Андрей Анисимов

Близнецы 5. Завещание сына

Пролог

Первый раз громыхнуло далеко, но в кухне все же колокольно зазвенели стекла.

– Ой, что же это делается, Васенька? – испугалась Галина Сергеевна.

– Наши идут. Генерал Грачев со своей ратью, – невесело пошутил супруг и потянулся за сигаретой. В последние недели он высасывал в день по две пачки «Примы»…

Страшное слово «война» перебралось в сознание из сопливого детства. У Василия Протопелина оно ассоциировалось с червяками товарных вагонов, из которых, пошатываясь, выходили люди в шинелях и стоптанных сапогах. В ватники с валенками их наряжали потом. Многие хромали или имели повязки. В Барнаул эвакуировали заводы из центральной России. Первые эшелоны Протопелин не помнил. Он был слишком мал. Запомнились товарняки сорок второго и сорок третьего. На них везли рабочую силу. Непригодные фронту, раненые, контуженые, искалеченные мужчины становились к станку, заменяя умерших или тех, кто возвращался на передовую. Еще та «детская» война запомнилась надрывным криком соседок, получавших очередную похоронку. Женщины вопили в голос, а мама опускала глаза. Она будто стыдилась того, что папа еще жив. Потом голосила мама, а Вася прижимался к ее ногам и дергал за юбку.

Помнил он и День Победы с распустившимся багульником, гармошкой и салютным баритоном диктора Левитана из черной тарелки радио, За победой, в красном галстуке, маршировало голодное послевоенное детство. За него пионерам полагалось благодарить товарища Сталина. Постепенно слово «война» перекочевало на экраны кинотеатров и во двор. Мальчишки носились с палками, изображавшими автоматы, и никто не хотел быть немцем.

Мужчин после войны не хватало. Мама переехала в лесхоз и стала лесником. Это было самое счастливое воспоминание тех лет, хоть в школу и приходилось топать за семь километров. Но мама получала хорошую зарплату, и им полагался паек. Потом, Василию как раз исполнилось двенадцать, в лесхоз пришел новый начальник с высшим образованием, а маму сделали рабочей. К начальнику он сперва испытывал ревность и обиду за маму. Но постепенно чужой мужик заменил Василию отца. Мама жила с ним, как теперь говорят, в гражданском браке. Протопелин превратился в пасынка, но с начальником подружился. Тот понимал лес и научил таежной науке мальчика. Он и посоветовал ему поступать в лесной техникум. Василий переехал в городское общежитие, и детство кончилось.

С Галей студент познакомился на танцплощадке. Она лихо отплясывала фокстрот и целовалась взасос. В девятнадцать они поженились. После техникума оба уехали в лес. Василий Валерьянович получил должность егеря в заповеднике неподалеку от областного центра. Место считалось лакомым, потому что областные и городские начальники наезжали в заповедник пьянствовать. Для тех, кто умел скрасить отдых местным царькам, перепадали сладкие крохи. Но молодой егерь к их числу не принадлежал. Там и крутануло в его судьбе. Но это относилось уже к взрослой жизни, и слово «война» успело забыться. Его заменило не менее страшное слово «тюрьма»…

Рядом на улице стреляли из автомата и орали по-чеченски. К выстрелам в городе за последнее время привыкли, даже женщины перестали вздрагивать. Выстрелы и ругань смолкли. В наступившей тишине завыли собаки. Затем опять громыхнуло. Снаряд разорвался ближе, и окна зазвенели во всей квартире. С потолка посыпались куски штукатурки.

– Господи, Васенька, погибнем, родненький! Пойдем в подвал. Я боюсь, – запричитала Галина Сергеевна.

– Дождемся Настю и пойдем, – пообещал Василий. Окурок жег пальцы, он и не заметил, как сигарета сдымилась. Запалил следующую. В третий раз громыхнуло не так близко, но с потолка снова посыпалось и потух свет.

– Зачем ты отпустила девчонку? Знаешь, что чечены лютуют, и отпустила, – проворчал Протопелин, зажигая керосиновую лампу. Электричество при Дудаеве и без пальбы часто отключали, и лампу жильцы держали наготове.

– Она же в соседний дом, к Любаше. Как не пустить? Не может же взрослая девушка сутками сидеть в квартире, – оправдывалась жена.

Разрывы участились. Стало трудно понять, где падают снаряды, гремело со всех сторон. Протопелин ощутил дрожь в утробе. Дрожь поднималась от пола, ползла со стен.

Настя ворвалась в дверь вся в слезах.

– Чечены? – бросился ей навстречу Василий Валерьянович.

– Нет, папа. Чеченцы попрятались. Заряд в четырнадцатый дом ударил. Там Ленка Медведева с ребятами. У нее день рождения. Я на Петьку обиделась и не пошла. Понимаешь, дом упал, их всех завалило! И Петеньку… – Девушка не могла говорить, ее душили рыдания. Рвануло где-то совсем рядом. Стекла со звоном брызнули на пол. Лампа погасла. Василий Валерьянович вдохнул вкус пыли, в горле запершило.

– Живы? – спросил он. В темноте продолжала всхлипывать дочь. Жена молчала. – Галя, ты жива?! – Заорал он, пересиливая грохот.

– Жива, только присыпало чуток. Помоги подняться.

На лестничной площадке густо висела пыль. Они осторожно спустились вниз, выбрались на улицу, перебежали в соседний дом, протиснулись в маленькую железную дверцу и, держась за стены, на ощупь пробрались в низкий сырой подвал. Раньше в нем жильцы хранили картошку. Протопелин нашел в углу свободное место, расстелил пальто и усадил жену с дочерью. В импровизированном бомбоубежище стоял полумрак, только в глубине у стены светил чей-то фонарик. Поначалу Василий Валерьянович лиц не разглядел. Но глаза к полумраку понемногу привыкли, и он распознал соседа.

– Тихон Андреевич, ты?

– Я, Валерьяныч. Дожили. В мирное время от бомб хоронимся. Проклятая власть. При большевиках порядок был. Жил бы Иосиф Виссарионович, он бы всех черных в товарняк да в тундру… – Василий покривился, но сосед реакции Протопелина в темноте не заметил. – Эти паскудники и не пикнули бы, – развивал мысль Тихон Андреевич: – Я бы их сам, буть моя воля…. – Но договорить не успел.

Снаряд угодил в дом. Страшный грохот и вспышка – последнее, что ощутил Протопелин.

Сколько времени прошло, он не знал. Очнулся от боли в правой руке. Попробовал ей пошевелить и не смог. Левой потрогал темноту и ощутил нечто теплое, влажное, тяжелое. Он приподнял это нечто и освободил онемевшую руку. Полежал еще несколько минут. Достал из кармана зажигалку. Дрожащий огонек осветил груду бетона, из-под которой торчали женские ноги. Протопелин узнал обувку жены и дочери. У соседа половину черепа снесло, теплое и влажное – это кровь Тихона Андреевича. Ощупал себя: вроде все на месте. Попытался встать. Не удалось. Плита нависла над самой головой. Лег обратно и заплакал. Плакал беззвучно, не вытирая слез.

Гали больше нет. Нет и Настеньки. Жена и дочь – единственные близкие ему люди. Галя дождалась мужа из тюрьмы и потом никогда не попрекала. Хотя хорошей работы на воле он так и не получил. Судимость – пожизненное клеймо. А вины не было. Была принципиальность. Егерь услышал пальбу и побежал на звук выстрелов. Партийный босс завалил оленя. Протопелин застал его над тушей. В заповеднике охотиться запрещалось, но начальству законы не указ. Василий видел, что олень жив, и поспешил на помощь.

– Не тронь, мой трофей! – прорычал красный вельможа.

– Браконьерите в заповеднике! А еще член партии, – пристыдил егерь. – Вы задержаны.

– Я тебе, мать твою, покажу, задержаны! – прошипел стрелок и позвал охрану. Протополина скрутили и отняли ружье. Из его ружья добили оленя, а самого сдали в прокуратуру. Потом суд. Из трех отсидел год. Выпустили по амнистии. Видно, секретарю обкома стало стыдно. Выйдя на волю, Протопелин хотел снять судимость, писал в разные инстанции, даже в газету. Никто не хотел верить…

Над развалинами нарастал новый звук, глухой и монотонный. Василий Валерьянович прислушался. Танки, – понял погребенный вдовец.

Прошло еще несколько часов. В разрушенном подвале посветлело. Где-то сбоку в трещине проявилось небо и силуэт крыши. Это была крыша его пятиэтажки. Дом после артобстрела уцелел. «Господи, зачем я их увел сюда!» – терзал он себя, но плакать больше не мог. Слезы кончились, как кончается вода в кувшине. В проем пробился луч солнца. Нош жены и дочери теперь он видел отчетливо. Рядом стыл окровавленный сосед и что-то сжимал в руке. Протопелин потянул из онемевших пальцев и увидел паспорт. Первую страницу залила кровь. Василий Валерьянович полез во внутренний карман, добыл свой паспорт и вложил в руку соседа.

– Есть тут, блядь, кто живой? – В просвете возникла голова в каске.

– Есть. – Протопелин старался крикнуть, но крика по получилось.

– Кажись, есть. Славка, вали сюда, плиты раскидаем.

– На х… надо. Пусть спасатели с саперами раскидывают, отце на мину нарвешься, – ответил невидимый Славка. Василий Валерьянович уже решил, что помощь прошла стороной, но ошибся. Несколько солдатиков разгребали завал.

– Ты кто, чурка?

– Не видите, что ли, ребята, русский я. Пенсионер.

– Тут разве разглядишь… Ты, дед, так замаскировался, что и сам черт не разберет. – Протопелина выволокли на воздух: – Документы при тебе?

– При мне, – простонал спасенный и протянул паспорт погибшего соседа.

Часть первая

Визит к врачу

– Ну вот, господа, можем считать вопрос решенным. – Николай улыбнулся и пожал руки партнерам.

– Вы большой молодец, Грыжин. С вами приятно иметь дело. Нас беспокоит один момент – казахстанская нефть не очень качественная. Не возникло бы проблем с переработкой. Германское оборудование весьма чувствительное, – улыбнулся в ответ Курт Борофф.

– При чем тут Казахстан? Они вольют свою нефть в общую трубу, а вы получите в Новороссийске сырье отменного качества, – заверил Николай и проводил довольных немцев до дверей офиса.

Вернувшись в кабинет, он вызвал к себе Юлю. Секретарша вошла с блокнотом и, не дожидаясь вопроса, принялась быстро докладывать:

– В шестнадцать двадцать встреча в бизнес-центре с представителями фирмы «Оникс». В семнадцать прием в посольстве Украины. Там будет Усовиченко, вы хотели его видеть. В девятнадцать ноль-ноль вы здесь принимаете Яноша Шкора из Будапешта. Он везет на подпись контракт. Вы просили организовать кофе и непринужденную обстановку. В двадцать телефонные переговоры с Нью-Йорком. Сейчас у вас семьдесят пять минут свободного времени.

– Позови мне Петровича, – попросил Грыжин и, вытащив из шкафа гантели, занялся физическими упражнениями.

На пороге Петрович выжидательно замер.

– Дай мне ключи от «волжанки», я сам сгоняю домой и отвезу Никитку на музыку. Вечность не видел ребенка, – попросил Грыжин пожилого водителя. Тот было полез в карман за ключами, но вдруг что-то вспомнил и ключи вынимать не стал:

– Коля, а ты права поменял? Со старыми уже неделю ездить нельзя, штрафуют. Они и талон предупреждений опять ввели.

– Кажется, эту волокиту продлили, – возразил молодой предприниматель, убирая гантели.

– Продлили срок обмена. А выезжать со старыми правами нельзя, – настаивал Петрович.

– Ненавижу бюрократическую канитель, – поморщился Грыжин. – Что для обмена надо, ты помнишь?

– Медицинскую справку, справку из психдиспансера плюс старые права. Я бы тебе помог, но документ положено получать лично. Вот Батко вчера права поменял. По-моему, у него вышло довольно быстро. А Мите с одной рукой особое разрешение требуется.

Николай хотел вызвать начальника охраны, но не стал, вскочил с кресла и быстро зашагал в кабинет бывшего афганца.

– Я сразу получил справку в ведомственной поликлинике, без всякого диспансера. Заплатил триста в кассу и получил. И народу никого. Меня даже врач не смотрел. Сестра все сама устроила. У них это налаженный процесс.

Да, на сегодня ребенок отменяется. Грыжин записал адрес и покинул кабинет охранника. Через минуту он сидел в машине. А через пятнадцать Петрович доставил шефа к панельному типовому школьному зданию в переулке за Ленинским проспектом. Над парадным имелась табличка, оповещавшая, что здесь расположена вовсе не школа, а поликлиника СВТ (Союза Высоких Технологий). В холле не пришлось ни о чем спрашивать. Объявление со стрелочкой, указывающей водителям на второй этаж, висело напротив входа. Николай постучал в двадцатый кабинет и, услышав «входите», открыл дверь. За столом сидела по-купечески полная ладная молодка в белом халате и по-доброму улыбалась:

– Фотографии при вас?

– А нужно? – огорченно поинтересовался клиент.

– Да, две. Но вы не расстраивайтесь. В универмаге «Москва» вам тут же их отпечатают. Мы всех туда посылаем.

Грыжин поблагодарил и вернулся в машину.

– Что же ты, Петрович, про карточки не сказал? – укорил он водителя.

– Забыл, старый дурак. Прости, Коля.

– Жми во всю. У нас с тобой тридцать минут и сорок пять секунд в запасе.

Универмаг от поликлиники находился метрах в трехстах. Через минуту Петрович вырулил к магазину с тыла, а через семнадцать Грыжин снова открыл дверь двадцатого кабинета. На сей раз там, кроме полненькой медсестры, сидел мужчина лет сорока в докторской шапочке и тоже в белом халате. Медсестра показывала ему какие-то бумаги.

– Мне подождать? – спросил Грыжин, предвидя очередную задержку. И, не дожидаясь ответа, полез в карман за мобильным телефоном, чтобы предупредить партнеров о возможном опоздании.

– Светочка, я вижу, наш пациент торопится. Отпусти его, я никуда не опаздываю, – любезно разрешил врач.

– Вы знаете, что у нас справка стоит триста рублей. Оставьте ваш паспорт с фотографиями и спуститесь в регистратуру. Пока вы оплатите, я успею справку оформить, – любезно предложила Света.

– Видите, у нас без бюрократизма. – Доктор подмигнул. – Кстати, чем вы занимаетесь, молодой человек?

– Работаю в бизнесе, – коротко ответил Николай, убирая мобильник назад в карман. Доктор снял очки и внимательно оглядел Грыжина.

– Вы в последний раз давно обращались к медикам? – Клиент не сразу понял смысл вопроса, и врачу пришлось повторить.

– Когда получал права. Это было десять лет назад. – Припомнил молодой предприниматель.

– Давайте, я вас посмотрю. Вы по своей воле к нашему брату не придете, а тут уж за одно. Мне не очень нравится желтизна ваших щечек.

Грыжин пожал плечами и, выложив медсестре паспорт с карточками, послушно побрел за доктором. Они миновали коридор, поднялись на третий этаж и врач, отперев свой кабинет, пропустил пациента вперед:

– Снимите пиджачок, галстучек, рубашечку и прилягте вот сюда. – Врач указал на низкую лежанку, покрытую поверх простыни прозрачной клеенкой. Николай быстро разделся и улегся. – Меня зовут Валентином Аркадьевичем, я заместитель главного врача и в основном занимаюсь диагностикой. Сотрудники системы СВТ обслуживаются у нас бесплатно. На справках для пришлых автомобилистов наша бедная поликлиника имеет возможность немного подработать, вот меня главный и подрядил. Мы понимаем, что к нам приходят за бумажкой, и обычно я стараюсь не беспокоить приходящих осмотром. Но раз вы мне попались, я решил для вас сделать исключение.

Говоря все это, он внимательно ощупывал Николаю шею и грудь, мял живот, словно проникая своими жесткими пальцами внутрь тканей. Грыжин молча терпел. Наконец врач закончил, но продолжал сидеть рядом, о чем-то раздумывая. От него пахло мылом и резким одеколоном.

– Можно одеваться? – не выдержал затянувшейся паузы Николай.

– Подождите. – Врач вздохнул и отсутствующим взглядом уперся в стену. – Ладно, вставайте, накиньте рубашечку и пошли на рентген. Мне надо проверить свои ощущения техникой.

Грыжин редко болел. Даже когда жена и сын лежали с гриппом, инфекция к нему не приставала. Если не считать насморка, который иногда настигал, особенно в первые дни зимы, Грыжин не помнил за собой других недугов. Да и насморк его организм побеждал за несколько суток. Обращаться с такими пустяками к врачу и в голову не приходила Поэтому возня вокруг его персоны Николая озадачила. Он проследовал в кабинет рентгенолога, отстоял сжатый холодными стеклами в темной камере, затем пролежал под объективом какого-то иноземного аппарата, посылающего его внутренности на большой экран, и вернулся в кабинет Валентина Аркадьевича. Тот сидел за столом, поскольку успел вернуться раньше, и разглядывал на свет темные листы рентгеновских снимков:

– Одевайтесь и слушайте меня внимательно. Обычно пациентам этого говорить не принято, – скорбно заговорил врач.

– Вы не дадите мне справку, – не понял серьезности тона доктора Николай.

Валентин Аркадьевич встал из-за стола, подошел и положил свою жесткую руку Грыжину на плечо:

– Справочку дадут. Но долго ездить вам не придется…

Супруга с домработницей доживали последнюю неделю на даче, и отставной генерал, оставшись в городе, вел холостяцкую жизнь. Обычно это Ивана Григорьевича не угнетало. Без своих женщин он обходился легко, даже получал некоторое мальчишеское удовольствие от возможности резать колбасу на полированном столе и заставлять мойку немытой, посудой. Да и заначенную бутылку армянского коньяка не приходилось прятать за томиком графа Толстого в шкафу своего кабинета. Правда, без риска быть застигнутым удовольствие остроту теряло, вот и сегодня генерал, перед тем как улечься спать, позволил себе всего пятьдесят граммов. Но заснуть не удавалось. Встреча с сыном оставила тягостное чувство.

Иван Григорьевич ворочался на перине супружеского ложа, кряхтел и наконец поднялся. Не зажигая света, долго водил ступнями в поисках шлепанцев, нащупал, обулся, но понял, что спутал тапки. Ма-тюгнувшись, поменял их местами и встал с постели. В темноте покинул спальню и направился на кухню. Чайник еще не остыл. Иван Григорьевич поджег под ним конфорку и уселся за стол. Припомнились слова Коли: «Папа, я знаю, ты Соню всегда любил больше». – «Соня – дочь, а девочек отцы всегда балуют», – возразил он сыну. Но Иван Григорьевич знал, что лукавит. Соня с рождения была его любимицей, и боль за нее до сих пор не отпускает сердце. Однако Николаю знать это не обязательно. Теперь, когда сын стал самостоятельным преуспевающим мужиком, по горло занятым своими делами, они виделись редко и друг от друга отдалились. С этим ничего не поделаешь. Жизнь стала суровой, на сентиментальные слюни времени нет. Но Грыжин не мог отрицать, что и в детстве Коля был обделен отцовской лаской. Зато мать в мальчике души не чаяла, да и сейчас миниатюрная генеральша при виде сына пускает слезу умиления. А Сони больше нет…

Грыжин, вспомнив о дочери, шмыгнул носом и полез в карман за платком. Но в ночной пижаме карманов не предусмотрели. Иван Григорьевич подошел к раковине, смачно высморкался под струей холодной воды, ополоснул лицо и утерся чайным полотенцем. За подобный проступок, будь на месте домработница, ему бы не сдобровать. Варя браниться умела и в выражениях не стеснялась. В деревне под Новгородом, где они оба родились, ненормативной лексикой пользовались виртуозно.

Генерал покосился на закипевший чайник, достал из буфета персональную кружку с дарственной надписью, но чая наливать не стал. Ощутив неприятную духоту, подошел к окну и, раскрыв его, поглядел на ночной город. В соседних домах, несмотря на позднее время, окон светилось предостаточно.

– Не спят, бездельники, – проворчал Грыжин. И вдруг схватился за сердце.

Он, как и его сын, никогда ничем не болел и по этой причине лекарствами не пользовался. Иван Григорьевич знал, что в тумбочке супруги имеется целая аптека, но какими снадобьями успокаивают отцовское сердце, понятия не имел.

Сердце генерала заныло не случайно. Грыжин впервые испугался за сына.

С потерей дочери он смирился, хотя продолжал страдать по Соне и вспоминал ее каждый день. Гибель дочери была ужасной, но Грыжин полагал, что она расплатилась за свой грех. Соня когда-то из ревности застрелила мужа. За ее преступление отсидел пасынок Сони Эдик Кадков. Выйдя из тюрьмы, он мачехе отомстил. Кадков был мерзавец, но на ненависть к Соне право имел.

Николай – совсем другое дело. Сын шел по жизни прямо. Всего добивался своим упорством и способностями. Грыжин знал, что Николай работает в фирме близкого друга, его тезки, Аксенова, и за сына никогда не волновался. Но вчерашний визит наследника Ивана Григорьевича встревожил. Коля явился в офис без звонка. Сыскное бюро подполковника Ерожина, где отставной генерал Грыжин служил консультантом, до этого взрослое чадо посетило всего один раз. Это случилось несколько лет назад, когда Грыжин-младший пришел на праздник по случаю открытия бюро. И вот сегодня явился с Ни-киткой. Генерал сыну и внуку очень обрадовался. Он уже несколько дней оставался в бюро единственным сотрудником и скучал. Подполковник Ерожин уехал к родственникам жены на Волгу. Молодой сыщик Глеб Михеев укатил охотиться на родину, в вологодские леса, и визит Николая оказался весьма кстати. Но радость от встречи быстро улетучилась. Коля сказал, что у него к отцу дело, они оставили Никит-ку за компьютером генерала и перешли в директорский кабинет Ерожина.

– Папа, вот тебе конверт. Спрячь его в надежном месте. Откроешь, если со мной что-нибудь случится. – Николай достал из кейса конверт и протянул отцу. Грыжин вопросительно посмотрел в глаза сына, но ни страха, ни волнения там не заметил. Коля выдержал отцовский взгляд спокойно. – Не бери в голову, отец. У меня все в норме. Это на всякий случай, – ответил он на молчаливый вопрос родителя. Грыжин покачал головой и убрал конверт в сейф. Затем они поговорили о пустяках, и сын протянул руку: – Пока, пора работать.

Иван Григорьевич проводил Колю и донес внука до машины. За рулем директорской «волжанки» сидел Петрович. Бессменный водитель Ивана Вячеславовича Аксенова теперь чаще обслуживал Николая. Хоть Аксенов формально и числился директором, на деле фирмой давно руководил молодой Грыжин. Дождавшись, когда автомобиль скроется из виду, Иван Григорьевич вернулся в офис. Он весь день не находил себе места, а ночью страдал бессонницей.

Сердце понемногу отпустило. Генерал закрыл окно, выключил газ под выкипающим чайником и вернулся в спальню. «Надо поговорить с Аксеновым», – подумал он и, приняв решение, уснул. Спалось маятно. Старик ворочался и сильно храпел. Когда супруга ночевала рядом, его храп ее будил, и Галина Игнатьевна щекотала мужа, пока тот не находил более удобной позы. Но жены рядом не было, и генерал храпел на всю квартиру.

Проснулся он, как всегда, на рассвете, но вставать не торопился. Вчерашний визит сына со странной просьбой тут же восстановился в памяти. Грыжин лежал и думал о Коле. Рос Николай без особого участия отца. Когда мальчик перешел в девятый класс, Грыжина назначили заместителем министра внутренних дел. Если и до этого он приходил домой в основном только спать, то, переехав с Петровки на Октябрьскую, в министерский кабинет, домашних видел раз в неделю, по воскресеньям. В школу иногда ходила жена, и всегда после таких походов долго рассказывала, как учителя нахваливают их мальчика. Если Соня училась кое-как, то Николай переходил из класса в класс круглым отличником.

За все время учебы сына Грыжин в школе так и не побывал. Еще в Новгороде он отвез на оперативной машине мальчика с женой первого сентября в первый класс и, не покидая кабины, поспешил на работу. Через год полковника Грыжина перевели в Москву, тут ему и вовсе было не до парня. Совмещая работу с учебой в Академии внутренних дел, Иван Григорьевич не имел на детей ни времени, ни сил. Годы мелькали быстро. Грыжин еле успевал отмечать вехи своей биографии.

…– Папа, у тебя новый мундир? – удивился как-то сынок, увидев отца в генеральской форме.

– Растем, Колян, – ухмыльнулся в ответ родитель.

О том, что сын поступил в Плехановский, отец узнал ровно через полтора года, за воскресным завтраком. Он считал, что сын грызет науку в МГУ, на юридическом, куда поступил после школы. Но сын через год сменил вуз, и родитель этого не заметил. Закончил институт молодой Грыжин уже в новой стране. Через два года Николай пригласил отца на свою свадьбу. Тогда Иван Григорьевич впервые посетил квартиру сына… Он даже не помнил, когда тот переехал в собственное жилье.

– Ты, видно, деньгу зашибаешь хорошую? Смотри, не окажись в моем ведомстве… – проворчал тогда папаша, оглядывая апартаменты отпрыска.

Серьезно поговорили отец и сын после рождения внука.

– Тебе нравится работать на карман? – спросил он сына, уже изрядно разгорячившись любимым армянским коньяком.

– Мне нравится, папа, шевелить извилинами, – ответил Коля. – Понимаешь, место начальника отдела мне уже тесновато. Топчусь на месте.

Грыжин только хмыкнул, но слова сына в голове засели. Отмечая свой уход на пенсию, он о них вспомнил и порекомендовал Колю своему другу Аксенову. Иван Вячеславович тогда находился в тяжелом положении. Аксенов с трудом вышел из запоя, дела в своей фирме запустил и жаловался, что боится оказаться за бортом. Николай Грыжин спас фирму. Она утроила обороты и сменила офис. Вместо девяти сотрудников в их компании сейчас служило около двухсот человек. Николай Грыжин стал мозгом и мотором фирмы. Аксенов не раз предлагал заместителю стать генеральным.

– Эта ваше детище. Меня положение заместителя вполне устраивает. Соберетесь на пенсию, поговорим, – отказывался Грыжин. Молодой человек не дипломатничал. Должность его вовсе не волновала. Аксенов давно сделал зама своим компаньоном, и Николай работал на пределе, чего и искал по жизни.

Никаких пессимистических настроений генерал за сыном раньше не замечал. Престарелого родителя даже немного раздражало рациональное начало в своем взрослом ребенке. Николай вырос человеком дела и только дела. Оттого и просьба сохранять конверт, «пока со мной что-нибудь не случится», старого генерала встревожила. Без серьезной причины сын с подобной просьбой к нему бы не пришел.

В начале девятого Грыжин позвонил Ивану Вячеславовичу:

– Тезка, что-то мы давненько не виделись, – начал он разговор издалека.

– Грыжин, старый черт, ты еще жив?! – обрадовался Аксенов.

– Твоими молитвами, – пробасил генерал. – Хоть бы в гости пригласил? Все же мы почти родня.

– Приезжай завтракать. Мама вчера такой студень сработала, пальчики оближешь, – откликнулся Аксенов.

– Ты на работу не собираешься? – удивился генерал.

– А ты? – тем же тоном поинтересовался старый друг.

– Я – да. Твои зятьки разъехались, один отдуваюсь.

– Позавтракаем, и заступай на пост. Мы с тобой можем иногда и задержаться. – Судя по интонации, Аксенов ухмыльнулся. – Через двадцать минут спускайся, я за тобой машину вышлю.

– Петровича? – предположил Грыжин.

– Петрович твоего сынка возит. У меня теперь шесть водителей. Толика на микроавтобусе жди. В номерном знаке три семерки, не ошибешься.

Толик появился возле подъезда ровно через двадцать минут. Как ему удалось добраться за это время по утренней Москве, Грыжин поначалу не понял. И, лишь проехавшись в «Фольксвагене», сообразил, что Толик – циркач за рулем.

– Ты случайно не псих? – спросил генерал, с трудом удерживаясь на виражах.

– Николай Иванович всех водителей с Дмитровского полигона набрал. Мы в прошлом испытатели, поэтому не беспокойтесь. Только держитесь крепче, – успокоил Толя.

Грыжин вцепился двумя руками в переднее кресло и не успел прийти в себя, как они оказались на Фрунзенской набережной. Дверь открыл сам хозяин. Аксенов сжал генерала в объятьях, затем оглядел, похвалил за бравый вид и проводил в столовую. Марфа Ильинична хлопотала у стола.

– Прости, матушка, даже цветочков купить не сообразил. Лихач Толик последние мозги из башки вытряс. Я от страху еле досидел, – пожаловался Грыжин, целуя старой вдове руку. Он отметил, что Марфа Ильинична подалась, как-то уменьшилась, съежилась. Некогда мощная и объемная, генеральша превращалась в маленькую старушку. Но властный тон сохранила.

– Ты, генерал, что-то с годами трусоват стал. Я и то ездить с Ванькиными лихачами не трушу. Но согласна, больно шустры, – посетовала Марфа Ильинична, усаживая гостя за стол. Генерал устроился на стуле и почувствовал нечто мягкое и теплое у себя на коленях.

– Фауст, и ты жив! – обомлел Грыжин, обнаружив там рыжего пушистого кота.

– А чего ему сделается. Он теперь на новых заморских кормах млеет. Хека больше не желает употреблять. Нагляделся со мной по телевизору на рекламу, – серьезно доложила вдова, накладывая на тарелку гостю своего знаменитого студня.

– По рюмочке не откажешься? – Аксенов приподнял графинчик синего хрусталя и выжидательно посмотрел на друга.

– С утра водку пить грешно, но студень без нее родимой и вовсе богохульство, – согласился генерал, подвигая серебряную рюмочку. – А где Лена? – поинтересовался он, с удовольствием закусив водку студнем.

– Все нас бросили. Жена с Надей и твоим Ерожи-ным на Волге прохлаждаются. Не выдержало ее сердечко. Приревновала Елена Николаевна внучат к тамошней бабушке и укатила.

– Бросили, бросили… Ты-то с матерью. А я один как перст. Жена с Варей на даче. В офисе никого. Я же с твоими зятьями работаю. Выходит, мы оба брошенные.

– Да, переплелось у нас с тобой, Грыжин, служебное с личным. Но должен похвалить твоего сына. Живу как у Христа за пазухой. Даже совестно, вроде я директором считаюсь, а толку от меня как от козла молока. Все Николай.

– Ну это нормально. Мы с тобой отслужили. Пускай теперь детишки попрыгают, – усмехнулся Иван Григорьевич. – Кстати, как там Коля? Был вчера у меня сын с внуком. Что-то он мне не понравился.

– Внук? – удивился Аксенов.

– Да нет, Никитушка – парень бой. А вот сьшок выглядел кисло, – пояснил Грыжин. – Я уж решил, что-то у вас не заладилось…

– Не замечал. Колька сейчас такой контракт с немцами провернул, я только тыкву почесал. Три компании лезли, а он добился.

– А конкуренты, случаем, бомбочку вам не готовят? – насторожился Иван Григорьевич.

– Нет, – уверенно возразил Аксенов. – Это все мужики крупные и над криминалом. У нас со всеми прекрасные отношения и выгодные совместные проекты. Наша удача и им на пользу.

– Верно генерал говорит, кислый Николай в последнее время, – вмешалась Марфа Ильинична. – Заездил ты, Ваня, парня. Пора ему отдохнуть. Два года без отпуска и верблюд не выдержит.

– Так сейчас он и собрался в отпуск, – ответил Аксенов матери.

– Мне вчера Коля ничего не сказал, – удивился Грыжин. – Куда же он собрался?

– Мы с твоим сыном эту тему не обсуждали. Но поскольку он вынул из фирмы двадцать пять тысяч баксов, погулять, видно, задумал на славу, – беззлобно проворчал Аксенов.

После завтрака генерал вернулся в бюро, на Чистые пруды. Он уселся за свой стол и машинально включил компьютер. На экране появился странный текст: «Оловянные с мьичькjком wкрывпода». Прочитав бессмысленное предложение, Грыжин сперва силился понять, откуда взялась эта тарабарщина. И лишь вспомнив, как вчера его внук упражнялся на компьютере, сообразил, что взирает на творчество шестилетнего Никиты. Иван Григорьевич облегченно вздохнул и улыбнулся. Ребенок тешился, пока он беседовал с Николаем. Но улыбка на лице старика надолго не задержалась: с внуком приехал. Не припомню, чтобы Коля днем гулял с Никиткой. Нет, явно с ним что-то происходит.

Беспокойство за сына после визита к Аксенову не прошло. Почему сын умолчал об отпуске? Куда он собрался укатить на двадцать пять тысяч долларов? Уж не в Африку ли на львиную охоту, если перед поездкой принес конверт с завещанием?

Грыжин подошел к сейфу, извлек конверт и повертел в руках. Очень хотелось заглянуть внутрь, но отцовское любопытство генерал в себе пересилил. Иван Григорьевич был уверен, что в конверте именно завещание. Что еще просят вскрыть после смерти? В тридцать шесть лет о завещании без причины думают редко. Вот только если на льва, тогда понятно. Но мысль о сафари Грыжин всерьез не принял, знал, что сын парень рассудительный, и эдакого пижонства от него не ждал. Он вернул конверт на место и задумался. Поступок молодого предпринимателя скорее объяснялся шантажом. «Может, кто-то надавил на Колю, и сын решил откупиться? Решил, но уверенности, что деньги проблему снимут, у него нет. Вот и принес конверт». Такой ход событий бывшему заместителю министра внутренних дел показался куда правдоподобнее сафари. Иван Григорьевич Открыл шкаф, полез в карман пальто, извлек плоскую фляжку с любимым коньяком, сделал большой глоток, понюхал на закуску свой огромный кулак и позвонил Ерожину в Самару.

Начальник отдела раскрытия убийств полковник Никита Васильевич Бобров собрался на пенсию. Такое решение полковник принял внезапно. В июле он впервые за три года взял отпуск и отправился с Кирой на пароходе по Волге. Путевка стоила огромных денег. Если раньше путешествие до Астрахани и обратно мог позволить себе и студент, то теперь это удовольствие тянуло покруче многих заграничных вояжей.

– Как дорого, – ужаснулась Кира, услышав, что им придется выложить почти две тысячи долларов. – Поедем лучше в Испанию. Там пляжи, говорят, хорошие, и в одну тысячу уложимся.

Но Бобров настоял. За границу он принципиально ехать не хотел. «Обжулят и там и здесь, – объяснил он супруге. – Но там чужие, а тут свои. Я, Кирочка, все-таки патриот». И Кира согласилась.

Они плыли ночами, а днем теплоход останавливался в очередном городе, и отдыхающие получали возможность экскурсий, могли оглядывать достопримечательности и были связаны с теплоходом только обедом и каютой для дневного отдыха. Бобров с женой обычно утром брали одну экскурсию, а после обеда бродили вдвоем. Их совершенно очаровал Калязин. Это был типичный приволжский русский городок с высокими деревянными одноэтажными домами. Старинные терема с тесаными воротами и резными наличниками потемнели от времени, но гордо держались, напоминая о том, что когда-то на Руси умели красиво и прочно строить. Супруги забрели на рынок, где купили себе по паре настоящих лаптей. Лапти местные умельцы создавали только для туристов, и обычно их покупали иностранцы.

– Буду на Петровке в отделе щеголять.

– Не позорься, подчиненные засмеют, – остерегла Кира.

– Пусть только попробуют! Это наша русская обувка, и носить ее должно с уважением. Ручная работа.

Запрятав лапти в спортивную сумку невероятных размеров, Бобров повел Киру к опустевшим молочным рядам. После обеда базар засыпал, но они купили банку простокваши у пожилого седоусого продавца, который уже собирал непроданное в ящики, тут же ее съели. На деревянном прилавке от покинувшего свое место торговца осталось немного семечек, и воробьи в драку пользовались бесплатным обедом.

– Жируют засранцы, – улыбнулся Бобров и взял жену под руку.

Чета покинула рынок и двинулась по улочке с милым названием Речная. Улочка вела к Волге. Бобров спустился с Кирой к самой воде и увидел на дощатой калитке картонную табличку с чернильной надписью: «Продается». Надпись умилила путешественников фиолетовыми чернилами, каких уже давным-давно нет в продаже. Супруги притормозили, Никита Васильевич приподнялся на цыпочки и заглянул за забор.

Матерые сучковатые яблони-ветераны ломились под тяжестью наливающихся яблок. В центре, окруженный плодовыми деревьями, виднелся крепкий рубленый домик. Возле высокого крыльца цвели георгины и стояла бочка с дождевой водой. Никита Васильевич приподнял Киру, и она тоже все это увидела.

– Давай спросим почем? – опуская жену на землю, неожиданно для себя предложил Бобров.

– Ой, правда! Я сама об этом подумала, – выдохнула Кира.

Калитка замыкалась на проволочный ободок. Они сняли немудреный запор, открыли калитку, поднялись на высокое волжское крыльцо и постучали. Глуховатая хозяйка преклонных лет открыла не сразу.

Через полчаса, за самоваром, москвичи узнали и цену дома, и причину продажи. Елизавета Федоровна имела под Москвой, в Мытищах, сестру, на три года старше ее самой. Та болела и требовала ухода. Обе женщины доживали одиноко, и Елизавета Федоровна решилась перебраться в Мытищи. Бывать там наездами пенсионерке было дорого да и трудно: старушка разменяла восьмой десяток.

– Ну что, рискнем? – подмигнул Бобров, когда они снова оказались на прибрежной улочке. – Заживем в своем доме. Тут и погреб, и кладовки. Будешь заготовки делать. Ты же у меня мастерица.

– А твоя работа?

– Уйду на пенсию! – заорал Никита Васильевич, схватил Киру в охапку и закружил по булыжной мостовой.

– Отпусти, люди увидят! – взмолилась женщина. – Мы же с тобой не студенты, стыдно…

Все оставшееся путешествие они говорили только о домике в Калязине. Бобров мечтал приезжать туда в начале весны, чтобы наблюдать ледоход, проводить в городке все лето до поздней осени и возвращаться в Москву с первым снегом. Они вспоминали сад, и Кира уже продумывала, какую ягоду пустит на компоты, а какую на варенья.

– Представляешь, мы будем каждый день просыпаться – и в окне Волга! Закаты, рассветы! Мы же в столице неба не видим, хоть и живем на чердаке. Вокруг башен настроили, что и в гостиной темно стало. А тут мы живую природу на остаток жизни получим. И никаких убийств! Как же мне эта уголовная сволочь осточертела! – восклицал полковник. Кира тихо улыбалась, в ее глазах светился тайный восторг.

На обратном пути они домик купили. В конце августа Никита Васильевич написал заявление. Через десять дней его вызвали к генералу – начальство вовсе не обрадовалось желанию Боброва уйти на покой.

– Кого на твое место ставить, ты подумал? – раздраженно выговаривал подчиненному заместитель начальника Управления генерал Еремин. – Ты вроде наладил раскрываемость, но меня, ядрена Феня, все равно дерут в мэрии каждую неделю. А что будет, если ты уйдешь? О деле думай, Никита, о себе потом. За нами Москва. И на хера тебе пенсия? Ты мужик крепкий, без дела волком взвоешь.

– Я найду замену, – пообещал Бобров.

– Волкова? – Еремин скривился.

– Тимофею еще рановато. Он сможет, но годика через три, пожалуй.

– Тогда кого?

– Пока не знаю.

– Достойную замену не найдешь, будешь сам работать. – Еремин поднялся из-за стола и ткнул пятерню Боброву. – Иди, Никита. Огорчил ты меня, хренов пенсионер. Думал, вместе на отдых пойдем.

Вернувшись в свой кабинет, Бобров вызвал Тимофея Волкова.

– Хочу с тобой, майор, поговорить откровенно.

– Слушаю, Никита Васильевич.

– Ты присаживайся, Тимофей. Чай будешь?

– Только что с ребятами пил. Больше не войдет, – отказался Волков.

– Как там с помощником депутата? Давят? – Никита Васильевич не хотел сразу выкладывать свое решение.

– Давят, но Колесников сидит и до суда будет сидеть.

– До суда будет, а потом оправдают и выпустят. Делаем мы свое дело, а они словно в другой стране живут. Убийц на свободу отпускают. Будто у них близких нет, волноваться не за кого, – проворчал полковник. – Ладно, ты чаю не будешь, я себе заварю.

Волков терпеливо ждал, пока шеф поколдует с заваркой, зальет заварник кипятком и накроет шляпой. Эта фетровая шляпа, неизвестно кем забытая, прижилась в кабинете, исполняя роль «чайной бабы».

– Собрался я, Тимофей, на пенсию, – наконец прервал молчание Бобров.

– Вы?!

– Да, я. А почему это тебя так удивляет?

– Вы же еще молодой. И потом, как же мы?

– Вот я и думаю, как… – Замечание о собственной молодости Бобров решил не комментировать. – Руководство требует замену. Я о тебе подумал, но если честно, тебе еще года два-три надо на оперативной работе оставаться. Сейчас ты на месте. Начальник может и дураком быть, а следователю дураком быть негоже…

– Меня не надо, – испуганно попросил Волков.

– Пока не надо, а там все равно придется. Вот я и думаю, кого на свое место рекомендовать. С кем бы ты, Тимофей, работать хотел?

Волков задумался, уставившись на свои ботинки. Бобров налил в стакан крепкого чаю, отхлебнул, вернул подстаканник на стол и выразительно покашлял.

– Я, кроме вас, с Петром Григорьевичем бы поработал, – наконец высказался Волков.

– С Ерожиным? Так он же частник. У него своя фирма. Я, грешным делом, о нем сразу вспомнил. Тебе бы хорошо под его началом пару лет походить. Ерожин мастер, но начальство вряд ли на это пойдет, да и Петр тоже.

– Почему? Сейчас людей странно на должности ставят. Взяли же на наркоту ученого-химика, он и вовсе не из нашей конторы, – убежденно возразил Волков.

– Чудеса, конечно, и у нас случаются. Можно попробовать, – согласился Бобров и отпустил подчиненного.

«Ну, теперь весь отдел начнет кругами ходить», – предположил Никита Васильевич и не ошибся. Под разными предлогами в начальственный кабинет поперли сотрудники. Задав для порядка пару вопросов по работе, топтались и, жалостно поглядывая на шефа, упрашивали остаться. Уход на пенсию начальника взволновал всех.

Выдержав осаду, Никита Васильевич поглядел на часы: начало пятого. Полковник встал, надел пиджак и медленно вышел из кабинета. На улице он вздохнул всей грудью. Осеннее солнышко святило мягко и нежно. Бобров побрел по саду «Эрмитаж», размышляя о своем решении. С одной стороны, жизнь в тихом городке вдвоем с любимой уютной Кирой полковника радовала. О чем-то подобном он уже несколько лет подумывал. Но оставлять ребят, работу, которую хоть он и клял, но без которой себя не мыслил, было грустно. Эта грусть разозлила полковника.

– Все равно рано или поздно придется. Сколько можно заниматься говном?! – вслух громко воскликнул он в сердцах, чем напугал проходящую мимо молодую женщину с коляской.

– Вы мне? – оглядевшись по сторонам и не обнаружив упомянутого вещества, удивленно спросила мамочка.

– Нет, милая. Я по-стариковски, сам с собой. Прости, если напутал, – смутился Никита Васильевич.

– Ничего, ничего… – протараторила молодуха и быстро покатила малыша прочь от странного дядьки. Бобров сменил прогулочный шаг на деловой, вернулся на работу и, не садясь в кресло, позвонил в Самару Ерожину.

– Я вас узнала, Никита Васильевич, – обрадовалась Надя знакомому голосу.

– Значит, нищим и помру, – шутливо огорчился Бобров. – Мне, Наденька, с Петром очень надо поговорить.

– А Петя утром улетел в Москву. Его дядя Ваня вызвал.

– Грыжин? – уточнил Бобров.

– Да. У него что-то там приключилось.

– А ты вместе с мужем почему не полетела?

– Мы, Никита Васильевич, здесь еще недельку поживем. Уж очень Волга осенью хороша. Да и мама со мной.

– Что Волга осенью хороша – верю. Может сдаться, что я на берегу Волги окажусь, – признался полковник. – Значит, супруг уже в Москве?

– Он в час дня отзвонил, что долетел нормально. Ищите его или в бюро, или дома.

Никита Васильевич попрощался, положил трубку и тут же набрал номер частного сыскного бюро.

– Ерожин слушает, – ответили в трубке.

– Вот, Петька, обычно я тебе нужен, а сегодня ты мпс. Можешь приехать?

– Я только из Самары, но если нужен высокому начальству, приеду. Деваться некуда.

– Вот и хорошо. Только на работе я бы тебя принимать не хотел. Пойдем поужинаем в садике «Эрмитаж». С того ресторанчика, если помнишь, наше знакомство началось. Я угощаю, так что не разоришься. Люблю символические места, – загадочно добавил Бобров.

Ерожин ресторанчик помнил и не возражал. Они договорились встретиться через час и распрощались.

«Не знает, шельма, что его ждет», – усмехнулся Никита Васильевич, позвонил Кире, чтобы не ждала с ужином, и направился на второй этаж. В приемной секретарша генерала Еремина Лиза улыбнулась полковнику и сообщила, что у начальника небольшое совещание, но о приходе Боброва доложила.

– Скажи пенсионеру хренову, пусть минут десять подождет, – удивил Еремин Лизу своим ответом.

– Он вас почему-то пенсионером назвал, – покраснела Лиза, умолчав о ботанической добавке генерала, – и просил десять минут подождать.

– Шутит, – прикинулся дурачком Никита Васильевич и устроился в кресле.

Еремин освободился через пятнадцать.

– Ну с чем опять пожаловал?

– Я хочу предложить на свою должность подполковника Ерожина. Он по ранению на пенсии. Но здоровье у него восстановилось. Уверен, что медкомиссию он пройдет без проблем и несколько лет мог бы с успехом поработать, – выложил Никита Васильевич.

– Постой, это тот самый частный сыщик?

– Тот самый, – подтвердил полковник, понимая, что генерал намекает на дело с фальшивомонетчиками, в котором Ерожин отличился и получил известность в Управлении.

– Помню, помню. Стриженный бобриком пожилой мальчик. Это будет непросто… – покачал головой генерал.

– Почему? – наивно удивился Никита Васильевич.

– Я уж не говорю, что офицера, ушедшего в отставку, вернуть на работу – головная боль, но Ерожин имеет свое сыскное бюро. Там, ядрена Феня, бабки, а у нас зарплата.

– Да, у него частное сыскное бюро, – не отрицал полковник. – Но это делу не мешает.

– Ни хера себе не мешает?! Он будет вести расследования за казенный счет, используя всю техническую базу Управления, и класть гроши себе в карман?! Этот номер у нас не пройдет. Пусть откажется от частного сыска, тогда и поговорим. А он согласен?

– Пока не спрашивал. У меня с подполковником через сорок пять минут встреча.

– Прямо ему, ядрена Феня, и скажи. Хочет на государеву службу, никаких частных бюро. Пусть выбирает.

– Так точно, – ответил Никита Васильевич.

Покинув высокий кабинет, он спустился вниз, вышел на улицу и побрел по аллее «Эрмитажа» в сторону ресторана. Еще раз возвращаться сегодня на службу полковник Бобров намерений не имел.

Оставив у отца в сыскном бюро злополучный конверт, Николай Грыжин отправился вовсе не на фирму, а в правление ЖСКА собственного дома. Учреждение находилось в подвале соседнего корпуса. Бухгалтерша Зина кушала шоколад, полученный в качестве взятки от одного из жильцов, и смотрела журнал мод. Перед работой Зина взвесилась на домашних весах и тем испортила себе настроение. Женщина прибавила полтора килограмма и шоколад ела от отчаяния. Но при виде молодого предпринимателя сменила гнев на милость и выдавила улыбочку:

– Здравствуйте, Николай Иванович. Вот уж кого не ожидала лицезреть в нашем подземелье. Ваша жена говорит, что у вас и свободной минутки нет. Все работаете…

– Да, Зина, обычно я очень занят. Скажите, если я уеду в длительную командировку, смогу оплатить все расходы по своему жилью на несколько лет вперед?

– Конечно, сможете. Но вы же человек деловой и должны понимать, цены быстро меняются.

– Вы хотите сказать, растут, – уточнил Грыжин.

– Вот именно, – кивнула Зина.

– Я могу приблизительно рассчитать динамику роста и сделать выплаты с учетом этого.

– А угадаете?

– Бизнесмен должен уметь предвидеть такие вещи.

– Мне бы ваши способности. – Зина вздохнула.

– Я бы хотел составить с вами договор, по которому внесу плату вперед, скажем, за пять лет, – предложил Николай и открыл бумажник. Зина как зачарованная смотрела на толстую пачку зеленых купюр и молчала. Николай извлек из пачки стодолларовую бумажку и выложил ее на стол перед бухгалтершей: – Это ваш гонорар за работу. Сможете подготовить документ к завтрашнему утру?

– Подготовить смогу, но как быть с ростом цен? – улыбнулась Зина, убирая гонорар в ящик стола. Настроение, испорченное лишним весом, сразу пришло в норму.

– Оставляйте пробелы. Цифры я впишу сам.

– А вы далеко? В Америку? – В глазах Зины возникло живое любопытство. – И я в ноябре в Нью-Йорк собираюсь. Может, встретимся?

– В конце концов все встретимся, – пообещал Николай и, распрощавшись с бухгалтершей, поехал на телефонную станцию.

Там он тоже добился согласия внести абонементную плату за пять лет вперед, оговорив отдельной суммой возможность будущих междугородних и международных звонков. Затем отправился в банк и сделал распоряжения по работе с его счетом. На фирму заместитель генерального директора заскочил в конце дня и пробыл в кабинете не больше часа.

В шесть часов вечера Петрович отвез его домой. Грыжин поужинал и предложил жене взять сынишку и погулять по вечернему городу.

Маша не узнавала мужа. Обычно вымотанный до предела, он появлялся дома после десяти и, приняв душ, валился в койку. Пока Маша раздевалась, Николай успевал уснуть мертвым сном. А в последние дни она первая засыпала в его объятиях. Вот и сегодня он не давал ей уснуть до глубокой ночи.

– У нас словно медовый месяц, – прошептала женщина, прижалась к мужу и заплакала. Грыжин причины слез не понял. Только что им было так хорошо вместе.

– Что ты, милая? Я тебя обидел?

– Ты вдруг меня заметил. А сколько лет мы жили параллельно? Ты рядом, но на самом деле – пустота.

– Почему пустота?

– Ты в своих делах днем и ночью. Смотришь сквозь меня, словно я стеклянная. Я же живая! У меня молодость проходит, а ты не замечаешь. Думаешь, что твои деньги могут заменить любовь? Заменить нормальные отношения? Да, мы с Никиткой сыты, одеты и обуты. За это тебе большое спасибо. Но это же не все! Как ты не понимаешь?!

– Чего же ты раньше молчала?

Маша, продолжая всхлипывать, уселась на постели.

– Видно, привыкла к такой параллельной жизни и забыла, что бывает по-другому… В последние несколько дней ты меня заметил и приласкал. Понимаешь, как бабу заметил? И я поняла, чего была лишена многие годы. Ты спал со мной и в это время думал о своих контрактах. Я не чурбан, чувствую. А сегодня ты мой. Ты настоящий.

Николай хотел сказать, что теперь все изменится, но прикусил язык. Перемены, ожидавшие молодую женщину, вряд ли могли ее порадовать…

На следующее утро, по обыкновению ровно в восемь, Петрович позвонил в дверь. К его огромному удивлению, шеф пребывал в халате.

– У меня дома есть дела. Езжай на фирму, я доберусь сам, – потягиваясь, попросил Грыжин.

Закрыв за изумленным водителем дверь, он прошелся по квартире. Жена, утомленная ночным разговором, еще спала, а из комнаты сына доносился звук телевизора. Никитка смотрел мультики по каналу «Фокс Кидс». Увидев в дверях отца, мальчик пружиной взвился с ковра и бросился Николаю на шею:

– Папочка, как хорошо, что ты дома! Давай пойдем куда-нибудь.

– А куда бы ты хотел?

– Петька Шпанов вчера с родителями в Уголке Дурова от кайфа тащился. Он такое рассказывал…

– Что значит «от кайфа тащился»? – поморщился отец. – Где ты набрался этой дряни?! Чтоб я больше ублюдочного жаргона в доме не слышал.

– А что? Разве так говорить нельзя? – удивился отпрыск.

– Если хочешь превратиться в одноклеточного таракана, пожалуйста. Но ты умный парень. Зачем тебе эта мерзость?

– Папа, так и Саша Вориков, и Дима Курлянский говорят, а они уже школьники.

– Вот они пускай говорят. Но от тебя я подобного словесного мусора слышать не желаю. А в Уголок Дурова пойти согласен. Мама проснется, позавтракаете и ждите меня. Приеду, заберу.

– Ура! – закричал Никитка и повис на халате Николая.

Грыжину выходить было рано, бухгалтерия в ЖСК начинала работать с девяти, но глава семьи понимал, что, оставшись дома, своим необычным поведением напугает жену, поэтому оделся и вышел на улицу, купил в киоске газету и уселся на лавочку. Если раньше Николай газетные новости проглядывал за минуту, и лишь деловые сводки читал очень внимательно, то сейчас понял, что курсы валют и котировки акций его вовсе не занимают. Как резко изменились за несколько дней интересы заместителя генерального директора Николая Ивановича Грыжина! Мелкой и ненужной теперь казалась вся финансовая суета. Вместо биржевых сводок молодой предприниматель изучил статью о беспризорных детях, посочувствовал ветеранам, которым по ошибке не достался праздничный презент мэра, и отложил газету.

– Вы уже ждете? – забеспокоилась Зина, отпирая контору. – Мы в девять начинаем. Я вовремя…

– Все в порядке, Зиночка. Это я пораньше вышел. Хотел воздухом подышать.

Бухгалтерша, получив сто долларов, на работу не опоздала и поручение жильца выполнила. Грыжин вписал цифры в оставленные пробелы, поблагодарил и зашагал в сберкассу. Он отвык пользоваться шариковой самопиской и полчаса возился с квитанциями. Наконец операция была завершена, и клиент облегченно вздохнул. Все, что можно было сделать для будущего семьи, он сделал. Жизнь свою застраховал и страховой полис вложил в конверт, который и оставил в сыскном бюро отцу. После его смерти Маша получит около четырехсот тысяч долларов. Этого хватит и на образование сына, и на их вполне обеспеченную жизнь. Николай был уверен, что отец вместе с Ерожиным сумеют вынуть из страховой компании все точно по договору.

Он уже внес страховщикам двадцать пять тысяч долларов и сделал распоряжение в банке, что ровно через месяц на счет их фирмы переведут еще пятнадцать. Через месяц, по словам доктора, Грыжин еще будет жить, но сможет ли сам распорядиться деньгами, врач не поручился. Кроме страховки молодой предприниматель написал завещание, где оставлял жене свой пай в фирме Аксенова. Это тоже не маленькие деньга. Квартиру он и так купил на Машу, поэтому с жильем у жены осложнении не возникнет.

Николай все продумал, все что мог, оплатил на несколько лет вперед, и теперь, когда бытовые хлопоты закончились, растерялся. Он брел по Большой Никитской и ощущал тоску и неловкость от своей праздности. Слоняться без дела по улицам молодому предпринимателю казалось дикостью. Неожиданно Грыжин остановился перед маленькой церковью. Постоял немного и нерешительно вошел. В полумраке храма молилось несколько старушек. Бизнесмен неумело перекрестился и застыл возле иконы. Строгий Бог смотрел на него с темной доски, и казалось, что Бог сердится.

Грыжин не был атеистом, но о проблемах этого и того света раньше не размышлял. По понятиям молодого бизнесмена, это относилось к миру старушек и юродивых. А сейчас в церкви он вдруг засомневался.

«Как же так? – думал он. – Неужели я уйду, меня закопают –: и все? Зачем же я тогда жил? Для чего жил? Чтобы делать деньги? Я что, жадный?» Николай пытался припомнить, что им руководило в поворотные моменты его бизнеса, и не мог. Нет, не деньги. Во всяком случае, не только деньги. И вдруг понял: азарт. Именно он вел его по жизни. Азарт и больше ничего. Неужели это все, чем он жил? Старушка подошла к образам и поставила свечку. Николай еще раз взглянул на лик. Бог продолжал строго взирать с темной иконы, не давая ответов. Грыжин перекрестился и вышел.

Вышел и зажмурился от блеска осеннего солнца. По улице мчались машины, спешили пешеходы. Тут царили понятные мирские заботы, и про темный лик со строгим взглядом никто не думал. Николай подождал, пока глаза привыкнут к свету, шагнул на проезжую часть и поднял руку. В машине Николай почувствовал сильное сердцебиение и, потрогав лоб, нашел его влажным. «Начинается», – подумал они достал платок. Но слабость быстро прошла.

Через двадцать минут Грыжин уже входил в свой кабинет. Секретарша Аксенова Юля, давно ставшая для Николая его секретаршей, доложила о звонках партнеров и выдала распечатку электронной почты. Грыжин проглядел бумаги, раскрыл свой календарь и стал методично вписывать в него предстоящие встречи, переговоры, сроки поставок и выплат, поясняя каждое действие подробным комментарием. И так на много дней вперед. Через три часа он работу закончил, и Петрович повез молодого шефа домой. Выходя из машины, бизнесмен попросил водителя съездить в Уголок Дурова и купить самые дорогие билеты.

– Потом возвращайся, отвезешь нас и до конца представления свободен. Можешь смотаться к жене, пообедать, или куда хочешь.

Отпустив Петровича, Николай поднялся к себе.

– Папа пришел! – радостно закричал Никита.

Маша, в праздничном платье и фартуке, сняла с мужа пиджак и повела к столу. За кофе Грыжин заметил, что жена с интересом разглядывает его, когда думает, что он, погрузившись в чашку, этого не видит. Раньше он и вправду ничего не замечал. Не замечал, во что одета Маша, не понимал, занятый своими мыслями, что кладет в рот. Но теперь все было по-друтому. Нервы у Грыжина обострились, и ни одна мелочь не ускользала от его внимания. «Сколько раз мне еще удастся пообедать в кругу семьи? Десять? Двадцать? Или пять?»

Петрович точно исполнил поручение. Чета Грыжиных сидела в первом ряду и не только видела, но и носом ощущала присутствие четвероногих артистов.

– Папа, чуешь, медведями пахнет?! – восторженно сообщил Никита.

– Еще как чую, – ответил отец и переглянулся с женой. Маша понимающе улыбнулась.

На сцене два взрослых медведя с медвежонком изображали человеческое семейство. «Отец», наряженный в жилетку, старательно вылизывал огромную деревянную миску. Медвежья «мамаша» в косынке и фартуке возилась с медвежонком, который норовил залезть в отцовскую миску. Когда медведица деловито нашлепала малыша, зал восторженно зааплодировал.

Большую часть зрителей составляли дети, но и родители получали не меньшее удовольствие. И лишь Николаю, погруженному в тягостные мысли, сосредоточить внимание на сцене не удавалось. Наблюдая, с каким восторгом сын смотрит на нехитрые трюки со зверюшками, молодой отец с грустью думал, что скоро его Никитка сделается сиротой. «Почему я мало общался с сыном? Как Никита вырастет без отца? Маша должна выйти замуж за хорошего человека. Надо будет тактично намекнуть ей об этом».

Николай решил сегодня же вечером серьезно поговорить с женой. Но как это сделать, пока не знал. Он посмотрел на профиль Маши, на завиток ее волос, который в свете прожектора мерцал золотом, и отвернулся. Сказать правду – начнутся слезы, жалостливые взгляды, тревожный шепот за его спиной. Всего этого Николай категорически не хотел. Он решил уехать, да так, чтобы близкие считали его поездку обыкновенным отпуском.

– Папа, смотри! Лисичка на спине петуха тащит. Во потеха! – закричал Никита и затопал от восторга.

– Здорово, – согласился Николай и заставил себя смотреть на сцену.

– Ты не заболел, милый? – с тревогой шепнула Маша и взяла мужа под руку.

– Нет. С чего ты взяла?

– Значит, опять о работе думаешь. Лучше на сына полюбуйся. Видишь, в каком он восторге.

Никита поедал сцену широко раскрытыми восторженными глазами. В следующем номере Пат-рикеевна обслуживала птичий двор. Куры и утки спокойно пощипывали своего смертельного врага за хвост, вовсе не опасаясь попасть лисичке на зуб. Грыжин смотрел на зверей, но не видел их. Он снова углубился в свои невеселые размышления. Предстоит трудный разговор с Аксеновым. Николай уважал Ивана Вячеславовича и был благодарен ему за доверие. Тот поддерживал все замыслы младшего Грыжина и откровенно восторгался способностями заместителя. Ни горечи, ни зависти к молодому удачливому коллеге у Аксенова не наблюдалось. Николай это понимал и ценил. Для Аксенова его отсутствие может оказаться очень тяжелым испытанием. Не запил бы старик опять, забеспокоился молодой человек. Он поймал себя на мысли, что обдумывает свой уход, словно дело касается не его лично, а кого-то совсем другого, постороннего. Словно он решает деловую задачу: как вывести из жизненного круга основного работника с наименьшими затратами для окружающих близких людей.

– Коля, какой же ты последние дни хороший, – прошептала Маша и склонила голову мужу на плечо. – Ты теперь всегда такой будешь?

