Владимир Виленович Шигин

Капитан-лейтенант Баранов

Правообладатель: Горизонт

Капитан-лейтенант Баранов

Не сожалею, что служил на флоте, —

Так порешила матушка-судьба!

Я не погряз в чиновничьем болоте,

И океан был главный мне судья!

Марк Рейтман

Барановы – далеко не самая редкая в России фамилия. И сегодня у нас живут и трудятся множество представителей этой достаточно распространённой фамилии. Одна из ветвей древа Барановых ведёт своё происхождение от некого Баранова, жившего в начале XVII столетия. Внуки его, Иулиан, Меркулий и Прокофий, служили в детях боярских при царице Наталии Кирилловне. Потомок ветви Меркулия Баранова – Николай Михайлович Баранов навсегда вписал своё имя в историю Отечества во многих ипостасях: как талантливый изобретатель, храбрый моряк и талантливый публицист, энергичный администратор и настоящий патриот России.

Неугомонный лейтенант

Герой нашего повествования был выходцем незнатного дворянского рода. Его дед – отставной секунд-майор Мирон Максимович владел маленькой усадьбой Лучкино в Колгогривском уезде Костромской губернии и исполнял должность уездного казначея. А бабушка – Маремьяна Ивановна была сестрой известного героя при острове Нарген в 1808 году капитана 1-го ранга Гавриила Ивановича Невельского. След в отечественной истории оставили как дядя нашею героя Павел Миронович Баранов, так и его отец Михаил Миронович. Первый дрался вместе со своим дядей у Наргена в 1808 году с англичанами, исследовал Новую Землю, участвовал в кругосветном плавании на шлюпе «Аполлон», в Наваринском сражении был старшим офицером на линейном корабле «Наварин» и, будучи дважды ранен, не покинул своего поста, а службу закончил генерал-майором и командиром Ревельского порта. Николай Миронович тоже ходил вокруг света на шлюпе «Ладога», затем плавал в эскадре адмирала Рикорда в Средиземном море, где дрался с морскими пиратами и был уволен в отставку в чине капитана корпуса флотских штурманов.

Николай Баранов родился 25 июля 1836 года. О детских годах нашего героя известно немного, но ясно, что при такой героической родословной воспитан он был на любви к флоту. А потому нет ничего удивительного, что осенью 1852 года Николай Баранов поступает в Морской кадетский корпус. Обучаясь в корпусе, Баранов проявил способности в конструировании технических приборов и стрелкового оружия. Это было время героической обороны Севастополя, и все кадеты, затаив дыхание, ждали известий с опалённых огнём севастопольских бастионов, где погибали их отцы и старшие братья. Впрочем, Баранову тоже пришлось «понюхать пороху». При нападении англичан на Кронштадт гардемарин Баранов приял боевое крещение, находясь на корвете «Виллагош».

Выпуск Баранова из корпуса пришёлся на 1858 год. Это было не лучшее время для молодых мичманов. Парусный флот к этому времени уже почти не существовал, а новый паровой ещё только зарождался. Плавать по этой причине было практически не на чём. Поначалу Баранову, правда, повезло, и он сходил в заграничное плавание на корвете «Выборг». Однако на этом морская романтика закончилась, и мичман Баранов был надолго оставлен на берегу во флотском экипаже. Кораблей в ту пору было совсем немного. Старые парусные на дрова списали, а новых паровых ещё не настроили. Должности корабельные по этой причине получали лишь по протекции, а таковой у Баранова, увы, не было. Дядька с отцом уже померли, а более за него замолвить словечко было некому. Правда, вскоре появилась отдушина – суда Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ). Новые современные океанские суда и дальние плавания, что ещё надо тем, кто бредит морем! К тому же командному составу РОПиТа сохранялись военные чины. Особого выбора, впрочем, и не было: или прозябать в кронштадтских казармах, или плавать под коммерческим флагом.

Поэтому вскоре после выпуска в том же 1858 году Баранов увольняется из действующего флота для службы на коммерческих судах и поступает в Русское общество пароходства и торговли. Служит на Чёрном море. Плавает старшим офицером на пароходах «Херсонес» и «Таврида», затем в 1859 году три месяца командует пароходом «Веста», а затем полгода старшим офицером на пароходе «Аргонавт»

– и снова капитаном, но уже парохода «Ифигения». На следующий год плавательный ценз Баранова составил три месяца старшим офицером пароходов «Таврида» и «Керчь». Остальную часть времени молодой офицер провёл при конторе РОПиТа, занимаясь вопросами организации судоходства. В конце того же года он вернулся на военную службу и был причислен к комиссии морских артиллерийских опытов. Но боевых кораблей в русском флоте по-прежнему было мало, и на корабельную должность молодой офицер без связей рассчитывать не мог. Энергичная натура Баранова же требовала реальных дел.

На следующий год Н. М. Баранов поступил кандидатом на должность мирового посредника Кологривовского уезда Костромской губернии. Там, будучи владельцем имения (отец к тому времени уже умер), принял активное участие в делах крестьянской реформы как мировой посредник в решении земельных и имущественных вопросов. Этот, казалось бы, незначительный эпизод впоследствии весьма пригодился нашему герою.

В 1862 году Баранов стал лейтенантом, а через год, с началом Польского восстания и вероятностью начала войны с Англией, был зачислен в строевой состав флота. Но и по возвращении на флот на корабли Баранов не попадает, а служит командиром береговой батареи № 7 в Кронштадте. Служба была скучная и не особо перспективная, а потому Николай Баранов, с детства любивший мастерить, чтобы не погрязнуть в рутине, занялся различными усовершенствованиями: то к прицелу крепление новое придумает, то к орудийному станку крепление удобное. О выдумках Баранова скоро прознало начальство. Приехало, посмотрело, подивилось:

– Никак, у нас новый Кулибин объявился!

– Пойдёшь начальником модельной мастерской? – предложили.

– А то предшественник от потребления казённого спирту помер!

– Пойду! – без малейших раздумий согласился мичман. – Всё одно лучше что-то руками мастерить, чем у пушки сиднем сидеть и на Финский залив месяцами таращиться!

После поражения в Крымской войне русские армия и флот переживали сложную пору: отставание России от европейских стран в области вооружения было чудовищным. Не дожидаясь разрешения этой проблемы на государственном уровне, некоторые офицеры, обладающие боевым опытом и достаточным инженерным образованием, предлагали собственные решения по созданию новых или усовершенствованию старых образцов вооружения. В конце 60-х годов, когда в ходе «милютинской» военной реформы с ужасающей ясностью обозначилось отставание России от ведущих европейских держав в вооружении, нужны были срочные меры по развитию военной промышленности, но для этого надо было определённое время.

Что касается лейтенанта Баранова, то он, будучи человеком импульсивным и энергичным, страдал от рутины повседневной службы. Баранов ждать не желал. Его буквально обуревали идеи улучшения военно-морской службы, идеи совершенствования оружия. Как сказал один из его современников, Баранова «била лихорадка остающейся без приложения энергии». Поэтому, попав в модельную мастерскую, Баранов сразу засучил рукава. К начальству он явился с длинным списком требуемого оборудования.

– Нужны мне станки столярные, слесарные и токарные, и чтобы все последних конструкций английских, к ним бы хорошо ещё и пресс помощнее, да и измерительных приборов тоже надобно германских! Вот список! – огорошил он начальство.

– Это ж сколько денег на всё это надобно! – сокрушались начальники.

Кое-что Баранову удавалось выбить из них, кое-что закупал он за свои лейтенантские копейки. Перебивался с хлеба на воду, но мастерскую свою оборудовал как надо и мастеров подобрал – умелец к умельцу. Сам тоже за станки вставал и точил, и сверлил, и клепал, да так ловко, что видавшие виды мастеровые дивились:

– Ахвицер-то наш – светлая голова да золотые руки!

Вскоре беспокойный лейтенант настолько достал своих начальников, что те приложили все усилия, чтобы от него избавиться. Пожалуй, единственным, кто поддерживал инициативы Баранова, был командующий практической эскадрой адмирал Бутаков, но и он был не всесилен.

– Зная вашу любовь к техническим совершенствованиям, полагаем предложить вам место в Морском музее, где вы сможете лучше проявить весь свой талант! – объявили ему в Главном штабе на исходе 1866 года.

– Музей так музей! – пожал плечами Баранов. – Было бы где руки приложить!

Он согласился, и не только потому, что там чин был повыше, а потому, что при музее своя мастерская была и весьма неплохая. Почти десять лет Баранов занимался организацией Морского музея и привёл его в блестящее состояние.

Через год в Париже состоялась всемирная выставка. В российском зале свою экспозицию представлял и Морской музей. А Баранов был определён на выставку в качестве помощника военно-морского представителя адмирала Григория Бутакова. Баранов адмиралу понравился, и между ними завязалась если не дружба, то вполне добрые отношения. Пройдут годы, и Бутаков на деле докажет своё уважительное отношение к Баранову…

С этого времени Баранов организует ежегодные военно-морские экспозиции на различных российских и международных выставках. Там он не столько демонстрировал наши технические успехи, сколько перенимал чужие достижения, чтобы потом как можно быстрее внедрить их в нашем флоте. По существу Баранов занимался в ту пору военно-технической разведкой. И занимался вполне успешно.

Особенно раздражало Баранова положение дел со стрелковым оружием во флоте и в армии. Не одну ночь провёл он, разбирая и собирая винтовки и ружья разных систем, чертя чертежи и рвя их в клочья. Мечтой Баранова была переделка стоящих на вооружении армии безнадёжно устаревших дульно-зарядных винтовок в казнозарядные.

– Всем известно, что мы проиграли Крымскую войну только потому, что могли противопоставить английским штуцерам лишь кремнёвые гладкоствольные ружья! – говорил он в сердцах своим сотоварищам, собравшимся на совместный ужин. – И что же мы видим сейчас! Мы опять наступаем на те же грабли! Зачем нам теперь напрочь устаревшие пистонные штуцера, когда вся Европа переходит на многозарядные винтовки! Случись что, и нас ждёт поражение почище Крымского!

– Но что же можем сделать мы? – удивлялись сотоварищи.

– Мы можем думать, изобретать и предлагать! – отвечал им Баранов, нервно барабаня по столу пальцами.

Не дожидаясь решения проблемы стрелкового оружия на государственном уровне, Баранов предложил переделать старую 6-линейную однозарядную винтовку системы итальянца Альбини в скорострельную многозарядную.

– Я переделал затвор винтовки Альбини для заряжания наших винтовок с казённой части. Делается это элементарно, зато мы сразу получили скорострельную винтовку! Разумеется, что это мера временная, но в случае войны она позволит нашим солдатам на равных драться с пруссаками и австрийцами! – заявил он перед синклитом учёного генералитета.

– Как наименовать ваше изобретение? – спросил профессор баллистики – седенький и лысый генерал.

– Назовём просто – система Баранова! – ответил не лишённый самолюбия изобретатель. – А теперь прошу вас, господа учёный совет, на стенд!

На опытном стрельбище унтер-офицеры стрелковой школы уже ждали наизготовку с ружьями «системы Баранова». По команде и секундомеру началась пальба по мишеням. Ровно минуту спустя стрельбу прекратили. Генералы придирчиво оглядели мишени. Оценили кучность попаданий, определили скорострельность.

– Усовершенствование и впрямь стоящее! – закивали они головами, оценив успешность стендовых испытаний. – Но надобно как-то деликатно доложить о вашем затворе наверх. Ведь ваше изобретение нуждается в финансировании, а лишних денег у нас нет!

– Если это проблема, то я решу и её! – мотнул головой Баранов, забирая свои винтовки.

Вскоре настырный изобретатель действительно изыскал возможность представить «систему Баранова» наследнику цесаревичу Александру Александровичу, после чего, заручившись его полным одобрением и финансовой помощью, убедил известного русского промышленника Путилова начать на своих ижорских заводах выпуск модернизированной винтовки. Увы, до конца продавить свою идею Баранов так и не смог. Разумеется, все видели преимущества его винтовки перед зарубежными образцами и понимали важность изобретения, но дело в том, что все договора на поставку заранее плохих винтовок из-за рубежа были уже подписаны, и русская армия вооружалась заранее устаревшим оружием, несмотря на возможность быстрого перехода на отличные барановские винтовки.

– Ничего не можем поделать! – разводили руками военные чиновники. – Все бумаги уже подписаны и деньги проплачены!

– Ваши бумажки обернутся реками солдатской крови! – гневно отвечал им Баранов.

Увы, самые худшие опасения талантливого изобретателя подтвердились, когда вместо его винтовок на вооружение русской армии поступила австрийская винтовка системы чеха Крнка. Эту винтовку впоследствии будут поминать недобрыми выражениями солдаты Русско-турецкой войны, называя её более понятно и подходяще – «крынка».

Надо сказать, что эта инициатива была воспринята неоднозначно. Так, генерал Милютин в своих воспоминаниях пишет: «Предложенное Барановым ружьё, по осмотре в артиллерийском комитете, оказалось вовсе не его изобретением, а случайно попавшим в его руки ружьём „Альбини“, одним из числа весьма многочисленных образцов, предлагавшихся тогда разными изобретателями в Германии, Бельгии, Англии, Америке. Лейтенант Баранов, способный, бойкий офицер, принадлежал к числу тех личностей, которых в школах зовут „выскочками“; он пробивал себе путь всякими выдумками, самыми разнообразными. Не довольствуясь добытым такими способами благоволением к нему морского начальства, он задумал подбиться к молодому наследнику, оказывавшему особенное расположение к морскому делу и к морякам. Его Высочеству внушили мысль, что он мог бы взять в свои руки ружейное дело, с которым артиллерийское ведомство не умеет справиться». Странно, что генерал в своих мемуарах не пишет, почему же идея модернизации винтовок пришла вдруг в голову «выскочке» морскому офицеру, а не ему самому.

Современные исследователи оценивают вклад Н. М. Баранова иначе. В частности, историк оружия Мавродин указывает, что его винтовка «имела 10 существенных отличий от винтовки Альбини». Однако из-за ряда недоработок (невозможность чистки канала ствола с казны, неполная экстракция гильзы) она поступила на вооружение лишь морских частей. Разумеется, винтовка Баранова не была верхом совершенства, но она была значительно лучше всех имевшихся на вооружении армии образцов, и переделка в неё была не слишком дорогой. В последующие годы на заводе Н. И. Путилова по проекту Баранова переделали для морского ведомства около 10 тысяч винтовок. Их передали в морское ведомство на вооружение флотских команд на случай абордажа. Увы, абордажных боёв в ту войну почти не было, и изобретение Баранова существенной пользы не принесло.

В 1869 году Баранов рекомендует использовать вместо бумажных патронов металлические и даже разрабатывает образец. Общаясь с европейскими инженерами на технических выставках, он знал, что Европа уже готовится к переходу на металлические патроны. И теперь неутомимый Баранов старался сделать всё возможное, чтобы мы здесь не отстали. Генералы как узнали, что желает настырный лейтенант, так чуть из кресел своих не повываливались. Это же сколько металла на ветер! Ну не шельма ли этот Баранов?! Но лейтенант был упрям и, упорно обивая пороги высоких инстанций, доказывал преимущества металлических патронов перед бумажными.

Тем временем он мыслил уже дальше:

– Наш флот мал и стар. Генерального сражения ему не выдержать даже с турками. Поэтому следует поставить пушки на быстроходные торговые суда и послать их под началом храбрых командиров в моря и океаны. Топя транспорта противника, обстреливая его порты, они будут способны поставить на колени самого могущественного врага.

– Но ведь это самое настоящее пиратство, что о нас подумают в Европе? – шарахались от барановских идей благообразные адмиралы.

– Это не пиратство, а новый вид войны на море – крейсерский! – отвечал он им. – А что будут думать о нас в Европе, глубоко плевать! Мы, в конце концов, живём своим умом!

Критически настроенный к Баранову публицист либерального направления, директор Горного департамента К. А. Скальковский «со скрипом» признавал в своих поздних воспоминаниях, что «К. П. Победоносцеву и Баранову принадлежит честь практического осуществления идеи крейсерской войны и первой бреши в Парижской декларации». Одного этого уже вполне достаточно, чтобы имя Баранова осталось в памяти отечественного флота.

