У того, кто вышел вперед, ужас на лице.

– Оно у вас?

Пряча лицо в тени капюшона, Карцо кивает. Офицер открывает решетку, пропуская его под аркады. Под гул и шепот толпы он, укрываясь под сводами, доходит до лестницы базилики.

Из громкоговорителей звучит голос камерлинга. Он объявляет, что сейчас начнется чтение евангелия.

Окруженный четырьмя швейцарскими гвардейцами, Карцо проходит по крыльцу. Он спокоен. Ему не страшно.

202

– Валентина, вы слышите меня?

Валентина незаметно прижимает наушник пальцем к уху, чтобы грохочущие звуки органа не мешали ей слышать голос Кроссмана. Неподвижная толпа окружает ее, как стена.

– Я здесь, сэр. Слышу вас, но плохо.

– Мы только что приземлились в Риме, в аэропорту Чампино. Будем здесь через четверть часа. А что у вас?

Валентина смотрит на шествие кардиналов, которые, как в балете, один за другим подходят к алтарю и склоняются перед новым папой. Она шепчет:

– Месса началась уже давно. Но при служении не соблюдается ни один обычай. Не читают послания, никто ни разу не благословил и не перекрестил молящихся. Причастия явно тоже не будет: здесь не видно ни потира, ни просфор. Мне кажется, что они торопят события.

В базилике снова наступает тишина: орган замолк. Эхо последних нот гаснет под сводом. В телефоне звучит голос Кроссмана:

– О’кей, Валентина. У меня плохая новость.

– Какая?

– Наш агент потерял след отца Карцо в римских переулках. Это значит, что евангелие все еще существует и сейчас приближается к Ватикану.

Валентина собирается ответить, но в этот момент снова гремит орган, папа встает с кресла и подходит к алтарю. В его взгляде, нацеленном на дальний конец базилики, загорается огонь радости. Валентина делает поворот на месте, видит монаха, который только что вошел в базилику, и четырех швейцарских гвардейцев, окружающих его. Другие гвардейцы с алебардами в руках расталкивают толпу, чтобы освободить центральный проход. Монах несет в руках толстую древнюю рукопись. В наушниках Валентины снова звучит голос Кроссмана:

– Сейчас мы едем по шоссе к центру Рима. Будем на месте через десять минут.

– Слишком поздно, сэр. Он уже здесь.

Монах проходит мимо Валентины. Она пытается рассмотреть его лицо, но оно скрыто капюшоном. Ей удается увидеть лишь глаза, которые блестят в полумраке. Голос Кроссмана спрашивает:

– Евангелие у него?

– Да.

– Вы можете его остановить?

– Нет.

– Сколько людей у нас внутри базилики?

– Четыре ваших агента, четыре карабинера в штатском. И подкрепление, которое ждет в переулках перед стенами Ватикана.

– Кто командует подкреплением?

– Дивизионный комиссар Пацци.

Кроссман быстро думает и принимает решение:

– Валентина, именно сейчас надо действовать.

Монах и его сопровождающие остановились. Алебарды стучат по полу базилики. Швейцарские гвардейцы, которые окружают алтарь, немного расступаются, чтобы пропустить монаха.

– Слишком поздно, сэр.

203

Орган яростно ревет, и от его звуков дрожит пропитанный ладаном воздух. Камеры, нацеленные на алтарь, не упускают ни одной подробности этой сцены. Снаружи, в своих автобусах, журналисты в наушниках передают изображение в аппаратные крупных телекомпаний. Эксперты, собравшиеся на съемочных площадках телестудий, замолчали и только глядят на эти кадры, даже не пытаясь их комментировать. Разве что один из них осмелился заметить, что эта музыка звучит совершенно не как священная – никакого благозвучия, ноты никак не связаны между собой. Но в этих нестройных звуках все же есть что-то волнующее и почти красивое, и они словно околдовали толпу.

Монах останавливается у подножия лестницы, ведущей в алтарь, напротив папы, и вручает Евангелие от Сатаны протонотарию. Тот поднимается по ступеням лестницы и кладет книгу, в раскрытом виде, на алтарь. Касаясь книги почтительно, как святыни, папа переворачивает несколько страниц. Потом он поднимает взгляд на толпу, и раздается его усиленный микрофоном голос:

– Возлюбленные братья, Церковь в течение многих столетий скрывает великую ложь. Сейчас настало время разоблачить ее, чтобы каждый смог выбрать, во что ему верить. Говорю вам: на самом деле Христос никогда не воскресал из мертвых и вечной жизни нет.

Полный ужаса шепот проносится по толпе. Паломники смотрят друг на друга. Те, кто оказался далеко от членов своей семьи, ищет их глазами. Монахини падают на колени, старушки крестятся и плачут. Кардиналы-выборщики, собравшиеся возле боковых стен базилики, бледны как смерть, и от этого их красные одежды кажутся еще ярче.

Камеры поворачиваются на своих опорах, показывают общие виды толпы и выделяют крупным планом то одно, то другое лицо. Затем их объективы внезапно нацеливаются на папу, который медленно поднимает руки вверх, ладонями к небу. Монах продолжает сурово и неподвижно стоять у подножия алтаря, скрестив руки в рукавах своей рясы. Капюшон по-прежнему у него на голове. Папа опускает взгляд на рукопись, и его голос снова звучит из громкоговорителей. Громким мощным голосом он объявляет на латыни название евангелия, которое собирается читать:

– Initium libri Evangelii secundum Satanam.

204

В автобусах для репортажей и на площадках телестудий начинается настоящее безумие. В наушниках журналистов смешиваются десятки голосов, которые задают один и тот же вопрос:

– Что, черт возьми, он сказал?

На одной из съемочных площадок РАИ ошеломленный эксперт шепчет в микрофон:

– По-моему, это означает: «Начало первой книги Евангелия от Сатаны».

Продюсеры бросаются к телефонам и требуют данные о количестве зрителей. Курсоры, отмечающие эту цифру, резко взлетают вверх. Если сложить вместе данные всех компаний, получается, что почти четыреста миллионов телезрителей смотрят сейчас на губы нового папы. Режиссеры Си-би-эс и РАИ разговаривают по телефону с владельцами своих сетей.

– Что будем делать? – спрашивают они. – Прекратить передачу или продолжать?

Владелец РАИ думает. Владелец американской компании Си-би-эс, к которому сигнал идет дольше, через Атлантику, зажигает сигару. Но именно он первым принимает решение за свою компанию:

– Продолжаем.

Владелец итальянской компании РАИ отдал своим режиссерам такой же приказ. Они передают его журналистам в автобусы и операторам в базилику.

205

Голос папы снова разносится под сводом базилики. Новый глава Церкви начинает читать евангелие.

– Шестое пророчество Книги Злодеяний, – произносит он.

Тишина. Камера РАИ снимает крупным планом губы понтифика.

– Вначале вечная Бездна, Бог богов, пучина, из которой поднялись все вещи, создала шесть миллиардов миров, чтобы оттеснить небытие. Затем она снабдила эти шесть миллиардов миров системами небесных тел, солнцами и планетами, всем и ничем, полнотой и пустотой, светом и мраком. После этого Бездна вдохнула в них высшее равновесие, согласно которому ни одна вещь не может существовать, если вместе с ней не существует ее противоположность – не-вещь. Так все вещи вышли из небытия Вечной Бездны. И поскольку каждая вещь сочленилась со своей не-вещью, эти шесть миллиардов миров стали гармонически сочетаться друг с другом.