– До смерти, – пообещал Николай и грустно улыбнулся.

– Погляди, как Никита счастлив, оттого, что ты нашел для него время. Отец для мальчика кумир.

Грыжин кивнул и подумал о своем отце. Он предполагал, что после гибели Сони потеря сына может того сломить, но помочь ничем не мог. Материально Грыжин-старший не нуждался. Он получал генеральскую пенсию и неплохо зарабатывал в бюро Ерожина. К тому же потребности генерал имел весьма скромные. Кроме армянского коньяка «Ани» никаких дорогих пристрастий с молодости не нажил и был готов, вовсе не страдая от скудности меню, довольствоваться вареной колбасой и яичницей. На все «шалости» у Ивана Григорьевича средств хватало с избытком. Деньгами ему помогать не надо, а для отцовского сердца сын ничего успокоительного предложить не мог. Он только хотел, чтобы близкие проведали обо всем, когда его уже не будет. Гораздо страшнее ждать, чем узнать внезапно, рассудил Николай.

Представление закончилось, и маленькие зрители, увлекая родителей за собой, понеслись к выходу. Николай взял Никиту на руки и вынес в холл. Маша держала мужа за рукав пиджака, опасаясь потерять его в толкучке. Наконец они благополучно выбрались на улицу. Грыжин на время спектакля отпустил Петровича, но старый служака его щедростью не воспользовался, машина стояла на прежнем месте. Он мог за полтора часа без труда подвезти пяток клиентов и положить в карман приличные деньги. Машина в Москве превратилась в дорогое удовольствие, и на служебной «Волге» шофер имел возможность неплохо подработать. Но Петрович считал себя членом семьи Аксеновых и о халтуре, полагая ее воровством, не помышлял.

По дороге Никита забрался отцу на колени, продолжая переживать представление. Николай отвез семью домой и, на прощанье поцеловав сынишку, крепко прижал его к себе:

– Ты же у меня взрослый. Скоро будешь маму защищать.

– От киллеров? – обрадовался Никита.

– Ну и от них, – не стал развивать тему Николай.

– А ты мне пистолет купишь? Или перчатку, как у Человека-паука.

– Надо подумать…

– Папа, а мы в Уголок Дурова завтра пойдем?

– Никита, мы же сегодня все видели. – Николай даже растерялся.

– Ну и что? Давай пойдем еще, уж очень там круто.

– Поглядим… – неопределенно промычал отец, опустил мальчика на ковер и быстро направился к двери.

– Не перекусишь? – с надеждой предложила Маша.

– Нет, милая. Лимит времени исчерпан.

– Хоть к ужину ждать? – улыбнулась женщина. Но глаза ее смотрели с тревогой.

Что-то чувствует, понял Грыжин.

– Насчет ужина не скажу, но поздно не задержусь, – успокоил он супругу и, не дожидаясь лифта, побежал вниз по лестнице. Петрович успел развернуться. Грыжин забрался на заднее сиденье и, откинувшись на спинку, замер.

– Куда теперь, Коля? – нарушил молчание Петрович. Грыжин не отвечал. Петрович повторил вопрос и повернул ключ зажигания.

– Не знаю…

Старого водителя так удивил ответ шефа, что он на минуту лишился дара речи и заглушил движок. Молодой хозяин обычно кроил свой день поминутно. Даже секундная стрелка на его «Ориенте» не была лишней деталью. И вдруг «не знаю».

– Что ты сказал, Коля? Прости, я не понял… – растерянно переспросил Петрович. Николай промолчал и позвонил по мобильному Аксенову.

– Иван Вячеславович, вы уже пообедали?

– А ты, Коля, где? – отозвался генеральный директор.

– Я в городе. Сына водил в Уголок Дурова. Если вы еще не обедали, мы бы могли встретиться, ну, скажем, в Пекине. Там днем тихо и кормят интересно.

– Не возражаю, – не без удивления согласился Аксенов. Они хоть и работали вместе больше двух лет, но подобного предложения генеральный директор от своего молодого зама раньше не получал.

– Подбросишь меня на площадь Маяковского И свободен, – распорядился Николай.

– Сделаем. – И Петрович плавно тронул с места.

Грыжин ехал на встречу с Аксеновым и силился понять: как же это он раньше упускал возможность поболтать с Никиткой? Сходить с ним куда-нибудь? Ну хоть в тот же Уголок Дурова семь раз в неделю, раз пацану хочется. Это ведь такое счастье, гладить мальчишку по голове и знать, что придет завтра, потом послезавтра и так много лет, пока сын не вырастет и не станет мужчиной. Как здорово дожить до старости и дождаться внуков. Они бы с Машей постарели и гуляли по дачным аллеям, пили на террасе чай из отцовского самовара и высматривали в окно взрослых детей из города. Почему я лишен всего этого?

– Коля, ты что-то сказал? – насторожился Петрович и притормозил.

– Нет, ничего. – Грыжин тряхнул головой и сообразил, что они уже на площади Маяковского. Он попрощался с водителем за руку и направился к «Пекину».

«Форд» Аксенова уже припарковался. Николай вошел в вестибюль и увидел генерального директора возле зеркала. Аксенов причесывался.

– Я опоздал? – забеспокоился Грыжин и поглядел на часы.

– Нет, ты, как всегда, точен. – Аксенов улыбнулся. – Будем отмечать казахстанскую нефть?

– Просто решил перед отпуском доложить обстановку на фирме, – спокойно ответил Грыжин. Генеральный директор обнял своего заместителя за плечи, и они отправились в зал.

– Лягушками станешь потчевать? – предположил Аксенов, усаживаясь за столик.

– Не волнуйтесь, тут есть и вполне нормальная еда, – успокоил Николай, принимая из рук маленькой китаянки тисненую папку с меню.

– Тогда выбирай по своему усмотрению, – заявил Иван Вячеславович и огляделся.

В китайском ресторане он прежде не бывал и диковинные росписи с драконами и райскими птицами на стенах ему были любопытны. Закуски из молодых побегов бамбука и странно выглядевших куриных яиц оказались вполне съедобными. А свинина, нарезанная тонкими ломтями, перемешенная с золотистым луком, даже вкусной. Мужчины выпили по рюмке рисовой водки и закусили.

– Я уеду, и вам самому придется проследить, чтобы казахи вовремя сливали нефть в трубу. Они должны это делать в начале каждого месяца, не позднее десятого числа. И так весь квартал, – предупредил Грыжин.

– Сейчас как раз начало месяца, и ты можешь отследить первую поставку сам. А к следующей порции, надеюсь, ты уже успеешь отдохнуть и вернешься, – вытирая рот белоснежной салфеткой с золотыми иероглифами, возразил Аксенов. Он уже привык наблюдать за работой заместителя со стороны и большого желания менять привычку не испытывал.

– Это на тот случай, если я запоздаю, – ответил Грыжин. Иван Вячеславович поставил на стол рюмку, которую уже было собрался опрокинуть, и удивленно уставился на заместителя:

– Коля, что происходит? Ты собираешься отдыхать больше месяца?

– Это так, на всякий случай, – повторил Грыжин.

– Нет, ты, конечно, имеешь право, два года без отпуска. Но все контракты в твоих руках. Представляешь, что может случиться, если тебя так долго не будет?!

– Я вписал график работы в календарь. Там и телефоны партнеров, и порядок расчетов по текущим контрактам. Вам надо только открыть его, и вы все поймете, – продолжал Николай, стараясь не замечать беспокойства в голосе шефа.

– Нет, ты мне скажи, когда намерен вернуться? – настаивал Аксенов.

– Иван Вячеславович, я же сказал: на всякий случай. Все мы живые люди. Представьте, что мой самолет упадет. Я обязан оставить вас в курсе событий на фирме.

– Да, я понимаю, – ответил генеральный директор своему заму, хотя и его тон, и выражение лица говорили об обратном. – Но хотелось бы знать, когда ты вернешься из отпуска.

– Давайте выпьем. Что вы поставили рюмку? – ушел от ответа Грыжин.

Мужчины чокнулись.

– За твой отдых, – выдал тост Аксенов. Но особого оптимизма в его голосе не прозвучало.

– И за вас, Иван Вячеславович. Уверен, вы прекрасно и без меня справитесь…

Аксенов выпил и покосился на молодого коллегу, необычное поведение которого начинало его всерьез тревожить. Иван Вячеславович припомнил недавний завтрак с Грыжиным-старшим, когда тот приехал на студень матушки. Вспомнились слова старого друга о том, что вид сына ему не понравился. А теперь этот странный разговор… Неприятное подозрение кольнуло Аксенова:

– Уж не решил ли ты сменить работу, Коля? Конечно, ты взрослый, талантливый мужик и вправе поступать, как сочтешь нужным. Тогда скажи честно. Мы же не чужие. Для меня это, конечно, новость тяжелая, но что делать? Каждый волен жить своим умом, только не надо темнить с близкими людьми.

– С чего вы взяли? От вас я могу уйти лишь на тот свет, – горько отшутился Грыжин.

– Ну тогда кончай меня стращать и наливай, – облегченно вздохнул Иван Вячеславович, не подозревая, что в шутке молодого зама и содержится ответ на вопрос о странностях в его поведении.

Николай чокнулся с Аксеновым и залпом выпил.

– Вы меня подвезете до дому? Хочу с женой и мальчишкой перед отъездом побыть, – попросил он, когда они вышли из ресторана.

– А ты едешь в отпуск без жены? – удивился Аксенов и, подозрительно покосившись на Николая, добавил: – Уж не завел ли ты себе бабу?

– Не завел. Просто хочу побыть один. Да и Ни-китку таскать по гостиницам не хочется.

«Форд» лихо подкатил к дому Грыжина. Иван Вячеславович вышел из машины и крепко пожал Николаю руку:

– Возвращайся поскорей, Коля. Без тебя на фирме тоскливо.

– Постараюсь, – ответил Грыжин и, не выдер-обнял Аксенова.

Перед тем как вызвать лифт, Николай достал из кармана платок и приложил к глазам. Он никогда раньше не ощущал в себе склонности к сентиментальным порывам, но сегодня, думая, что прощается с шефом навсегда, слезу сдержать не смог.

Маша ждала мужа у накрытого стола.

– Как хорошо, что ты не задержался до ночи. Я боялась, что перед отпуском затеешь проводы на фирме, загуляешь. Садись ужинать.

– Машенька, я только из ресторана. Мы с Иваном Вячеславовичем отобедали в «Пекине». Надо было ему кое-что по делу сказать. А где Никитка?

– Я сына бабушке на ночь отвезла. Думала провести последний вечер с тобой вдвоем. – Маша виновато улыбнулась и залилась краской. Николай внимательно оглядел жену, отметил новую короткую юбку и прозрачную кофточку, поднял ее и понес в спальню. – Ой, так сразу… Может, немного за столом посидим? – засмущалась Маша.

– Потом… – он нежно поставил ее на ковер возле кровати, осторожно, не торопясь, раздел и уложил на постель. Затем не спеша разделся сам.

– Коля, ты какой-то не такой последнее время? – тихо сказала Маша.

– Это хорошо или плохо? – спросил Николай, устраиваясь под одеялом рядом с женой.

Ответить она уже не смогла. Муж жадно и сильно стиснул ее в своих объятиях. Так он брал Машу только в первые месяцы их брака.

– Ты бешеный… – еле слышно проговорила женщина, закрыла глаза и еще тише добавила: – Хоть бы свет погасил.

– Не надо. Я хочу тебя всю видеть, – прохрипел Николай и принялся жадно целовать ей рот и грудь, прижимая к себе ее живот и бедра. Затем приподнял, поставил на колени.

Он любил жену долго и неистово, словно юный любовник, едва дождавшийся момента близости с любимой. Маша послушно позволяла ему все. Наконец Николай успокоился и, уложив голову жене на живот, затих. Так они пролежали несколько минут.

– Завтра ты уедешь, и я останусь одна, – грустно сказала Маша и погладила мужа по щеке. – Когда-то мы отдыхали вместе…

– Ты должна уметь обходиться и без меня. Представь, если я попаду в автокатастрофу или меня закажут. Теперь жизнь жесткая… – то ли в шутку, то ли всерьез ответил Грыжин.

– Зачем ты так говоришь?! Я без тебя не хочу. Я без тебя умру.

– Что значит умрешь? – Николай приподнял голову и строго посмотрел супруге в глаза: – А мальчик? Что же, оставишь Никитку круглым сиротой? Так не годится. Если со мной что-нибудь произойдет, ты обязана жить. Жить и за хорошего человека замуж выйти.

– Ты меня специально доводишь перед отъездом? – На глаза Маши снова навернулись слезы.

– Нет, но раз уж такой разговор зашел, ты должна знать, что я об этом думаю. Все мы смертны. – Он вытер ей краем пододеяльника глаза и поцеловал. – Не надо плакать, Машка. Я тоже тебя очень люблю.

– Тогда не смей меня пугать! – попросила Маша и сквозь слезы улыбнулась.

– Я сказал то, что считал нужным. Постарайся запомнить мои слова. Больше я об этом говорить не буду, – пообещал Николай и опять набросился на жену.

– Ты, правда, бешеный… – прошептала Маша, крепко обнимая мужа.

…Тихон Андреевич Глухов проснулся от надрывного лая соседского пса, сеттерихи Герты, и от белизны. Окна его небольшой комнатки выходили на подстриженную лужайку, и за ночь зеленый газон превратился в белоснежную скатерть. «Рановато для снежка. На дворе начало октября, а тут все белое», – подумал сторож и стал одеваться.

К звенящей тишине вокруг Глухов давно привык и непрекращающийся лай Герты его раздражал. Собаку пожилой отшельник недолюбливал, потому что она пугала его друзей. Сторож месяцами обитал на огромной даче один, так как хозяева предпочитали большую часть года сидеть за границей, но от одиночества не страдал. Его каждый день навещали знакомые, и хоть они не умели говорить на человечьем языке, их доверчивое отношение и тихая привязанность старика согревали.

Основных посетителей насчитывалось трое. Самой симпатичной из этой компании была белка Тошка. Она каждое утро по высокому забору обходила участок дачи, перепрыгивала на яблоню, затем на огромный куст жасмина, после чего, внимательно оглядевшись, подергивала хвостиком и, не обнаружив опасности, спускалась на газон. На террасе Тошку всегда дожидалось угощение. Причем лакомство на деревянной хозяйственной доске для разделки овощей ежедневно менялось. Сегодня Тошку ожидала горстка кедровых орешков.

Кроме белки, к старику прилетала ворона по кличке Варвара. Она была хитра и развязна. Поняв, что сторож ничего против нее не замышляет, она нагло усаживалась на стол, бочком подскакивала к Глухову и норовила спереть кусок из его тарелки. Тихон Андреевич пытался обучить ворону нескольким словам, памятуя, что когда-то слышал о способности этих птиц к имитации человеческой речи. Но Варвара, получая корм даром, говорить не желала. Обычно ворона прилетала раза три в неделю и надолго не задерживалась.

Это были дневные посетители. А по вечерам на террасу к сторожу являлся Гаря, ежик. Гаря для своей породы был огромен, имел внушительные признаки мужского пола, стучал коготками по доскам террасы и громко чавкал возле мисочки с молоком. Когда Тихон приближался к ежу, тот угрожающе тукал, тряс иголками, но от миски не отходил и сворачиваться клубком не собирался. Соседская легавая для друзей сторожа представляла смертельную опасность, и именно поэтому он собаку недолюбливал.

Тихон Андреевич еще раз глянул в окно на заснеженный газон, вышел в холл и обул резиновые сапоги. Герта продолжала брехать, и Глухов поморщился. Оказавшись на террасе, старик посмотрел на доску с орешками и понял, что его приятельница уже успела позавтракать. Беличьи следы отчетливо проступали на девственном снежке, покрывшем лужайку.

На улице лай легавой звучал еще настырнее. Глухов удивился, что она брешет вовсе не на своем участке, а на берегу речки. Эта была самая безлюдная и мрачная часть писательского поселка Переделкино. Высокие покосившиеся от времени заборы огромных старых участков спускались к зарослям ольхи, в которых и петляла речушка. Летом у воды бывало много народу, и бережок официально величался «зоной отдыха». Но поздней осенью, зимой и весной тут, за исключением заядлых рыбаков, человека не встретишь. Речушка впадала в знаменитый переделкинский пруд, из которого в нее заходил карась.

В такой холод, да еще при первом снеге караси-ки не клюют. Наверно, на Тошку брешет, решил Глухов и отправился на звук собачьего голоса. Он испугался за рызгего дружка, представив, что легавая загнала Тошку на одинокое дерево, и белка не может уйти. Но догадка Глухова не подтвердилась. Герта брехала из частого кустарника в самом непроходимом овражке берега. Тихон Андреевич миновал вязкий от мокрой глины проселок, образованный в летнее время легковушками отдыхающих, осторожно спустился в скользкий овражек, раздвинул заснеженные ветки и шагнул в глубь кустарника.

Собака сидела возле завалившейся ольхи и не переставая лаяла. От остервенения с ее пасти свисала белая пенная слюна. Глухов подошел ближе и увидел на земле голого мужчину. Его волосатое обнаженное тело кое-где покрывал снежок. Старик понял, что видит труп, поскольку на живом человеке снег бы не удержался. Мужчина лежал лицом в землю, но что это не хозяин Герты, Глухов не сомневался – владелец соседской дачи уже месяц лечился в санатории. К тому же отставной дипломат Дорохов был стар, толст и мал ростом. А перед Глуховым лежал вполне прилично сложенный, еще не старый мужчина. Тихон Андреевич поспешил назад и позвонил в милицию.

…– Наверное, Петро, ты мудак, – раздумчиво заключил Грыжин и сморщился. Ерожин не понял, чем вызвана гримаса генерала. То ли его решением пойти работать на Петровку, то ли долькой лимона, которой Иван Григорьевич закусил порцию любимого коньяка.

Они сидели в кабинете бывшего замминистра, давно ушедшего в отставку, два мужика, много лет знавшие друг друга, ставшие за эти годы. ближе, чем некоторые родственники. И каждый понимал, что говорит не о том.

– Ты, батя, считаешь, что надо было отказаться? – поинтересовался Ерожин и тоже глотнул из фужера. Он в последнее время все чаще называл старшего друга батей.

– Ничего я не считаю, – проворчал Грыжин. – Факт констатирую.

Мужчины помолчали.

– Трудно Никите Васильевичу отказать. Взял меня за горло, – нарушил паузу Петр.

Он знал, что сейчас бы надо крикнуть старому генералу: «Не волнуйся! Разберемся мы с твоим Колей». Но настоящие слова каменели в горле.

– Все понимаю, Петро, но как же наша работа? Как сыскное бюро? Совмещать у тебя не будет ни времени, ни юридического, да и морального права. Придется бюро закрыть. Сам подумай, на какую работу подписался? Дыхнуть некогда будет. Вот уж Надюху огорчишь.

– Я жене отзвонил. Надя сказала, поступай, как сочтешь нужным, – возразил Ерожин.

– Ну а что она тебе скажет? Девочка тебя любит. Ты ее намного старше. Она на тебя глядит распахнутыми от восторга глазами и уверена, что ты самый умный. А ты мудак, – повторил свой нелестный эпитет Грыжин и плеснул коньяка Ерожину и себе. Петр не ответил. Он молча проследил, как Грыжин с тоской изучил опустевшую бутылку «Ани», упрятал ее под стол, обиженно сопя. – Чего молчишь?

– Бюро закрывать не будем. Ты, батя, станешь директором, Глеба запряжем по первой программе, а я буду вас консультировать… – предложил Ерожин.

– Нет, в директора не пойду. Я в начальниках свое уже отпахал. Считаешь, что парень справится, назначай директором Глеба. Хотя без тебя мы долго не продержимся. Заказчик идет к подполковнику Ерожину, – ответил Грыжин и, вдруг не выдержав, заговорил о главном: – Но больше всего мне обидно, что с сыном ты мне, Петро, не помощник. Чую, беда у Николая. Ты бы раскрутил. Но начальнику отдела по раскрытию убийств на Петровке не до родственников пенсионера Грыжи-на. Ладно, давай по последней, – закончил генерал и поднял свой бокал.

– Ну зачем ты так, Григорьич? Разберемся с Колей. Может, там все не так страшно. Не обязательно он в отпуск, как в бега, ушел. Просто устал мужик. На нем два года большая фирма. Это нагрузка жуткая.

Грыжин, не прикоснувшись к коньяку, поставил бокал на стол, поднялся с кресла и отомкнул сейф.

– Вот, полюбуйся. Просил вскрыть после смерти. Ты в тридцать пять лет завещание писал? О смерти думал? Ты о бабах думал, кобель паршивый, – крутя в руках конверт, выговаривал генерал.

– Я совсем другой человек. Твой Коля представитель нового поколения. Он мыслит трезво, как компьютер. Вот и написал на всякий случай. Теперь самолеты часто падают.

– Нет, Петро, ты мне лапшу на уши не вешай. Староват я для этого блюда. Неспроста Колька мне конверт всучил. Ты должен понять. Дочь я потерял, сына потеряю – мне каюк, – горестно возразил генерал и одним глотком опустошил бокал. Ерожин тоже пригубил коньяк, встал и зашагал по кабинету.

– Хорошо, Григорьич, давай прикинем, что мы имеем на Колю. Завещание – раз. По твоим словам, мой тесть, Аксенов, тоже обеспокоен последней беседой с Николаем. Это два. Однако ведь беспокойство Ивана Вячеславовича возникло из-за дотошности заместителя, расписавшего надолго вперед режим работы фирмы. Так?

– Так.

– И это все факты на сегодняшний день. Но если принять во внимание характер Николая, его педантичность, объяснить такое поведение несложно. Фактически он давно сам руководит фирмой. Управленческие возможности своего генерального оценивает трезво. Аксенов сидит в кресле, как свадебный генерал. Оставшись без зама, Иван Вячеславович вполне способен наломать дров. Этим и объясняется дотошность Николая. Не вижу повода для паники. Если честно, мне не по душе другое. Почему Николай поехал в отпуск один? Почему не взял с собой жену и ребенка? Ты говоришь, что жену и Никитку Коля любит. Но отпуск без семьи в эту схему не пишется. Или твой сын завел себе девчонку…

– Не путай, Петро, божий дар с яичницей. Не суди по… некоторым кобелям, – перебил Грыжин.

– Или решил в одиночку провернуть какое-то рискованное дело, – продолжил Ерожин, пропустив мимо ушей прозрачный намек генерала.

– Тоже не верю. Коле рисковать в одиночку резона нет. Аксенов делает все, что сын сочтет нужным.

– Возможно. Но если предположить, что Николай не захотел рисковать капиталом фирмы, а, соблазнившись на рискованный проект, вложил личные деньги. Что скажешь, батя? Ведь он снял двадцать пять тысяч с фирмы. И мы не знаем, не снял ли он все свои личные сбережения со счета в банке.

Грыжин задумался. Логика в версии Ерожина имелась, и некоторым образом объясняла и внезапный отъезд молодого человека, и двадцать пять тысяч, вынутые им из фирмы, и даже конверт. Но отцовское сердце этой версии противилось.

– Логично, Петро. Но не верю. Я Коля и я знаю, не пойдет он на авантюрные трюки. Слишком рационален.

– Если, честно, Григорьич, я и сам не верю. Но пока фактов мало. Может, распечатаем конверт?

– Не могу, Петро. Понимаешь, мне и самому хотелось. Я раз двадцать этот проклятый конверт из сейфа вынимал. И понял, не могу. Как я Коле потом в глаза посмотрю?! Мы ведь мужики все-таки…

– Понимаю, батя. Обещаю тебе завтра же заняться этим делом.

– Завтра ты приступаешь к службе, – покачал головой генерал.

– Я, Григорьич, найду время. – Подполковник улыбнулся и, обняв старика, начал прощаться.

– Думал, ты у меня заночуешь, – разочарованно протянул Грыжин. – Надьки-то нет, зачем тебе ехать в пустую берлогу?

– Трудный день предстоит. Давно не служил, – объяснил Ерожин. – Хочу подготовиться к встрече с коллективом.

– Ну ни пуха. Если откровенно, я за тебя, Петро, рад. Можешь еще на державу поработать. – И Грыжин подтолкнул младшего друга к двери.

Усевшись в машину, Петр Григорьевич откинулся на подголовник и прикрыл глаза. Ему и самому хотелось остаться у Грыжина, но… Говорить старику успокоительные слова, не разобравшись в деле с сыном, он не мог. Слишком близким человекам стал за эти годы для Ерожина старый генерал.

Подполковник взглянул на часы. Стрелки показывали половину одиннадцатого. Петр Григорьевич завел двигатель и рванул с места. Пять минут назад он еще был уверен, что отправится домой, а покатил совсем в другую сторону.

В шестнадцатиэтажной башне на Лесной Ерожин бывал всего один раз, но, имея феноменальную зрительную память, дом отыскал сразу. Арочный подъезд смотрелся солидно, а стальная массивная дверь с иностранным кодовым замком выглядела и вовсе неприступной. Сыщик не запомнил номера квартиры, но знал, что она находится на пятом этаже справа от лифта.

Пока он раздумывал над способом проникновения в подъезд, дверь резко открылась, едва не стукнув его сталью в лоб. Широкий жест принадлежал высокому молодому господину, который в компании с двумя молодыми людьми и шикарной девицей покидал здание. Все выходившие пребывали навеселе и громко смеялись шутке, сказанной, видно, кем-то из них еще там, внутри. Ерожин понял, что компания возвращается из гостей, и, не теряя времени, боком проник в дом. В холле имелось помещение для консъержа, но комнатушка пустовала. Ерожин вошел в лифт и нажал пятую кнопку.

Дверь в квартиру тоже защищала сталь. Петр Григорьевич позвонил. Реакции не последовало, и он нажал на звонок еще раз. Наконец внутри послышалась возня, и женский голос с тревогой спросил:

– Кто?

– Маша, не бойся. Это Петр Григорьевич Ерожин, друг и сослуживец твоего тестя. Мы несколько раз встречались у генерала, в Казарменном переулке.

Дверь раскрылась и оказалась двойной. На пороге стояла Маша Грыжина и с испугом взирала на незваного гостя.

– Что-то с Колей? – еле слышно прошептала она и побледнела.

– Не волнуйся. Я о твоем муже знаю меньше, чем ты. Можно войти?

– Конечно, только потише. Никитка уснул. Я его насилу уложила, – предупредила Маша и, заперев за Ерожиным дверь, повела сыщика в комнату.

Квартира Грыжина-младшего отличалась дорогим аскетизмом. Мебели Ерожин обнаружил немного, но кресла и диван гостиной манили желтоватой лайкой, и Петр Григорьевич, еще перед тем как усесться, ощутил их мягкость и комфорт. Огромный экран японского телевизора утопал в нише. Единственным декоративным предметом в гостиной был огромный красноватый ковер.

– Вас покормить? – просто спросила Маша. И от этого ее домашнего тона и простоты Ерожину стало легко и уютно.

– Нет, Машенька. Я только что от Ивана Григорьевича, а генерал голодными друзей не отпускает, – с улыбкой отказался подполковник. – Я, собственно, и потревожил тебя из-за Николая. Иван Григорьевич не понял, почему твой муж так внезапно собрался в отпуск. Старик волнуется, вот я и решил вас навестить. Уверен, ты прекрасно знаешь, в чем дело.

Маша сперва уселась в кресло напротив, но, выслушав гостя, внезапно вскочила и заплакала. Ерожин растерялся, тоже вскочил и, положив Маше руку на плечо, попытался ее успокоить.

– Не надо плакать. Если Николаю что-нибудь угрожает, мы ему поможем. Только помоги разобраться, в чем дело. Мы же без пяти минут родня. Я Грыжина-старшего почитаю за отца, выходит, Коля мне как брат, – проникновенно произнес Ерожин. Маша перестала плакать, но плечи ее продолжали вздрагивать, и женщина непроизвольно прижалась к подполковнику.

– Я ничего сама не понимаю. Не понимаю и боюсь, – прошептала она.

– Садись и все мне расскажи, – попросил Ерожин и повел Машу к дивану. Та послушно позволила себя усадить. Подполковник уселся рядом и, поглаживая ее по спине, словно ребенка, ласково приговаривал: – Вот и хорошо, девочка. Вот и хорошо…

Маша перестала дрожать и немного успокоилась. Через полчаса Петр Григорьевич знал все, что тревожило молодую супругу Николая.

– Он был в последние дни очень нежный. Он такой был в первые недели после свадьбы, – призналась Маша и густо покраснела.

Ерожин невольно ею залюбовался. Маша была красива той красотой, которая не бросается в глаза, но если мужчина к ней приглядится и немного с женщиной пообщается, равнодушным эта красота его не оставит. «Колька не дурак», – подумал Петр. Ему вдруг до боли захотелось поцеловать заплаканный рот, прижать к себе тонкие красивые руки молодой женщины. Он вздрогнул и на всякий случай немного отодвинулся.

– Мне было очень грустно, что Коля собрался в отпуск один, – не заметив порыва собеседника, продолжила свой рассказ Маша. – Я даже подумала, дура, не завел ли он себе кого… Но Коля был такой нежный, такой любящий, что я перестала его подозревать. Так притвориться мужчина не может. Мы, женщины, это чувствуем…

– Тогда почему ты плакала? – не понял сыщик.

– Он со мной прощался не так, как прощаются при коротком расставании. Он прощался, как прощаются на всю жизнь, – ответила Маша и расплакалась снова.

– Николай не сделал никаких распоряжений перед отъездом? – Ерожин решил, что вопросы по делу, скорее приведут молодую хозяйку в чувство. Да и ему было легче не поддаваться соблазну, выдерживая более официальный тон.

– Коля сказал, чтобы я о деньгах не волновалась. Он все коммунальные платежи оплатил, а мне оставил пять тысяч долларов на расходы, – припомнила Грыжина.

– И на какой же срок он их оставил? Ты что, тратишь на жизнь пять тысяч в месяц?

– Что вы! – Маша снова покраснела. – Я трачу около восьмисот долларов, иногда немного больше. И не только на еду, у нас дорогой подъезд, охрана, уборщица.

«Охрана», – усмехнулся про себя Ерожин, припомнив пустующее место консъержа.

– Можно мне взглянуть на коммунальные платежи?

Маша встала и тихо вышла. Вернулась она минут через пять, неся в руках папку:

– Все здесь.

Ерожин раскрыл кожаную обложку и увидел кипу квитанций. Он достал очки и углубился в их изучение. Маша молча ждала, стоя рядом.

– Садись, Машенька. Мне неудобно сидеть в присутствии женщины, когда та на ногах. – Он улыбнулся и добавил: – Да еще на таких красивых. – Маша, не обратив внимание на комплимент, послушно уселась в кресло.

– Скажи, у Николая нет еще одной фирмы, где-то за рубежом? Может, он уехал поработать в другую страну, но не хотел, чтобы об этом знали, – предположил Ерожин, изучив бумаги.

– Почему вы так думаете? – растерялась Грыжина. Подобная мысль ей в голову не приходила.

– Потому что твой муж. оплатил коммунальные услуги на пять лет вперед, – ответил Ерожин, возвращая папку хозяйке.

– Ничего не понимаю…

– Николай сообщал, когда намерен вернуться? – наседал Петр.

– Недели через три….

– Он сам назвал этот срок?

– Нет, но и так ясно. В отпуск больше чем на месяц не ездят, – вымолвила она, продолжая взирать на гостя округлившимися от страха глазами.

– Спасибо, Машенька. – Ерожин вдруг заторопился.

– Уже уходите?

– К сожалению, – вполне искренно признался сыщик.

– А я?

– Ложись спать и ни о чем плохом не думай.

По дороге домой подполковник с гордостью отмечал, что генерал Грыжин в кобелизме обвинял его напрасно. Петр Григорьевич Ерожин на этот раз сумел себя побороть.

Света Маргулина в длинном, до пят, бархатном халате устроилась с ногами на постели и смотрела телевизор. Показывали детективный сериал, но молодая женщина за сюжетом не следила: пропустив предыдущую серию, она уже не понимала, кто, кого и за что убивает. Впрочем, Света не всегда улавливала смысл, даже когда смотрела сериалы подряд. Маргулина знала за собой такую слабость и предпочитала смотреть кино со своим милым. Валя терпеливо разъяснял возлюбленной, что происходит на экране, и ей тогда было интересно. Но неделю назад они с Валентином Аркадьевичем, поссорилась, и он ушел, хлопнув дверью.

«Да, я простая медсестра, а он заместитель главного врача. Но если я ему не пара, нашел бы себе бабу пообразованней и трахал ее». Света обиженно скривила губы. Ссора возникла без видимой причины. Однако размолвки между любовниками обычно так и начинаются. Важно, насколько они часты. Если милым сладко в постели, а в быту они часто раздражаются друг на друга, раздражение накапливается, и, когда его. критическая масса превысит норму, негатив переходит и на постель. А там и до разрыва недалеко. Это как сахар в крови. В некотором количестве он присутствует у всех и даже необходим, но если сахар начинает превышать допустимые пределы, возникает болезнь. Проработавшая семь лет медсестрой Маргулина такие вещи понимала.

Она смотрела на экран и вспоминала тот злосчастный вечер. Начался он прекрасно, и ничто не предвещало ссоры. Они вместе возвращались с работы. По дороге набрали в универсаме продуктов и напитков. Когда вышли на улицу, Валя остановил такси. Света любила поесть, и тяжелый пакет с вкусной провизией наполнял ее нутро приятным предвкушением обильного ужина.

Валя сидел на кухне и смотрел, как она готовит. Света чувствовала его взгляд и старалась сделать свои движения привлекательными. Валентину нравилась ее полнота, она ее вовсе не стеснялась и была права. Тощие долговязые девицы с сексуальными губищами из модных журналов, сфотографированные по обыкновению с оскалом улыбки – мечта юнцов, выращенных на рекламном общепите. Мужчины посолиднее по-прежнему не оставались равнодушными к объемным прелестям. Такие поглядывали на Свету с заметным мужским интересом. К тому же, несмотря на пышность форм, Маргулина отличалась легкой походкой, и пластика движений у нее была мягкая, кошачья.

Валентин встал, подошел к ней сзади и обнял. Света кокетливо попросила не мешать, но резонное замечание о том, что кулинарить, когда тебя держат за сиськи, трудно, результата не принесло. Любовник забрался под блузку, привычным движением расстегнул на спине нехитрый замочек и прижал ее к себе. Маргулина вздохнула, поняв, что ужин откладывается, выключила газ, и они перекочевали в спальню. Валентин жадно и быстро получил, чего добивался, Света еще раз вздохнула, уже с сожалением, что все позади.

Сейчас Маргулина не понимала, какая муха ее укусила, когда, подавая Валентину тарелку с отбивной котлетой, она вдруг заявила:

– Если ты относишься ко мне, как к шлюхе, я имею право на вознаграждение.

– Ты о чем, Светочка? – удивился Валя.

– О том. Через месяц возвращается Виктор, и мне придется из этой квартиры выкатываться. Брат – взрослый мужик и сам захочет баб водить. А где я буду тебя принимать? И вообще, ты со мной два года, а мы как сопливые малолетки. Решай, или мы создаем семью и ты покупаешь жилье, или ищи себе другую дуру.

Валентин Аркадьевич резко поднялся и, хлопнув дверью, исчез. Бывшие любовники каждый день виделись на работе, но доктор вел себя так, словно они обычные сослуживцы. Возвращаясь домой, Света без аппетита ужинала и ждала. Валентин не вернул ей ключи, а она не спрашивала. Ключи оставались единственным предметом, связывающим поссорившихся любовников. Она томилась в ожидании, но он не приходил.

Вчера Маргулина написала заявление об уходе и сегодня в поликлинику не пошла. Место медсестры она могла найти себе в течение часа. Но решила немного отдохнуть и о новой работе пока не помышляла.

Фильм закончился, на экране замелькали титры. Светлана машинально пробегала глазами строки с фамилиями незнакомых людей. В конце создатели фильма благодарили организации и частных лиц за помощь. Ей запомнилась фамилия Сундуков, которому объявлялась особая благодарность. Она выключила телевизор, сбросила халат и спряталась под одеяло. Настроение было мрачное, вставать не хотелось. Молодая женщина натянула одеяло на голову и попыталась уснуть. Но мешали мысли о докторе.

Пять лет назад Валентин Аркадьевич развелся. Детей у него от брака не осталось, и холостой врач жил с матерью в двухкомнатной квартире. К маме он относился с необычайным почтением, и привести женщину на ночь позволить себе не мог. Пока брат Светланы, Виктор, не уехал, они встречались где придется. Первый раз Валентин Аркадьевич взял ее в своем кабинете, на кушетке для больных. Тогда Света не думала, что у них возникнут отношения. Просто постеснялась отказать заместителю главного врача. Потом они после работы часто занимались любовью в этом кабинете.

Когда в поликлинике возникла коммерческая деятельность, Валентин Аркадьевич посадил Светлану на справки для автомобилистов. За это она получила пятьсот рублей прибавки. Иногда Валентин тихо вкладывал ей в руку конверт с премиальными. Случалось, в конверте лежало больше тысячи. Светлана не понимала, это деньги от него лично или от их трудовой деятельности, но уточнять стеснялась. Она знала, какую зарплату получает заместитель главного врача, и никогда бы не заикнулась о покупке квартиры, но в последнее время у Валентина явно появились деньги. Однажды в гардеробе театра, шаря по карманам в поисках номерка, он выронил бумажник. Тот раскрылся, и она увидела тугую пачку зеленых купюр. Доктор Крапивников не был жмотом, но и щедростью не отличался. На день рождения он подарил возлюбленной пуховый платок и несколько раз по праздникам – духи или туалетную воду. Зато кормил обильно. Их разлуке шла вторая неделя, а в холодильнике еще сохранилось кое-что из продуктов, что он привозил.

– И что на меня, идиотку, нашло? – укоряла себя Света. – Был мужик, продукты хорошие покупал, а теперь…

Подумав о еде, она ощутила голод и уже хотела подняться, но в это время с нее сдернули одеяло.

– Ой! – вскрикнула женщина и увидела перед собой доктора Крапивникова. Тот стоял над постелью при галстуке и с букетом роз.

– Почему на работу не вышла? – спросил он, жадно оглядывая ее обнаженное тело.

Встреча была бурной и долгой, Сегодня Валентин не спешил, и женщина ощутила в нем не только желание изголодавшегося за неделю мужика, но и нежность.

– Черт с тобой, давай поженимся, – проговорил он, откатываясь на край тахты.

– А жить где? – спросила Светлана, но счастливой улыбки не сдержала.

Валентин встал, подошел к стулу, где висел его пиджак, запустил руку во внутренний карман и добыл завернутый в газетную бумагу сверток.

– Держи свою квартиру. – И сверток полетел на тахту.

– Что это? – прошептала Светлана и с любопытством развернула газету. – Ой, доллары. Ой, как много!

– Я же сказал: квартира, – улыбнулся Валентин. Светлана с удивительной для ее полноты ловкостью вскочила на ноги и бросилась ему на шею.

– Свалишь, корова, – беззлобно проворчал доктор и снова увлек ее на ложе.

– Ну что, орлы, поработаем? – Ерожин оглядел своих подчиненных и, отметив искренний порыв на их физиономиях, улыбнулся.

– Так точно, товарищ подполковник, – ответил за всех Дима Вязов. Сотрудников отдела Никиты Васильевича Боброва Ерожин знал много лет, и знакомства как такового не требовалось. Но начать службу, не собрав в первое утро команду, было бы не правильно. Генерал Еремин ждал его в десять, и подполковник имел время побеседовать с ребятами. В кабинете не хватило стульев, и Коля Маслов приволок еще два из комнаты Тимофея Волкова.

– Вы, господа, меня знаете, я вас тоже, поэтому представляться друг другу нужды нет, а пить водку с утра не принято.

– Никита Васильевич в таких случаях заваривал чаек, – напомнил Ерожину майор Волков. Петр Григорьевич посмотрел на заварной чайник, прикрытый фетровой шляпой, выдвинул ящик, в котором полковник держал набор чайных коробочек, и покачал головой:

– В этом искусстве я профан. Никита Васильевич в чае толк понимал, от меня подобного умения ждать не приходится. А вот в деле постараюсь оказаться не хуже. Я очень уважаю полковника Боброва и занял это кресло по его настоятельной просьбе. Он никогда мне не отказывал, да что вам говорить, все происходило на ваших глазах. Не смог отказать и я ему. Вот мы и вместе. Надеюсь, сработаемся.

Ответить подчиненные не успели, в кабинет вошли два полковника.

– Сидите, ребята, – бросил. Александр Федорович Абашин и пожал руку Ерожину. – Разреши от нашего отдела поздравить тебя с назначением. Я твой должник по картинке Шагала, так что можешь обращаться с любой просьбой.

Ерожин знал на собственном опыте, что в отделе по борьбе с хищениями произведений искусства работают настоящие спецы и их помощь штука полезная.

– Спасибо, Саша. Рад тебя видеть.

– И от нашего экономического отдела прими сердечное «ура», – протянул руку полковник Шмаков: – Мы тоже доброе не забываем, и к нам – милости просим.

– Тебе после частного бюро легко не будет. Наше начальство только торопит да грызет, а раскошеливаться не привыкло. Без поддержки друг друга – хреново, – добавил Абашин.

– Спасибо, мужики. Я на казенных харчах давно не жировал, но не забыл, что слишком сладкими они не бывают.

Петр Григорьевич улыбнулся, еще раз пожимая руки коллег, те явились с презентами. Абашин принес в подарок Ерожину шикарный настольный календарь с картинами художников авангарда, а Шмаков вручил подполковнику керамического кота с щелью между ушами:

– Откладывать станешь на черный день.

Все полезли в карманы и первые «капиталы» гулко зазвенели в пустом брюхе кота-копилки. Подарок тут же установили на подоконник, и фетровая шляпа перекочевала с заварного чайника на его глиняную голову.

– Давайте, ребята, по местам. Будем считать, что торжественная часть закончена и начинаются рабочие будни. – Ерожин, проводив всех до дверей, Волкова придержал за локоток: – А ты, Тимофей, не уходи. Введешь в курс дел.

Майор Волков уселся рядом с новым начальником и раскрыл папку. Петр Григорьевич слушал, с трудом пытаясь сосредоточиться. Дел на нем повисло много, и в каждое предстояло вникнуть. Подполковник от такого масштаба отвык. Он у себя в бюро больше двух расследований в параллель обычно не вел. А теперь на него накатывался вал огромного города.

– Тут, Тимофей, за один присест не разберешься. Вы работайте, как работали, я постараюсь по ходу вникнуть. Дай мне немного времени. И еще у меня к тебе личная просьба. Узнай, пожалуйста, куда, скорее всего, из Шереметьева или других аэропортов, улетел Николай Иванович Грыжин, одна тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Место рождения – Новгород.

– Сработаем, – пообещал Волков.

Оставшись один, Ерожин попытался рассортировать бумаги. Предпринимателей убивали по заказу, приезжих уголовников – при разборках, а обычных горожан – в бытовых ссорах и по пьяни. Среди убитых часто попадались иностранцы. В Москве теперь обитало множество нелегалов из Китая, Вьетнама и других стран, немалая часть этого народа жила темным бизнесом. Так что на фото в криминальных отчетах попадались трупы с разным цветом кожи. Убийства разных людей сложно подогнать под определенную графу, но некоторая закономерность в этом мрачном списке прослеживалась.

Ерожин проглядел бумаги и задумался. Неприятно удивляло количество убийств с применением огнестрельного оружия. Когда он служил следователем в Новгороде, да и потом, в министерстве помощником замминистра, стреляли пореже. Теперь же гибли в перестрелках, как на войне. Уголовников Петр Григорьевич не жалел. Те знали, на что идут, выбирая для себя «сладкую жизнь». Но в перестрелках бандитов гибли нечаянные свидетели разборок или ни в чем не повинные прохожие. И это было грустно. Россия по сути превратилась в страну типа латиноамериканских республик, где выстрелы и убийства давно неотъемлемая часть быта. «Как быстро скатились! Почему это произошло? Неужели мы, русские, не цивилизованная, а полутуземная нация? – размышлял новый начальник отдела по раскрытию убийств. – Ладно, философия – не про нас. Наше дело убийц ловить», – решил Ерожин и пошел к начальству. Генерал Еремин принял его сразу.

– Ну, подполковник, о тебе мы наслышаны. Но здесь не частная контора. Приходится оглядываться на прокуратуру, считаться с прессой и вообще вертеться, чтобы нормально работать. Так что не создавай мне лишней головной боли. У меня и так ее до едрени Фени.

– Постараюсь, товарищ генерал.

– Да, уж постарайся. Еще мы наслышаны о твоем пристрастии к прекрасному полу. Не вздумай нанизывать на свой хер девок из управления.

– Мои донжуанские наклонности сильно преувеличены. Я женат, ращу двоих малышей и люблю жену, – серьезно возразил Ерожин.

– Вот и славненько. Не обижайся, подполковник, моя обязанность – предупредить. И еще. Волков держит в камере помощника депутата. Давят на меня из Думы. С этим разберись поскорее.

– Майор Волков работник опытный и зря человека не посадит.

– Пусть сидит, коль виноват, но ты проверь. Отложи другие дела и проверь. Это моя личная просьба. – Генерал внимательно посмотрел в стальные глаза нового подчиненного, пытаясь понять, дошли ли до того его слова в полной мере. И, решив, что, видимо, дошли, встал из-за стола: – Мне тебя вернуть на службу стоило немало крови. Учти это, Ерожин, и не подводи руководство.

– Я понимаю, товарищ генерал. Можно идти?

– Нет уж, погоди. – Еремин подошел к шкафу, достал бутылку виски и два бокала. – Давай символически. Я не каждый день ставлю нового начальника отдела. Надо уважать традицию. Мы же с тобой русаки.

– Спасибо, товарищ генерал.

– Что ты заладил: генерал, генерал. Не на параде. Меня зовут Афанасий Борисович, – сменив начальственный тон на человеческий, сообщил Еремин. Петр взял в руки бокал и, чокнувшись с начальством, залпом выпил.

– Спасибо, Афанасий Борисович.

– Будь здоров и работай, – ответил генерал и протянул Ерожину руку: – Приходи, если что. Поначалу легко не будет. И знай, с меня шкуру дерут и вам поблажки не будет. Работаем с людьми, которым платят гроши, а требуют совать башку под пули. От этого текучка кадров, непрофессионализм и взятки. Но, как говорится, чем богаты… Дерьма в демократической Москве расплодилось, только поворачивайся, а жопу для битья подставлять нам…

– Не с неба свалился. Догадываюсь, – успокоил генерала Ерожин.

– Ну, с богом… И первым делом – моя просьба. – Уже направляясь к двери, Петр Григорьевич услышал: – Грыжину поклон. Я с его помощью молоко на губах сушил.

– Непременно передам, – ответил Петр Григорьевич и вышел в приемную. Секретарша Еремина Лиза проводила нового начальника отдела теплым заинтересованным взглядом. Приход на Петровку моложавого подполковника с интригующей репутацией не остался незамеченным женской половиной управления.

Николай «умирал» вторую неделю. Он для этого не улетел в Африку на львиную охоту, не уплыл на Канарские острова, а по наводке врача из поликлиники Союза Высоких Технологий арендовал зимнюю дачу под Москвой. Недавно построенная на окраине писательского поселка Переделкино дача поражала своим масштабом. На первом этаже располагались гостиная с огромным камином, просторный, совмещенный с кухней холл и тридцатиметровая ванная с джакузи и контрастным душем. Второй этаж занимали три спальни, в одной из них, с видом на хвойный лес, Грыжин и обосновался.

В сумму аренды входила и оплата прислуги. Маленькая сухенькая Тоня каждый день появлялась в девять, кормила его завтраком, пылесосила ковры, подметала, вытирала пыль, готовила жильцу обед и в час дня уходила. Ее появление и исчезновение напоминали фокус. Тоня возникала словно из-под земли и так же нечувствительно растворялась. После часа Николай оставался в одиночестве. И хоть он с молчаливой Тоней ни разу в беседу не вступил, ее уход обреченного предпринимателя огорчал. Присутствие женщины все же скрашивало одиночество.

Бездельничать Николай Грыжин не умел, поэтому составил себе жесткое расписание и неукоснительно ему следовал. Вставал он в восемь, до завтрака быстрым шагом обходил рощу, большое запущенное поле и две дачные улицы. Потом принимал контрастный душ и брился. Глядя во время бритья на свою физиономию, с тревогой пытался обнаружить внешние признаки неизлечимой болезни. Но таковых не находил. Наоборот, его лицо от сельской жизни розовело, а щеки начали даже немного лосниться.

В девять тридцать Тоня подавала завтрак. На неоднократное предложение хозяина присоединиться к трапезе, женщина ртвечала одинаковой фразой: «Мы уже дома пойили», что означало поели. Николай понял, что отказ принципиален и приглашать прислугу за стол перестал.

После завтрака он час смотрел телевизор. На крыше висела тарелка НТВ+, и жилец имел возможность пользовать около пятидесяти каналов. Поначалу он старался некоторые избегать. Особенно раздражали его европейские новости, где каждый час давалась сводка деловой жизни планеты. О делах Грыжин старался не думать и смотрел в основном передачи о спорте, чаще всего наблюдая за теннисными турнирами. Для того чтобы болеть за теннисистов, надо разбираться в тонкостях этой только на первый взгляд простой игры. Николай сам неплохо играл, и соревнования по теннису его захватывали. Затем он пристрастился к каналу «Дискавери». Там часто показывали документальные исторические фильмы, уводившие мысли Грыжина от реальной жизни.

Перед обедом засидевшийся перед экраном молодой человек непременно отправлялся на большую прогулку. Она продолжалась часа два и всякий раз заканчивалась на старом переделкинском кладбище. Тут пешеход замедлял темп и с нездоровым интересом изучал надписи на памятниках. Его волновала продолжительность жизни покойных. Вычисляя годы от даты рождения до даты смерти, он пытался вывести формулу земного бытия. Но в переделкинской земле лежали и девяностолетние старцы, и годовалые младенцы, поэтому никакой математической закономерности мыслящему бизнесмену обнаружить не удалось.

Экскурсовод, шустрая старушка, водившая группки любопытных на могилы известных писателей, давно отметила странного молодого человека и улыбалась Грыжину, как старому знакомому. В церковь Николай ни разу не зашел. Лик строгого Бога на Большой Никитской остался в памяти странным укором, и встретиться снова с этим ликом Николай почему-то остерегался.

Посетив кладбище, Грыжин возвращался на дачу. За прогулкой следовал обед. Тоня уже успевала исчезнуть, и арендатор разогревал себе еду в микро-волновке самостоятельно. Неизлечимая болезнь пока не сказывалась на аппетите, пешие прогулки вызывали чувство здорового голода, и ел он много и с удовольствием.

Наступила осень, и день укорачивался. Вечерние часы становились для Грыжина самыми тягостными, когда время тянется нестерпимо медленно. И хоть он старался читать или опять усаживался за телевизор, но от загробных мыслей избавиться не мог. В постели молодой человек тосковал по дому, ребенку и жене. А потом он стал просыпаться от эротических снов. Образ обнаженной Маши и детали их последних интимных встреч преследовали затворника чуть ли ни каждую ночь. Но утром в силу вступал спасительный строгий режим, и о Маше он на время забывал.

Нынче с утра моросил дождик. Николай позавтракал и уселся за телевизор. В европейских новостях давали биржевые сводки. Сегодня Грыжин включил именно этот канал и жадно ловил деловую информацию. Цены на нефть опять подросли. За то время, что он затворничает в Переделкино, они поднялись на пять долларов за баррель. Контракт с немцами в связи с этим приносил огромную дополнительную прибыль. Молодой предприниматель принялся за подсчеты. Результаты настолько обрадовали бизнесмена, что он в первый раз за последние дни напрочь забыл о своей болезни. Дополнительный капитал позволял осуществить многое из его замыслов.

Однако внезапный порыв надолго не задержался. «Кому все это надо? Через месяц я превращусь в ходячего мертвеца, а через два меня зароют», – подумал он и вышел на террасу. Шел нудный частый дождь, создавая на глиняной почве Переделкино непроходимую скользкую грязь. Николай не учел осенних перемен, и уехал в кожаных ботинках. О прогулке в такой обуви нечего было и думать. Он послонялся по дому, в сотый раз оглядел себя в зеркало. Не заметив и сегодня признаков тяжелой болезни, подошел к телефону. Много дней молчавший аппарат угнетал Грыжина, и он старался его не замечать. Мобильный он отключил и оставил в московской квартире. Но сейчас подумал и набрал нужный номер.

– Валентин Аркадьевич, говорит Грыжин. Вы единственный человек, знающий мое место пребывания. Мне очень неловко, но я забыл осенние ботинки. По такой погоде гулять не в чем. Не будете ли вы столь любезны купить мне что-нибудь приличное сорок второго размера. Деньги сразу верну.

– Конечно, Коля. Вечером привезу. Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно, если не считать тоски от безделья. Я хотел с вами поговорить об этом тоже. Если мне отпущено жить чуть подольше, здесь просто не выдержу.

– Я вас посмотрю, и мы подумаем, что делать, – ответил врач. – Ждите часов в восемь. Какой фирмы обувь вы предпочитаете?

– Обычно я ношу ботинки «Саламандера», но это не принципиально.

Возможность пообщаться с живым человеком подняла настроение Николаю. Он и без прогулки с аппетитом пообедал и стал думать, чем угостить визитера. Но доктор в восемь не приехал. Не приехал он и позже. Грыжин, привыкший иметь дело с обязательными людьми, не мог поверить, что его обманули. Николай плохо спал, несколько раз за ночь поднимался и сидел в кресле. С трудом дождавшись девяти утра, затворник снова позвонил в поликлинику.

– Валентина Аркадьевича нет, – ответили в трубке.

– А когда он будет?

– Не могу сказать. Доктор Крапивников не вышел на работу. Возможно, заболел. Запишитесь к Малецкой. Юлия Андреевна взяла его прием.

– А с кем я говорю? – поинтересовался Грыжин.

– С дежурной сестрой Новиковой.

– А могу я поговорить с Маргулиной?

– Светлана Маргулина на работу сегодня тоже не вышла.

Николай поблагодарил и положил трубку. Болезнь врача объясняла его вчерашнее отсутствие. «Что же, и доктора болеют. Позвоню через день-другой. В моем положении время большого значения не имеет», – решил он и подошел к окну.

Газон вокруг дачи из зеленого стал белым. Ночью выпал первый снежок.

– Надюха, ты?! – обрадовался Ерожин, услышав в трубке голос супруги. – Откуда мой служебный телефон знаешь?

– Глупенький, у меня же в книжке номер Никиты Васильевича. Если ты занял его место, то и телефон вычислить нетрудно. Тем более жене сыщика…

Разговор с Надей приятно отвлек подполковника, и он минуты три просидел с блаженной улыбкой. Но долго расслабляться начальник отдела по раскрытию убийств позволить себе не мог. Генерал Грыжин оказался прав. На казенной работе прохлаждаться не приходилось.

Вернувшись от высокого начальства, он вынул из груды текущих дел папку номер двадцать семь. В ней хранились акты и заключения всевозможных экспертиз, фотографии и справки. Согнав с лица блаженную улыбку, вызванную телефонным звонком из Самары, Ерожин снова углубился в бумаги. Это были документы, собранные следователем Волковым по делу об убийстве Марины Строковой. Подозреваемый в убийстве задержан, и именно из-за него генерал Еремин просил нового начальника отдела вникнуть в детали следствия. По сухим казенным отчетам опытный глаз подполковника без труда выудил главное, и он смог представить себе порядок событий.

Девушку нашли мертвой в квартире, которую она снимала. Нашла квартирная хозяйка; по заключению медэксперта, Строкова пролежала с пробитым черепом не меньше недели. В квартире явно что-то искали. Содержимое шкафов валялось на полу. Среди вещей было много дорогих и новых, но преступник на них не позарился. Не заинтересовали его даже золотая цепочка, кулон с дорогим камнем и часики с бриллиантиками. Поэтому версия ограбления отпадала.

Двадцатишестилетняя красавица приехала в Москву из Перми, Зачем – можно было лишь догадываться. В институт Строкова не поступала и на работу устраиваться не стала. Но квартиру сняла в центре города и, судя по ее гардеробу (список нарядов имелся в акте осмотра места происшествия), в средствах себя не стесняла. Родителей Марины богачами назвать никак нельзя. Отец – военный в отставке, мать – администратор дома офицеров. Пенсия подполковника и зарплата администратора позволяли семье сводить концы с концами, но обеспечивать дочке шикарную жизнь в столице не могли.

При осмотре квартиры в одном из нарядов убитой криминалист обнаружил визитку депутата Государственной Думы. Тимофей Волков, понимая, что с подобными персонами надо обращаться осторожно, провел большую работу и выяснил, что сам депутат в момент предполагаемого убийства находился в заграничной поездке и имеет стопроцентное алиби. Но Тимофей догадывался, что такой человек своих рук пачкать не станет, и занялся его окружением. Один из помощников депутата вызвал у следователя подозрение. Этим человеком оказался Влад Колесников. Влад Амбросьевич вел широкий образ жизни и имел связи в уголовном мире.

В доме, где снимала квартиру убитая, дежурила лифтерша. По фотографиям она сразу узнала и депутата, и его помощника. Народный избранник навещал Марину часто, а Колесников – всего несколько раз. Но именно Влад посетил Марину за неделю до того, как ее обнаружила квартирная хозяйка. А депутат, как следовало из документов, в это время путешествовал за рубежом. Волков получил ордер на арест и обыск. В прихожей Колесникова нашли ботинки, наследившие на ковре в квартире убитой. А в ее квартире – множество его «пальчиков». Подозреваемого взяли.

Согласно протоколам допросов, Влад Амбросьевич все отрицал. В своих сентенциях он напирал на то, что у него не было никаких причин убивать девушку. Он заявлял, что навестил Строкову по ее же просьбе, и обвинение в убийстве категорически отметал. Связь депутата с Мариной Колесников объяснял логично. Будучи родом из Перми, народный избранник знал отца Марины, и когда дочка знакомого перебралась в Москву, по-отечески принимал участие в ее судьбе. Ознакомившись с делом, Петр Григорьевич вызвал Волкова.

– Факт знакомства отца Марины с депутатом Думы проверили? – поинтересовался Ерожин.

– Обижаете, Петр Григорьевич. Конечно, проверил. Подполковник Строков с Логиновым действительно земляки и давние друзья. Он дал дочке в дорогу письмо к народному избраннику. Здесь Колесников, понимая, что его слова легко проверить, не врет. Но отеческую ли заботу проявил деятель к девушке, или у него к ней возник иной интерес, история умалчивает.

– Подруги, знакомые, сослуживцы у Марины были? По документам я этого не понял.

– Наши ребята обошли с ее фотографией все злачные места. Я предположил, что, приехав в столицу, девица кормилась проституцией. Но подтверждения не получил. Ни шлюхи, ни сутенеры ее не признали, а среди этой публики у нас полно осведомителей.

– Тимофей, скажи честно, ты сам уверен в вине Колесникова?

– Абсолютно. Этот тип родную мать зарежет и глазом не моргнет. Хотите на него посмотреть – можем еще раз привезти на допрос, – предложил майор. Ерожин отрицательно покачал головой:

– Касайся дело заурядного уголовника, твоих улик было бы достаточно, но в данном надо заполучить мотив. Тогда мы были бы застрахованы на все сто.

– Согласен, но как это сделать? Марина нигде не работала и вела закрытый образ жизни.

– Оформляй командировку и чеши в Пермь. Там-то у нее подруги остались, Понюхай, может, она с ними переписывалась или те в Москву к ней наведывались. Надо покопать в ее садике. Авось что и выплывет.

– Слушаюсь, товарищ подполковник. Разрешите завтра вылетать?

– Сегодня, майор, если есть рейс.

Ерожин улыбнулся и убрал дело Колесникова в ящик письменного стола. Волков направился к двери, но на пороге остановился:

– Вашу просьбу я выполнил. Николай Иванович Грыжин для своего отъезда авиалиниями не пользовался.

– Спасибо, Тимофей, ты мне очень помог.

В семь часов вечера Ерожин вышел из управления едва живой. Но несмотря на усталость, настроение у него было прекрасное. Надя по телефону сообщила, что она с малышами и матерью завтра возвращается в Москву. Надо бы выспаться и прибраться перед приездом жены. Но Петр Григорьевич сегодняшнюю программу еще не выполнил.

Мечтая о постели, он поехал на Фрунзенскую набережную, к тестю. Подполковник обещал старшему другу разобраться со странностями в поведении его сына и решил получить информацию о последнем разговоре беглеца с Аксеновым из первых рук. Езда по вечерней Москве требовала особых нервов. Но Ерожин научился использовать автомобильные пробки во благо. В пробках он думал. Весь день Петр Григорьевич чувствовал, что забыл какую-то мелочь. Мысль об этой мелочи пришла во время разговора с Грыжиным и касалась судьбы сыскного бюро.

Забыл дать телеграмму Михееву, наконец вспомнил он и, проползая мимо почты, припарковался. Выудив из ящичка бланк, Ерожин вывел вологодский адрес помощника и быстро сочинил текст: «Кончай лесную охоту. Пора работать». И подписался: «Бывший директор Ерожин». Теперь можно было ехать к Аксенову.

Иван Вячеславович принял зятя без особого воодушевления. Он кисло поздравил Ерожина с назначением и повел к столу. Марфа Ильинична, напротив, обрадовалась родственнику чрезмерно. Для строгой вдовы, привыкшей скрывать свои чувства, это было признаком особого расположения. Она настояла, чтобы Петр полностью отобедал, и только после чая с вареньем разрешила ему проводить «допрос» Аксенова.