1871 год Баранов встречает в должности уполномоченного по устройству морского отдела на московской политехнической выставке. В том же году его производят в капитан-лейтенанты. В 1872 году Баранова командируют в Австрию, где в Вене открывалась очередная Всемирная выставка научных достижений. Там Баранов обустраивает русский морской отдел.

Ещё одним достижением Баранова как изобретателя было принятие на вооружение мелкокалиберной скорострельной пушки, получившей официальное наименование «пушки Баранова». Орудие оказалось столь удачным, что они стояли на российских кораблях ещё и в Первую мировую.

За свои многочисленные изобретения капитан-лейтенант был награждён орденом Владимира 4-й степени и десятью тысячами рублей, которые, впрочем, он тут же употребил на закупку очередных станков. В мае 1876 года Баранов был назначен инспектором северных округов «Общества подания помощи при кораблекрушениях».

Не ограничиваясь всем этим, тогда же он приступил к учреждению общества «Гидротехник», имевшего одною из главных целей углубление фарватеров для прохода в Петербургский порт океанских пароходов, причём намеревался применить к этому делу несколько собственных приспособлений, но недостаток денежных средств и времени помешали осуществиться этому предприятию.

В разгар подготовительных работ по углублению фарватеров в Финском заливе пришло известие о начале войны с Турцией, которая полностью изменила судьбу 40-летнего офицера.

Ветры Чёрного моря

В связи с начавшейся войной в Петербурге начали лихорадочно изыскивать средства усиления флота на Чёрном море. При этом обратились к мысли использовать суда Русского общества пароходства и торговли (РОПиТ), обратить которые в «крейсера для борьбы с английской морской торговлей ещё в 1870 году предлагал адмирал И. Ф. Лихачёв». Того же мнения были и другие думающие и радеющие за дело адмиралы и офицеры. В своей записке адмирал Чихачёв, в частности, указывал, что палуба броненосца уязвима навесному огню мортир с расстояния 20–25 кабельтовых, тогда как ответный огонь самого броненосца на такой дистанции неэффективен. Он считал, что, обладая преимуществом в скорости, крейсера могут с такой дистанции обстреливать броненосцы, и даже повредить их, после чего сблизиться для удара миной. Им было предложено поставить по одной мортире в носу и корме, а также одну-две 4-фунтовых (87-мм) нарезных пушки. Для повышения вероятности попаданий Н. М. Чихачёв считал необходимым использовать уже испытанный на батарее «Первенец» прибор А. П. Давыдова, позволявший компенсировать влияние качки при стрельбе. Несмотря на скептическое отношение великого князя Константина Николаевича к предложению директора РОПиТ, он позволил доложить о нём императору. Александр II идею одобрил.

Поначалу для службы «пароходами активной обороны» были приспособлены «Аргонавт», «Владимир» и «Великий Князь Константин», но в полной мере предложения Н. М. Чихачёва на них реализованы не были.

Уже на следующий день после объявления войны Баранов послал бумагу на высочайшее имя, в которой тоже писал, что необходимо срочно вооружить все быстроходные коммерческие суда на Чёрном море и использовать их для нападений на морские коммуникации противника.

Рассуждал Баранов здраво:

– Чем сильна Англия и другие морские державы? Морской торговлей! Прерви её, и Англия будет стоять на коленях! Но броненосцы не годятся для того, чтобы гоняться за торговыми пароходами по причине их дороговизны, а миноносцы – из-за малого водоизмещения. Нужны быстроходные океанские крейсера с большой дальностью плавания. Броня им не нужна. Ибо, чтобы топить торговые суда, никакой брони не надо. Нужно иметь на борту лишь несколько пушек среднего калибра. Однако таких крейсеров должно быть много, так много, чтобы они заполнили собой все океаны. Где же их взять в короткий срок и в таком количестве? Ответ прост, надобно поставить пушки на лучшие наши океанские пароходы, посадить военные команды под началом дерзких инициативных командиров и отправить в океаны. Такого удара по океанским торговым коммуникациям не выдержать даже Англии. Для охоты за нашими «волками» тем же англичанам пришлось бы раскассировать по всему миру свой флот, но и это не даст никаких гарантий успеха. Для нас же такой ход не представляется сложным ни в финансовом, ни в организационном отношениях. Ещё проще будет нам таким образом справиться с турками. Устроим им такой тарарам на Чёрном море, что быстро скиснут!

– Уж больно лихо! – чесали затылки старые адмиралы. – Сдюжим ли?

– Ещё как сдюжим! – убеждал их молодой капитан-лейтенант. – Была бы только воля к победе!

Адмиралы расходились в сомнениях, выросшие на тактике парусной, они с подозрением смотрели на тактику флота парового, уж больно там всё было навыворот.

– Как обстоят дела с моим докладом? – спрашивал Баранов ежедневно дежурного флаг-офицера в министерстве.

– Рассматривается! – отвечали ему неизменно.

Наконец, не выдержав, Баранов при полной парадной форме, в треуголке и перчатках заявился в приёмную товарища морского министра адмирала Краббе.

– Желаю послужить Отечеству на Чёрном море! – заявил он без обиняков.

– Ты, Баранов, видел, сколько у меня таких просителей, как ты, сидит в передней на лавках? – насупил было брови рыжий Краббе.

– Большинство ваших просителей мечтают лишь об орденах и чинах, я же хочу получить возможность проверить на практике свои идеи, а остальное меня не интересует! – бодро отрапортовал адмиралу капитан-лейтенант.

Краббе с интересом поглядел на офицера:

– Ладно, будет тебе вакансия! Посмотрим, какой из тебя практик!

– Вы, ваше превосходительство, никогда не пожалеете о своём решении! – заверил Баранов старика Краббе.

С началом войны на Чёрное море и Дунай были направлены многие офицеры-балтийцы, прошедшие школу адмирала Бутакова и закалённые в дальних плаваниях. В июле на черноморском театре появляется пароход «Веста», один из четырёх пароходов, первоначально уступленных на военное время Русским обществом пароходства и торговли. «Веста» считалась наиболее удовлетворяющей условиям активной обороны в открытом море. Для командования «Вестой» по особому распоряжению и был командирован из Петербурга капитан-лейтенант Баранов.

Как писал историк флота В. Чубинский: «Для командования им по особому распоряжению командирован из Петербурга капитан-лейтенант Баранов».

К чести Константина Николаевича надо отметить, что по ходатайству своих ближайших советников-адмиралов, он не только поддержал инициативу подчинённых, но и назначил Баранова и Макарова командирами крейсеров «активной обороны». Командирам была предоставлена большая самостоятельность действий.

11 июня 1877 года в Николаеве началось вооружение парохода «Веста».

В своих воспоминаниях давний недоброжелатель Баранова адмирал Шестаков, тогда служивший морским агентом в южных государствах Европы (Италии и Австро-Венгрии), писал: «Весьма странно было назначение Баранова, вовсе не служившего на море, командиром в военное время. Лесовский, как мне говорили, должен был уступить августейшим влияниям, ловко приобретённым Барановым. Но задолго до войны лукавый изобретатель негодного ружья, изучавший флот только по моделям музея, которым заведовал, выступил в „Голосе“ с идеей, что броненосцы могут быть легко атакованы не броненосцами. Вероятно, и эта выходка имела в назначении Баранова свою долю».

В своих суждениях Шестаков очень предвзят. О «негодном ружье» Баранова мы уже говорили выше. Что касается знания флота, то в отличие от самого Шестакова, который большую часть службы просидел в посольствах, Баранов к этому времени уже поплавал на Чёрном море капитаном нескольких пароходов, в том числе той же «Весты». Он прекрасно знал и сами пароходы, и морской театр, на котором предстояло воевать. Помимо этого Баранов знал артиллерийское дело, его последние технические достижения и в особенности уникальный прибор Давыдова. О приборе инженера Давыдова следует сказать особо. Это было по тем временам настоящее ноу-хау. Талантливый русский инженер изобрёл прибор, который позволял компенсировать качку корабля при расчёте артиллерийской стрельбы в море, что резко повышало её точность. Как часто бывает, старые специалисты в новинку не очень-то поверили. Баранов же прибор со свойственной ему дотошностью изучил, после чего добился в виде эксперимента установки новинки на «Весту». Кому же как не ему было доверить командование этим пароходом?

На следующий день Баранов уже был в поезде, уносившем его на юг, туда, где в который уже раз решалась судьба России. Вместе с ним делил купе и любимец адмирала Бутакова капитан-лейтенант Степан Макаров. Всю дорогу офицеры обсуждали тактику действий против турок, рвя грифелями бумагу, чертили схемы будущих атак. На столе, позванивая ложками, стояли давно забытые стаканы с холодным чаем.

В Севастополе о приезде офицеров было уже известно. Командующий флотом адмирал Аркас встретил Баранова с Макаровым приветливо. Пожал руку.

– Здравствуйте, Николай Михайлович и Степан Осипович! Много о вас слышал и теперь раз познакомиться! У нас, черноморцев, без церемоний и парадизов, так ещё покойным Павлом Степановичем завещано! Отныне вы, Николай Михайлович, – командир парохода «Веста», а вы, Степан Осипович, – командир парохода «Великий князь Константин». Суда уже почти вооружены. Принимайте дела, знакомьтесь со своими пароходами и командами. На всё про всё – три дня. Потом сразу в море, а то турки нас тут немного поприжали. Надобно и им показать, на что способен русский флот!

Далее Аркас рассказал балтийцам, что для нарушения морских коммуникаций противника на Чёрном море принято решение использовать так называемые суда «активной обороны» – вооружённые быстроходные коммерческие суда.

– Мы знаем, что это, в общем-то, была ваша идея – послать на коммуникации пароходы РОПиТа, – повернулся к Баранову адмирал. – Поэтому, по распоряжению великого князя Константина Николаевича, вам даден под начало именно такой пароход.

Затем Аркас обратился к Макарову:

– Вы, насколько я знаю, разработали «программу минных вылазок», как план нападения на турецкие броненосцы минными катерами, доставляемыми к месту стоянки противника на специально оборудованном судне. Именно этим и будет заниматься ваш «Константин». Надеюсь, господа, что вы на практике докажете то, что уже обосновали теоретически. Желаю удачи!

– Честь имеем! – вскинули головы капитан-лейтенанты.

– Ну что ж, принимаемся за дело! – подмигнул товарищу Баранов, когда они покинули кабинет командующего.

– Врежем так, что чертям в аду тошно станет! – поддержал Макаров.

«Веста» являлась пароходом достаточно почтенного возраста. Была она построена в Англии ещё в 1858 году. Несмотря на это она вполне соответствовала требованиям к крейсерам «активной обороны». При водоизмещении около 1800 тонн «Веста» развивала скорость до 12 узлов. Пароход был вооружён тремя нарезными орудиями образца 1867 года, двумя 107-мм (9-фунтовыми) и одним 87-мм (4-фунтовым) на элевационном станке, двумя малокалиберными (42-мм) скорострелками Энгстрема, а также шестовыми минами. Наряду с орудиями образца 1867 года и недавно появившимися заграничными скорострельными пушками на «Весту» в самый последний момент установили пять 6-дюймовых (152-мм) мортир. Навесной огонь мортир представлял серьёзную угрозу даже для турецких броненосцев, не имевших бронированных палуб. На борту «Весты» имелись также два паровых катера. Кроме этого, на «Весте» впервые был установлен аппарат инженера Давыдова для производства автоматической залповой стрельбы, действие которого в боевой обстановке особенно интересовало Баранова.

Экипаж «Весты» насчитывал 16 офицеров, чиновников и волонтёров и 118 нижних чинов. При этом все они были «охотниками», то есть добровольцами. Многие остались ещё из состава её прежней «ропитовской» команды. Старшим офицером корабля был назначен капитан-лейтенант Владимир Перелешин, а его младший брат Михаил минным офицером. Оба брата из знаменитого рода Перелешиных, верой и правдой служивших России на морях уже не одно поколение, кроме того, костромичи – земляки командира. Остальными офицерами были лейтенанты Жеребко-Ротмистренко, Кротков, князь Голицын-Головкин, мичманы Петров, Рогуля. Их дополняли опытные специалисты: корпуса флотских штурманов штабс-капитан Корольков, корпуса инженер-механиков поручик Плигинский, корпуса морской артиллерии прапорщик Яковлев и его младший брат юнкер.

Едва Баранов ступил на палубу парохода, ему представился лейтенант Рожественский. Лейтенант был настойчив, если не сказать назойлив. Он просил зачислить его в штат команды, сетуя на то, что прозябает у Николаева командиром деревянного плота с пушкой.

– Есть ли у вас какие-то основания к назначению на «Весту»?

– Я отвечал за установку орудий на пароход и полностью изучил аппарат Давыдова!

– Что ж, основания у вас веские! – согласился Баранов. – Я буду ходатайствовать за вас!

В тот же день Баранов попросил Аркаса назначить к нему лейтенанта-артиллериста.

– Рожественский интересуется аппаратом Давыдова и разбирался в нём! – убеждал командующего Баранов. – Именно поэтому он будет полезен на «Весте».

– Хорошо! – кивнул Аркас. – Забирайте к себе!

Так судьба свела Баранова с Зиновием Рожественским. Увы, пройдёт совсем немного времени, и последний во многом испортит жизнь своему командиру и благодетелю.

В последний момент для управления аппаратом Давыдова на пароход специально прибыл офицер артиллерийского отдела МТК подполковник Чернов.

Из биографии Чернова: «Константин Давыдович Чернов принадлежал к числу самых образованных офицеров флота. Он участвовал в опытах при введении нарезных орудий больших калибров. Во время службы в Морском ведомстве занимался испытаниями и усовершенствованиями морской артиллерии. Под его руководством проводились опыты автоматической стрельбы по системе Давыдова. Узнав, что пароход „Веста“ отправляется в экспедицию, он вызвался добровольцем участвовать в походе. Желание его исполнилось…»

С прибытием такого специалиста, как Чернов, всякая надобность в Рожественском отпала, но Баранов всё же оставил его на пароходе на всякий случай.

Вообще на «Весте» подобрались весьма интересные люди. Лейтенант А. Кротков, к примеру, впоследствии станет выдающимся историком флота, мичман Рогуля известным адмиралом. В числе волонтёров был известный в будущем изобретатель и конструктор подводных лодок С. Джевецкий. Наконец на пароход прибыл и сам изобретатель артиллерийского аппарата инженер Давыдов. Можно только себе представить, какие интересные и увлекательные беседы велись в кают-компании «Весты»!

Через три дня «Веста» совместно с пароходами «Константин», «Владимир» и «Ливадия» успешно провела рекогносцировку у берегов Босфора. Вызвав огонь на себя, наши моряки вскрыли систему береговой обороны противника, заставили торговый флот турок спрятаться по портам и продемонстрировали у самого Константинополя Андреевский флаг. Появление пароходов у Босфора было знаком того, что наши принимают вызов турок и готовы к битве за Чёрное море. Приближался час решающей схватки.

Для окончания работ по вооружению импровизированный крейсер 28 июня 1877 года вышел из Николаева в Севастополь. Оттуда вечером 3 июля «Веста» отправилась в свой первый боевой поход, получив задание совместно с пароходами «Великий Князь Константин», «Владимир» и яхтой «Ливадия» уничтожить склад угля в турецком порту Пендеракли (Эрегли), а также суда, которые окажутся в гавани. Однако эта экспедиция оказалась неудачной, и спустя трое суток «Веста» бросила якорь в Одесском порту, где простояла ещё четыре дня. Не теряя времени, Баранов, пополнив запасы угля и воды, опробовал приборы А. П. Давыдова при стрельбе из мортир. Результатами он остался доволен.