В базилике раздался плач. Одна монахиня, стоявшая возле алтаря, упала в обморок. Суматоха возле дверей: швейцарские гвардейцы выносят из базилики потерявших сознание женщин и выводят отупевших от потрясения паломников. Камеры снова снимают папу. Его блестящие глаза какое-то время глядят на толпу. Затем он продолжает читать:

– Но для того чтобы эти бесчисленные вещи в свою очередь породили другие множества вещей, которые должны были создать жизнь, им была нужна абсолютная ось равновесия, противоположность из противоположностей, основа всех вещей и всех не-вещей – Добро и Зло. Тогда Бездна создала сверхвещь, высшее Добро, и сверх-не-вещь, абсолютное Зло. Сверхвещи она дала имя Бог, сверх-не-вещи имя Сатана. И она наделила этих двух духов, великие противоположности, желанием вечно сражаться, чтобы поддерживать в равновесии шесть миллиардов миров. Потом, когда все вещи наконец сочетались между собой так, что неравновесие больше никогда не могло нарушить служившее ему опорой равновесие, Вечная Бездна увидела, что это было хорошо, и закрылась. Затем тысячи веков прошли в безмолвии над мирами, которые увеличивались.

Громкоговорители передают треск страниц, которые медленно переворачивает папа. Он продолжает:

– Увы, пришел день, когда Бог и Сатана, которые остались одни дирижировать этими шестью миллиардами миров, достигли такого высокого уровня познания и тоски, что Бог презрел запрет, который Вечная Бездна оставила им обоим, и самостоятельно создал еще один мир. Этот мир получился несовершенным, и Сатана начал усердно разрушать его, чтобы этот мир не нарушил порядок всех остальных тем, что не имеет противоположности.

После этого борьба между Богом и Сатаной происходила только внутри этого мира, который не предвидела Вечная Бездна, и из-за этого стало нарушаться равновесие остальных миров.

Один из операторов Си-би-эс, сняв общий план толпы, снова нацеливал камеру на папу, чтобы снять укрупненным планом его голову и плечи. В этот момент он заметил, что монах, стоящий перед алтарем, снял с головы капюшон и держит в руке что-то блестящее.

206

– В первый день, когда Бог создал небо и землю, а также солнце, чтобы осветить свой мир, Сатана создал пустоту между землей и звездами, а затем погрузил мир во мрак.

Тишина.

– Во второй день, когда Бог создал океаны и реки, Сатана наделил их способностью разливаться, чтобы они поглощали то, что создано Богом.

Снова тишина.

В третий день, когда Бог создал деревья и леса, Сатана создал ветер, чтобы их валить. А когда Бог создал растения, которые лечат и насыщают, Сатана создал другие – ядовитые и колючие.

Еще раз тишина.

– В четвертый день Бог создал птицу, а Сатана – змею. Затем Бог создал пчелу, а Сатана – шершня. И для каждого вида животных, который создал Бог, Сатана создал хищника, чтобы уничтожить этот вид. Потом, когда Бог рассеял животных по поверхности неба и земли, чтобы они там размножались, Сатана дал своим созданиям когти и зубы и приказал им убивать животных Бога.

Скрывая лицо под капюшоном, отец Карцо слушает, как по базилике разносится голос Антихриста. После того как новый папа начал читать евангелие, экзорцист почувствовал, как что-то проснулось в глубине его существа. Калеб не полностью отказался от борьбы. Калеб пытается вернуться и снова завладеть тем, что ему принадлежит. Карцо чувствует, что его сердце замедляет ход, кровь снова леденеет в венах, ноги слабеют. Голос папы все глубже проникает в его сознание, словно дух Калеба питается этими звуками. Карцо понимает, что должен действовать, пока силы его не покинули. Он начинает чувствовать страх, сомнения и угрызения совести. Это дыхание Калеба.

Карцо взвешивает в руке пистолет Марии Паркс, который прячет в рукавах рясы, и чувствует в ладони холод стали. Не сводя глаз с папы, он поднимает руку и медленно сбрасывает с головы капюшон. Он улыбается. Ему больше не страшно.

207

Пока папа произносит свою литанию, Валентина Грациано медленно пробирается через толпу к цепи швейцарских гвардейцев перед алтарем. Остолбеневшие от изумления паломники, умы которых захвачены тем, что они слышат, не обращают на нее никакого внимания. По их щекам текут слезы, их ладони сжимаются в кулаки, их губы дрожат. Они не замечают Валентину, которая пробирается вперед, шепча извинения краем рта.

Дойдя до правой части базилики, Валентина останавливается. Теперь она видит отца Карцо в профиль. Она начинает злиться и нажимает пальцем на наушник. До нее долетает голос Кроссмана:

– Валентина, мы находимся в трех минутах от площади Святого Петра. Со мной кардинал Джованни и кардинал – государственный секретарь Мендоса, который предоставляет нам свободу действий на территории Ватикана в случае, если дела пойдут плохо. Я только что сообщил об этом дивизионному комиссару Пацци, и он со своим подкреплением готов действовать.

Валентина собирается ответить. Но в этот момент она видит, что Карцо сбрасывает с головы капюшон. В его ладони блестит что-то металлическое.

208

– В шестой день, когда Бог решил, что Его мир готов породить жизнь, он создал двух духов по своему образу и назвал их мужчиной и женщиной. В ответ на это величайшее преступление против порядка вселенной Сатана наложил свои чары на эти бессмертные души. Затем он посеял в их сердцах сомнение и отчаяние и, украв у Бога судьбу Его творений, приговорил к смерти человечество, которое должно было родиться от этого союза.

Руки папы по-прежнему подняты вверх, ладони повернуты к небу. Его взгляд прикован к евангелию, поэтому он не видит, что отец Карцо снял капюшон, не замечает, что монах целится в него из оружия. Он заканчивает чтение раздела «Бытие».

– Тогда Бог, понимая, что Его борьба с Его противоположностью напрасна, на седьмой день отдал людей зверям земным, чтобы звери их пожрали. Потом он заточил Сатану в глубине того беспорядочного мира, который не предвидела Вечная Бездна, и отвернулся от Своего творения, а Сатана остался один мучить людей.

209

– Валентина, вы слышите меня?

Валентина поднимает вверх руку с передатчиком, чтобы ответить Кроссману. Но слова замирают у нее на губах. Она видит пистолет «глок» калибра девять миллиметров, который отец Карцо направляет на папу, машинально нажимает на кнопку своей радиостанции и кричит:

– Черт возьми, всем тревога! У него ствол!

Гул толпы заглушает крик Валентины, а командующий швейцарской гвардией в этот момент берет на прицел стрелка. В боковых нефах швейцарские гвардейцы, одетые в штатское, выбирают угол стрельбы и готовятся выпустить пули в Карцо. Гвардейцы с алебардами, которые охраняют алтарь, поворачиваются кругом. Папа поднимает глаза, в его взгляде видна растерянность. Валентина понимает, что уже поздно.

210

Отец Карцо видит, как Антихрист поднимает глаза от евангелия. Разве он может не попасть в него на таком расстоянии? Ладан обжигает ему носовые пазухи. Снаружи колокола снова зазвонили во всю мочь, сопровождая откровение. Священник ловит лицо папы в прицел пистолета. Он почти не замечает командующего швейцарской гвардией. Он больше не обращает внимания на ту черноволосую молодую женщину, очень красивую, которая пытается пробраться сквозь толпу и что-то громко кричит. Только, может быть, на мгновение у него мелькает мысль, что она странно похожа на Марию. Да, именно об этом думает отец Карцо, когда выпускает всю обойму в папу. Стреляя, он почти не чувствует, как пули швейцарских гвардейцев вонзаются ему в бок и в живот.

211

В последний момент перед тем, как раздались выстрелы, в базилике была мертвая тишина. Папа, по-прежнему с поднятыми руками, опускает взгляд и видит нацеленный на него пистолет монаха. Он видит кардинала-камерлинга Кампини, который подходит ближе, чтобы прикрыть его своим телом, и командующего швейцарской гвардией, прыжками мчащегося к стрелку. Краем глаза он различает гвардейцев в штатском, которые вынимают пистолеты из кобур. И видит черноволосую молодую женщину, с громким криком прорывающуюся сквозь толпу.