В ходе беседы Ерожин понял, чем объясняется дурное настроение тестя. К самому Петру это отношения не имело. Аксенов грустил без заместителя.

– Понимаешь, Петя, ушел он в отпуск, и я понял, что никакой я не генеральный. Давно все на парне. Пора на покой. Вот вернется он из отпуска и пускай берет директорство на себя.

– Ну, когда вернется, вы это между собой и решите. Я хочу спросить о другом. Старик волнуется за сына. Я Ивану Григорьевичу обещал разобраться. Скажите, Иван Вячеславович, чем вам не понравился обед с Николаем Грыжиным?

– Почему? Китайская кухня мне пришлась по вкусу. Я и не ожидал от китаёз, – не понял смысла вопроса Аксенов.

– Я не о кухне. По словам Грыжина, сам Николай вам не понравился…

– Да, странно парень себя вел, – наконец сообразил Аксенов, о чем его пытает зять.

– Вот это меня и интересует.

Иван Вячеславович воспроизвел беседу за столом ресторана. Память Аксенов сохранил отменную, а военная привычка излагать конкретно и по существу закрепилась у него на всю жизнь.

– Значит, у вас возникло подозрение, что Грыжин собирается сменить работу?

– Именно так. Но Николай на мой прямой вопрос ответил, что уйдет с фирмы только в могилу. Не помню дословно, но смысл его ответа был таков. Мы же близкие люди, зачем ему врать? Я Николаю поверил.

– Да, не будет он с вами темнить. Он вас очень уважает, – согласился Петр Григорьевич, чем без умысла польстил тестю.

– Надеюсь… – расплылся Аксенов и немного порозовел от смущения.

– Иван Вячеславович, наши дамы завтра прилетают. Вы в курсе? – сменил тему Ерожин.

– Да, Лена мне звонила.

– Тогда я вас очень попрошу, встретьте их в аэропорту. Я теперь человек подневольный, мне смываться на второй день с работы просто неприлично.

– Не беспокойся, Петя. Ясное дело, встретим, – искренне заверил Иван Вячеславович. Он и сам соскучился по жене и намеревался лично встретить супругу с дочкой и внучатами без просьбы Петра.

– Ну тогда пора. Я бы еще хотел с Петровичем переговорить. По словам Грыжина, Петрович чаще других возит Николая.

– Он его персональный водитель.

Аксенов усмехнулся, но подполковнику послышалась в тоне тестя затаенная ревность. Аксенова можно было понять. Петрович возил еще его отца, генерала Аксенова. Иван Вячеславович вернул пожилого водителя с пенсии, взял по его же просьбе на фирму. Потом старик много лет возил самого Аксенова, а теперь перешел к заместителю.

Петрович жил рядом, на Фрунзенской. Квартиру ему помог получить отец Аксенова. Ерожин без труда отыскал солидный сталинский дом. Внизу сидела лифтерша. Узнав, что гость направляется в семнадцатую квартиру, она засомневалась:

– Не знаю, уж застанете ли. Петрович с утра за женой на дачу поехал, а вернулся ли, не видала. Но вы поднимайтесь. У них племянница из Ростова гостит. Хорошая девушка, красавица, но скромная. Она в курсе…

Ерожин вошел в лифт и почувствовал легкое волнение. Вот старый кобель! При одном слове «красавица» сразу заерзал, подумал он и вспомнил предостережение генерала Еремина. Впрочем, ростовская племянница Петровича в управлении работать никак не могла.

Лифтерша не обманула, дверь открыла очень красивая молодая женщина. Петр Григорьевич представился, и ему предложили войти.

– Дядя с тетей должны скоро быть. Обещали к девяти, сейчас уже половина. А я Наташа, – улыбнулась племянница, помогая Ерожину снять куртку.

– Что вы? Я сам, – смутился подполковник и подумал, что имя Наташа ему по жизни встречалось. Наташей звали его первую жену, а не так давно он познакомился с еще одной Наташей. Но об этом начальник отдела по раскрытию убийств предпочитал не вспоминать…

– Можно я вам чаю на кухне предложу, – спросила молодая женщина мягким южнорусским говорком. Ерожин только что пил чай у Аксенова, но возражать не стал.

– Вы давно в столице?

Прихлебывая чай, посетитель старался не рассматривать высокую грудь и длинную шею племянницы Петровича.

– Три дня. И ничего не видела. Знаете, одной в Москве без привычки трудно. Такая суматоха, того гляди, заблудишься, – виновато улыбнулась Наташа.

– Я теперь служу, но если хотите, на один из выходных мог бы стать вашим гидом, – предложил Ерожин.

– А это вам не в тягость? – Девушка покраснела и более внимательно вглянула на гостя прекрасными карими глазами.

– Вовсе нет. Запишите мой служебный телефон и позвоните в пятницу, в конце рабочего дня.

Подполковник продиктовал номер. Визитки для начальника отдела по раскрытию убийств напечатать еще не успели. Наташа записала и покраснела еще больше. Белобрысый моложавый москвич ей явно нравился.

Писательский поселок Переделкино давно обступили новостройки Москвы. Район Солнцева, обнимая Переделкино с юга, тянулся в область гораздо дальше. Появился он на месте деревни Суково, переименованной позже, видимо по соображению благозвучия, в Солнцево. Этот спальный придаток столицы благодаря местному мощному криминальному клану успел заработать репутацию одного из преступных центров. Солнцевская братва наводила страх не только в своей округе, интересы бандитской группировки распространились гораздо дальше. Но Переделкино административно продолжало числиться за областью.

Подмосковное местечко имело богатую историю. В тридцатых годах Сталин подписал указ, в котором земля от деревни Переделкино до Минского шоссе на западе и до полотна Киевской железной дороги на юге отдавалась под застройку писательских дач. С тех пор тут проводили летние месяцы, нередко и круглый год, многие мастера советской литературы. В Переделкине получили дачи Николай Погодин, Самуил Маршак, Константин Паустовский и другие, в их честь тут названы многие улицы. Прославили Переделкино и более поздние беллетристы и поэты, например Булат Окуджава, Гарольд Регистан. На них улиц уже не хватило. А вот Бориса Пастернака обошли тогда и потом. Зато к памятнику поэта на переделкинском кладбище каждый день тянулись поклонники. До сих пор по писательскому поселку прогуливаются живые знаменитости. Здесь можно встретить Егора Исаева, Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко и многих других звезд литературного небосвода.

Но не только мастера пера населяли и населяют подмосковный оазис. Высокие заборы прятали от любопытных глаз отдых разведчиков, вернувшихся в отпуск на родину, загадочных чужестранцев вроде папаши руководителя тайной полиции Восточной Германии, товарища Вульфа или журналиста Виктора Луи, который появлялся на всех дипломатических приемах, хотя злые языки утверждали, что его никто туда не приглашал. Но о подобных вещах ведали только избранные, свою известность поселок приобрел все же благодаря писателям.

Наверное, благодаря авторитету живых и памяти о мертвых, Переделкино административно не отошло к Москве и осталось в Одинцовском районе Московской области. Поэтому сигнал о трупе мужчины, обнаруженном сторожем одной из дач, поступил не в Солнцево, что в километре за железной дорогой, а в Одинцовский районный отдел МВД за двадцать с лишним километров. Группа в составе следователя Митяева, медэксперта Злотникова, экспертов Соколова, Якунчикова и кинолога Куре-бяченко прибыла на место через тридцать семь минут – прямо-таки рекорд для областной московской ментовки.

Снежок в овражке, где лежал труп обнаженного мужчины, немного подтаял, но не до конца. Сыскная овчарка Рекс резко потянула в сторону проселка, добежала до высокого забора, с интересом обнюхала узкий лаз под досками и принялась брехать на соседнюю с охраняемой Тихоном Глуховым дачу. Сыскники бросились туда и обнаружили четкие оттиски собачьих лап. Их спецы заметили и рядом с телом. Впрочем, к преступнику бросок Рекса отношения не имел, это был сугубо кобелиный интерес к голосистой темно-рыжей красавице Берте.

Осмотрев волосатое тело усопшего, следователь Митяев и криминалист Соколов сделали логичный вывод, что труп лежал тут еще до снегопада. Специалистов удивило отсутствие хоть каких-нибудь примет, объясняющих его появление в этом месте. Недавно наследил своими сапожищами Тихон Глухов. Автор скорбной находки уже дал показания и топтался возле калитки дачи, демонстрируя те самые сапоги, что оставили свежие следы. Они заканчивались в двух метрах от тела, подтверждая рассказ сторожа. Следователь Митяев предположил, что тело привезли на машине и сбросили с тянувшегося рядом с овражком проселка. Следов автомобильных протекторов на глине имелось множество. Но долгий дождь, а потом тающий снежок мешали определить время их появления – глина окончательно раскисла и поплыла. Пока эксперты трудились в овражке, следователь решил опросить владельцев близлежащих дач. По словам Глухова, соседские дачники в октябре жили в городе и наезжали только по выходным. Обитаемой оставалась лишь дача дипломата Дорохова.

– Туда ходить без толку. Там кроме легавой Берты одна престарелая родственница жены хозяина, – предупредил Тихон Андреевич. Но Митяев настоял.

Глухов открыл калитку, и они ступили в дикий заброшенный сад. Ворох опавших листьев и еще не растаявший снежок прятали от глаз дорожку к дому. Митяев чувствовал, как его кожаные штиблеты начинают набирать воду. Это было весьма неприятное ощущение. Раздражала и собака. Берта следовала за ними на расстоянии нескольких шагов и злобно брехала.

– Не люблю легавых, живность мучают, – вздохнул Глухов.

Милиционер сердито покосился на сторожа, но, поняв, что в слово «легавых» тот не вложил обидного подтекста, двинулся дальше. Возле крыльца сторож остановился и еще раз предупредил Митяева:

– Зря идете. Бабка плохо видит и не совсем нормальная.

– Попытка не пытка, – рассудил следователь.

Проникать в помещение пришлось через застекленную множеством узорчатых окошек холодную террасу. Замками в доме не пользовались. Глухов открыл дверь и пропустил милиционера внутрь. Митяев попытался вызвать хозяйку, но та не откликалась. Занавешенные шторами окна едва пропускали свет. Они прошли по темным комнатам, миновали кухню с множеством банок, баночек и сковородок, заглянули в чулан, но хозяйку так и не нашли. И, лишь открыв дверцу в последнюю не исследованную каморку, обнаружили в кресле-качалке закутавшуюся в плед старуху. Бабулька читала журнал «Новый мир» за семьдесят шестой год. У ее ног стоял электрический обогреватель.

– Серафима Игнатьевна, это товарищ из милиции. Он хочет с вами поговорить, – крикнул Глухов, наклонившись к старухе. Та повернула голову, изучила вошедших через толщенные линзы очков и отвернулась.

– Здравствуйте, я следователь Митяев из одинцовского отдела МВД. Хочу задать вам несколько вопросов. Рядом с вашей дачей убили человека. Вы случайно не заметили ничего подозрительно прошлым вечером?

– Нет, мы дачу не продаем. Всего хорошего, – не отрываясь от журнала, изрекла хозяйка.

Митяев с Глуховым переглянулись.

– Я же предупреждал, – напомнил Тихон Андреевич.

– Да, пожалуй, не стоило ее тревожить, – шепотом согласился следователь.

– Вы меня отнюдь не тревожите. Но дачу мы не продаем, – повторила пожилая дама. Видимо, слух у нее выборочно был не так уж плох.

Митяев поспешил удалиться. Неутомимая Берта дотащилась с ними до калитки, продолжая брехать вслед визитерам. Покинув участок, следователь отпустил сторожа и вернулся в овражек. Медэксперт Злотников на глаз установить причину смерти не смог:

– Ни ран, ни других повреждений. Могу только предположить: этот парень скончался менее суток назад, возможно, его отравили. Но для более точного заключения нужны вскрытие и лабораторная экспертиза.

Через десять минут следственная бригада собралась в микроавтобусе. Милиционеры составили акт, достали из портфелей термосы, бутерброды, с удовольствием перекусили и, дождавшись труповозки, с чувством людей, сделавших свое дело, отправились восвояси. На обратном пути одинцовские менты не упустили случая еще раз подивиться южной, столь нелегкой на фоне подмосковного предзимья пестроте одной дачи. Они еще не знали, что это, так сказать, «Пепсеты» грузинского президента Российской Академии художеств Зураба Церетели.

Гул моторов смолк, в поселке воцарилась тишина. Даже Берта наконец угомонилась. Глухов облегченно вздохнул и вернулся в дом. Показания с него сняли, подпись он поставил, таким образом, гражданский долг был им исполнен. Пообедав консервами прямо в банке, разогретыми на газе, Тихон Андреевич стер мокрой тряпкой грязь, оставшуюся на полу после посещения милиции, и посмотрел в окно. Тучи понемногу расползлись, и красноватое, по-осеннему грустное солнышко залило сад. Всю предзимнюю подготовку на участке сторож давно завершил, но солнышко манило из дома. Глухов натянул резиновые сапоги и вышел на улицу. Он сам не знал почему, но ноги понесли к овражку. Тихон Андреевич обошел место происшествия, и его внимание привлекло нечто, блеснувшее в лучах солнца. Старик нагнулся и поднял самопишущую ручку. Эта была обычная ручка, но ее украшали две белые буквы СК на темно-синем боку, а под ними – припечатанное серебряной краской слово «Забо…». Последние буквы стерлись. Глухов покрутил находку в руках и убрал в карман. Звонить снова в милицию и сообщать о такой мелочи он посчитал несерьезным. К тому же ручка валялась метрах в десяти от злополучного овражка, ее мог потерять кто угодно. Он немного погулял, вернулся домой и вывел на листке календаря: «Протопелин». Получилось красиво. Найденная ручка прекрасно писала густой черной пастой.

– Ты каждый день будешь возвращаться в это время? – спросила Надя, прижимаясь виском к колючей щеке мужа. Ерожин смотрел на жену и сиял от счастья.

– Не знаю, Надюха. Я всего второй день на службе.

Только обняв Надю и детей после недолгой разлуки, он до конца ощутил, насколько соскучился по ним. Лена и Ванечка, заметно за лето подросшие и черные от самарского солнца, как два папуасика, носились по комнате, громко топали и издавали победные крики. Надя тоже загорела и стала еще красивее». При смуглой коже ее белые волосы смотрелись, как изощрение модных парикмахеров.

– Давай положим их спать? – с просящей интонацией предложил Петр Григорьевич. Ему не терпелось получить жену.

– Они дрыхли в самолете. Попробуй их теперь загнать в постель, – понимающе улыбнулась Надя. Ей самой хотелось близости мужа, но материнское сердце призывало к терпению. – Пошли, покормлю тебя ужином.

Петр Григорьевич с грустью отпустил жену и поплелся и ванную. Возился он там довольно долго.

– Ты не умер? Мясо с грибами остывает, – поторопила молодая хозяйка.

– Подойди на минутку, – высунув голову, попросил Ерожин.

Надя прошла на зов и не успела понять ловушки, как супруг запер дверь и стянул с нее халатик. Высказать неудовольствие было поздно. Ваня и Леночка продолжали носиться, но заметив, что мамы нет, разом остановились, переглянулись и заорали в голос. Не закрывая рта, близняшки обошли квартиру и, сообразив, что единственное место, где могут укрыться родители, это ванная, принялись лупить в дверь ножками и ручками. Но им не открывали. На счастье Ерожина, в прихожей оказался большой мяч. Ваня первым заметил игрушку и переключил свое внимание на нее. Леночка, увидав, что брат захватил красивый мячик, замолкла, и оба, сопя от натуги, стали бороться за находку. Наконец дверь открылась, и раскрасневшаяся Надя взяла ребят за руки.

– До ночи дотерпеть не можешь, – укоризненно бросила она Ерожину, однако особого сожаления голос жены не выражал.

– Теперь могу и до ночи, – ответил удовлетворенный супруг, направляясь к столу. Дети, забыв мяч, набросились на него, и Петру Григорьевичу пришлось стать конем. Проскакав на четвереньках по всем комнатам, он снял с себя двойняшек и опять пошел мыть руки. Но на сей раз надолго не задержался.

Ужин начался как в рождественской сказке. Дети, усевшись отдельно за маленьким столиком, сосредоточено поедали каждый по банану. Надя в фартучке кормила мужа, успевая и к ним.

– Теперь я стану типичной офицерской женой. Буду готовить обед и ждать мужа со службы. Надеюсь, ночных дежурств у тебя не предполагается? – И она внимательно взглянула в серые глаза мужа.

– Я тоже надеюсь. – Петр Григорьевич выдержал взгляд жены и, на всякий случай, добавил: – Я пока не все свои обязанности знаю.

– Но ты когда-то служил, – возразила Надя.

– Служил, в министерстве. А начальником, так сказать, производственного отдела впервые.

– Никита Васильевич Бобров, по-моему, до ночи на службе не сидел… Ты же в молодости работал следователем? Не думаю, что многое у вас в системе изменилось.

Супруг хотел ответить, что капитан в областном отделе и подполковник в центральном управлении – это две большие разницы, но не успел, поскольку Ванечка перевернул столик и завалил свое креслице. Громкий крик сына заставил Ерожина зажать уши. Леночка сперва засмеялась, а потом присоединилась к брату на еще более высокой ноте. Надя подхватила малышей и увела их в детскую комнату.

Пока жена занимала двойняшек, Ерожин уселся за свой письменный стол и стал обдумывать завтрашний день. Работы было столько, что без разумной последовательности с ней не управишься. Да еще и личное расследование, которое он вел по просьбе генерала Грыжина. История с Николаем приобретала все более тревожный оттенок.

Подполковник дождался прошлым вечером Петровича и его супругу с дачи. За беседой с очаровательной Наташей время пролетело незаметно. Петрович вовсе не удивился вопросам Ерожина. Он сам заподозрил неладное и отнесся к визиту сыщика очень серьезно. От старого водителя Ерожин услышал много интересного. По словам старика, в последние перед отпуском дни молодой шеф сильно изменился. Он перестал спешить, откладывал деловые встречи, возил в рабочее время сынишку в Уголок Дурова, вообще вел себя как совсем другой человек. Они вместе прикинули, когда эти перемены начались. И оказалось, что отправным моментом можно считать день поездки в поликлинику. Особенно удивило Ерожина, что Николай, потратив столько времени на посещение медицинского учреждения и добыв справку, права менять не стал. Это было очень странно. Подполковник попросил Петровича припомнить, не брал ли Николай билет на поезд или междугородный автобус. Теперь на автобусе можно было добраться и до Парижа. Но такого факта водитель не зафиксировал.

– Ты снова в работе? – Надя стояла возле мужа, уперев руки в бока и, изображая гнев, комично морщила лоб.

– Что это детей не слышно? – Ерожин улыбнулся. Он и не заметил за своими мыслями, что в доме наступила тишина.

– Уложила. – Надя развела руки. – Теперь я твоя, мой повелитель. Или уже не нужна? Ты все в ванной успел…

Ерожин подхватил жену и понес в спальню. Его голова еще вертела деловые мысли, но для того чтобы перестроиться, соскучившемуся супругу хватило нескольких минут. Надя после волжских пляжей была обворожительна. Петру Григорьевичу казалось, что он обнимает нечто неземное. Она, счастливая его обожанием, отдавала себя нежно и одновременно неистово. Заснули они глубокой ночью. А в шесть утра пришел Ваня.

– Я хочу какать, – заявил карапуз с порога.

Ерожин с трудом поднял голову с подушки и переспросил. Поняв, что его чадо настроено серьезно, отец, пошатываясь, встал и понес сына на горшок. Мальчик через пять минут снова уснул, а Петр Григорьевич больше спать не мог. Он смотрел на спящую жену. Надя откинула одеяло, грудь ее обнажилась. Во сне она была прекрасна. Ерожин вспомнил, как флиртовал с Наташей, и ему стало стыдно. «Неисправимый скот! – ругал он себя. – Иметь такую бабу и заглядываться на других – распущенность и свинство». И Петр Григорьевич дал себе слово романа с Наташей не затевать. Хотя ростовская племянница Петровича, провожая подполковника, в дверях одарила его многообещающим взглядом, от которого он растаял.

Поначалу в рабочем кабинете счастливому су-пругу хотелось спать, и он через силу заставлял себя работать. Но в десять из Перми позвонил Волков, и Ерожин проснулся.

– Вы, как всегда, правы, Петр Григорьевич. Строкова отправилась в Москву не одна. Ее школьная подруга Маша Хлебникова ехала с Мариной в одном купе и до сих пор пребывает в столице. Ее мать и отчим московского адреса Маши не знают. Я вынул из семейного альбома несколько фотографий. Но там ей тринадцать лет. Именно в это время мать Хлебниковой вышла замуж второй раз. С тех пор ни одной ее фотографии в семье они не сделали.

– Плохо. Чеши в паспортный стол, по месту жительства. Пусть отсканируют фото с личной карты. Снималась же она для паспорта, – посоветовал Ерожин.

– Я уже там был. Обещают к часу дня выдать. Самолет у меня в четырнадцать десять.

– Жду.

Ерожин положил трубку и улыбнулся. Ему и раньше Тимофей Волков был симпатичен. И сейчас майор не подвел. Приятно иметь дело с умными мужиками. Петр Григорьевич легко прощал женщинам отсутствие прыткости мысли, особенно если их внешность этот недостаток компенсировала, но безбашенных мужчин презирал и опасался. «Против тупости даже лом не поможет», – говорил он в таких случаях.

В одиннадцать его вызвал Еремин и уже на пороге встретил вопросом о деле Колесникова.

– Работаю, Афанасий Борисович. Обещаю доложить в конце недели.

– А быстрее? – нажимал заместитель начальника Управления.

– Смогу – доложу раньше, – ответил Ерожин.

– Постарайся.

– Так точно, Афанасий Борисович.

– Ты почему до сих пор оружие не получил? – сменил тему генерал.

– Имею свое наградное.

– Покажи.

Ерожин достал из кармана маленький английский пистолетик с дарственной надписью министров Узбекистана и протянул генералу. Тот с мальчишеским любопытством рассмотрел оружие.

– А стрелять он может?

– С десяти метров уложил наповал преступницу.

– Это когда же?

– Несколько лет назад, на поле гольф-клуба в Нахабино. Вооружена была, стерва, и палила почем зря. Пришлось на поражение… – отрапортовал Ерожин.

– Помню эту историю. Тогда я о тебе впервой и услышал, – сообщил генерал, с сожалением возвращая подполковнику пистолет. Расставаться с красивой игрушкой начальству явно не хотелось:

– Когда-нибудь дашь пострелять?

– Возьмите сейчас, – предложил Петр Григорьевич.

– Сейчас некогда, – с сожалением отказался генерал и на прощание напомнил: – Табельное оружие ты все равно обязан получить.

– Так точно, Афанасий Борисович. Можно идти?

– Иди и поторопись. Меня уже с этим Колесниковым заколебали. Тут серьезных дел до хера, а они с думским поганцем достают.

«Нормальный мужик. Придется поднажать», – подумал Ерожин, возвращаясь в свой кабинет. Подполковнику было лестно, что генерал при всей своей занятости осведомлен о такой мелочи, как его табельное оружие.

Обедать Ерожин не стал. Обеденное время он решил использовать на посещение поликлиники. Петрович объяснил адрес по-шоферски образно, и Ерожин без труда отыскал типовое школьное здание в переулке за Ленинским проспектом. Он сразу обратил внимание на табличку, посылающую автолюбителей на второй этаж и, упругим шагом миновав лестницу, уперся в дверь двадцатого кабинета. Но тут подполковника ждало разочарование. На бумажке, приколотой исторической кнопкой, сообщалось, что в связи с болезнью доктора выдача справок временно не производится. Петр Григорьевич минуту подумал и спустился в регистратуру.

– Ничего не могу сказать. Уже несколько дней нет ни доктора Крапивникова, ни сестры Маргулиной. Когда появятся, не знаю.

Ерожин предъявил удостоверение начальника с Петровки и попросил выдать ему домашние телефоны медработников, занятых справками для автолюбителей.

– Валентин Аркадьевич на днях переехал в новую квартиру. Этого адреса пока у нас нет. Можете записать прежний. А Светлана Маргулина прописана в Мытищах, но дома сейчас не живет.

– Как не живет? – строго спросил подполковник.

– У нее кто-то из родни в отъезде. Вот Маргулина и переехала поближе к работе. Тут вот на стене бумажка с ее временным телефоном висела, да куда-то подевалась.

– Давайте, что есть. – Записал мытищинский адрес и телефон, поблагодарив пожилую медсестру, Егожин отправился на третий этаж. На двери кабинета он прочитал имя-отчество главного врача. Начальство оказалось на месте. Петр Григорьевич показал свое удостоверение:

– Здравствуйте, Александр Павлович. У вас проходил обследование Грыжин Николай Иванович. Я хотел бы знать результаты.

– Он работает в нашей системе? – маленькие глазки на пухлом холеном лице смотрели настороженно.

– Нет, он обратился в вашу поликлинику по поводу справки для получения водительских прав, – улыбнулся Ерожин.

– Тогда к Крапивникову. Мы держим карточки только наших больных.

– Доктор Крапивников не вышел на работу. А мне нужна срочная информация, – настаивал Ерожин. Он видел, что просьба не вызывает удовольствия у главного врача, но решил не отступать.

– Понимаете, эти делом мы занялись, чтобы помочь поликлинике материально. Возможно, мы немного формально относимся к людям со стороны. Иногда результаты их осмотра не фиксируются, – виновато признался Александр Павлович.

– Поверьте, я не намерен уличать вас в халатности, Меня интересует конкретный человек. Помогите, и на этом вопрос закроем.

– Вы говорите, его фамилия Грыжин? Если доктор Крапивников подверг его более тщательному обследованию, шанс есть. – Главный врач вздохнул и попросил Ерожина подождать. Отсутствовал он минут пятнадцать. Обеденный перерыв на Петровке кончался, и Ерожин с нетерпением поглядывал на часы.

– Вам повезло, – сообщил Александр Павлович, резво занимая свое место. – Нашелся ваш Грыжин. Ему провели рентгеновское обследование.

– У вас есть результаты? – оживился Ерожин.

– Я попросил нашего рентгенолога написать короткое заключение. Вот оно. – Доктор протянул посетителю небольшой бланк.

– Я полный профан. Не могли бы вы расшифровать эту бумажку.

– Тут нечего расшифровывать, все в норме. Николай Иванович Грыжин получил справку обоснованно. Он может управлять автомобилем, – заверил главный врач. К его удовольствию, с интересующим милицию пациентом в поликлинике обошлись по всем правилам. Вернувшись на Петровку, Грыжин первым делом позвонил Маргулиной в Мытищи.

– А кто Светку спрашивает? – услышал он простоватый женский голос.

– Подполковник Ерожин из Управления внутренних дел.

– Ой, Светка чего-нибудь натворила? – запричитала трубка.

– Нет, но нам надо с ней поговорить. А кто у телефона?

– Я ее мамаша. Вы позвоните Витеньке, она у него.

– А кто такой Витенька?

– Сынок мой, ейный братик. Витенька на газопроводе работает в Тюмени, так она сейчас в его квартирке. Сами понимаете, Светка девка взрослая, у ней своя личная жисть…

Петр Григорьевич записал телефон Витеньки, но там трубку не сняли. Подполковник дал отбой и подумал, что отсутствие на работе медсестры и врача может означать, что личная «жисть» Светланы Маргулиной связана с личной «жистью» доктора Крапивникова. В таких вещах Ерожин ошибался редко. Найти парочку большого труда милиции не составило бы, но задействовать аппарат Петровки для частного расследования начальник отдела позволить себе не мог.

В половине пятого появился Волков. Тимофей примчался прямо из аэропорта и первым делом выложил на стол две фотографии Маши. На снимке, полученном в паспортном столе, кроме мути и белого воротничка, Ерожин ничего не разглядел. Фотопортрет тринадцатилетней девицы говорил о Хлебниковой куда больше. Ерожин опытным глазом тут же определил, что Маша хороша собой, но злюка.

– Надо искать. Распечатай оба фото и пошли Диму и Колю по известному кругу. «Метрополь», гостиница «Москва» и т. д. Если она стала профессионалкой, отыщется быстро. А нет – будем думать. Как тебя приняли в доме Строковых? Убиты горем?

– Ничуть, – усмехнулся Тимофей. – Мамочка для приличия пару раз поднесла к глазам платок. А отец прошипел «шлюха» и ушел в другую комнату. Похоже, связь дочурки с народным избранником для него не секрет…

– А что из себя представляют родители Хлебниковой?

– Мать Татьяна Ивановна, по новому мужу Новоселова, хлопотушка и болтушка. Если откроет рот, не остановишь. Призвание Татьяны Ивановны – печь пироги и ублажать мужа. К дочери настроена благожелательно. Маша прислала матери посылку с дорогими подарками, и та уверена, ее чадо нашло свое счастье. А отчим при разговоре о девушке глаза отводил. Мне показалось, что он относится к ней… ну не совсем как к дочери.

– Вполне возможно. Ведь он познакомился с Машей, по твоим словам, когда ей было тринадцать. Девчонки в этом возрасте часто выглядят барышнями. Я бы сам, судя по этой карточке, дал ей лет семнадцать. Отчим вполне мог положить на падчерицу глаз…

Волков утвердительно кивнул:

– Именно такое подозрение у меня и возникло.

– Тимофей, генерал торопит, я дал слово, что мы постараемся. Пусть ребята времени не жалеют, дадим потом отгул.

– Я тоже подключусь. Найдем Хлебникову. Красивые девахи всегда на виду…

– Подключайся, хуже не будет. И покажи завтра фотки Колесникову, чем черт не шутит, – посоветовал Петр Григорьевич.

– Этот гнус нам не помощник. – Волков поморщился.

– А ты все-таки покажи, – настоял Ерожин.

– Будет сделано, товарищ начальник отдела. Разрешите идти?

– Да не лезь, Тимофей, в бутылку. Мы одно блюдо стряпаем. А эмоции засунь сам знаешь куда.

– Есть засунуть эмоции. – Майор прищелкнул каблуками и вышел из кабинета. Подполковник проводил Тимофея взглядом и позвонил домой:

– Надюх, я с работы ухожу, но есть одно дело. Поэтому немного задержусь.

– До ночи? – поинтересовалась Надя, и Ерожин понял, что жена обижена.

– Нет, Наденька, на час-полтора. В Марьину Рощу смотаюсь, там доктор один прописан. Очень нужно.

– Не заболел? – встревожилась супруга.

– Что ты, что ты, это я для Грыжина стараюсь. Дома расскажу. Вчера не хотелось о делах…

– Для дяди Вани можно и постараться. Буду ждать, – успокоилась Надя.

Глянув на часы, Ерожин вышел из кабинета. Рабочий день закончился. Теперь он имел права заняться частным расследованием.

Двухэтажный деревянный домик в улочках Марьиной Рощи доживал свой век, его со всех сторон теснили многоэтажные махины. Петр Григорьевич покрутился по двору, приткнул машину между корявыми яблонями, произрастающими здесь, видимо, с доисторических времен, и зашагал к единственному подъезду. Пятая квартира находилась на втором этаже. Почему она имела номер пять, когда дверей на площадке имелось всего три, Ерожин не понял. Он без особой надежды нажал на звонок и замер. Через минуту в глубине послышались быстрые шаркающие шаги, и низкий голос громко пообещал:

– Сейчас открою.

Дверь распахнулась, и Ерожин увидел маленькую щуплую пожилую женщину. Она смотрела на подполковника с явным разочарованием.

– Вы кто? – женщина говорила почти басом, что при ее росте и комплекции звучало комично. Петр Григорьевич с трудом погасил улыбку и, достав удостоверение, представился.

– Проходите, – бросила хозяйка, побледнев.

Ерожин прошел внутрь и почувствовал дух старого московского жилья. Пахло занавесками, крепким табаком, старинным комодом, ванилью и еще чем-то непонятным, но знакомым с детства.

– Я вас слушаю. – Хозяйка указала на кресло и, достав пачку папирос, уселась напротив.

– Не знаю, как к вам обращаться… – начал Ерожин.

– Меня зовут Вероника Арнольдовна.

– Очень приятно, Вероника Арнольдовна. Я бы хотел поговорить с Валентином Аркадьевичем, но не могу его найти.

– Я сама жду Вальку третьи сутки. Он никогда так не поступал с матерью, – нервно ответила хозяйка и достала папиросу. – Простите, поищу спички.

Подполковник подождал, пока Вероника Арнольдовна сходит на кухню и появится с дымящейся папиросой.

– Если я вас правильно понял, вы три дня не видели сына.

– Я Вальку иногда месяцами не вижу, но звонит мне сын каждый день. Это у нас за правило. Три дня мой телефон молчит. Если не считать идиотских звонков хулиганов.

– Хулиганы – это по нашей части. В чем выражается их хулиганство?

– Ни в чем не выражается. Звонят и бросают трубку. А я ему позвонить не могу. На работе его нет, у его нюшки телефон не отвечает, а номера в новой квартире я не имею.

– Нюша – это его жена?

– Нюшка – это нюшка.

Женщина надрывно закашлялась и от кашля покраснела. Петр Григорьевич ждал, стараясь не смотреть в ее сторону. Кашляла женщина долго. Так кашляют старые курильщики.

– Нюша – его жена? – повторил свой вопрос Ерожин, дождавшись конца приступа.

– Зовут ее, кажется, Светланой. Я один раз эту нюшку видела и попросила больше ко мне в дом ее не приводить. Если сыну нравится спать с подобными особами, это его дело, Валя уже взрослый. Но водить их к матери не обязательно. Эта нюшка режет котлету ножом и говорит «ко врачу» вместо «к врачу». Представляете, какой ужас!

– Да, неприятно, – согласился Ерожин и опять с трудом сдержал улыбку. – Вы сказали, что номера телефона в новой квартире сына вы не знаете, так?

– Да, он ее только что купил. Видимо, и сидит там со своей нюшкой, а про мать забыл.

– Адреса этой квартиры у вас тоже нет?

– Кажется, есть. – Вероника Арнольдовна стряхнула пепел в ладонь и резко поднялась. – Сейчас поищу.

Подполковник терпеливо и долго ждал. Он слышал, как Вероника Арнольдовна в соседней комнате снова борется с приступом кашля. Наконец она вернулась и протянула ему бумажку с адресом. Новая квартира ее сына находилась в районе метро «Сокол».

– Вы позволите мне воспользоваться вашим телефоном? Я постараюсь узнать номер Валентина Аркадьевича. – Подполковник мог позвонить по мобильному, но ему хотелось посмотреть всю квартиру.

– Ступайте за мной, – коротко приказала хозяйка и повела Ерожина в другую комнату. – Это владенье Вальки. Когда он дома, то ночует здесь. Садитесь и звоните.

Подполковник уселся в кресло и цепким профессиональным глазом сфотографировал обстановку. Комната Валентина Аркадьевича была меблирована тахтой, темным письменным столом на толстых точеных ножках и небольшим шкафчиком. Напротив стола висела фотография светловолосой полной молодой женщины. Ее круглое лицо было неприветливым.

– Это и есть нюшка Светлана? – указал он на снимок.

– Нет, это его бывшая жена Ольга. Она из вполне приличной семьи, но характер змеиный, – пояснила Вероника Арнольдовна. – Вы как будто хотели позвонить?

Ерожин связался с Управлением и через дежурную службу через пять минут получил нужный номер. Этот номер тоже не отвечал.

– Вероника Арнольдовна, если поведение Валентина Аркадьевича кажется вам странным, вы напишите нам заявление. Тогда у меня будет официальное право искать вашего сына, – предложил Ерожин.

– Что я должна писать?

Подполковник достал из кейса бланк и продиктовал текст. Мать доктора писала прямым угловатым почерком.

– Распишитесь вот здесь.

Женщина поставила размашистую подпись и достала из пачки очередную папиросу.

– Вы думаете, это правильно? – поинтересовалась она, передавая заявление. – А вдруг Валька просто загулял со своей нюшкой, а я на него милицию натравила.

– Милиция его не съест. Но если, к счастью, все окажется, как вы говорите, ваш сынок в следующий раз будет относиться к вам повнимательней, – улыбнулся Ерожин, убирая бланк. – У вас есть карточка сына?

Карточка у Вероники Арнольдовны нашлась. Со снимка подполковнику улыбался темноволосый сорокалетний мужчина. Петр Григорьевич поблагодарил и, поцеловав на прощанье хозяйке руку, удалился. На губах у него остался привкус крепкого табака.

Дома сегодня было тихо. Двойняшки получили по новой игрушке и самозабвенно старались их разломать. Это занятие поглотило их целиком, малыши даже не обратили внимания на появление папочки. За ужином Ерожин неожиданно попросил жену:

– Ты не могла бы в один из выходных погулять по Москве с племянницей Петровича?

– А это еще кто? – насторожилась Надя.

– Очень милая девушка. Но она не знает города и одна боится.

– Так погуляй с ней сам, у меня же дети.

– С детьми я посижу, а гулять мне не хочется.

– С каких это пор тебе не хочется гулять с милыми девушками? – не без иронии осведомилась Надя.

– С тех пор, как я на тебе женился, – соврал Петр Григорьевич и посмотрел на жену честными серыми глазами.

– Куда теперь, Тимофей Владимирович? – спросил майора Волкова водитель.

Молодой сержант Круглов шоферил уже год и Москву познал. Поначалу парню из Рязани столичные улицы давались кровью. Но милицейская работа быстро превращает новичка в аса, если у того есть зрительная память и смекалка. У Сани Круглова имелось и то и другое.

– Погоди, дай отдышаться, – устало бросил майор и откинулся на подголовник.

Волков уже три часа общался с народом, к которому в своей человеческой жизни и близко бы подходить не стал. Стукачи из сутенеров, барменов и официантов для работы были необходимы, и следователь, преодолевая отвращение, здоровался с ними за руку. Три часа ничего не дали. Никто из завербованной публики по фотографиям Машу Хлебникову не признал.

– Ладно, Саня. Двигай на Красную Пресню. Здесь нам показали фигу.

Майор вздохнул и выпрямил спину. Круглов завел двигатель и с визгом рванул с места. За окном проносилась вечерняя Москва. Люди спешили домой, в гости, влюбленные искали место, чтобы уединиться. Теперь, когда в столице открылось множество кафешек и барчиков, это было нетрудно. Но майору предстояла работа.

Тимофей Волков поделил между сотрудниками злачные места города, оставив себе бизнес-клуб на Ленинском проспекте и Хаммеровский центр. Дима Вязов отправился на Таганскую площадь, где имелось множество заведений, в том числе модное казино. Коля Маслов получил Тверскую. Найти красивую девушку в Москве, даже если она живет без прописки, не так уж сложно – в том случае, конечно, если эта девушка проститутка. В огромной столице, как это ни покажется странным, не так уж много мест, где девица может себя выгодно продать. На вокзалах и в аэропортах ищут клиентов потасканные шлюхи, для которых и двадцать долларов желанный гонорар. Молодые и красивые хотят значительно больше. Но работать в дорогих отелях они в одиночку не могут, там девушками торгуют сутенеры.

Давно прошли времена, когда самым заманчивым клиентом считался иностранец. Новые русские богачи гораздо шире и щедрее, это девицы быстро поняли. Но богатые соотечественники осторожны и договариваются о своем досуге со знакомыми сутенерами. В Хаммеровском центре работал такой сутенер, и Волков год назад его завербовал. Сутенера все звали Славиком, хотя ему было под пятьдесят и он успел нажить пузо и лысину. Официально Славик служил барменом в нижнем баре. Но его девчонки обслуживали клиентов на всех этажах. Многим москвичам удавалось видеть лишь статую Меркурия у входа да фасад бизнес-центра с улицы. Внутри бывали далеко не все. А это целый город со множеством ресторанов, магазинов и баров. Арендуют в Хаммере только очень богатые фирмы, которым тамошняя аренда по карману.

Волков приказал поставить машину на платную стоянку, сунул под нос охраннику удостоверение и вошел в холл. Здесь его сразу остановили, Хаммеровский центр стерегут круто. Но майору с Петровки путь не закроешь.

Тимофей засунул руки в карманы и огляделся. Огромный холл первого этажа со стеклянными пеналами для лифтов, снующих, словно стаканчики, вверх-вниз, медной статуей петуха у входа и искусственными деревьями с вечнозеленой листвой, внушал уважение и веру в доллар. Походкой бездельника протопав вдоль витрин, для порядка оглядывая сувениры, затем постояв, майор, огляделся, словно в поисках знакомого, и не спеша двинулся к бару. За стойкой сидели несколько мужчин, а за столиком одна девица, худая высокая брюнетка с прической из множества косичек. Мужчины говорили по-английски, а девица скучала. Бармен метнул в сторону Тимофея быстрый цепкий взгляд и отвернулся. Он знал, что майор не станет рекламировать их знакомство. Волков достал газету и скромно уселся за столик. Подав иностранцам очередной коктейль, бармен вразвалочку подплыл к майору и встал над ним. Тимофей молча раскрыл газету, и Славик увидел две фотокарточки.

– Ищу эту красотку. Помоги, – не поворачивая головы к бармену, попросил Тимофей.

Славик взял газету, проплыл за стойку, соорудил напиток в высоком стакане, принес его Волкову и снова вернулся на свое место. Тимофей видел, что лысый сутенер куда-то звонит. Через несколько минут к стойке начали причаливать красотки. Они ненадолго задерживались возле Славика и незаметно исчезали. Тимофей тянул напиток, оказавшийся минеральной водой, и изображал человека, убивающего время. Иногда он все же поглядывал на бармена, и тот отрицательно покачивал головой. Это означало, что пока результата нет. Прошло минут сорок. За это время через Славика процедилось около двух десятков девиц и несколько молодых людей. Результат по-прежнему оставался нулевым. Брюнетка за соседним столиком продолжала скучать. Для посторонних ее поведение выглядело загадочным. Красавица ничего не пила и интереса к проходящим мужчинам не проявляла. Но Волков сразу усек, что сей живой товар бармен для кого-то придерживает. Когда поток путан и молодых людей, вызванных Славиком, иссяк, сутенер пальчиком поманил соседку майора. Та лениво поднялась и, покачивая бедрами, двинулась на зов. По лицу Славика Тимофей тут же понял, что ситуация изменилась. Брюнетка Хлебникову признала. Через минуту она с газетой в руках подсела к нему за столик.

– Это Сенаторша, – томно сообщила девица и подвинула закрытую газету к майору.

– Рисуй подробнее, – приказал Волков. – Где живет, кто кот, контингент клиентов.

– Сенаторша на улицу не выходит. У нее не кот, а крутой хмырь, штатник из конгресса. Оттуда и кликуха. Он снял ей хату и навещает раз в два-три месяца. Другим Сенаторша не дает. Боится.

– Чего боится?

– Ясно чего. Потерять хату, тачку и бабки. Она как у Христа за пазухой. На кой рыпаться.

– Где он ей снял хату?

– В башне на Смоленской набережной. Вход сзади, со стороны Американского посольства. Этаж, кажется, пятый. Я у нее не была, но Шурка Капуста была и рассказывала.

– Шурка ее подруга?

– Подруг у Сенаторши в Москве нет. У нее подруга приезжая, из Говногорска, как и она. Но Сенаторша с ней разосралась. Тогда ее Капуста и приютила. А потом, когда Сенаторша заокеанского хмыря встретила, захотела перед Капустой показаться, вот и позвала ее.

– Что это ты за город назвала? – прикинулся дурачком следователь.

– Я все дыры так зову.

– Сама-то откуда?

– Оттуда же…

– Ты сказала, что Шура Капуста Сенаторшу приютила. Почему? Добрая эта Капуста, или та за приют отваливала много?

– Отваливать тогда Сенаторше было нечем. Но Капуста двухстволка. Нравилась ей эта девчонка, вот и приютила.

– Лесбиянка, что ли?

– Ага.

– Как найти Шурку?

– У меня телефон Капусты есть. Пиши.

– Капуста – это фамилия или кличка?

– Кликуха. Шурка за капусту станет говно лизать, а не только член. Вот ее Капустой и прозвали.

Волков знал, что эта публика капустой называет деньги. Он записал номер и заметил, что Славик делает брюнетке нетерпеливые знаки.

– Тебя, кажется, ищут. – Тимофей глазами показал на стойку.

– Газовщик подвалил, труба зовет, – усмехнулась брюнетка. – Лучше бы я тебе дала, чем такому хряку.

Майор пронаблюдал, как она, выдав оскал улыбки, медленно подплыла к двухметровой туше в долгополом пальто, и направился к выходу. Усевшись в машину, Волков связался по рации с ребятами и дал отбой. Искать Машу Хлебникову нужда отпала. Майор Тимофей Волков ее нашел.

Степанида Федотовна, маленький Фоня и Фрол Иванович стояли на платформе и махали вслед уплывающему вагону. Когда состав стал набирать скорость, мальчик с криком «мамочка» побежал за поездом.

– Видишь, хотел остаться, а теперь бежит за нами, – утирая ладонью слезу, сказала Люба.

– Не переживай, ему у стариков хорошо. Пусть поживет до больших морозов. В Москве еще насидится, – успокаивал жену Глеб.

Станция осталась позади, и поезд обступила тайга. Михеевым повезло. Кроме них, пассажиров в купе не оказалось, и молодые люди смогли разместить многочисленные узлы и корзины с дарами родителей. Наконец вещи были пристроены, и Михеев улегся на верхнюю полку. Там он мог, заняв и полку соседнюю, кое-как разложить свои длинные ноги. Люба присела у окна и смотрела на убегающий лес. Он бежал назад, к родителям Глеба. Туда, где в октябре тишина пахнет травой и первым снегом, где над полянами стелятся туманы и люди никуда не спешат.

– Жалко, что уехали, – грустно заметила молодая женщина.

– Петр Григорьевич телеграмму отбил. Никуда не денешься. Начальство надо уважать.

– А если начальник свояк?

– Тогда тем более, – улыбнулся Глеб.

Поездкой Михеев остался доволен. Кабана они с отцом завалили, уток настреляли не счесть и воздуху таежного попили всласть. А уж о ягодах и грибах говорить нечего. На всю зиму запас везут на себя и на родню. Сынок тоже на парном молоке и натуральных родительских харчах окреп. Поздней осенью ни комаров, ни слепней. Благодать. Глеб прикрыл глаза и снова увидел горбатый силуэт секача. Кабан шел прямо на него. Отец замер за елкой. Глеб выстрелил. Сердце охотника от воспоминаний забилось чаще. Такой выстрел еще не раз вспомнится в московской суете.

Со слов Любы, которая говорила из сельского почтового отделения с сестрой по телефону, Глеб знал, что в Москве ждут перемены. Надя сообщила, что Ерожин вернулся на работу в систему МВД. Глеб пробовал связаться с Петром Григорьевичем по мобильному, но вологодская тайга мобильный сигнал не пускала. Что теперь будет с бюро, Михеев представлял слабо. Он заканчивал третий курс заочного юридического института и понимал, что совмещать частную фирму с казенной службой свояк не сможет. Это подтверждала и странная подпись шефа на телеграмме: «Бывший директор Ерожин». Жалко, если бюро закроют, думал молодой человек. Без сыска он уже себя не мыслил.

– Ты чего затих, спишь? – спросила Люба и заглянула мужу в лицо.

– Задумался…

– Знаешь, Глеб, когда нас твои провожали, я на руки Степаниды Федотовны все смотрела. Добрые у нее руки, как корни яблони или вишни. Темные и добрые.

– Досталось маменьке. Хлеб деревенский тяжелый. Ты вот корову доить научилась, понимаешь теперь, как молочко достается. Но доить это так, ерунда. Накосить, насушить на всю скотину, натаскать зерно мешками… А вода из колодца? А дрова? И все руками…

– Темные и добрые, – повторила Люба, словно и не слышала мужа. – Я давно заметила, что руки у человека – второе лицо. По ним многое видно. Ты же сыщик, должен понимать…

– Я понимаю… – протянул Глеб и неожиданно добавил: – А баня была хороша!

– Ты это к чему? – Люба смутилась и покраснела.

– Да так, вспомнилось, – мечтательно протянул Глеб и обнял жену за плечи. – Теперь в Москве вдвоем поживем, как в первый год.

– Да я тебя в Москве и не вижу. Сутками в бюро пропадаешь…

– Может, и не будет больше бюро. Пойду работать, как все люди. В восемь уходить, в семь возвращаться.

– Не сможешь без своей работы. Ты у меня чумной.

Люба потрепала мужа по волосам и улеглась на нижнюю полку. Вагон мерно покачивало, и они не заметили, как уснули…

– Подъезжаем. – Проводница приоткрыла дверь и зажгла в купе свет. – Туалет закрою. Санитарная зона через полчаса. Просыпайтесь, голубки.

После лесной тишины Москва оглушала, путала шумной автомобильной каруселью. Глеб пер сквозь толпу огромный рюкзак, а Люба с трудом поспевала за ним с двумя корзинами.

– Машина нужна? – преградил путь усатый частник.

– Сколько?

– Это куда ехать.

– В Чертаново.

– Тыща.

– Спятил?

– Пятьсот.

– Триста.

– Сотенку набрось. Туда в пробках бензина больше нажжешь, – жалобно торговался усач.

– Хрен с тобой.

С трудом пробившись на проезжую часть к обшарпанному «жигуленку», Михеев скинул рюкзак и вздрогнул от перезвона своего мобильного.

– Глеб, вы где? – услышал он в трубке голос Аксенова.

– В частника грузимся. Мы на Ярославке.

– Я же за вами Диму выслал. «Фольксваген», в номере три семерки, – возмутился тесть. – Стойте и ждите.

– Поездка отменяется. Нас встречают, – огорчил Михеев усатого.

– Я из-за вас клиентов потерял, – проворчал тот и побежал назад к вокзалу.

– Что происходит, Глеб? – забеспокоилась Люба.

– Твой папочка за нами транспорт послал.

Он не успел договорить, как рядом с визгом притормозил микроавтобус. Из кабины выскочил коренастый крепыш.

– Ты Михеев? А рыжая – жена?

– Жена, жена, – отозвалась Люба, сгибаясь под тяжестью корзин. Голову она прикрыла платком, но рыжий локон из-под платка выбивался, и Дима его отметил.

– Все точно. Поехали.

– Как ты нас узнал? – спросил Глеб, с трудом проникая в чрево иномарки.

– Иван Вячеславович твой рост описал. Такую дылду за версту видно… Да и масть жены сходится.

Через заднюю дверь Дима в секунду забросил вещи, и вот они уже несутся по Садовому кольцу, вцепившись руками в спинки кресел.

– Ну ты и даешь! – восхищенно выдохнул Михеев, молотя макушкой по потолку салона.

– Нормально. Тебе, Глеб, в двенадцать часов надо быть на Чистых прудах. А сейчас половина десятого. Вам еще разгрузиться и перышки почистить. Так что времени в обрез, – со свистом обгоняя поток, сообщал Дима.

– Начинается… – вздохнула Люба.

– Что – начинается? – не понял Михеев.

– Москва начинается, вот что, – пояснила она и отвернулась к окну.

Дима умудрился подать микроавтобус задом почти в подъезд их чертановской башни.

– Тебя ждать? Или на свою сядешь? – поинтересовался водитель, подтаскивая корзины с дарами к лифту.

– На свою, – ответил Глеб, растирая затекшие коленки.

– А заведешься? У тебя тачка?

– «Жигуль». – И Михеев указал на присыпанный листьями автомобиль.

– Не заведешься, – убежденно предсказал Дима, быстро оглядев михеевский транспорт. – Шмотки поднимешь, спускайся. Вместе попробуем.

Но, к удивлению лихача Димы, «Жигули» Михеева с третьего раза завелись. Водитель Аксенова попрощался с Глебом за руку и укатил. Михеев запер машину и поднялся помочь жене разобраться с вещами.

– Сама разберусь, а ты садись есть. Ведь опять до ночи не появишься. – Люба на скорую руку соорудила из привезенных даров завтрак и посмотрела на часы. – У тебя на все про все пятнадцать минут.

Супруг заглотал пять бутербродов с домашней ветчиной из кабанятины, выпил пять стаканов компота и побежал одеваться.

В сыскном бюро Михеев застал обоих начальников. Ерожин и отставной генерал при появлении отпускника поднялись со своих мест и чинно поклонились.

– Здравствуйте, господин директор, – елейно улыбнулся Грыжин.

– Спасибо, что не опоздали, господин директор, – в тон ему подпел Ерожин. Михеев застыл посередине комнаты и удивленно смотрел то на одного, то на другого. – Почему же вы стоите? Садитесь в ваше директорское кресло. – Иван Григорьевич взял Глеба за локоть и подтолкнул к столу.

– Чего вылупился, следопыт? – со смехом спросил Петр Григорьевич. Лицо молодого человека и впрямь могло рассмешить.

– Ладно, кончай морочить парня, – пристыдил генерал Ерожина и обратился к Глебу: – Садись, шеф. Мы не шутим. Ты теперь у нас за директора. Ерожин-то на государевой службе. А я к тебе в помощники. Не прогонишь старика?

Михеев продолжал молча взирать на обоих.

– Садись, Глеб. Хватит торчать каланчой, – приказал Ерожин. – Посмеялись и будет.

Михеев было присел на краешек, но подполковник впихнул его в глубь кресла.

– Времени, Глеб, нет. Я на полчаса подрулил. Директор теперь ты. Бюро будешь тянуть вместе с Иваном Григорьевичем. Я смогу только советом помочь. Иначе придется закрываться.

– Я готов работать, – твердо заявил молодой сыщик.

Иван Григорьевич улыбнулся, пожал Михееву руку и достал из-под стола непочатую бутылку коньяка «Ани».

Николай Грыжин уже третий свой день начинал со звонка в поликлинику, но Валентин Аркадьевич на работу так и не вышел.

Осень установилась солнечная, ни дождя, ни снега больше не выпадало, и октябрь вошел в нормальное сезонное русло. В девять тридцать Тоня, как всегда, молча подала завтрак. Арендатор закусил и решил прогуляться. Глина Переделкино за эти дни подсохла, и его туфли на коже вполне отвечали погоде. «Почему бы мне самому не отправиться в магазин? – подумал молодой предприниматель. – Кажется, я еще жив и в состоянии лично приобрести ботинки». Это соображение подняло затворнику настроение, поскольку сулило некоторое разнообразие в его печальном заточении. Приняв решение, бизнесмен изменил режиму и пренебрег телевизионным просмотром. Надев плащ и закутав шею шарфом, он поинтересовался у Тони, где находится ближайший промтоварный магазин.

– По шоссейке до переезда. За шлагбаум зайдете и увидите, он сразу в глаза бросается.

Ясное утро радовало глаз. Деревья, пережившие снежок, листву сохранили, и она светилась золотом и багрянцем. Николай открыл калитку и зашагал к шоссе. Новосел за время своих прогулок в Переделкине освоился и округу изучил. Но переезд, за которым начиналось Солнцево, а значит, и Москва, не пересекал. В столице осталась его прежняя жизнь, не хотелось воспоминаниями усиливать горечь от безысходности его теперешнего положения.

Грыжин поднялся на бугор, мельком взглянул на ограду кладбища – имена многих мертвецов он уже помнил наизусть, – прошагал мимо двухэтажной конторы с поселковым начальством и увидел рельсы. Шлагбаум закрыли, и несколько легковушек, обреченно заглушив моторы, пережидали электричку. Электричка прошла, но шлагбаум не поднимался. По другому пути уже громыхал товарняк. Грыжин перебежал перед самым локомотивом. Перебежал и испугался. Задумчиво пересекая площадь возле станции, он пытался проанализировать свой испуг.

Чего я боюсь? Погибнуть под колесами? Так это гораздо быстрее и потому приятнее, чем, страдая от боли, медленно умирать съедаемый метастазами. Странное существо человек: мучительной смерти боится меньше, чем мгновенной. И Грыжин впервые задумался о самоубийстве.

Тоня указала дорогу верно. Промтоварный магазин возвышался над пристанционными строениями, и не увидеть его мог только слепой. Николай задержался у витрины, но в магазин не пошел. Его мрачное темное нутро с дешевым ширпотребом вызвало у Грыжина отвращение. Оглядевшись по сторонам, он заметил множество лотков. Тут торговали фруктами, напитками, разным ширпотребом и в том числе обувью. Молодой предприниматель быстро разобрался, что этикетки и упаковка вовсе не соответствуют предлагаемым изделиям.

– Откуда эти ботинки? – спросил он рослую блондинку в огромном пуховике. Торговка стояла поодаль, словно к своему лотку отношения не имела.

– Италия, – ответила она, не взглянув на товар.

– Китай, – возразил Грыжин.

– А ты чего за шестьсот рублей хотел?

– Шестьсот, конечно недорого. Но развалятся.

– А тебе что? До смерти? – Ответ продавщицы неприятно кольнул Грыжина напоминанием о недуге. – Мерить будешь? – Блондинка распахнула пуховик и подошла к прилавку.

– Рискну без примерки.

– Дело хозяйское. Размер свой хоть знаешь?

– Сорок два.

Девица нагнулась и, порывшись, извлекла коробку:

– Носи на здоровье.

Николай открыл бумажник и вытянул из пачки тысячерублевую бумажку.

– Богатенький ты, я погляжу. Обмыть покупку не хочешь?

– С тобой?

– Покупаешь у меня. Что, не нравлюсь? – Девушка сбросила пуховик на прилавок и кокетливо покрутилась перед незнакомым мужчиной. В облегающем свитере и узкой юбке она выглядела куда привлекательнее. – Ну как?

– Нормальная ты девчонка. Но у меня жена… – улыбнулся Николай, принимая покупку.

– Так жена где, а я здесь, – ответила блондинка и набросила пуховик на плечи. – В пять закончу, и подгребай. Я с хатой. Хоть и не хоромы, но отдельно. Не хуже жены накормлю и стаканчик налью. Коньячок и богатые любят. Не бойся, не больная. Лидой меня зовут. А тебя?

– Николаем. – Грыжин покраснел.

– Сдачу-то возьми…

– Оставь себе, – отказался застенчивый покупатель и пошел прочь.

– Так я жду, – услышал он вслед.

Обратный путь показался много короче. Вернувшись на дачу, Николай бросил обновку в прихожей, снял плащ и в шарфе уселся в кресло. Тоня успела, приготовив обед и закончив уборку, исчезнуть. В доме стояла угнетающая тишина. Грыжин поднялся, включил телевизор и уселся снова. На экране Кафельников побеждал чеха. Но наблюдал за игрой Грыжин рассеянно. Мысли бежали в голове отрывочно и непоследовательно. Они то возвращали его к локомотиву и самоубийству, то к жене и сыну, то к блондинке, так откровенно предлагавшей себя, то к ее обещанию угостить его коньяком. Грыжин никогда не пил больше двух рюмок и вообще позволял себе спиртное только во время деловых переговоров или на приемах. Там бокал вина или рюмка водки служили инструментами для дела. В быту к наркотическим допингам молодой бизнесмен испытывал презрение. Но сейчас ему до боли захотелось напиться. Уж очень он устал копаться в своих чувствах и прислушиваться к собственному организму. Состояние здоровья пока оставалось прежним, но каждый день он ждал появления признаков роковой болезни. И это ожидание сводило с ума. Скорей бы уже! – думалось в такие минуты.

В стоимость аренды дачи входил бар с коллекцией дорогих напитков. Грыжин туда из любопытства как-то заглянул и забыл о его существовании. А почему бы и нет? Алкашом за два месяца я все равно стать не успею. Он усмехнулся и шагнул к бару. Выбирал долго. Наконец достал бутылку дорогого шотландского виски и побрел с бутылкой на кухню. Первая рюмка согрела, но мозг оставался чистым, а нервы натянутыми как струна. После второй голова немного затуманилась и напряжение ослабло. Он поставил бутылку с рюмкой на поднос, нарезал кружками апельсин и вернулся в кресло. Кафельников выигрывал первый сет. Но игра по-прежнему не захватывала. Перед глазами вставала Лида.

Грыжин ни. разу жене не изменил. Не потому, что был ханжой или страдал излишней застенчивостью. Он любил Машу, она его устраивала как любовница, и тратить время на побочные связи молодой бизнесмен не желал. Азарт финансовых комбинаций увлекал его куда больше. Николай был еще молодым человеком, и здесь, на даче, его преследовали эротические сны, но объектом желаний оставалась Маша.

Неожиданно российский теннисист отдал третий гейм на своей подаче. Чех, поняв, что у противника что-то разладилось, прибавил в игре и уже вел тридцать – ноль во втором сете. Николая это расстроило, и он переключил программу. По каналу «Дискавери» крутили видовой фильм о дикарях. Еще две ртомхси с апельсином на закуску поддержали приятную муть. Грыжин откинул голову и задремал. Проснулся от чувства голода. Часы показывали половину четвертого, что означало время обеда. Но вместо того чтобы пойти на кухню и подогреть себе приготовленную Тоней еду, Николай направился в переднюю. Там он раскрыл коробку с приобретенной обувью и примерил ботинок. Он оказался впору. Грыжин обул оба, надел плащ и вышел из дома.

Лида продолжала торчать возле обувного прилавка, но Грыжин признал ее с трудом, потому что девушка от холода совсем запряталась в свой пуховик, Зато она приметила щедрого покупателя сразу.

– Сейчас только четыре. Я же сказала, в пять закончу.

– Сколько ты за этот час заработаешь? – поинтересовался Николай.