При отправлении в очередной поход капитан-лейтенант Баранов был снабжён инструкцией, в которой значилось, что ему «вменяется в обязанность погоня за турецкими военными и коммерческими судами, уничтожение их, осмотр подозрительных судов, взятие и потопление транспортов с военным грузом и вообще нанесение возможно большего вреда неприятелю». При этом он должен испытать в реальной боевой обстановке аппараты Давыдова. «…Но не должен, однако, решаться на открытую встречу с неприятельскими броненосцами и вообще с судами, хорошо вооружёнными артиллерией, и помнить, что доверенная ему часть флота и необходимость сохранять по возможности судно и жизнь вверенных ему людей обязывают его быть как можно осторожнее и атаковать неприятельские суда только в том случае, когда они под силу его судну или когда представляется вероятие на успех атаки».

Звёздный час

Вечером 10 июля 1877 года «Веста» миновала линию минных заграждений Одесского рейда и, чадно дымя, взяла курс на Кюстенджи (Констанцу). Инструкция адмирала Аркаса предписывала Баранову уничтожение военных и коммерческих судов противника, осмотр других подозрительных судов и испытания приборов Давыдова. При этом открытых встреч с броненосцами Баранову следовало избегать и вообще вступать в бой с военными кораблями только в случае уверенности в успехе.

На рассвете следующего дня, когда «Веста» находилась примерно в 35 милях от Кюстенджи, сигнальщик с фор-салинга прокричал:

– На левом крамболе чёрный дым!

Из-за горизонта поднимались клубы чёрного дыма. Кто-то шёл, выжимая из своих машин всё, что возможно. Как знать, может быть, это удирает наутёк какой-нибудь насмерть перепуганный купец. Впрочем, крейсерство – есть крейсерство, и Баранов немедленно приказал изменить курс навстречу неизвестному судну. Из-за плохой видимости долго не удавалось установить, какой именно пароход обнаружен, и лишь когда оба корабля сблизились на три мили, туманная дымка спала, и сразу стало ясно, что перед «Вестой» далеко не «купец». Даже без бинокля было видно, что это турецкий броненосец с хорошо различимым центральным казематом.

Из рапорта командира «Весты»: «11 июля, в семь с половиной часов утра, находясь в 35 милях от Кюстенджи, с салинга „Весты“ на зюйд был усмотрен чёрный дым. В машину было отдано приказание: поднять пар до возможно большого давления, курс взять для сближения с судном. Около восьми часов можно было рассмотреть, что встречное судно – сильный турецкий броненосец, который выстрелил по пароходу большим калибром. На „Весте“ был поднят русский военный флаг и дан залп из носовых орудий…»

Вахтенный офицер лейтенант Кротков быстро полистал корабельный справочник турецкого флота:

– Кажется, нам сегодня здорово не повезло! – мрачно констатировал он. – Мы встретились с броненосным корветом «Фетхи-Буленд» под командованием капитана Шукри-бея. Построенный в Англии в 1870 году, «Фетхи-Буленд», при водоизмещении 2806 тонн, развивает скорость до 13 узлов и вооружён четырьмя казематными 9-дюймовыми орудиями Армстронга и одним 7-дюймовым баковым орудием. По весу бортового залпа – 282 килограмма – турки превосходят нас почти в три раза, а, кроме этого, защищены бортовой бронёй и 152-миллиметровой бронёй каземата. В то время как «Веста» не защищена даже от пуль…

– М-да! – покачал головой Баранов. – Драка, судя по всему, предстоит знатная!

Разумеется, что при таком соотношении сил нечего было и думать об атаке. Обменявшись с броненосцем несколькими безрезультатными залпами, Баранов решил оторваться от турка.

– Рулевой! Ворочать на обратный курс! – приказал он рулевому. Вытащив заглушку с переговорной трубы, крикнул в машину:

– Увеличить ход до полного!

Увидев, что «Веста» отворачивает в сторону, Шукри-бей бросился в погоню. Вскоре выяснилось, что «Фетхи-Буленд» медленно, но неуклонно настигает «Весту». Баранов вытащил из кармана тужурки часы, было всего 8 часов утра. Впереди был целый световой день, и как сложатся дела для «Весты», было ещё совершенно неизвестно. Ситуация складывалась явно не в нашу пользу.

Внимательно следя за манёврами турка, Баранов стремился удерживать противника за кормой, не давая ему возможности выйти на траверз «Весты». В последнем случае сильный бортовой огонь броненосца мог превратить наш пароход в решето и разнести вдребезги ничем не защищённую машину. Находясь на кормовых углах русского парохода, «Фетхи-Буленд» был вынужден стрелять из одного 7-дюймового погонного орудия. «Веста» отвечала ему из 107-мм пушки и двух мортир.

Из-за сильного волнения, после прошедшего накануне шторма, оба противника долго не могли пристреляться. «От первого выстрела до первого раненого прошло ровно три часа», – записал в своём дневнике судовой врач Иван Франковский.

Один из снарядов «Весты» ударил в крышку носового каземата турецкого броненосца, пробил броню и разорвался внутри. На «Фетхи-Буленде» раздались крики ужаса, замелькали фески.

Но и турки в долгу не остались. Вскоре неприятельский снаряд погнул штуртрос, и руль парохода перестал действовать. Гранатой перебило паро-выпускную трубу, капитанский мостик засыпало осколками. Двое стрелков, находившиеся рядом с Барановым, были убиты наповал. Сам Баранов и бывший при нём ординарец юнкер Яковлев контужены. К счастью, рулевая машина, заблаговременно укрытая сверху и с боков матросскими койками, не пострадала.

Вскоре после первого удачного выстрела турок попадания в «Весту» стали следовать одно за другим. На каждый залп «Весты» турки отвечали десятью. Впрочем, наши в долгу тоже не оставались. Огнём наших орудий руководил подполковник Чернов. «Фетхи-Буленд» также получил целый ряд попаданий. На нём была пробита палуба, изрешечена дымовая труба, повреждён один из котлов, но несмотря на это броненосец не отставал.

К полудню дистанция между кораблями сократилась до нескольких кабельтовых. Вызванная Барановым наверх стрелковая партия разогнала турецких матросов от дальномера.

Из рапорта командира «Весты»: «Я ясно видел красные фески в амбразурах орудий, одну феску на мостике броненосца подле какого-то зеркального инструмента, наводившегося на нас несколькими лицами в европейских мундирах синего цвета. Мне сильно хотелось сбить упоминаемый инструмент и европейские фуражки, и я объявил трём лучшим стрелкам и комендору малого оружия премию за успех. Раздался залп: две синие куртки и фески упали, инструмент, к моему сожалению, остался…»

Однако залпы «Весты» давали частые перелёты, между тем как «Фетхи-Буленд» быстро приближался, явно намереваясь таранить русский пароход своим мощным чугунным шпироном.

Баранов внешне оставался спокоен:

– Ежели не уйдём от тарана, то ничего не остаётся кроме абордажа. Все перебегаем на турка и постараемся его захватить.

– Может, атаковать турок шестовыми минами? – предложил минный офицер Михаил Перелешин.

Прикинув в уме, Баранов покачал головой:

– В момент подхода к нам попробуем, но думаю, толку от этого будем не много! К тому же на море зыбь и катерам вряд ли удастся выгрести против неё!

Кормовыми орудиями «Весты» спокойно, как на учениях, распоряжались лейтенант Кротков и прапорщик Яковлев. Экипаж «Весты», несмотря на потери, сражался с завидным хладнокровием и мужеством, но силы сопротивления явно иссякали.

Старший офицер Владимир Перелешин, посланный командиром руководить тушением пожара в жилой палубе, наткнулся на носилки с раненым младшим братом Михаилом. Несмотря на душевную муку, Перелешин не остановился, а пробежал к месту пожара, где с помощью матросов погасил огонь над пороховыми погребами.

Штурман штабс-капитан Корольков стоял всё время у штурвала, не отрывая взгляда от компаса и сердясь на разрывы гранат, заставлявшие прыгать картушку. Во время одного из залпов, не обращая внимания на осколки, штурман приказал сигнальщику убрать упавший к компасу исковерканный ствол ружья, чтобы железо не вносило погрешность в показания прибора.

Особенно мужественно вели себя матросы. Рулевые держали курс, «как бы в обыкновенном плавании», комендоры ни на миг не отходили от орудий, не прятались при разрывах снарядов, даже не нагибали головы. Отлично держались боцман Власов, механик Плигинский и доктор Франковский. У последнего и после боя было много работы.

В момент, когда Кротков наводил орудие, у него за спиной разорвалась граната. Мундир офицера пробило в сорока местах, огонь опалил волосы, сам Кротков получил 23 раны, а, кроме того, контузию в правый бок и в голову, но так и не покинул боевого поста. Превозмогая боль, продолжал драться…

На ходовой мостик поднялся подполковник Чернов:

– Аппарат Давыдова дальше использовать невозможно: проводники перебиты, приборы разбиты! Прошу разрешить мне встать у кормовых пушек. Я опытный артиллерист и смогу поразить турка!

Сам бой лучше всего изобразить подлинными словами капитан-лейтенанта Баранова, который в своём рапорте главному командиру Черноморского флота писал:

«11-го сего июля, находясь в 35 милях от Кюстенджи, имея курс вест-зюйд-вест, в 7 с половиною часов утра… был усмотрен чёрный дым. В машине приказано было пар поднять до возможно большего давления, и курс был взят… дабы можно было рассмотреть шедшее судно и, буде это был бы турецкий коммерческий или слабо вооружённый военный пароход, отрезать его от берега. Около 8 часов можно было рассмотреть, несмотря на некоторую бывшую пасмурность, что встреченное судно – большой сильный турецкий броненосец, который, подняв флаг, выстрелил по пароходу „Веста“ из орудия большого калибра; тогда на „Весте“ был поднят русский военный флаг и дан залп из баковых орудий. Затем, дав машине полный ход, я поворотил и лёг на курс… дабы держать его в невозможности бить „Весту“ поперёк борта и дабы иметь одновременно возможность бить турецкий броненосец из трёх 6-дюймовых мортир и одного 9-фунтового нарезного орудия, могущих действовать почти на корму.

Принимая это положение, я сильно рассчитывал на возможность командовать ходом над противником, предполагая, что он не может иметь скорость более 10 или 11 узлов, и потому я рассчитывал, пользуясь аппаратами автоматической стрельбы Давыдова, или уничтожить его навесным огнём, или заставить сдаться. Я вскоре заметил, что, к удивлению моему, не мы обладаем скоростью хода, несмотря на то, что последняя была развита до 12 узлов, а турецкий броненосец; с каждым моментом он выигрывал в расстоянии и через несколько времени сблизился до того, что 9-фунтовое орудие, поставленное на элевацию 12-кабельтового расстояния, стало брать далее, чем следовало.

Подполковник морской артиллерии Чернов, с неподражаемым мужеством делавший наблюдение за стрельбой и распоряжавшийся огнём кормовых орудий, пришёл ко мне на мостик, где я стоял у штурвала, и шёпотом доложил мне, что его роль, как управляющего индикаторами аппарата Давыдова, кончается, что неприятель так близко приближается к нам, что аппараты эти хотя и действуют прекрасно, но более помочь нам не могут, так как, даже в промежуток полёта нашего снаряда, расстояние делается менее и менее. Видя, что неприятель приближается, снаряды его осыпают шрапнелевой картечью снасти, рангоут, машинный люк и мостик, я согласился на просьбу подполковника Чернова и поручил ему вместе с лейтенантом Рожественским попробовать сделать ещё сосредоточенный залп.

Два залпа сошлись. Снаряды турецкого броненосца, как кажется по осколкам 11– и 7-дюймового калибра, ударили нас в корму; был разрушен капитанский вельбот, затем пробита верхняя палуба и одна бомба лопнула частью в жилой, а частью на верхней палубе. Внизу бомба произвела пожар над самой крюйт-камерой, а на верхней палубе разрыв её был ужасен; он залил палубу кровью, уничтожил одну из мортир и, перебивши все проводники Давыдова аппарата, положил на месте двух артиллерийских офицеров, управлявших действием орудий; прапорщику Яковлеву вырвало часть горла и правое плечо. Подполковник же Чернов, смертельно раненный, прежде чем упасть, сказал: „Прощайте… бейте из правой кормовой… она наведена“ – и упал мёртвый. Пред самым этим залпом, видя безнадёжность продолжать долго маневрирование, заключавшееся в том, чтобы, скрывая борт, подставлять неприятелю корму и отвечать ему выстрел за выстрел, и заметив желание противника меня таранить, я решил приготовить кормовой шест с минами, положить лево на борт в момент его залпа, а пойти прямо на него, дабы абордировать его или, если бы он от того увернулся, взорвать кормовыми минами. Для выполнения этого я попросил к себе на мостик минного офицера лейтенанта Михаила Перелешина и поручил ему осмотреть, не перебиты ли проводники шестовых мин, и изготовить шест. На это Перелешин заявил мне, что он и лейтенант Жеребко-Ротмистренко просят разрешить им броситься на 2 минных катерах в море и атаковать среди белого дня. Несмотря на весь риск, связанный с использованием этой просьбы, я бы её исполнил, но зыбь была так велика, что паровые катера, вероятно, не выгребли бы, а потому я отказал. Едва Перелешин спустился с мостика, как лопнувшая вдоль палубы бомба одним из осколков своих почти оторвала ему ногу у самого паха, и в этом виде несомый раненый желал мне сообщить ещё несколько данных об употреблении минных катеров.

Страшная рана Перелешина, разбитая мортира, два убитых офицера, 4 раненых, пожар на жилой палубе не могли устрашить лихой экипаж вверенного мне судна; офицеры, начиная со старшего и кончая молодым мальчиком, юнкером Яковлевым, братом убитого, явили себя героями; на место убитых артиллерийских офицеров встал лейтенант Кротков, и хотя в тот момент, как наводил орудие, граната, лопнувшая сзади, пробила его платье по крайней мере в сорока местах и опалила все волосы на голове, он, опалённый и с 17 осколками в теле, продолжал наводить мортиру, которая не могла действовать аппаратами Давыдова, ибо проводники у неё не существовали. Лейтенант же Рожественский, занявши место подполковника Чернова, распоряжался действием другой мортиры, стоя на возвышении банкета индикатора Давыдова, и, благодаря ему, брошенная бомба ударила неприятеля в крышку башни и лопнула внутри амбразуры большого орудия. На палубе турок произошло сильное замешательство, которым, к несчастью, мы вполне не могли воспользоваться, ибо осколком бомбы согнуло штуртрос и руль, к ужасу моему, перестал действовать; пароход бросило лагом и дало возможность туркам осыпать нас гранатами, начинёнными всякою гадостью. Одна из гранат перерезала паро-выпускную трубу и обдала осколками весь мостик, убив наповал двух стрелков, взятых мною к себе и действовавших из малокалиберных скорострельных ружей по амбразурам неприятельских погонных орудий. В это же время артиллерийский офицер Кротков был ранен осколками в лицо, я легко контужен в голову и левую руку, ординарец мой юнкер Яковлев тоже контужен в голову, вся машина осыпана осколками, но… блиндировка койками с боков, цилиндров, а матрацами сверху машинного люка спасли машину от порчи. Это был последний серьёзный залп неприятеля. Из своей большой погонной пушки он действовать более не мог, он всё старался лечь к нам лагом, чего, конечно, я ему не давал исполнить, и он заметно стал отставать, так что вскоре, вместо ружейных пуль, перестали долетать до неприятеля и наши 9-фунт. снаряды. Затем у него из палубы повалил густой пар или дым, а после ещё двух-трёх наших выстрелов неприятель… стал быстро уходить».

Командовавший на юте лейтенант Рожественский не растерялся, приняв на себя командование стоявшими там орудиями, громко распоряжаясь с возвышенного банкета под градом осколков и шрапнели. Действуя скорее интуитивно, чем сознательно, он попытался вернуть к жизни аппарат Давыдова и скомандовал к залпу. Один из снарядов этого залпа поразил боевую рубку броненосца. По другим сведениям, на «Фетхи-Буленд» взорвались боеприпасы. Как бы то ни было, но на броненосце начался пожар, и броненосцу стало уже не до преследования и тарана почти потерявшей ход «Весты». «Фетхи-Буленд» заволокло дымом. Какое-то время турок ещё продолжил бой, хотя уже далеко не так активно. Затем Шукри-бей внезапно вообще вышел из боя и отвернул на юго-запад. Бой неожиданно прекратился.