Но главное, что он видит, – глядящие на него глаза убийцы. Он понимает, что перед ним не Калеб. Взгляд налево – камерлинг всего в метре от него.

В этот момент в базилике трещат выстрелы. Целый град пуль пробивает грудь папы. Круглыми от изумления глазами он видит улыбку Карцо сквозь струю дыма, который вырывается из ствола и растворяется в облаках ладана.

212

Папа падает на пол рядом с алтарем, и одновременно с ним падает камерлинг, которому одна из пуль пробила горло. Отец Карцо лежит в луже крови на мраморном полу базилики и продолжает улыбаться. Ему не больно. Колокола, звонившие высоко над его головой, умолкли.

Словно во сне, он слышит далекие крики, стук сапог и голоса, отдающие приказы; но все звуки замедленны, как будто проигрывают запись на малой скорости. Гул толпы накатывает на него, словно океанские волны во время шторма, – то ближе, то дальше. Пронесся порыв ветра, блеснул свет: это открыли двери, чтобы выпустить толпу, которая бросилась к выходу.

Карцо видит ярость на лице командующего гвардией, которого только что арестовал офицер полиции. Резко звучат приказы на итальянском языке. Великан понимает, что проиграл, медленно кладет свое оружие на пол, скрещивает руки на затылке и становится на колени.

Движение. Струя ароматного запаха. Частое дыхание касается щеки отца Карцо. Он смотрит на красивое лицо, окруженное черными прядями, которое наклонилось над ним. Потом он закрывает глаза. Только теперь он чувствует под своей спиной лужу крови и ощущает, что она становится все больше. Словно он сам вытекает из собственного тела – его жизнь, его энергия, его воспоминания и его душа. Ему очень хочется спать. Он открывает глаза и видит, как открываются и смыкаются губы молодой женщины. До него доходит низкий мелодичный голос и целый каскад далеких отзвуков. Голос спрашивает его, где Мария. Карцо сосредоточивается. И видит перед собой темное тесное укрытие, белое лицо, слезы, которые блестят в свете свечи. Он чувствует, как его губы произносят ответ. Молодая женщина улыбается. Он закрывает глаза. Ему не хватает Марии.

213

Отряды по борьбе с массовыми беспорядками пытаются направить по безопасному пути толпу, которая сбегает по лестницам базилики и сбивает с ног верующих, остававшихся на площади Святого Петра. Решетки сняты и брошены на землю, чтобы паломникам было легче разойтись. Из громкоговорителей звучат призывы к спокойствию. Улица Кончилиационе полна народу. Толпа, словно море, растекается по переулкам, а следом за ней идут команды журналистов с камерами на плечах. Остальные камеры продолжают вести съемку, и благодаря им миллионы телезрителей видят, как карабинеры врываются в базилику.

Кроссман и его люди, в сопровождении кардинала Джованни и государственного секретаря Мендосы, идут по центральному проходу. Перед ними шагает Пацци и выкрикивает короткие приказы в переносную радиостанцию. Как только раздались первые выстрелы, карабинеры в штатском, расставленные в базилике, взяли на прицел швейцарских гвардейцев. Произошла короткая перестрелка, затем последние из сопротивлявшихся увидели, что их командующий сложил оружие и капитулировал, и последовали его примеру.

Кроссман подходит к Валентине, которая по-прежнему стоит на коленях рядом с отцом Карцо и гладит его по волосам. Она не замечает, что лужа крови достигла ее коленей и ее джинсы мокнут в этой крови. Вокруг священника хлопочут санитары – вливают ему много доз плазмы и глюкозы и готовят его к транспортировке. За стенами слышен шум приближающегося вертолета. Валентина слегка вздрагивает, почувствовав на своем плече чужую ладонь.

– Он выживет? – спрашивает положивший ей руку на плечо Кроссман.

Она пожимает плечами: «Не знаю». Глава ФБР смотрит в сторону алтаря. Папа лежит на полу, на его белом одеянии видны семь красных пятен там, где оно пробито пулями. Рядом сидит, широко открыв глаза, умирающий камерлинг. Джованни поднимается по ступеням и опускается на колени возле него. Внезапно Кроссман замечает, что кресла за алтарем пусты.

– Валентина, куда ушли кардиналы из братства Черного дыма?

Санитары привязывают отца Карцо ремнями к носилкам. Не отводя от него глаз, молодая женщина указывает рукой на лестницы, которые спускаются в подземелья базилики.

– Они убежали по этим лестницам?

Она кивает.

– Черт возьми, Валентина, возьмите себя в руки. Вы мне сейчас понадобитесь – будете моим проводником по этим подземельям.

Валентина медленно встает с колен и смотрит на уходящих санитаров с носилками. Потом она поворачивается к Кроссману. Ее глаза холодны как лед.

– Я знаю, где находится Мария.

– Где?

Валентина щелкает затвором своей «беретты» и отвечает:

– Сначала займемся кардиналами.

214

Камерлинг сидит у подножия алтаря, раненный пулей в горло. Кровавая пена вытекает из его рта. Он чувствует ее на губах и понимает, что не выживет. Он смотрит на труп папы, распростертый на мраморном полу. Кардинал Джованни стоит на коленях рядом с камерлингом и тихо говорит:

– Ваше преосвященство, не хотите ли вы исповедоваться передо мной?

Старый прелат, кажется, только теперь замечает его присутствие. Камерлинг медленно переводит взгляд на кардинала. В его глазах вспыхивает ненависть, хрип вырывается из его горла.

– Я верю в Сатану Отца всемогущего, Творца неба и земли. Я верю в Януса, его единственного сына, который умер на кресте, отрекаясь от Бога.

Сердце Джованни наполнилось огромной печалью: камерлинг перед самой смертью губит свою душу. Молодой кардинал почти завидует его мужеству.

– А если он действительно существует? Вы подумали об этом?

– Кто «он»?

– Бог.

Тяжело дыша, старый камерлинг отвечает:

– Бог… в Аду. Он командует демонами. Он командует проклятыми душами и призраками, которые блуждают в темноте. Все ложь, Джованни. Нам лгали – и мне, и вам.

– Нет, ваше преосвященство. Христос действительно умер на кресте, чтобы спасти нас. Потом Он вознесся на небеса и сел справа от Отца. Оттуда Он вернется судить живых и мертвых.

– Это лживые выдумки.

– Нет, это верования. И в этом Церковь не лгала. Она помогала людям верить в то, во что им нужно было верить. Она возвела соборы, построила деревни и города, она просвещала людей в темные века и давала смысл тому, что не имело смысла. Что оставалось у людей, кроме уверенности, что они никогда не умрут?

– Теперь уже поздно: они знают правду. Они ее не забудут.

– Что вы, ваше преосвященство! Веру питает то, что невидимо. Правда никогда не служит пищей для веры.

Грудь камерлинга начинает трястись от смеха.

– До чего же вы наивны, бедный Джованни!

Камерлинг пытается сказать еще что-то, но задыхается и захлебывается собственной кровью. Его грудь перестает вздрагивать, тело падает на пол, глаза стекленеют. Джованни закрывает старику глаза. Потом он оглядывается.

– Вы следующий.

– Что вы сказали?

– Это не конец, Джованни. Ты меня слышишь? Все только начинается.

Кардинал закрывает глаза. Он борется с духом, который пытается войти в него. Этот дух так черен, что вера Джованни начинает колебаться, как огонь свечи на ветру. Потом рука старика падает на пол.

Джованни открывает глаза. Камерлинг не сдвинулся ни на миллиметр. Кардинал решает, что заснул на несколько секунд и видел кошмарный сон. Ему почти удается убедить себя в этом, но тут он чувствует боль в запястье. Опустив глаза, он видит, что оно посинело. Это только начало…

Молодой кардинал встает на ноги и смотрит на евангелие, которое по-прежнему лежит раскрытое на алтаре. Он закрывает книгу, берет ее в руки и крепко сжимает. Крест Бедных ударяется о его кожу под сутаной.