– Если продам пар шесть – триста. Я по полтиннику с пары имею. – Быстро сориентировалась Лида. Больше двух пар продать за час она не надеялась.

– Вот тебе тысяча, и закругляйся. Я голодный, – заявил Грыжин и достал бумажник.

– Галя! – крикнула блондинка толстушке за соседним лотком. Та торговала женским бельем и, судя по ее румяному лицу, вовсе не мерзла.

– Чего тебе, Лидка?

– Поторгуй за меня и сдай Ашоту товар. Завтра разберемся, а то ко мне друг пришел, – попросила блондинка и, взяв Николая под руку, быстро повела его в сторону Солнцева, нового района Москвы, печально знаменитого своей уголовной братвой.

Явившись утром в свой кабинет, Петр Григорьевич провел небольшое совещание. Он уже знал, что следы Маши Хлебниковой по кличке Сенаторша обнаружены. Теперь надо было решить, снимать с нее показания сразу или походить за ней пару дней и выявить контакты.

– Что думаешь, Тимофей? – спросил подполковник у Волкова.

– Думаю, отловить и тащить сюда. Выложит, что знает. Зачем ей в ее «сенаторском» положении у нас темнить, – убежденно высказался майор.

– А ты, Вязов? – Ерожин первый раз советовался с подчиненными, и ему хотелось понять, кто как мыслит в деле.

– Не могу дать точный ответ. Тимофею Николаевичу, конечно, виднее. В его руках вся информация. Но я бы подождал… – тактично предложил капитан Вязов.

– Твоя очередь, Маслов, – усмехнулся Ерожин.

Он помнил обоих капитанов еще зелеными лейтенантиками. Теперь это были опытные сотрудники со стажем. «Пусть извилины напрягут», – думал подполковник.

– Рассудим так, – начал Маслов. – Уверены ли мы, что Марину Строкову убил Колесников? Если уверены, Сенаторшу надо тащить сюда как можно быстрее. Если есть сомнения, стоит за ней походить. Вдруг выплывут новые фигуранты.

Петр Григорьевич почесал свой короткий бобрик. Маслов словно прочитал его собственные мысли. «Неглупый парнишка», – решил Ерожин.

– Сегодня среда. До пятницы времени немного, но денек-другой за девчонкой походить можно. Маслов этим и займется, – подытожил он. – Все свободны, кроме майора Волкова.

– Я, Петр Григорьевич, конечно, понимаю, было бы удобнее, чтобы убийцей оказался кто-нибудь другой. С помощником депутата головной боли много. Но поверьте моему опыту, это отпетый негодяй. И я убежден, что прикончил девчонку он, – высказался майор Волков, когда они остались одни.

– Не кипятись, Тимофей. Я не сомневаюсь, что Колесников отпетый негодяй, но где мотивы? Кстати, ты показал ему нашу красотку?

– Так точно.

– Реакция?

– Он ее узнал.

– А подробнее?

– Видел несколько раз с Мариной. Знает, что девочки поссорились.

– Причину ссоры назвал?

Волков задумался. Ерожин не торопил. Наконец майор созрел:

– Они чего-то не поделили. Кажется, подругу или парня. Но это по словам Колесникова.

– Думаешь, темнит?

– Не вижу смысла, – признался майор.

– Ты понимаешь, что это очень любопытная информация? – Ерожин встал и прошелся по кабинету.

– Пока не понимаю…

– Давай поразмышляем вместе. Согласен?

– Так точно.

– Да брось, Тимофей, – поморщился Ерожин, – нам с тобой вся эта субординация, как коту клюква. Будем считать, что Марина была любовницей депутата. А ее подруга – любовница богатого штатника. Обоих мужики содержат. Это вполне похоже на правду, поскольку ни та, ни другая не работают. Марина вообще не выходила на панель, а Маша немного покрутилась. Видно, штатник попался не сразу. Нет возражений?

– Нет, все в жилу.

– Тогда поехали дальше. Обе девки дают за бабки солидным мужикам, но хотят мальчика или девочку, если обе лесбиянки…

– А почему вы, Петр Григорьевич, решили, что они не могут иметь чувств к этим солидным мужикам или хотя бы серьезных намерений. Западники наших девочек любят. Я вам могу назвать десятки потаскух, которые выскочили замуж за иностранцев и превратились в светских леди. Отчего бы и Сенаторше с Мариной не строить таких планов? Только потому, что любовники старше? Но вы тоже старше Нади, однако не думаю, чтобы она хотела мальчика.

– Есть обстоятельство, которое Надю с этими девочками разнит.

– Вы хотите сказать, что ваше жена честная, а те шлюхи? – перебил начальника Тимофей.

– Нет, старикан, дело не в этом. Любить может и шлюха. Но у нас с Надей случился роман. Я ее ни с кем не совмещал. Мы любили друг друга и принадлежали друг другу. Надя всегда была девушка с самолюбием и не стала бы терпеть мужика, который ходит к ней позабавиться. А у шлюх самолюбия нет. Солидные мужики держат их для забавы и уделяют им внимание от случая к случаю. Девки это терпят за бабки, но им скучно. Вот почему они хотят мальчика. А Маша Хлебникова – штучка еще покруче. Она спала за крышу над головой не с мужиком, а с бабой… Поэтому между ними не исключена и подруга…

– Вы этот народ понимаете лучше, – сдался Волков.

– Тогда продолжим. У Маши или Марины появляется лирический объект. Они обе в него втюрились, но одна с ним трахается, а другая страдает. Возникает ссора, отношения испорчены, осталась ненависть. Допустим, повезло Маше. А Марина начинает ее шантажировать. Не отдашь мне его или ее, настучу конгрессмену. Это уже мотив.

– А Колесников? Он же наследил в день убийства, а следов Маши в квартире нет. Да и, по словам самого Колесникова, девушки поссорились примерно за месяц до гибели Марины.

– А ты лифтерше фотку нашей красотки показывал?

– Не успел.

– Покажи, хуже не будет.

– Хорошо, Петр Григорьевич, я покажу фотографию лифтерше и постараюсь выйти на парнишку.

– Вот это разговор. Действуй, Тимофей. У тебя сигареты случайно нет?

– А вы курите? – изумился Волков.

– Иногда балуюсь, – усмехнулся Ерожин.

Майор полез в карман и достал пачку «Кента»:

– Устроит?

– Вполне. И огоньку.

Когда Волков ушел, подполковник с удовольствием затянулся и выдвинул один за другим ящики стола в поисках пепельницы. Пепельницы не обнаружил. «Надо завести», – подумал он и хотел уже стряхнуть пепел в щель подарочного кота– копилки, но тут в кабинет постучали.

– Входите, – бросил Ерожин и увидел красивую девушку в форме лейтенанта милиции.

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться?

– Обращайтесь. – Ерожин улыбнулся и затушил сигарету в блюдце.

– Я лейтенат Зина Панкова из дежурной части. Вы подавали в розыск Крапивникова Валентина Аркадьевича как пропавшего без вести?

– Да, Зиночка, подавал. Есть новости?

– Так точно, товарищ подполковник, но неприятные. Его труп лежит в одинцовском морге.

– Опознали по фотографиям, что я давал?

– Так точно.

– Причина смерти?

– Отравление.

– Спасибо, Зиночка.

– Мне можно идти?

– К сожалению, можно…

– Почему к сожалению? – не поняла лейтенант Панкова.

– Потому что отпускать красивую девушку всегда жалко, – пояснил Ерожин.

Оставшись один, подполковник достал свой блокнот, выписал адрес новой квартиры доктора Крапивникова и вызвал Вязова.

– Капитан, бери экспертов и чеши по этому адресу. Там, скорей всего, никого нет. Во всяком случае, телефон не отвечает. Найдите понятых и при необходимости квартиру вскройте. Хозяина квартиры несколько дней назад нашли убитым в области. Меня интересуют его записные книжки. Ну и все, что может пригодиться. Сам на месте разберешься.

Отпустив Вязова, подполковник заказал служебную машину. Ехать на своем «Саабе» в Одинцовский областной отдел милиции он посчитал нецелесообразным.

Лида вела нового друга под руку, невзначай прижимаясь к нему бедром. Грыжина, пережившего многодневный пост, это почему-то не заводило. Николаю казалось, что они идут слишком долго.

– Далеко еще до твоего дворца?

– Рядышком. Сейчас свернем – пришли, – томно сообщила блондинка.

Дворец оказался длинным одноэтажным бараком, поделенным на четыре части. У каждой имелось свое крыльцо и отдельный вход. Лида подвела Грыжина к центральному и, отпустив его руку, стала рыться в кармане пуховика. Отыскала ржавый «антикварный» ключ, отомкнула дверь и, распахнув ее, пропустила гостя:

– Заходи, Колян. Чувствуй себя как дома.

В холодных сенях возле раковины висело сероватое к низу полотенце, и рядом стояли два ведра с водой. Двухконфорочная плита с газовым баллоном занимала угол, а на дощатой стене крепилась вешалка. Лида сняла с Николая плащ и разделась сама.

– Ты тут живешь? – растерялся молодой предприниматель.

– Это у меня холл, – важно заметила хозяйка и открыла вторую дверь. – А живу я здесь. – В комнате было тепло. – Садись, Колян, я сейчас на стол соберу.

Лида указала на кресло возле телевизора, обитое малиновым кожзаменителем и, набросив фартук, принялась хозяйничать. Николай уселся и, не без любопытства, осмотрел жилье своей новой подружки.

– Я эту хату два месяца назад сняла. Тут с удобствами не очень, зато к точке близко, – ворковала Лида, выставляя из холодильника на стол бутылки и закуски.

Огромный финский холодильный агрегат был единственным европейским предметом, привычным глазу бизнесмена. Он покосился на разложенную у стены двуспальную тахту, наскоро застеленную плюшевым покрывалом, внимательно оглядел ковер в красных розах по синему фону и комод, украшенный хрустальной вазой с бумажными цветами.

– И сколько ты платишь за этот отель?

– Сорок баксов в месяц, электричество отдельно. Вот, на холодильник пришлось раскошелиться, и газ сама привожу. Без мужика баллон вертеть тяжело, а так не жалуюсь.

Грыжин откровенно оглядел Лиду с ног до головы. Блондинка при высоком росте обладала тонкой талией и высокой грудью. Ее голубые глаза смотрели на мир с состраданием, выказывая добрую, отзывчивую душу. Если убрать с мордашки часть косметики и немного подправить широкий курносый носик, девушка была бы по-настоящему хороша.

– Почему без мужика? Ты красивая.

Лида скинула фартук и подсела к Николаю на подлокотник кресла.

– С чурками спать не хочу, а нормального мужика при моей работе разве встретишь. Я в Москве недавно.

– Откуда приехала?

– С Ельца. Там работы нет. Да что мы все обо мне. Двигай к столу. – Она встала и, проворно откупорив бутылку молдавского коньяка, разлила по фужерам. – За знакомство, Колян.

– Давай за знакомство, – согласился Грыжин и влил в себя половину фужера. Такими порциями он никогда раньше не пил, и в голову ударило.

– Ты закусывай. Говорил, что голодный…

Еда состояла из упаковок с нарезанной ветчиной, сыром и красной рыбой. Лида метнулась в сени и принесла кастрюлю с горячей картошкой. Когда она успела сварить картошку, Грыжин не углядел, но и не удивился. Коньяк делал свое дело, и его сейчас ничего удивить не могло.

– Мы будем спать на этой тахте? – спросил он и выдал дурашливую улыбку.

– Ты уже приплыл? А поесть? Я же говорила, закусывай, не то развезет. Вот я ни в одном глазу. Во-первых, с холода, а во-вторых, закусываю. Я без закуси никогда не пью.

Обведя глазами комнату, Николай остановил помутневший взгляд на хозяйке и заплакал.

– Ты чего, Колян? – Теперь уже растерялась Лида. – Обиделся, что ли? Но я от всей души…

– Ты хорошая, Лидочка. Просто не могу я больше ждать. Понимаешь, не могу!

– Чего ждать? Колян, ты о чем? Хочешь в койку, пошли. Я же старалась, как лучше…

– Смерти, Лида, ждать больше не могу. Устал.

Николай закрыл лицо руками и молча вздрагивал. Все, что он сдерживал в себе, благодаря алкоголю выплеснулось. Молодая женщина скорее почувствовала, чем поняла, что перед ней не пьяный слабак, а человек, попавший в беду.

– Колечка, милый, почему смерти-то? Ты здоровый, молодой, богатенький, – приговаривала она, усевшись перед Грыжиным на колени и обвив его руками. – : Заказали тебя бандюки? Да?

– Рак меня заказал. Жить мне, Лида, осталось месяца два, – высказал он наконец вслух малознакомой женщине то, что до этого говорил только себе. Высказал и ощутил облегчение.

– Господи, горе-то какое! – всплеснула руками Лида, и глаза ее потемнели. – Поплачь, Колечка, легче будет. И я с тобой пореву. – И по щекам блондинки покатились слезы.

Она побыла возле гостя несколько минут, потом поднялась, налила себе коньяку, выпила не закусывая и долго смотрела на мужчину, которого привела от бабьей тоски. А тот вместо утешения навалил на нее свой крест.

– Его же режут.

– Режут, если вовремя, а мне поздно.

– А ты его в себе чувствуешь? – с ужасом и затаенным любопытством спросила Лида.

– В том-то и дело, что ничего я не чувствую. – Николай резко поднялся. Ему показалось, что он трезвеет. Быть трезвым – это означало опять запрятать в себя весь ужас и нести его в одиночку. Грыжин подскочил к столу, сам налил себе из бутылки и залпом выпил. – Лидочка, у меня жена, сынишка Никита. Я убежал из дома, чтобы не умирать у них на глазах. Снял дачу и жду. А она не идет. Смерть, понимаешь, не идет. Я уж сегодня подумал, не сигануть ли под поезд. Потом тебя встретил.

– И давно ты ее ждешь в одиночку?

– Дней десять. Я дням счет начал терять. Я бизнесмен, деньги умею делать. А смерти ждать не умею…

– Нет, тут что-то не так. Или ты псих и мне все врешь, или дурак. Не может человек, которому осталась жить так мало, не чувствовать болезни. У меня тетка от рака умирала. Так ее пять лет доктора мудохали. На ней уж и живого места не было, а она все жила. А ты говоришь, не чувствую.

– Меня врач из солидной ведомственной поликлиники смотрел. Диагност, заместитель главного. Он точно сказал: месяца полтора-два, – обреченно возразил Грыжин.

– В этом бараке за стенкой Милка живет. Она в переделкинском кардиологическом санатории работает. У них там профессора ушлые. Не хуже твоего. Давай я ее попрошу, пусть посмотрят.

– Они не увидят. Я был в своей районной поликлинике. Там справку выписали, что я здоров. Мне для страховки такая справка понадобилась. Не увидели. И эти не увидят.

– Глазами не увидят, у них аппараты заграничные. Просветят насквозь. Ты же заплатить можешь. У тебя бабок полный карман.

Но Грыжин не ответил. Он спал. Лида с трудом подняла гостя, дотащила его до тахты, уложила, сняла ботинки, которые продала ему днем, и накрыла бархатным покрывалом. Затем вышла в предбанник, извлекла из кармана грыжинского плаща бумажник и, накинув свой пуховик, вышла на улицу. Единственный фонарь у перекрестка то загорался, то затухал. Лида подошла к соседнему крыльцу и постучала. Ей не открыли. Тогда она перелезла через низкий частокол палисадника и ударила кулаком в темное окно.

– Кто там еще? – раздался сонный недовольный голос.

– Милка, открой. Это я, Лида. У меня до тебя дело неотложное.

– Водки, что ли, не хватило? – В окошке загорелся свет, и широкая молодая женщина в ночной рубашке приоткрыла форточку.

– Милка, вот тебе тыща, устрой моего друга к какому-нибудь профессору. Только сразу, завтра утром.

– Что у него, трипак?

– Рак, говорит, а вырезать не хочет.

– Так у нас кардиология. – Голос Милы перестал звучать сонно.

– Ну пусть просветят. Это тебе в аванс, а профессорам он сам даст, – уговаривала Лида.

– Ладно, приходите к десяти, после обхода. Может, и договорюсь.

– Спасибо тебе, Милка. Привезут турецкие сапоги, без накрутки получишь. Прости, что разбудила…

– Чего уж… – вздохнула молодуха и захлопнула форточку.

Через минуту свет в окне погас. Лида перелезла через заборчик палисадника и вернулась к себе. Николай спал в неудобной позе, животом вниз. Девушка перевернула его на спину и, не раздеваясь, улеглась рядом.

Начальник Одинцовского отдела МВД Терехов лично встретил Ерожина у порога. Иван Захарович также имел чин подполковника, но столичный коллега занимал кресло покруче. Начальник с Петровки – это не уровень райцентра. Узнав причину визита столичного офицера, Терехов вызвал в кабинет всю следственную группу, принимавшую участие в выезде на дачный пустырь. Ерожин прочитал акт осмотра места, где нашли Крапивникова, запись беседы со сторожем Глуховым, глянул на черно-белые фото, сработанные допотопным «Зенитом», и понял, что эти документы – типичный продукт милицейского формализма. Но решил не изображать карающую руку центра и, подмигнув майору Митяеву, спросил:

– Глушняк?

– Похоже, товарищ подполковник. Ни одежды, ни обувки. Чудо, что опознали. Это наш медик Сеня Злотников по карточке убитого признал, а то бы валялся в морге до скончания века.

– Неужели ничего толкового не заметили? Переделкино не город, где следы через пять минут затопчут. На земле их так быстро не скроешь. Что молчите, господа эксперты?

Соколов и Якунчиков переглянулись. Каждому хотелось, чтобы ответил другой. Решился Соколов:

– Труп пролежал около шестнадцати часов. Погодные условия дрянь. Талый снег, а до этого несколько часов дождь. Глина размокла и поплыла. Переделкино – сплошная глина. Мы сфотографировали, как вы видели, несколько автомобильных протекторов, но на свежие ни один из отпечатков не тянет. А человеческих следов, кроме этого деда, никаких.

– Не залетел же он туда по воздоху. Если бы его сбросили с вертолета, он бы ссадин набрал, а по медицинскому заключению, труп чист, как младенец. Как же он туда попал? Да и старик вертолет бы услышал. У него фамилия Глухов, но он же не глухой.

– Нет, он не глухой, – простодушно согласился Митяев. – Он по слуху на труп и вышел. Соседская собака брехала. А следов, кроме лап этой собаки и сапожищ самого Глухова, мы не нашли.

Крапивников прописан в Москве, и районный отдел с удовольствием возвращал москвичу безнадежное дело. Ерожин попросил подготовить ему передачу документов и пошел с медэкспертом в морг.

– Что вы можете добавить к изложенному в экспертизе?

– Ничего. Мужик здоровый. Алкоголь в крови практически не обнаружен. Если и пил, то задолго до смерти и немного. Отравили его газом. Ни следов драки, еще каких отметин, гематом, что обычно мы находим при сопротивлении, на теле нет.

– А что это за газ? Боевой, армейский или промышленный?

– Этот газ мы все кушаем каждый день. Его выбрасывают автомобили. Все дело в концентрации. Ваш мужик получил смертельную дозу. Иногда им травятся автослесаря, когда заводят двигатели в слабо проветриваемых гаражах. Я думаю, что мужика угробили исподтишка. Не исключено, что он с убийцей имел отношения и не подозревал о намерениях преступника.

– Вы хотите сказать, что его отравил знакомый? – Ерожин насторожился.

– Я только высказываю свои предположения. А выводы – дело следователя. Не хочу чужой хлеб отнимать.

В кабинетике при морге два молоденьких санитара играли в шахматы, разложив доску на крышке гроба. Один из них, в роговых очках, скорей смахивал на молодого ученого, чем на работника морга. От них не тянуло перегаром, и интеллигентный вид молодых людей удивил Ерожина.

– Студенты. Они мне вчера труп Крапивникова доставали, когда я его по карточке опознавал, заметив недоумение на лице москвича, пояснил Злотников и обратился к шахматистам: – Покажите подполковнику этого мужика.

– Джентльмена с волосиками на груди? – уточнил поручение очкарик, и оба, с сожалением отложив партию, пошли выполнять просьбу.

Труп доктора Крапивникова выглядел жутко. Медэксперт после вскрытия не слишком старался. Все тело покрывали грубые швы. Верхняя половина черепа с трудом совмещалась с нижней, и лишь лицо мертвеца оставалось спокойным и умиротворенным.

– Вы его так разделали, что страшно родным для опознания показывать, – поморщился Ерожин.

– Лицо приоткроем, а всего показывать не будем, – успокоил Злотников.

Что перед ним лежит тело Валентина Аркадьевича Крапивникова, Ерожин не сомневался.

– Спасибо, можете продолжить партию, – бросил он санитарам-шахматистам.

Вернувшись в кабинет Терехова, московский визитер забрал документы, пожал областному коллеге руку и поехал назад в город. Возле Кольцевой скопилась огромная пробка. Подполковник достал свой мобильный и позвонил Глебу.

– Ты в бюро?

– В бюро, Петр Григорьевич. Мы с Иван Григорьевичем суп едим.

– Приятного аппетита. Я торчу в пробке на Минском шоссе. Через час надеюсь добраться до кабинета. Приеду, встретимся в проходной, или закажу тебе пропуск. Так что пили на Петровку.

– Бегу.

– Бежать не надо. Я же сказал: через час. Передай трубку Ивану Григорьевичу и доедай суп.

– Большому начальству привет. – Бас Грыжина выдавал иронию.

– Батя, от Николая вестей не было?

– Нет. Ни мне, ни Маше не звонил и не писал. А у тебя что-то появилось? – Ирония исчезла, и голос генерала чуть дрогнул.

– У меня появился труп врача, который выдал Николаю медицинскую справку на водительские права. Это пока все.

Автомобильный поток рывками продвигался к посту дорожной инспекции. Миновав эстакаду над Кольцевой, движение ускорилось, а после перекрестка с Рублевкой наладилось полностью. Подполковник почти угадал, до Управления он добрался за пятьдесят две минуты. Михеев ждал внизу. Возле бюро пропусков толпился народ, и они отошли к окну.

– Слушай меня, следопыт. Вот тебе план поселка Переделкино. – И Ерожин раскрыл папку с документами одинцовского облотдела. – Работа тебе, охотнику, предстоит знакомая. Надо разобраться по глине, как мужик оказался там, где он оказался. Одинцовские спецы не смогли и, боюсь, только натоптали. Вот адрес деда, обнаружившего труп. С ним тоже неплохо еще раз потрепаться. Он живет один, видно, природу понимает. Вытяни у него, что сможешь. Вы общий язык найдете.

– Когда ехать? – спросил Михеев.

– Вчера.

Больше вопросов молодой человек не задавал. Петр Григорьевич проводил его до выхода и, поднявшись в свой кабинет, вызвал по рации Вязова.

– Работаем в квартире Крапивникова, – отозвался Дима.

– Дверь ломали?

– Нет, жена открыла. С ней истерика. Пришлось «скорую» вызывать.

– Светлана Маргулина?

– Так точно.

– Выезжаю. Ждите.

Ерожин быстро спустился вниз, уселся в свой «Сааб» и газанул на Садовое кольцо. У площади Маяковского стоять не пришлось. Только на Ленинградке, в районе «Динамо», придержал небольшой затор. Дом, в котором убитый доктор прикупил квартиру, не был новостройкой. Этот величественный монстр являл собой типичный пример сталинского ампира. Ерожин свернул под высокую арку и оказался в глухом колодце двора. Нужный подъезд подполковник определил по оперативной машине Управления. На третьем этаже дежурил молоденький лейтенант Гуськов.

– Новенький? – спросил Ерожин, предъявляя свое удостоверение.

– Я старенький. Новенький вы, – вытянулся лейтенант. Он слышал, что руководство в отделе по раскрытию убийств сменилось, но пришедшего на смену начальника до этого в лицо не знал.

– Значит, познакомились.

– Так точно, товарищ подполковник, – козырнул Гуськов.

Ерожин быстро вошел в квартиру и с первого взгляда определил: пожить новоселы не успели. Кроме тахты, никакой мебели. Все вещи, сложенные в коробки и два больших чемодана, свалены в холле. Там же стопки книг, перевязанные бечевкой. Вторая комната стерильно пуста. И лишь на кухне некоторые признаки жизни, выраженные в сияющем белизной холодильнике, двух кастрюльках, сковородке и чайнике. Столовой и чайной посудой новоселы пользовались одноразовой. Ерожин хотел заглянуть в ванную, но Дима Вязов сделал выразительный жест, и подполковник понял, что там уединилась хозяйка. Он вернулся в комнату с тахтой. Эксперты сидели на полу и вместе с Димой пинцетами раскладывали по скатерти, расстеленной прямо на паркете, мелкие предметы и бумажки.

– Записную книжку нашли?

– Нет, Петр Григорьевич. Ни книжки, ни блокнота с адресами или телефонами тут нет, – ответил за всех Вязов.

Грустно, про себя заметил Ерожин, присел на корточки и тщательно разглядел находки, разложенные спецами на кучки. В одной кучке квитанции, чеки и документы от нового холодильника. В другой несколько писем и фотографий. В том числе и женщины с неприветливым круглым лицом, в которой подполковник легко признал бывшую супругу доктора Ольгу. В третьей несколько фломастеров, две шариковые ручки, перочинный ножик и набор новеньких зубочисток. Отдельно лекарства и витамины. Петр Григорьевич поднялся и двинулся по второму кругу. В холле он остановился возле книжных стопок, выбрал трехтомную медицинскую энциклопедию и понес ее на единственный в доме кухонный стол.

– Мы книжки поработали, в них ничего нет, – предупредил вслед эксперт Ларин.

– Хуже не будет, – философски изрек Ерожин и кухонным ножиком распилил бечевку.

По потертым обложкам было заметно, что в медицинскую энциклопедию Крапивников заглядывал часто. Но тома первый и третий явно пользовались большим спросом у доктора. Петр Григорьевич начал по порядку. Он раскрыл первый том, и потряс его листками вниз.

– Зря время теряете, – не без обиды на упрямого начальника проворчал эксперт.

– Я верю вам, Андрей Сергеевич, но чем черт не шутит, – усмехнулся подполковник и открыл второй том. Здесь тоже сюрпризов не оказалось. Зато в третьей книге сюрприз подполковника ждал. Небольшой листок из блокнота залип между страницами, но Петр Григорьевич его заметил. На листке имелась колонка цифр. Ни имен, ни фамилий там не значилось, но подполковник не сомневался, что видит номера телефонов.

– А вы говорите, поработали, – пристыдил он экспертов и передал Ларину находку. – Снимете «пальчики» и спишите мне эти номера.

Криминалист молча взял в руки книгу и покраснел. В наступившей тишине из ванны донеслось женское рыдание.

– Опять, – поморщился Вязов. – Только «скорая» уехала. Врачиха пообещала, что вдова успокоится.

Петр Григорьевич подошел к двери ванной комнаты и осторожно постучал. Ответа не последовало. Он нажал на ручку. Светлана не запиралась, и дверь легко отворилась. Маргулина стояла к двери спиной. Ерожин увидел ее лицо в зеркале. Глаза молодой женщины заплыли от слез и превратились в две красноватые щелки. Пухлые губы дрожали.

– Светлана, почему вы не подходили к телефону? – мягко начал Ерожин.

– Я бы подходила, но он не работает. Сама в автомат звонить бегала.

– Вы ждали Валентина?

– Я жда ла мужа. Мы с Валентином Аркадьевичем за два дня до… расписались.

– Это вы звонили к его матери и бросали трубку?

Светлана утвердительно закивала головой:

– Вероника Арнольдовна меня не любит. Я ее боялась, вот и ждала, не подойдет ли Валя сам к телефону. Но потом по ее голосу поняла, что Вали там нет.

– Как вы это поняли?

– Она хватала трубку сразу, и я бабьим чутьем просекла, что и она волнуется…

– Вы помните, о чем говорил Валентин, когда вы расставались в последний раз?

– Конечно, помню. Мы о медовом месяце мечтали. Хотели на машине в Финляндию съездить. Валя только права получил. Я ему, дура: «У тебя же машины нет? На чем мы поедем?» А он смеется: «Будет». Я ему: «Как будет?» – «Сюрприз», – говорит. И ушел.

Больше отвечать Светлана не могла. У нее опять началась истерика.

– Прилягте, сейчас вам дадут воды, надо успокоиться, – приговаривал подполковник, усаживая Маргулину на тахту и делая знаки Вязову. Тот понял и побежал на кухню за водой. Вдова выпила воды и затихла. Ерожин погладил женщину по плечу: – Вам получше?

– Спасибо, – ответила Светлана, готовая снова зарыдать.

– У меня к вам просьба. Припомните, во что был одет Валентин, когда уходил из дома.

– Я прекрасно помню. Он был в новом костюме, что мы вместе перед ЗАГСом покупали… И в плаще.

– Как выглядел этот костюм?

– Темно-серый, в мелкую полосочку. Вале он очень к лицу.

– Какой фирмы?

– Наверное, польский. Мы его в магазине польской моды у метро «Юго-Западная» приобрели. Бирка как золотистая ромашка. Да вон там, в кучке, чек валяется. – Светлана поднялась с тахты, вышла на середину комнаты и, усевшись на колени, потянулась к чеку.

– Не надо ничего трогать руками, гражданка, – остановил ее эксперт. Маргулину опять затрясло. Подполковник проводил ее до тахты и дал допить воду.

– Я переписал цифры с листка из книги. – Эксперт Ларин передал Ерожину блокнот и виновато улыбнулся: – Извините, упустил…

– Бывает, старший лейтенант. В жизни все бывает. Просто я очень хотел найти что-нибудь подобное….

– Вы знали про этот листок?

– Нет, я подозревал, что Крапивников где-то держит интересующий меня телефон или адрес. А здесь пять телефонных номеров. Вдруг повезет? – усмехнулся Ерожин и наклонился к Светлане: – Надеюсь, что завтра вам будет легче и мы сможем поговорить. Капитан Вязов выпишет вам повестку как свидетелю. Завтра к одиннадцати я вас жду.

Светлана кивнула, продолжая рыдать, и Ерожин не понял, дошло до ее сознания его приглашение или нет. Он спустился вниз, сел в машину и вернулся в Управление. Сначала он заглянул к связистам и попросил установить адреса телефонов, списанных с листка из книги. Затем поднялся в кабинет и внимательно изучил этот список.

Все номера начинались с пятерки. Петр Григорьевич прекрасно знал, что так начинаются телефоны областных абонентов. Это были московские прямые номера, но их владельцы в Москве не жили. Ерожин решил начать разведку по порядку и набрал первый номер.

К телефону подошли быстро, но подполковник услышал столь непристойную брань, что растерялся. Он еще не успел и рта раскрыть, а его уже трехэтажно обложили. Пережив «обиду», начальник отдела по раскрытию убийств поставил галочку с восклицательным знаком рядом с номером хама и набрал следующий. Второй абонент тоже вел себя странно. Он среагировал по-другому: просто поднял трубку и молчал. Молчал и Ерожин. Пауза затянулась. Наконец на другом конце провода дали отбой. Петр Григорьевич подумал и поставил напротив галочку с вопросительным знаком. Третий номер вовсе не отвечал и заработал только галочку. Четвертый ответил глухо и коротко:

– Кто?

– Можно Ивана Григорьевича? – назвал Ерожин пришедшее на ум имя-отчество Грыжина.

– Нельзя, – ответили в трубке и нажали на рычаг.

Этот номер подполковник пометил галочкой с плюсом. Перед пятым, последним абонентом, начальник задумался. Никакой закономерности в реакции на его звонки, на первый взгляд, не прослеживалось. Но подполковнику казалось, что эта закономерность есть, только он не может ее расшифровать. Пятый абонент оказался разговорчивее.

– Я вас внимательно слушаю.

– Можно Ивана Григорьевича, – попросил Ерожин, услышав приятный баритон.

– Голубчик, вы знаете, куда позвонили?

– Нет, – искренне признался Ерожин.

– Вы, голубчик, позвонили почти в рай.

– Очень любопытно, выходит, я разговариваю почти с ангелом?

– Близко. Вы говорите с плотью, но она по дороге в рай.

– И хороша дорога?

– В рай? Как вам сказать? И да, и нет.

– Я по природе очень любознательный человек, – заверил Ерожин. – Не могли бы вы пояснить ваши наблюдения на пути в это заоблачное место.

– Как там, я пока не знаю, но что здесь говно, осведомлен. А дорога хороша тем, что нет багажа. Туда багаж не нужен. А без него так легко шагается…

– С этим трудно не согласиться. Но вы сказали «и да, и нет». Чем же нехороша дорога в рай?

– Хм, вы неглупый человек. Кто вы по профессии?

– Я милиционер.

– Странно. В основном ваши коллеги болваны.

– Ну зачем сразу оскорблять. Болваны встречаются в любой сфере деятельности. Вы ушли от вопроса.

– Нехороша дорога в рай, голубчик, одиночеством. В это путешествие нельзя пригласить попутчика. А человек – скотина стадная.

– Если не секрет, кто вы по специальности?

– По образованию я журналист, а зарабатывал на хлеб переработкой мусора.

– Полезное дело, и цели наших профессий чем-то схожи, – улыбнулся Ерожин. – Я, видимо, попал к вам, спутав номер. Назовите мне ваш телефон. Мне будет интересно иметь информацию с дороги в рай. Я бы позвонил вам через недельку.

– Не надо, голубчик. В рай попадают по зову свыше. Если Господу угодно, он нас с вами соединит, а не угодно, не соединит. И потом, дорога в рай не бесконечна… Прощайте, голубчик. У меня сейчас по расписанию ланч.

Ерожин положил трубку. Теперь он мог вывести некоторую закономерность из своих телефонных экспериментов. Во-первых, все четыре абонента мужчины. Во-вторых, все ведут себя странно. В первом случае его обругали. Человек на другом конце провода обозлен до предела. Обозлен на всбх, потому что даже не разобрался, с кем говорит. Второй был напуган и молча выжидал, пока звонивший себя назовет. Третий раздражен, но не настолько, как первый. Последний откровенно скучает. Только от скуки мужчина начнет философствовать с незнакомым мужчиной. Другое дело, если бы позвонила девица со звонким голосом. На педераста последний полуангел не походил. Иначе он бы дал свой номер и пытался знакомство продолжить. Ерожин был уверен, что журналист-мусорщик трепался с ним от скуки.

Телефонный звонок прервал размышления подполковника. Ерожин снял трубку и услышал голос супруги.

– Ты в курсе, сколько сейчас времени? – спросила Надя.

– Седьмой час, – ответил Петр Григорьевич, пытаясь понять, куда она клонит.

– Твой рабочий день закончен. Ужин на столе. Жена в переднике, а ты в кабинете. Ты развода хочешь?

– Надюха, бегу. Не надо развода. Лучше поужинаем вместе, – рассмеялся Ерожин, вставая.

На пороге он столкнулся с Волковым.

– Петр Григорьевич, день пустой. Сенаторша из дома вышла один раз и то в гастроном в собственном доме. Купила пачку кофе и вернулась назад.

– И к ней никто не приходил?

– Приходил.

– Кто?

– Смазливая девица.

– Личность установили?

– Не смогли.

– Как это не смогли? Ну-ка, давай подробно. – Ерожин вернулся в кабинет и уселся за стол.

– Она пришла, часа два пробыла у Сенаторши. Вышла. Маслов послал за ней Сашу Крутова. Тот девчонку упустил.

– Хоть номер машины запомнил?

– Он ее во дворе упустил. Она через проходной проскочила. Думаю, опасалась слежки.

– Плохо.

– Я понимаю, что плохо. Кругов у нас недавно, опыта маловато, – заступился Волков.

– Усильте группу наблюдения. – Ерожин насупился. – Были еще контакты? Ей звонили?

– Один звонок из Штатов. Слюни. – Волков достал из кармана кассету и протянул Ерожину. – Но вы послушайте.

– Девчонку упустили – это черт знает что, какой-то кружок «Умелые руки»! Постарайся дальше без накладок.

– Постараюсь, Петр Григорьевич.

– Ну давай.

Простившись с майором, Ерожин вставил пленку Сенаторши в гнездо магнитофона.

– Машенка, дэвочка моя. Я позвоню пятый раз. Почему не говоришь с Микоэлом? Микоэл скучает, – услышал Ерожин мужской баритон с сильным англо-американским акцентом.

– Микки, я все время дома. Наверное, что-то с телефоном не так. Где ты, милый?

– Я в небе. Через час Калифорния, даю речь на боготворный завтрак, пансионат ветеранов Вьетнама.

– Благотворительный, – поправила Сенаторша.

– Да, это есть очень трудное слово.

– Милый, когда я тебя увижу?

– Я сам тебя хочу, как арабская жеребец. Во сне трогаю твой поясница и просыпаюсь мокрый, как мышь. У тебя такой тонкий поясница!

– Не поясница, а талия, – кокетливым тоном уточнила Сенаторша.

– Хорошо, талия, – согласился Микоэл.

– Как хочешь, но я одна здесь больше не могу. Приезжай и забери свою девочку, – капризно потребовала Хлебникова.

– Я звал, твоя не хотела. Что изменилось у моя девочка?

– Раньше не хотела, а теперь хочу. Надоело без тебя жить. Я поняла, что любовь – это главное.

– Я есть очень радостный от твоих слов. Буду брать на днях самолет. Но ты, эндестэнд, жить в одном дом нам не можно. Микоэл имеет семья.

– Снимешь мне хату.

– Я возьму для тебя прекрасную квартиру в район Централ Парка. Это Манхеттен, очень солидная район Нью-Йорк. Буду ходить тебя каждый день, иногда ночь.

– Вот и хорошо. Я жду.

Ерожин выключил магнитофон и рванул из кабинета. По дороге к дому любящий муж остановился возле цветочного магазинчика и приобрел букет белых астр. Он знал, что если путь к сердцу мужчины лежит через желудок, то к сердцу женщины – через глаза, нос и уши.

…Николай с трудом приоткрыл веки и обнаружил перед носом синий ковер с огромными аляповатыми цветами.

«Где я?» – ошалело повертев головой, спросил он себя. Голова была пустой и одновременно тяжелой, как пивной котел, во рту и глотке пересохло, а из утробы поднималась отвратительная тошнота. Помещение казалось жалким и незнакомым. Лишь сверкающий белизной финский холодильник, резко выделяясь из остального хлама, о чем-то смутно напоминал. Постепенно возвращавшаяся память прояснила его вчерашнее приключение, и молодой человек, с опаской развернув голову, покосился на соседнюю подушку. Никого рядом не заметив, он с облегчением вздохнул и сбросил с себя плюшевое покрывало.

Поняв, что спал в брюках и свитере, стал мучительно вспоминать момент отхода ко сну. Но не вспомнил. Зато вспомнил пьяное застолье и почувствовал себя виноватым и самому себе противным. Особенно досаждала непристойная мысль: переспал ли он с хозяйкой этой лачуги или нет? Грыжин приподнялся и поглядел на стол. Следы вчерашней пьянки исчезли. Все было прибрано и чисто. Где-то за стеной громыхнули ведра, затем распахнулась дверь и появилась Лида:

– Вставай, Колян. Сейчас мы с тобой в санаторий сходим, а позавтракаем, когда вернемся.

– Какой санаторий?

– Кардиологический. Ты чего, совсем без памяти?

– Я, правда, не помню. Зачем нам туда идти?

– Рак твой светить. Ты вчера умирающим прикинулся, вот я с соседкой Милкой и договорилась. Она там медсестрой и обещала тебя профессору показать.

Николай густо покраснел. Он вспомнил, как вчера расплакался и проболтался продавщице о своей болезни.

– Зря это, Лида. Мне диагноз уже поставили.

– Зря не зря, а пошли. Иначе я воровкой окажусь. А я не воровка.

– Ты о чем? – Николай поднялся с тахты и вопросительно смотрел на девушку.

– О том. Я у тебя вчера из бумажника тысячу для Милки вытянула. Это ей за хлопоты. Не пойдешь, я деньги у нее назад не возьму. Выходит, я воровка. А профессору сколько дать, Милка скажет.

– Ну вытянула, и ладно. Я тебя воровкой не считаю. А идти не хочу.

– Денег пожалел? – зло бросила Лида.

– Да при чем тут деньги. – Грыжин поморщился. – Я бы все отдал, если бы это помочь могло.

– Все у тебя никто не просит. У них самый дорогой профессор больше ста баксов не берет. Не разоришься… Пошли.

– Прости, Лида, не хочу.

– Как это не хочу?! Ты вчера ко мне подвалил, я думала, выпьем, приласкаешь деваху одинокую, а ты на меня свой груз навалил. И после этого – не хочу?! Нет, парень, если ты хоть немного мужик, пойдешь. – И Лида надвинулась на гостя, грозно подперев бока руками.

– Ладно, будь по-твоему.

В вестибюле санатория стояла охрана. Лида усадила Грыжина на кожаный диван и куда-то убежала. Вернулась с плоской широкой молодкой в белом халате.

– Знакомься, моя соседка Милка.

– Очень приятно, – приподнялся Грыжин. – Николай.

– Иди, Николай, за мной, не оглядывайся и делай вид, что ты тутошний. Понял? – распорядилась молодка и быстрым мужским шагом повела Грыжина за собой. Они миновали длинный коридор, поднялись по мраморной лестнице и остановились у стеклянных дверей. – Жди, – шепнула Мила и исчезла.

Ждал Грыжин довольно долго. Двери несколько раз открывались, но Мила не выходила. Другая медсестра, старая и полная, вывела под руку молодого мужчину. За ней выглянула Мила и поманила пальцем. Николай вошел в огромный светлый зал. Это и был кабинет профессора. Возле окна за столом сидел миниатюрный сутулый человечек. Зыркнув на молодого бизнесмена, он резво покинул кресло и быстрыми шажками засеменил навстречу.

– Значит, умирать надумали? – спросил он, сверля Николая маленькими глазками-буравчиками.

– У меня рак желудка в последней стадии, – тихо сообщил Грыжин.

– Да, видок у вас несколько помятый. Вижу, вчера по себе поминки справляли. Часто закладываете? – пропустив мимо ушей само диагноз пациента, поинтересовался профессор.

– Так сильно первый раз, – смутился молодой предприниматель.

– Раздевайтесь – и сюда, на ложе.

– Как раздеваться? – переспросил Николай, покосившись на низкую кушетку в углу кабинета-зала, покрытую белоснежной простыней.

– Как раздеваются? Снимают с себя тряпки. Вы что, на простынях одетым спите?

Грыжин чуть не признался, что сегодня именно так и спал. Но решил воздержаться, молча разделся догола и улегся на кушетку. Профессор уселся рядом, внимательно и долго разглядывал его с головы до пят, оттягивал веки, изучал зрачки, зачем-то велел открыть рот и показать горло. Потом поднялся, взял со стола стетоскоп, прослушал грудь и спину, натуженно и громко сопя, промял Николаю живот.

– Ели?

– Что? – не понял Грыжин.

– Что, меня не интересует. Утром пищу принимали?

– Нет, пока не завтракал.

Профессор удовлетворенно хмыкнул и позвал Милу.

– Своди его на кровь, потом, если анализы не унесли, пусть помочится, и к Василию Абрамовичу.

– Так голым и идти? – испугался Грыжин.

– Зачем голым? У нас не клуб нудистов. Одевайтесь и двигайте.

Через полтора часа, обойдя несколько кабинетов, пациент вернулся к профессору. Но тот его не принял:

– Погуляйте, перекусите. Отсутствием аппетита не страдаете?

– Не жалуюсь…

– Я так и думал, а после обеда – жду.

Мила провела Николая в холл. Лида сидела на кожаном диване, сложив руки на коленях. При виде своего нового приятеля она вскочила:

– Ну?

– Велел после обеда явиться.

– Владимир Алексеевич анализы ждет. С рентгенологом и лаборантами надо рассчитаться сейчас, – предупредила Лидина соседка, – А с профессором после.

Грыжин раскрыл бумажник:

– Сколько?

– Василию Абрамовичу пятьсот и триста в лабораторию. – Николай вытянул очередную тысячу и протянул Миле. – Где ж я такие деньги поменяю, – растерялась медсестра.

– У меня мелкие есть, – Лида извлекла из сумки кошелек, рассчиталась и взяла Николая под руку:

– Пошли, Колян, завтракать Я с тобой сама не жрамши.

– Лидочка, я не хочу есть.

– С перепоя, что ли?

– Не знаю, но не хочу. Я здесь подожду.

– Дело хозяйское. Ты теперь дорогу к моей хате знаешь, захочешь – милости просим. А мне на точку пора. Я Галку до обеда упросила, надо и совесть знать.

Оставшись один, Николай медленно вышел из парадного и побрел по парку. Вековые липы окаймляли широкие засыпанные павшей листвой аллеи. По аллеям прогуливались больные. Большинство из них утеплилось, накинув поверх пижам пальто и пуховые куртки. У скамьи собралась группка пожилых мужчин. Седой бородач кормил белку, протягивая ей на ладони орех. Белка сидела на дереве, обхватив лапками ствол в метре от лакомства, но взять орех не решалась. Николай остановился и вместе со всеми ждал, когда зверек осмелеет. Не дождался и побрел дальше. Обойти весь парк санатория неспешным шагом удавалось за двадцать пять минут.

Грыжин делал круг за кругом, и в конце каждого он смотрел на часы. Чем ближе стрелка подходила к назначенному времени, тем тяжелее становилось на сердце. Он уже поборол себя, все рассчитал, сделал все необходимые шаги, чтобы облегчить близким их жизнь без него, а Лида заставила пережить все сначала. В какой-то момент он было решил на заключительный прием к профессору не идти, и зашагал к воротам санатория. Но, подумав, что проявляет трусость, остановился, постоял и зашагал назад.

К профессору он явился минута в минуту. Тот сидел спиной, повернув кресло в сторону окна, и смотрел на пожелтевшие липы. Грыжин замер у стола и ждал. Стриженый затылок маленького профессора делал его похожим на школьника. Вдруг Николай увидел, что плечи доктора начали тихонько вздрагивать. Это дрожь на глазах усиливалась, и через минуту плечи тряслись так, словно старичка било током. Наконец профессор оглянулся, и Грыжин с изумлением увидел на его глазах слезы. Но профессор не плакал, он хохотал. Хохотал совершенно беззвучно. Николай не знал, как реагировать на столь странное поведение эскулапа. Внезапно профессор хохотать перестал, вытер огромным платком слезы, живо вскочил, обежал стол и положил руку Грыжину на плечо:

– Вот уж, природа выдумщица, век живи, а что-нибудь новенькое, да отмочит. Представляете, молодой человек, за всю свою практику я еще никогда не встречал столь здорового умирающего. Вас, милый, кто-то очень ловко и зло разыграл. У вас такой же рак, как у меня, простите за сравнение, гонорея. Так что, катитесь ко всем чертям, пейте водку, имейте барышень, работайте. И если все это станете делать в меру, не до ста, а уж до восьмидесяти дотянете непременно.

– Вы уверены, доктор?!

Николай так привык считать себя стоящим на пороге смерти, что не мог в один момент изменить направление мыслей. Но старый врач производил впечатление опытного профессионала. Да и толщенный рентгенолог Василий Абрамович выглядел мастером своего дела. Он под лучами рентгеновского аппарата вывернул Грыжина наизнанку. И, кстати, тоже хохотнул при прощании.

– Вы не шутите, профессор? – недоверчиво выговорил Николай.

– Шучу? Это вы, мил человек, уж так пошутили, что старику от смеха плакать пришлось.

– Я буду жить?

– Придется, милый. – Профессор снова затрясся от смеха и полез в карман за платком. – Я с первого взгляда понял, что вы липовый больной. На последней стадии рак в прятки не играет. Первый признак – потеря веса. Почему я вас и раздел догола. Вы здоровый бугай, на вас воду возить… Меня сперва синева под глазами смутила, а потом вижу: типичный алкогольный синдром. И что пьете редко, тоже заметно. Советую эту привычку не терять. Пьянство скверная штука.

– Выходит, я могу работать! Могу вернуться в семью! Могу встречаться с друзьями! – вслух осознавал пациент.

– А что вам мешает все это проделать?

– Спасибо, профессор. Сколько я должен за прием?

– Вы с коллегами рассчитались, а мне привезите что-нибудь на память. Безделушку какую-нибудь. Денег я с вас брать не хочу. Редко кто так рассмешит. А теперь катитесь. У меня на очереди настоящий тяжелый больной. Я два раза его с того света возвращал. Но смогу ли в третий, не уверен. Повторный обширный инфаркт. Вот уж действительно не жилец. С такими пациентами сам сникаешь, – сразу погрустнел пожилой доктор. Николай не знал, как выразить свои чувства. Он схватил профессора в охапку и закружил по кабинету.

– Отпусти, дубина, раздавишь! – завопил старик, переходя на «ты».

Николай чмокнул старика в щеку, поставил на пол, снял с руки свой золотой «Ориент», сунул профессору и выбежал в коридор. Навстречу ему молодой человек в белом халате катил инвалидное кресло с тучным пожилым мужчиной. Грыжин понял, что это и есть безнадежный пациент с обширным инфарктом. Он впился в лицо больного. Мимо проплывала желтая, одутловатая маска с налитыми мешками у глаз и бесцветным, ничего не выражающим взглядом. Перед Грыжиным провезли живой труп. Молодой бизнесмен вышел на улицу и побежал в сторону арендованной дачи. «Похоже, я буду жить!» – повторял он громко. Интеллигентная пожилая пара, совершающая променад возле Дома творчества писателей, с удивлением на него оглянулась. Грыжин остановился и выкрикнул в их удивленные лица:

– Да, господа, похоже, я буду жить!

– Мы ничего не имеем против, молодой человек, – испуганно ответила пожилая дама, и супруги ускорили шаг. Николай рассмеялся и побежал дальше.

Через минуту он свернул на знакомую улочку и увидел у своей калитки «Сааб» Ерожина.

Часть вторая

«Тень ангела»

Волков сидел рядом с водителем в отвратном расположении духа. На Таганской площади автомобильная карусель всегда приводила к задержкам. Но сегодня затор выглядел безнадежным, и вой сирены звучал насмешкой. Водителям, загородившим проезд машине Управления, было глубоко плевать, что следователь Волков спешит на очередное убийство. Трупы каждый день демонстрировали в новостях, и люди стали относиться к насилию как к обыденной примете быта.

– Ну сделай что-нибудь, Володя! Не можем же мы тут торчать до ночи, – раздраженно выговаривал майор водителю.

– А что я могу сделать, Тимофей Николаевич? Пробка. Мы не на вертолете, не взлетишь, – банально оправдывался начальству младший лейтенант Щеглов.

Возразить Волкову было нечем, и он молча злился.

Неприятности начались с мелочей, как только он вышел утром из дома. Следователь всегда по дороге на службу прикупал в молочном магазинчике возле метро пакет кефира. Сегодня пришлось десять минут простоять в очереди. Кефир он получил, но пакет подтекал и запачкал новый плащ. Народ у прилавка толпился и нервничал. Майор не стал требовать замену, а выбросил кефир в помойку, выйдя из магазина. От молочной он отправился в дом убитой Марины Строковой, чтобы показать лифтерше фотографии Маши. И опять невезуха. У лифта дежурила другая женщина. Гражданка Коровина, опознавшая Влада Амбросьевича по фотографии, заступала после обеда. Окончательно испортил настроение следователю капитан Маслов. Николай упустил теперь саму Сенаторшу. Докладывать Ерожину о втором досадном промахе капитана Тимофею было неприятно. Но тут ему повезло. Начальник отдела с самого утра уехал в город и до сих пор не появлялся.

– Да выключи ты свою сирену! Видишь ведь, не помогает. У меня уже уши вянут.

– Слушаюсь, товарищ майор, – ответил Щеглов. Сирена действовать на нервы перестала, но Тимофей продолжал злиться.

Майор был офицером достаточно уравновешенным, и такие пустяки, как дырявый пакет кефира или отсутствующая лифтерша, не могли его вывести из себя. Да и промах Маслова тоже. Промахов в милицейской службе хватает. Маслов дежурил возле башни второй день. Вчера Сенаторша выходила всего раз, в магазин в том же доме, за кофе. Потом к ней пришла эта девчонка. Сама Сенаторша из дома вроде не выходила, но сегодня в десять утра явилась невесть откуда – подкатила на темно-синем «Ягуаре», поднялась на лифте на восьмой этаж и спокойненько отперла дверь. В руках девица несла большой цветастый пакет. Сколько времени она отсутствовала и где находилась, оставалось только гадать. Маслов упустил момент ее выхода. Как это произошло, объяснить капитан не смог. Волков обозвал Маслова мудилой и приказал докопаться до причины.

На площади возник регулировщик, и транспорт понемногу начал расползаться. С Таганского пяточка машины уходили на Рязанский, Волгоградский и Андроповский проспекты. Щеглов пробился на Рязанку, газанул и включил сирену. На скорости вой не так действовал на нервы. Волков зло смотрел в окно. Он не хотел себе признаваться, что причиной плохого настроения послужил вовсе не кефир, лифтерша или Маслов. Угнетала майора позиция Петра Григорьевича. Ерожин в вине Колесникова сомневался, а Тимофей был твердо убежден, что Марину прикончил помощник депутата. И хоть подозреваемый упрямо все отрицал, майор ему не верил.

О Владе Колесникове следователь теперь знал многое. И чем больше узнавал, тем большую неприязнь испытывал к этому наглому субъекту. Подозреваемого окружали ложь и показуха. Даже такая мелочь, как визитка, наполовину состояла из вранья. На тисненом картоне значилось, что Влад Амбросьевич Колесников не только помощник депутата Государственной думы, но еще и доктор социологических наук. Волков попытался выяснить, какая организация выдала ему звание. И выяснил. Защитил свою диссертацию Влад Амбросьевич в частном заведении, гордо именующем себя ВАШФИС – Высшая Академическая Школа Философии и Социологии. За тысячу баксов там любой желающий превращался в доктора за месяц, но, кроме самого ВАШФИСа, его ученых степеней никто не признавал. А Колесникову вообще нет нужды платить: директором и главным акционером частной школы «мудрецов» являлся его сводный брат. Подобные мелочи о подозреваемом выплывали день ото дня.

На эстакаде возле АЗЛК снова пришлось тормозить. Транспортный поток в сторону центра занял две полосы встречного движения и организовал пробку. Щеглов покосился на начальство и выключил сирену. Волков, погруженный в свои мысли о злополучном деле, на новую задержку внимания не обратил. При обыске ему попался черновик письма Колесникова своему шефу. Тимофей видел подхалимов, но те обычно подхалимничали устно, а Влад Амбросьевич не стеснялся доверять низкую лесть бумаге. Эпитетов вроде «великий государственный деятель», «талантливейший организатор», «провидец», «совесть державы» и «добрейшей души человек» на половине страницы следователь насчитал пятнадцать. А речь в письме шла всего лишь о просьбе Влада добавить ему деньги на бензин. Омерзительные человеческие черты вкупе с фактом посещения девушки в день убийства вселили в майора уверенность, что Влад Амбросьевич Колесников способен убить и убил Марину.

Щеглову самому надоело стоять. Водитель вновь включил сирену и попер прямо на машины. Желтый «Опель» немного подал назад и в сторону, чем образовал узкую щель в застывшем потоке. Спецмашина, воя и мигая, проползла в возникшую щель и спустилась с эстакады. Дальше трасса была свободна.

– Через пять минут доберемся, – заверил водитель, довольный удавшимся маневром.

– Молодец, – кивнул майор, продолжая думать о своем.

В мотиве преступления Волков для себя не усматривал загадки – помощник депутата исполнял заказ хозяина. Девчонка деятелю надоела. Возможно, она стала требовать слишком много или затеяла шантаж. Женатому политику альковные похождения грозили подмочить репутацию. Вот он и намекнул помощнику о своих трудностях. А за деньги или за посул в карьерном росте Колесников готов на все. Но начальник отдела требовал найти мотив. Тимофей Ерожина уважал. Он сам выразил желание работать под руководством подполковника и к его распоряжениям относился с пониманием. Поэтому без колебаний полетел в Пермь, поэтому и сегодняшнее утро начал с подъезда Марины…

– На месте, товарищ майор, – доложил Щеглов, заметив, что начальник на остановку не реагирует.

У парадного дежурил участковый. Он и вызвал милицию. Рядом с ним, боязливо оглядываясь по сторонам, топталась бабулька в платочке и застыл лысоватый мужчина с тростью. Оба сжимали в руках красные книжечки паспортов. Эксперты с кинологом быстро вошли в подъезд.

– Товарищ майор, вот понятые. Гражданка Киселева и гражданин Усов.

Тимофей попросил понятых проследовать за сотрудниками, а сам задержался.

– Рассказывайте, старший лейтенант, – ободрил он пожилого милиционера.

– Утром ко мне в пункт милиции обратился приезжий. Он не мог попасть в квартиру сына, хотя имел ключ. Квартира оказалась запертой изнутри, но на продолжительные звонки никто не открывал.

– Во сколько это было? – прервал доклад Волков.

– В начале десятого. А точнее, в девять семнадцать.

– Дальше.

– Дальше я почти сорок минут искал слесарей. Они, как всегда, по утрам опохмеляются, и найти их – работа не простая. Около десяти дверь вскрыли. Пацан лежал в постели с прострелянной головой. У приезжего папаши приключился обморок, и я позвонил вам и в «скорую». Она приехала раньше и забрала мужчину в больницу. Вот, собственно, и все.

– Папаша что-нибудь успел полапать?

– Нет, он со словом «сыночек» завалился прямо у порога, как только увидел… Голова парня запачкала кровью, подушку, и зрелище для отца оказалось невыносимым.

– Откуда приехал папаша?

– Евгений Леонидович Вольнович приехал из Питера. Документы у него в полном порядке. Квартира принадлежит его сыну Вольновичу Геннадию Евгеньевичу.

– Где нашел понятых?

– В дневное время, да еще в будний день большинство жильцов отсутствовало, и лишь в одной из четырех квартир на лестничной площадке Вольновича отыскалась пожилая женщина. Она домашняя работница хозяев семидесятой квартиры. Второго жильца отловил в подъезде. Гражданин с палочкой направлялся в магазин, и я его перехватил.

– Спасибо, старший лейтенант.

– Не за что. Служба.

Тимофей кивнул и отправился в подъезд. Эксперты уже разложили свои причиндалы и приступили к работе. Понятые с окаменевшими лицами сидели на кухонных табуретках посередине гостиной и старались не смотреть в сторону тахты. Молодой человек, с красивыми, но немного мелкими чертами женственного лица, вытянулся на постели, неестественно откинув голову на залитую кровью подушку. Мебель комнаты, кроме тахты, составляли три надувных кресла и огромный телевизор с видеоприставкой. На ковре валялось множество коробок с видеокассетами. На одном из кресел Волков отметил маленькую видеокамеру. Рядом на полу – еще одну, побольше. Похоже, парень фанатик этого дела, сделал вывод майор и ужаснулся количеству видеоматериала, который придется отсмотреть.

– Оружием желаете полюбоваться? – Криминалист Медведенко протянул Волкову целлофановый пакет с маленьким иностранным пистолетом.

– Самоубийство? – спросил майор, разглядывая пистолет через целлофан.

– Не исключено. Но мне кажется, ему помогли. Проверим «пальчики», послушаем баллистов, тогда и определим.

– Во всяком случае, смерть наступила всего часа четыре-пять назад, – заметил медэксперт Сухоруков. – Точнее скажу после вскрытия, но думаю, что так и окажется. Затвердение тканей еще не наступило, хотя труп успел остыть.

– Вот еще любопытный фактик. – Эксперт держал пинцетом телеграфный бланк. – Хотите, зачитаю?

– Валяй, – разрешил майор.

– «Не вздумай решать вопрос самостоятельно. Точка. Дело слишком деликатное и непредсказуемое. Точка. Выезжаю Красной Стрелой. Точка». Подпись отсутствует.

– Занятная телеграммка. Когда получена?

– Вчера в восемь пятьдесят отправлена с Центрального телеграфа Санкт-Петербурга. В двадцать один десять вручена адресату в Москве. Мы телеграммку обработаем, потом она ваша. – И Медведенко спрятал бланк в прозрачный пакет.

Волков кивнул, засунул руки в карманы, чтобы случайно не схватить чего-нибудь, и пошел по квартире. В ванной его поразило обилие шампуней, различных пузырьков и косметики. Даже станок для бритья был особенный. Или с ним постоянно живет баба, или он сам как баба, вывел для себя Тимофей. На кухне в мойке кисла гора немытой посуды, а на столе сохранилась недопитая бутылка вина и непочатая бутылка водки. На тарелках лежали огрызки фруктов. Следователь сообразил, что это груши. Несколько плодов остались в вазе нетронутыми. В углу на тумбе следователь отметил еще один дорогой японский телевизор, а рядом – третью видеокамеру. Тимофей вернулся в комнату и позвал эксперта:

– Проверь, нет ли там записи?

Медведенко руками в белых перчатках осторожно взял камеру, внимательно осмотрел ее. Кассета с пленкой в гнезде отсутствовала. Несколько видеокассет валялось в ящике под телевизором.

– И здесь кассеты! – посетовал майор.

– Вы тут пока особенно не топчите, мы кухней еще не занимались, – предупредил Медведенко. Тимофей кивнул и вышел. В прихожей сидел сыскной пес Амур и жалобно поскуливал. Кинолог держал его на поводке.

– Что собака? – для проформы спросил Волков. В городских условиях ищейка помогала редко.

– Странно себя пес ведет. Сперва в лоджию меня потащил. Я за ним, а там в шкафчике копченая колбаса. Видимо, ее и учуял, – виновато сообщил кинолог.