Моряки «Весты», уже приготовившиеся к абордажу, в полном молчании стояли на окровавленной палубе, провожая глазами удалившегося противника. Снизу карабкались наверх машинисты и кочегары, падавшие на палубные доски в полном изнеможении после 5-часовой сумасшедшей работы. Кто-то крикнул «ура», победный клич тут же подхватили десятки голосов. Уцелевшие офицеры спустились в кают-компанию, где на диванах стонали раненые.

Из рапорта Баранова:

«Видя безвредность огня из ружей, я употреблял свои, только когда турок нагнал нас, так что между нами оставалось не более 350 или 400 сажень; в это время я ясно видел красные фески в амбразурах орудий, одну феску на мостике, подле какого-то зеркального инструмента, наводившегося на нас и управлявшегося несколькими гг. в европейском костюме синего цвета. Мне сильно хотелось сбить упоминаемый инструмент и европейские фуражки, и я объявил 3 лучшим стрелкам и комендору Энгстрема орудия премию за исполнение моего желания. Залп ружей и орудия раздался, 2 синие куртки упали, феска исчезла, но инструмент остался. Лишь остаётся добавить, что старший механик подпоручик Плигинский, его помощник и судовой доктор титулярный советник Франковский во всё время боя, а последний долгое время и потом, каждый действовали неподражаемо хорошо. Вели себя также примерно дворяне, Джевецкий и Мельников, два юнги, переводчик греческо-подданный Спирапулло и вольный штурман Викторов, все шесть поступившие на „Весту“ волонтёрами.

Видя два орудия у себя подбитыми, имея в корпусе две пробоины, 2 офицеров убитыми и 4 ранеными и палубу, заваленную осколками и разорванным человеческим мясом, а что главное – видя, что машинисты и кочегары едва держатся на ногах после 5-часового боя, я не решился энергично преследовать убегавшего быстроходного врага, тем более что он поднял какой-то сигнал и на горизонте стали показываться ещё рангоуты судов.

Доносить о подвигах особенно отличившихся гг. офицеров я, по совести, не могу. Как честный человек, могу сказать одно, что кроме меня, исполнявшего свой долг, остальные заслуживают удивления геройству их и тому достоинству, с которым они показывали пример мужества и необычной храбрости.

Старший офицер, лейтенант Владимир Перелешин, был мною послан тушить пожар в жилой палубе; пробегая туда, он наткнулся на носилки со страдальцем, его братом; Владимир Перелешин, несмотря на то что делалось у него на душе, не останавливаясь пробежал к месту пожара и, с помощью мичмана Петрова и гардемарина Казпакова, погасил пожар над пороховыми и бомбовыми погребами. Только сегодня, при осмотре докторами в Севастополе раненых, оказалось, что лейтенант Перелешин контужен в голову. Убиты: подполковник Чернов, прапорщик Яковлев, 9 человек нижних чинов. Умер на другой день после ампутации лейтенант Перелешин.

Долг заставляет меня упомянуть о самоотвержении князя Голицына-Головкина. Заметя, что мостик в особенности осыпается снарядами и что некоторые из них сделали то, что весь мостик, деблиндированный мною от коек ввиду прикрытия ими машины, был залит кровью, Голицын под всякими предлогами старался заслонить меня, желая мне служить щитом.

Штурманский офицер, штабс-капитан Корольков, стоял всё время у штурвала всё задом к неприятелю; не отрывая глаз от картушки компаса и от души сердясь на лопанье гранат, заставлявшие картушку прыгать, и во время одного из неприятельских залпов он, не обращая внимания на то, что сзади его делалось, приказал сигнальщику убрать исковерканный ружейный ствол, брошенный к самому компасу, ввиду того что железо ствола может вредить девиации компаса, и не замечая, что ружьё это принадлежало одному из несчастных стрелков, разорванных бомбой на мостике.

Увидя бегство броненосца, я велел подобрать трупы, и, предполагая, что прибыль воды от пробоин не позволит рассчитывать на сохранение порядочного хода, а, следовательно, мог ожидать повторения атаки от новых турецких броненосцев, я приготовил, насколько мог, судно к новому бою… после чего дружно прокричали троекратно „ура“ вдогонку уходившему врагу, не отвечавшему более на наши выстрелы».

Неравный бой стоил «Весте» 12 убитых, из них 3 офицера, и 24 раненых, из них 4 офицера. Пали на борту «Весты» подполковник Чернов, лейтенант Перелешин, прапорщик Яковлев, матросы, рядовые стрелки.

Из строя выбыл каждый четвёртый член экипажа. Сам Баранов был дважды контужен, хотя до самого конца боя оставался на мостике. В течение всего многочасового боя его заслонял своим чрезвычайно тучным телом волонтёр «беззаветной храбрости», бывший предводитель дворянства князь Голицын-Головкин.

Лавры победителя

Во втором часу ночи 12 июля 1977 года «Веста» благополучно прибыла к Севастополю. До утра ей пришлось оставаться на внешнем рейде, так как береговые батареи затруднились в опознавании и открыли огонь. Зато с рассветом встречать героический корабль на берег бухты вышло едва ли не всё население города. Современники не без оснований сравнивали бой «Весты» с подвигом легендарного брига «Меркурий».

«Честь русского имени и нашего флага поддержана вполне», – докладывал в Санкт-Петербург адмирал Аркас.

Командир «Весты» Баранов в своём рапорте о бое указал: «Доносить о подвигах особенно отличившихся гг. офицеров я по совести не могу. Как честный человек скажу одно, что кроме меня, исполнявшего свой долг, остальные заслуживают удивления геройству их и тому достоинству, с которым они показывали пример мужества и необычайной храбрости… Из нижних чинов мне также очень трудно указать на наиболее отличившихся, отличны были все…»

Из газеты тех дней:

«13 июля 1877 года. Севастополь… Здесь состоялось погребение погибших на пароходе „Веста“, имя которого, должно быть записано в русской военно-морской истории наряду с именем знаменитого брига „Меркурий“.

Впереди несли три гроба – подполковника Чернова, прапорщика Яковлева, лейтенанта Перелешина. За ними девять гробов погибших матросов. Печальную процессию провожал весь город. Во время переправы через бухту на Северную сторону со стороны брандвахты гулко раздались выстрелы салюта, непрерывно звучали мелодии траурных маршей… Последний гроб, в котором лежал самый младший из убитых, всё время нёс командир „Весты“ капитан-лейтенант Баранов. Его бледное лицо, кроме обычного мужества, выражало беспредельную скорбь о погибших товарищах. Вскоре три могильных холма закрыли собой останки павших героев».

В Севастополе, куда пришла «Веста», публика массами посещала геройский пароход, и его экипаж долгое время был предметом самых восторженных, патриотических оваций со стороны севастопольцев.

Подвиг экипажа «Весты» был вознаграждён по достоинству. Баранов стал капитаном 2-го ранга, флигель-адъютантом императора. Все чины «Весты», начиная с командира и до последнего кочегара, вели себя героями и по достоинству награждены… Все офицеры произведены в следующие чины не в линию, а «за отличие», и, кроме того, Баранов награждён орденом Св. Георгия 4-й ст., а все прочие офицеры орденом Св. Владимира 4-й ст. с бантом. Помимо этого два из них, лейтенанты Владимир Перелешин и Зиновий Рожественский, орденом Св. Георгия 4-й ст. Наконец, всем чинам, как офицерам, так и нижним, назначены пенсии в удвоенном размере двухгодового оклада жалованья, равно и родителям убитых пенсия в том размере, какая полагалась бы их погибшим детям…

Громкая реляция, весьма кстати подоспевшая после неудачной попытки русской армии овладеть Плевной и снятия осады Карса, позволила Н. М. Баранову получить не только вполне заслуженную награду, но также внеочередное производство в капитаны 2-го ранга и пожалование флигель-адъютантом.

Известие о подвиге команды «Весты» облетело всю Россию. Имя героев было у всех на слуху. Портреты Баранова и офицеров «Весты» перепечатывались из газеты в газету. Выдающиеся художники-маринисты Айвазовский и Боголюбов создали вдохновенные полотна, посвящённые победному бою парохода «Весты» под командой капитан-лейтенанта Баранова с турецким броненосцем у Кюстенджи. Портреты Баранова были широко растиражированы на спичечных коробках и плитках шоколада.

Увы, было бы наивно думать, что подвиг Баранова пришёлся всем по душе. Особенно негодовали конкуренты, а среди них будущий знаменитый адмирал Макаров. Сегодня образ С. О. Макарова для наших историков почти неприкасаем. Хотя при ближайшем рассмотрении фигура адмирала не столь однозначна. До революции над ним витал ореол мученика, после революции – выходца из народа. При этом все стараются лишний раз не вспоминать абсурдную веру Макарова в силу тарана, его бредовые идеи строить только небольшие безбронные корабли (страшно представить, что бы ждало наш флот, если бы это произошло!). Стараются у нас не вспоминать весьма странную деятельность адмирала во главе артиллерийского управления, в результате которой наши снаряды при Цусиме вообще не взрывались, вопиющую неблагодарность его, как ученика, в отношении своего благодетеля адмирала Попова, недостойный скандал с Менделеевым. И уж совсем стараются не давать оценку вопиюще бездарной гибели (исключительно по собственной вине!) Макарова у Порт-Артура, с потерей одного из мощнейших кораблей эскадры, ставшей поворотным моментом всей Русско-японской войны на море. Да, Макаров был хорошим тактиком, думающим офицером, талантливым изобретателем, прекрасным моряком, но великого флотоводца из него, увы, так и не получилось.

Что касается Баранова, то отношение к нему у Макарова было явно негативное. Скорее всего, причиной тому была обычная ревность. Именно Баранов был главным конкурентом Макарова на пути к славе в начавшейся войне. Они были очень похожи: оба молодые, честолюбивые, жаждавшие славы, при этом оба весьма предприимчивые и талантливые. Но настоящим национальным героем мог стать только один!

И вот, к ужасу Макарова, главный конкурент уже в самом начале войны подвигом «Весты» оставил его далеко позади. Почти всю войну Макарова будут преследовать неудачи, и только в самом конце ему удастся потопить миной турецкий сторожевой пароход. Эту победу Макаров тоже преподаст как надо, получив за неё сразу три награды: чин капитана 2-го ранга, Георгиевский крест и флигель-адъютантский аксельбант.

Помимо этого Баранов был конкурентом Макарову и как талантливый изобретатель, при этом барановский талант был ничуть не ниже макаровского.

Существовали разногласия между двумя капитан-лейтенантами и в тактических вопросах: Баранов верил в силу артиллерии, а Макаров в таран и мины. Если принять ещё во внимание и связи Баранова при дворе, его дворянское происхождение (отсутствие которого угнетало Макарова всю его жизнь), то было очевидным, что именно Баранов, а не Макаров должен был после боя «Весты» олицетворять собой образец моряка-героя и изобретателя на флоте, каким мечтал стать Макаров. Отсюда вся желчь и почти неприкрытая зависть, выплеснутая на страницах макаровского дневника.

Из записной тетради С. О. Макарова за 1876–1878 годы:

«…Я пригласил Баранова в каюту и стаканом шампанского поздравил его со славным делом, которое будет признано целым миром. Баранов уехал, долг мой исполнен, но тяжёлые мысли гнетут и давят меня. Неужели и прежде всегда прославляли тех, кто бессовестно умел себя расхваливать, неужели это знаменитое дело брига „Меркурий“ было такое же фальшивое надувательство, как и дело „Весты“, которое не может выдержать даже слабой критики, из которого можно научиться только тому, что важно не сделать, а суметь рассказать.

Пароход шёл в крейсерство для уничтожения купеческих судов, увидел утром пароход, принял его за купеческий пароход, повернул на дым и, сближаясь двойною скоростью, мало, что он догонял судно, у которого колёса. Увидел, что броненосец, тогда, когда уже было поздно убегать, так что когда повернули, то были от него на очень близком расстоянии. Началась перестрелка, продолжавшаяся 5 1/2 часов. Неприятель, по отзыву всех служащих, стрелял чрезвычайно метко, так что в течение 5 1/2 часов, сделав 108 выстрелов, сделал даже одну пробоину в палубе парохода. Когда командир пожелал употребить мины, то минный офицер лейтенант Перелешин доложил ему, что проводники кормового минного шеста и 4 мины Гарвея были перебиты (замечательна случайность, что штуртрос, проходящий на мостик, остался совершенно цел).

Бомбу разорвало в каюте, при этом ни на полу, ни на стенах ни одного повреждения, только в верхней палубе один осколок. Произошёл пожар, и совершенно нет ни одного обуглившегося места.

Баранов делал следующий манёвр: когда увидит, что били из орудия, то кладёт левее в течение времени от 2 до 6 секунд, когда снаряд летит от неприятеля до него, он успел сделать следующее: скомандовать „лево на борт“, положить руль и уклонить судно так, чтобы снаряд пролетел мимо. Все старания направлены на то, чтобы подвёртывать неприятелю корму и подставлять себя продольным залпам.

Меткость стрельбы поразительная, из 180 выпущенных бомб, по отзывам служащих, 3 попало. Когда броненосец хотел таранить „Весту“, то она залпом, направленным в таран, отвела нос тарана и этим спасала себя от таранного удара. Таким образом, сделано следующее открытие: против таранного удара действовать артиллерией, а против артиллерийского огня действовать рулём (Баранов действовал совершенно логично и правильно. – В. Ш.).

Когда паровые катера с „Ливадии“ готовились для нападения в Пендераклии, то Баранов непременно хотел, чтобы его катера тоже участвовали. Практические упражнения барановских катеров с нашими показали, что они недостаточно умеют скрывать огни, тогда я обратился к Баранову и просил его, чтобы он употребил влияние, чтобы на его катерах было сделано всё возможное, чтобы скрывать огни. Баранов на это сказал мне, что если понадобится, то на катерах рубашками закроют огни. Всё вооружение „Весты“ и их дело – есть затыкание рубашками различных дыр (Макаров явно выгораживает себя, как лучшего специалиста по минам. – В. Ш.). О предварительной подготовке не может быть ни речи, ни мысли; снаряды не лезли в канал (!), сигнальщики не различали судно (!), минёры не могли собрать проводников. Весь расчёт был основан на том, что в данную минуту каждый сорвёт с себя рубаху и ей заткнёт какую-нибудь дыру или пробоину. Если представить себе, что две шлюпки пошли под парусами из Петербурга в Кронштадт, на одной шлюпке сидят моряки (это, надо понимать, шлюпка Макарова. – В. Ш.), на другой люди, совершенно незнакомые с морским делом (это, видимо, шлюпка Баранова. – В. Ш.). Первые проплывут, и с ними не случится на пути ничего интересного, вторые будут штормовать, у них по всей вероятности вырвет парус, лодку повалит на бок, начнёт заливать, рубаху поднимут вместо паруса, шапками будут отливать воду. Словом, плавание будет полно интереса. В Кронштадте их встретят со всевозможными овациями, и люди эти прослывут за истинных героев. Пароход „Веста“ как раз напоминает эту самую шлюпку с авантюристами. Нет ни описания, ни предположений, всё предоставлено воле провидения. Я сказал Баранову, я признаю, что броненосец мог отступить благодаря их огню, но что он не утопил их единственно благодаря скверной стрельбе и счастью. Баранов не хочет слушать и говорит, что неприятель не попал в него потому, что он клал руль. Баранов советует мне оставить мины и заняться артиллерией».

От добровольцев, желающих служить под началом Баранова, не было отбоя. Интересно, что при всём этом сам капитан добился зачисления под своё начало английского консула в Ялте Гардфорда. Последний почти не говорил по-русски, однако попросился на службу, осмотрев в Севастополе покалеченную «Весту» и узнав, что в бою у Кюстенджи на стороне турок участвовали англичане. Отметим, что в ту пору главным командиром турецкого флота являлся адмирал Гобар-паша, некогда британский аристократ и офицер, воевавший против России ещё в Крымскую войну. Это был тот самый Гобар, которому единственному удалось вырваться из Синопского ада, устроенного туркам Нахимовым. Мистер Гардфорд объяснил мистеру Баранову, что просится на «Весту» для того, «чтобы в Англии видели и знали, где настоящее место истинному англичанину ю время борьбы, ведённой Государем Императором во имя прав угнетённого человечества и свободы».