215

Потайной ход, которым Валентина возвращалась наверх из Комнаты Тайн, открывается, из него дует затхлым воздухом. В тишине громко звучат шаги, автоматы ударяются один о другой. Кроссман и Валентина, следуя за карабинерами, идут по подземельям. Фонари у них на головах освещают пыльные стены. Валентина касается ладонью каменной поверхности: ей кажется, что от камня исходит странное тепло.

Те, кто идет в голове отряда, только что добрались до винтовой лестницы, которая спускается в подвалы замка. Становится все жарче. Снизу поднимаются порывы обжигающего воздуха, они приносят с собой водовороты искр. Что-то хрустит и трещит. Гудит пламя. Что-то горит в Комнате Тайн.

Валентина и Кроссман прокладывают себе путь, раздвигая карабинеров. Несколько человек из отряда только что вошли в комнату и теперь, бледные как смерть, отступают назад. Валентина тоже входит внутрь. Почти везде горят костры из бумаги, зажженные кардиналами из братства Черного дыма. Пламя поднимается так высоко, что его языки лижут своды и окрашивают в черный цвет маленькие арки над столбами. Это горят архивы Ватикана. Превращаются в пепел не только частные письма пап и отчеты о ходе внутрицерковного расследования, начатого Климентом V. Сгорают целые стеллажи секретных архивов христианства, которые кардиналы приказали перенести сюда после избрания папы. Заговорщики уничтожают все доказательства. Двадцать веков истории и человеческих мучений погибают в этом огненном водовороте.

Становится невозможно дышать. Карабинеры пытаются загородить собой Валентину, которая идет сквозь огонь, сжимая «беретту» в вытянутой руке. Кроссман идет у нее за спиной, водя перед собой своим пистолетом сорок пятого калибра.

Внезапно Валентина останавливается. Она увидела пять кардиналов в красных одеждах. Эти пятеро заканчивают складывать книги и пергаменты в штабель возле одного из столбов подземелья и поливают эту бумажную пирамиду бензином.

Валентина два раза стреляет в воздух, но гул пожара заглушает выстрелы. У одного из кардиналов на губах улыбка, как у больного в бреду. Он не чувствует, что его волосы горят: они вспыхнули под действием высокой температуры. Остальные четверо стоят на коленях возле огромной кучи бумаг. Пальцы, которыми они бросали книги в огонь, превратились в обугленные культи. А первый кардинал даже не заметил, что рукав его сутаны намок в бензине. Он чиркает спичкой, чтобы зажечь костер…

Валентина громко кричит. Спичка вспыхивает. Язычок огня касается рукава сутаны, и огонь охватывает руку прелата. Карабинеры в ужасе замирают. Глядя прямо в лицо Валентине, которая умоляет его остановиться, кардинал опускает свою ставшую факелом руку в кучу пергаментов и сжигает себя. Пары бензина воспламеняются в нескольких местах. Эти очаги огня соединяются в один гигантский костер, который пожирает гору бумаг.

Кожаные переплеты плавятся, свитки, которым много сотен лет, мгновенно вспыхивают, словно клочья пакли. Валентина отступает на несколько шагов от пламени, которое пожирает коленопреклоненных кардиналов. Их лица тают, как восковые маски. Обрывки красной ткани кружатся в обжигающем воздухе. Ладонь Кроссмана сжимает плечо Валентины, и его голос звучит у нее в ушах:

– Черт возьми! Валентина, надо убираться, пока огонь не отрезал нам путь.

– Кресты Блаженств! Надо забрать кресты!

Уже так жарко, что искры пробегают от костра к костру. Скоро запылает весь зал. Воздух наполняется зловонным запахом горящего мяса. Валентина бросает последний взгляд на пожар. Ей кажется, что среди пергаментов она разглядела пять крючковатых предметов. Но рука Кроссмана изо всех сил тянет ее назад. И Валентина отступает.

Она подчиняется. Она сдается.

216

Воют сирены. Колонна пожарных машин с трудом пробирается по заполненным толпой магистральным улицам и мостам Рима. Никто не понимает, что происходит.

На площади камеры Си-би-эс и РАИ снимают в режиме непрерывной работы армию карабинеров, которая окружила Ватикан. Из подвальных окон базилики и из здания секретного архива идет густой черный дым. Комментаторы говорят, что в подвалах начался огромный пожар и что теперь огонь движется по извилистым подземным коридорам под площадью Святого Петра. Горят архивы. Две тысячи лет истории превращаются в дым, и дождь из пепла падает на куполы Ватикана. Дым такой черный, что закрывает солнце. Кажется, что наступает ночь.

Грузовики тормозят, пожарные разворачивают шланги, надевают противогазы и исчезают внутри зданий, чтобы нанести удар по огню через подземелья. Телеоператоры так увлеклись съемкой этой операции, что ни один из них не замечает кортеж швейцарских гвардейцев на мостике, соединяющем Апостольский дворец с замком Святого Ангела. Этой дорогой когда-то ходили часовые во время дозоров. Длина ее примерно восемьсот метров. Она проходит по крепостной стене над улицей Корридори, по прямой линии, над головами толпы. Именно этим путем папы бежали из своего дворца, когда Ватикану угрожала опасность. Дозорный путь не использовался уже много столетий, но понтифики поддерживали его в рабочем состоянии – на всякий случай. И они были правы.

Кардинал Мендоса и кардинал Джованни молча идут в центре отряда. Мендоса опирается на палку. Джованни несет Евангелие от Сатаны, которое он завернул в кусок плотной красной ткани.

217

Вертолет итальянской армии на максимальной скорости мчится на север. В задней части салона сидят Кроссман и Валентина. Оба любуются извилистой линией Тибра, который вьется по долинам Умбрии. Самолет только что пролетел над Перуджей. Разрезая ледяной воздух, он мчится к горной цепи Апеннин, отроги которой видны вдали. Кроссман закрывает глаза. Он думает о Марии. Он сердится на себя за то, что увел ее из бостонской больницы и запихнул в этот проклятый самолет, летевший на Денвер. Он знал, что Мария пойдет до конца. И знал, что у нее есть способность видеть мертвых и занимать место жертв, смерть которых она расследовала. Мария нашла евангелие. И конечно, это стоило ей жизни. Это случилось из-за ее треклятого дара. Из-за того, что Кроссман притворился, будто забыл о его существовании.

За шесть лет, что он и Мария работали вместе, они говорили о ее даре всего лишь раз, на праздничном обеде в Белом доме, – и к тому же тихо, чтобы никто другой не услышал.

Кроссман в тот вечер был навеселе. Лишь для того, чтобы поддразнить Марию, которая стояла в стороне, он спросил ее, не видит ли она мертвецов среди живых в этих огромных гостиных, где сливки вашингтонского общества отхлебывают из бокалов шампанское по тысяче долларов за бутылку. Она вздрогнула и спросила:

– Что вы сказали?

– Мертвецы, Мария. Знаете, генералы времен войны Севера и Юга – Шерман, Грант или Шеридан. Или этот милый старина Линкольн. А еще лучше – этот старый проститут Гувер. Никогда не знаешь, что может случиться. Вдруг он до сих пор бродит здесь в своих гетрах?

– Вы выпили лишнего, Стюарт.

– Блин, это верно. Я действительно выпил. Так вы видите или нет мертвецов среди всех этих типов?

Мария кивнула: «Да». Сначала он подумал, что она шутит. Потом он встретился глазами с печальным взглядом ее серых глаз и понял, что это была не шутка.

– Сегодня здесь только один мертвец – женщина, – ответила она.

Кроссман еще пытался шутить, но уже без удовольствия.