– Не дурак, – усмехнулся Волков, но на лоджию вышел.

Здесь хранился дорогой горнолыжный комплект, в углу висел маленький шкафчик. Дверцы его закрывались неплотно, и Тимофей углядел два батона копченой микояновской колбасы. Он прошелся вдоль ограждения, прикидывая, не воспользовался ли преступник для отступления системой лоджий. Но нет, нижний балкон отступал далеко, чтобы сигануть на него, требовалась ловкость циркача. Забраться на верхний было еще сложнее. Лишь перебраться на соседнюю лоджию никакого труда не составляло. Волков перегнулся через разделительный заборчик и заглянул в соседское окно. На подоконнике красовалось множество горшочков с экзотическими растениями. Некоторые из них ярко цвели. Решив, что больше ничего интересного тут не найдешь, майор пересек квартиру и вышел на лестничную клетку. Вычислив дверь соседей по балкону, позвонил. Реакции не последовало. Он подождал немного и нажал на дверную ручку. Дверь, естественно, оказалось запертой. Он вернулся и спросил старушку о жильцах семьдесят второй квартиры. Та со страха долго не могла понять, о чем ее пытают. Волкову пришлось повторить вопрос несколько раз.

– Там сейчас никто не живет. Они в отъезде, – прошамкала бабушка.

– Кто они? Молодые, старые, с детьми?

– Бездетные они. Ему лет сорок, супружница годков на семь моложе. В отъезде часто. А кто по профессии, не скажу. Мы только здоровкаемся, они беседовать не любят… Вот с этим они дружились. – И бабулька кивнула в сторону убитого.

Диковинные растения соседей Вольновича пребывали в прекрасном состоянии. Нетрудно предположить, кто-то их поливал. Если они «дружились», вполне возможно, этим кем-то и был Вольнович. Тогда у него есть ключ.

Майор снова обратился к старушке:

– Я цветочки на окне семьдесят второй видел. Кто их поливает, когда хозяева в отъезде?

– Про цветочки не скажу. Но к ним девица наведывается. А уж поливала или нет, я не видала.

– Как выглядит девица?

– Чернявая, лохматая. А лица не разглядишь. Она в очках ходит.

Тимофей спустился вниз и озадачил участкового. Тот жильцов из семьдесят второй не знал. Они вместе отправились в жилищную контору. Парочкой, с которой Вольнович «дружился», оказались супруги Майковы. Они оба работали в системе Красного Креста. Адрес и служебный телефон организации в конторе отыскали. Майор решил пообщаться с коллегами Майковых лично. Оставив экспертов дорабатывать место происшествия, следователь помчался на проспект Мира. В старинном особняке его долго передавали из рук в руки, пока цепочка не привела к Михаилу Михайловичу Розалину, непосредственному начальнику Майковых.

– Они в Африке. Туда не дозвонишься, – улыбнулся доброжелательный кругленький мужчина в вельветовом пиджаке.

– Может, вы знаете их близких друзей или родственников? – без особой надежды закинул Тимофей.

– Могу дать телефон мамы Сергея. Она и живет тут, через дорогу. Майковы, когда в Москве, к его маменьке обедать бегают, – охотно помог Михаил Михайлович. Тимофей известию обрадовался:

– Чтобы не пугать женщину, свяжите нас, пожалуйста. А дальше я поговорю сам, – попросил он Розалина.

Тот просьбу, выполнил и передал трубку Волкову. Приятный женский голос, с редким в наши дни барским московским выговором не выказал удивления звонком милиционера. Майор коротко пояснил ситуацию.

– Какой кошмар! Я Геночку знала, очень интеллигентный и приятный юноша. Ужасное время!

– Вы случайно не в курсе, кто поливал цветы в квартире вашего сына?

– Гена и поливал. Сергей всегда ему ключи оставлял.

– Вы уверены, что больше ни у кого ключей не было?

– Второй комплект у меня.

– Вы не будете так любезны проехать с нами и открыть квартиру сына? Я вас отвезу на машине туда и обратно, – стараясь говорить как можно уважительней, попросил Волков.

– Зачем мне ехать? Возьмите ключ, посмотрите, что вас интересует, а потом привезете, – спокойно предложила мадам Майкова.

Через час майор вернулся на место происшествия.

– Ищите запасной ключ. Мать соседа утверждает, что ее сын оставлял его убитому, – с порога потребовал у сотрудников Волков.

Эксперты перевернули все, но ключа не нашли.

Тимофей вышел на лестничную площадку и отпер дверь семьдесят второй квартиры. Жилье хозяева оставили прибранным. Спертый воздух говорил об их длительном отсутствии, но цветочное хозяйство произрастало и цвело. Горшки с места никто не сдвигал. Волков потрогал пальцем грунт в горшочках и понял, что он достаточно влажный. Растения недавно поливали. Выход на балкон и окна Майковы перед отъездом заперли, признаков взлома не наблюдалось. Следователь рассудил, что через запертую изнутри дверь преступник из квартиры Вольновича выбраться не мог. Спуститься на нижний балкон тоже. Оставалась единственная возможность: предварительно открыть балконную дверь квартиры Майковых и потом через нее выйти. Отсутствие их ключа в квартире убитого усиливало подозрение. Он попросил экспертов обратить на балконную дверь соседей особое внимание. Через десять минут Медведенко обрадовал майора:

– Дверью недавно пользовались. Свежих «пальчиков» нет, но пыль подтерта.

…Ерожин проснулся от воплей своих двойняшек, сразу вспомнил вчерашний вечер и оскалился в улыбке. Цветочки, что он прихватил по дороге домой, спасли от гнева супруги. Пока он беседовал с Волковым и слушал запись телефонного разговора Сенаторши, ужин успел остыть. Но врученный жене букет семейное напряжение снял. За столом Надя лукаво поглядывала на мужа и чему-то улыбалась. На вопрос о причине веселья она ответила, что улыбается его хитрости. Трюк с цветами супруга раскусила, но оказалась обезоружена. Пока Надя укладывала ребятишек, Петр Григорьевич чуть не уснул. Но удержался и опять был вознагражден. После долгих ласк они еще два часа шептались. Начав службу в Управлении, подполковник видел жену только ночами, в другое время они пообщаться просто не могли.

Ванечка с Леной продолжали вопить. Надя повернула голову, тяжело вздохнула, как сомнамбула поднялась с постели. Завтракали молча, обмениваясь взглядами. Детей Надя успела покормить раньше, и они играли в детской. Торопливо допив кофе, Ерожин быстро оделся. В прихожей они на прощанье обнялись, и, поняв, что на него больше не сердятся, супруг отправился на службу.

Придя в Управление, Ерожин получил адреса телефонных абонентов, листок с номерами которых обнаружил в томике медицинской энциклопедии при обыске у доктора Крапивникова.

При знакомстве со списком Петра Григорьевича заинтересовала одна деталь. Все адреса имели одного хозяина. Недвижимостью владела акционерная фирма «Пленэр». Ерожин разложил на столе карту области и красным фломастером обвел каждый адрес. Особый интерес подполковник проявил к Переделкино, поскольку там обнаружили труп доктора, а один из полученных адресов тоже относился к писательскому поселку. Вчера абонент из Переделкино трубку не снял. Утром Ерожин снова позвонил по этому номеру, и опять ему не ответили. Телефон хама, грубо обругавшего Петра Григорьевича, находился по адресу: Лесной городок, улица Новая, дом три «Б». Следующий абонент проживал в Баковке на улице Ленина, семь. Вчера он трубку снял, но голоса не подал, Ерожин поставил рядом с номером вопросительный знак. Сегодня подполковник решил попытку повторить. Трубку сняли сразу и, так же как вчера, выжидательно молчали.

– Николай, ты? – тихо спросил Ерожин.

– Вы не туда попали, – глухо прозвучало в ответ.

Баковка соседствовала с поселком писателей Переделкино, и Ерожин решил совместить посещение двух абонентов. Четвертый, отмеченный в списке Ерожина плюсом, обитал в Апрелевке на улице Радио. Склонный к философии журналист-мусорщик двигался в рай из дачного поселка Внуково. Расставив пять красных точек, Ерожин обвел весь участок. Получалось, что адреса списка кучковались между Минским и Киевским шоссе. Подполковник решил начать объезд с визита к хаму. Не потому, ясное дело, что он испытывал к нему особую симпатию, а по соображениям логики маршрута. Лесной городок оказался в списке самым удаленным от Москвы населенным пунктом.

Взвалив на свой отдел расследование убийства Крапивникова, Ерожин получил возможность вести дело официально, но казенной машиной пользоваться не стал. Ему хотелось думать, а в одиночестве этим заниматься удобнее. В девять пятнадцать он вырулил на Садовое кольцо. До поворота на Кутузовский проспект пришлось тащиться. На самом проспекте Ерожин смог поднажать. Сплошной поток двигался в сторону центра, ему навстречу. Водитель порадовался, что едет из города. Утром это направление загружено слабо. У Кольцевой он еще раз злорадно отметил пробки на встречной полосе. И лишь при выезде из Москвы у поста ДПС пришлось притормозить. Дорожная служба, выискивая террористов, выборочно проверяла машины. Инспектор подозрительно оглядел «Сааб» Ерожина и решил дорогую иномарку остановить. Подполковник сунул под нос ретивому лейтенанту удостоверение и гордо миновал кордон.

Через двадцать пять минут он въехал в Лесной городок. Улица Новая свое название оправдывала, это был недавно построенный комплекс коттеджей. Дома выросли в чистом поле, и затейливая архитектура с башенками и другими опереточными деталями под старинные замки вызвала у Ерожина усмешку. Стоило назвать ее не Новой, а улицей Новых русских, съехидничал про себя подполковник. Дом три «Б» стоял на отшибе. Петр Григорьевич подкатил к высоким железным воротам и посигналил. С соседнего участка раздался грозный лай. Зверюгу скрывал высокий забор, но, судя по рыку, псина имела львиные размеры. Не дождавшись внимания, подполковник вышел из машины и, не закрывая дверь, просигналил снова. За воротами дома три «Б» жизни не наблюдалось. Зато калитка соседей, откуда доносился злобный рык, открылась, и к возмутителю тишины двинулись три крепких парня. Двое из них держали в руках короткоствольные автоматы израильского производства.

– Чего, отец, шумишь? – поинтересовался безоружный верзила, надвигаясь на Ерожина.

– Мне, сынок, нужно увидеть жильца этого дома, – покосившись на дула автоматов, ответил подполковник и кивнул на закрытые ворота.

– Так и иди туда. Зачем весь поселок на ноги поднимать? – резонно заметил охранник. Тем временем два других парня обступили пришельца с боков.

– Звонка нет, а ворота заперты.

– Это твои, отец, проблемы. А шуметь тут не положено. Документики у тебя есть?

Петр Григорьевич достал свою книжечку.

– Извините, товарищ подполковник, – сменил гнев на милость безоружный верзила. – В этот дом можно подвалить сзади. Там еще забор не поставили.

Молодые люди молча развернулись и зашагали к своей калитке. Петр Григорьевич пультом запер машину и двинулся вдоль ограды. Верзила не соврал. Забор защищал коттедж с трех сторон, а с тыла торчали одни кирпичные столбы. Подполковник ступил на участок и, стараясь не топтать траву, осторожно побрел к дому. Реденький, неокрепший газон выглядел жалобно. Те же чувства вызывали хилые саженцы плодовых деревьев. «Унылое место», – подумал подполковник. Он обогнул строение из красного кирпича и остановился у крыльца. С овального свода свисал затейливый фонарик, но признаков звонка Ерожин не заметил. В дверь пришлось стучать. Никто не отозвался. Петр Григорьевич взялся за ручку и пихнул дверь, та бесшумно отворилась, и он шагнул в дом. Сводчатые узкие окна огромного холла создавали ощущение церкви. Но оглядеться Ерожин не успел. Пузатый, толстый бородач вылетел из темноты и с криком: «Сейчас, сука, я тебе, бля, покажу!» – набросился на подполковника. Ерожин отступил, схватил хозяина за руку, вывернул ее назад и повел мычащего от боли бородача в глубь дома. Возле гранитного камина он заметил массивное кресло. Впихнув туда хозяина, молча встал рядом. Бородач сопел и взирал на обидчика с перекошенным от злобы лицом.

– Не волнуйтесь, это не разбой. Я подполковник милиции Петр Григорьевич Ерожин. Пришел я к вам, как к свидетелю по делу Валентина Аркадьевича Крапивникова. Доктор убит, и я бы хотел задать вам несколько вопросов. Вот мое удостоверение.

Бородач перестал сопеть, взгляд его обрел осмысленное выражение, но ответа Ерожин не дождался. Пауза затянулась надолго. Неожиданно хозяин издал странный звук, напоминающий хрюканье борова. Звук повторился, усилился, и стало понятно, что бородач веселится.

– Подох, бля, раньше меня, – наконец услышал Петр Григорьевич нечто членораздельное.

– Вы имеете в виду Крапивникова?

– А кого же еще? Этот пидор предрек мне два месяца жизни, а сам подох первым. Вот потеха. Уж набухаемся мы, бля, с ним на том свете.

– Почему вы на меня набросились? – изобразил удивление Ерожин.

– Я не хочу, чтобы мне мешали. Имеет право, бля, человек спокойно копыта откинуть?!

– Вы решили покончить жизнь самоубийством? Зачем тогда так долго ждать? – прикинулся дурачком Ерожин.

– Я – самоубийством?! – Хозяин снова пришел в ярость, но, вспомнив профессиональный захват милиционера, порыв сдержал. – Ты что, мудак, подполковник? Я только в люди вылез. Первый «лимон» в кубышку слил. А ты – самоубийством! Рак у меня в последней стадии. Выпить хочешь?

– Я же за рулем.

– А я доктора помяну. Пошли в бар.

– Успеешь. Я тороплюсь, поэтому сперва выкладывай, как с Крапивниковым познакомился.

– Пришел за справкой. Он меня, бля, просветил и выдал приговорчик. Вот и все знакомство.

– Вас на этой вилле устроил доктор?

– Он самый. Здесь меня никто не знает, доставать жалостью не будут. Не люблю я, бля, жалости…

– У меня есть подозрение, что вас втянули в аферу. Вы проходили медосмотр у Крапивникова?

– Я же, бля, тебе уже говорил.

– Можно без бля? – поморщился Ерожин. Он не любил бессмысленных матерных добавок.

– Ты что, девица? – Бородач поглядел на подполковника с недоумением.

– Ругаться надо уметь. Мой друг генерал Грыжин иногда матерится полчаса, ни разу не повторится и делает это к месту. А ты лаешься, как безмозглый попугай. – Ерожин достал мобильный и набрал номер главного врача ведомственной поликлиники:

– Александр Павлович, вас снова тревожит подполковник с Петровки. Проясните, пожалуйста, диагноз еще одного пациента Крапивникова. Его тоже просвечивали. Да, конечно. – Подполковник зажал рукой трубку и ткнул бородача в живот: – Имя, отчество и фамилия.

– Моя?

– Твоя, умирающий.

– Рогач Дмитрий Захарович.

Ерожин повторил имя в трубку и отключил мобильник.

– Просили перезвонить через пятнадцать минут. Смотри на часы.

– Ничего не секу. Чего ты добиваешься? – прорычал бывший пациент Крапивникова.

– Подозреваю, что ты здоров как бык, – усмехнулся Ерожин и вкратце пояснил Дмитрию Захаровичу суть дела. Рогач побледнел и замолчал.

– Эй, ты чего? – забеспокоился подполковник, опасаясь, что его новый знакомый не переживет радостной вести. Но страшного не произошло. Лицо господина Рогача начало медленно розоветь.

– Звони, – глухо изрек «безнадежный больной». Ерожин посмотрел на часы и покачал головой:

– Рано. Еще четыре минуты.

– Да я за эти четыре минуту душу на хер намотаю. Ты понимаешь, что чувствует человек, когда его тянут с того света?!

– Нет, – честно ответил Ерожин. – Такое можно понять только на собственной шкуре.

– Если ты окажешься прав, я тебе, бля, бабок дам! Кучу бабок дам!! Тридцать, бля, тысяч баксов дам!!! Звони! – заорал бородач и вскочил с кресла.

Ерожин усмехнулся и достал мобильник. Пока он слушал сообщение главного врача, бородач несколько раз менялся в лице, краснел, бледнел, покрывался пятнами.

– Ты абсолютно здоров, как я и думал, – усмехнулся Ерожин, убирая трубку в карман. – Гони, Дима, тридцать штук баксов и перестань наконец материться.

– Ты чего, парень? У меня их при себе нет. И много тридцать. Если и вправду мне жить, тогда штук пять, ну шесть… Потом, я должен проверить.

– Чего проверить? Смертный диагноз проверять не стал, сразу поверил. Чего же теперь осторожничаешь?

– Как не поверить заместителю главного врача такой конторы?! Он же диагност. Пять тысяч баксов тоже хорошие деньги….

– Шутка. Ты мне ничего не должен. Просто мне приятно убедиться в особенностях человеческой психологии. Живи и клади в кубышку. Ты каким бизнесом занимаешься?

– Продуктами, – глухо сообщил Дима.

– Вот и корми народ, только не трави.

– Спасибо, подполковник. Нет, так не годится. Я жизнью обязан…

– Можешь отработать. Вот тебе телефоны еще трех умирающих. Обрадуй их. Они, как и ты, у Крапивникова обследовались. И завтра ко мне в кабинет на Петровку всей компанией. Вы мне как свидетели аферы нужны.

– Сделаю. Давай телефоны.

Ерожин переписал Рогачу три номера, оставив себе абонента из Переделкино:

– Сразу садись на телефон.

– Нет, я в этой берлоге и минуты не останусь. Можно я из дома позвоню? – взмолился бородач.

– Черт с тобой. Ты без машины?

– Без.

– А как сюда попал?

– Меня Крапивников на такси привез.

– Могу до трассы подбросить.

– Давай, там я тачку поймаю, – обрадовался Дима.

– Документик мне оставь. Завтра на Петровке верну.

– Ты чего, не доверяешь?

– Бегать за тобой не хочу. Ты от обещанных баксов отказался, вдруг и прийти забудешь? – уколол Ерожин. Дима засопел и раскрыл портмоне.

– Паспорт устроит?

– Вполне. Позвонишь снизу, я к тебе спущусь. Пропуск без паспорта не выпишут, – предупредил подполковник, убирая документ свидетеля в карман.

– Подожди. Я шмотки соберу, – попросил Рогач. Ерожин кивнул:

– Только побыстрее, у меня времени нет.

– Одну минутку, я, бля, мигом. – Дмитрий исчез, и подполковник слышал, как он грузно поднимается по лестнице. Спальня «умирающего» располагалась наверху. Это подтверждал и топот над головой. Ерожин уже собрался выйти на воздух. Полумрак дома действовал ему на нервы, но остановил телефонный звонок. По звуку аппарат находился в спальне. Ерожин рванул в направлении, куда скрылся Рогач, увидел винтовую лестницу с перилами из мерцающей стали, взлетел наверх, но опоздал. Дмитрий матерно обругал звонившего и бросил трубку.

– Кто? – набросился на бородача Ерожин.

– Падла какая-то. Сказал, что от Крапивникова. Предложил целителя.

– А ты?

– Я его послал.

– Кретин ты, бля! – разозлился Ерожин, достал мобильный и связался с Петровкой: – Сейчас был звонок на номер 565-74-12. Проверьте, откуда поступил сигнал к абоненту. Жду.

Сигнал поступил из уличного автомата с Мясницкой. Ерожин выругался еще раз, чем вызвал улыбку Дмитрия, и убрал телефон.

– Я тебя подвел, подполковник? – посочувствовал бородач.

– Есть немного.

– Сам подумай. Эта падла сперва приговаривает меня к смерти, а потом подсылает знахаря. Конечно, если бы не ты, я бы клюнул. А тут… Ну я и послал…

Вышли с участка они тем же путем, что пришел Ерожин. Ключа от ворот арендатор не имел.

– Тачка-то у тебя не ментовская! – не без зависти оглядывая «Сааб» подполковника, заметил Рогач.

– У меня раньше частное сыскное бюро было. Пошел на казенную службу, пришлось бюро помощнику передать. – Ерожин открыл машину и усадил Дмитрия рядом.

– Завещание составлял? – поинтересовался он, заводя двигатель.

– Составлял. И страховку на жизнь оформил. Думал, мама получит. Пенсия-то, сам знаешь…

Ерожин кивнул:

– Знаю. Не знаю пока, как страховая компания с умирающим связаться решилась?

– Я в районной поликлинике справку взял, что здоров.

– За бабки?

– Почему. Они посмотрели, послушали…

– Это тебя не насторожило? Ты же тертый калач?

– Что?

– Что нашли здоровым?

– Бесплатная медицина… – Дмитрий выразительно хрюкнул. – Туда мертвеца под руки приведи, скажи, что живой, им до лампочки… Я подумал, что их сделал, а, оказывается, сделали меня… Постой, я же в страховку пятьдесят штук баксов слил. Ты, бля, понимаешь, какие бабки?

– Понимаю.

– Помоги назад вернуть? Назови процент и помоги, – глаза у Рогача загорелись, и он напряженно ждал ответа.

– Если страховая компания в афере не замешана, плакали твои денежки. Ты же сам справку принес, что здоров. Что, скажешь, будто был при смерти? Тут тюрягой пахнет. На три года лечиться поедешь, – обрадовал Ерожин.

– А если они заодно?

– Тогда другое дело. Но я такими вещами заниматься не могу. Обратись в мое бывшее частное бюро. Там директором Глеб Михеев. Думаю, он тебе поможет.

– Давай адрес, – потребовал Рогач. Ерожин вырулил на Минское шоссе, остановился, записал Дмитрию координаты сыскного бюро и протянул руку:

– До завтра, покойничек. И чтоб со всей честной компанией мертвецов. Понял?

Рогач кивнул, вышел из машины и, выскочив на проезжую часть, вытянул руку. Через секунду он уже садился в синюю «восьмерку».

Чтобы попасть в Переделкино, подполковнику пришлось десять минут гнать по Минке назад к Москве. Узкое шоссе вело к писательскому поселку через Баковку. «Раз еду мимо, стоит заглянуть к молчуну», – решил подполковник. Обитель неразговорчивого «смертника» находилась рядом с трассой. Строение из красного кирпича сияло белой жестью крыши. И здесь новодел, отметил подполковник. Калитка замка не имела, и Ерожин осторожно ступил на участок. Окна двухэтажной виллы наглухо закрывали плотные шторы. На звонок никто не откликнулся. Петр Григорьевич обошел дом вокруг и позвонил снова.

– Зря стараешься, милок. – Подполковник оглянулся и увидел сгорбленную бабульку.

– Что ты сказала, бабушка?

– Нету там никого. Постоялец час назад укатил, – пояснила старушка.

– А ты откуда знаешь?

– Живу супротив, вот и знаю, – ответила согбенная соседка и заковыляла прочь. Опоздал, догадался Ерожин и направился к машине.

Писательский поселок от Баковки отделял реденький лесок. Но дачу в Переделкино он на шел не сразу. Помогли старожилы. И здесь фирма «Пленэр» поселила «умирающего» в новенький коттедж, но он был построен на месте старой дачи, и участок уныния не вызывал. Дом окружали мощные яблони, высокие кусты жасмина и несколько рябиновых деревьев с кровавыми горстями плодов. Калитка запиралась на щеколду. Ерожин вошел, добрался по выложенной плитами дорожке до каменного крыльца и увидел маленькую женщину неопределенного возраста. Подполковник сразу понял, что перед ним прислуга. Женщина в закатанной юбке мыла пол между дверями.

– Хозяина нет, – ответила она, пряча мокрые руки за спину.

– А Николай Иванович скоро вернется? – спросил Ерожин и замер. Он процентов на двадцать верил, что нашел Грыжина. Остальные восемьдесят зависели от ответа женщины. Она стояла и о чем-то раздумывала. – Вы меня поняли? – выразил нетерпение посетитель.

– Поняла. Только не знаю, что сказать. Оно мне не докладывают.

– Кто «оне»? – переспросил Ерожин. Но он уже не сомневался, что у цели.

– Вы же Николая Ивановича спрашивали? – удивилась прислуга.

– Да. Разрешите, я его подожду?

– Ждите, но я еще пол недомыла.

– Хорошо. Не буду мешать, погуляю. Если не встречу вашего хозяина, зайду позже. Я должен его дождаться.

Женщина кивнула и попятилась в дом. Петр Григорьевич много слышал о Переделкине, но впервые имел возможность прогуляться по его улочкам. Он медленно побрел по узкому шоссе, с интересом разглядывая дачи писателей. Это были старые, потемневшие от времени строения с застекленными террасами и балкончиками. Огромные, поросшие вековыми елями участки никто не культивировал. Трава и кусты росли сами по себе. От этого естественного запущения было немного грустно. Но Ерожину показалось, что чувствует он себя тут гораздо уютнее, чем возле коттеджей новых русских. Он пытался понять почему. По логике, богатые новостройки должны радовать глаз, а они глаз раздражали. Так и не разобравшись в природе своих чувств, он свернул на боковую улочку, прошагал ее до конца и повернул назад. На старых участках встречались и новые дачи. Но они тоже не возмущали глаз подполковника. Он остановился возле одной из таких и понял, в чем дело. В Переделкине не строили показухи. Никто не тыкал прохожего своим богатством, не пытался удивить. Дачи жили так же естественно, как росли деревья. Подполковник улыбнулся своему открытию и зашагал к вилле, где обитал Николай Грыжин.

Тот не вернулся. Женщина неопределенного возраста пропустила Ерожина в дом, они познакомились. Прислугу звали Тоней. Она уже закончила уборку и протянула гостю руку:

– Вы ждите, а мне пора.

– Николаю Ивановичу никто не звонил?

– Звонили. Я сказала, что оне гуляют и что к ним друг приехал.

Лицо Ерожина перекосилось:

– Идиот!

– Я что-нибудь не так сделала?

– Нет, это я о себе.

– Можете, пока оне гуляют, телевизор посмотреть. Тут программ тьма.

– Спасибо, Тонечка. До свидания.

– До свидания, Петр Григорьич. Не беспокойтесь, оне скоро будут.

Оставшись в одиночестве, подполковник покосился на недопитую бутылку виски, уселся в кресло и включил телевизор. Перебрал с десяток каналов, по минуте задержал внимание на каждом, оставил новости и задумался.

Причина гибели доктора Крапивникова начинала проясняться. Валентин Аркадьевич затеял темную игру и, видно, кому-то не угодил или помешал. Мог убить доктора и кто-то из «смертников» из мести, обнаружив обман. Но эта версия почему-то Ерожина не увлекала. Подполковник очень надеялся, что Глеб Михеев раскопает побольше одинцовских сыщиков. Пока наибольшее подозрение вызывала фирма «Пленэр». В кабинете на Петровке он обвел красным фломастером на карте участок, где фирма владела недвижимостью. Конспиративные дома для мнимых умирающих так же предоставляла она. На этом же участке нашли тело доктора. Слишком много совпадений. Подполковник достал блокнот и хотел по свежим следам записать информацию, полученную от бородача Дмитрия. Но не успел – в гостиную влетел Николай.

– Петр Григорьевич, я буду жить! – закричал он с порога и бросился сыщику в объятия.

– Ты уже в курсе? А я надеялся лично сообщить тебе эту новость, – улыбнулся Ерожин. – Ну и напугал ты всех нас. Срочно звони отцу и Маше. Они места себе не находят.

– Сейчас позвоню. Но скажите зачем? Зачем доктору Крапивникову это понадобилось?! Я хотел у него это спросить. Валентин Аркадьевич не выходит на работу. Но я его добью.

– Его уже добили. Тело доктора Крапивникова нашли неподалеку.

– Когда?

Ерожин назвал число. Молодой предприниматель задумался.

– Как раз в тот день я ждал его с ботинками, – припомнил он.

– Очень любопытно. По дороге расскажешь подробно, а сейчас говори с отцом. – Подполковник набрал номер старшего друга и протянул мобильник Николаю.

– Папа, не беспокойся. У меня все в порядке.

– Где ты, сынок?!

– Я недалеко, под Москвой, и Петр Григорьевич рядом.

– Дай ему трубку.

Николай передал подполковнику мобильный.

– Спасибо, Петро.

– Не за что, батя, – ответил Ерожин и понял, что старик больше говорить сейчас не может.

На деревьях и кустарнике листьев оставалось мало, они уже покрывали землю, шевелились от порывов ветра и плыли по воде. Маленькая речушка несла листву, словно игрушечные кораблики. Михеев смотрел на их тихое движение и вспоминал родную тайгу… «Как ты там без леса? Нам без леса нельзя», – вспомнил он слова отца и почувствовал, как защемило сердце. «Прав Фрол Иванович, без природы человеку, привыкшему к ее незаметному влиянию, трудно. Город – искусственный мир. К городу лесному жителю надо привыкать. Врут люди, когда говорят, что едут в город из-за музеев и театров. Много ли бывшие деревенские в эти музеи ходят? От трудностей бегут. От колодезной воды, туалетов-скворечников, от колки дров, от неустроенного, дикого быта», – размышлял Глеб.

За границей, будучи моряком, он побывал не раз и знал, что там научились жить цивильно и на природе. Как-то их траулер застрял у норвежских берегов. Ремонт требовался небольшой, но не нашлось нужной детали. Радист связался с одним из наших бортов, и деталь обещали через два дня доставить. На маленькой посудине в море самая мучительная вещь – безделье. В долгие шторма, когда ловить рыбу невозможно и моряки сутками болтаются в гамаках-койках, рассудок некоторых не выдерживает. Чтобы скрасить русским вынужденный простой, местный рыбак пригласил капитана в гости, разрешив прихватить по его выбору двух членов команды. Сходить на берег они права не имели, но место выглядело столь глухим, что капитан соблазнился и прихватил помощника с мотористом.

Норвежец на своем катере привез их в маленькую бухточку. Не верилось, что в этих голых скалах способен выжить человек. Но рыбак там жил с семьей. Каково же было удивление гостей, когда их запустили помыть руки. Ванная сияла белым кафелем, из крана бежала обжигающе горячая вода. Михеев для интереса проверил сливное устройство туалета. Ватерклозет работал безупречно. А это была даже не деревня, а одинокий хутор. Русская лень и терпимость к свинству задержала в развитии наш сельский быт века на два.

Размышлять на фоне осенней природы занятие грустное, но приятное. Однако Михеев приехал в Переделкино не для этого. «Пора работать», – сказал себе молодой сыщик и посмотрел на план. До места, где нашли тело доктора, от шоссе метров пятьсот. Он уже прошел двести и задержался на берегу речушки. Спрятав чертеж в карман, следопыт аршинными шагами направился через поле к зоне отдыха. Что добрался до цели, понял по повороту реки и одинокому столбу с баскетбольным кольцом, этот спортивный элемент на поросшей крапивой лужайке выглядел нелепо.

Следопыт снова достал самодельную карту и довольно быстро определил нужное место. Овражек, поросший кустарником, он сперва обошел по кругу. Дождей со дня выезда одинцовских сыщиков не случилось, и признаки пребывания милиции сохранились во всей красе. По оставленным упаковкам после трапезы блюстителей закона Михеев даже вычислил их меню. Следопыт попытался определить порядок действий следственной группы. Он видел по отпечаткам башмаков, что, выйдя из машины, несколько человек направились в сторону дач. Их следы вели к калитке. При своем росте он без труда заглянул за высокий забор и увидел красивый дом из розового кирпича. «Это и есть вилла, которую сторожит Глухов», – вывел для себя Глеб. Они сначала поперлись к старику. Обнаружил он и отпечатки собачьих лап. У ищейки лапы были пошире и более когтистые, у легавой – уже и аккуратнее.

Михеев решил, что со сторожем поговорит напоследок. Он медленно спустился в овражек и по сантиметру изучил грунт. Возле поваленной ольхи собака натоптала сильно. «Здесь легавая крутилась долго и нервничала», – догадался Глеб. От берега до места обнаружения тела оставалось метра два. Эту площадку следопыт обследовал особенно тщательно. Здесь милиционеры не топтались, и грунт сохранился нетронутым. Михеев отыскал сухую ветку и осторожно сгреб листья. Глина у берега выглядела абсолютно гладкой. Слишком уж ровно, удивился молодой сыщик. Он шагнул к самой кромке. Вода в речушке текла желтоватая, но достаточно прозрачная, чтобы видеть на мелководье дно. Глеб согнулся, сложив свой огромный рост в вопросительный знак, и уставился на воду. На дне явственно проглядывало свежее углубление. Течение тянуло слабо, и за несколько суток ила и глины нанесло немного, так что ямка сохранилась. Весло или шест, предположил сыщик. Похоже, тело затащили на берег с воды. Заровнять небольшую площадку глины не очень трудно. А дожди и снежок помогли преступнику, отполировав глину влагой.

Догадка требовала проверки. Михеев прошел с десяток метров вниз по течению. Речушка резко расширялась и заканчивалась старой плотиной. Внимание сыщика привлек ближайший к плотине дачный участок. Часть забора владельцы сняли, и глазу открывалось грустное зрелище. Новостройка из огромных бетонных плит, наполовину покрытая крышей, постепенно превращалась в развалины. Рядом лежали груды песка и мешки с цементом. Мешки намокли, цемент, видимо, окаменел. Штабеля прекрасного бруса чернели от воды. Свежих следов на дорожке к участку никто не оставлял, и Михеев сообразил, что работу на стройке прекратили давно. Он постоял немного и спустился обратно к речке.

Возле плотины запруду пересекал висячий мост. Глеб перешел его и обследовал другой берег. У воды валялись консервные банки от червяков, торчали рогатины. Все эти признаки рыболовного народа явно оставались здесь с лета и интереса у Глеба не вызвали. Вернувшись к овражку как к исходной точке, он двинул вверх по течению. Путешествие вдоль берега требовало терпения: сапоги скользили по мокрой глине, мешали кусты. После поворота кусты сменила крапива, двигаться стало легче. Михеев шагал как журавль, высоко поднимая свои длиннющие ноги. Обследовав таким образом несколько сот метров, сыщик добрался до моста и понял, что мучился не зря.

Соорудили переправу в советские времена, когда поле принадлежало колхозу и его каждый год обрабатывал трактор. Речка делила пашню на две части. Чтобы трактористу не тащиться вокруг, и перебросили бревенчатый мост. Теперь им пользовались любители пикников. Но те наезжали летом. Старых автомобильных отпечатков на проселке имелось множество, и рисунок протекторов давно размыло. Михеева же привлек свежий след. Покрышки автомобиля, побывавшего здесь не более недели назад, оставили широкой и необычный отпечаток. Это не могли быть колеса грузовика или легковушки. Джип, предположил Михеев. Автомобиль прикатил со стороны шоссе, переехал мост, развернулся прямо по полю, дал задом в прибрежные кусты и остановился. Со стороны поля и проселка машину скрывали кусты. Вокруг парковки жухлая трава и крапива остались сильно примяты, словно на них ставили палатку. Но форма замятого участка напоминала не квадратный пол палатки, а продолговатый закругленный пенал. «Лодка», – прошептал Глеб, присел на корточки и, как зверь, пополз по траве. Он искал след помпы и нашел. Догадка следопыта подтверждалась. Неизвестный остановил джип, вынул из него надувную лодку, накачал ее и спустил на воду. В лодку он погрузил труп и, проплыв несколько сот метров, выволок тело на берег. Выволок в самом безлюдном месте. Затем выровнял бережок, по воде вернулся к машине, сдул лодку и уехал.

Возле моста, в полукилометре от овражка, преступник оставлять следов не боялся и наследил изрядно. Он был обут в сапоги с особым рисунком подошвы. Глеб подобные сапоги видел в новом дорогом охотничьем магазине и даже приценивался, они стоили восемь тысяч рублей. Он тогда только облизнулся и вернул сапоги продавщице. Потратить столько денег на свое охотничье хобби молодой отец возможности не имел.

Закончив осмотр, Михеев позвонил Петру Григорьевичу и коротко доложил результаты.

– Высылаю к тебе следственную группу. Пусть все там проработают. Дождись ребят, покажи им место и свободен, – распорядился Ерожин.

Глеб дошагал до шоссе и, чтобы не стоять, принялся расхаживать туда и обратно. Резиновые сапоги, в которых он отправился в Переделкино, грели плохо, и Михеев начинал мерзнуть. Через пробки и за час не дотащатся, прикидывал он, поглядывая на дорогу. Но машина Управления прикатила на удивление быстро. Через полчаса Глеб уже показывал экспертам следы джипа, довел спецов до овражка и вернул их по речке обратно. Следопыт сделал свое дело и имел право отправляться домой. Но он еще не встретился со сторожем. Привычка все доводить до конца пересилила лень, тем более что продираться по кустам вдоль берега в третий раз необходимость отпала. Михеев срезал обратный путь полем и через пять минут вышел в зону отдыха.

Глухова он застал на террасе. Сторож сидел на корточках и сделал знак Глебу, чтобы тот не шумел. Глеб на цыпочках подобрался поближе и увидел огромного ежа. Тот с громким чавканьем поедал что-то из алюминиевой миски.

– Не пугай Гарю, пусть поужинает, – шепотом попросил Глухов.

– Он не из пугливых, – улыбнулся Глеб. Таежный охотник понимал, что зверек давно слышит его шаги и попросту не обращает на пришельца внимания. Еж спокойно закончил трапезу и, громко стуча копытцами по плиткам террасы, удалился. – Ваш приятель? – спросил Михеев, подавая сторожу руку.

– Гаря – зверь серьезный. Не заметил? У него яйца, как у барана, – просиял Глухов, отвечая на рукопожатие.

– Не заметил. – Молодой человек снова улыбнулся. – Давайте знакомиться. Меня зовут Глеб Михеев. Я частный сыщик и по просьбе своего друга с Петровки веду расследование. Вы понимаете, о чем я?

Глухов понимал. Он пригласил парня в свою комнатку и воткнул в розетку шнур электрического чайника:

– Чай и прянички. Больше порадовать гостя нечем. Но прянички свежие, сегодня брал.

– Магазин далеко? – Глеб с удовольствием отогревался в теплой комнате и не спешил переходить к делу. Он уже и так выяснил, что хотел, и посетил сторожа больше для порядка.

– С километр. Возле пруда, где туберкулезный санаторий.

– Я в курсе. У этого магазинчика свой «жигуль» оставил. Не страшно, Тихон Андреевич, одному?

– Ты и отчество мое знаешь? Ах да, ты же сыщик… – вспомнил Глухов и разлил чай. – Бывает и страшно. Но в городе еще страшней. Тут я три года, и первый такой случай. А у вас каждый день.

Пряники оказались, как и обещал хозяин, свежими, и чай сторож заваривать умел. Глеб с удовольствием тянул горячий напиток и смотрел в окно.

– С таким газоном работы много?

Глухов кивнул.

– Во всяком деле работы не избежать, но тут результат глазу приятен. Пострижешь – и словно ковер постелил. Не наше это изобретение, английское. У них и байка есть. Не слыхал?

– Не довелось.

– Они на вопрос, как получить настоящий газон, отвечают: «Очень просто. Сто лет стриги и сто лет поливай». Это мне хозяева рассказали.

– Нормальный совет, – согласился Михеев. – Сами-то хозяева где?

– В Швейцарии обосновались. У них и там дом.

– Богатенькие Буратииы. Здесь такая вилла, там, наверное, не хуже.

– Там не бывал. Но думаю, ты прав. Хозяева у меня солидные…

– Чем же они занимаются?

– Я не спрашивал, они не говорили…

– Вы ближайших соседей всех знаете? Новых бандюков среди них нет?

– Нет. В этом конце только одну дачу продали. Купил молодой да шустрый, похоже именно, как ты говоришь. Прежний дом сломал, новый начал. Да не достроил. Убили. Его стройка под дождями второй год мокнет.

– Где убили, здесь?

– В Москве. По слухам, солнцевская братва его порешила, чтобы не совал нос в чужие владения…

– Это участок у плотины?

– Он самый.

– Вот вы природу понимаете, с ежиком дружите, – перешел к конкретному делу Глеб. – Неужели не слышали ничего в ту ночь?

– И утром бы не услыхал, если бы ни Берта. Очень уж сука своим лаем докучала. Я бы и не чухнулся. Но у меня тут еще один дружок завелся. Тошка.

– Это еще кто?

– Белочка. Я ее по утрам жду. Приходит угощаться. Вот я и затревожился, не загнала ли ее легавая на одинокий куст. Пошел выручать, а там этот лежит.

– Я когда к вам топал, собака не лаяла. Не реагирует на чужих?

– Ее Дорохов, сосед, после того случая в Москву увез и родственницу придурочную тоже. Теперь там никого, – пояснил Глухов.

– Значит, ничего не слышали? – Глухов покачал головой. – Выходит, зря я у вас время отнял. К тому же пряник съел, – повинился Глеб.

– Кушай еще. Ты вон какой здоровый. Тебе и кила мало. Не стесняйся, хозяева платят хорошо, на пряники хватает. А с человеком живым поговорить приятно. Хоть и люблю я один, но иногда тоска берет.

Глухов подвинул ближе к гостю вазочку с пряниками и налил ему свежего чая. Михеев радушием хозяина с удовольствием воспользовался. Сторож подлил и себе в кружку, но пить не стал, поднялся и вышел со словами:

– Погоди, я сейчас. – Вернулся через минуту и выложил перед Михеевым ручку. – Вот эту вещицу я рядом с овражком нашел. Только милиция уехала, выбрался прогуляться и нашел. Возьми, может, на пользу.

Михеев вынул из кармана платок, рассмотрел самописку, аккуратно завернул и, поблагодарив сторожа, убрал в карман.

– Не покажете, где нашли? Не у самой речки?

– Почему не показать, покажу. Но нашел я ее не у речки, а на проселке. На солнышке кончик блеснул, я и поднял. Пишет знатно, проверил.

Провожая гостя, Глухов показал, где поднял самописку. Михеев еще раз поблагодарил старика, попрощался с ним за руку ч, вглядываясь в землю, сложился в вопросительный знак. К месту находки отчетливо вели следы сапог самого Глухова. Но рядом вился след велосипеда. Тоже довольно размытый, но вполне различимый. Михеев догнал сторожа:

– Тихон Андреевич, а вы случайно тут велосипедиста не видели? Может, не в тот день, раньше.

– Ездит тут один по утрам, – припомнил старик. – Но после того снега я его не видел. А дня за три был. Думаю, местный, из писателей, для здоровья накатывает.

– Вот вам моя визитка. Если увидите его еще раз, позвоните.

– Может, и увижу. Местечко у нас небольшое. На велосипеде все Переделкино за полчаса объедешь, а пешком тебе далеко.

Глеб ухмыльнулся и зашагал к шоссе. Короткий осенний день заканчивался, и Михеев спешил засветло добраться до асфальта. Следственная группа еще продолжала свою работу. Михеев вручил криминалисту Медведенко находку Глухова и поспешил дальше. Через пятнадцать минут он выбрался на цивильную дорогу, стер о придорожную траву прилипшую к сапогам глину и еще через десять минут заводил своего стального коня. Расстояния подмосковного дачного местечка у таежного охотника, привыкшего ради одного выстрела отмерять не один десяток километров, и вызывали ухмылку на слова сторожа «пешком тебе далеко». Он бы и до центра Москвы от Переделкина часа за два пешком дошагал.

В маленьком просмотровом зале курить не разрешалось. Волков каждые полчаса выныривал в коридор, спускался по лестнице и усаживался в кресло у окна. «Курительное место» редко пустовало. Но громкие голоса коллег не мешали Тимофею думать, поскольку никаких путных мыслей в его голове пока не возникало. Майор просмотрел уже около двадцати кассет из квартиры Вольно-вича, и все без толку. Видеосъемкой, как понял следователь, Вольнович зарабатывал на хлеб. В основном он снимал празднества богатеньких клиентов. С десяток пленок запечатлели пьяное застолье с дурацкими шутками, танцами и всевозможным съестным обилием. Заказчики оператора высоким интеллектом не отличались, и их сборища до отвращения походили одно на другое. Да и хозяева с гостями, несмотря на разницу в возрасте и степени волосяного покрова, казались на одно лицо.

На нескольких кассетах Волков отсмотрел свадьбы. Героями трех видеофильмов выступали зеленые юнцы в черных костюмах и девочки в шикарных подвенечных платьях. Юные молодожены явно воспринимали брак как продолжение детских игр, а свадьбу – как очередной подарок родителей. Но в сюжетах Гиминея все же было и некоторое разнообразие. Имелась съемка, где жениху и невесте перевалило за сорок. Из реплик «молодых» Волков сделал вывод, что пара уже лет пятнадцать вместе и теперь решила оформить свою связь в ЗАГСе. Под крики «горько!» жених не только лобзал невесту, но и тянул огромные лапы ей под кофточку, чем вызывал неописуемый восторг гостей.

Тимофей глубоко затянулся, воткнул окурок в переполненную пепельницу и вернулся в зал. Необработанными остались шесть кассет. Майор вздохнул и продолжил просмотр.

Очередное торжество происходило в бане. Трое голых мордастых мужиков хлестали пиво, лупили о деревянный стол воблой и безо всякой видимой причины гоготали. Затем в помещении появились девицы, и съемка стала смахивать на порнографию. Интереса банный репортаж у Тимофея не вызвал. Он смотрел на экран и думал, как такие одноклеточные кретины в состоянии заработать большие деньги? Во всяком случае, не головой, подытожил он свои размышления. Глядя на тупые самодовольные рыла, майор ловил себя на мысли, что жалеет этих людей. Подобные типы тратили жизненные силы, часто рисковали башкой, убивали друг друга, и все это для того, чтобы нажраться, напиться и. трахнуть как можно больше не слишком чистоплотных шлюх. И еще при этом норовили запечатлеть свои «подвиги» на пленку. До чего же тоскливо, вздохнул он и поставил следующую кассету.

Пленка резко отличалась от предыдущих, хотя снова демонстрировала застолье. Первая учительница уже взрослых и солидных мужей отмечала семьдесят пятый год жизни. Ученики и пригласили оператора. Своих воспитанников старушка не всегда узнавала. Один из бывших учеников, представляя ей повзрослевших однокашников, среди других назвал и трех бизнесменов. Тоже людей богатых, но с кругломордыми героями предыдущих фильмов ничего общего не имеющих. Это были образованные мужики, прекрасно владеющие словом. Один из бизнесменов поднял в честь старенькой учительницы тост, и Тимофей подумал, что так тепло и интересно он бы сам свою учительницу поздравить не сумел. После тоста в комнату внесли подарки. Учительница получила полный бытовой набор – от микроволновой плиты до пылесоса.

Вот эти могут заработать головой, решил Волков, мысленно отвечая на свой вопрос. Две другие кассеты майор доглядел с трудом. На них опять пьянствовали кругломордые. Тимофей устал. Ни знакомых лиц, ни относящихся к делу диалогов. Столько работы – и нулевой результат. Внешность большинства заснятых имела типичные признаки и могла пригодиться в качестве уголовного архива. Волков был убежден, что многие из этих типов в будущем привлекут к себе внимание органов внутренних дел. Но на убийство Вольновича кассеты свет не проливали. Следователь не мог исключать, что кто-то из клиентов оператора и убил. Однако конкретных поводов для подобного подозрения у него пока не имелось. Поначалу майора удивило, почему видеофильмы хранились у Вольновича, а не были переданы заказчикам? Но специалист Воротникова пояснила, что это дубли. Вольнович оставлял один экземпляр у себя. Зачем он это делал, спросить теперь не у кого… Но, поразмышляв, Волков пришел к выводу, что причины были, и по меньшей мере две. Первая – молодой человек составлял свой архив, чтобы иметь возможность показывать товар будущим заказчикам. Вторая – каждый из клиентов мог утерять пленку или испортить ее. В таком случае дубль сулил прямой заработок.

Смотреть на экран Тимофею надоело. Но он решил довести дело до конца и расшифровать место действия каждого сюжета. Пришлось начинать сначала. Опять пьяное застолье, снова идиотские шутки и красные рожи. Но теперь майор останавливал кадр, как только в него попадали элементы пейзажа. На третьей пленке со свадьбой юнцов он нажал на «стоп» в момент, когда объектив зацепил окно. За лысым черепом, взятым с затылка, за стеклом, просматривалось несколько крыш и фрагмент здания. Волкову показалось, что он где-то видел это раньше. Отец Вольновича приехал из Питера. Тимофей предположил, что старинные башенки мрачного монстра принадлежат северной столице. Но нет, там он уже два года не был, а схожая картинка врезалась в память недавно. И вдруг в сознании всплыли слова «Башня смерти». Этим страшным именем величали в Перми дом родного для майора ведомства. В остановленном кадре он теперь без труда узнавал Пермское областное управление МВД.

Прокрутив еще несколько пленок, он обнаружил подтверждение своей догадке. Застолье пожилых «молодоженов» происходило в ресторане с большими окнами, глядевшими на Комсомольский проспект в Перми. Тот же бульварчик посередине. Тимофей даже успел по нему прогуляться. Проспект упирался в парк Горького, за парком текла Кама. Параллельно проспекту шел знаменитый тракт, по которому гнали арестантов в Сибирь. Волков забыл его название, но зловещую мостовую запомнил хорошо. Она располагалась неподалеку от улицы Ленина, где жили родители убитой Марины Строковой. Рядом и памятник вождю сохранился. Владимир Ильич тянул неизменную руку с Комсомольской площади. В Перми советские названия главных улиц никто не менял. Волков подумал, что в любом нашем городе есть парк отдыха имени Горького. Лет через сто потомки могут решить, что пролетарский писатель работал по совместительству Массовиком-затейником. С улицами Ленина или Комсомольскими проспектами тоже не все понятно. Окрестив октябрьский переворот акцией вооруженных террористов, в России продолжают величать улицы и площади именами красных главарей или их организаций, по-прежнему отдавая дань режиму, от которого отказалась страна.

Волков понял, что отвлекся и философствует, потому что устал от просмотра фильмов Вольновича. Он выбрался из зала и с облегчением вздохнул. Время обеда давно миновало, Тимофей проголодался, но перед тем как пойти в столовую, все же запросил из паспортного стола сведения о Геннадии Вольновиче. Быстро заглотав борщ и котлеты с картофельным пюре, вернулся в отдел и эти сведения получил. Компьютерная база данных давала возможность добыть информацию за столь короткий срок. Еще лет пять назад следователь о подобном и не мечтал. Вольнович родился в Перми и приехал в Москву именно из этого города. Понятно, что там он знал многих, в том числе и заказчиков. Наверное, и ездил по их вызову подработать. Тимофей достал сигарету, помял ее и начал припоминать свою недавнюю пермскую командировку. Мамаша Хлебниковой, Татьяна Николаевна, любила поболтать. Волков с трудом тогда сумел с ней попрощаться. «А чем черт не шутит?» – подумал майор, не такой уж большой это город, уселся к телефону и позвонил в Пермь. Трубку снял отчим Сенаторши.

– Говорит майор Волков из Москвы. Мы знакомы.

– Я вас помню, Тимофей Николаевич, – без особой радости отозвался хозяин.

– Я бы хотел пообщаться с вашей супругой, Татьяной Ивановной.

– Она на кухне, сейчас вызову.

В трубке замолчали, и Волков довольно долго слушал отдаленные голоса и шумы. Наконец женщина подошла к телефону.

– Здравствуйте, Татьяна Ивановна. У меня к вам небольшое дело. Вы случайно не знаете молодого человека по фамилии Вольнович?

Тимофей звонил без особой надежды на успех, но, видно, у него начиналась светлая полоса. Геннадия Вольновича Татьяна Николаевна прекрасно знала. Он учился вместе с ее дочкой в одной школе, но был на класс старше.

– Папаша у него адвокат. Их многие знали, – охотно сообщала женщина.

– У Гены с вашей дочерью случайно не приключилось школьного романа? – развивал успех Волков.

– Нет, Гена вращался в высоком кругу и зазнобы у его не чета моей Машке. Но все соплячки, знавшие красавчика, в его влюблялися. Кажется, и моя Машка по ем вздыхала. Но потом у ей появились другие ухажеры.

Волков поблагодарил и попытался закруглиться. Он выяснил, что хотел. Но Татьяну Ивановну остановить было не так просто:

– Я была довольна, что у Машки с им не сладилось. Гена избалованный. Он девчонок сменял каждую неделю. А посля этой истории враз из города испарился.

– Какой истории? – сделал стойку майор.

– Как же, об ем вся Пермь судачила. Гена на папенькиной машине в старичка пенсионера Макеева въехал. Отцовские связи помогли. Они откупилися, и Гена с папашей дали деру. Всем семейством укатили.

– Как въехал? Куда укатили?

– «БМВой» въехал. Макеев в инвалидном «Запорожце» пересекал, а Гена – на красный свет ему «БМВой» в бок. Дедуля насилу тогда выжил. Но протянул после аварии всего три года. А куда Вольнови-чи укатили, не знаю.

– Когда это произошло?

– Точно не скажу. Память бабья слабая. Давно. Лет пять-шесть тому… Ой, у меня, кажется, пирог сгорел.

Беда на пермской кухне помогла майору попрощаться с разговорчивой женщиной. Волков положил трубку и пружинистой походкой направился в кабинет начальника.

Дмитрий Захарович Рогач в шикарном замшевом пальто и сияющих лаком штиблетах смотрелся в вестибюле Управления куда солиднее, чем в сумрачной вилле Лесного городка.

– А где остальные? – строго поинтересовался подполковник и зачем-то посмотрел на часы.

– Я, бля, вовремя. В девять, как договорились, – заволновался бородач и тоже посмотрел на часы.

– Где остальные? – стальным тоном повторил Ерожин.

– Сукой буду, до часу ночи по твоим телефонам наяривал, ни одна, бля, падла трубку не сняла.

Петр Григорьевич протянул в окошечко бюро пропусков паспорт Рогача и, получив бумажку, повел его к себе в кабинет.

– Садись, сейчас проверим.

Ерожин проследил, как посетитель грузно опустился в кресло напротив, уселся за стол и, вынув из ящика телефонный список, набрал номер осторожного господина из Баковки. Номер не отвечал. Не ответил и «умирающий» из Апрелевки. Когда и философ-мусорщик из Внукова не подошел к телефону, Ерожин пожалел, что сам вчера не объехал все адреса.

– Ну, убедился, подполковник. Говорил же, нет их. Я если обещаю, всегда делаю. Мои оптовики про меня стишок сложили: Рогач рвач, но не трепач.

– Стишок – это хорошо. Выкладывай всю историю с самого начала.

– Да я уже все тебе сказал.

– А теперь подробно и под магнитофончик. Ты у меня свидетель. – Ерожин усмехнулся и невесело добавил: – Пока единственный. – Свояка, по родственному признаку, подполковник официальным свидетелем не считал.

Ничего нового рассказ бородатого толстяка к делу не добавил, если не считать имени уборщика виллы. Рогач рассказал историю, как две капли воды схожую с той, что Ерожин услышал от Николая Грыжина. Отпустив свидетеля, начальник отдела собрал короткое совещание. Сотрудники выглядели бодро, и лишь Коля Маслов старался в глаза Ерожину не смотреть.

– Нечего, Коля, красну девицу изображать. Накануне проворонили посетительницу, теперь упустил Сенаторшу, изволь объяснить, как такого опытного сотрудника девчонки вокруг пальца обвели?

– Петр Григорьевич, я руку под топор положу, не выходила она из квартиры. Не мог я проглядеть. Не первый год замужем, – оправдывался Маслов.

– Я должен заявить, что за все время нашей с Масловым совместной работы такое с ним впервые, – заступился за своего подчиненного Волков.

– Поверьте, Петр Григорьевич, здесь что-то не так, – поддержал друга Дима Вязов.

– Ну, навалились. Я же капитана Маслова с горчицей и хреном не ем. Я его призываю думать. Если он убежден, что упустить Сенаторшу не мог, должно же быть объяснение? Летать она не умеет. Черного хода в этой новой башне, по вашим словам, нет. Крутите шариками.

– Крутим, но пока ничего не накрутили, – улыбнулся Волков.

Начальник вчера вечером его много хвалил и больше всего за звонок в Пермь. Поэтому Тимофей пребывал в хорошем настроении и бодро отстаивал своего оперативника. Ерожин открыл стол, вынул из него кассету и вставил в гнездо. В кабинете зазвучал голос конгрессмена из Нью-Йорка:

«Машенка, дэвочка моя. Я позвоню пятый раз. Почему не говоришь с Микоэлом? Микоэл скучает…»

Они прослушали пленку, потом Ерожин перемотал ее назад, и сыщики внимательно выслушали воркование любовников еще раз.

Петр Григорьевич нажал на «стоп» и внимательно оглядел подчиненных:

– Никаких мыслей не возникает, господа детективы?

– Нет, – честно признался Маслов.

– Хорошо, я попробую, если найду время, помочь с этим ребусом. А сейчас ты, Тимофей, пили в больницу к папаше Вольновича. Если мужик оклемался, постарайся выжать из него как можно больше. Но осторожно. Вольнович-старший, как я понял, адвокат. Лишнего слова зря не скажет. Что нового по квартире убитого?

– Только что был у Медведенко. Вот заключение экспертов.

Волков выложил экспертизу криминалистов, напечатанную на нескольких листах. Ерожин поморщился:

– Давай суть.

– По заключению, парень имел в ночь перед убийством связь с женщиной. В его постели обнаружены ее волосы и следы губной помады на подушке. Пальчики на кухне с тарелок и вилок стерты. Есть старые отпечатки, ни один из них по нашей картотеке не проходит.

– Понятно. Маслову продолжать наблюдение за Сенаторшей и крутить шариками.

– Есть продолжать и крутить. – Капитан повеселел.

– Вязова я у вас заберу на дело Крапивникова. Это дельце принимает очень любопытный оборот. Все, кроме Вязова, свободны.

Отпустив сотрудников, подполковник встал и прошелся по кабинету.

– Мне нужно, чтобы ты, Дима, прокатился по пяти адресам. – И он протянул капитану список. – Все это дачи. На двух из них, я точно знаю, работает прислуга. Уверен, что и на остальных трех тоже. Найди этих людей и выясни все об их хозяевах. Кто они? Как расплачиваются? Каким образом поддерживают связь с работниками? По чьей наводке получили эту работу? Если через знакомых, выяви всю цепочку.

– Можно выполнять?

– Можно. Имена двоих из прислуги я тебе написал. В Переделкино работает Тоня. Обитает это существо где-то неподалеку. А в Лесном городке – Гриша, мужичок с одним глазом, тоже местный. Имей в виду, что охрана соседей виллы в Лесном городке крутая и выскакивает на улицу с автоматами.

– Вечером доложу результаты, – пообещал капитан.

– Если буду на месте. Если нет, доложишь завтра утром, а нароешь что-нибудь экстренное, найдешь по связи.

Оставшись в одиночестве, Петр Григорьевич с тоской посмотрел на чайник, затем на фетровую шляпу, из-под которой комично торчало ухо кота-копилки, и подумал, что неплохо было бы заварить крепкого чаю, как это делал его предшественник полковник Бобров. Но, вздохнув, от идеи отказался, поскольку вовсе был лишен тяги к кулинарно-хозяйственной деятельности и даже кипячение и заварку чая воспринимал как тягостный труд. Приняв решение чай не заваривать, он сиял с кота шляпу, поднял копилку, потряс ее и, услышав звон в глиняном брюхе, улыбнулся. Копилка напомнила Ерожину полковника Шмакова, вручившего ему кота в качестве подарка в первый день службы. «Пожалуй, пора с ним повидаться», – подумал Петр Григорьевич и отправился в отдел экономических преступлений.

Шмаков сидел, обложенный бумагами. Очки смешно съехали на кончика носа полковника и, казалось, вот-вот упадут.

– Какие люди! – обрадовался хозяин кабинета и, сняв очки, поднялся навстречу Ерожину. Потрепав друг друга по плечам, мужчины уселись в кресла.

– Я вижу ты, Валерий Андреевич, в делах, но я много времени не отниму.

– Да брось ты, Ерожин. У меня от этих бумажек скоро судороги начнутся. Сколько миллионных счетов за день перелопатишь, хоть бы процентик откинули, а то все за спасибо и за скудный оклад. Ты, кстати, зарплату уже успел получить?

– Пока нет. Кажется, завтра дают. Считаешь, надо обмыть? – улыбнулся Ерожин.

– Спятил? Обмоешь, жена дома прихлопнет. Это – тебе не частная компания, здесь выдают, чтобы с голоду не помереть… Хватит о грустном. С чем пришел?

– Я тут с аферой столкнулся. – И Ерожин вкратце рассказал коллеге о деле Крапивникова. – Фирмочка «Пленэр» меня сильно интересует. Помоги найти, откуда у нее ноги растут.

– Поможем, дельце веселенькое. Только конец грустный, ухлопали врача, – покачал головой Шмаков.

– Сам виноват. В опасные игрушки задумал поиграть…

– Типичный случай, – согласился полковник: – На первый взгляд, когда убивают таких, кажется, ни в какие ворота. Человек от криминала и бизнеса далекий, специалист… А на поверку, за спиной денежки все-таки торчат.

– Ты прав, без причин мочат редко, – кивнул Ерожин. – Подозреваю, что господа из этого самого «Пленэра» свою ручку приложили. Это их денежки, как ты выразился, за спиной доктора Крапивникова торчат.

– Дай мне денек-другой и приходи. Раньше получится, сам тебя найду, – пообещал полковник.

Поблагодарив, Ерожин направился к выходу. В дверях он краем глаза отметил, что Шмаков снова насадил очки на кончик носа и углубился в бумаги.