15 июля, сразу после подписания высочайшего приказа о награждении, адмирал Аркас по докладу Баранова телеграфировал в столицу: «…Я считаю своим долгом ходатайствовать о награждении старшего офицера лейтенанта Владимира Перелешина и лейтенанта Зиновия Рожественского орденом Святого Георгия 4-й степени, как лиц, которым подлежит честь спасения парохода и решения боя удачно произведённым выстрелом».

Первоначальный приказ в Петербурге великодушно менять не стали, а на следующий день издали другой, которым лейтенанты Перелешин и Рожественский помимо ордена Владимира были удостоены ещё и Георгиевских крестов в «награду оказанных ими подвигов храбрости». Честь доставить в столицу подробные рапорты Аркаса и Баранова, а также доложить генерал-адмиралу свои «личные объяснения об этом сражении, покрывшем славою наш флаг», была доверена Барановым всё тому же Рожественскому.

Несмотря на желание адмирала Аркаса, капитан-лейтенант Рожественский в Николаев уже не вернулся. Из Санкт-Петербурга он был откомандирован в Нижнедунайский отряд капитана 2-го ранга Дикова. Причины для этого у новоиспечённого капитан-лейтенанта были весьма основательными.

Существует ещё один взгляд на ход боя, несколько отличный от версии Н. Баранова:

«Пароход 10 июля вышел в крейсерство к Румелийскому берегу. Около половины восьмого утра 11 июля 1877 года в 33 милях от Кюстенджи (ныне Констанца) с „Весты“ усмотрели дым по левому крамболу. Н. М. Баранов взял на него курс и довёл ход до 12 узлов. Вскоре стал виден рангоут, а затем и корпус, как показалось наблюдателям, колёсного парохода, двигавшегося одним курсом с „Вестой“. Лишь затем сумели определить, что судно сближается с крейсером, и только с трёх миль опознали большой броненосец. По утверждениям Баранова, опасаясь, что промах или недолёт первого залпа окажет деморализующее влияние на экипаж, он продолжал идти навстречу противнику.

Ровно в 8 часов с подъёмом флага, на „Весте“ пробили тревогу. Согласно инструкции, подписанной главным командиром Черноморского флота вице-адмиралом Н. А. Аркасом, предполагалось при встрече с неприятельским броненосцем вести артиллерийский бой на дистанции не менее 10 кб, причём после пристрелки поддерживать ретирадный огонь из мортир на дистанции 20–22 кб, вне дальности эффективной стрельбы неприятельских орудий. Все расчёты строились на предположении, что „пароходы активной обороны“ имеют преимущество в скорости перед турецкими кораблями.

Судя по рапорту Баранова, сблизившись до 1000 саженей, „Веста“ дала залп из баковых мортир с помощью индикатора Давыдова. Обе бомбы упали сразу за кормой броненосца. После чего Баранов положил лево на борт и успел повернуть, прежде чем турки ответили, затем он подвернул вправо и привёл неприятеля в кильватер. Благодаря стремлению турок отрезать „Весте“ путь на Одессу, расстояние уменьшалось медленно. С парохода открыли огонь из трёх кормовых мортир, наводя их всем корпусом. Заметив это, броненосец вышел на левую раковину „Весты“ и в дальнейшем удерживал эту позицию, стреляя из носового орудия или двух бортовых, для чего отворачивал влево. Несмотря на маневрирование парохода, турок медленно приближался. По направлению он стрелял хорошо, но из-за зыби давал недолеты или перелёты. Постепенно „Веста“ легла на курс к Севастополю.

Около 10 часов утра расстояние уменьшилось до 5 кабельтовых. На мостике парохода решили больше не уклоняться к югу. По утверждениям Н. М. Баранова, вскоре залп кормовых мортир попал броненосцу в корму, однако и ответный залп турок принос много разрушений: был разбит прибор Л. П. Давыдова, убиты подполковник К. Д. Чернов и прапорщик Л. Н. Яковлев, 4 матроса, ранены лейтенант Л. С. Кротков и вся прислуга мортир. Между тем, как вспоминал В. И. Франковский: „От первого выстрела до первого раненого прошло ровно три часа (с половины девятого до половины двенадцатого)“. Лекарь вспоминал, что услышал взрыв и продолжительный треск, идущий с кормы в нос, затем стоны. Первой жертвой стал комендор 1-го Балтийского флотского экипажа Леонтий Каширский, раненный в голову. С ним были ранены ещё два матроса. У подполковника К. Д. Чернова шрапнелью перебило бедренную артерию, смертельное ранение в шею получил прапорщик Л. Н. Яковлев, у лейтенанта М. П. Перелешина оказалось сломано бедро. Н. М. Баранов был контужен в голову и ушиблен в левое плечо.

Один из неприятельских снарядов, как докладывал Баранов, пробил борт и разорвался в жилой палубе. Над кормовой крюйт-камерой разгорелся было пожар, но его быстро потушили. Тогда же турки открыли огонь из ружей и скорострельных пушек. В дальнейшем „Веста“ отвечала только из одной кормовой мортиры, у броненосца не действовало заднее казематное орудие. Расстояние между противниками продолжало уменьшаться. На пароходе была разрушена „минная каюта“, перебиты коммутаторы и проводники от буксируемого шеста и мин. В начале второго часа мортирная бомба попала в носовую оконечность броненосца и, видимо, подбила погонное орудие, которое замолчало. Турецкий же снаряд повредил штуртрос, и „Весту“ поставило лагом к неприятелю, но тот не мог стрелять из крупных орудий. Когда расстояние сократилось до 350 саженей (около 640 м), удачное попадание в переднюю часть каземата неприятельского заставило турок остановить машину, после чего крейсер сумел оторваться».

В своём рапорте на имя адмирала Аркаса, от 12 июля 1877 года, Н. М. Баранов представил дело так, будто «после ещё двух-трёх наших выстрелов неприятель… стал быстро уходить», а он только ввиду повреждений своего парохода, множества раненых и утомления машинистов и кочегаров «не решился энергично преследовать убегавшего быстроходного врага». Действительно, по свидетельству В. И. Франковского, в бою погибло 3 офицера и 9 нижних чинов, было ранено 6 офицеров, гардемарин, юнкер, 21 нижний чин и один вольнонаёмный. Не вызывает сомнения и усталость машинной команды, выдержавшей пятичасовую (с половины девятого до половины второго) погоню.

В боях и походах

Удачное столкновение с турецким броненосцем и подвиг «Весты» подвигло флотское командование к новому решению. Было признано полезным иметь в составе Черноморского флота более крупный, быстроходный и, главное, более сильно вооружённый крейсер. Решили вооружить по образцу «Весты» ещё один пароход РОПиТа. Для этой цели правление общества предоставило своё лучшее судно – «Россию», которое и зачислили в состав флота 14 сентября 1877 года. В кандидатуре командира «России» ни у кого сомнения не было. Кому как не герою боя «Весты» возглавить самый мощный корабль Черноморского флота. Вскоре Баранов прибыл в Николаев, где в спешном порядке переоборудовался и вооружался его новый корабль. Свою «Весту» он передал капитан-лейтенанту П. М. Григорашу.

Пароход «Россия» был приобретён РОПиТом в 1872 году. Водоизмещение судна составляло 4200 тонн, мощность паровой машины 1750 лошадиных сил. По просьбе Баранова Главное артиллерийское управление выделило для нового крейсера 9-дюймовую (219-мм) мортиру. Её установкой и монтажом приборов Давыдова средствами Одесского порта в ноябре завершились работы по вооружению. Мастерские Николаевского порта в октябре – начале ноября поставили на «Россию» ещё 2 152-мм мортиры, 6-203-мм, 3-153-мм и 2-107-мм орудия и 5 малокалиберных скорострельных пушек. Кроме того, на его борту разместили паровые катера, вооружённые минами Уайтхеда. Образно говоря, «Россия» была буквально утыкана пушками, установили их где только возможно. С такой артиллерией можно было вполне поспорить с турецкими броненосцами! 7 декабря «Россия» была подготовлена к боевым действиям.

Вскоре Баранов сумел одержать верх над турецкими моряками, направляясь в крейсерство к берегам Кавказа, он 23 августа 1877 года получил в Керчи телеграмму с приказанием адмирала Аркаса идти в Гагры, чтобы принять на борт раненых из отряда генерал-майора Б. М. Шелковникова. Выполняя приказание, пароходы «Веста» и «Владимир» 26–27 августа, действуя в непосредственной близости от неприятельских броненосцев, забрали 18 раненых и до 600 офицеров и солдат, которых 28 августа доставили в Туапсе.

А в декабре 1877 года имя Баранова снова прогремело на всю Россию.

Началось с того, что адмирал Аркас предписал Баранову совершить набег на турецкий порт Пендераклия, чтобы осуществить не удавшийся в июле предыдущего года разгром тамошних угольных складов, а также попутно нанести удар по торговому судоходству неприятеля.

Зная Баранова, он напутствовал его словами:

– Только, ради Бога, соблюдайте осторожность!

11 декабря новоиспечённый крейсер вышел из Одессы и направился вдоль Румелийского берега, минуя Босфор, к Пендераклии. Вместе с ним были верный князь Голицын-Головкин и ставший настоящим другом и соратником англичанин Гардфорд.

В 7 часов утра 13 декабря на подходах к Пендераклии с «России» усмотрели дым, а через полчаса, убедившись, что перед ними не боевой корабль, дали полный ход и начали погоню за крупным пароходом. Спустя пару часов пароход был настигнут. После предупредительного залпа «под нос» турок спустил флаг и остановился. С «России» спустили шлюпку и отправили на пароход призовую команду. Так в руки Баранова попала «Мерсина», перевозившая табор анатолийского низама (батальон регулярных войск), рекрутов и пассажиров.

14 декабря «Россия» привела свой приз в Одессу. Город встретил Баранова орудийным салютом и толпами восторженной публики.

Это была настоящая удача, какой ещё не было ни у кого из наших пароходных командиров за всю войну! Данные о численности пленных в разных источниках расходятся. В большинстве источников называется цифра 893 человека: 19 офицеров и чиновников, 810 нижних чинов, 26 человек команды парохода, 12 женщин, 6 детей, 21 пассажир мужского пола. Есть информация и о двух тысячах пленных. Груз «Мерсины» состоял из небольшого количества продовольствия, было на её борту также золото и 16 пудов (262,08 кг) серебра высокой пробы. Но главным было даже не это. На «Мерсине», помимо всего прочего, был захвачен личный курьер турецкого главнокомандующего Мухтар-паши с портфелем, набитым секретнейшими документами, приказами и картами. Для нашей Дунайской армии это был подарок свыше!

Говорят, император Александр II, ознакомившись с содержимым портфеля, перекрестился и сказал:

– Спасибо за сей подарок Господу и… Баранову!

Наградой командиру «России» стал внеочередной чин капитана 1-го ранга «за отличие». Без всякого преувеличения, к концу Русско-турецкой войны Баранов пребывал в ранге национального героя. Его имя знала не только вся страна, но и Европа.

Как и положено, при взятии приза победителям полагается процент от стоимости захваченного судна и его грузов. Постановлением Николаевского призового суда от 18 декабря было установлен денежное вознаграждение. 19 марта 1878 года последовало высочайшее разрешение личному составу «России» участвовать в разделе призовых денег из расчёта 5/8 общей суммы, причём лично Н. М. Баранову причиталось 10000 руб. Дальнейшие события изложил И. А. Шестаков:

«…Получивши десятки тысяч вместо ожидаемых сотен, Баранов, уже раздражённый решением вопроса, касавшегося его чести, просто сошёл с ума. Ему показалось, что по личной ненависти его хотят лишить даже достояния, и в гневном порыве он подал управляющему записку, по моему мнению, не только непристойную, но глупую. В ней неловко перечислялись все его заслуги, за которые не было никаких наград. Записку, приводившую в негодование всякого порядочного человека, Баранов просил представить на усмотрение Его Императорского Величества. Великий князь Константин был тогда в Париже, но едва ли доклад государю произошёл без его ведома. Я слышал далее, что Орлов советовал генерал-адмиралу потушить дело, но безуспешно, государь велел направить дело судебным порядком.

На исходе декабря Баранов предстал перед военным судом Петербургского порта по обвинению в оскорблении начальства. Аудитория состояла из почтенных лиц морского и других ведомств. Обвиняемое подсудимым министерство блистало отсутствием. Присутствующие знали, что генерал-адмирал не любил Баранова за антипоповочное (т. е. против адмирала Попова. – В. Ш.) настроение и ещё более за то, что к Баранову был внимателен цесаревич. Несмотря на это никакой здравомыслящий человек не мог оправдать Баранова, да и самая личность подсудимого мало в ком возбуждала симпатию. По крайней мере, самые компетентные ценители его, моряки, всегда видели в Баранове ловкого пройдоху только, и слава его подвигов нисколько не изменила сложившегося о нём мнения. Но Баранову во всём удача. Преследовавший по поручению министерства прокурор Никифоров увлёкся до неприличия, придал обвинению характер прежнего, уже вымершего в новых судах кляузничества».

В итоге Н. М. Баранова всё же признали виновным в нарушении дисциплины, и в январе 1880 года он был уволен. Однако благодаря покровительству наследника его вскоре приняли на службу.

Дело «Весты»

Пока Баранов отважно сражался с турками на «России», бывший его подчинённый лейтенант Зиновий Рожественский успел ещё раз побывать в столице. Там лейтенант проявил большую активность в… опорочивании своего бывшего командира. С подачи Рожественского победный бой «Весты» неожиданно для всех стал поводом для крупного скандала.

Дело в том, что сразу же по окончании войны флигель-адъютант Баранов выступил в печати не только с пропагандой столь любимых им крейсерских операций, но и с критикой высшего руководства флотом. Бывший командир «Весты» и раньше был в числе противников круглых броненосцев прибрежного действия. Теперь же, опираясь на оценку блестящих достижений крейсеров «активной обороны» и будучи незаурядным публицистом, Николай Михайлович прямо указал на то, что выстроенные Морским министерством «поповки» на деле показали своё полное боевое ничтожество и явились только «оправдательными документами к бесполезной трате народных денег». С позиции нынешнего времени можно сказать, что критика Баранова была совершенно обоснованной и справедливой. Но тогда так не казалось, тем более что статьи Баранова задевали многих могущественных мира сего.

В первую очередь попал под огонь барановской критики создатель «поповок» вице-адмирал А. А. Попов, признанный «всесильный временщик» в морском ведомстве эпохи Александра II, а следом за ним и августейший брат императора – генерал-адмирал Константин Николаевич. Ответ последовал незамедлительно. Для начала героя войны оставили без очередного назначения. Баранов был глубоко оскорблён. Листая свежие номера «Морского сборника» с приказами о новых производствах, он негодовал:

– Все, кто турецкую войну в борделях кронштадтских пересидели, уже в адмиралы выкарабкиваются, а я горемычный всё при своём капитанстве остаюсь!

Уже известный нам недоброжелатель Баранова адмирал Шестаков, проведший более времени при дворе, чем в море, на слова такие оскорбился: «Как бы то ни было, фортуна накрепко завязала глаза, и Баранов оправдал пословицу „не родись красив, а родись счастлив“. Его бой на „Весте“, удачно размалёванный в рапорте, доставил ему славу и почести, ещё более вздутые впоследствии взятием турецкого парового транспорта с десантом. По-моему, действительно подвигом можно считать только помощь, оказанную им у Гагр Шелковникову и перевоз раненых с Кавказа в Керчь под турецкими дулами. Всё остальное – блёстки, утешительные для русского самолюбия, но более всего выказывающие турецкую шатию и невежество. Бой „Весты“ был совершенно приравнен к бою „Меркурия“. Те же награды достались на долю счастливцев, но вот разница времени: Казарский остался на своих лаврах скромным офицером, несмотря на аксельбант, а Баранов внезапно силой святого духа преобразился в авторитет».