– Она хотя бы красивая? – спросил он Марию.

– Очень красивая. Она рядом с вами. Она смотрит на вас. На ней синее платье и браслет с агатами.

В ноздри Кроссмана проник запах лаванды, и слезы выступили у него на глазах. В его сердце была огромная рана, которая никогда не заживет. Двенадцать лет назад его жена Сара разбилась насмерть в автомобиле, и вместе с ней погибли трое их детей. Четыре обгоревших трупа в «бьюике», который был так сплющен ударом, что остатки могли бы поместиться в ванне. Незадолго до смерти жены Кроссман подарил ей браслет с агатами. И об этом никто не знал.

После смерти Сары Кроссман топил свое горе в работе, как другие в алкоголе. Именно поэтому он так быстро поднялся по служебной лестнице ФБР.

Увидев, как взволнован ее шеф, Мария положила руку на его ладонь. Кроссман пробормотал несколько слов – глупых, поскольку речь шла о мертвой.

– Она… хорошо себя чувствует?

– Да.

За этим последовало молчание, во время которого Кроссман сжимал руку Марии. Потом он спросил еле слышно дрожащим голосом:

– Ей нужно что-нибудь?

– Нет. Это вам она нужна. Она пытается говорить с вами, но вы ее не слышите. Она пытается сказать вам, что уже двенадцать лет она рядом с вами. Не всегда, а время от времени. Она возвращается, проводит возле вас одну минуту, а потом уходит.

Чувствуя, как слезы переполняют его глаза и вытекают из них, Кроссман вспомнил все минуты, когда он чувствовал странные порывы легкого ветра с ароматом лаванды. Этот аромат он ощущал и тогда – в огромной гостиной Белого дома, где рекой лилось спиртное.

– Что она говорит?

– Она говорит, что счастлива там, где находится сейчас, и хочет, чтобы вы тоже были счастливы. Она говорит, что не страдала, когда умерла. Дети тоже не страдали. Она говорит, что теперь вам надо забыть ее и что вы должны снова начать жить.

Кроссман всхлипнул, но сумел подавить плач.

– О боже! Мне ее так не хватает.

Молчание.

– Вы… можете сказать ей, что я попытаюсь?

– Вы сами должны сказать ей это. Она здесь. Она слушает вас.

– А потом?

– Что «потом»?

– Она вернется?

– Каждый раз, когда она будет вам нужна, она будет рядом. А потом, когда-нибудь, когда ваша боль пройдет, она уйдет.

– Тогда скажите ей, что я отказываюсь ее забыть.

– Это нужно сделать, Стюарт. Теперь нужно отпустить ее.

– А где она сейчас?

– Прямо перед вами.

Гости вокруг них сильно шумели. Кроссман слегка приподнял руку и тихо пробормотал несколько слов среди этого шума. Он извинился перед Сарой, что не попрощался с ней в то утро, сказал, что жалеет, что не смог обнять ее в последний раз. Потом помолчал, уронил руку и спросил:

– Она еще здесь?

– Она уходит.

Кроссман втянул ноздрями воздух, стараясь удержать исчезавший запах лаванды. Потом он надел свои черные очки, чтобы скрыть за ними глаза, и сказал:

– Мы никогда больше не будем говорить об этом. О’кей?

Мария согласилась, и больше они ни разу не говорили о том случае. Но это не помешало Кроссману послать ее на задание на другой конец мира, чтобы она заняла место старой замурованной монахини.

Он вздрагивает, почувствовав на плече руку Валентины. Пряча свои чувства за черными очками, он поворачивается к ней и замечает, что она похожа на Марию. У Кроссмана от тоски словно ком застревает в горле, и он с трудом глотает слюну, чтобы избавиться от этого ощущения. В иллюминаторе уже видны вдали зеленые долины По и отроги Доломитовых Альп. Мария где-то там, в этих горах. Запах лаванды проникает в ноздри Кроссмана. Он закрывает глаза.

218

Черный дым над Ватиканом понемногу рассеивается по мере того, как струи воды из шлангов атакуют огонь в подземельях. Толпа, заполнившая проспекты, смотрит на эту картину, камеры вращаются, снимая ее. Никто не поднимает глаза, никто не замечает отряд швейцарских гвардейцев и с ними двух кардиналов, которые идут по дозорной дороге. Когда до крепости Святого Ангела остается всего несколько метров, кардинал Джованни оглядывается и вздыхает:

– Теперь все погибло.

– Что именно?

– Архивы, пергаменты, переписка пап.

Старый Мендоса улыбается.

– Ватикан много видел на своем веку. Он быстро возродится из пепла. Кроме того, главное хранится не здесь. То, что горит у нас за спиной, – всего лишь бумага. Несколько старых книг и потертые пергаменты.

– Тогда где же находится главное?

– Часть его вы сейчас держите в руках.

Джованни опускает взгляд на том, завернутый в красную ткань.

– Не лучше ли уничтожить эту книгу?

– Несомненно, лучше. Но мы сделаем это позже.

– Когда?

– Когда изучим ее и проникнем в ее тайны. Это бесценное сокровище. Только из нее мы можем узнать, какова истинная природа наших врагов.

– Какая нам польза от этих знаний теперь, когда последние кардиналы из братства Черного дыма мертвы?

– Мертвы? Вы в этом уверены?

– Что вы хотите этим сказать?

– Что ереси никогда не умирают на кострах. Еретики – да, но ереси – нет. Они вернутся. Так или иначе, они вернутся. И в этот день мы должны быть готовы.

Тишина. Отряд только что дошел до западной башни замка Святого Ангела. Решетка со скрипом закрывается за кардиналами и гвардейцами. По винтовой каменной лестнице они начинают спускаться в недра земли. Воздух становится прохладнее.

– Куда вы меня ведете?

– В самое тайное место Ватикана. Туда, где в течение веков хранится главное. Подлинные сокровища христианства. Остальное, как я уже вам сказал, всего лишь бумага.

Джованни потерял представление о времени. Евангелие в его руках стало таким тяжелым, словно весит целую тонну. Оно как будто знает, что находится на пути к своему последнему жилищу и навсегда возвращается во тьму.

Когда отряд дошел до последних ступеней лестницы, гвардейцы остановились перед тяжелой стальной решеткой, у которой всегда стоят на посту охранники с алебардами. Решетка медленно поднимается под скрип блоков. Мендоса объясняет Джованни, что за нее не имеет права входить никто, кроме папы и кардинала – государственного секретаря.

– Только мы двое знали о существовании этого места. Поскольку папа мертв и курия дезорганизована, я посвящаю вас в эту тайну. Вы должны унести ее с собой в могилу. Вы поняли меня?

Джованни кивает. Четыре тяжелых стальных крюка опускаются со стуком, чтобы удерживать в открытом положении решетку, которая исчезла в своем каменном гнезде. Сейчас видны только острия на концах ее прутьев. Поток ледяного ветра нагибает вниз пламя факела, который Джованни держит в руке. Вслед за Мендосой он проходит по узкому коридору, вырубленному в скале. Пол под их ногами немного наклонен вниз и покрыт мозаичными узорами, которые блестят в свете факелов. Джованни шагает по этому проходу, прислушиваясь к эху, которым откликается тишина на скрежет палки Мендосы о мостовую. Так проходят несколько минут, которые кажутся Джованни часами.

Старый кардинал останавливается и, подняв в руке факел, освещает средневековую деревянную дверь. Она сделана из брусьев, толстых, как стена, и пригнанных друг к другу так прочно, что она выдержала бы удар любого тарана. На двери вырезана надпись:

ЗДЕСЬ НАЧИНАЕТСЯ КОНЕЦ.

ЗДЕСЬ ЗАВЕРШАЕТСЯ НАЧАЛО.

ЗДЕСЬ ДРЕМЛЕТ ТАЙНА МОГУЩЕСТВА БОГА.