В свой кабинет подполковник не вернулся, а отправился в поликлинику Союза Высоких Технологий. Главный врач проводил совещание, и он решил не терять зря времени. Без труда отыскал кабинет рентгенолога и, постучав, вошел. В зашторенном помещении светила маленькая настольная лампочка, выхватывая из темноты грузную фигуру в белом халате.

– Простите, доктор, я из Управления внутренних дел. Могу я с вами побеседовать? – Ерожин достал из кармана удостоверение и выложил его под лампочку перед врачом.

– Побеседовать можно. Пять минут подождите, я больному выписку закончу и к вашим услугам, – густым басом сообщил рентгенолог.

К этому тембру голоса Петр Григорьевич испытывал слабость. После генерала Грыжина все басовитые мужики вызывали у него симпатию.

– Итак, я вас слушаю. – Врач уложился в три минуты. – Давайте знакомиться, – протянул руку Ерожин.

– Меня зовут Ильязов Ибрагим Рифатович, а ваше имя я уже успел прочитать. Слушаю вас, Петр Григорьевич.

– Я вас беспокою по делу Крапивникова. Вы, конечно, уже в курсе, что Валентина Аркадьевича убили?

– Ужасно. В поликлинике только об этом и говорят. Как я понимаю, и ваш визит на ту же тему?

– Правильно понимаете, Ибрагим Рифатович. Меня интересуют все больные, которых Крапивников направлял к вам на исследование по линии автолюбительских справок. Про двоих я уже сведения имею, это Николай Грыжин и Дмитрий Рогач. Хотелось бы познакомиться и с остальными.

– За какой срок?

– Давайте за год. – Ерожин на мгновенье задумался и добавил: – А лучше за все время работы с автолюбителями.

– Это примерно полтора года. И таких у меня набралось около полусотни. – Доктор Ильязов выдвинул средний ящик письменного стола и достал канцелярскую картонную папку с веревочными завязками. – Прошу вас, подполковник. Эти лежат у меня отдельно. Они не относятся к нашей системе СВТ, и я для них завел специальную папку.

– С вами приятно иметь дело, доктор. – подо-льстил посетитель. – Я слабо разбираюсь в медицинской терминологии. Разложите мне, пожалуйста, на две стопки совершенно здоровых и тех, у кого вы обнаружили патологию.

– А говорите, не разбираетесь… – усмехнулся рентгенолог: – Словом «патология» только медик в данном контексте воспользовался бы.

– Это я случайно, – скромно возразил сыщик.

Здоровых автолюбителей оказалось подавляющее большинство. В другой стопке Ерожин насчитал всего девять фамилий.

– Разрешите мне на два-три дня забрать эти документы. Обещаю вернуть в целости и сохранности.

– Да, уж будьте любезны вернуть, – без удовольствия разрешил врач. – Что же все-таки случилось с нашим коллегой? Его ограбили?

– Мотивы преступления нам еще предстоит выявить. Его убили, и мы пытаемся убийцу поймать. Больше я вам сегодня ничего сказать права не имею. Ведется следствие.

– Но хоть какие-то версии у вас уже есть?

– Надеюсь, что через две недели смогу поделиться более конкретной информацией. А сегодня сообщу только, что и сам ваш коллега не безгрешен.

Петр Григорьевич вернулся на службу и уселся за папку Ильязова. Сначала он выписал данные на автомобилистов, обратившихся к Крапивникову в минувший месяц. Затем – фамилии с десятка пациентов, прошедших обследование в разное время, от полутора лет до двух месяцев. Все это были люди отменного здоровья. Их набралось восемнадцать персон. Из второй стопки, куда Ибрагим Рифатович отложил больных, подполковник ограничился тремя фамилиями. Улыбку вызвала у Ерожина графа «профессия»: почти на каждом заключении рентгенолога стояло одно слово «бизнесмен». Предстояло получить сведения о каждом. Отдав список в работу, Ерожин заглянул к экспертам, но на месте никого не застал. Сотрудники обедали. Петр Григорьевич посмотрел на часы и понял, что сам проголодался. В столовой основной поток уже схлынул. Выбрав гуляш и овощной салат, Ерожин отправился с подносом к свободному столику в уголок, но был остановлен Медведенко.

– Я к вам заходил, вас не было на месте, – улыбнулся эксперт.

– И я к вам перед столовой заходил. Что-нибудь накопали?

– Кое-что есть. Но, может, вы сначала пообедаете? Я-то уже поел…

– Нет, выкладывай, Володя. – Ерожин опустил поднос на стол и приготовился слушать.

– Ваша самопишущая ручка выпущена зеленоградской фабрикой «Графит». Там принимают заказы на небольшие партии от фирм, желающих иметь на канцелярских изделиях свою символику. Две первые буквы на самописке «СК» аббревиатура «Страховай компании». «Забо» – полустертая «Забота» – название этой компании. Теперь о «пальчиках». На ручке два отпечатка. Оба вполне пригодны, но один сильнее и оставлен позже. Этот отпечаток есть в картотеке.

– Медведенко, ты Бог! С меня причитается, – обрадовался Ерожин.

– Подождите выражать восторг. Дальше еще интереснее. Пальчики принадлежат Василию Валерьяновичу Протопелину сорокового года рождения. Он был судим. А потом погиб в Грозном в дни первой чеченской кампании. В дом, где жил Протопелин, влетел наш снаряд. Его жена и дочь также погибли.

– За что судим?

– За браконьерство. Получил три года. Год отсидел и вышел по амнистии. Родом он из Барнаула. После освобождения из мест заключения в семьдесят восьмом году переехал с семьей на Северный Кавказ.

– Спасибо, Володя, обрадовал ты меня. Пока не знаю, с чем хлебать эту новость, но она увлекательная.

– Вы пока схлебайте ваш гуляш, а то совсем остынет, – усмехнулся криминалист.

Гуляш уже остыл, но Ерожин этого не заметил. Он жевал и думал о сообщении. Сопоставляя информацию эксперта с отчетом Глеба Михеева, подполковник прикидывал, что бы это могло означать. Последним самописку держал в руках Тихон Андреевич Глухов. Выходит, он сменил фамилию. По словам молодого следопыта, тело Крапивнико-ва попало на берег с воды. Умением пользоваться надувной лодкой, путать следы и тому подобным мог владеть человек с лесным опытом. По характеристике Глеба, сторож дикую природу понимал и, наверное, был способен совершить подобный трюк.

Уже одно то, что «погибший» браконьер живет под чужой фамилией, давало повод для его задержания. И Ерожин вернулся в кабинет с намерением запросить ордер на арест Василия Валерьяновича Протопелина, но задумался. Если под личиной Глухова скрывается расчетливый преступник, зачем он вручил менту самописку со своими пальчиками? Подполковник затрёбовал из архива дело Протопелина, а вместо прокуратуры связался с отделом «наружки» и попросил установить за Тихоном Андреевичем круглосуточное наблюдение.

После совещания у шефа Волков не сразу отправился в больницу к Вольновичу-старшему, как распорядился Ерожин. Сначала он посетил подъезд дома Марины Строковой. К удовольствию майора, в лифтерской сидела гражданка Коровина. С Марией Ивановной следователь общался трижды, и они встретились, как старые знакомые.

– Эта фифа тут крутилась. Я ее прекрасно помню, – без колебаний сообщила пожилая дама, разглядывая фотографии Хлебниковой.

– Вы ее видели в те же дни, что и Колесникова? – насторожился майор. Коровина на минуту задумалась.

– Пожалуй, за месяц с небольшим до того. Раньше она часто появлялась, а потом как отрезали.

– Приходила одна?

– По-разному.

– С парнями?

– Нет, пару раз была с девушкой.

– А этот молодой человек тут не появлялся? – Тимофей достал фотографию Геннадия Вольновича. Лифтерша надела очки и долго вглядывалась в фото. – Не помню. – Волков потянул снимок, но лифтерша не отпустила: – Дайте еще погляжу. Нет, не помню.

– А что вас смутило? – Волков видел, что фотография Вольновича вызвала у лифтерши интерес.

– Не пойму, вроде лицо и знакомое, а где видела, не знаю. Может, на артиста какого похож. Красивый мальчик. Наверное, он мне кавалера юности напомнил. Был у меня ухажер. Венечкой зпали… – И Коровина покраснела.

Тимофей поблагодарил женщину и поехал к отцу убитого. Реабилитационное отделение Кардиологического центра недавно переехало в помещение Градских больниц. Волков слыхал, что головное здание на Рублевском шоссе пребывает в перманентном капитальном ремонте. На этот ремонт уже израсходованы миллиарды, и каждый год директора меняются. В связи с подозрениями в крупных хищениях Центр и обрел известность на Петровке. Его руководство в отдел Шмакова являлось как на работу.

Волкову выдали халат, и он поднялся на второй этаж. Евгения Леонидовича следователь застал в палате. Моложавый стройный мужчина с мелкими чертами лица на маленькой сухой головке выглядел слегка за тридцать. Если бы Волков не знал из документов, что ему сорок пять, никогда бы не поверил, что перед ним отец Вольновича. Больной листал модный журнал и признаков сердечного недуга внешне не обнаруживал. Кроме койки Вольновича в палате стояло еще две. Но они пустовали, соседей пермского адвоката утром выписали домой.

– Евгений Леонидович, я к вам.

– Вы врач?

– Нет, я майор МВД, из отдел убийств. Разрешите выразить вам свои соболезнования.

– Ужасное несчастье. – Больной уселся на постели и театрально обхватил руками голову. Волков тут же отметил элемент игры, но решил не подавать виду. – Ужасное несчастье, – повторил Вольнович.

– У вас имеются какие-нибудь соображения?

– Это у вас должны быть соображения! – истерично закричал Евгений Леонидович. – Я, отец, приезжаю в гости к сыну и нахожу ребенка с простреленной головой! А вы являетесь ко мне и спрашиваете о соображениях. Постыдились бы, майор!

– Извините, гражданин Вольнович, я на работе и вынужден задать вам несколько вопросов. Вы как юрист должны это понимать, – стараясь говорить тихо и вежливо, возразил Волков.

– Ну так и задавайте ваши вопросы, а не просите меня поймать убийцу. Я адвокат, а не следователь. Клянусь мамой, если мерзавец, застреливший мальчика, обратится ко мне как к профессионалу, я буду его защищать. Это моя профессия. А ваша – ловить убийц. – Вольнович продолжал изъясняться на повышенных нотах, но больше не кричал.

– Спасибо. Вы очень благородный человек. Скажите, по какой причине вы навестили сына?

– У вас есть дети?

– Есть.

– Тогда почему вы задаете идиотские вопросы? Какая нужна причина, чтобы навестить родное дитя? Приехал посмотреть на мальчика, обнять его, убедиться, что он сыт, одет, обут… Он же еще ребенок…

– Ребенок, переехавший по пьянке пенсионера, – не выдержав потока сантиментов, припомнил майор. Вольнович замолчал и, искосо оглядев следователя, зарыдал. В палату заглянула сестра и с осуждением обратилась к посетителю:

– Больному нельзя волноваться.

– Да, мне нельзя волноваться. Отцовское сердце может не выдержать! – с удовольствием подхватил Вольнович.

– Хорошо, если вам трудно говорить здесь, я вас вызову повесткой к нам на Петровку.

– С каких это пор родителей убитого вызывают повесткой? – взвизгнул оскорбленный отец.

– Вас вызовут не как отца жертвы, а как свидетеля.

– Вы заявляете чудовищные вещи. Наша милиция совсем дошла до ручки. Вместо того чтобы ловить преступников, она издевается над честными людьми. – Все это Вольнович говорил уже спокойно. Истерика внезапно прекратилась.

– Так вы будете отвечать, или я выписываю повестку?

– Я найду в себе силы, – с пафосом заверил Евгений Леонидович.

– Вот и прекрасно. Вы утверждаете, что навестили сына по зову сердца, без всяких причин.

– Естественно.

– А телеграмму о своем приезде вы случайно не давали?

– Нет, я хотел сделать мальчику сюрприз.

– Странно. А может, вы запамятовали?

– У меня компьютерная память.

– Вы знакомы с девушкой сына?

– У него их было слишком много. Гена По молодости о постоянной спутнице еще не думал. Некоторых я знал, но большинство – нет.

– Фамилия Строкова вам ни о чем не говорит?

– В Перми жила семья с такой фамилией. Но лично мы не общались.

– А Хлебникова?

– Никогда не слыхал.

– Вам не приходило в голову, что с сыном свели счеты родственники пенсионера, получившего в пермской катастрофе тяжкие телесные повреждения? По нашим сведениям, ветеран скончался именно от них.

– Уверен, что нет. Мы помогали этой семье и никаких претензий ни от самого Макеева, ни от его близких никогда не слышали.

– Если все обстоит именно так, почему вы сбежали из родного города?

– Мы не сбежали, а переехали в Петербург. На всю нашу семью несчастье произвело слишком большое впечатление. Мы решили, что новое место поможет забыть о пережитом.

– Вы переехали в Петербург, как же сын оказался в Москве?

– Мальчик мечтал стать великим оператором. В столице больше возможностей. Он меня упросил, я купил ему здесь квартиру, и вот финал… Мальчик убит. А меня допрашивают как злодея!

– Оставьте ваш театральный тон. Я вам сочувствую как отцу, но если вы хотите помочь следствию, перестаньте кривляться, – попросил Волков.

– Спрашивайте…

– Вы знакомы с депутатом Государственной думы господином Логиновым?

– Да, мы иногда встречались с Анатолием Семеновичем в Перми и теперь звоним друг другу.

– Когда вы в последний раз общались?

– Не помню.

– Вы же заверяли, что у вас компьютерная память? – поддел Волков.

– Это так, но смерть сына внесла коррективы. Может быть, через некоторое время я и смогу ответить на ваш вопрос.

– Знакомы ли вы с Владом Амбросьевичем Колесниковым?

– Нет, этого господина я не имею чести знать.

– Когда выпишитесь из больницы, сообщите мне ваши московские координаты, – попросил Волков и протянул Вольновичу визитку.

– Я тут же уеду назад в Питер. Руфина одна может не пережить трагедию, – ответил Евгений Леонидович, но визитку взял.

Покинув больницу, Волков вернулся в Управление и, не заходя к себе, заглянул к шефу. Ерожин беседовал с молодой полной женщиной, но, увидев Волкова, вышел в коридор.

– Что ты намерен делать? – спросил подполковник, выслушав отчет о встрече с Вольновичем-старшим.

– Надо срочно установить, кто давал телеграмму.

– Согласен. Двигай в Питер и разберись на месте.

Через час Тимофей оформил командировку и, не заезжая домой, помчался на вокзал. Щеглов включил сирену, и майор успел на скоростной поезд. В десять вечера он уже шагал по Невскому. Отметив командировку в дежурной части питерского управления, москвич отправился на телеграф.

Начальник ночной смены, пожилая дама в очках, ветеран, как догадался Тимофей, русской связной службы, выслушала майора, внимательно изучила его удостоверение и, взяв бланк телеграммы, вышла. В узком кабинетике пахло газетами и сургучом. Волков пристроился в неудобном кресле и терпеливо ждал. В Питере все было, словно из детства. И этот кабинетик тоже был из детства. Маленький Волков часто захаживал к маме на службу. Мать Тимофея работала в детской комнате милиции, и ее комнатка в семидесятые годы напоминала кабинет начальницы ночной смены питерского телеграфа. Северная столица будто не заметила смены режима, новой западной моды на интерьеры офисов. Даже на лица – обитательница кабинета походила на героиню советского послевоенного кино. Волков улыбнулся своим мыслям.

– Вам везет, – вернула его в реальный мир начальница ночной смены. Она привела сутулого парня с длинными руками и в очках-линзах.

– Наш телеграфист Тенишев Юрий Германович, – представила она молодого человека: – Телеграмму принимал он. Расскажите, Юра, следователю из Москвы, кто сдавал данный текст.

– Эту телеграмму я принял утром, только начав смену. Сдавала ее женщина лет сорока пяти. Я ее запомнил, потому что три раза переспросил, не забыла ли она про подпись. Клиентка даже стала нервничать. Она закричала на меня.

– Юра, вы узнаете эту женщину, если вам ее показать? – улыбнулся майор.

Телеграфист тоже походил на выходца из другого времени. Волков видел перед собой героя повести Куприна «Гранатовый браслет». Такой способен из-за любви повеситься.

– Уверен, что узнаю, – твердо заверил Юрий Германович.

Майор поблагодарил и, взяв домашние координаты молодого телеграфиста, покинул здание. Переночевав в ведомственной гостинице, командированный в восемь утра вышел в город. Питер уже жил обычной трудовой жизнью. Закусив в американизированном кафе на Невском – эти заведения появились и тут, – Волков направился в управление. Он был уверен, что телеграмму дала супруга Вольновича. Чужому человеку адвокат бы этого дела не доверил, а сам светиться не хотел. В половине десятого майор получил из паспортного отдела фотографию Руфины Михайловны Вольнович, а в десять пятнадцать уже входил в пятиэтажку на проспекте Стачек. Телеграфист жил со старенькой мамой в малюсенькой двухкомнатной квартирке. Помимо них в этой квартирке обитали пять кошек, их присутствие Волков ощутил носом.

– Не разбудил? – спросил он молодого хозяина, снимая плащ в передней.

– Я еще не ложился, – заверил Юрий. – Только со смены, успел позавтракать и новости посмотреть. Днем посплю. Вы проходите. У нас чай с баранками.

– Спасибо, уже позавтракал, – отказался москвич и, найдя в квартире место посветлее, выдал телеграфисту фотографию.

– Это она, – без всякого удивления подтвердил Тенишев.

– Посмотрите как следует. Мне придется взять с вас письменное показание, – предупредил майор.

– Я плохо вижу без очков. А в очках прекрасно, могу читать даже шрифт шестого размера. Эту женщину я узнал. Она очень кричала. Я хотел как лучше, думал, что дама просто забыла подписать телеграмму.

Волков вынул из портфеля бланк и помог молодому хозяину его заполнить. Тенишев подтвердил, что в предъявленной фотографии узнал клиентку, сдавшую ему телеграмму. Далее шел номер бланка, время и число приема и подпись самого Тенишева.

Майор вернулся в центр, еще раз отметил свое удостоверение в дежурной части и медленно побрел по Невскому в сторону Московского вокзала. До дневного поезда у него еще оставалось полтора часа.

Возле кабинета Ерожин встретил Вязова. Тот ждал начальство, нервно расхаживая по коридору.

– Заходи, капитан. Хорошие новости принес?

– Не очень.

– Начинать день с «не очень» хреново. Садись, выкладывай.

Вязов присел на стул и достал из кармана блокнот.

– В Баковке виллу обслуживали двое, муж и жена Погореловы, В Переделкино известная вам Тоня Сучко. В Лесном городке Григорий Агафонович Брагин. Фамилия одноглазому сторожу вполне подходит. Гриша не дурак выпить. В Апрелевке служит пожилая вдова Тищенко Антонина Макаровна. Во Внуково прислуживает здоровый мужик Константин Веденяпин. Хозяина все они называют одного – Валентина Аркадьевича. Фамилии его они не знают, но по фотографии они опознали доктора Крапивникова. Он привозил на виллы постояльцев, он же расплачивался с прислугой. Вот список жильцов за последний месяц. Они указаны по имени и отчеству, фамилий постояльцев работники также не знают. – Вязов протянул подполковнику список и замолчал. Другой информации у него не было.

– Молодец, Дима, – похвалил Ерожин. – Подключайся в помощь Маслову. Я сегодня навещу дом Сенаторши. Попробуем разгадать ее трюки. Девчонка ушлая и, судя по ее телефонному разговору с любовником, хочет сделать ноги за океан.

Отослав капитана, Ерожин встал и прошелся по кабинету. Вчера он допросил Маргулину. Поначалу у подполковника возникли сомнения: а не причастна ли медсестра к афере своего погибшего мужа? На его столе уже лежал ордер на ее арест, но задерживать молодую женщину Петр Григорьевич воздержался. Маргулина ничего не знала о делах супруга, хоть и работала рядом. Ее ответы выглядели вполне искренними. Женщина не обладала слишком развитым интеллектом, и Крапивников свои делишки ей не доверял. Единственная полезная информация, которую выжал Ерожин, это сообщение Маргулиной о доходах мужа. Она сама удивлялась, откуда у Крапивникова завелись большие деньги. С автолюбителей он взяток не брал, те рассчитывались в кассе, и ведала оплатой сама медсестра. Ерожин взял с вдовы подписку о невыезде и отпустил.

Подполковник вернулся за стол, вынул из ящика список, прихваченный в поликлинике, и стал выискивать в нем инициалы, схожие с отчетом Вязова. Адреса пациентов рентгенолога подполковник уже имел. Журналиста-мусорщика звали Игорь Михайлович Вярцев. Жил философ в центре, и Ерожин решил начать с него. Рассказ Вярцева о его предстоящем путешествии в рай подполковнику запомнился. Сыщик предположил, что Игорь Михайлович способен наблюдать и делать выводы. А именно это требовалось сейчас Ерожину больше всего.

Новый кирпичный дом в переулках за Страстным бульваром выглядел очень солидно. Высокая чугунная ограда не позволяла посторонним приблизиться к подъезду. Переговорное устройство крепилось к стали ворот. Петр Григорьевич оставил машину напротив, подошел к воротам и нажал на кнопку селектора.

– Вас слушают, – сообщил глухой голос, звучавший словно из глубокой ямы.

– С кем я говорю? – поинтересовался Ерожин.

– С дежурным охраны, – донеслось из микрофона.

– Я подполковник Ерожин, из Управления внутренних дел. Откройте.

– Покажите в объектив удостоверение.

Ерожин покрутил головой и, обнаружив видеокамеру, раскрыл перед ее глазком свою книжечку.

– Входите.

Ворота медленно и бесшумно поползли внутрь, открывая глазам лужайку с декоративными кустами. Травку забелил снежок, но под ним угадывался идеально подстриженный газон. Ерожин шагнул в образовавшийся проход и по гранитным плитам, мимо столбов со светильниками, имитирующими старинные газовые фонари, направился к крыльцу.

– Ни хрена себе домик! – усмехнулся он. – Я и не знал, что в центре старой Москвы, такое понастроили…!

В холле у него еще раз проверили документы, но теперь в удостоверение заглядывал не объектив камеры, а глаз живого стража подъезда.

– Сейчас я вас свяжу с Игорем Михайловичем, – предупредил охранник в камуфляжном костюме и, набрав номер по мобильному, сообщил, что Вярцева желает видеть подполковник с Петровки, после чего Ерожин взял трубку.

– Здравствуйте, Игорь Михайлович, мы с вами не так давно говорили по телефону, только не знали имен друг друга. Теперь мне необходимо переговорить с вами лично.

– Поднимайтесь, хотя не представляю, чем смогу помочь подполковнику милиции.

Петр Григорьевич вступил в мерцающий серебром лифт. Металлическая кабина напоминала атрибут космодрома. Он нажал на седьмую кнопку и плавно поплыл ввысь. Лестничная площадка поразила размерами и пальмой. Тропическое растение распустило веер ветвей под самым потолком. Отделанная орехом дверь раскрылась, и навстречу гостю не спеша выплыл высокий, атлетического сложения мужчина в белом махровом халате.

– Пока вы поднимались, голубчик, я припоминал ваш голос. И знаете, вспомнил.

– Я не сомневался, – улыбнулся Ерожин, оглядывая интерьер. – Теперь я знаю, как выглядит рай.

– Ну-ну, – скептически изрек хозяин, пропуская названого гостя в прихожую.

Подполковник снял куртку и проследовал в глубь апартаментов. Шиком квартира милиционера не удивила. В подобных домах ему бывать доводилось, и он сумел составить представление о вкусах новой буржуазии. Их жилища мало разнились между собой. Полированная, под старину, мебель, золоченая, под старину, бронза, огромный японский телевизор и компьютер в кабинете. Подобный набор он пронаблюдал и здесь, пока его вели в бар.

– Коньяк, бренди, водка, чай? – предложил хозяин, указывая на глубокое кресло, обтянутое пятнистым мехом.

– Для водки рано, для коньяка поздно. Давайте сначала побеседуем, – отказался подполковник.

– Как прикажете, голубчик, – безразлично согласился Игорь Михайлович, усаживаясь напротив. – Простите, что в халате, но вы так неожиданно. Я весь внимание.

– Должен сознаться, что не случайно набрал номер телефона виллы в поселке Внукова, – осторожно начал Ерожин.

– Увидев вас, я догадался, – тем же безразличным тоном сообщил Вярцев.

– Дело в том, что, когда мы с вами беседовали, вы думали, что умираете, а я подозревал, что вы совершенно здоровы. Поэтому очень признателен за вашу откровенность.

– В чем она выражалась?

Ерожин отметил, что хозяин побледнел и в глазах у него появилось замешательство:

– Вы сразу признались, что собрались на тот свет.

– Допустим. Но с чего вы взяли, что я совершенно здоров?

– Тогда я подозревал, а сейчас знаю точно. Вы умный человек, а попались почти на голый крючок. Вот ваша флюорография с заключением рентгенолога той самой поликлиники. У вас нет болезни, вы жертва аферы врача. – И Ерожин протянул хозяину конверт со снимками и выпиской.

– Зачем он это сделал? Его же могут убить? – удивился Вярцев.

– Его уже убили. Крапивников мертв.

– Вот оно что. Теперь понятно, чем вызван ваш визит. Его укокошил один из «умирающих», и вы подозреваете меня.

– Такую версию я имею в виду. Но вас не подозреваю.

– Очень великодушно, голубчик, с вашей стороны.

– Дело вовсе не в великодушии. Вы до моего прихода не знали, что оказались жертвой аферы, и не могли желать мести.

– Логично.

– Скажите честно, вы съехали с виллы, потому что вам предложили лечение. Я прав? Вам предложили знахаря?

– Да, это так.

– Вы должны мне помочь. Знахарь – участник аферы. С его помощью я могу поймать всех, кто решил вас облапошить.

– Я ничего никому не должен. За собственную глупость я расплатился сполна.

– Но зачем вам покрывать этих мерзавцев?

– Поздно, подполковник. Я уже встретился с этим человеком, заплатил ему деньги и получил лекарство. Теперь я понимаю, что это за снадобье…

– Но вы увидите лекаря еще.

– Нет. Он предупредил, что встречается с пациентом только раз.

– Вам это не показалось странным?

– Не показалось. Целитель хороший психолог. Он объяснил свой метод.

– Любопытно.

– Если лекарство подействует, нужды в повторном визите нет. Если не подействует, а он обещал только пятьдесят на пятьдесят, то встречаться тем более не стоит. Мол, боится, что в случае неудачи пациент его убьет.

– Сколько, если не секрет, вы отдали за снадобье?

– Десять тысяч долларов. И оплатил целителю такси, – грустно признался Вярцев.

– Занятный штрих. Во что же вам обошелся транспорт народного лекаря?

– В пятьсот рублей. И он потребовал расписку.

– Расписку на что?

– На десять тысяч долларов. Я написал ему от руки, что снадобье за эти деньги получил.

– Очень любопытно… А пятьсот рублей вы в расписке не указали?

– Нет, он просил расписаться только за доллары.

– Вы писали расписку своей ручкой?

– Нет, он мне дал свою.

– Не помните, как она выглядела?

Вярцев задумался:

– Белая, с золотым наконечником.

– Надпись на ручке не разглядели?

– Там были какие-то буквы, но мне было не до их чтения.

– Вы бы эту ручку узнали?

– Возможно, да, возможно, нет.

– Когда вы встречались со знахарем?

– Вчера в тринадцать ноль-ноль.

– Где?

– В гостинице «Турист». Третий этаж, триста тринадцатый номер.

– Символично.

– Я тоже так подумал.

– Как он выглядел?

– Никак. Не большой и не маленький. Лицом немного на лиса смахивает. Ни усов, ни бороды. Одет во что-то дешевенькое, а часы «Роллекс» и в булавке на галстуке бриллиантик карата в два.

– Не фальшивый?

– Могу вас уверить, голубчик, что нет. В камешках немного разбираюсь.

– Лысый? Седой? Брюнет? Блондин?

– Волосы нормальные, скорей густые. Седины не заметил, а цвета не запомнил. Но не блондин.

– В разговоре характерных особенностей не услышали? Особые словечки, сорные добавки, ругательства?

– Нормальная русская речь. Голос тихий, даже вкрадчивый.

– Какие чувства он у вас вызвал?

– Какие чувства может вызвать человек, обещающий вам жизнь?

– За десять тысяч долларов?

– Не вижу разницы…

Ерожин извинился, достал мобильный телефон, позвонил в управление и вызвал в гостиницу «Турист» следственную бригаду. Убрав трубку в карман, еще раз извинился и задал очередной вопрос:

– Вы страховку оформили?

– Я должен отвечать?

– Если ответите, мне это поможет.

– Вы расследуете убийство жулика, который меня жестоко наказал. Наказал, не только обворовав, но и унизив. Почему я должен помогать найти его убийцу? А если ему отомстил кто-то из обиженных?

– Во-первых, убийца доктора, вполне возможно, вовсе не жертва, а сам причастен к афере. Во-вторых, это моя работа, – улыбнулся Ерожин.

– Ваша откровенность, голубчик, подкупает. Да, я оформил страховку.

– Зачем? Вы, как я вижу, холостяк. Или у вас есть бедная мама пенсионерка?

– Я разведен и у меня растет сынишка. Я оформил страховку на него. Сын получил бы деньги в двадцать один год.

– Как называется страховая компания, с которой вы заключили договор?

– «Забота», если вам это интересно.

– Сколько вы вложили денег в страховой полис?

– В общей сложности пятьдесят тысяч долларов. Есть еще вопросы?

– Вы предлагали выпить. Если не передумали, налейте мне немного коньяку, – улыбнулся Ерожин. – Я бы выпил за ваше здоровье. Ведь теперь вам ничего не грозит. И заметьте, эту новость я принес совершенно бесплатно.

Игорь Михайлович с тем же безразличным выражением поднялся с кресла, открыл бар и вынул бутылку французского коньяка.

– Не сочтите за позу, подполковник, я с вами не лицемерю. После этой истории мне на деньги плевать. Я перестал воспринимать их как нечто важное. Деньги превратились в абстракцию, в символ, в пыль. Может, это пройдет, а может, и нет.

– Чем же вы будете жить? Вы же деловой человек.

– А чем живете вы?

– Работой и любовью. Я люблю свою жену.

– Жена – это привычка.

– Нет, у меня с женой роман. Мы каждый раз встречаемся, как влюбленные под часами.

– И вы не изменяете ей? По вашим котовским глазкам этого не скажешь.

– Случалось, но потом мне бывало стыдно.

– Вы счастливый человек.

– Не жалуюсь. Я перед вами разделся, теперь ваша очередь. Если бросите зарабатывать деньги, чем будете жить?

Хозяин разлил в два пузатых плутократических бокала по порции янтарного напитка и снова уселся в кресло.

– Я, голубчик, и себе пока не в силах ответить на этот вопрос. По дороге в рай было время подумать о вечности, и я подумал. Возможно, напишу книгу, о том, как я «умирал». Объясню людям, на какое дерьмо они тратят жизнь. Вы же знаете, я по образованию журналист. Возможно, ничего не напишу. Но того Вярцева, который суетился раньше, уже не будет… Вы предложили выпить. Давайте.

– Давайте. Помните свои слова: «Если Богу будет угодно, он нас соединит?» – произнес Ерожин вместо тоста.

– Нас соединило убийство, – горько усмехнулся Игорь Михайлович.

– Верующие считают, что жизнь и смерть в руках Всевышнего… – Ерожин выпил и поставил стакан на столик. – Хотя вы высказались, что все милиционеры болваны, и не нам судить об этом.

– Не кокетничайте, подполковник. К вам сие не относится, – подмигнул Вярцев и пригубил коньяк.

Мария Ивановна Коровина нетерпеливо поглядывала на часы. Ее смена десять минут назад закончилась, но Симукова все не приходила. Обычно хроменькая сменщица являлась минут на пятнадцать раньше. А сегодня запаздывала. Лифтерша обиженно поджала губы и открыла женский журнал. За смену она прочитала его весь, кроме центрального разворота. Самое интересное Коровина любила посмаковать перед сном, лежа в постели. И теперь, чтобы убить время, решила перечитать статью о том, как сбавить лишний вес без диеты. Читала она рассеянно, из головы никак не выходил визит майора из милиции. Майор ей очень нравился. Про себя лифтерша называла его интересным и представительным. Но сейчас Мария Ивановна думала не о мужчине, а о фотографии, которую тот ей показал. Чем-то знакомым мелькнуло с карточки. «И что я себя мытарю? Не узнала – значит, не видела», – обругала она себя мысленно и уткнулась в журнал. Статью о похудании иллюстрировали две фотографии. С одной на лифтершу грустно взирала пышная, грудастая молодуха, с другой улыбалась изящная красавица. В подписи сообщалось, что это одна и та же женщина.

«Врут небось», – засомневалась Коровина. Для похудания без диеты журнал предлагал новомодное лекарство. Мария Ивановна не поленилась и позвонила по указанному телефону. За зелье просили сто долларов. «Премного благодарна», – процедила она сквозь зубы и положила трубку. Покупать таблетки за сто долларов лифтерша позволить себе не могла. Сто долларов – это ведь оплата ее дежурств и пенсия в придачу. «Если я куплю себе таблеточки, есть уже не придется. Тогда ничего не останется, как худеть. Может, на это и рассчитывают авторы публикации», – усмехнулась читательница женского журнала. Статья с рекомендациями, как сбросить вес, ее больше не интересовала. Коровина часто жаловалась подругам, что коммерция совсем испортила журнал. Там теперь такие непристойности печатают, о которых даже с подружкой поболтать стыдно. И в этом номере имелся разворот с «жутким» названием «Как продлить ваш оргазм». При посторонних Коровина подобными откровениями громко возмущалась. Но дома, оставшись одна, перечитывала жадно и по нескольку раз.

Сменщица все не появлялась, и Мария Ивановна решилась. Она опасливо оглянулась по сторонам: в подъезде ни души. Основная масса жильцов уже вернулась с работы, а «гуляки» потянутся к ночи. Убедившись, что ее никто не видит, она открыла журнал на развороте. Красный заголовок пугал и манил. Первый абзац начинался с интимного совета, как уберечь партнера от спешки. Но полностью дочитать абзац не удалось. В парадное вошли.

– Здравствуйте, Мария Ивановна, – улыбнулся пожилой преподаватель с третьего этажа.

– Добрый вечер, Феликс Абрамович, – ответила лифтерша и, густо покраснев, захлопнула журнал.

Жилец, обремененный пакетами, проследовал в лифт. Кабина поплыла вверх, а Мария Ивановна поняла, что прочитать заманчивую статью на работе ей не удастся. От такого чтения одна нервотрепка. Не дай Бог, кто-нибудь заметит, чем увлечена степенная пожилая дама! Сраму не оберешься.

Ушедшее в далекое прошлое волнение от встреч с кавалерами Мария Ивановна помнила. К сожалению, до замужества она мужчин не знала. Раньше так и полагалась, но теперь она жалела о своем целомудрии. А какие красивые были у нее мальчики. Один – просто как с фото майора. Его звали Веней. Если бы все вернуть на полвека назад… Тщательно скрывая свои грезы от посторонних, а часто и от себя, она и теперь провожала каждого молодого мужчину заинтересованным взглядом.

«Ты бы замуж шла», – как-то посоветовала Нина Леопольдовна, ее подруга еще со школьной скамьи. «Кому нужна старая бабка», – возразила Коровина. «Есть на свете очень приличные пожилые вдовцы», – настаивала подруга юности. «Охота была со стариками возиться, – думала Мария Ивановна и тяжело вздыхала. – Нет, уж я как-нибудь одна доживу».

Пожилые мужчины Коровину не волновали. Она украдкой поглядывала на молоденьких парней. Тем, конечно, и в голову не приходило, что лифтерша смотрит на них женским взглядом. Они воспринимали ее как милую старушку. Симпатичных молодых людей в подъезде Мария Ивановна знала по именам. Она придирчиво оглядывала их подружек, а когда те женились – молодых жен. С особенным интересом и скрытой завистью она рассматривала девиц по утрам, когда молодые люди провожали их после совместно проведенной ночи.

Да, парнишка с фото похож на ее Веничку. Только волосики у него были потемней, улыбнулась воспоминаниям Коровина.

Девушек подъезда она тоже примечала, но больше таращилась на их ухажеров. Роман Марины Строковой с депутатом лифтерша понять не могла. Марина – привлекательная молодая женщина, по ее мнению, могла найти себе сверстника или мужчину лет на семь, ну на десять старше. Крутить с пожилым женатиком даже за интерес лифтерше казалось безумием. Хоть бы жил с ней каждый день, а то залетит на часок раз в неделю. Что это для такой молодой? Не ценят они свои годы. Состарятся, ни один мужик не взглянет. Так пользуйся, пока молодая, размышляла она.

Самой Коровиной стало казаться, что и она прожила жизнь зря. В восемнадцать выскочила замуж за очкарика-инженера. В институт не пошла, родить не родила. Кто из них был виноват, тогда установить не умели. Муж считал бесплодной ее. Он был хороший человек, но супружеские обязанности исполнял быстро и стеснительно. Что существует на свете секс, Коровина узнала после перестройки. При коммунистах о сексе не говорили. Узнала и поняла, чего лишилась. Поэтому и жалела она Строкову. А когда девушку убили, ни минуты не сомневалась, что ее гибель – результат женского недомыслия. Связалась с политиканом и получила. Этот Колесников ее и порешил. Небось депутат приревновал и натравил кругломордого помощника. А приревновал зря, к Марине молодые люди не захаживали. Только девицы. Вот та, фифа с фотографии майора, и другая, темненькая.

Вспомнив о второй подружке Марины, Коровина наконец поняла, откуда ей знакомо лицо юноши с фотографии. Тот походил на ее Венечку, а у Венечки была сестра. Мария Ивановна запамятовала, как звали сестру ее ухажера. «Вот и эта, темненькая, походила на парня с фото майора. Наверное, и она сестра паренька с фотографии, – подумала Коровина и испытала облегчение. Уж очень мучил ее портрет неизвестного парня, который кого-то так живо напоминал. – Позвоню милиционеру завтра. Сегодня уже поздно», – прикинула лифтерша и стала соображать, когда видела темненькую девушку в последний раз. Но сообразить не успела, пришла сменщица.

– Простите, Мария Ивановна, кошелек дома оставила. Пришлось дуре забывчивой возвращаться. Но вы не думайте, я отработаю. В следующую смену вы можете припоздать.

– Чего уж там. Мы пока живые, всякое случается. Здорова, и слава богу.

Коровина уложила женский журнал в большую хозяйственную сумку и заспешила домой. Отужинав и приняв душ, она улеглась в постель и раскрыла журнал на развороте. Теперь прочитать статью с интимным названием «Как продлить ваш оргазм» она могла не опасаясь, что ее уличат. Кроме нее самой, в квартире проживал только пегий кот Венечка. Но кастрированного кота советы женского журнала не интересовали.

…Петр Григорьевич вернулся на Петровку к концу рабочего дня и первым делом посетил «наружку». Слежка за сторожем в Переделкино никакой информации не дала. Старик с дачи не выходил и ни с кем не общался. Попросив посмотреть за ним еще сутки, подполковник направился к себе. В отделе он не застал ни одного сотрудника, кроме дежурившего на телефоне Гуськова. Лейтенант после знакомства с начальником у квартиры Крапивникова при виде Ерожина растягивал рот до ушей. Он тогда на вопрос подполковника: «Ты новенький?» – ответил: «Я старенький. Новенький вы». Петр Григорьевич это запомнил, и лейтенант получил прозвище.

– Привет, Старенький! Кукуешь один?

– Так точно, товарищ подполковник. Наши все в городе. Вас ждет полковник Шмаков, а в восемнадцать ноль-ноль – генерал Еремин.

Ерожин кивнул и, не заходя в кабинет, поднялся к экономистам.

– Я уж думал, не объявишься. – Шмаков по-деловому пожал руку коллеге и указал на кресло. – Везет мне с тобой, Ерожин, как дашь наколку, что-нибудь да обломится.

– Такая у меня планида, – повинился подполковник.

– Да, планида у тебя особая. Слушай про свою фирмочку. – Шмаков достал из ящика стола прозрачную папку, накинул на нос очки и, поверх них, прищурился на Ерожина. – «Пленэр» – это что-то вроде Летучего Голландца. Говорят, что есть, да никто не видел. А кто видел, тех нет….

– Загадочно излагаешь, полковник.

– Излагаю, как есть. «Пленэр» зарегистрирована ни больше ни меньше как во Владивостоке. Я связался с ребятами из Краевого управления. По адресу, указанному в регистрационном листе, сотрудников фирмы никогда не видели.

– А на дверях амбарный замок, – подсказал Ерожин.

– Вроде того. Появляется там изредка одна гражданка, Кутепова Инна Григорьевна. Она числится бухгалтером компании. Наняли ее полтора года назад через Интернет. Директора женщина в глаза не видала. Она получает пять тысяч рублей в месяц зарплаты и поквартально посещает налоговую инспекцию. Отчеты фирмы бухгалтер тоже получает по Интернету. Налоги платит копеечные, поскольку Приморье – зона свободного предпринимательства. Понимаешь, денежки они крутят в Москве, а налоги отстегивают в свободной зоне.

– Чего же тут не понять… – улыбнулся Ерожин. Шмаков удовлетворенно хмыкнул и продолжил:

– Работает бухгалтерша с банком «Восток». Приморцы копнули этот банк, и выплыла следующее информация. Содержит странную фирмочку московская страховая компания «Забота». Это, так сказать, дочернее предприятие. Наш отдел «Забота» эта очень заинтересовала. Но я не хочу тебе мешать и без твоего ведома шагов не предпринимал.

– И молодец, – похвалил Ерожин. – Я не против твоих шагов. Только начни, пожалуйста, с одной детали. Меня интересуют господа, застраховавшие там свою жизнь. Хотелось бы без шума получить список фамилий и пару дней тишины. Я за эти два дня следствие надеюсь продвинуть. А потом подключай всю свою артиллерию, они твои.

– По рукам, – улыбнулся Шмаков. – Завтра после обеда список получишь. А сейчас вот тебе адрес «Заботы» и данные на ее руководство. Страховая компания по статусу закрытое акционерное общество.

Ерожин взял листок и с любопытством ознакомился с его содержанием. Директором страховой компании значился гражданин Пеньков Федор Александрович, далее шли фамилии сотрудников, акционеров. Были и сведения о финансах. Попрощавшись со Шмаковым, Петр Григорьевич спустился к себе. Возле кабинета его ждал Волков.

– Заходи, Тимофей. Пора посчитать наших баранов.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, – вздохнул майор, усаживаясь в кресло.

– Выкладывай свои дрова по порядку.

– Как я уже докладывал, телеграмму из Питера давала жена Вольновича. Он факт отправки отрицает. Это довольно глупо со стороны человека с адвокатской профессией. Должен же понимать – докопаемдя.

– Как сказать. Он уверен, что следствие в Питере проведут формально. Телеграмму он сам не давал. Подписи на ней нет. А что тебе попался наблюдательный телеграфист, это чистое везение. При таком количестве клиентов они редко запоминают лица.

– Допустим. Из текста телеграммы мы знаем, что Вольнович накануне рокового дня затевал нечто опасное. Папаша в курсе этой затеи, если не ее соучастник. Возможно, мальчишка поторопился, не послушав родителя, высунулся, и его убили.

– Хорошо мыслишь, – поддержал Ерожин: – Только, я думаю, не успел он послушать, телеграммка пришла позже. Ты медицинское заключение получил?

– Да, баллисты версию самоубийства исключают. Вольновича застрелили спящим.

– Показывал фото Вольновича лифтерше в доме Колесникова?

– Показывал. Она его не узнала, но…

– Чего замолчал, договаривай.

– Слишком долго вертела карточку в руках. Сказала, что лицо ей кого-то напоминает. Чуть ли ни ухажера юности. Но назвать никого конкретно не смогла.

– Или не захотела?

– Не думаю. Коровина старается помочь. Я это чувствую.

Ерожин встал и прошелся по кабинету.

– А что Сенаторша?

– Сегодня к ней прилетел «спонсор» из Штатов. Она с ним упорхнула. Сейчас ужинают в «Русской избе» на Рублевке.

– Маслов так и недопетрил, как ее упустил?

– Маслов нет. Но у меня одна мыслишка появилась. Может, дурь…

– Выкладывай. И дурь иногда пользу приносит, – ободрил майора подполковник.

– Вы же не случайно прокрутили фрагмент телефонного разговора Сенаторши?

– Зацепило?

– Не то что зацепило, а шевелить мозгами заставило. Можно еще разок кассету послушать?

– Зачем? Я тебе могу и так пересказать. «Машенка, дэвочка моя. Я позвоню пятый раз. Почему не говоришь с Микоэлом? Микоэл скучает». И ответ Сенаторши: «Микки, я все время дома. Наверное, что-то с телефоном не так. Где ты, милый?»

– Ну и память! – восхитился Волков.

– А ты надеялся на мой старческий маразм?

– Ну зачем так, Петр Григорьевич. У вас много дел… – смутился Тимофей.

– Замнем, давай свою мыслишку, – поторопил Ерожин.

– Сенаторша говорит, что из дома не выходила. Это подтверждает и Маслов. Значит, была внутри, но телефона не слышала.

– Пока излагаешь убедительно, – кивнул Петр Григорьевич. – Чеши дальше.

– В деле Вольновича подозрительно выглядит балконная лоджия. По моей версии, убийца ушел через нее. Я осмотрел дом Сенаторши. По архитектуре тот же проект, что и у Вольновича, – на соседний балкон перешагнуть ничего не стоит. Что если Сенаторша гостила у соседки и вышла из ее квартиры. Это объясняет, почему Маслов ее упустил.

– Я тоже об этом подумал. Но ты сказал, что дверь Вольновича и отсутствующих Майковых на одной лестничной площадке. За площадкой ребята следили. Как они могли упустить Хлебникову?

– Я проверил. Дело в том, что Вольнович жил в первом подъезде. Сенаторша же снимает квартиру в третьем. А соседний балкон относится к квартире четвертого подъезда, – пояснил майор.

– Кто с Сенаторшей соседствует, выяснил?

– Да, одинокая молодая мамочка с грудным младенцем. Она выставляет чадо в коляске на балкон. Ребетенок таким образом вроде как гуляет. Зовут мамочку Сосновская Ирина Петровна.

– Ирочку надо навестить, – ухмыльнулся Ерожин.

– Думаете, она выложит, что Сенаторша ходит к ней через балкон?

– А почему нет? Если Сосновская просто соседка, зачем ей скрывать такие вещи. А вот Сенаторшу своим любопытством мы можем спугнуть. Боится чего-то наша птичка.

– Нас и боится. Иначе зачем ей от слежки уходить?

– Пока мы точно не знаем, кого она боится. И ее подружка, которая от нас ушла, тоже. Эта девица больше не появлялась?

– Нет.

– Ладно. Давай вернемся к нашим баранам, – Ерожин уселся в кресло. – Что мы имеем на сегодняшний день?

– Геннадий Вольнович и Сенаторша оба из Перми. Отец Вольновича утверждает, что Хлебниковы ему не знакомы. Но папаша один раз уже соврал, почему мы должны ему верить? К тому же мамаша Сенаторши проболталась, что Геннадий с Машей учились в одной школе, и, вполне возможно, девушка была в Гену влюблена. Имеем право допустить, что их прежнее знакомство в Москве возобновилось. Согласны?

– Вполне, – кивнул подполковник. – Но ты забыл депутата. Он тоже из Перми.

– Убить Марину своими руками он не мог. Его не было в Москве.

– Мог заказать и Марину, и Вольновича. Ты же сам ведешь к тому, что оба убийства связаны пермской темой.

– Да, я много думал об этом, – признался Волков.

– Давай развивать твою мысль дальше. Сенаторша рвет с убитой Мариной Строковой примерно за месяц до убийства. Строкова с Геннадием знакома. Этот факт, кажется, и Вольнович старший не отрицал?

– Почти не отрицал. Сказал общие слова. «Семья с такой фамилией в Перми проживала».

– Кстати, где он сам был в день убийства Строковой?

– Я не спрашивал, – растерялся следователь. – Наверное, в Питере…

– Спроси и проверь.

– Так точно, товарищ подполковник.

– Отставить, майор, – поморщился шеф.

– Простите, Петр Григорьевич, я без подтекста.

– Проехали, – отмахнулся начальник. – Итак, у нас образуется веселая компания: Вольнович-старший, его сынок Гена и две красотки – Маша Хлебникова и Марина Строкова. Плюс две незнакомки. Одна – подружка Сенаторши, которая от вас ушла. И вторая цветочница соседей Вольновича. Двое из этой компашки уже на том свете. Не боится ли Сенаторша стать третьей?

– Пока не могу ответить на ваш вопрос.

– Очень мне не нравится девица, что поливала цветочки у Майковых. По твоим словам, ключа ей никто не давал. Откуда она взялась?

– И на этот вопрос у меня пока ответа нет. Ее видела старушка, соседка Вольновича. Но бабуля старенькая, может и напутать.

– Вот уж не верю, – покачал головой Ерожин. – Старушки тем и живут, что подсматривают чужую жизнь. Своя у них в прошлом. Я бы учел эту девицу и вставил ее в наш список….

– Но вы упустили из вида Колесникова. Пока он подозреваемый номер один, – напомнил о своей версии Волков.

– Колесников сидит, это прекрасное алиби. Убить Вольновича он не был в состоянии физически. Пусть пока сидит. Без него разобраться легче.

– Продолжаете сомневаться, что он убийца?

– Вы подружку Сенаторши найдите и цветочницу заодно, они могут быть связаны с делом.

Ерожин посмотрел на часы. Стрелки показывали без двух минут шесть. Опаздывать на прием к генералу Ерожин права не имел. Петр Григорьевич надел пиджак и, не отпуская Волкова, вышел из кабинета.

– Ждут и нервничают.

Завидев в приемной моложавого начальника отдела, Лиза с облегчением вздохнула. Ерожин подмигнул секретарше и решительно распахнул двойные двери. За огромным письменным столом Петр Григорьевич увидел, кроме хозяина кабинета, еще одного мужчину. Лицо этого мужчины подполковнику показалось знакомым, и он стал припоминать откуда.

– Присаживайся и знакомься. Сам депутат Анатолий Семенович Логинов, собственной персоной. Оказал нам честь.

Петр Григорьевич понял, почему ему знакомо лицо Логинова. Его часто показывали по телевизору.

– Вот вы какой, – высокий гость быстро оглядел подполковника и протянул руку.

– Какой? – не понял Ерожин.

– Молодой, подтянутый, в глазах сталь. Прямо киногерой.

– Спасибо, но видимо, не эти качества явились причиной нашей встречи.

– Хватит церемоний Анатолий Семенович человек занятой, государственный, да и у меня работы хватает. Давайте к делу. Господина Логинова беспокоит судьба его помощника. Ты, подполковник, обещал мне разобраться. – Генерал не мигая уставился на подчиненного. Не сводил глаз с Ерожина и депутат.

– Я обещал отчитаться в пятницу. А сегодня в стране четверг.

– Не валяй дурака, подполковник. Сейчас уже шесть вечера. Что тебе даст одна ночь? – грозно поинтересовался заместитель начальника Управления.

– Не ночь, а сутки. Я не обещал докладывать утром. Но раз вы настаиваете, кое-что могу сообщить.

– Вот и сообщи, – приказал генерал. Ерожин понял по тону, что сердитость начальства рассчитана на важного гостя.

– Что бы вы хотели услышать? – обратился он к депутату.

– Мне кажется, это и так ясно. Я уверен, что мой помощник никого не убивал. Если у следователя другое мнение, докажите. Генерал заверил меня, что вы опытный, талантливый работник и до правды докопаетесь.

– Докопаемся. Лично я считаю, что ваш помощник Марину Строкову не убивал, – твердо заявил Ерожин.

– Тогда какого черта вы его держите под стражей?! – Логинов от возмущения даже с кресла вскочил.

– Держим, потому что он один из подозреваемых. Против него есть серьезные улики.

– Колесников один из подозреваемых. Хорошо, откройте следственный секрет депутату Думы, кого из других подозреваемых вы посадили в тюрьму, – продолжал негодовать народный избранник.

– Пока задержан только он.

Логинов развел руками и снова занял свое место в кресле.

– Поймите, арест помощника бросает тень на меня. А значит, и на всю Думу. Я не могу, не имею права с этим мириться. Это большая политика, подполковник.

– Я не политик, а милиционер. Колесников в этой истории замешан. Если я найду убийцу, откроются и мотивы. Предполагаю, что мотивы преступления смогут бросить на вашу безупречную репутацию еще большую тень, – не удержался от намека Ерожин.

– Вы мне угрожаете? – прошипел депутат.

– Подполковник, вы много себе позволяете. По вашим словам, Колесников не убийца. Выпустите его под подписку и добивайте ваше расследование. – Генерал явно старался снять напряжение.

– Афанасий Борисович, в интересах следствия еще несколько дней подержать подозреваемого под стражей.

– Я в присутствии депутата Государственной думы спрашиваю вас как начальника отдела: когда вы доложите конкретно о вине или невиновности гражданина Колесникова?

– Я обещал доложить в пятницу. Завтра в это время буду к этому готов.

Генерал с депутатом одновременно посмотрели на часы.

– Хорошо. Идите работайте, подполковник, – разрешил Еремин.

Петр Григорьевич вышел из приемной и с облегчением вздохнул. У него оставались сутки. Дав подобное обещание, проколоться означало опозориться. Ерожин вернулся к себе. Тимофей ждал его, нервно прогуливаясь по кабинету.

– Мы не договорили, Петр Григорьевич…

– Разговоры отставить. Свяжись с Масловым и держите меня в курсе передвижений Сенаторши. Я еду к молодой мамаше, – приказал Ерожин и, оставив озадаченного майора, исчез.

До Смоленской набережной он добрался к семи. По дороге прихватил три алые розочки и шоколадку. Возле подъезда связался с Волковым. Сенаторша со своим заокеанским кавалером только приступила к ужину. Ерожин поднялся на лифте и позволил в стальную дверь.

– Кто там? – услышал он низкий грудной голос.

– Откройте, Ирочка. – Оскалился подполковник, демонстрируя в дверной глазок помимо оскала еще и цветочки. За дверью па минуту затихли, затем послышалась возня с замком, и дверь приоткрылась.

– Здравствуйте, Ирочка. Меня зовут Петр, я подполковник милиции. – Вручив женщине букет с плиткой шоколада, визитер полез в карман на удостоверением.

– Разве мы знакомы? – растерялась молодая хозяйка, принимая дары.

– Уже да, – продолжал скалиться Ерожин. – Вы позволите войти?

– Входите, но у меня не убрано. А вы с цветами… – Сосновская покраснела. – Я сегодня гостей не ждала.

– Я не совсем гость. Но явиться, даже по делу, к такой очаровательной молодой женщине без пустякового презента не решился.

– Проходите. Но если можно, я вас приму на кухне. Кабосик только заснул, – продолжала стесняться Ира. – Какие прекрасные цветы….

– Кабосик, это кто?

– Мой сынок Костенька. Вы раздевайтесь, а я пока поставлю розы в воду.

– Не будем будить Костю-Кабосика, – согласился Ерожин, снимая куртку.

Кухня Сосновской оказалось довольно обширной, но гладильная доска, ворох пеленок и коробки с памперсами пространство ограничивали. Хозяйка освободила для гостя стул от недоглаженного белья, а сама пристроилась на табуретке. Розовенький халатик приоткрывал аппетитную грудь, и Ерожин Кабосику позавидовал.

– Могу выдать чаю с печеньем или кофе с сыром, – предложила Сосновская.

– А чай с сыром можно? – поинтересовался подполковник.

– Это даже проще, – кивнула Ира и включила скоростной чайник. – У вас ко мне дело?

– Так и чешется язык соврать, что пришел познакомиться с красивой леди, но, к сожалению, вы правы. Мне нужна ваша помощь.

– Чем может помочь бравому офицеру одинокая мать? – улыбнулась Ирочка, выразительно стрельнув глазами в гостя. Первая поклевка, отметил Ерожин.

– Даже не знаю, как начать. Давайте сперва попьем чаю, а потом поговорим. При виде красавицы у меня мысли разбежались. Я не могу понять, как такая женщина осталась одна с Кабосиком? Он что, идиот?

– Это я идиотка. Он нормальный. Влюбилась в своего преподавателя. Он женат. А ребенка я решила оставить. Отец и не знает о существовании мальчика. Видите, вполне банальная история.

– Вся жизнь, состоит из банальных историй. Но вы надолго одна не останетесь. Это я вам говорю, а у меня на женщин глаз верный.

Ира смущенно поправила халатик и налила гостю чаю.

– Вы настоящий мужчина. Я и не знала, что милиционеры бывают галантными.

– Случается. Трудно одной?

– Да нет. Папа с мамой помогают. Отец деньгами, а мама два раза в неделю по выходным берет Кабосика на себя. Они меня увозят с ребенком. Я в родительском доме, как в санатории.

– Ну это два дня, а остальные? Допустим, я бы пригласил вас погулять? Вы же не можете бросить сына.

– У меня балкон. Я ребенка на несколько часов выставляю и, когда Маша дома, могу выйти.

– Маша – это кто? – Петр Григорьевич постарался выразить полное равнодушие, но глаза у него загорелись.

– У нас с Машей балконы смежные. Она за мальчиком присматривает. Даже покормит. Я ей тут питание оставляю.

– Маша – ваша соседка? – наивно переспросил гость.

– Я же сказала, по балкону. Подъезды у нас, к сожалению, разные. Но Маша, чтобы не ходить по лестницам, перешагивает заборчик. Это не трудно. А балконную дверь ни она, ни я не запираем.

– Нетрудно, если ваша соседка молодая, – согласился Ерожин.

– Маша моя ровесница. У нас и судьбы похожи, она тоже с женатиком связалась. Он, правда, иностранец, но какая разница… – Хозяйка вздохнула и подлила Ерожину чаю. – Что мы все обо мне. У вас дело, так не теряйте на меня время.

– Да, Ирочка, придется открыть вам тайну. Но вы должны дать мне слово, что больше никто о нашем разговоре не узнает.

– Ой, что-нибудь страшное? – Глаза Сосновской выразили плохо скрываемый восторг.

«А ты любишь тайны, девочка», – подумал Ерожин и решился на импровизацию. – Дело как раз в вашей соседке.

– В Маше?

– Нет, в ее приятеле американце. – Ерожин перешел на шепот: – Мы подозреваем, что он агент ЦРУ.

– Не может быть. Он же конгрессмен, – также шепотом возразила Ира.

– Разведчики часто совмещают публичную службу со своим основным делом. Вы слышали о прикрытии, легенде? Это в разведке нормальная вещь.

– Слышала. – Ира смотрела на Ерожина во все глаза. Она любила читать детективы, но никогда и не мечтала стать их героиней.

– Вот и хорошо, что слышали. Мы не можем его задержать и проверить именно потому, что он конгрессмен. И я решил обратиться к вам с просьбой.

– Что я должна сделать? – еле слышно выдохнула Сосновская.

– Вы делать ничего не должны. Пустите меня забраться в квартиру Маши через ваш балкон. Можете меня сопровождать, так надежнее. Мы вдвоем посмотрим, не оставил ли американец улик. Одна голова хорошо, а две лучше. Он ведь приехал к Маше с вещами?

– Да, с чемоданом. А вдруг они придут?

– Нас предупредят сотрудники. За американцем установлена слежка. Сейчас они ужинают в загородном ресторане.

– Ой, а это не опасно?

– Это не опасно, это незаконно. Но другого пути уличить шпиона у нас нет.

– Я согласна.

– Тогда вперед. – Ерожин достал телефон и связался с Волковым: – Майор, наши голубки воркуют?

– Конгрессмен под градусом. Сенаторша не пьет, очень напряжена и, кажется, собралась куда-то звонить.

– Как только они выйдут из ресторана, дайте мне знать. – Подполковник не успел убрать мобильник, как в квартире Сосновской раздался звонок. Ира извинилась и вскочила к телефону.

– Если это Маша, обо мне ни слова. – Ерожин придержал Сосновскую за локоть. – Поняла?

Ира кивнула. Звонила действительно ее соседка. Сосновская Ерожина не выдала.

– Что она хотела?

– Я не поняла. Сказала, что просто так позвонила. Спрашивала, все ли в порядке.

– Молодец, Ирочка. У тебя есть резиновые перчатки?

– Есть.

– Выдай мне на прокат.

– Это чтобы не оставлять отпечатков? – догадалась Сосновская.

– Умница, – похвалил Ерожин и, распечатав комплект, старательно натянул резину на обе руки.

– Мне тоже надеть?

– Не надо. Во-первых, ты ничего трогать не будешь, а во-вторых, ты ведь бывала в ее квартире?

– Да, часто.

– Значит, твои «пальчики» легко объяснить… Пошли?

– Пошли, только тихо. Чтобы Кабосик не проснулся.

Ребенок спал в комнате, еле слышно причмокивая соской. Ерожин взял Ирину за руку, и они на цыпочках проследовали к балкону. Почти всю его площадь занимала детская коляска. Перебраться к соседке оказалось делом минуты. Ерожин опасался, что Сенаторша свою дверь на этот раз заперла изнутри, но, к его удовольствию, опасения не подтвердились. Квартира Хлебниковой состояла из двух комнат, гостиной и спальни. Ерожин решил начать со спальни.