Дальше – больше, и вскоре Баранов получил ещё один удар, да какой! Не без одобрения свыше на Баранова обрушился капитан-лейтенант Рожественский со своими разоблачениями недавних подвигов. Причины его выступления в открытой печати были вызваны прежде всего желанием показать свою принципиальность высшему начальству, «обиженному» критикой Баранова. Удар Рожественским был нанесён умело и на редкость подло.

Неожиданно для всех Рожественский публично объявил, что подвиг «Весты» не подходит под статус ордена Святого Георгия (поражение сильнейшего неприятеля, взятие орудий и т. п.). После этого он начал обвинять своего бывшего командира в приукрашивании событий. Рожественский писал, что неправдой является то, что Баранов якобы собирался преследовать повреждённый турецкий броненосец и отказался от этой мысли только из-за перебитых штуртросов рулевого управления «Весты». Откуда было Рожественскому знать, о чём думал Баранов, стоя на ходовом мостике в конце боя, когда сам он в это время находился на юте, сказать сложно…

Чтобы нанести удар по Баранову посильнее, Рожественский хотел было заручиться поддержкой знаменитого адмирала Бутакова, но тот в раздуваемой интриге участвовать наотрез отказался, да и Рожественскому посоветовал не марать своё имя столь грязными делами. Но бойкого капитан-лейтенанта, который чувствовал за собой поддержку адмирала Попова и самого генерал-адмирала, было уже не унять. Потерпев неудачу у Бутакова, Рожественский поспешил к Попову. Тот, оскорблённый поносительством своих любимых «поповок» Барановым, принял капитан-лейтенанта с распростёртыми объятиями:

– Врежь сколопендру этому, милок, по первое число! Нечего мои кораблики поносить да имя моё заслуженное по газетам паршивым трепать!

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство! – кивал головой довольный таким приёмом Рожественский. – Ещё так врежу, что кверху тормашками с флота полетит!

– Уж ты ему врежь, а я за тебя, где надобно, походатайствую!

Вскоре после этой встречи в газете «Биржевые ведомости» от 17 июля 1878 года Рожественский публикует статью «Броненосцы и крейсеры-купцы», где на ряде примеров доказывал очевидную несостоятельность безбронных крейсеров в борьбе с броненосцами. Статья была прямым вызовом Баранову.

«Хотя вся Россия знает, – писал в своей статье Рожественский, – что „Веста“ обратила в бегство турецкий броненосец, но, к сожалению, достопамятный эпизод этот не вполне верно объяснён, т. к. в действительности пароход „Веста“ в течение пяти с половиной часов только уходил перед грозной силой врага со скоростью 13 узлов». В статье капитан-лейтенант Рожественский отстаивал в целом верную мысль о невозможности для безбронных крейсеров успешно противостоять броненосцам. Но это все понимали и без него. Коммерческими пароходами воевали на Чёрном море не потому, что так кому-то захотелось, а исключительно по той причине, что другого флота там после Крымской войны просто не было! Но какое значение имеет правда, когда имеется команда травить неугодного.

Публикация Рожественским такой статьи затрагивала честь героев турецкой войны, причём не только Баранова, но и Макарова, Дубасова, Зацарённого, Скрыдлова и многих других. Авторитет Рожественского среди морских офицеров упал очень низко. Этой подлости ему не простят до конца жизни ставшие впоследствии известными адмиралами Макаров, Дубасов и Скрыдлов.

Одним из первых на статью Рожественского откликнулся капитан 2-го ранга Макаров. К чести будущего адмирала, он, несмотря на личную неприязнь к Баранову, постарался сохранить объективность. 27 июля в газете «Яхта» появилась его заметка под названием «Гражданский подвиг, или Самобичевание Зиновия Рожественского». В заметке Макаров отметил, что автор разоблачительной публикации в «Биржевых ведомостях» имеет целью доказать, «…что Добровольный флот и крейсера сами по себе, а броненосцы сами себе и что без броненосного флота обойтись нельзя». Однако в полемику с младшим по чину по вопросам крейсерской войны командир «Великого князя Константина» не вступал. Зато, язвительно осведомившись, о чём думал «всероссийская известность… г. Рожественский, покупая в прошлом году орденские ленточки и штаб-офицерские эполеты…», Макаров гневно упрекал последнего в том, что тот ни много ни мало как втаптывает в грязь недавние подвиги русских черноморских моряков.

Не менее категоричным в своих оценках, естественно, был и капитан 1-го ранга Баранов, который в рапорте на имя управляющего Морским министерством писал следующее: «Один из бывших моих подчинённых офицеров и затем поступивший состоять при генерал-адъютанте Попове написал в газетах пасквиль, марающий честь дел Черноморского флота, и в особенности мою и судов, которыми я командовал. Не желая допускать мысли о солидарности поступка с действиями против меня главных лиц морского ведомства, не желая верить, что статья г. Рожественского есть ответ морского Министерства на мою статью, напечатанную в „Голосе“, в которой я доказывал… что большинство русских броненосцев суть лишь оправдательные документы к ассигнованиям на флот государственных сумм, я подал рапорт… прося в защиту правды и чести назначить судебное разбирательство дел, оклеветанных г. Рожественским…»

Как видно, бывший командир «Весты» расценивал публикацию Рожественского как выступление продажного карьериста, чувствующего за своей спиной надёжную поддержку высших руководителей Морского министерства. Действительно, назначенное управляющим министерством вице-адмиралом Лесовским следствие не нашло в статье Рожественского клеветы, и Баранову было предложено искать удовлетворение через гражданский суд. Здесь Баранов, известный своей решительностью и самостоятельностью, не выдержал и в докладной записке опять же управляющему Морским министерством перечислил все обиды со стороны высшего начальства, начиная с игнорирования боевых заслуг его подчинённых и кончая отказом реабилитировать его честное имя. Помимо этого он ещё и раскритиковал деятельность самого министерства в ходе войны, допустив при этом такие выражения, которые были признаны «неуместными». Короче, Баранов выдал всё, что думал, особо не стесняясь в выражениях! Разумеется, он прекрасно понимал, что этого ему никто не простит, а потому, предупреждая действия адмиралитета, в заключение своего послания просил Лесовского доложить императору «… всемилостивейше разрешить ему снять морской мундир, продолжая носить который он может только продолжать вредить людям, которых имел честь водить не к бесславию русского флота».

За это Баранов был предан суду, теперь уже за резкие выражения своей записки, признанные оскорбительными для начальства. Последнее и было доказано на состоявшемся в Кронштадте суде, который в итоге закончился для Баранова отставлением от службы, одновременно его лишили и флигель-адъютантских вензелей. В то же время во время судебного заседания Баранов блестяще реабилитировал себя от обвинений в присвоении незаслуженной славы, а само слушание дела наглядно выявило всю закулисную сторону интриги, что было особенно неприятным и для Попова, и для Рожественского.

Что касается последнего, то, вернувшись из командировки в Англию, Рожественскому был объявлен со стороны его бывших сослуживцев настоящий бойкот. Дистанцировался от своего не в меру прыткого прислужника и адмирал Попов. После этого Рожественский пять лет просидел на берегу без всякого повышения в должности. Никто не желал брать интригана к себе на корабль. Впоследствии Рожественский всё же сделает головокружительную карьеру, причём больше в кабинетах, чем на ходовых мостиках. Он дослужится до должности начальника Главного морского штаба и вице-адмиральского чина. А потом будет кровь и ужас Цусимы, куда вовлечёт Россию старый интриган. Погубив пять тысяч офицеров и матросов, он так и не найдёт мужества погибнуть в бою и постыдно спустит флаг перед японцами…

Стремясь опорочить Баранова, его недоброжелатели обратились за поддержкой… к туркам! Разумеется, туркам свара в российских военно-морских кругах была на руку. Можно было попытаться под шумок превратить постыдное поражение в «блестящую победу». Случай обращения к туркам за разъяснением обстоятельств боя сам по себе уникальный. Никогда ещё в истории российского флота не было, чтобы кто-либо пытался умалить подвиги своего оружия и за этим прибегал к помощи врагов! Турки с ответом, разумеется, себя ждать не заставили.

Первое своё опровержение официального сообщения о бое опубликовал в газете «Таймс» от 3 сентября 1877 года не кто иной, как начальник штаба турецкой Черноморской эскадры англичанин Монтон-бей. А в ноябрьском номере «Морского сборника» была помещена небольшая заметка, в которой он описал своё видение боя, в котором он, кстати, не участвовал. Монтон-бей как мог опровергал наше официальное сообщение о сражении «Весты»: «Во время стоянки на якоре у Сулина соединённых отрядов Гобарта и Гассан-паши, 6-18 сентября, по свидетельству корреспондента 6 октября, над капитаном „Фетхи-Буленда“, Шукри-беем произведено было формальное следствие по делу о неудачной его погоне за „Вестою“. Следственная комиссия вполне оправдала Шукри-бея; из шканечного журнала и из показаний офицеров выведено, что „Фетхи-Буленд“ гнался за „Вестою“ в продолжение целого часа после того, как она перестала палить, и что курс „Фетхи-Буленда“ был изменён только в то время, когда не было никакого сомнения, что „Весту“ догнать невозможно». Отказ «Фетхи-Буленда» от продолжения погони Монтон-бей объяснял превосходством «Весты» в скорости (!), хотя и признавал «некоторые повреждения» броненосца. По другим сведениям, турки провели судебное расследование действий капитана Шукри-бея, обвинённого в том, что он дал слабому пароходу уйти. Шукри-бей тем не менее был оправдан, так как действовал в соответствии с обстоятельствами боя, которые сложились для турок «крайне неудачно». Разумеется, это дело самих турок – оправдывать или обвинять своего капитана за военную неудачу. При этом в заявлении турок усматривается явный обман. Документально известно, что погоня продолжалась вовсе не час, как писал Монтон-бей, а более пяти с половиной часов. Так что верить турецкой стороне не стоит и по другим моментам. Тот же капитан-лейтенант З. П. Рожественский, даже в своей скандальной статье о продолжительности погони и боя писал: «…В действительности пароход „Веста“ в течение 5 1/2 часов только уходил перед грозной силой врага со скоростью 13 узлов».

Однако сомнения в честности Баранова были посеяны и ему, герою, приходилось теперь оправдываться непонятно за что.

На перепутье

Глубоко оскорбившись, бывший командир «Весты» уезжает к себе в имение и мечтает всю оставшуюся жизнь посвятить изобретательству. Планов у него было громадьё! Однако заняться изобретательством Баранову так и не довелось. По ходатайству графа Лорис-Меликова он вскоре был переименован в полковники и послан в 1880 году за границу для организации надзора за русскими революционерами.

Новое назначение Баранов воспринял с пониманием.

– Не могу сказать, ваше высокопревосходительство, что я счастлив ловить нигилистов, но если это во благо России, то я готов сражаться и на этом фронте!

Быстро разобравшись в ситуации и нащупав нити, ведущие к главарям радикалов, он уже вскоре информирует руководство о том, что в столице готовится очередное покушение на императора. Однако филёрство пришлось не по душе боевому офицеру. Он мечтает покинуть не слишком приятную для него должность. И вскоре это ему удаётся.

Герой турецкой войны петербургский генерал-губернатор генерал-адъютант Гурко, узнав о скандале вокруг Баранова и уважая его, как боевого соратника по минувшей войне, предложил пойти к нему адъютантом. Подумав, Баранов согласился, после чего был немедленно произведён в полковники и зачислен «в состав полевой пешей артиллерии». Гурко особо поручениями Баранова не докучал.

– Вы, Николай Михайлович, человек опытный и деловой, а потому трудитесь по своему усмотрению. Я же буду обращаться к вам лишь при крайней надобности! – сказал он при первой же встрече.

Но и у Гурко Баранов долго не задержался. О герое «Весты» неожиданно для всех снова вспомнил министр внутренних дел граф Лорис-Меликов. При очередном разговоре с императором, когда тот в очередной раз посетовал на недостаток энергичных и честных людей, граф его огорошил:

– Ваше величество! Испытывая недостаток в таких людях, мы, между прочим, совсем забыли об одном таком человеке, который мог бы принести России ещё немалую пользу!

– Это о ком же? – удивился император.

– О капитане 1-го ранга Баранове!

– Ну, Баранов храбрец и изобретатель известный, но неуживчив и дерзок не в меру! – поморщил нос император.

– Зато честен, деловит и никому на своём посту покоя не даст!

– Это уж точно! – рассмеялся Александр. – Что ты предлагаешь?

– Предлагаю назначить Баранова ковенским губернатором, пусть тамошнее болото немного порастрясёт!

– А справится ли?

– Уж если турка по всему Чёрному морю гонял, то с ковенскими чинушами, думаю, управится!

– Быть по сему! – кивнул после некоторого раздумья император.

– Готовь указ!

Так в январе 1881 года Баранов был назначен исправляющим должность ковенского губернатора. Скачок в карьере был огромен – из адъютантов сразу в губернаторы. Былые недруги Баранова мгновенно поутихли, коль отныне он в любимцах императорских, то лучше пока Баранова не задирать. Но и ковенское губернаторство Баранова длилось недолго. Едва он вошёл в курс дела, как грянуло кровавое 1 марта 1881 года. В тот день бомбисты-народовольцы взорвали императора Александра II. Его сын Александр III немедленно вызвал Баранова в Петербург и назначил градоначальником столицы на место небезызвестного Победоносцева. Как утверждали современники, именно последний и рекомендовал императору назначить на свою должность Баранова, как энергичного и преданного России человека.

– Ваше величество, я не имею никакого представления о полицейской службе! – честно признался новому императору Баранов.

– Я не прошу тебя вникать во все тонкости, для этого есть специалисты! – остановил его Александр III. – Я лишь прошу навести в столице порядок, а главное – очистить город от бомбистов!

Историческая хроника донесла до нас следующую формулировку задачи, которые предстояло решить Баранову в Петербурге, – «положить предел дальнейшему развитию преступной деятельности злоумышленников и оградить столицу от позора – быть местом и свидетельницею совершаемых в ней преступлений».

Засучив рукава, Баранов принялся за дело. Историк пишет: «Генерал Баранов, этот „человек с железной волей в вопросах, которым он придавал государственное значение“, бросил все наличные силы на изведение смуты в столице. И вдруг полиция, доселе клятая-переклятая за мешковатость и нерасторопность, как-то воспряла духом, стала вправду „глядеть орлом“, а вскоре и защеголяла в новой форме „в русском духе“; полиция сделалась бичом для всех подозрительных лиц на городских заставах, на железных дорогах, просто на улицах…»

В результате проведённых арестов было схвачено значительное число революционеров различного толка. Полиция совместно с жандармами перевернула город вверх дном и сумела арестовать всех, кто так или иначе оказался причастен к убийству императора. Пятеро главных террористов были публично казнены на Семёновском плацу, остальные получили различные сроки заключения.

Заодно очистили Питер и от уголовников. Баранов ввёл осмотры пассажиров на железных дорогах и некоторые другие подобные мероприятия. С целью привлечения к охране лиц из состава населения, он учредил при градоначальстве особый выборный «совет двадцати пяти», презрительно прозванный либералами «бараньим парламентом». В столице стало относительно спокойно. Однако отныне социалисты всех мастей, а заодно с ними и столичные либералы возненавидели Баранова лютой ненавистью. Будучи человеком импульсивным, Баранов за время своего пребывания в должности градоначальника успел перессориться и со многими влиятельными сановниками.

За время пребывания в этой непривычной для себя должности Николай Михайлович сумел прославиться как минимум двумя делами. Во-первых, под его руководством был предотвращён взрыв Каменного моста, по которому предполагалось следование Александра III, а также подписано разрешение на посещение людьми в «простонародном платье» знаменитого Летнего сада, до того открытого исключительно для великосветских особ. Такого «либерализма» столичному полицмейстеру не простили. Царю нашептали, что Баранов сам не слишком благонадёжен и в душе он «красный». Царь нашёптываниям внял.