ДА БУДУТ ПРОКЛЯТЫ ОГНЕМ ГЛАЗА, ВЗГЛЯД КОТОРЫХ ОСТАНОВИТСЯ НА НЕЙ.

Глаза Джованни округляются от изумления.

– Это та же надпись, что на евангелии!

– Это девиз затворниц, последнее предостережение, обращенное через века к безумным и безрассудным людям, которые могут почувствовать искушение кощунственно проникнуть в тайны веры. Именно поэтому инквизиция выкалывала глаза тем, кто видел такие тайны.

– Что находится за этой дверью?

Мендоса слегка касается рукой флорентийского замка с несколькими рычагами, который управляет набором тяжелых металлических стержней, вставленных в сердцевину брусьев. Потом старый кардинал до половины вставляет ключ в скважину и поворачивает на четверть оборота вправо. Раздается щелчок. Тогда Мендоса вставляет ключ полностью и поворачивает его два раза влево, потом еще раз вправо. Бренчат колеса с зарубками, начиная совместно вращаться, потом слышны несколько глухих дребезжащих звуков – это стержни уходят из своих гнезд. Тяжелая дверь со скрипом открывается.

– Ждите меня здесь.

Джованни смотрит на уходящего Мендосу. Шаги старого кардинала затихают в глубине зала, который так огромен, что факел Мендосы вдали кажется спичкой, сгорающей в темноте.

Старик только что дошел до правого края зала. Джованни как будто остался один. Он видит, как факел Мендосы наклоняется и от его огня зажигается другой факел. Больше Мендоса не делает ни одного движения, но огонь сам собой движется вдоль стен. Это укрепленные на них факелы загораются по цепочке один от другого благодаря хитроумной системе фитилей, покрытых воском.

Джованни оглядывается вокруг. Зал еще больше, чем он предполагал.

Молодой кардинал видит бесконечные ряды столов, на которых стоят разнообразные предметы, накрытые лоскутами тяжелой красной ткани. Пыльный воздух пропитан запахом воска. К нему примешиваются запахи камня, мха и времени. Джованни подходит к Мендосе, который теперь стоит в центре комнаты. Старый кардинал берет из рук своего молодого собрата книгу и прячет ее под одно из покрывал. Джованни едва успевает увидеть другие книги, к которым присоединяется евангелие. Затем ткань падает обратно, подняв облако пыли.

– Кардинал Мендоса, что именно хранится в этом зале?

– Воспоминания. Старые камни. Куски истинного Креста. Найденные археологами остатки исчезнувших цивилизаций. И следы очень древней религии, которые были обнаружены в доисторических пещерах, – веры создателей Бога.

Тишина.

– А что еще здесь есть?

– Книги. Апокрифические евангелия, которые уже много веков являются тайной Церкви. Евангелие от Марии. Евангелие от Матфея, тринадцатого апостола. Евангелие от Иосифа и евангелие от Иисуса.

– От Иисуса? Что в нем написано?

– Вы скоро узнаете это, потому что вы следующий.

Джованни вздрагивает, услышав последние слова: их уже прошептал ему в базилике умирающий камерлинг.

– Следующий кто? – спрашивает он.

– Следующий папа.

– Увы, этого никто не может предсказать.

– Предсказать, разумеется, можно. Вы так молоды, а я так стар! Кардиналы курии так напуганы, что их легко можно будет убедить. Вот увидите: они сделают вас следующим. И тогда вы узнаете… Вы узнаете все.

– И стану папой, который будет править среди пепла на погорелом месте, да?

– Так правили все папы, Патрицио.

Кардинал Мендоса приводит в действие рычаг, который гасит фитили. Скрипят блоки, и на все факелы одновременно опускаются медные колпачки. Джованни слышит, как палка уходящего Мендосы скребет по полу. Он в последний раз касается Евангелия от Сатаны. Ему кажется, что обложка едва заметно вздрагивает под тканью и что странное тепло течет по его пальцам.

– Вы идете?

Молодой кардинал поворачивается к Мендосе, который стоит у входа в зал, думает, что старик сейчас похож на статую, и подходит к нему. Тяжелая дверь со скрипом закрывается за ними.

219

Темнота. Мать Изольда давно умерла. Мария Паркс почувствовала это, когда пальцы на ее горле разжались и морщинистая оболочка медленно отделилась от ее тела. Кокон из мертвого мяса, покинутый в пыли, – вот все, что осталось от старой монахини, которая задушила себя семь столетий назад.

Теперь Мария одна. Она застряла в своем трансе, и он держит ее в этой тесной тюрьме. Она сидит где-то на каменной скамье по другую сторону стены и смотрит перед собой невидящими глазами. И одновременно она здесь, запертая в этой могиле. В ее темнице уже давно нет ни одной молекулы кислорода, но Марии почему-то не удается умереть.

Обессиленная, в темноте, она вспоминает про зловоние, которое почувствовала, когда открыла глаза в подземелье. Калеб мог ее убить, но он этого не сделал. Он предпочел устроить ей медленную пытку – замуровал ее ум. Видение и стена – двойная тюрьма, из которой у Марии нет ни одного шанса выбраться. Только Карцо может вывести ее из транса, шепнув ей в ухо нужные слова. И Калеб это знает.

Когда священник удалялся от Больцано, Мария мысленно следовала за ним. Борьба между ним и Калебом была продолжена в шумном купе поезда и шла целую ночь. На рассвете Калеб проиграл. В этом Мария убедилась, когда мысленно услышала голос Карцо. Священник доехал до римского вокзала. Он должен был сделать еще что-то – пройти этот путь до конца.

Запертая в своей умственной темнице, Мария слышала звон колоколов, крики и выстрелы. Она плакала, когда священник упал на пол базилики, задыхалась вместе с ним, когда его кровь растекалась по полу и его сердце замедляло ход. Тогда их мысли соединились в последний раз. Потом она потеряла контакт с ним. И все же она была уверена, что Карцо жив: она слышала, как далекое эхо, удары его сердца. Он тоже заперт где-то в глубине себя самого и так же, как она, ждет смерти.

Звучат чьи-то шаги. Мария чувствует, как ее ногти царапают стену тюрьмы. Она пытается пошевелить губами, чтобы позвать на помощь. На мгновение у нее вспыхивает надежда, что это Карцо вернулся за ней, и она шепчет его имя.

220

– Вот она!

Валентина только что осветила лучом своего фонаря тело, сидящее на каменной скамье, – тело молодой женщины. Кроссман бросается на голос своей спутницы, а карабинеры в это время входят в подземелья Больцано.

– Мария?

Ответа нет. Кроссман направляет луч своего фонаря на широко открытые глаза, которые глядят в пустоту. Потом касается Марии ладонью – и вздрагивает, почувствовав под своими пальцами холодную как лед кожу. Он прижимает ухо к груди молодой женщины, потом выпрямляется и говорит:

– Поздно.

– Может быть, еще нет, – отвечает Валентина.

Она отталкивает Кроссмана и ищет в своей памяти фразу, которую отец Карцо произнес в последний момент перед тем, как потерял сознание. Потом она наклоняется к уху молодой женщины и шепчет:

– Мария, теперь вы должны проснуться.

Маленькая вена, которая пересекает, как голубая борозда, выемку на запястье Марии Паркс, немного набухает, потом опадает и набухает снова. Валентина следит за ней взглядом. Черные круги под глазами Марии постепенно исчезают, мышцы ее лица расслабляются, ноздри начинают вздрагивать. Белые щеки становятся бледно-розовыми. Струйка воздуха вырывается из ее рта, грудь приподнимается. Мария закрывает глаза, затем открывает их. А потом она бросается в объятия Валентины и начинает плакать.