– Вот его чемодан, – шепнула Ирина, указывая на внушительный кожаный баул, снабженный колесиками.

Чемодан стоял полуоткрытый, из него свешивался галстук. К удивлению Сосновской, подполковник к чемодану американца большого интереса не проявил. Оставил он без внимания и новую шубу с биркой заокеанского магазина. Длинный декоративный мех смотрелся эффектно. Но подполковник понял, что перед ним синтетика, и сделал вывод, что на подарке любимой конгрессмен сэкономил. Шуба валялась на кресле, рядом с чемоданом. Разделась, примерила шубку и прыгнула к Микки в койку, представил себе ход событий Ерожин, еще раз оглядел комнату и, шагнув к постели, заглянул под подушки. Широкая двуспальная кровать из розового дерева осталась не прибранной. На помятом белье без труда читались следы бурной встречи любовников. Ира их тоже отметила и густо покраснела.

– Ты очень красивая, – Шепнул Петр, не отрываясь от дела.

Под подушками он, кроме ночной рубашки и пакета от презервативов, ничего не обнаружил и открыл платяной шкаф. Наряды Сенаторши громоздились на вешалках без всякого порядка. Петр Григорьевич методично пересмотрел вещи, затем взял пуфик, снял ботинки и, встав на него, заглянул на шкаф. Но и там, кроме пыли, не увидел ничего. Покончив со спальней, взял Ирину за руку и повел в ванную. На крючке, возле раковины, весел шикарный стеганый мужской халат.

– Интимный туалет конгрессмена, – подмигнул Ерожин Сосновской.

Ира кивнула и замерла, продолжая наблюдать за поиском «шпионских» улик. В ее глазах смешались ужас, восторг и любопытство. Кремы и шампуни Ерожин тщательно пересмотрел, заглянул в нишу под ванной, пошарил там рукой и переместился к плетеной корзине для грязного белья. Он открыл ее, увидел вместительный целлофановый пакет и осторожно его извлек.

– Что это? – удивилась Сосновская.

– Сейчас поглядим. Так, парик, очки и перчатки. Полный джентльменский набор, – сообщил Ерожин и понял, что посетил квартиру не зря. Парик был черный и лохматый, а очки, обладая простыми стеклами, зрению помочь не могли. – Цветочница четы Майковых.

– Что вы сказали? – не поняла Ирина.

– Ничего, милая, это я так, – ответил Ерожин, спрятал все обратно в пакет и убрал его в корзину. – Пожалуй, больше ничего тут не найдешь.

– А чемодан американца? – напомнила Сосновская.

– Ладно, раз тебе так хочется, давай посмотрим. – И они вернулись в спальню.

Конгрессмен привез с собой с десяток сорочек, дорогой парфюм и много презервативов. Ерожин оттянул карман чемодана и увидел плоскую коробку с видеокассетой. Он добыл ее и повертел в руках. В уголке коробки имелась неброская надпись чернильным карандашом и рисунок, изображающий сердце, пронзенное стрелой. Такие рисунки любят оставлять малолетки на коре деревьев. Надпись Ерожина заинтересовала. По-русски начертаны были два имени – Марина и Толя. Между именами и красовалось пронзенное стрелой сердце. Ерожин запомнил, что телевизор в гостиной совмещен с видеомагнитофоном. Он поспешил туда и аккуратно вставил кассету в гнездо. Сосновская продолжала с детским любопытством наблюдать за манипуляциями подполковника. Экран засветился, по нему побежали штрихи и точки, затем появилось изображение.

– Это же порнография, – ужаснулась Ирина.

– Это мотив, – усмехнулся Ерожин, выключил приемник, вернул кассету в чемодан и позвонил Волкову.

– Сенаторшу ведите до ее дома и в подъезде берите. С группой захвата выезжай сам. Прозевать их нельзя.

– А что делать с конгрессменом?

– Берите обоих. И вызови следственную бригаду Надо провести обыск. Нельзя допустить, чтобы голубки впорхнули в квартиру без наших сотрудников.

– Как быть с ордером? Я не успею связаться с прокуратурой.

– Ордер подпишу сам.

– Но это же…

– Знаю, – перебил Ерожин. – Ответственность беру на себя. Жду вас у Ирины Владимировны Сосновской.

Вернулись они тем же путем. Кабосик продолжал чмокать соской. Сосновская остановилась возле ребенка и поправила одеяльце. Ерожин посмотрел на молодую маму и на цыпочках проследовал в кухню.

– Что мы будем делать? – спросила Ирина.

– Я бы выпил кофе.

– Вы что-то нашли? – Сосновская так и не поняла, что произошло.

– Я, девочка, нашел убийцу. А с твоей помощью и мотив преступления. Без настойчивой просьбы Ирины Прекрасной я бы трогать чемодан конгрессмена Соединенных Штатов Америки не решился.

– Американец кого-то убил? Он шпион?

– Он просто старый кобель. А убийца – твоя Маша.

– Не может быть?! Она такая хорошая. Кабосика кормила с ложечки…

– Лучше некуда, – согласился Ерожин.

– Что же теперь будет?

– Теперь будет обыск, а тебя пригласят в качестве понятой. Но не вздумай вякнуть, что была со мной в соседней квартире. А то оба сядем в тюрьму.

– За что? Мы же ничего не украли.

– За несанкционированное проникновение в частное жилище. Давай лучше пить кофе. – Ерожин стянул с себя резиновые перчатки и с удовольствием развалился на стуле. В квартире молодой женщины он уже чувствовал себя как дома.

Грыжин подмел полы, убрал в шкафчик помытую посуду и выключил компьютер. Рабочий день закончился, но супруга сегодня решила собрать «девичник», и Иван Григорьевич из офиса домой не торопился. Отсидеться в кабинете не удастся, а перспектива разбавлять мужским присутствием компанию «девиц», младшей из которых минуло шестьдесят семь, его не прельщала. Да и дамам без сердитого генерала вольготнее.

Сыскное бюро Ерожина без Ерожина обороты заметно сбавило. Интересных и коммерчески выгодных расследований пока не заказывали. Работали по мелочам. Но сегодня телефон не смолкал. Звонившие требовали Михеева, а того, как назло, на месте не было. До обеда появилось два клиента – пожилой завлаб из научного института и дамочка из частной гостиницы. Завлаб просил помочь с постоянным воровством в учреждении. Из трех комнат на его этаже систематически пропадали бумажники. Особенно после выдачи жалованья. Кражи среди своих – одно из самых гиблых и безнадежных дел. Грыжин объяснил, что подсадить к ним сотрудника и ждать, когда вор проявится, дело неблагодарное. Появление нового человека преступника насторожит, и он затаится. А платить сотруднику придется. Генерал проинструктировал клиента и отпустил его, не взяв за консультацию ни копейки. А у дамочки заказ принял.

Елена Григорьевна Воронцова на паях владела маленькой гостиницей в районе автовокзала. Гостиница предлагала постояльцам пять номеров. Три – на несколько коек, один – двухкоечный и «люкс». Основной контингент клиентов состоял из челноков. Они закупали в столице шмотки малым оптом и везли их на автобусах в провинциальные городки. Задерживались челноки в Москве на сутки, редко больше. Многие пользовались приютом маленького отеля неоднократно и стали как бы личными знакомыми Воронцовой.

Один из таких завсегдатаев, вполне солидный мужчина родом из Вологды, неделю назад остановился на два дня, взял «люкс», наполнил его товаром и исчез. Заявлять в милицию Воронцова опасалась. «Предположим, – рассуждала она, гость не смог предупредить о внезапном отъезде, и через день-другой вернется, а его уже милиция ищет. К тому же стоимость его товара во много раз перекрывает плату за проживание». Такие случаи в практике Елены Григорьевны уже бывали.

Глеб Михеев, сам уроженец Вологодской области, решился за дело земляка взяться. Он отправился вместе с Воронцовой на «Щелковскую» и до сих пор не проявился. А во второй половине дня началось. Телефон смолк только после семи.

Грыжин уселся за свой стол, добыл из кармана знаменитую фляжку с армянским коньяком «Ани», сделал большой глоток и застыл в ожидании приятного тепла в организме. Но не дождался. Снова зазвонил телефон. Опять директора подавай, подумал генерал и снял трубку. Но звонили не Михееву.

– Дядя Ваня, Петя не у вас? – Голос супруги Ерожина звучал тревожно.

– Нет, Наденька. Я сегодня твоего суженого вообще не видел. На него столько навешали, что и не продохнуть. А ты на работу звонила?

– Звонила. Прямой не отвечает, а беспокоить дежурного не хочу.

– По мобильному позвони.

– А вдруг помешаю? Ладно, дядя Ваня, я еще подожду. Если объявится, попросите сразу домой позвонить.

Грыжин пообещал и, положив трубку, снова глотнул из фляжки. За разговором с Надей он первый кайф упустил. Теперь долгожданное тепло приятно расплывалось по брюху, отражаясь на физиономий генерала блаженной улыбкой. Хоть последние несколько дней и не принесли интересной работы и заработка, Грыжин пребывал в прекрасном настроении. Услышав голос сына, он словно гору с плеч свалил. Николай после случившегося изменился. Он каждый день на полчаса заезжал к отцу в офис, а вчера привез жену с Никиткой к родителям на домашний ужин. Конверт с завещанием Николай порвал на мелкие кусочки и выбросил в мусоропровод. Галина Игнатьевна узнала обо всех перипетиях сына задним числом. Но она женским сердцем приняла весь ужас, перенесенный чадом в Переделкино, и смотрела на Николая, словно тот действительно поправился от неизлечимой болезни. Невестка тоже выглядела счастливой и похорошевшей. Дождалась мужика, посмеивался Иван Григорьевич, поглядывая на молодую женщину.

Грыжин решил последний раз глотнуть из фляжки, но ему снова помешал звонок. На сей раз звонил не телефон, а селектор парадного. Генерал включил домофон.

– Я хотел бы видеть господина Михеева, – услышал он гнусавый мужской голос.

– Директора нет. Есть его заместитель и главный консультант, – сообщил Грыжин басом.

– У меня дело. Можно войти?

– Коль дело, входите. – Грыжин пультом открыл дверь и поднялся навстречу посетителю.

В прихожей стоял упитанный бородатый мужик и с интересом оглядывал помещение.

– Здравствуйте. Мне дал наколку подполковник Ерожин. А вы кто?

– Иван Григорьевич Грыжин. Консультант сыскного бюро, а кто вы?

– Для друзей Дима Рогач. Для недругов Дмитрий Захарович. Я, бля, так влип, вы себе не представляете.

– Проходи, Рогач, и не лайся. Если я лаяться начну, будет хуже, – сурово предупредил Грыжин, пропуская толстяка в директорский кабинет.

– Не про вас ли мне Петр Григорьевич говорил? – почесал бороду посетитель.

– Смотря что говорил, – ответил Грыжин, указывая на кресло.

– Говорил, что у него есть старший друг, который умеет материться полчаса и ни разу не повторится.

– Брешет Петро. Но ты пришел не по мату соревноваться. Выкладывай.

– Я в машине зад отсидел. Можно постоять?

– Стой, – согласился Иван Григорьевич, – а я сяду. В моем возрасте задницу уже не отсидишь. Тренирована.

– Подполковник одну аферу раскручивает. – Рогач надвинулся животом на полированную столешницу и тяжело задышал. – Меня доктор ни за что к смерти приговорил. Я жизнь на пятьдесят штук «зеленых» застраховал. Хочу бабки назад получить. Петр Григорьевич сказал, что сам мне не помощник, потому что на казенной службе, а вашей конторе в масть.

– В курсе я этой истории, – кивнул генерал. – Ерожин меня предупреждал. Дело щекотливое, потому что ты сам жулик. Решил перед смертью деньгу зашибить. Последний бизнес на собственной шкуре провернуть.

– Ну и что? Я для престарелой мамаши старался.

– Забота о родителях похвальна. Но гарантий мы тебе не дадим.

– Подполковник предупредил, если страховая компания ни при чем, плакали мои бабульки. Но мне сдается, что они, бля, с доктором заодно.

– Вполне возможно. Заполняй бумагу, гони аванс. Будем работать.

– А сколько возьмете?

– Возьмем десять процентов от суммы. Ты сказал, пятьдесят тысяч? Значит, пять наших, из них тысяча в аванс. Не достанем твоих долларов у страховщиков, тысячу потеряешь. Думай, Рогач.

– Чего тут думать?

– Откуда я знаю, возможно, у тебя нет таких денег….

– Нету денег, привяжите к жопе веник. Там где пятьдесят, там и пятьдесят одна. Попал, бля, так попал. Давайте вашу бумагу.

– Сказал, не лайся, – проворчал Грыжин и полез в стол.

Договор с частным сыскным бюро Дмитрий Захарович составлял, высунув от усердия кончик языка:

– Грюны вам или Михееву?

– Финансами в нашей организации ведаю я. Поэтому выкладывай тысячу, и дело принято.

Рогач, сопя, извлек из глубин одежд толстый бумажник, долго отсчитывал, проверял, не слиплись ли бумажки, затем выложил доллары на стол.

– У меня к вам одно условие. Я первым получу со страховой компании.

– По этой афере ты у нас один, – удивился условию Грыжин.

– Пока, бля, один. Я уже с тремя связался. Их тоже приговорили. Они придут и приведут еще. Я потом понял, что мудак. Сделал широкий жест, дал на вас наколку.

– Где же ты их отыскал? – Грыжин понял, почему весь день обрывали телефон.

– «Где, где»? – Толстяк матюгнулся в рифму. – В конторе страховой компании. Они там мялись, выспрашивали, нельзя ли страховку аннулировать. Их на хер послали. Я скумекал, что мы братья по дури.

– Бери копию договора – и свободен. Появится информация, мы тебя найдем.

– Хотелось бы побыстрее, – вздохнул толстяк.

– Куда тебе спешить? Ты теперь не умираешь.

Проводив посетителя, Иван Григорьевич вернулся в кресло, немного посидел, раздумывая о странном деле, и решил, что условие бородатого клиента выполнит не до конца. Первым, если из страховой компании удастся вытянуть деньги, их получит его сын Николай. Придя к такому заключению, главный консультант вынул фляжку, одним глотком опустошил ее и покинул офис. Девичник, ожидавший генерала дома, теперь пугал его не так сильно.

В половине девятого Ерожин, бледный и помятый, уже сидел в своем кабинете. Вчера он добрался до дома в час ночи. Обиженная жена молча открыла дверь, не говоря ни слова вернулась в спальню, улеглась в кровать и отвернулась к стене. Ерожин долго подлизывался.

«Позвонить домой и сказать два слова можно в любой ситуации», – это были первые слова супруги. Петр понял, что лед тронулся, и сглупил. Рассказал, как сидел у молодой женщины и отчаянно с ней флиртовал. «Понимаешь, если бы она услышала, как я перед женой по мобильному все оправдываюсь, могло бы все полететь к черту. Я изображал кавалера». Сообщив это, честный супруг добился результата, обратного тому, на который рассчитывал. Жена в слезах вскочила с постели и убежала на кухню. Пришлось еще полчаса в красках описывать свои похождения. Наконец Надя сквозь слезы улыбнулась и соблаговолила согреть ужин. В постель они легли в половине третьего. Еще час ушел на закрепление супружеского мира. Уснули в начале пятого. А в семь завопили двойняшки…

– Товарищ подполковник, разрешите?

– Тимофей, сколько можно говорить? – поморщился Ерожин. – Не люблю я этой субординации. Заходи.

– Петр Григорьевич, кажется, все в жилу.

– Что в жилу? Я за ночь спал два часа. На лету ловить твои мысли не в состоянии.

– Мне позвонила лифтерша из дома Строковой. Она вспомнила, откуда ей знакома фотография Вольновича. Уверяет, что на фото его сестра. И самое интересное, что эта сестра посетила Марину поздно вечером, накануне убийства. Понимаете, что это значит?!

– Не совсем.

– Петр Григорьевич, проснитесь. Это, скорее всего, была Хлебникова в парике и очках.

– Погоди, Тимофей. Сенаторшу твоя лифтерша знает. При чем тут сестра Вольновича?

– Этого я и сам пока не понимаю. Но думаю, что Коровина путается. Лицо в парике старушке знакомо, вот ей и показалось….

– Вези Коровину и бабку с лестничной площадки Вольновича на опознание. Устроим маскарад. Проси Маслова подготовить трех девиц из Управления подходящей комплекции. Пускай раздобудут короткие черные парики.

– Хорошо, Петр Григорьевич. Отбыл выполнять?

– Выполняй. И про очки не забудь. Кстати, когда Медведенко выдаст заключения по вчерашнему обыску?

– Обещал к середине той недели.

– Поторопи, с париком, очками, перчатками и кассетой надо разобраться сегодня.

– Вы лучше сами к нему зайдите. Вам он не откажет.

– Хорошо, зайду. Дай сигаретку.

Оставшись в одиночестве, Ерожин выпустил колечко дыма и еще раз прокрутил в голове вчерашнее задержание. Все происходило вовсе не так комично, как он, подлизываясь после ночной задержки, представил жене.

Волков выполнил распоряжение начальника точно. Парочку взяли в подъезде. Но конгрессмен тут же потребовал представителя американского посольства. Хорошо, что квартира Сенаторши находилась рядом. Сотрудник консульской службы в сопровождении переводчика прибыл через двадцать минут. При обыске конгрессмен запретил открывать свой чемодан. Ерожин с трудом добился своего. Подполковнику пришлось три раза объяснять представителю консульской службы и самому конгрессмену, что лично американца ни в чем не подозревают. Ерожин не из ФСБ, а из милиции, и иностранные граждане в его компетенцию не входят. Русская приятельница Микоэла могла подложить в чемодан друга одну из улик. Поэтому чемодан необходимо просмотреть. Конгрессмен не смог скрыть удивления, когда в его вещах обнаружили кассету. Женатому политику огласка его московских похождений не сулила ничего хорошего. После странной находки он больше не выступал и при первой возможности поспешил удалиться.

Ерожин зевнул, встал из-за стола, потянулся и направился в туалет. Выбросив окурок, умылся холодной водой и посмотрел на себя в зеркало. Видок, как у алкаша после длительного загула, – оценил он свою внешность и побрел к экспертам.

– Медведенко, с меня бутылка коньяка. Хорошего коньяка. Сегодня получишь, – пообещал подполковник с порога.

– Очень много работы. Одних «пальчиков» на неделю. О сегодня не может быть и речи.

– Паричок, очочки, перчаточки и кассетка. Только эти вещи. Будь человеком.

– Подкуп должностного лица на рабочем месте, – усмехнулся эксперт. – Ладно, попробую. За взятку чего не сделаешь. Тащи коньяк.

– Так рано?

– У меня уже кое-что есть. Женские волосы, обнаруженные на постелях Хлебниковой и Вольновича, идентичны.

– Володя, ты – Бог! Еще раз тебе это говорю. Бегу за коньяком.

Ерожин вернулся к себе в кабинет и послал за презентом Вязова:

– Возьми бутылку для Медведенко и парочку для нас. Чую, будет повод.

– Вы уже получили зарплату? – удивился капитан, наблюдая, как шеф извлекает из бумажника несколько крупных купюр. – Обычно выдают после обеда.

– Ах, да, зарплата… Спасибо, что напомнил. Нет, Дима, это из старых запасов. За одно и получку обмоем…

– За одно с чем? У вас, случайно, не рождение?

– Это пока секрет, капитан. Чеши в магазин. И закусить прихвати.

– На сколько человек?

– На весь отдел. Сам посчитаешь.

Спровадив Вязова, подполковник достал лист бумаги и принялся чертить схему двойного убийства. Ерожин не сомневался, что Хлебникова вышла через квартиру Сосновской, на лестничной площадке напялила парик с очками, поехала к Вольновичу, провела с ним ночь, что подтверждали ее волосы в постели убитого, под утро пристрелила парня и вернулась в своем обличии. Оставался вопрос: почему именно в своем? Она могла так же в парике войти в соседний подъезд, на лестнице стянуть парик и незамеченной, через балкон соседки, пробраться к себе. А она поперлась в наглую через собственную дверь? Ответа у Ерожина пока не нашлось, но он надеялся в ходе допроса его получить. Встречаться с Сенаторшей до очной ставки не имело смысла. Одна из двух старушек, по мнению Ерожина, должна опознать Хлебникову в ее маскарадном прикиде. Тогда преступнице деваться будет некуда. Четкой схемы на бумаге не получалось. Оставались пробелы. Подполковник начал их подсчитывать, но помешал Шмаков.

– Привет, Ерожин, твое задание выполнено.

– Присаживайся, Валерий Андреевич. В ногах правды нет.

– Некогда, дружище, как поговаривал Мюллер. Вот тебе список господ, застраховавших жизнь в компании «Забота». Их около пятидесяти. Большинство договоров составлено в начале деятельности компании. Два года назад и позже. В последнее время таких единицы.

– Спасибо, полковник. За тобой – два дня паузы. Не мути у них пока воду. Извини, сегодняшний не в счет. Мне нужно отчитаться Еремину о другом деле. Страховщиками я займусь завтра.

– Завтра суббота. Отдохнуть не думаешь?

– Некогда, дружище, – усмехнулся Ерожин.

– Ну ладно, Штирлиц, успеха. – Шмаков пожал подполковнику руку и поспешил к себе.

Ерожин разложил перед собой листки с фамилиями «застрахованных смертников» и… уснул.

– Товарищ подполковник… – Волков попытался разбудить шефа негромким окликом, но тот крепко спал, откинувшись в кресле. Майор осторожно потряс спящего за плечо: – Петр Григорьевич…

– Да, что? – Ерожин открыл глаза и в полном недоумении уставился на подчиненного.

– Петр Григорьевич, бабушки Сенаторшу не опознали.

– Сколько же я спал? – спросил начальник отдела, стараясь привести мозги в порядок.

– Сейчас три. – Улыбнулся Волков.

– Господи, чего же вы меня раньше не разбудили? Я половину рабочего дня прокемарил.

– Не хотели. Вы же ночью не выспались.

– Заботливые вы мои. Мне сегодня генералу отчитываться.

– Отчитаетесь. До шести еще время есть.

– Ладно, проехали. Прости, сразу не врубился. Что там насчет бабулек?

– Ни лифтерша Коровина, ни соседка Вольновича Хлебникову не опознали. Говорят, прическа похожа, а лицо другое.

– Подожди, Тимофей, я морду ополосну. – Ерожин резво вскочил с кресла, быстро дошагал до туалета и нагнул голову под холодную струю воды. Затем растер свой белобрысый бобрик куском бумажного полотенца и вернулся в кабинет. – Теперь я живой. Давай вместе пошевелим извилинами. Бабки правы. Если бы в парике ходила Сенаторша, Маслов бы ее не упустил. Вот в чем дело…

– Как не упустил? – не понял Волков.

– Я не точно выразился. Он бы, наоборот, дважды ее упустил. Дважды, потому что не заметил бы ее возвращения. Сам подумай: незнакомая брюнетка в очках входит в соседний подъезд. Да он бы и не чухнулся.

– Пожалуй, вы правы. Но как объяснить похожую прическу?

– Я у Ирины Сосновской три с половиной часа на кухне просидел. Она все вспомнила. Сенаторша ушла накануне убийства Вольновича из квартиры Сосновской в восемь вечера. И больше они до утра не виделись, пока Сенаторша в одиннадцать не появилась на балконе. А без пятнадцати одиннадцать ее засек Маслов. Несла она пакет. Коля его помнит. Пакет с париком… – Ерожин быстро зашагал по кабинету, потом резко остановился перед майором: – Какой же я болван! Это так просто. Нет двойного убийства! Не ходила Хлебникова в черном парике! Это Вольнович переодевался девицей. Ты понимаешь, Волков?!

– Начинаю.

– И помада на его губах, и шампуни да бальзамы в ванной! Вызывай на допрос, – приказал Ерожин, потирая руки.

– Сенаторшу?

– Да нет, Колесникова. Теперь нам будет о чем с ним поговорить. А пока его привезут, айда зарплату получать и обедать.

Бирка на груди сообщала, что полненькую кассиршу зовут Лидией Осиповной Куриной. Женщина внимательно рассмотрела удостоверение незнакомого подполковника, сличила фото с оригиналом и начала быстро манипулировать на компьютере.

– Да, зарплата на вас начислена. Получите и распишитесь.

– И это все? – удивленно протянул Ерожин, расписываясь в бухгалтерской книге.

– Три семьсот. Вы еще неполные две недели работаете, а оклад у вас десять тысяч двести. Минус подоходный, пенсионный фонд. Тут все правильно, товарищ подполковник. Если хотите, можете уточнить в бухгалтерии… – терпеливо поясняла кассирша.

– Лидия Осиповна, как же я на триста долларов месяц жить стану? У меня семья, двое малышей, – растерялся Ерожин.

– Мы с мужем вдвоем на семь тысяч с тремя детьми умудряемся…

– Извините, я не прав. Спасибо, Лидия Осиповна.

На прощание кассирша опечаленного сотрудника успокоила:

– Не огорчайтесь, зато аванс уже полным получите.

В столовую Волков успел раньше и занял для них столик в углу. Петр Григорьевич взял себе привычный гуляш с салатом и присоединился к майору.

– Вот что, Тимофей, мы сейчас полопаем и чеши к спецам с фотографией Вольновича. Пусть они на компьюторе его девицей в парике нарисуют. Уверен, твои бабки эту «барышню» опознают. Не зря же лифтерша о сестренке Вольновича говорила.

– Что будем делать с Хлебниковой?

– Сенаторшу допросим после Колесникова. Уверен, стерва расколется. Теперь у нее шансов нет.

– Вы на меня не сердитесь, Петр Григорьевич?

– За что, майор? – Ерожин едва не поперхнулся.

– За то, что я, как баран, за версию Колесникова держался. Гнус он, конечно, этакая пакость…

– Да брось ты, Тимофей. Это же работа. А насчет гнуса я тебе вот что скажу. Гнусов на свете до хрена и больше. И если каждый гнус начнет убивать, приличных людей не останется вовсе. Мне встречались очень симпатичные убийцы. Они любили своих жен, обожали детей и опекали престарелых родителей. Банальное наблюдение, но верное. Нутро преступника – темный омут, только кажется, что туда легко заглянуть. Поэтому судить людей по их обаянию рискованно.

– Но вы же быстро разобрались.

– Я пришел позлее и посмотрел на дело свежим взглядом. Как бы со стороны. А ты влез в это дерьмо по шею с самого начала. Вот и вся разница….

– Как вы думаете, какую роль играет папаша Вольновича?

– Вот это ты узнаешь у Сенаторши. Недаром она ухлопала любовничка перед самым приездом адвоката.

– Вы сегодня хотите ее допросить?

– Нет, сегодня нам Колесникова хватит. Сенаторше спешить некуда. Она себе пожизненный отдых заработала. В понедельник с нее и начнем. Все равно день тяжелый.

– У меня к вам просьба, Петр Григорьевич. Допросите Колесникова сами. Не могу видеть его рожу, да еще перед ним оправдываться.

– Хорошо, Тимофей. Только оправдываться перед ним я тоже не буду. Месяц камеры он заслужил.

Колесникова привезли в шестнадцать тридцать. Ерожин с любопытством разглядывал сытого молодого мужика с угрюмым выражением круглого белесого лица.

– Здравствуйте, Влад Амбросьевич. Я начальник отдела по раскрытию убийств подполковник Ерожин. Вы знаете, что задержаны в связи с делом Марины Строковой?

– Не убивал я эту шлюху.

– Если бы вы с самого начала не врали, заводя своей ложью следствие в тупик, давно были бы на свободе. А вы врали. Вот за это и сидите под стражей, – спокойно возразил Ерожин.

– Что я врал? – Маленькие свинячие глазки Колесникова впились в подполковника.

– Вы были у Строковой утром семнадцатого августа. Это следует и из ваших показаний.

– Да, был.

– Вы своим ключом открыли дверь?

– Не помню.

– А вы вспомните. Это деталь важная.

– Чем она важная?

– Она тем важная, что Марина открыть вам дверь не могла, ее убили ночью.

– Я ее не убивал.

– Знаю. Но вы не заявили в милицию, увидев убитую девушку. Скрывая преступление, вы становитесь его соучастником.

Колесников опустил голову. Ерожин понял, что помощник депутата мучительно пытается найти оптимальный ответ:

– Да, я открыл дверь своим ключом.

– Уже теплее, – ободрил Ерожин. – Не спите, у меня мало времени…

– Что вы хотите услышать?

– Не морочьте голову, Колесников. Сейчас я включу магнитофон. Вы честно расскажете, что делали в квартире убитой, и пойдете домой. Убийцу Марины мы нашли.

– Почему я должен вам верить?

– Потому что, в отличие от вас, я не вру. И еще потому, что видеопленка, за которой вы приперлись к Строковой, у меня.

Колесников вздрогнул и снова ввинтил свои маленькие глазки в Ерожина.

– Покажите.

– Она у экспертов. В левом углу надпись «Марина – Толя» и сердечко, пронзенное стрелой.

– Мне ваши знаки ни о чем не говорят. Я кассету в руках не держал.

– А саму пленку видели?

– Допустим.

– На первых кадрах Логинов трахает Марину у зеркала. Затем она прыгает на него. Похоже?

– Я не имею права… это большая политика.

– Уж куда больше. Особенно когда Марина сверху.

– Всякий имеет право на личную жизнь. Спать с женщиной не преступление. Логинов Марину не убивал.

– Согласен. Ничего постыдного в желании трахать молоденькую девчонку и я не вижу. Вполне естественное мужское желание. И измена жене не уголовное преступление. Но не надо изображать народного благодетеля и влезать, как вы изволили выразиться, в большую политику. А ваш благодетель захотел и рыбку съесть, и все остальное. Это нехорошо. И защищать шефа вам не советую. У него теперь начнутся неприятности и без вас. Да и в карьере он вам уже не помощник.

– Ладно, включайте ваш магнитофон.

– Так бы сразу. – Ерожин нажал кнопку и кивнул: – Поехали.

– Строкова начала шантажировать Анатолия Семеновича. Она отсняла интимные сцены с ним и требовала полмиллиона долларов за пленку. Анатолий Семенович такой суммы не имел. Он попросил меня сторговаться со Строковой на тридцати тысячах. Эти деньги он мне выдал вместе с ключом от ее квартиры.

– По документам следствия, депутата в ночь убийства в Москве не было. Как вы могли с ним связаться?

– Наша встреча произошла тринадцатого августа, за три дня до моего визита к Марине, прямо перед вылетом хозяина в Прагу.

– Продолжайте.

– В десять утра семнадцатого августа я открыл дверь и вошел в квартиру Строковой. Она лежала в спальне с проломленным черепом. Я попытался найти пленку.

– Сколько времени вы пробыли в квартире убитой?

– Около часа. Я перерыл все, но пленки не нашел. Через неделю меня арестовали.

– В промежутке между посещением гражданки Строковой и арестом вы встречались с Логиновым?

– Да, мы встретились в «Шереметьево» двадцать первого августа. Хозяин только прилетел. Я вернул ему доллары.

– И рассказали, что видели в квартире?

– Да.

– Что посоветовал вам шеф?

– Он попросил не портить ему репутацию.

– Конкретнее. Он посоветовал скрыть увиденное?

– Да.

– По вашим словам, Марина продолжала лежать в своей квартире с проломленным черепом, и депутат знал об этом.

– Мы оба не в курсе, когда тело обнаружили.

– За свое молчание вы деньги с Логинова взяли?

– Я не буду отвечать на этот вопрос.

– На что вы надеялись, продолжая скрывать правду? По количеству улик, оставленных вами на месте происшествия, включая показания лифтерши, любой суд признал бы вас виновным в убийстве.

– Мне обещали помощь.

– Логинов?

– Да.

– Каким образом?

– Этого я не знаю. Но у Анатолия Семеновича связи на самом верху.

– Больше у меня вопросов к вам нет. Вы обвиняетесь в сокрытии преступления и в даче ложных показаний. Я вас освобождаю до суда под подписку о невыезде. – Ерожин выключил магнитофон. – Ознакомьтесь с постановлением и распишитесь.

– При аресте у меня отобрали мобильный телефон, бумажник и деньги. Тясяча семьсот двадцать пять рублями и сто долларов одной купюрой. И еще ручные часы с брелком в виде русалки, перламутровую расческу и зажигалку «Ронсон».

– Вещи получите у дежурного изолятора.

– Вы же сказали, что меня освободят?

– Вас освободят завтра утром. А пока возвращайтесь в камеру.

– Почему не сейчас?

– Желаешь знать? Пожалуйста. В шесть вечера депутат посетит Управление. Мне не нужно, гнида, чтобы ты успел проинформировать Логинова о своих показаниях до его визита к нам. Удовлетворен? – И Ерожин вызвал охрану.

После допроса Колесникова Петру Григорьевичу захотелось помыть руки, хотя он с Владом Амбросьевичем за руку не здоровался. До встречи с начальством оставалось немногим более часа. «Пора навестить экспертов», – подумал Ерожин и, спрятав в карман пленку с записью допроса, направился к двери. На пороге его остановил телефонный зуммер.

– Петро, тут нас твои «смертники» задолбали. – Бас Грыжина звучал жалобно.

– Погоди денек, Иван Григорьевич. Завтра приеду в бюро, все обсудим. Мне через час к начальству с докладом. Надо фишки подбить.

– До завтра потерпим. Только не обмани. Такого наплыва я, Петро, на Чистых прудах не помню.

Не успел Ерожин положить трубку, как зазвонил внутренний.

– Товарищ подполковник, вы не забыли? Генерал вас ждет в восемнадцать ноль-ноль. Депутат Логинов уже звонил, – беспокоилась Лиза.

– Лизочка, не волнуйтесь. В шесть буду, как штык. – Успокоив секретаршу, Ерожин попытался собраться с мыслями для доклада.

– Петр Григорьевич, я все сделал. – На пороге стоял Дима Вязов и ел начальство глазами.

– Что сделал?

– Две бутылки коньяка и закусь на весь отдел, – доложил капитан. – Когда прикажите начинать?

– Я сейчас из кабинета уйду, а ты раскладывай провизию, ставь рюмки и проследи, чтобы никто после шести домой не свалил. Вернусь от генерала и начнем.

– Разрешите выполнять?

– Разрешаю, – усмехнулся Ерожин и снова услышал телефонный звонок: – Слушаю.

– Можно Петра Григорьевича? – Приятный девичий голос звучал нежно и незнакомо.

– Я самый.

– Петр Григорьевич, вы меня не узнаете?

– Пока нет.

– Я Наташа, племянница ваших друзей…

Мозг подполковника с трудом переваривал информационный поток дня. Он готовился к отчету генералу, держал в голове десятки фамилий «смертников» по делу страховой компании, пытался осмыслить, какое отношение имеет Протопелин-Глухов к убийству Крапивникова, ждал заключения криминалистов по парику и перчаткам Сенаторши… и про Наташу забыл.

– Напомните, пожалуйста, обстоятельства нашего знакомства, – вздохнув, попросил он звонившую.

– Вы пришли к дяде, мы пили чай, и вы предложили погулять со мной по Москве. Я из Ростова…

– Ах, Наташенька! – воскликнул Ерожин. – Конечно, помню. Я эти выходные работаю и попросил свою жену Надю погулять с вами по городу. Позвоните ей. – И верный супруг продиктовал номер своего домашнего телефона.

– Спасибо, я подумаю, – сухо ответила девушка и положила трубку. Подполковник понял, что прелестная ростовчанка его жене звонить не станет, и направился к экспертам.

– Опохмелиться бы, – встретил его Медведенко.

– Это еще с чего?

– С коньячка вашей милости. Утром откушали и теперь головка бобо.

– Ладно, не томи душу. – Ерожин пребывал в цейтноте, и чувство юмора у него тормозило.

– По паричку и очочкам. Там «пальчики» и волосики Вольновича. А вот на видеокассете полный джентльменский набор. От покойной Строковой до Хлебниковой, но больше всех наследил своими лапами Вольнович. Перчатки требуют более длительной работы. Но волоски от них были обнаружены на ручке балконной двери соседей Вольновича, Майковых. Вы довольны?

– Спасибо, Володя. Век не забуду.

– Я тоже. Коньяк был не фуфловый. Я себе такой и с получки уже лет десять не покупал.

– С вашей получки я бы тоже не купил. От прежней жизни немного деньжат осталось. Сегодня первую зарплату получил и не знаю, как жене сказать, – пожаловался Ерожин. – В своем бюро я за неделю больше зарабатывал…

– Ничего, привыкните, – успокоил Медведенко. – Зато на державной службе. Побольше патриотизма, подполковник.

– Кассету я заберу. Мне она сегодня понадобится, Еремину на ковер понесу. – Петр Григорьевич потянулся к видеофильму, но Медведенко кассету не отдал:

– Вы уже делаете ноги? Нет, господин начальник отдела, так не гоже. Поделитесь с экспертами. Вы, кажется, не без нашей помощи это дельце раскрутили? – Из комнаты подступили еще двое экспертов – старший лейтенант Ларин и капитан Воронова.

– Рано, коллеги. Допросит Волков убийцу, тогда и поделимся.

– Нам рано, а генералу как раз? – Эксперты встали у двери, загородив выход.

– Вот достали! У меня времени нет, – отбивался Ерожин. – В шесть меня генерал ждет.

– А вы коротенько, самую суть. Мы же не лаптем щи хлебаем, поймем, – попросила криминалист Воронова.

– Нам про помощника депутата интересно, – подал голос Ларин. После конфуза при обыске квартиры Крапивникова он Ерожина стеснялся, но в своем коллективе осмелел.

– Уважьте Галочку, подполковник. Она вам копию фильма готовила. Смущалась, бедная, пока писала вашу порнуху, – не отставал Медведенко.

Воронова кивнула:

– Да, я женщина честная, целомудренная. Пленка нанесла ущерб моей нравственности. И мужик там противный. Я бы такому не дала. В порядке компенсации вы должны поделиться результатами следствия.

Ерожин хмыкнул, с интересом оглядел капитана с ног до головы и сдался:

– Колесников Марину не убивал. Ее убил Вольнович, напялив женский парик. А Вольновича пристрелила Машенька Хлебникова по кличке Сенаторша. Надеюсь, теперь Галочка довольна, и я могу идти?

– Петр Григорьевич, хотелось бы немного подробнее. Мы, женщины, народ любопытный. Пленочка-то любовная. А вы про любовь ни слова… И нечего смотреть на часы. У вас еще до свидания с начальством двадцать минут.

– Про любовь так про любовь, – согласился Ерожин. – Из города Перми завоевывать столицу приехали две подружки. Одна из них везла в клювике письмо отца, отставного подполковника авиации, к его другу и бывшему земляку, преуспевшему в большой политике. Народный депутат принял участие в судьбе дочери земляка. Он снял ей квартиру, накупил шмоток и дал деньжат на карманные расходы. Золушка быстро превратилась в принцессу, и все шло, как в рождественской сказке. Но вот беда, девчушке проломили череп. Наш доблестный майор Волков быстро вычислил связи большого политика. Самым неприятным из окружения депутата ему показался Колесников. Майор предъявил фото Колесникова лифтерше в доме убитой, и та по фотографии его опознала. По времени визит совпадал с датой смерти, и помощника арестовали. Господин Логинов, давая показания, сообщил, что по-отечески помогает дочери земляка обустроиться в Москве. На самом деле Анародный избранник трахнул дочку друга, а потом взял ее на содержание. Что в его положении аморально, но уголовно не наказуемо. Он, видно, считал, что смазливая провинциалка будет дрожать от счастья, раз ее трахает такой уважаемый кобель. Но девчушка оказалось шустрой и при помощи своих приятелей Геннадия Вольновича и Марии Хлебниковой сделала компрометирующую депутата видеозапись. После чего начала любовника шантажировать, требуя полмиллиона долларов. Логинов через своего помощника решил предложить ей тридцать тысяч. Помощник депутата попал в квартиру убитой, воспользовавшись ключом Логинова. Но Колесников опоздал, девушку уже убили. Дальше вы можете мне сами все рассказать, на то вы и эксперты.

– Работа эксперта выдавать заключение, а выводы делать нашему брату не положено, – возразил Медведенко. – Вы про паричок забыли.

– Не знаю, кто придумал маскарад. Скорее всего, сам Вольнович. Гена имел ключ от соседской квартиры. Он переодевался девушкой, напяливал парик и, пробравшись через балкон, выходил через квартиру Майковых. Маскарад понадобился юноше, чтобы бывать в обществе Сенаторши и Строковой, не вызывая ревности их солидных любовников. Теперь все?

– Кого же он трахал?. Сенаторшу, Строкову или обеих? – попробовал уточнить Ларин.

– Не наглейте, к генералу опаздываю.

Петр Григорьевич схватил пленку и поспешил к начальству. В парадной генеральской форме подполковник увидел заместителя начальника Управления впервые. Еремин кивнул на кресло:

– Анатолий Семенович застрял в пробке на Тверской. Пока мы одни, доложи, с чем пришел. Надеюсь, мне краснеть перед депутатом не придется?

– Краснеть придется Логинову. Если только большой политик этому не разучился, – скромно ответил подчиненный.

– Прошу без болтовни. Гони факты. Мне, едрена Феня, неприятности с Думой не нужны.

Ерожин дал прослушать генералу запись допроса и показал видеофильм, по ходу комментируя обе пленки.

– Ни хера себе, виражи, – присвистнул Еремин, прохаживаясь по кабинету. – Твои действия?

– Поскольку Колесников не убивал Марину, я посчитал возможным воспользоваться вашим советом и выпустил его под подписку. А как поступать с народным избранником, решать, Афанасий Борисович, вам.

– Дай лапу, подполковник. Вот уж, едрена Феня, посадил на жопу этого индюка. Пускай теперь покрутится у меня на сковородочке. Я, Петя, сам не очень люблю политиканов. Хотя порой и среди них настоящие мужики попадаются. – Пожимая руку Ерожину, генерал выглядел очень довольным.

– Мне можно идти? – поспешил закруглиться Петр Григорьевич.

– Не хочешь посмотреть на рожу депутата?

– Если честно, нет. На свете есть вещи поприятнее.

– Иди. Закончишь расследования, доложишь. А я о премии подумаю. – Генерал обнял Ерожина за плечи и вывел в приемную. – Лиза, приедет господин Логинов, проси ждать.

– Ждать? Депутату? – изумленно переспросила секретарша.

– Да, пусть посидит. Я должен посоветоваться. – И Еремин, подмигнув подполковнику, пересек приемную и скрылся в кабинете начальника Управления.

Петр спустился к себе в отдел и, открыв дверь, услышал громкое «ура». Подчиненные встречали его стоя, с рюмками в руках.

– С днем рождения, Петр Григорьевич!

– С чего вы взяли, что я сегодня родился?

– А по какому случаю все это? – И Волков кивнул на стол с коньяком и закусками.

– А без всякого случая. Захотелось выпить в хорошей компании, – оскалился Ерожин. – День выдался тяжелый, почему бы не расслабиться?

– А мы вам подарок купили, – огорчился Вязов. – Петя, ваш тезка, такой красавец…

Подполковник поглядел на свое кресло и увидел огромного петуха с бархатисто-кровавым гребнем.

Тихон Андреевич вздрогул от резкого стука в стекло. Глухов поднялся с постели и босиком прошествовал к подоконнику. За окном сидела Варвара и одним глазом заглядывала в комнату.

– Чего долбишь, нахалка, – проворчал сторож.

Ворона уже неделю не являлась, и он решил, что она улетела вовсе. Покопавшись в холодильнике, старик извлек две сосиски, поломал их на кусочки и, напялив на босу ногу калоши, вынес вороне завтрак. Варвара бесцеремонно взгромоздилась на стол террасы, и вприпрыжку поспешила к угощению. Глухов не стал с ней беседовать, а вернулся к себе.

Напольные часы в холле пробили одиннадцать. Обычно Тихон Андреевич вставал рано. Но две последние ночи он спал плохо. С вечера не засыпалось, глаза смыкал только под утро. Будучи человеком лесным и наблюдательным, он быстро засек черную машину с тремя незнакомыми людьми. В первый раз автомобиль остановился метров за сто от его участка. Соседские дома пустовали, и пожилой человек заподозрил неладное. Если ограбят соседей, Глухов вроде ни при чем. Но работая сторожем на хозяйской даче, он чувствовал некоторую ответственность и за пустовавшие дома по соседству.

К вечеру одна машина уехала, но взамен возникла вторая. Припарковалась она на другом месте, но и из ее окон калитка и участок охраняемой Глуховым дачи хорошо просматривались. Подобное постоянство навело Глухова на мысль, что это не грабители, а совсем наоборот. Он предположил, что сотрудники милиции снова появились в связи с обнаруженным трупом мужчины. Но скоро засомневался. Кого они ждут? Убийцу? Глухов слыхал, что преступников тянет на место преступления, но не был настолько наивен, чтобы подозревать сыщиков в способности на подобные психологические эксперименты.

Уж не по его ли душу гости? Смутная тревога овладела сторожем, и он два дня не выходил. По ночам вспоминал Галю, Настеньку и Урал. Вот и сейчас раскрыл чемодан и достал альбом с карточками. Альбом с ним, а близкие в земле. Останься он под артобстрелом дома, семья бы уцелела. Но задним умом все крепки. Тихон Андреевич перелистал страницы и задумался. Хоть он и прожил в Чечне немало, но душой к новой земле не прирос. Трудно было привыкнуть к народу с другой верой и обычаями. Правда, в основном они общались с русскими. Но и русаки в Чечне не те, не уральские. По праздникам на стол выставляли острые кавказские блюда. Лепить настоящие пельмени и печь пироги с рыбой не умели. Одна Галя его баловала.

Мысли о еде вернули к реальной жизни. Запасы продовольствия в холодильнике заканчивались, а нежданный визит Варвары лишил сторожа завтрака. Ворона склевала две последние сосиски, нагадила на столе и улетела. Тихон Андреевич одёлся, взял хозяйственную сумку и отправился в магазин.

И сегодня на опушке дежурила черная «Волга». Проходя мимо, он мельком взглянул в салон. В машине по-прежнему сидели трое. На Глухова пассажиры не смотрели. Двое демонстративно отвернулись. У одного из них старик отметил сильно оттопыренные уши.

Снег в Переделкино несколько дней назад в очередной раз растаял, но просохнуть проселок не успел. Чтобы не месить грязь, Глухов выбрал обходной путь по асфальту. Топать в два раза дальше, зато ноги не разъезжаются и не тяжелеют от налипшей глины. Выбравшись на шоссе, Тихон Андреевич оглянулся, слежки не заметил и подумал, что зря связал появление странных визитеров с собственной персоной. Мало ли зачем приезжают люди?

На всякий случай оглянулся еще раз, и опять никого. Облегченно вздохнул, миновал мостик и поспешил к магазину. Сельпо от шоссе отделял высокий забор из стальных прутьев. За прилавком скучала Клава. Глухов оказался единственным покупателем. При виде сторожа продавщица заулыбалась. Постоянных клиентов женщина знала в лицо. Тихон Андреевич поинтересовался здоровьем парализованного мужа продавщицы, попросил пять пачек «Примы», батон, пачку индийского чая, полкило вареной колбасы и две упаковки пельменей.

Готовить себе одинокий старик ленился, предпочитая разносолам нехитрое холостяцкое меню. Но, кроме себя, приходилось думать и о друзьях. Орешки или семечки для белки он запасал у железнодорожной станции, а для ежика и Варвары обычно брал здесь, в сельпо, дешевую ливерную колбасу. Сегодня колбасу раскупили, и Глухов заменил ливер на мерзлого хека.

Поблагодарив Клаву и уложив в сумку покупки, отошел от прилавка и на пороге столкнулся с мужчиной в шикарном спортивном костюме. Сторож спустился с крыльца и заметил дорогой спортивный велосипед. От воровства машину страховали два замка. Один замыкал переднее колесо, а другой толстой цепью прихватывал раму к чугунной колонке крыльца. Что-то насторожило Тихона Андреевича. Он оглядел педальную машину и понял, что его обеспокоило. Молодой сыщик из Москвы интересовался велосипедистом, обронившим самописку. Мужчина, с которым он столкнулся на пороге, и был тот самый любитель велосипедных прогулок. Это он катался по проселку вдоль берега за три дня до первого снега. Сторож вернулся в магазин и пристроился за велосипедистом. Тот покупал хлеб и возвращал Клаве уже третий батон.

– Если у вас хлебушек такой черствый, надо уступать его дешевле, – вкрадчиво торговался покупатель. – За семь рублей не возьму. Скиньте два рублика.

– И не берите. Цену назначаю не я. Вас предупредили, батоны вчерашние. Сегодня суббота. До понедельника завоза не будет.

– Вы не имеете права продавать черствый хлеб за ту же цену, – продолжал терзать продавщицу вкрадчивый покупатель.

– Катите в Солнцево. Там универсамы большие, столичные, а у нас сельпо. Вам туда на велосипеде пятнадцать минут. Чем без дела раскатывать, смотались бы в магазин… – отбивалась Клава.

– Дайте телефон вашего хозяина. Я с ним договорюсь.

– Не дам. Рафик Хоренович не любит, когда его по выходным тревожат.

Нервы у Клавы начинали сдавать, а велосипедист оставался невозмутим:

– Частный бизнес подразумевает гибкость. Вы обязаны угождать клиенту. Я пожалуюсь вашему хозяину, что вы отпугиваете его покупателей.

Глухову надоело слушать, и он вышел во двор. Покупатель оставил Клаву в покое минут через десять. В руках довольный потребитель сжимал два батона. «Добился, жмот, своего», – подумал сторож. Скряга убрал хлеб в кожаный рюкзак, повесил его на плечи, отомкнул замки и выкатил велосипед со двора сельского магазинчика. Дорогой иностранный велосипед и богатый, из переливающейся материи спортивный костюм не вязались с желанием их обладателя сэкономить четыре рубля на двух батонах. Сторож попытался последовать за велосипедистом, но не успел. Велосипедист отметил интерес к своей персоне, встретился щелками глаз с Глуховым, отвернулся и, лихо крутанув педали, взлетел к воротам туберкулезного санатория. Тихон Андреевич поднялся за ним на холм, добежал до поворота, и там был обрызган пролетевшей мимо машиной. «Носятся, как угорелые», – проворчал старик. Велосипедист исчез. Сторож отдышался и вернулся в магазин. Клава чуть не плакала.

– Странный мужчина, – посочувствовал ей Глухов.

– Это не мужчина, это гад! – воскликнула продавщица. – Сволота иногда на таком «Мерседесе» подкатывает! Я дом продам, все свое из чулка достану, мне, может, только на колеса и хватит. А он за четыре рубля торгуется. И еще чек забрал. Интересно, кому этот жмот отчитывается?

– Наверное, жене.

– Представляю, какая это ведьма.

– Писатель?

– Писателей я всех знаю. А этот гад в Переделкино не больше года. И как не придет, всегда нервы истреплет. А ты чего, Андреич, забыл?

– Дай мне, Клавочка, упаковку спичек. Уже третий раз только дома вспоминаю, что не купил…

Глухов спустился с крыльца. Ближайший телефон находился в Доме творчества писателей. От магазина по шоссе до него метров триста. Сторож порылся в карманах, отыскал визитку молодого сыщика и зашагал к телефону. Вскоре за спиной услышал шелест шин. Оглянулся и увидел еще одного велосипедиста. Тощий мужичок с трудом крутил педали. Его видавший виды железный конь жалобно поскрипывал колесами, выписывая на асфальте удивительные кренделя. Мужичок явно управлял машиной под сильным градусом. Тихон Андреевич пронаблюдал за виражами пьяненького и нырнул в калитку Дома творчества. У кабины пришлось ждать. Пожилая дамочка в шубе выясняла отношения со своей матерью.

– Мамочка, не беспокойся. Я не мерзну. В Переделкино плюс шесть, а у меня под шубкой вязаное платьице, теплые шерстяные колготочки, трикотажные трусики, носочки из ангоры и сапоги на меху, – доказывала дочка.

«Теплолюбивой дочурке самой под шестьдесят. Сколько же лет мамаше?» – прикинул Глухов. За сторожем к телефону пристроился еще один желающий позвонить. Мужчина расхаживал кругами в надвинутой на глаза кепке. Когда он в очередной раз профланировал мимо, Глухов узнал оттопыренные уши. Эти уши он заметил в черной «Волге» неподалеку от своей дачи.

В субботу Ерожин позволил себе выспаться. Даже возня и крики малышей, начавшиеся с половины восьмого, его не пробудили. Напряжение прошедшей недели утомило подполковника, и организм требовал отдыха. Надя старалась занять двойняшек играми и не давала им носиться у дверей спальни. Маленькие люди умудряются своими ножками так молотить по полу, что их топот разносится на два этажа.

– Мы тебя все-таки разбудили? – огорчилась Надя, когда супруг в халате нараспашку возник на кухне.

– Нет, Надюх, я выдрыхся. Теперь на мне можно воду возить, – бодро заверил Ерожин, усаживая ребятишек на плечи.

– Воду возить я на тебе не намерена. Но вот в магазин съездить бы неплохо. У нас картошка кончилась, крупы на исходе, мне, знаешь ли, таскать все это в руках тяжело. А потом могли бы с детьми в зоопарке погулять. Надеюсь, сегодня ты на работу не собираешься?

– Иван Григорьевич просил в офис заехать… – уклончиво отозвался супруг. Надя не успела высказаться, выручили сидевшие на отцовских плечах дети.

– Папа, карусель! – завопил Ваня на весь дом.

– Да, карусель, карусель! – подхватила Леночка.

Петр вышел в гостиную, схватил малышей каждого за ножку и закрутил их вокруг себя. Игра в карусель Наде не нравилась. Ей казалось, что Петр может нечаянно приложить малюток головками обо что-нибудь твердое.

– Хватит, иди завтракать, – попыталась она остановить опасное действо.

– Еще! Еще! – кричали дети.

Ерожин крутанул их несколько раз, бросил на кожаный диван и отправился на кухню. После отцовской «забавы» малыши на время притихли, и папаша получил возможность спокойно выпить кофе.

– Уважаемая жена. – Глава семейства дожевал бутерброд и серьезно поглядел супруге в глаза.

– Слушаю, уважаемый муж. – Надя знала, что Петр иногда любит пошалить, и настроилась на очередную проделку. Но супруг шутить не собирался.

– Моя зарплата составляет десять тысяч. Вычти бензин и обеды на Петровке. Тебе придется жить на двести долларов.

– Но у нас еще доллары есть.

– Хочешь тебе открою один секрет?

– Хочу, – доверчиво согласилась Надя.

– Они имеет неприятную особенность кончаться, – таинственно сообщил Петр.

– Что ты предлагаешь?

– Предлагаю найти детям няньку, а тебе вернуться в бюро. Я там деньги получать не могу, даже если кое-что и буду для них делать. А ты такое право имеешь.

– Хорошо, Петя, я подумаю.

– Подумай, Надюха. Понимаю, что тебе не хочется держать чужую тетку в доме. Поэтому не намерен служить вечно. Через годик Тимофей Волков сам справится. А пока он заматереет, я обещал Боброву поработать.

– Я поняла. Ты надолго к дяде Ване?

– Не знаю, Надюх. Я со своего расследования Глебу с Грыжиным клиентов подбросил. Надо помочь.

– Хоть в магазин съездить сможешь?

– Смогу. Пиши список.

Заниматься закупками Петр Григорьевич предпочитал в одиночестве. Надя долго выбирала продукты, заглядывала в разные магазины, сравнивая цены, и времени на такие походы уходило много. Ерожин поступал проще. Он посещал большой универсам, по списку наваливал полную тележку и за двадцать минут проблему фуража решал. Это же он проделал и сегодня. Но в субботу народ у касс создал длиннющие очереди, и кормильцу удалось выбраться к машине только через сорок минут.

В офис на Чистых прудах он попал к двум. В приемной сидело трое незнакомых мужиков. Ерожин кивнул посетителям и прошествовал в кабинет. Глеб и Грыжин вскочили навстречу.

– Слава Богу, Петр о, что ты пришел, – с облегчением пробасил Грыжин.

– Да, Петр Григорьевич, мы уже тут мандраж испытываем, – поддержал генерала Михеев.

– По какому случаю мандражируем?

– Петро, мы с четырьмя клиентами договор уже заключили. В коридоре, как ты заметил, сидят трое. К концу дня еще парочка заявится. И семь человек записались на понедельник. Это все твои «смертники».

– Рогач постарался?

– Он самый, – подтвердил Грыжин.

– Надо работать, – назидательно вывел подполковник.

– Мы готовы, Петро, – заверил Иван Григорьевич. – Но это твое расследование. Приказывай, поможем.

– Михеев с завтрашнего дня пасет директора страховой компании. Зовут дядю Пеньков Федор Александрович. Вот его адрес. Погляди, не катается ли дядя на джипе. Протектор на бережку в Переделкино запомнил?

– Запомнил.

– Вперед.

– А мне что делать? Как поступать с друзьями Рогача? – продолжал волноваться Грыжин.

– Принимай всех, составляй контракты. Но предупреди, что они имеют шанс вернуть свои кровные только в том случае, если страховая компания замешана в афере.

– Обижаешь, Петро, – проворчал Грыжин. – Мы предупреждаем. Но суммы сумасшедшие. От пятидесяти до ста тысяч долларов. Боюсь брать авансы.

– Правильно, что боишься, – похвалил Ерожин. – Их уже раз наказали.

– Работать без предоплаты?

– Почему, Иван Григорьевич? Бери с них деньги, но пока не трать. Не справимся, вернешь с вычетом расходов на следствие. Если поделить на всех…

Ерожин не успел закончить мысль, перебил звонок. Михеев подошел к телефону. По лицу молодого директора подполковник понял, что информация поступает важная. Не прерывая разговор, Глеб, зажал микрофон ладонью:

– Петр Григорьевич, это сторож из Переделкино. Он встретил велосипедиста. Того, что обронил самописку страховщиков.

– Дай мне его, – потребовал Петр. Глеб передал трубку. – Здравствуйте. Я подполковник Ерожин. Ваша информация чрезвычайно важна для следствия. Не уходите из дома. Я к вам выезжаю.

– На ловца и зверь… – пробурчал Грыжин. – Я думал, ты, Петро, с нами побудешь. Некстати он проявился.

– Очень даже кстати, – возразил подполковник. – К страховой компании звонок из Переделкина имеет прямое отношение. А ваших клиентов всех до единого в понедельник к девяти на Петровку. Скажите, не придут, пускай даже не надеятся вернуть свои денежки…

В Переделкино Ерожин примчался не через час, а через сорок минут. Москва в нерабочие дни пробок не собирала. За Домом творчества писателей он притормозил. По плану одинцовских коллег, охраняемая сторожем дача располагалась за полем. Подполковник свернул на проселок и газанул. «Са-аб», буксуя колесами, тяжело полз по скользкой глине. Заднее стекло быстро покрывали комья липкой грязи. У опушки Ерожин заметил черную «Волгу» Управления, припарковался сзади и, стараясь не запачкать туфли, пересел в машину родного ведомства.

– Привет, ребята. Я веду это дело, – поздоровался подполковник, доставая удостоверение. С сотрудниками «наружки» он еще лично познакомиться не успел.

– Здравствуйте, Петр Григорьевич. А я вас признал. Я капитан Лисичкин. Мы зарплату вместе получали. Вы еще переспрашивали у Лиды, почему так мало, – улыбнулся конопатый капитан. Веснушки на курносом носу и розовые оттопыренные уши делали лицо капитана похожим на маску циркового клоуна.

– Вот и молодец.

– Здравия желаю, товарищ подполковник. Старший лейтенант отдела наружного наблюдения Тунцов Игорь.

– Водитель сержант Макаров.

Ерожин пожал молодым коллегам руки.

– Кто начнет?

– Разрешите доложить? – Клоунская маска Лисичкина обрела серьезность.

– Докладывай, капитан.

– Выходил в магазин. Контактов ни с кем, кроме продавщицы, не имел. Но очень странно отреагировал на одного покупателя. Тот приехал на велосипеде. Объект проявил к велосипедисту повышенный интерес. Даже побежал за ним. Мы на всякий случай велосипедиста довели. Шикарный особняк за высоким забором в лесочке на улице Паустовского, семнадцать «В». После магазина объект звонил по автомату. Здесь текст разговора и номер. – И Ерожин получил листок с телефоном своего сыскного бюро.

– Спасибо, ребята. Пойду побалакаю с дедом. Если беседа снимет вопросы, можете наблюдение прекращать.

– Это как наше начальство прикажет, – улыбнулся Лисичкин.

– Хорошо, я с вашим начальством свяжусь.

Добраться до калитки, сохранив обувь чистой, Петру Григорьевичу не удалось. Дальше к особняку из розового кирпича вела дорожка, уложенная известняковыми плитами. Ерожин стер глину с башмаков о жухлую траву и зашагал к дому. Вход в особняк проходил через открытую каменную террасу. Глаз сыщика отметил в углу низкий стол с алюминиевой мисочкой. Такая же мисочка стояла и на полу. «Тут он и кормит своих друзей», – догадался подполковник и стал высматривать звонок. Позвонить не успел, ему открыли.

«Не похож на уголовника», – подумал Петр Григорьевич, подавая руку сторожу. На лице пожилого мужчины отложили отпечаток и годы лесной жизни, и личное горе, и усталость. Но глаза светились добротой. Невзгоды его не озлобили.

– Проходите, у меня тепло, – пригласил Глухов.