Решающую роль в смещении Баранова с высокого поста сыграл министр внутренних дел генерал Николай Павлович Игнатьев, откровенно завидовавший деловой хватке и возрастающему авторитету столичного градоначальника. Именно с его подачи должность градоначальника упразднили, едва положение в столице стабилизировалось. Но гонитель Баранова торжествовал недолго. Вскоре, разобравшись во всём, Александр III имел одну беседу с графом Игнатьевым, долго и допоздна, а на следующее утро прислал сказать ему, что из состоявшегося разговора он сделал лапидарный вывод: «вместе служить России мы не можем». И министр всё понял, как понял его самого год назад и Баранов…

В результате снятый с должности Баранов был отправлен в Архангельск «чиновником по особым поручениям» в бессрочную командировку-изгнание. Архангельск Баранову пришёлся по душе. Рядом порт, суда приходят сюда со всего мира, шум прибоя и крик чаек – всё, что дорого настоящей морской душе. Имея столичный опыт, Баранов быстро навёл порядок и в городе, и в порту. Перевёл дух, теперь, казалось, можно немного и расслабиться. Но не тут-то было. Прибывший фельдъегерь вручил Баранову высочайший указ о назначении его губернатором Нижнего Новгорода. Делать нечего, надо ехать. На берегу Белого моря он пробыл чуть более трёх месяцев.

…Петербургский период Н. М. Баранова – недочитанная строка в истории России. Как остались недочитаны и «барановские 100 дней» в Архангельске. Некое сочетание грубого изгнания с ответственной командировкой. Малый срок и многие труды…

Вещей у Баранова было на пару чемоданов, не более. В день собрался, передал дела с печатью гербовой – и в дорогу. Начинался самый важный этап его беспокойной и удивительной жизни.

Первый на ярмарке

Итак, в середине 1882 года, уже в чине генерал-лейтенанта, Баранов становится губернатором Нижнего Новгорода. Ситуация там была непростая. После отставки нижегородского губернатора графа Кутайсова немногим более года Нижегородской губернией управлял свиты. Его Величества генерал-майор Николай Александрович Безак. Ни городом, ни губернией Безак не интересовался, просто отбывал номер на должности. Это сразу сказалось на положении дел в Нижнем. Кроме этого, Поволжье почти каждый год лихорадило: то неурожаи и опасность возникновения голода, то холера, то массовые грабежи местного люмпена… А потому никто особо не удивился, что для исправления положения дел в столь важной для империи губернии был определён именно Баранов. Впрочем, герой «Весты» был настроен решительно.

Вступая в должность, Баранов объявил нижегородцам, что будет вести приёмы по экстренным делам во всякий час дня и ночи. Каждый в случае надобности имеет право явиться к нему во всякое время и даже обратиться к нему по телефону, около которого даже ночью дежурил неотлучно один из чиновников.

Высокое назначение Баранова было с нескрываемым недовольством встречено его давними недоброжелателями, и в особенности адмиралом Поповым. В письме к великому князю Константину Николаевичу от 29 июня 1882 года Попов признавался: «Понятно, как мне грустно подумать, какая ответственность ляжет на Вашего племянника (речь идёт о великом князе Алексее Александровиче. – В. Ш.), если действительно в Шестакове обнаружится сходство с Игнатьевым, Барановым и тому подобными, которые ищут своей собственной популярности и ничего более».

В другом письме, от 15 июля 1882 года, он высказался ещё резче: «Баранов, на „Весте“, весьма натурально бежал от сильного неприятеля, а в понятиях народа оказался героем, победителем броненосца, способным градоначальником и губернатором; всего этого недостаточно, и нет сомнения, что его надо сделать министром, чтоб убедить всех, что он действительно мерзавец». Увы, предсказаниям ненавидевшего Баранова адмирала-кораблестроителя так и не суждено было сбыться.

Сегодня нижегородские историки единодушно считают, что Николай Михайлович Баранов был самым популярным губернатором за всю историю города. Но это стало ясно лишь по прошествии времени, а тогда нового губернатора Нижний Новгород встретил насторожённо… Кто знает, каков будет новый воевода?

«Закон, как бы точен он ни был, не может всего предусмотреть – те или другие случаи, в которых слепое применение общих приёмов может только принести непоправимое зло, – и смело думать, что в таких случаях дело местного начальника – брать на себя ответственную инициативу распоряжаться, не только не стесняясь мнениями и суждениями газет, но даже служебной ответственностью…» – объявил Баранов в своём первом указе. Этому правилу он оставался верен все годы своего правления в губернии.

Писатель-демократ В. Г. Короленко, лично знавший Баранова в его нижегородский период, так характеризовал его: «Это был человек блестящий, неглубокий, но энергичный, деятельный, решительный, готовый на всякий риск, если это могло обратить на него внимание, настоящий игрок по натуре, сделавший ставкой карьеру. Он живо чувствовал, что времена наступают переменчивые, что самодержавие дало трещины и почва под „существующим строем“ колеблется. Нетерпеливый и нервный, он предвидел, что в такие времена для людей даровитых и умеющих рисковать предстоят интересные шансы, и готовился».

Ещё одна характеристика, данная Баранову Короленко: «Талантливый администратор… игрок по натуре – он основывал свою карьеру на быстрых, озадачивающих проявлениях „энергии“, часто рискованно выходящих за пределы бюрократической рутины, всегда ярких и почти всегда двусмысленных».

Другой литератор той же эпохи дополняет Короленко: «Прибавьте ещё к этой характеристике умение произносить эффектные речи перед либеральными газетчиками, переменчивость характера (до непредсказуемости), заигрывание с „братцами-молодцами“ из толпы – и перед вами будет портрет нижегородского губернатора генерал-майора (так в тексте. – В. Ш.) Н. М. Баранова».

Разумеется, некоторые качества Баранова, данные ему Короленко и его сотоварищем по перу, достаточно субъективны, однако в целом оба они характеризовали Баранова, как действительно незаурядного человека, умевшего и возглавить, и вдохновить массы.

Вскоре Баранов действительно заставил о себе говорить, как о весьма решительном человеке, готовом во имя успеха дела переступать через закон. Это особенно ярко проявилось в неурожайное и холерное время 1891–1892 годов, когда только благодаря решительным и жёстким действиям Баранова удалось погасить эпидемию и спасти тысячи людей от голодной смерти. За одно это Баранов уже засуживает памяти потомков…

О «барановских временах» в Нижнем ходило много рассказов и анекдотов. Да и сам губернатор старался запечатлеть свои действия в прессе. Нижегородские газеты нашли в лице Баранова своего покровителя. Сам прекрасный публицист, Баранов как никто другой понимал важность и силу печатного слова. Именно в его бытность в Нижнем Новгороде была открыта отлично оборудованная типография. Издатели местных газет «Новое время», «Нижегородская почта» привечались Барановым, да и корреспонденты столичных газет, ежегодно собиравшиеся на Нижегородской ярмарке, не были забыты Николаем Михайловичем.

Одним из ценнейших качеств Баранова было умение передавать свою энергию подчинённым. Губернские чиновники считали его «электрической машиной, которая накаливает присоединённые к ней лампочки». Кстати, чтобы эти «лампочки» горели, Николай Михайлович большое значение придавал подбору штата сотрудников. Он всегда искал таланты, но в то же время был неразборчив в выборе. Поэтому на службу иногда попадали люди с весьма сомнительным прошлым – лишь бы был талант. Поэтому в конце концов он очутился окружённым «деятелями», действительно способными на всё, про любого из которых можно было сказать русской поговоркой: «и швец, и жнец, и на дуде игрец» – словом, «талант по всем статьям».

Кроме местных «талантов» ежегодно в Нижний командировались «таланты» столичные. А. П. Мельников писал: «Приезжал некто действительный статский советник. Я, состоявший в штабе Баранова, но обыкновенно живший в столице, – личность весьма сомнительного прошлого, позднее занимавшийся грязными предприятиями, участвуя, например, в компании содержателей развесёлого учреждения. Каждую ярмарку в распоряжение Баранова почему-то командировался ещё от военного ведомства молодой поручик К., который обязанностей никаких не нёс, вечно вертелся в приёмной, представляя собой нечто вроде личного адъютанта».

С девяти часов утра приёмная Баранова всегда была полна народа, причём были здесь и «приехавшие из столицы сановники-звездоносцы, зашитые галунами, и простые серые мужики или рабочие-грузчики с Сибирской пристани». Сам Баранов к этому времени давно уже был на ногах и, вернувшись с объезда ярмарки, вёл в своём кабинете приём докладов.

Завтракал он, по обыкновению, с целой компанией приглашённых – как «имеющих до него дело», так и личных приятелей. Нередко на этих завтраках можно было видеть знаменитого рассказчика Горбунова, который развлекал присутствующих рассказами, которые не исполнялись им со сцены для широкой публики.

Сам талантливый изобретатель, Баранов внимательно следил за всеми техническими новинками. Когда на ярмарке в 1896 году был представлен первый русский автомобиль конструкции Яковлева и Фрезе, Баранов был в полнейшем восторге. Он сам сел за руль и, подавая сигналы клаксоном, совершил круг почёта по ярмарочной площади. Собравшимся он заявил так:

– Многие сочтут меня мечтателем, но пройдёт совсем немного времени, и моторный экипаж станет таким же привычным средством передвижения, как лошадь. На нём будут ездить люди и возить грузы.

– О чём вы мечтаете? – спросили его журналисты.

– О том, чтобы Нижний стал когда-нибудь столицей российских моторных экипажей!

Пройдут годы, и эта мечта Баранова сбудется. На берегах Волги возникнет один из гигантов отечественного автомобилестроения знаменитый «ГАЗ».

Разумеется, что как бывший моряк Баранов не мог остаться равнодушным к делам волжского судоходства. Заниматься речными делами доставляло ему истинное удовольствие. Но случалось принимать и жёсткие меры. Так, после крупного пожара на пароходе «Вера» на Камышинском плёсе с гибелью 200 пассажиров он самолично занялся кадровыми вопросами на волжских пароходах. Теперь капитанов и их помощников Баранов экзаменовал лично. Далеко не всем удавалось выдержать этот экзамен. В ту пору судами и «грузовыми» возами управляли малограмотные лоцманы, не всегда способные к решительным действиям при чрезвычайных происшествиях. Нужны были серьёзные перемены в подготовке речных командиров. Необходимо было специальное учебное заведение, которое готовило бы профессиональных судоводителей.

Поэтому в 1887 году Баранов основывает нижегородское речное училище, которое пользовалось особым вниманием губернатора. Перед преподавателями Баранов поставил следующую цель: «Сообщение озёрным и речным судоходам и пароходным механикам научных сведений, необходимых для улучшения их практической деятельности». На учёбу в училище принимались русские подданные в возрасте не менее 16 лет, служащие или служившие на речных судах и со свидетельствами об окончании трёхклассных уездных училищ.

Про Баранова в Нижнем ходило множество историй, которых никогда не было и которые имели место быть. Например, такая:

«Какой-то молодой человек, представитель иностранной фирмы, кутил с певицами, и у него из кармана исчез бумажник с 7000 рублей денег. Он с жалобой к губернатору. Баранов приказал хозяйке хора немедленно возвратить деньги. Та заупрямилась… Тогда был вызван весь хор с хозяйкой во главе, выстроил в ряд и приказал сначала драть хозяйку, а потом и певиц с первой через одну… Хозяйку отодрали – молчат. Первую певицу отодрали – молчат… Повалили третью.

– За что же меня? Хозяйка с Манькой эти деньги припрятали, – выдала она.

Бумажник вернули, хозяйку вновь с Манькой выдрали, да молодому иностранцу, чтоб не кутил с русскими певицами, дали 25 розог. Не помогли и протесты с его стороны, что он иностранный подданный и пр.».

Что и говорить, жуткая история! Такого на самом деле, конечно, не было, но кое-какие основания для появления подобных легенд всё же имелись. Прогрессивный губернатор Николай Михайлович Баранов был приверженцем кардинальных мер: если виновен – выпороть, и точка! В другой раз неповадно будет…

Ничего и никого не боялся глава губернии. Говорили, что Баранов специально стремился к самой широкой гласности и нередко на разные совещания, деловые заседания приглашал посторонних лиц, как бы «в качестве благородных свидетелей», и представителей прессы. Все свои распоряжения публиковал в газетах, а некоторые из распоряжений приказывал расклеивать на ярмарке на видных местах на русском, французском, немецком и татарском языках. «Последствия неурожая» 1891 года он первым отважился публично назвать голодом, не поверив чиновникам, которые пытались скрыть истинный размах катастрофы. И тут же принялся за исправление дел со свойственной ему энергией. Он заявил, что немедленно отправляется в Лукояновский уезд, где положение было наиболее критическим, чтобы убедиться в положении дел на месте.

«На 29 марта почтовая тройка умчала генерала Баранова по испорченным дорогам на Арзамас, – писал В. Г. Короленко. – Как снег на голову, очутился он в самом центре отложившегося… Здесь он вызвал к себе воинствовавших начальников, заставил господина Пушкина (земского начальника и потомка А. С. Пушкина) в первый раз посетить Пралевку и Дубровку, водил „начальников“ по избам тифозных, причём привезённый им из Нижнего врач Н. Н. Смирнов ставил диагнозы… 2 апреля генерал Баранов ранним утром вернулся в Нижний, экстренно созвал в тот же день губернскую продовольственную комиссию и сделал перед ней энергичный и резкий доклад о своей поездке».

Не менее решительно Николай Михайлович боролся и с очередной напастью – холерной эпидемией, пришедшей в Нижний в 1892 году. По распоряжению губернатора на Волге устраивали плавучие госпитали-бараки, под холерный лазарет отвели даже губернаторский дворец, на волжских островах организовали резервации для заражённых, на собственные средства, закупает тёплые одеяла и лекарства больным.

– Орёл! – говорили о нём нижегородцы, прибавляя: – Да и орёл-то особенный – лихой!

Много рассказов осталось о том, как Баранов ездил верхом. Будучи моряком, он не слишком уверенно и элегантно сидел в седле, зато компенсировал эти недостатки тем, что всегда предпочитал рыси карьер. А потому обыватели не удивлялись, когда видели несущегося верхом на лошади галопом своего губернатора.

– Видать, куда-то поспешает! Ишь, как наяривает! – говорили ему вслед.

Любовь к скорости привела к тому, что Николай Михайлович возглавил нижегородское общество любителей конского бега.

В конце 1887 года в Нижний пришла печальная весть: на Чёрном море во время перехода из Самсуна в Одессу пропала без вести его «Веста» со всей командой в 34 человека. Это известие Баранов сильно переживал. Увы, но тайна гибели «Весты» так и не раскрыта до сегодняшнего дня.

Особой заботой Баранова во все годы его губернаторства была знаменитая нижегородская ярмарка – главная торговая ярмарка империи. На время её проведения Нижний становился неофициальной столицей, куда съезжались купцы и промышленники, помещики и банкиры со всей России и сопредельных стран. Вместе с ними в Нижний валом валили воры и шулеры, грабители и проститутки. Со всей этой публикой надо было разобраться. Кого оградить от посягательств и дать возможность торговать и заключать договора, кому не мешать отдохнуть на широкую ногу, а кого вовремя схватить за руку и не дать совершиться беззаконию. То, что сделал для развития и популяризации Нижегородской ярмарки Баранов, – это отдельная тема. Тогда-то пригодился ему опыт, приобретённый в молодости на международных технических выставках. Именно при Баранове Нижегородская ярмарка обрела свою настоящую всемирную славу, как место демонстрации достижений России во всех отраслях промышленности и сельского хозяйства, и приносила фантастические доходы, из которых к Баранову не прилипло ни копейки.

Разумеется, успех пришёл не сразу. Вначале Баранову пришлось бороться с голодом и холерой, и только устранив эти две старые приволжские напасти, он всю свою кипучую энергию направил на организацию Всероссийской ярмарки, которая и открылась в 1896 году.

Что-что, а опыт устройства выставок достижений науки и хозяйства у Баранова имелся!

Всё выставочное устройство и порядок на ярмарке были обязаны исключительно трудам и организаторскому таланту Баранова, но и причиной ухода его впоследствии с поста нижегородского губернаторства послужила, увы, всё та же выставка. Как писали современники, одним из поводов для отставки Баранова послужила его стычка с председателем Ярмарочного комитета небезызвестным меценатом революционеров всех мастей Саввой Морозовым. Вполне возможно, что со стороны Морозова это была хорошо спланированная провокация, имевшая целью устранение не в меру энергичного и популярного губернатора.