Через месяц…

221

Пять часов утра. Специальный агент Мария Паркс крепко спит. Она приняла три таблетки снотворного, пытаясь забыть вопли Рейчел и пальцы матери Изольды, сомкнувшиеся на ее шее. С тех пор она спит туманным, бесцветным сном, в который не проникает ничего из окружающего мира. Сновидения еще не начались. Но тревожные образы, порожденные подсознанием, уже пытаются проникнуть сквозь химическую преграду, созданную медикаментами. Возникают обрывки картин.

Внезапно горло Марии сжимается. Несколько капель адреналина растекаются по ее крови и заставляют расшириться артерии. Ее пульс ускоряется, ноздри начинают дрожать, голубые вены на висках набухают. Картины соединяются одна с другой и оживают.

В темноте горят свечи. Жужжат полчища мух. Пахнет воском и мертвыми телами. Это знакомый ей склеп. Мария открывает глаза. Она, голая, растянута на кресте. Гвозди пронзают ее запястья и лодыжки и глубоко входят в дерево. Она дрожит от боли. У подножия креста стоит Калеб и смотрит на нее. Его глаза слабо блестят под капюшоном.

Марии холодно. Трупы исчезли. Вместо них появились затворницы. Их много десятков, они стоят на коленях на молитвенных скамеечках. Они молятся, глядя на Марию. Калеб поднимает руки и повторяет жесты священника, который во время мессы поднимает чашу и дароносицу, в которых находятся Тело и Кровь Христа. Затворницы встают в очередь в центральном проходе, чтобы причаститься. Калеб уже вынул из ножен кинжал. Мария дрожит мелкой дрожью. Это ее тело будут принимать в свои рты затворницы, это ее кровь они будут пить, стоя на коленях перед алтарем. Она извивается на кресте. Калеб подходит к ней и медленно сбрасывает с головы капюшон. Мария начинает кричать во весь голос: его лицо – это лицо отца Карцо.

222

5:10. Тишину разрывает звонок телефона. Мария вздрагивает. Ее рот пересох и покрыт вязким налетом. В горле отвратительный вкус спиртного и сигарет. Вдали завывает сирена машины скорой помощи. Мария открывает глаза и смотрит из окна своего гостиничного номера на отблески рассвета. Занавеска на окне слегка шевелится от легкого ветерка. В полумраке мигает красная светящаяся вывеска: «Отель Сэма Вонга». Это китайский квартал Сан-Франциско. Мария полной грудью вдыхает запахи города. Светло-желтые, как солома, лучи света проникают в комнату и прогоняют остатки кошмара. Вдали трубит рожок: это сигнал грузового судна, которое проходит под мостом Золотых Ворот.

Когда телефон звонит в шестой раз, Мария снимает трубку. И слышит в ней голос отца Карцо:

– Вы спали?

– А вы?

– Я уже выспался.

– Я тоже.

Мария протягивает руку за сигаретами, которые лежат на ночном столике.

– Вы здесь? – спрашивает Карцо.

Она затягивается дымом и отвечает:

– Да.

– Я жду вас.

– Я еду.

Мария кладет трубку, давит сигарету и проходит в ванную. Там она устанавливает душ на самую высокую температуру, раздевается и становится под эту почти кипящую воду. Она дрожит под струями, которые жгут ей кожу. Она закрывает глаза и пытается собраться с мыслями. Какая мерзость это проклятое снотворное!

223

Город-государство Ватикан

На площади Святого Петра снова собралась толпа. Она меньше, чем во время предыдущих выборов, и не такая молчаливая. Кто-то поет, кто-то молится, кто-то играет на музыкальных инструментах. Все стараются забыть то, что пережили. События последних недель были для этих людей тяжелой травмой. Настолько тяжелой, что, если бы кто-то спросил у паломников, что они помнят об этих зловещих днях, большинство, конечно, ответили бы, что им кажется, будто убийство папы произошло много лет назад. От остального в их памяти остались только отдельные картины без красок, что-то вроде черно-белых фотографий. И еще – столбы черного дыма, которые поднимались из подвальных окон базилики, когда горели архивы.

Уборщикам пришлось очень много потрудиться, чтобы убрать слой пепла с куполов Ватикана. Многие здания были срочно покрашены, площадь была выкрашена в красный и белый цвета. Были организованы празднества и всенощные моления, чтобы вернуть мужество верующим и помочь им забыть то, что случилось.

Любопытно, что ни один паломник не помнил о евангелии, которое явившийся ниоткуда монах принес к алтарю. И ни один верующий не помнил, во всяком случае, не помнил точно текст, который прочел папа из братства Черного дыма. Они знали только, что он говорил про какую-то великую ложь и про то, что Христос никогда не воскресал из мертвых. Но это воспоминание тоже скоро будет забыто. Эти слова лишены смысла, эти истины настолько неприемлемы, что достаточно было одной речи кардинала – государственного секретаря Мендосы, чтобы затуманить память о них.

Жизнь постепенно вошла в прежнюю колею. Уже две недели кардиналы совещались в Апостольском дворце, готовя конклав. Два дня назад он начался. Было уже шесть безрезультатных голосований, шесть раз столб черного дыма поднимался из трубы. Но в середине этого дня начались разговоры о том, что наконец один из кандидатов набрал большинство голосов и сегодня вечером папа будет избран. Тогда толпа снова собралась на площади Святого Петра, чтобы молиться, и с тех пор целый лес телекамер направлен на трубу Сикстинской капеллы.

По толпе проносится шепот. Люди протягивают руки и льют слезы. Телекамеры снимают крупным планом трубу, из которой теперь поднимается густой столб белого дыма. Колокола звонят во всю мочь. Толпа поворачивается к балкону Святого Петра, застекленные двери которого скоро откроются. Люди все забыли. Они даже не думают о том, что было.

224

Мария выходит из «Отеля Сэма Вонга» и вдыхает ароматы мелиссы и лимонной мяты, которыми пахнут улочки китайского квартала. Хотя еще рано, китайский квартал уже полон народа. Торговцы открывают лавки и выставляют на тротуары картонные коробки с пряностями. Мария переходит через Калифорния-стрит и останавливается перед газетным автоматом. На первой полосе «Ю-Эс-Эй тудэй» крупными буквами напечатано:

ЦЕПОЧКА САМОУБИЙСТВ И АРЕСТОВ В ФИНАНСОВЫХ КРУГАХ.

БОЛЬШАЯ ЧИСТКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

Она опускает доллар в щель автомата и достает из-под стеклянной крышки экземпляр этой газеты. Потом зажигает сигарету и начинает читать вторую страницу.

Многие финансовые магнаты и директора многонациональных компаний в течение последних дней оказались в тюрьме в результате появления сенсационного досье на интернет-сайтах, с которых материал скачивается бесплатно. В этом досье обнародованы схемы гигантской и широко разветвленной сети финансовых махинаций, с ответвлениями которой были связаны большинство крупных предприятий, котирующихся на бирже. Прежде чем эти компании успели отреагировать, миллионы пользователей Интернета скачали этот документ, а потом целые интернет-сообщества продолжали передавать его по всему миру. Похоже, что потрясения, которые начались в финансовой среде после того, как обанкротились один за другим несколько крупных международных банков, закончатся не скоро. Уже невозможно сосчитать, сколько банкиров и руководителей предприятий, которые фигурируют в этом деле, арестованы или покончили с собой. ФБР нанесло мощный удар по преступной сети, которая, видимо, была самой большой в нашем веке системой отмывания денег. По данным наших источников, она обеспечивала средствами организованную преступность и международные террористические организации.

Мария мнет газету и выбрасывает ее в мусорный ящик. Международные террористические организации, все только о них и говорят… Вот под каким предлогом Кроссман получил от Государственного департамента разрешение начать аресты, нацеленные против сети «Новус Ордо». Ничего решительного. Всего за несколько месяцев или лет «Новус Ордо» перестроит свои ряды, а потом перейдет в наступление.