Вообще же Нижегородская ярмарка, этот «торгово-промышленный нерв империи», всегда была в центре губернаторских забот Николая Михайловича. В 1884 году он встречал здесь впервые прибывшую в Россию бразильскую торгово-дипломатическую делегацию во главе с маркизом Майя. Через год по инициативе Баранова на ярмарке впервые была организована выставка изделий кустарных промыслов Поволжья.

В 1890 году первый раз прибыли в Нижний Новгород афганские купцы. Закупив товара на крупную сумму, они погрузили его на баржу у Сибирской пристани. Но ещё не успели застраховать, как над Волгой разразилась страшная гроза. Молния ударила в баржу, и весь груз погиб в огне. По просьбе губернатора ярмарочное купечество совершило настоящий «подвиг великодушия», на следующий же день бесплатно выдав «погорельцам» товара на 250000 рублей серебром. Представляете, насколько был велик авторитет Николая Михайловича в обществе?!

В каких только ипостасях не приходилось выступать Баранову за время его губернаторства! Развелось сильное воровство и мздоимство – Баранов устраивает прямо на площади «показательные суды», сам, в присутствии толпы, решая дела как заправский мировой судья, «по совести и беспристрастно». Участились городские пожары – Николай Михайлович не пропускает ни одного, принимая на себя в борьбе с огнём функции брандмайора и лично лазая по крышам с пожарным топором и шлангом. Обветшал старый ярмарочный Главный дом – губернатор составляет архитектурный проект нового (частично использованный впоследствии при перестройке здания)… Кто-то считал, что таким поведением Баранов зарабатывает дешёвую популярность, кто-то говорил о странностях психики губернатора. Однако всем было очевидно, что, вникая во все мелочи, Баранов твёрдо держит руку на пульсе своей губернии.

Необходимо отметить, что Баранов, являясь великороссом и будучи настоящим патриотом России (за что не раз удостаивался звания «губернатора-черносотенца»), не только призывал к национальному согласию, но и решительно выступал против всякого проявления национальной нетерпимости. При этом он не боялся идти на самые крайние меры. Вечером 7 июня 1884 года в Нижнем Новгороде, в заречной слободе Канавино начался еврейский погром. Баранов действует жёстко и быстро, как и положено моряку, не боясь принимать крайне жёсткие и весьма непопулярные меры. Только благодаря энергичным действиям и решительности Баранова погром удалось подавить ещё в самом начале.

В своём рапорте на Высочайшее имя императору Александру III Баранов так сообщал о нижегородском погроме и о своих действиях по его прекращению:

«К числу обстоятельств, о которых считаю долгом своим всеподданнейше подробно доложить Вашему Императорскому Величеству, относится весьма прискорбное событие, бывшее в заречной части Нижнего Новгорода, непосредственно прилегающей к району ярмарки и Московской железной дороге. 7 июня на исходе 10-го часа вечера с телеграфной станции Макарьевской части были ко мне и нижегородскому полицмейстеру отправлены спешные телеграммы: одна – от пристава названной части, а другая – от московского первой гильдии купца еврея Дейцельмана. Обе депеши сообщали, что в момент отправления их начинала образовываться толпа рабочих, угрожающая евреям. Эти телеграммы уже не захватили меня дома, ибо в момент отправления их я, уже получив смутное словесное сведение о каком-то буйстве, будто бы происшедшем в заречной части, поспешил туда уехать вместе с находившимися у меня прокурором Нижегородского окружного суда и нижегородским полицмейстером. В момент отъезда моего из дому я не придавал особенной важности беспорядкам, о которых услышал, объясняя их себе каким-нибудь простым разгромом одного из многочисленных канавинских кабаков, а потому не желал бы и не считал нужным вызывать из лагеря войска. И, садясь лишь на перевоз, так как по случаю разлива рек Оки и Волги мост ещё не был наведён, я с пристани послал начальника речной полиции к начальнику дивизии генерал-лейтенанту Корево просить на всякий случай подготовить две роты к быстрому выступлению из лагеря. В 10 часов с несколькими минутами я был в заречной части города, где ко времени моего приезда успели собраться 18 человек полицейских чинов и одновременно со мной явились прокурор и полицмейстер. Отсутствие луны и освещения в заречной части делало ночь особенно тёмною. Все улицы еврейского квартала были затоплены бушующей толпой, простиравшейся, вероятно, до шести тысяч человек. Первое сборище я застал у разрушенной уже еврейской молельни, около которой было несколько изуродованных трупов и один ещё живой избитый еврей, которого доколачивала толпа. Протискавшись к несчастному и ставши над ним, мне удалось не только остановить остервенелых убийц, но заставить двоих из них помочь полицейским вынести умирающего из толпы и для доставления в больницу положить на приведённого извозчика. Затем толпа послушалась моего приказания и разошлась. Это мне дало надежду, что удастся и в других местах восстановить порядок без употребления военной силы, за которой я послал, как только увидал, что начавшиеся беспорядки имеют серьёзный характер. Подойдя к следующему месту беспорядков, к дому, где помещалась контора названного купца Дейцельмана, все усилия мои, полицмейстера и нескольких подоспевших полицейских чиновников разбились о пассивное сопротивление обезумевшей толпы. Главным образом неуспех свой я объясняю тем, что не было физической возможности перекричать несколько тысяч человек, без умолку оравших „Ура!“ и „Бей!“. В момент моей последней попытки прорваться на лестницу громимого дома в толпе я увидал одного молодого человека, весьма прилично одетого, который ближайшим из толпы показывал окровавленную руку и что-то толковал о пролитии евреями христианской крови. Личность эта показалась мне одним из вожаков и потому было весьма желательно его арестовать. Не будучи в состоянии сделать это силою и не желая бесцельно рисковать горстью бывших со мною полицейских, я сделал вид, что верю в опасность раны на руке, и, выхвативши двух ближайших мужиков, поручил им помочь полицейскому доставить несчастного раненого к доктору на станцию железной дороги. Попытка эта удалась, и мнимо серьёзно раненный, удалённый от толпы, был доставлен в острог. Ныне окончившееся следствие доказало, что сказанный человек был руководителем при разграблении конторы Дейцельмана и ранен был в руку не евреем, а одним из грабителей, по указаниям раненого пытавшимся взломать железный кассовый сундук и впотьмах задевшим топором по руке своего наставника.

Так как имевшимися под рукою чинами полиции по малочисленности их бессмысленно было бы пытаться разгонять толпы там, где они уже успели образоваться, то чины полиции были устремлены для охраны ближайших к месту погрома ещё не тронутых еврейских домов. Боясь, чтобы волнение, возникшее в Канавине, не перекинулось в остальные части города за рекой, речной полиции вменено было в обязанность прекратить на всю ночь сообщение на яликах через реки Оку и Волгу. Благодаря прекрасному исполнению распоряжения этого, толпы рабочих, ночевавших в Нижнем, до утра не знали о буйстве, происходившем в Канавине, и, вероятно, благодаря лишь этому в городских еврейских кварталах всё оставалось в совершенном покое.

В половине второго утра, с наступлением света, бушующая толпа стала стихать, и попытки к новым погромам еврейских жилищ стали до того слабы, что порядок легко мог быть восстанавливаем. В это время появился первый эшелон переправившегося через реку батальона 10-го пехотного полка, и несколько ранее его приехал сам начальник дивизии генерал-лейтенант Корево и командир сказанного полка. Употреблять в дело оружие уже было несвоевременно, и я ограничился расстановкой лишь пикетов солдат и употреблением их для конвоя забранных прежде на месте преступников. Всю же полицию с присоединением к ней взятых со станции железной дороги чинов жандармского корпуса направил для одновременного производства обысков в прилегающих к месту погрома жилищах чернорабочих, кабаках и харчевнях. Обыски эти увенчались полным успехом: найдена и отобрана была масса похищенного имущества и задержано много людей, явно участвовавших как в убийствах, так и в грабежах…

…Счастлив был бы ошибаться, но мне кажется, что если правительство отнесётся недостаточно мощно и строго к происшествиям 7 июня, то событие это может стать первым шагом на пути к новой пугачёвщине. Исходя из этого убеждения, я настоятельно ходатайствовал о применении военного суда, а не суда с присяжными, и просил об ускорении объявления, ежегодно делаемого на время ярмарки Нижнего Новгорода, на правах усиленной охраны и, не ожидая этих прав, со дня же происшествия дозволил себе, превысив власть, применить разные меры, благодаря которым удалось не допустить возобновления так неожиданно и грозно начавшихся было беспорядков.

В последние дни вместо угрожающих писем стали получаться как письменные, так и словесные просьбы об освобождении упомянутых арестантов. В просьбах этих встречаются такие выражения: „Нельзя же наказывать православных за жидов“ и что „беспорядки 7-го июня не были бунтом, а просто народ потешился“. Таковые выражения доказывают только совершенное непонимание народом своих обязанностей, а потому в предупреждение мыслей о возможности начала новых беспорядков, подобно бывшим в Макарьевской части, я прошу господина нижегородского полицмейстера немедленно распорядиться, чтобы участковые пристава и их помощники объявили рабочим, как в помещениях артелей их, так и на заводах и фабриках, находящихся внутри города: во-первых, что жид – человек, а не собака, да и собаку даром не обижают; во-вторых, убийство девяти человек и разграбление жилищ нельзя считать потехой, и, в-третьих, что следует твёрдо помнить, что всякий человек, какой бы веры он ни был, живя в России, находится под покровительством законов царских, и потому покушение на его жизнь и имущество одинаково есть преступление, направленное против воли Государя. Все евреи, живущие в Нижнем Новгороде, крещёные или некрещёные, такие же верноподданные, как и мы все. А потому убийство и грабёж евреев одинаково строго должны быть наказуемы, как такие же преступления, направленные против христиан. При этом господа чиновники полиции должны объявить, что участники в беспорядках 7 июня будут строго наказаны, и из лиц, ныне содержащихся под караулом, несмотря ни на какие просьбы, будут освобождены лишь те, которые судом будут признаны невиновными. И всякие новые попытки к буйству и своеволию толпы будут подавлены самыми крутыми мерами, ибо закон не предоставляет народу права расправляться самому с кем бы то ни было…»

Баранов предпринял самые энергичные меры к недопущению нового погрома, тем более что попытки организации погромов были и в других уездных городах – Балахне, Арзамасе. Он немедленно направил послание духовенству, которое в ближайшее воскресенье в проповедях обратилось с пастырским словом к православным жителям, осуждая и порицая еврейские погромы. Затем Баранов подписал обращение к нижегородскому купечеству с просьбой помочь деньгами пострадавшим семьям, и деньги вскоре были собраны.

В 1891 году, проявив завидное гражданское мужество, Баранов настоял, чтобы «последствия неурожая» были открыто названы голодом и, действуя иногда на свой страх и риск «вне закона», спас Нижегородскую губернию от этого голода.

В 1892 году он в очередной раз принял беспрецедентные меры по борьбе с холерой: создал резервацию на волжском острове и плавучие госпитали-бараки (куда сам, между прочим, бесстрашно наведывался). И уж совсем круто отнёсся генерал-губернатор к первым признакам холерных бунтов, издав категорический приказ со словами: «зачинщиков повешу на глазах у всех и на месте».

Всей этой кипучей и предметной деятельностью Баранов остановил паническое бегство участников и гостей Всероссийской ярмарки, то есть фактически спас «торгово-промышленный нерв России». Проведение этого важного мероприятия, «стоившего казне и частным лицам более двадцати миллионов», оказалось, кстати, и последним крупным делом нижегородского генерал-губернатора в 1896 году.

Практически безраздельно правя в богатейшем городе страны, Баранов так и остался на всю жизнь бессребреником.

«Всё в жизни проделал, – грустно признавался гордый генерал-губернатор, – одно никогда не был в силах сделать – это заплатить долги». Семья Барановых с трудом сводила концы с концами, что, впрочем, не мешало её главе использовать личные деньги на государственные и общественные нужды, как это было, например, при покупке тёплых одеял для холерных больных. Бескорыстие Николая Михайловича заходило столь далеко, что он наотрез отказался даже принять от имени Нижнего Новгорода и его первого богача Бугрова благодарственный альбом, весь усыпанный алмазами «за труды по спасению торгово-промышленной выставки 1892 года». А ведь казна получила в тот год от её проведения более 20 миллионов рублей дохода!

Осенью 1897 года «отцы города» и вся городская общественность в торжественной обстановке прощались с Его Высокопревосходительством генерал-лейтенантом Барановым. Нижегородский губернатор, получивший назначение на присутственную должность в 1-м департаменте Правительствующего Сената, покидал дорогие его сердцу края, где правил властной рукою более четырнадцати лет…

Эпитафия герою

Некоторое время Баранов ещё стремился вернуться в «большую политику» и посылал «на верх» различные проекты, всегда разумные, а зачастую и весьма оригинальные. Но новое царствование вывело на авансцену российской политики новые лица. Поколение Баранова уже принадлежало истории.

Далеко не все понимали масштаб личности бывшего командира «Весты». Многие современники считали его самодуром. Другие, наоборот, были твёрдо убеждены, что Баранов «своею изумительною деятельностью, неустанным трудом и разумным образом действий показал всей России наглядный пример, что может создать администратор, действительно стоящий на высоте своего назначения и постоянно пребывающий на страже интересов правительства и общества».

Известный отечественный историк костромского дворянства А. А. Григоров в своём очерке о Баранове писал: «Несмотря на заслуженную популярность среди народа, Н. М. Баранов имел и немало врагов и завистников как из лагеря „левых“, видевших в нём защитника самодержавного строя и необузданного самодура, вносившего столько сумятицы в подведомственные ему учреждения, так и среди „правых“, считавших Баранова „красным“ и либералом. По-видимому, Баранов был и в самом деле редким для тогдашней России губернатором, человеком весьма широких и разнообразных дарований, принёсших много пользы».

В «Военной энциклопедии» И. Д. Сытина удачно сравниваются генерал Баранов и адмирал Макаров, авторы находят, что карьера обоих началась почти одновременно на Чёрном море, а главное – оба они «были тружениками, изобретателями в лучшем значении этого слова, настоящими военными людьми, рождёнными администраторами и полководцами». Надо сказать, что такая высокая оценка Баранова была во многом обусловлена прежде всего его деятельностью на посту нижегородского генерал-губернатора.

Скажу честно, что мне очень симпатичен этот неугомонный и бескорыстный, талантливый и конфликтный моряк, изобретатель и государственный деятель – Николай Михайлович Баранов. Какое счастье для страны, у которой есть такие питомцы!

Умер Баранов в курортном местечке на берегу Балтийского моря Гунгербурге в ночь на 12 августа 1901 года. Начиналось совсем иное время и иной век. В некрологе потомкам осталась следующая многозначительная запись: «Баранов был не прожектёр, а исполнитель, и верил в человека, в русского человека». Лучше сказать об этом удивительной личности, пожалуй, нельзя!

Прошли многие годы, но и сегодня даже упоминания Баранова не переносят либералы, именуя его не иначе как отъявленным черносотенцем. Не жалуют Баранова и многие так называемые «государственники», именуя его авантюристом. А он просто любил Россию и старался быть ей полезным везде, куда его направляли.

Вскоре после смерти на Чёрном море был спущен на воду эскадренный миноносец с надписью золотой вязью «Капитан-лейтенант Баранов». Увы, надгробие Баранова в Новодевичьем монастыре до наших дней не сохранилось. Не сохранилось, к сожалению, и традиция давать ныне в нашем флоте имена подлинных героев российского флота кораблям, а потому нет сегодня у нас корабля с именем «Капитан-лейтенант Баранов» на борту и, может быть, уже никогда не будет.

Content

Владимир Виленович Шигин
Капитан-лейтенант Баранов

Капитан-лейтенант Баранов

Неугомонный лейтенант

Ветры Чёрного моря

Звёздный час

Лавры победителя

В боях и походах

Дело «Весты»

На перепутье

Первый на ярмарке

Эпитафия герою