Раздавив сигарету каблуком, Мария поворачивается к солнцу. Моргая от его ослепительного света, она смотрит вдаль – на опоры моста Золотых Ворот, который еще наполовину скрыт туманом. Скоро будет жарко.

Потом она продолжает свой путь к центру. На перекрестке с Гайд-стрит она садится в старый канатный трамвай[11]. Держась за внешнюю стойку[12], Мария смотрит на старые особняки и на ярко окрашенные дома Викторианской эпохи, которые проплывают у нее перед глазами. Водитель, старый негр, трясет звонок и ругается как черт. Молодая женщина улыбается. Теплый соленый ветер раздувает ее волосы. Ей хорошо.

225

В Сикстинской капелле снова тишина. Вновь зажигают кадильницы. Кардиналы-выборщики склоняются перед кардиналом Джованни, который только что был избран на папский престол. Декан спрашивает его, согласен ли он с исходом голосования. Джованни соглашается. Затем декан спрашивает у избранника его имя папы. Джованни отвечает, что выбрал себе имя Матфей I, в память о тринадцатом апостоле. Это оригинальное имя, несомненно, будет знаком того, что Церковь разорвала связь с ужасными событиями, случившимися в Ватикане.

Новый папа надел одежду священнослужителя и теперь вместе с деканом и новым камерлингом идет по лабиринту коридоров к балкону базилики Святого Петра. Матфей I держит в руке пастушеский посох, а перед ним протонотарий несет в вытянутой руке большой крест понтифика. По мере того как процессия приближается к балкону, папа начинает слышать гул толпы. Ему кажется, что он идет на арену, усыпанную горячим как огонь песком и полную диких зверей. Рядом с ним идет кардинал – государственный секретарь Мендоса, у него на губах улыбка. Матфей I успевает наклониться к его уху и спросить его об одном деле, которое было отложено из-за конклава.

– Кстати, ваше преосвященство, вы не сказали мне, нашли или нет в конце концов спасательные команды в остатках пожара кресты Блаженств.

Улыбка старого кардинала тускнеет. Похоже, вопрос застал его врасплох.

– Пожар разрушал Комнату Тайн много часов подряд. К сожалению, мы не нашли никаких остатков трупов, а кресты за это время могли сто раз расплавиться в огне.

– Вы в этом уверены?

– Разве кто-то может быть в этом полностью уверен, ваше святейшество?

Матфей I чувствует, как крест Бедных ударяется о его грудь под облачением, и не находит ни слова в ответ на эту загадочную фразу.

Папа и его свита останавливаются у балкона. В микрофоне раздается голос кардинала-декана. Он представляет толпе нового главу Церкви. Крест понтификов уже находится на балконе. Когда из громкоговорителей наконец разносится над площадью его имя, данное при крещении, и имя, которое он принял как папа, Матфей I выходит на свет. Его словно окутывают ликующие крики толпы. Он наклоняется и смотрит на море людей, затопившее площадь и проспекты. Они ждут от него жеста, улыбки, слова надежды. Матфей I медленно поднимает руку и чертит в воздухе большой крест. Делая это, он слышит в глубине своего сознания слова, которые прежний камерлинг шепнул ему в базилике: Это не конец, Джованни. Ты меня слышишь? Все только начинается.

Губы Матфея I раздвигаются в улыбке. Он поднимает руку, приветствуя толпу. Кампини был прав: все только начинается.

226

Мария доехала до монастыря Богородицы на Синае. Старая монахиня молча ведет ее по коридорам. Проходя мимо многочисленных дверей, Мария слышит шум телевизоров, крики толпы и звон колоколов. Значит, только что выбрали нового папу.

– Это здесь.

Мария вздрагивает, услышав голос своей проводницы: точно такой был у затворницы, которая вела ее в келью в монастыре возле Денвера. Монахиня указывает на нужную дверь. Мария входит внутрь.

В комнате полумрак. Свет от экрана телевизора падает на лицо отца Карцо, который лежит на кровати. Он три недели пробыл в коме, и все эти три недели Мария не отходила от него.

Мария подходит к постели. Карцо приветствует ее движением руки: он разговаривает по телефону на итальянском языке. Мария поворачивается к телевизору. На экране – полная народу площадь Святого Петра. И балкон, на котором новый папа поднимает руки, благословляя толпу. Карцо заканчивает разговор. Не поворачиваясь к нему, Мария спрашивает:

– Кто он?

– Матфей I, бывший кардинал Патрицио Джованни. Он будет великим папой.

Мария поворачивается к Карцо. Он очень бледен.

– А кто звонил по телефону?

– Звонили из Ватикана. Чтобы сообщить мне, что меня предполагают назначить личным секретарем его святейшества.

– За услуги, оказанные родине.

– Что-то в этом роде.

Тишина. Мария наклоняется и обнимает отца Карцо. И замечает, что в вырезе его пижамы на мгновение что-то блеснуло. Это блестит цепочка, к которой подвешено украшение в форме креста. Мария чувствует укол тревоги, когда ее губы слегка касаются щеки священника: его кожа холодна как лед. Она вглядывается в отца Карцо. Он выглядит очень усталым.

– Сейчас я вас покину.

– Уже?

– Я вернусь.

Отец Карцо закрывает глаза. Мария, пятясь, отходит от его постели и по пути выключает телевизор. Экран начинает светиться странным фосфоресцирующим светом. Мария останавливается перед дверью:

– Кстати, Альфонсо. Что за крест вы носите на шее?

Ответа нет. Мария прислушивается: отец Карцо уснул. Она кладет ладонь на ручку двери.

– До свидания, Альфонсо.

– Я приветствую вас, Мария.

Она застывает на месте, услышав низкий голос, который произнес эти слова, кладет руку на приклад пистолета и спрашивает:

– Что вы сказали?

Потом она медленно поворачивается к отцу Карцо. Он сидит в своей постели. Его глаза блестят в полумраке.

Примечания

1

Местре – в те времена город, через который осуществлялась связь Венеции с материком, теперь – один из северных районов Венеции. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Костыльный крест – крест с перекладинами на концах.

3

Эта улица – ее название означает «улица Примирения» – была построена по указанию итальянского диктатора Муссолини в память о соглашении между властями Италии и Ватикана. Ради этого было уничтожено много старинных домов и улочек и, что важнее всего, был нарушен замысел архитекторов, строивших собор Святого Петра. Люди должны были выходить из темных узких переулков к прекрасному и светлому огромному собору и видеть его перед собой внезапно, а с этой улицы они видели собор издали, и глаз привыкал к его размеру. Новый вид очень красив, но жители Рима все же терпеть не могут эту улицу. Поэтому у автора она оказывается дорогой, которую Муссолини проложил Сатане; кроме того, ее появление во сне намекает на диктаторскую природу братства Черного дыма и его планы захватить папский престол.

4

Прелат – почетное звание католических священнослужителей, главным образом высокопоставленных.

5

Словом «бальи» в Средневековой Франции, прежде всего северной, назывался королевский наместник, управлявший округом. Бальи были в первую очередь судьями, но имели и много других полномочий.

6

Ажио – финансовый термин, означает сумму, которую покупатель платит за деньги или ценные бумаги сверх их номинальной цены.

7

Нунций – дипломатический представитель папы.

8

Так называется глава церковного суда в Риме.

9

Я избираю верховным понтификом.

10

Патена у католиков – круглое блюдо, на которое кладут ту часть просфоры, которая, согласно христианскому вероучению, на этом же блюде во время литургии претворяется в Тело Христово. У православных такое блюдо называется «дискос».

11

В Сан-Франциско есть такой вид транспорта.

12

Вагоны канатного трамвая открытые, вместо боковых стенок – ряд опор-стоек, которые поддерживают крышу-навес.

Content

Патрик Грэхам
Евангелие от Сатаны

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Часть десятая

Через месяц…

Примечания