Ерожин шагнул внутрь и понял, что дом шикарен не только снаружи. Огромный холл, отделанный дубовыми панелями, украшал мраморный камин. В раскрытую дверь была видна просторная кухня с модерновой электрической плитой и холодильником в виде гигантской бочки. Подобной формы у привычного агрегата Петр раньше не встречал.

– Прошу ко мне. Во всем доме я не хозяин, а у себя, хоть и временный, но законный.

Тихон Андреевич пропустил гостя в свою комнатку и указал на плетеное кресло. Ерожин уселся и выслушал рассказ о встрече со скрягой. Глухов излагал подробно. Не забыл даже машину, которая его обрызгала. Сторож не догадался, что это была машина наружного наблюдения, покатившая за велосипедистом.

– Спасибо, вы мне очень помогли. Теперь рассказывайте все.

– Я уже все рассказал.

– Об этом типе, да. А о том, как вы из Протопелина превратились в Глухова, нет.

– Вот вы о чем. – Тихон Андреевич, казалось, вопросу не слишком удивился. Он лаконично, стараясь обходить детали, поведал подполковнику свою историю: – Не хотел умирать с клеймом. Государству мой обман ущерба не нанес. Пенсия у Глухова и Протопелина одинаковая. С тем паспортом я бы через кордоны из Чечни не ушел. А оставаться там русскому человеку невмоготу.

– Я вам верю. Но ваши «пальчики» попали в компьютер, – задумчиво проговорил Ерожин.

– Что же, теперь в тюрьму заберете? – вздохнул Глухов.

– Подумаем, что делать. Вы мне помогли, и я вам помочь постараюсь, – пообещал подполковник.

– Как?

– Пока не знаю. Посоветуюсь с умными людьми и сообщу.

– Машинка по мою душу здесь стоит?

– Больше стоять не будет. Но вы должны дать мне слово, что – никакой самодеятельности. Не вздумайте сменить место проживания. Если удерете, я вам уже не помощник.

– Куда мне бежать? Я один на свете, – грустно улыбнулся старик.

Подполковник попрощался со сторожем за руку и вернулся к молодым коллегам.

– Связывайтесь с начальством, – приказал он.

Лисичкин приказ выполнил. Подполковник попросил переориентировать наблюдение на объект по адресу Переделкино, улица Паустовского, семнадцать «В» и заодно выяснить имя владельца. Переговорив с Управлением, он обратился к капитану:

– Вот что, Лисичкин. С велосипедистом надо работать грамотно. Спугнете птичку, мне придется на вас писать рапорт. Ясно?

– Так точно, товарищ подполковник.

– Нарисуйте мне это место. Я хочу на его норку сам посмотреть.

– Двигайте за нами. Я поворотником возле объекта посигналю, – предложил сержант Марков.

Ерожин пересел к себе в машину и тронул за «Волгой». Улица Паустовского уходила далеко в глубь писательского поселка. Машина Управления проползла мимо очередной дачи, и водитель «Волги» на мгновенье включил правую мигалку.

Дом семнадцать «В», как и предполагал Петр Григорьевич, выстроили недавно. Двухэтажный монстр прятался за высоким забором в еловом лесу. Обе машины проехали мимо, в конце улицы Ерожин развернулся и двинул обратно. «Волжанка» Управления некоторое время катила сзади, затем куда-то исчезла. «Молодцы, – подумал Ерожин, – светиться автоколонной возле объекта не следует».

Приткнув «Сааб» у перекрестка двух переулков» Петр Григорьевич вышел, походкой праздного гуляки отшагал метров двести назад и достиг забора велосипедиста. Ограда скрывала строение до. крыши, оставляя прохожим возможность лицезреть башенки. За ворота заглянуть тоже не удалось. Их глухая сталь выглядела неприступно. Над воротами, со столба, за улицей наблюдала телекамера. Стоило Еролшну остановиться, электронный глаз медленно повернулся к нему, а во дворе злобно забрехала собака.

Петр Григорьевич сделал вид, что зашнуровывает ботинок. Покончив со шнурком, двинулся дальше, в конце ограды перешел улицу, свернул в лес, схоронился за стволом старой ели, поплевал на руки и полез на дерево. Поднявшись по сучьям метра на три, он смог, оставаясь невидимым, заглянуть за забор и обозреть особняк. В поле зрения попадала правая часть двора. Разглядеть парадное и левую половину участка мешали еловые ветки.

Правый угол занимал гараж. Это было добротное строение из красного кирпича, соединенное задней стеной с домом. Распахнутые ворота гаража позволяли любоваться «Мерседесом». Петр разбирался в иномарках, но сияющая серым металликом модель «мерса» была ему не знакома. Что-то очень современное и дорогое. Такая тянет тысяч на восемьдесят. Он вспомнил рассказ сторожа о реакции продавщицы Клавы и усмехнулся: «Не права торгашка, всего ее состояния и на колеса этого красавца не хватит».

Оглядев гараж и машину, подполковник перенес свое внимание на само жилище. Дом велосипедиста напоминал огромный макет средневековой крепости. На первом этаже строители окон не предусмотрели. На втором и в башенках над крышей они имелись. Защищенные решеткой, узкие, смахивающие на бойницы оконца много света пропустить не могли. Петру вспомнился церковный полумрак виллы в Лесном городке, где «умирал» Дмитрий Рогач. Архитектура та же, вывел для себя сыщик. Ерожин не сомневался, что и этот особняк принадлежит фирме «Пленэр». Владелец таинственной фирмы обладал мрачным вкусом.

Признаков жизни, если не считать собаки, во дворе не наблюдалось. Породистая овчарка с черной спиной и светлеющими к брюху боками свободно бегала по участку, высунув язык. Внезапно зверюга остановилась и злобно загавкала в сторону Ерожина, Петру это не понравилось. Привлекать внимание к своей персоне в планы сыщика не входило. Он уже собрался покинуть наблюдательный пост, но овчарка так же внезапно смолкла, завиляла хвостом и повернула морду в сторону дома.

Еще мгновенье, и Ерожин увидел ангельское белокурое существо лет одиннадцати. Длинные вьющиеся локоны спадали на плечи дитя, и Петр Григорьевич не сразу верно определил пол ребенка. Однако, приглядевшись, сообразил, что видит мальчика. Прелестный мальчуган потрепал псину по загривку, уселся собаке на спину и та утянула его в невидимую Ерожину левую половину газона. Озадаченный сыщик медленно спустился с ели и лесом, вдоль улицы, побрел к своему «Саабу». Обнаружить жизнерадостное дитя в угрюмом логове скряги он никак не ожидал.

Усевшись в машину, подполковник снова связался с Управлением. На этот раз интуиция Ерожина подвела. Особняк велосипедиста не принадлежал фирме «Пленэр». Ее хозяином числился Иннокентий Александрович Костролитин. Ерожин посмотрел на часы и поехал в Москву. Остаток «выходного» дня, дабы не создавать напряжение в семье, он намеревался провести дома.

Глеб лежал на супружеском ложе с открытыми глазами. Который час, он не знал. Рассветало теперь поздно. В будний день он определял утро по привычным звукам. Около шести сосед с третьего этажа начинал заводить свой «Москвич». Несколько раз стартер неохотно проворачивал застывшее масло, и водитель паузами выжидал его согревание. Обычно, когда аккумулятор «Москвича» уже начинал сдыхать, движок все же заводился. Затем появлялась мусорная машина, со скрежетом заваливающая контейнеры в свое железное чрево. Лифт тоже оживал постепенно. Сперва он гудел редко. Это шли из дома ранние трудяги. Затем гул учащался, а к восьми переходил в постоянный. В половине восьмого по очереди хлопали двери на их лестничной площадке. Это соседская детвора спешила в школу. Особенно громыхала второклассница Катя, ее решительный характер ясно выказывал себя как раз в момент выхода из квартиры. Светлело за окнами в начале девятого… Но в воскресенье привычные звуки отсутствовали, и определить время по ним Михеев не мог.

– Почему не спишь? – Люба приподнялась и с тревогой потрогала лоб мужа. – Не заболел?

– Нет. А ты чего проснулась? – Михеев обнял жену и погладил ее по волосам. – Спи. Еще рано.

Люба вздохнула, забросила ножку ему на бедро и затихла. В другое время молодой супруг непременно воспользовался бы подобным моментом. Маленький Фоня сосредоточенно посапывал в своей кроватке – лучшего времени для любовных игр не сыщешь. Но сейчас в голове Михеева вертелись мысли вовсе не лирического характера. Он полежал еще немного, с сожалением снял с себя ножку жены и тихо, чтобы ее не будить, поднялся.

Вчера он отыскал исчезнувшего из приавтовок-зальной гостиницы земляка. Коробейник из Вологды неделю пил мертвую на юбилее своего московского родственника и напрочь забыл про заваленный товаром номер в отеле. Связав мертвецки пьяного постояльца с хозяйкой гостиницы по телефону, Глеб посчитал свою миссию законченной и мог сегодня приступить к новому делу. Ерожин просил покрутиться возле дома директора страховой компании «Забота». Сыскное бюро, где Михеев теперь сам служил директором, набрало почти на сто тысяч авансов от клиентов этой компании. Начинающий руководитель такого крупного расследования никогда не вел и сильно беспокоился за результат. Именно это беспокойство лишало молодого супруга сна и лирического настроя.

В носках проследовав на кухню, Глеб вскипятил чайник, выдул пять стаканов сладкого чая с бутербродами, осторожно натянул куртку, все же зацепив рукой лампочку под потолком, и вышел из квартиры. Для спуска он лифтом не пользовался. При своем росте таежный следопыт преодолевал лестничный пролет, перешагивая через три ступени. Рост имел положительные моменты, имел и отрицательные. В «Жигулях» великан складывался вдвое. Откатывать водительское сиденье приходилось до упора назад. При этом ноги умещались с трудом, а коленки торчали чуть ли не выше руля.

Заведя двигатель и выждав, пока он прогреется, Глеб задним ходом выполз с места парковки. По выходным автолюбители не торопились разбирать своих стальных коней, и машины почковались плотно. Зато на улице благодать. Ездить по Москве в выходные дни для водителя удовольствие. Ни пробок, ни заторов. За десять минут Глеб сумел докатить по Варшавке до Велозаводского моста. Он свернул под стрелку направо и оказался у цели. Директор страховой компании «Забота» проживал вблизи метро «Автозаводская». Михеев быстро отыскал семиэтажное здание сталинской архитектуры, отделанное по фасаду гранитными плитами.

С улицы в жилую часть доступа не имелось. Тут расположился большой спортивный магазин. Несмотря на воскресный день, магазин работал. Михеев не мог отказать себе в удовольствии туда заглянуть. В огромном зале царила тишина. Скучающие продавцы, в большинстве молодые парни, торчали возле своих отделов и сонным взглядом провожали единственного покупателя. Ряды с тряпками следопыта не интересовали, в обувной линии он тоже не предполагал задерживаться. Но, увидев знакомые резиновые сапоги, передумал. Достав один сапог с полочки, перевернул и внимательно осмотрел подметку. Сыщик не сомневался – перед ним рисунок подошвы, наследившей у моста в Переделкино.

«Ай да Ерожин! Неужели Петр Григорьевич вычислил убийцу», – подумал Глеб. Он понимал, что подобные образцы могут продаваться во многих магазинах города. И расхватывать их не будут – слишком дорогие. Но само наличие сапог здесь, в том же доме, где жил директор страховой компании, настораживало. Сыщик ощутил охотничий азарт и повернул к выходу.

Выбравшись на улицу, он прошагал вдоль витрины и свернул под арку. Жилые подъезды выходили во двор. Сто тридцать вторая квартира, судя по табличке над парадным, относилась к подъезду номер три. Михеев огляделся, и сердце у него забилось чаще. Возле третьего подъезда красовался джип «Че-роки». Михеев, стараясь гасить волнение, протопал мимо, рядом с машиной пригнулся и оглядел колеса. Рисунок протектора, отпечатавшийся на глине переделкинского проселка, один к одному сходился с шинами джипа.

Оставалось уточнить имя владельца. Хоть Михеев и был уверен, что перед ним внедорожник Федора Александровича Пенькова, он все же решил это проверить. Внутренний двор сталинской махины выглядел опрятно. Недавно большинство московских дворов привели в порядок. Газоны отделили сварными невысокими оградками, соорудили площадки для детей с горками, качелями и песочницами. Помойки спрятали в отдельные боксы. Но поздняя осень не располагала к прогулкам. Михеев покрутил головой: ни мамочек с малышами, ни старушек с голубями. Он присел на скамейку и стал размышлять, как заставить проявиться хозяина джипа.

– Глотнешь?

Обернувшись на голос, Глеб увидел плешивого мужичка в долгополом пальто и шлепанцах на босу ногу. В руках щедрый любитель Бахуса держал бутылку «Гжелки».

– Я за рулем, отец, – мягко отказался сыщик.

– Одному пить маятно, – признался алкаш.

– Садись, в выпивке я компанию тебе не составлю, а поговорить можем.

– Без кайфа что за разговор…

– Сам покайфуешь, – улыбнулся Михеев.

– Ты, парень, того… Без понятия. Русский человек не любит веселья в одиночку. Ему в радость поделиться.

– Ну извини, отец. Мне рулить…

Но мужичок все же присел рядом.

– Гляжу я на вас, молодых, и понять не могу, что вы за люди…

– Молодые разные, как и вы.

– Может, и разные, но все без нутра. Я, к слову, в войну родился. Вот в этом доме. В коммуналке. Отца немец застрелил. Мать одна нас троих тянула. Все время во дворе пропадал. И девок щупали, и дрались. Но по совести, до первой крови. Я тебе, парень, скажу: кто лежачего бы при нас ударил, тому в нашем дворе не жить. А мы ой какие бедовые были. И подворовывали, и портвишок в подъезде попивали. И в секу под интерес резались. Но все с нутром. Вот тех же воров возьми. У нас был во дворе настоящий вор. Петухом звали, нет, ты не подумай ничего, фамилия у него была Петухов. Так он, если лопат-ник, к примеру, у какого фраера достанет, денежку себе, а документики в конверт и в почтовый ящик. А теперь мочат друг друга и воруют без совести. Почему? Потому что нутра нет.

– Выходит, ты, отец, всю жизнь в этом доме прожил? – Михеев дал мужичку выговориться и решил перейти к делу.

– С пеленок. Мы автозаводские, и этим званием гордились. У нас рабочий район, настоящий. Работяги селились грамотные. Их сам товарищ Сталин примечал. Дома для них строил. Ордена, уважение… Мой сосед дядя Леша первым «Победу» купил. Он сменным мастером работал.

– Я и теперь, вижу, у вас машинки дорогие имеются. Вон какой красавец стоит. – И Михеев кивнул в сторону джипа.

– Это Федькин. Уж не знаю, где Пенек деньги на такую достал. Парень неплохой, закладчик, только девок портил много. А денег у него отродясь не водилось. И на тебе, джипу приобрел. Может, глотнешь?

– Не могу. За рулем…

– Ну как знаешь, а я глотну. – И ветеран сталинского дома присосался к «Гжелке».

– Без денег такую машину не купишь. Она и не новая десятки тысяч стоит. Не рублей, долларов, – направлял Глеб разговор в нужное русло.

– Я в чужой карман не заглядываю. Подфартило парню. Пенек и прибарахлился, и кралю завел, словно с картинки. Видать, легла карта в масть. А вон и он, легок на помине.

Михеев повернулся к джипу и увидел здоровенного мужика с русой бородкой, в длинном бархатном халате. Владелец внедорожника открыл пультом заднюю дверь, достал большую сумку и, пискнув сигнализацией, вернулся в подъезд.

– Твой Федя на бизнера похож. Наверное, торгует чем-нибудь.

– Федька-то? Торгует? Он и бутылку толком взять не мог. Его вечно в магазине обсчитывали. Какой из него торгаш… Вот на гитаре он мастак. И голос бархатный. Девки его за кураж любили. Другие подарочками задабривали, а ему так давали.

– Ты его Пеньком называл, а он здоровый, на целый дуб тянет.

– Фамилия у него Пеньков, вот и прозвали. Это от ласковости. Федьку народ примечает. Он добрый. Другому давно бы на джипе х… нацарапали. А ему никогда…

– Тебе, отец, от водки тепло, а я замерз. Пойду потихоньку. – Михеев поднялся и протянул алкашу руку.

– Дело хозяйское. За беседу спасибо. Страсть один не люблю. А то глотни. Не боись, у меня деньги есть. Еще возьмем.

Михеев поблагодарил за предложение и быстро зашагал к арке.

Еще в пятницу, перед пирушкой в кабинете Ерожина, Тимофей посетил лифтершу в доме Марины Строковой. Коровина поглядела на фотомонтаж спецов Управления и Вольновича в женском парике узнала. Услышав эту новость, Петр Григорьевич оскалился улыбкой веселого хищника: допросим Сенаторшу – и закругляй дело.

В понедельник утром Волков вызвал Хлебникову на допрос и направился к начальству. Возле кабинета подполковника он обнаружил целую толпу солидных мужиков. Тимофей приоткрыл дверь. Ерожин беседовал с посторонним, но майора пригласил:

– Заходи. Только коротко.

– Через десять минут доставят Сенаторшу. Я думал, мы проведем допрос вместе?

– Допрашивай. У меня сегодня день по минутам расписан. Давай, Тимофей, не будем дублировать. Ты сам с усам…

Волков кивнул и отправился к себе. Майор за время десятилетней службы к самостоятельности привык. При прежнем начальнике он редко обращался за советом. Полковник Бобров и не любил опекать сотрудников. Он лишь осуществлял общее руководство и расставлял приоритеты. В разработке всегда находились дела по общественному звучанию не однозначные. Никита Васильевич торопил с теми, которые больше интересовали начальство, обычная практика. При Боброве Волков справлялся без помощи шефа. В деле Строковой с ним произошла осечка, и Ерожин вмешался. Они как бы стали вести расследование вдвоем. Тем и объяснялась некоторая неуверенность Тимофея. Петр Григорьевич в состоянии подчиненного разобрался и намекнул, что следователю отдела по раскрытию убийств майору Волкову пора опять становиться взрослым.

– Товарищ майор, задержанную доставили, – доложил лейтенант Гуськов.

– Пусть заводят, – разрешил Волков.

Марию Хлебникову он до этого видел только на фотографии. Теперь, воочию разглядывая красивую золотоволосую блондинку, Волкову с трудом не хотелось верить, что перед ним убийца. Сенаторша уселась на краешек стула, сжала коленки и скромно сложила на них руки. Всем своим видом она показывала, что невинная провинциальная девушка не понимает, как здесь оказалась.

– Ну, гражданка Хлебникова, натворили вы дел много, попробуем разобраться по порядку. – Волков включил магнитофон и начал с формальных вопросов: – Имя, фамилия, год и место рождения.

– Вы меня привезли сюда и не знаете, как меня зовут? – потупилась Хлебникова.

– Это необходимая формальность.

– Хлебникова Мария Владимировна. Родилась в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году. В городе Перми.

– С какой целью приехали в Москву?

– Хотела поступить учиться.

– Почему не поступили?

– Я полюбила.

– Не вижу связи.

– Я полюбила гражданина Соединенных Штатов, и он обещал помочь мне поступить учиться в Америке.

– Полюбили американца, а спали с Вольновичем?

– Я никакого Вольновича не знаю.

Волков выключил магнитофон:

– Послушай, тварь, у меня нет времени смотреть спектакль, который ты начала разыгрывать. На кассете с записью интимных сцен Марины Строковой твои пальчики. На пакете с париком ты тоже наследила. В постели Вольновича твои, сучка, великолепные волосики. Что ты мне здесь казанскую сироту выказываешь. Любой суд по этим уликам признает тебя виновной в убийстве Геннадия. Единственно, чем ты, шлюха, можешь себе помочь, так это раскаянием и желанием сотрудничать со следствием.

– Не наезжай. Микоэл меня отсюда вытащит. Он конгрессмен! Вы все американцам жопу лижите. Думаешь, наверху из-за меня будут с Америкой лаяться? Утретесь, понял.

– Твой американец уже написал объяснительную записку. Я специально для нашего разговора снял копию. Можешь ознакомиться. Если не понимаешь по-английски, там есть перевод. – И Волков протянул подследственной два листа. Та быстро пробежала текст, бросила листки на стол и уставилась в пол:

– Он у меня еще получит, мразь…

– Ты сказала – мразь? – переспросил Волков: – А как ты себе, сучка, представляла реакцию любовника? Он человек женатый. Ему связь с русской девицей, да еще и преступницей, афишировать ни к чему. Ты ему и так подгадила.

– Мразь, – повторила Хлебникова.

– Он иностранец, с ним свои разберутся. О себе думай, дебилка.

– Сам дебил. Я о себе и думаю, поэтому ничего не скажу. – Хлебникова перестала изображать скромницу и уселась на стул, широко расставив ноги. – Не хочу тебе помогать. Ты считаешь меня убийцей, на здоровье. Я никого не убивала и Вольновича в глаза не видела.

Волков вышел из-за стола, взял стул и, подсев к девушке, сменил тон:

– Я тебя, Маша, понимаю, и если, честно, даже сочувствую.

Лицо Сенаторши посерело от злости:

– Ты сочувствуешь? Вы все кобели одинаковые. Видите смазливую девчонку, вам бы ее трахнуть – и все мысли. А я человек, и жить хочу по-человечески.

– Согласен, Машенька. Хорошенькие женщины вызывают у мужчин желание. Но не все хорошенькие женщины становятся шлюхами, – нежно заметил Тимофей.

– Почему ты называешь меня шлюхой? Не смей меня оскорблять! – взвизгнула Хлебникова.

Тимофей поднялся и, переставив стул на место, снова уселся за стол.

– Ты дрянь и шлюха. Потому что спала с лесбиянкой Капустой за крышу над головой, с американцем за деньги, а любила Вольновича. Любила и пристрелила за пленку. Как тебя, сучка, после этого называть?

– Я не знаю никакого Вольновича!

– Ты не спросила, как молодца зовут, перед тем как лечь к нему в койку? Хватит трепаться. С Геной ты училась в одной школе. Мне твоя мама все рассказала.

– Дура, – злобно бросила Сенаторша.

– Нельзя так про мать.

– Можно. Она за этого придурка Новоселова замуж вышла. Пирожки ему печет, рубашечки гладит. Ей бы только мужик рядом торчал. А какой он, ей все равно. Новоселов ко мне под юбку лез, а она ничего не видела. Дура!

– Сама дура! А Гену за что, ангел ты мой?.. За что мальчика хорошенького пристрелила? Пленочку не поделили? Мальчик красавец, любил тебя, ради тебя девкой переодевался. А ты его в головку пиф-паф!

Лицо Хлебниковой стало пунцовым, глаза загорелись ненавистью. Сдерживаться девушка больше не могла:

– Сволочь он, Гена. Договорился со своим папочкой без меня с Толика Логинова бабки снять. Я по телефону их разговор слышала. Подох, туда ему и дорога.

Волков внимательно посмотрел на Машу. Злость внешность Сенаторши не портила. Наоборот, в бешенстве она хорошела. Редкое качество, отметил про себя майор.

– А подругу тебе не жалко? С Мариной вы за одной партой сидели.

– Она захотела без нас. Гена все сделал, а Строкова пленку зажала.

– Ну виновата, но все же школьная подруга. Пожалела бы? – подначивал Тимофей.

– С этой блядью мой парень спать начал. За что мне ее жалеть?

– Спал и убил? Хороший мальчик.

– Так ей и надо…

– Кто Геннадия надоумил барышней переодеваться? Уж не ты ли?

Маша внезапно успокоилась.

– Генка не дурак.

– Был, – добавил Волков. – Удобно устроились. К тебе он в обличье девушки приходил, чтобы штатнику не доложили о похождениях его русской скромницы. К Строковой – чтобы Логинова не злить.

– Этому я его не учила. Сам, гад, придумал.-. – устало возразила Сенаторша.

– Выходит, адвокат Вольнович давно договорился с сыночком шантажировать депутата?

– Конечно. У него профессия такая, законы знает. Ведь они с Логиновым друзья, земляки. Получить бабки с друга проще… Я, дура, сперва не поняла. Верила парню… А это все его папочка с самого начала придумал…

– А тебе хотелось самой?

– Я этого гада Генку любила. Мне американец по барабану. Старый прижимистый козел. Шубку привез за двести баксов… Думаешь, они другие? Такой же слюнявый, как и наши. И пиписька с наперсток. Я с Генкой удрать собиралась, а он продал…

– Не повезло.

– Все мужики гады…

– Ты грозилась, что Микоэл свое получит. Блефовала?

– Генка и у меня камеру поставил. У адвоката кассета есть. Он штатника достанет…

– Ну молодцы, широко поработали, – восхитился Тимофей.

– Что толку…

– Маша, давай я включу магнитофон, и ты все по порядку расскажешь. А я напишу рапорт, что ты помогла следствию. На суде это зачтется.

– Черт с тобой, пиши, – безразлично согласилась Хлебникова, и майор нажал на кнопку «плэй»…

В воскресенье вечером эксперты сняли отпечатки с колес джипа и подтвердили предположение Глеба Михеева. Внедорожник Пенькова в Переделкино отметился. Генерального директора компании «Забота» взяли в восемь утра. На обыск со следственной группой Ерожин не поехал, но уже знал, что ни резиновых сапог с характерной подошвой, ни надувной лодки с помпой у Федора Александровича не нашли. Подполковник прикрыл глаза и откинулся в кресле. В приемной сидело девять бизнесменов, девять обманутых обманщиков. Их, поставив страшный диагноз, обманул покойный доктор Крапивников. Они надули страховую компанию, предоставив справки, что абсолютно здоровы. Петр наметил начать день опросом пострадавших, но задержание Пенькова планы нарушало. Ерожин сидел и размышлял, как поступить: провести допрос генерального директора или сперва заняться «смертниками»?

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться? – Петр открыл глаза и увидел симпатичную девушку.

– Я вас узнал. Вы Зина Панкова из дежурной части. Обращайтесь.

– Так точно, лейтенант Панкова, но временно работаю у паспортистов. Вы запрашивали сведения о гражданине Костролитине Иннокентии Игнатовиче.

– Да, меня интересовал этот гражданин, – улыбнулся подполковник.

– В паспортном отделе сведений о нем нет. Но мы нашли данные о его родителях.

– Что значит о родителях? – не понял Ерожин.

– Сам Иннокентий Костролитин паспорта пока не имеет. Ему неделю назад исполнилось двенадцать лет. Вот здесь все данные. – И Панкова протянула прозрачную папку с распечаткой.

– Вы, Зиночка, как появитесь, так обязательно с сюрпризом, – усмехнулся Ерожин. – Может, это судьба?

– Вполне может быть… – покраснела Зина. – Я вам еще нужна?

– Идите, лейтенант. Спасибо.

Владелец виллы в писательском поселке – малолетка?! Ерожину вспомнилось ангелоподобное дитя с локонами до плеч. Петра так поразило сообщение, что он даже не проводил взглядом выразительную спинку девушки. «Бред какой-то», – подумал подполковник и пригласил бизнесменов.

– Заходите, господа. Простите, что заставил ждать.

Господа переглянулись и стали нерешительно подниматься с кресел.

– Вы приглашаете всех? – поинтересовался сухопарый очкарик в дорогом темно-зеленом костюме.

– Именно всех, – подтвердил Ерожин и, дождавшись, пока компания рассядется, обратился к посетителям: – Господа, прошу поднять руки тех, кто прошел так называемое лечение у знахаря?

Руки вытянули все девять. Петр Григорьевич поблагодарил.

– Я попробую представить ход событий, если ошибусь, вы меня поправите. – Джентльмены согласно кивнули. Ерожин прошелся вдоль окна, поправил фетровую шляпу на голове глиняного кота-копилки и уселся в свое кресло. Девять солидных мужчин напряженно ждали, когда подполковник заговорит. Наконец хозяин кабинета сосредоточился: – Доктор Крапивников поселил вас «умирать» на загородной вилле. Через какое-то время вам позвонил неизвестный целитель и предложил лечение. Так?

Восемь посетителей снова утвердительно кивнули, а сухопарый очкарик поднял руку:

– Я сам нашел лекаря, вернее, нашла жена. У ее подруги муж экстрасенс. Я обратился к нему. Он меня, засранец, и «вылечил».

– Спасибо, вы свободны. Извините, что потратили время. – Ерожин встал, пожал очкарику руку и проводил его до двери. – А вас, господа, я попрошу описать знахаря. Постарайтесь сделать это подробно. Мне бы хотелось, чтобы вы дополняли друг друга. Собственно, поэтому я и пригласил вас всех вместе.

– Вы хотите услышать про его внешность? – переспросил тучный молодой человек в пестром галстуке.

– Не совсем. После нашей беседы вас проводят в кабинет, где вы поможете специалистам составить фоторобот. А пока мне хочется понять ваше первое впечатление. Что это за тиц? Кто он? Интеллигент? Мужик из народа? Торгаш? Ну и, конечно, возраст. – Бизнесмены переглянулись. К таким вопросам они не готовились. – Смелее. Кто начнет? – Ерожин оглядел всех и остановился на обладателе пестрого галстука.

– Ему лет сорок, может, немного больше. Это не торгаш и не интеллигент.

– Работяга? – удивился Ерожин.

– И не работяга. Скорее мелкий чиновник или агент по недвижимости.

– Во, парень прав. На агента похож. Уговаривать умеет, – поддержал высокий джентльмен в свитере.

– А что думают остальные? – ободрил подполковник.

Остальные ничего путного не добавили. Нашелся опять тучный молодой бизнесмен:

– Пожалуй, еще он на бывшего спортсмена смахивает. Поджарый, подтянутый. Следит за собой мужик.

– Жмот он, это точно, – прорезался высокий тенор. – Ерожин обернулся и увидел здоровенного детину в кожаном пиджаке.

– Почему жмот?

– Десять штук баксов взял и еще за такси потребовал. А приехал на своей машине. Я из окна гостиницы видел. Тачка штук на восемьдесят.

– Марку запомнили? – Подполковник вытянулся, как охотничий пес, почуявший дичь.

– Я с шестого этажа смотрел. Больше крышу видел. Марку не определишь. Спортивная тачка, редкая в Москве. Думаю, не серийная. Цвет серебристый. Может, «мерс», может «БМВ». Не хочу врать. Двухдверная спортивная тачка. По форме совсем свежая. Ей не больше двух лет.

– Спасибо, господа. Теперь напишите заявление. В нем укажете место встречи со знахарем. Сумму, которую уплатили ему за снадобье и за такси. И пойдете на фоторобот. Как вы думаете, если я через несколько дней добуду карточку этого гражданина, вы его опознаете?

– За десять штук баксов я и марсианина опознаю, – заверил молодой бизнесмен в пестром галстуке. Его воодушевленно поддержали остальные.

Отпустив бывших «смертников», Ерожин вызвал на допрос Пенькова. В кабинет привели высокого вальяжного красавца с русой бородкой, чуть лысеющей макушкой и светлыми лучистыми глазами. Федор Александрович не выглядел бледным или озабоченным.

– Присаживайтесь, Пеньков. Вы знаете, что подозреваетесь в убийстве Валентина Аркадьевича Крапивникова. – Пеньков неожиданно расхохотался. – Что вы смеетесь? – Подполковник подобной реакции не ожидал.

– Гражданин следователь, если бы я знал этого парня, может быть, я бы его и укокошил. Но вот беда, не знаком я с Валентином Аркадьевичем… Как вы сказали фамилия?

– Крапивников, – повторил Ерожин.

– С Валентином Аркадьевичем Крапивниковым. Не свела судьба. – Задержанный вынул из верхнего кармана шикарного твидового пиджака шелковый платок и вытер слезы.

– Я вижу, вы не обеспокоены, что попали в СИЗО? – усмехнулся Ерожин.

– Знаете, я ожидал, что меня возьмут, но никак не за убийство незнакомого парня. Лет в двадцать по пьяной драке я мог драчуна приложить до смерти. Рука тяжелая. Но уже лет десять не дрался…

– Тогда за какие грехи предполагали сесть за решетку? – Ерожину допрашиваемый начинал нравиться. Вел он себя искренне и смеялся тоже.

– Представьте, если вам два года платят зарплату по двадцать пять штук в месяц, а вы ничего не делаете? Только на счетах расписываетесь. Надо быть круглым идиотом, чтобы не ждать чего-то подобного.

– Вы же директор крупной страховой компании? Неужели там нет работы? Прибыли у вас вполне солидные.

– Понятия не имею, какие прибыли. Это вам бухгалтер Костя расскажет. Он наш компьютерный гений. Все через Интернет шпарит. А я в этом ящике ни ухом, ни рылом. Дадите гитару – с нашим удовольствием. А компьютер не по мне…

– Гитары у меня в кабинете, к сожалению, нет. – Ерожин с трудом сдерживал серьезную мину. – Расскажите, как вы попали на эту должность. И все, что знаете о компании.

– Как попал, сам до сих пор не врублюсь. Получил письмо по почте. Явился по указанному адресу и стал директором.

– Кто же вас нанимал?

– Костя и нанимал.

– А его кто?

– Костя из компьютера не вылезает. У него переписка с половиной планеты. Даже с девчонкой трахается через Интернет. Она в Новой Зеландии живет. Он и получил по Интернету предложение открыть фирму и набрать сотрудников. Кто Костю на меня вывел, не знаю, – развел руками Пеньков.

– Так не бывает. Припомните, может, случайный разговор в кафе, в ресторане?

– Да я пустой был, футбольный мяч. Какие кафе, рестораны? Наскребешь на бутылку да с ребятами во дворе и выжрешь. Это я теперь прикинут. Видели бы вы меня раньше. Не думаю, чтобы вам пришло в голову мне директорское место предложить. Вот на свадьбу или юбилей позвать, это случалось. Я пою, говорят, неплохо и на гитаре подбираю… И не напиваюсь по-свински, домой всегда на своих ногах…

– Вы постарайтесь все же припомнить. А сейчас скажите, что делали в Переделкине двенадцатого октября?

– В Переделкино? – удивился генеральный директор.

– Да, в поселке писателей, у речки. Вы там лодку резиновую накачивали.

– Какую лодку? Не был я в Переделкине. Я в Софрино бываю. Там у моей Соньки дом. К родителям ее иногда вожу.

– Подумайте. Следы протектора вашего джипа остались у моста в Переделкине. Четкие следы.

– Джипа? Так это машина не моя. Джип компании принадлежит. У меня доверенность. Таких доверенностей штук пять. А двенадцатого октября я в Питере с Сонькой гулял. И тринадцатого, и четырнадцатого.

– Где гулял?

– Мы номер в «Ленинградской» взяли. Напротив «Авроры». Из окна на символ революции поглядывали.

– Есть свидетели?

– Да полгостиницы. Мы гуляли круто. Коридорные меня уж точно помнят, я широко выступал – шоколадки, ассорти и так далее. Да и Соньку тоже, она деваха заметная.

– Проверим.

– Проверяйте, у вас работа такая.

– Пишите фамилии всех, у кого доверенность на машину.

Пеньков задумался.

– У Кости – раз. Но он джип не трогает. Костя вообще за рулем не любит. Предпочитает на метро или такси. У Корягиной Вали – два. Это наш главный страховой агент. Она иногда берет, если на переговоры с Костей едут. Когда я директором выступаю, наш водитель Ваня Савельев садится. Он тоже имеет доверенность. Мы его редко используем. Для понта. Это три. И механик Заторин четыре. Он по субботам иногда на дачу просит сгонять. Но не часто. На джипе я в основном катаю.

– А когда уезжаете, где оставляете автомобиль? У дома?

– Нет, у нас под офисом гараж на три тачки. Если на несколько суток, джип туда ставлю.

– А из акционеров ни у кого доверенности нет? – Ерожин открыл стол и извлек блокнот Шмакова. Полковник вписал туда не только фамилии сотрудников, но и всех акционеров: – Давайте по списку. Дворницкий это кто?

– Костя.

– Понятно, Корягина есть, механик ваш, Заторин есть, водитель И. Г. Савельев есть. Кстати, он не Иван Григорьевич?

– Да, а откуда вы знаете?

– Не знаю, просто друга моего так зовут.

– Бывает, не очень редкое имя на Руси… – усмехнулся Пеньков.

– А Стекленко кто?

– Виталик, сторож. Офис и гараж сторожит.

– Тот самый, куда вы джип ставите?

– Тот самый.

– Другой охраны нету?

– Зачем, у нас больших денег не бывает. Только два раза в месяц зарплата сотрудникам. Я на счет перевожу, Костя и Корякина тоже, а у остальных вообще копейки. Наши миллионы у Кости в компьютере.

– Чай умеете заваривать? – неожиданно спросил Ерожин.

– Могу чай, могу чефирчик.

– Выбери тут сорт получше. Мой предшественник мастак был. Я сам в чаях профан.

Ерожин открыл ящик с коллекцией Боброва. Пеньков ловко и со знанием дела, с заданием справился. В кабинет заглянул Волков и от удивления раскрыл рот. Ему доложили, что шеф допрашивает потенциального убийцу, и застать их за подготовкой к дружескому чаепитию он никак не ожидал.

– Заходи, Тимофей. Чай будешь? Сам генеральный директор страховой компании заварил.

– Нет, спасибо.

– Закончил с Сенаторшей?

– Да, полный порядок. Можно вас на минутку?

– Вы, Федор Александрович, пока разливайте, я с майором парой слов переброшусь, – предложил подполковник, увлекая Тимофея в коридор: – Ну, что новенького наша пермячка выдала?

– Отец Вольновича все организовал. Его сынок и штатника с Сенаторшей снял. Видеокассета у адвоката.

– Взял Вольновича?

– Сейчас в больницу еду.

– Пленочку там и ищи. Он ее далеко от себя не отпустит. В больнице она, родимая. Дай лапу, молодец. – Пожав Волкову руку, Ерожин вернулся в кабинет. – Не остыл чаек?

– Не успел, вы быстро.

– Там быстро. А здесь долго, – вздохнул Ерожин: – Чаек нормальный, можете чайные церемонии проводить. Но вернемся к списку. Черепахов – это кто?

– Тоже агент. У Корягиной на побегушках. Он по мелким фабрикам спец.

– Доверенности на джип не имеет?

– Нет.

– Поехали по акционерам. Вот Ножкин Андрей Родионович.

– Этих господ я не знаю.

– А собрание акционеров? А устав? А обсуждение бизнес-планов, годовой отчет, наконец?

– Я же вам сказал, в компании я ничего не делаю. И никаких собраний у нас не проводится. С акционерами все решает Костя через Интернет. Я только счета подписываю.

Ерожин кивнул и продолжил чтение списка:

– Костролитин Иннокентий Игнатович… – машинально произнес он и остановился. Это же двенадцатилетний владелец виллы в Переделкине! Ерожин взглянул в графу «держатель» и хмыкнул: Костролитин владел контрольным пакетом страховой компании. Пеньков продолжал невозмутимо пить чай, фамилия Костролитин его явно не озадачила. – Дела… – присвистнул Ерожин.

Капитал страховщиков составлял пятнадцать миллионов долларов плюс недвижимость таинственного дочернего предприятия «Пленэр». Двенадцать вилл в среднем по триста тысяч долларов каждая. И все это в руках ребенка. Мальчик, в прямом смысле, состоял из чистого золота.

– Вы никогда не встречались с господином Костролитиным?

– Никогда. Но суммы на его счета подписывал огромные. Он самый богатый акционер и, по сути, наш хозяин.

– Вы случайно не знаете, сколько ему лет?

– Понятия не имею. А какая мне разница?

– Ему двенадцать! Он даже паспорт получить не может.

Пеньков отставил чашку и, не мигая, уставился на Ерожина.

– Вы чего? Правда, что ли? – Лицо русоволосого красавца выказало столь глупое выражение, что Ерожин понял: генеральный директор удивился.

– Правда, Федор Александрович.

– Вот за что вы меня взяли?

– Нет. Возраст акционера не является преступлением. Мы вас взяли по подозрению в убийстве доктора Крапивникова. Но вы сказали, что в глаза его не видели. Хотите посмотреть? Вдруг вспомните…

Подполковник достал фотографию Валентина Аркадьевича и положил на стол. Пеньков скосил глаза на карточку, затем взял ее в руки и долго смотрел:

– Нет, этого человека я не знаю.

– Сейчас вас допросит полковник из экономической службы, после допроса вернетесь в камеру. За сутки мы проверим питерское алиби. Если персонал гостиницы «Ленинградская» его подтвердит, выйдете на свободу. У вас, случайно, с собой фотографий нет?

– Чьих?

– Вашей и Сони, естественно.

– У меня конфисковали бумажник. В нем есть фотка, где мы вдвоем.

– Спасибо за чаек, – улыбнулся Ерожин и переправил генерального директора страховой компании в отдел Шмакова.

– Петр Григорьевич, вот отчет наружного наблюдения за дачей в Переделкине. – Коля Маслов выложил на стол конверт и собрался уходить.

– Погоди, капитан. Бери ребят, сгоняйте в офис страховой компании «Забота» и привезите мне сторожа Стекленко. И побыстрей. Мне этот мужичок позарез нужен.

– Задержать? – переспросил Маслов.

– Тащите как свидетеля, но напугайте. Наручники наденьте. Пусть в штаны наложит. Мне он в испуге полезнее, – приказал подполковник.

– Сделаем, Петр Григорьевич. – Маслова так и распирало хохотнуть, но он сдержался.

Оставшись один, Ерожин взял конверт с донесением из «наружки». К отчету прикладывалось три фотографии. Они лежали отдельно, переложенные листком бумаги. На листке имелась надпись: «Обитатели дома семнадцать «В» по улице Паустовского». На одном фото подполковник сразу узнал злато кудрое дитя. И хоть фото были черно-белые, образ «золотого» мальчика Ерожин представил в цвете. Он перевернул фото и прочитал одно слово «Ангелок». Со второй фотографии на подполковника с легким прищуром взирал мужчина средних лет. На обратной стороне сотрудник наружки написал: «Велосипедист». На третьей оскалилась знакомая Ерожину породистая овчарка. Надпись на обратной стороне гласила: «Собака». Петр Григорьевич вспомнил конопатого Лисичкина с оттопыренными ушами и улыбнулся. Комментарии к фотографиям, скорее всего, принадлежали капитану.

В отчете сотрудников наружного наблюдения говорилось, что в субботу и воскресенье обитатели дома не покидали. Сегодня утром Игнат Львович Костролитин с сыном Иннокентием сели в спортивный «Мерседес» и отправились в Москву. В конце приар-батского переулка машина остановилась. Папаша остался в авто, а сынок прошагал в интернетный зал на Старом Арбате и сидит там до сих пор. Петр Григорьевич поглядел на часы. По его соображениям, Валерий Андреевич допрос Пенькова еще не закончил. Ерожин позвонил полковнику по внутреннему и попросил разрешения зайти. Шмаков не возражал.

– Извини, полковник, я на минуту. – Петр Григорьевич пожал Шмакову руку и выложил перед Пеньковым фотографии отца и сына Костролитиных. Генеральный директор мельком взглянул на снимок мальчика и отложил его в сторону.

– Ребенка не знаю, – уверенно заявил он. Фотография велосипедиста была изучена внимательно. – Где-то я его видел. Но где, убейте, не помню.

– Напрягите голову. Это очень важно, и для вас в том числе, – настаивал Ерожин.

– Напрягаю, но вспомнить не могу. Точно видел. Подождите… Это же агитатор. Он перед выборами в городскую Думу меня агитировал… Домой заходил. Долго уговаривал. Про жизнь спрашивал. Он где-то в соседних домах живет. Я у него еще стольник на бутылку одолжил. А как зовут, не вспомню. Больше двух лет прошло.

– Стольник отдал?

– Конечно. Я долги всегда отдаю…

– Как отдал?

– Во дворе встретил и отдал.

– Чудненько, – потер руки Ерожин. – Визит агитатора происходил до вашего назначения на должность директора страховой компании?

– Да, дней за десять.

– У меня больше вопросов нет. Исчезаю. – Подполковник покинул кабинет. Шмаков нагнал его в коридоре.

– Слушай, Петр, полная чертовщина. Ну этот Пеньков, понятно. Он декорация. Представительный, обаяшка, честный и любит пожить. У них блестящий работник Константин Дворницкий. Я его утром допросил. Способный парень, но исполнитель. А за его спиной финансовый гений. Не к чему придраться. Налоги все уплачены. Регистрация в свободной зоне дочерней фирмы «Пленэр» – афера, но чистая, закон они нигде не нарушили.

– А как тебе нравится держатель контрольного пакета? Вот этот мальчик. – Подполковник еще раз достал карточку «Ангелочка».

– Я понял. У меня его фотография тоже есть. Из «наружки» получил. Понимаешь, случалось, что родители ребенком прикрываются. Малолетку не посадишь и под конфискацию не подведешь. Но здесь что-то не то. У папаши вообще никаких прав. Темное дело, а придраться не к чему. Крути их по афере со «смертниками».

– Я их раскручу по убийству доктора, – заверил Ерожин и побежал к себе. Из кабинета он позвонил матери Валентина Аркадьевича Крапивникова:

– Вероника Арнольдовна, вас беспокоит подполковник Ерожин. Я у вас однажды был. Я понимаю ваше горе, но мне нужна помощь. Скажите, фамилия Костролитин вам ни о чем не говорит?

– Кащей учился с Валей в одном классе. Потом Костролитины переехали, но Кащей и Валя встречались до последних дней жизни сына.

– Почему Кащей?

– Его так одноклассники звали. Жаден патологически.

– Он женат?

– Женат, но семья странная…

– Чем странная?

– Из жадности с женой живет раздельно, а ребенок у них феномен. Закончил среднюю школу в десять лет.

– Спасибо, Вероника Арнольдовна. Я вам очень благодарен.

Положив трубку, Ерожин затребовал распечатку фоторобота Знахаря и сличил фотографию велосипедиста с виртуальным портретом. Сходство казалось очевидным.

– Петр Григорьевич, сторож Стекленко в наручниках доставлен, – отчитался Маслов.

– В штаны наложил?

– Не проверял. Но выглядит бледно.

– Заводите.

– Слушаюсь. – Маслов исчез и через мгновение в кабинет ввели бледного сутулого мужичка с дрожащими руками.

– Снимите наручники, – грозно приказал Ерожин. – Садитесь, Стекленко. Вы преступник.

– Я не знаю за что… Я ничего такого… Я не понимаю… – мямлил сторож.

– Поймете! – рявкнул подполковник. – Ваша фамилия – Стекленко?

– Стекленко.

– Зовут Виталием Степановичем?

– Виталием Степановичем.

– Что вы повторяете, как попугай?! Скажите да или нет.

– Да.

– Кому вы выдавали в ночь с двенадцатого на тринадцатое октября автомобиль джип «Чероки», принадлежавший страховой компании?

– Я… я никому… Но он же вернул…

– А если бы не вернул? Вы рисковали дорогой машиной, которую вам надлежало охранять. Сколько вы получили за это преступление?

– Двести долларов, – прошептал Стекленко.

– А вы знаете, сколько стоит джип «Чероки»?

– Нет.

– Он тянет тысяч на тридцать долларов. Вы рисковали такими деньгами!

– Я ничем не рисковал, он оставил в залог свою тачку, – оправдывался сторож.

– Что за тачка?

– Спортивный «мерс». Последний писк, ручная сборка. Дороже джипа раза в три.

– Этот человек брал у вас на прокат машину? – Ерожин выложил перед Стекленко фотографию велосипедиста.

– Да, это он.

– Вы когда-нибудь раньше его видели?

– Нет. Клянусь мамой, не видел…

– Распишись и пошел вон.

– Что?

– Что слышал.

Виталий Степанович дрожащей рукой вывел свою подпись.

– Все?

– Все. Можешь проваливать.

– Не могу.

– Это еще почему? – обозлился Ерожин.

– Мне бы в уборную…

– Маслов, проводите свидетеля в туалет и проследите, чтобы он убрался из Управления.

Разобравшись со сторожем, подполковник размножил фотографию велосипедиста и спустился в столовую. Наскоро проглотив вечный гуляш с овощным салатом, вернулся к себе. Ему оставалось показать фотографию Костролитина «смертникам» страховой компании. И он решил еще раз навестить склонного к философии Яровцева. Игорь Михайлович любезно согласился спуститься вниз, и Ерожину не пришлось проходить строгий кордон охраны престижного дома.

– Это он, – без колебаний заявил философ.

– Возможно, я вызову вас для опознания, когда мы его задержим. Вы уж не откажите в любезности… – прощаясь, попросил Ерожин.

– Не откажу, – улыбнулся в ответ бывший «смертник». – Вы мне понравились, можете заходить и без дела.

– Взялись за книгу?

– Нет, решил, что моя прежняя деятельность полезнее. Вы ведь знаете, чем я в последнее время занимался? Надо же кому-то и мусор перерабатывать. А от приглашения не отказывайтесь. Из моего бара, голубчик, вы попробовали лишь малую толику.

– Догадываюсь, – усмехнулся подполковник и, поблагодарив бывшего журналиста, а не философствующего предпринимателя, газанул назад, на Петровку.

В половине четвертого он собрал сотрудников.

– Кассета у Вольновича найдена, – доложил Волков.

– Молодец, Тимофей. Со Строковой можно закругляться. Но сегодня мы должны завершить и другую операцию, – начал подполковник, прохаживаясь по кабинету, – Игнат Костролитин убийца. Его надо брать. Обыск необходимо провести цо трем адресам. В Подрезкове у супруги Костролитина, по его московскому адресу и в Переделкине. Я поеду с группой в поселок писателей, Волков – к Велозаводскому мосту, а Маслов с Димой – в Подрезково. Основные улики – вещи доктора Крапивникова, его одежда или документы, надувная лодка, помпа и бельгийские резиновые сапоги. Скорее всего, убийца от улик успел избавиться. Но, учитывая патологическую скупость преступника, допускаю, что он и тут пожадничал. К тому же Костролитин уверен, что обманул нас. Лодку он надувал за триста метров от того места, куда выбросил труп. Все понятно?

– Вы ничего не сказали про орудие убийства, – напомнил Волков. – Я вел дело Колесникова и осведомлен о вашем расследовании в общих чертах.

– Орудия убийства нет. Крапивникова отравили газом. Думаю, Костролитин пообещал доктору автомобиль. Предполагаю, что он привез его на дачу, завел в гараж. В качестве приманки показал свой сногсшибательный спортивный «мерс». Усадил Крапивникова за руль и завел двигатель. В закрытом помещении смерть от выхлопного газа гарантирована через десять – пятнадцать минут. Отравление происходит незаметно, человек нежно отключается. Крапивников недавно получил права и водительского опыта не накопил. Затем преступник раздел жертву, съездил на «мерсе» за джипом в Москву, вернулся и доставил тело к мосту через речушку. Там накачал лодку, положил на нее труп, проплыл несколько сот метров. Безлюдный бережок он приметил заранее, во время велосипедных прогулок. Сбросил труп, по воде вернулся к джипу, отогнал внедорожник назад в Москву и спокойно прикатил домой на своем «мерсе». Выдав двести «зеленых» сторожу, убийца был уверен, что Стекленко трепаться не станет.

– Зачем так сложно? Почему не воспользоваться своей машиной, а брать из Москвы джип? – удивился Вязов.

– Костролитин выдумщик, все афера с доктором говорит об этом. Его «мерс» слишком приметная машинка, а джипы – излюбленная бандитская модель. К тому же убийца допускал, что следствие выйдет на страховую компанию. Джип бросал подозрение на директора Пенькова. Федором Александровичем Костролитин готов был пожертвовать. Пеньков свое отработал, а директора для понта нетрудно заменить другим красавцем.

В пять вечера три следственно-оперативные бригады выехали из ворот Управления. Ерожин с экспертами Медведенко и Вороновой свернули с Садового кольца на Кутузовский проспект. За Поклонной горой проспект плавно перетекал в Минское шоссе. За ними катил микроавтобус с группой захвата. Сотрудники наружного наблюдения доложили Ерожи-ну, что Костролитин с сыном вернулись на свою виллу в семнадцать десять. Возле Кольцевой автомагистрали пришлось включить сирену.

Жители области, закончившие рабочий день в столице, рвались за город и создали длиннющую пробку. Лейтенант Щеглов выкатил на осевую и с трудом пробился к посту дорожной службы. За постом шоссе оказалось не столь загруженным. Через семь минут машины свернули к Баковке, а еще через пять подкатили к дому на улице Паустовского. За забором злобно брехала овчарка. Ерожин вышел из «Волги», подождал, пока бойцы окружат виллу, и позвонил в звонок. Калитки в ограде не имелось, а глухие стальные ворота ломать пришлось бы долго.

– Кто вам нужен? – поинтересовался механический голос из домофона.

– Милиция. Уберите собаку и откройте, – потребовал Ерожин.

– Ждите, – сообщил механический голос и через десять секунд повторил это слово снова.

– Откройте, иначе мы будем вынуждены взломать ворота, – предупредил подполковник.

– Ждите… ждите… ждите… – раздавалось в ответ.

Петр Григорьевич хотел было уже дать команду о взломе, но ворота начали бесшумно раздвигаться. Два бойца с автоматами вошли на участок и двинулись к парадному. На пороге милиционеров никто не встречал, и Ерожин в сопровождении бойцов вошел внутрь. В огромном холле горела маленькая лампочка. Петр Григорьевич огляделся и, не обнаружив человеческого присутствия, зашагал к широкой дубовой лестнице. Над ней в золоченых рамах висели пейзажи старинных мастеров. Они поднялись наверх. Бойцы прошли вперед и, распахнув двойные двери, пропустили Ерожина в гостиную. Костролитин спокойно сидел в дубовом резном кресле у огромного камина и, вытянув к огню ноги, смотрел на горящие поленья.

– Игнат Львович Костролитин – это вы? – официально осведомился Ерожин, хотя мужчину узнал сразу.

– Собственной персоной, – согласился Игнат Львович. Голос у него звучал печально и немного вкрадчиво.

– Вы арестованы по подозрению в убийстве Крапивникова Валентина Аркадьевича. Я подполковник милиции Ерожин, а это наши эксперты. Вот ордер и разрешение на обыск.

– Я никого не убивал. Если вам надо, ищите, – так же печально разрешил арестованный.

– Папа, у нас гости? – Златокудрое дитя появилось из боковой двери и с любопытством оглядело Ерожина с автоматчиками.

– Это милиция, Кеша. Они подозревают, что я кого-то убил и будут искать улики.

– Господа, это мой дом, – обиделся мальчик. – Папа у меня в гостях. Не думаю, что он у меня совершил убийство, я еще маленький, а ребенка это может травмировать. Не хочу, чтобы в моем доме копались…

– Не беспокойся, Кеша, твой дом не пострадает, – серьезно заверил Ерожин.

– Хорошо, дядя милиционер, я вам верю. Можно мне поиграть у себя на компьютере?

– Нет, Кеша. Лучше, чтобы ты во время обыска посидел рядом с отцом, – ответил подполковник. Из соседнего дома в качестве понятых привели двух стареньких литераторов.

– Товарищ подполковник, драматург Альтин и поэтесса Зольт согласились нам помочь, – представили понятых эксперты.

Петр Григорьевич поблагодарил литераторов и попросил начать обыск с гаража. Понятые послушно спустились вслед за Медведенко и Вороновой вниз. Подполковник с двумя бойцами остались в гостиной. Кроме кресла, рядом с камином стояла качалка и здоровенный кругляк, обструганный от коры и покрытый лаком. Мальчик уселся в качалку, Ерожин пристроился на пенек, а парни с автоматами встали у двери.

– Игнат Львович, следствию все про вас известно.

– Поделитесь, господин подполковник. Я люблю про себя слушать, – произнес Костролитин, и подполковник опять отметил вкрадчивость в его голосе. Об этой вкрадчивости говорили и пациенты знахаря.

– Я тоже про папу люблю слушать, – добавило золотокудрое дитя, непринужденно раскачиваясь в качалке.

– Слушайте. Время у нас есть, – согласился Ерожин. – Вы, Игнат Львович, затеяли аферу с Крапивниковым давно. Я предполагаю, что, организовав страховую компанию, вы остро нуждались в средствах. Ведь закон об уставном капитале то и дело менялся в сторону его увеличения. Вот вы и придумали финт с мнимыми больными. Крапивников ставил ложный смертельный диагноз и направлял обманутых в вашу страховую компанию. В первый год их было особенно много. Собрав начальный капитал, вы уже реже страховали жизнь клиентов, а перешли к крупным контрактам. Но от жадности совсем от этой практики не отказались. Обманутых пациентов вы обманывали еще раз, явившись к ним под видом целителя. Затем, чтобы избавиться от свидетеля, вы убрали Крапивникова. Сторож Стекленко вас по фото признал. Пациенты тоже. Отпираться нет смысла.

– Вы многое знаете, но интерпретация у вас черная. Вы мрачный человек, подполковник, – печально улыбнулся Костролитин.

– Давайте вашу интерпретацию. Буду рад, если она окажется радужной.

– Пожалуйста. К организации страховой компании я никакого отношения не имею. Это детище сына. Я не в курсе, что некоторые пациенты обманывали компанию Кеши и, будучи смертельно больными, страховали жизнь. Но от доктора Крапивникова про неизлечимых больных я действительно узнавал. Я давно практикую травками и взялся помочь. У меня случались удивительные результаты. Но я всегда предупреждаю, что эффект пятьдесят на пятьдесят. В нашем деле обещать умирающему человеку стопроцентную гарантию грех. А дать надежду тяжелобольному – дело святое.

– Но они же были совершенно здоровы.

– Это вы мне говорите. А доктор Крапивников утверждал обратное. Почему я должен верить милиционеру и не верить врачу?

– Вам не кажется странным утверждать, что страховую компанию создал двенадцатилетний ребенок. Раннее развитие, конечно, не чудо, но в столь удивительный феномен не очень верится, – поморщился Ерожин.

– Кеша, покажи подполковнику, откуда ты управляешь своим бизнесом.

– Он ничего не поймет, – отмахнулся мальчик.

– Я попробую, – скромно попросил Петр Григорьевич.

– Идите за мной, – приказал ангелочек и двинул к двери.

Ерожин зашел в огромный зал и растерянно застыл у порога. Перед ним предстал компьютерный центр, укомплектованный не хуже центра Петровки. Кеша подошел к монитору, щелкнул выключателем и взял в руку «мышку». Перед подполковником в бешеном ритме побежала информация.

– Что это?

– Последние сведения о страховом бизнесе Европы и Америки. А это, – ребенок снова щелкнул «мышкой», – предприятия, связанные договором с моей компанией. Я отслеживаю их финансовые потоки и выполнение контрактов с партнерами. Далее – и он снова сделал движение рукой, – пожары, катастрофы и другие стихийные и человеческие факторы, способные отразиться на моем бизнесе. Сейчас горит склад в Брянске. Рядом молочный завод, заключивший с нами страховой договор. Я передал директору предупреждение. Если пожар перекинется на завод, я убытков не понесу. Они имеют время провести противопожарную профилактику. Достаточно?

– Вполне. – Ерожин вернулся к камину. – Да, ваш сын феноменальный экземпляр.

– Уверились? Скажу вам откровенно, для меня эти компьютерные игры – темный лес. Я выполняю поручения сына и на все денежные операции предоставляю ему документы.

– В том числе и расписки за ваши травки «смертельно больным».

– И за них тоже. Напрасно иронизируете. Если я не отчитаюсь, Кеша меня уволит. Он строгий хозяин.

– Должен признаться, что Кеша меня удивил. Но вернемся к нашим баранам. Что скажете насчет джипа? Зачем он вам понадобился?

– Я купил надувную лодку и хотел ее проверить. Автомобиль Кеши на проселке слаб. На нем к берегу не подъедешь.

– Спортивный «Мерседес» оформлен на сына?

– Да, это машина мальчика. Я у него лишь шофер. Так вот, на «Мерседесе» по глине невозможно. А джип в самый раз. Страховая компания принадлежит на девяносто процентов Кеше. Значит, и джип его. Почему не воспользоваться?

– А зачем вы дали сторожу двести долларов?

– Кеша просил. У мальчика доброе сердце, а сторож работает на компанию, значит, на него.

У Ерожина зазвонил мобильный. Волков, параллельно проводящий обыск по месту прописки подозреваемого, сообщал, что в московской квартире Костролитина чисто. Она не выглядит жилой, и там уже месяц никто не появлялся. Петр Григорьевич поблагодарил Тимофея и продолжил допрос:

– Вы утверждаете, что мальчик присутствовал при пробном спуске лодки?

– Нет, я боялся простудить сына. У него слабое здоровье, а вода уже холодная.

– Выходит, Крапивникова вы не убивали?

– Я ждал его в начале октября. Уж не помню, какой это был день. Он не приехал. А потом это страшное известие.

В кармане Ерожина снова зазвонил мобильный. Подполковник достал трубку. Из Подрезкова докладывал Вязов:

– Неделю назад Костролитин посетил супругу и оставил в шкафу костюм.

– Дима, посмотри на этикетку. Нет ли там золотой ромашки? Меня интересует, польского ли он производства.

– Да, тут такая ромашка есть. И надпись «Польская мода».

– Папа, тебе плохо? Может быть, принести сердечное? – громко спросил мальчик. Костролитин схватился за сердце.

– Да, сынок, валидол в шкафчике.

Кеша двинулся внутрь дома. Боец с автоматом последовал за ним. Через минуту мальчуган вернулся с таблетками.

– Галя! – крикнул Ерожин. Воронова поднялась в гостиную. – Поглядите, что это за таблеточки.

– Разреши, мальчик, – попросила эксперт.

– Пожалуйста. – Ребенок протянул стандартную упаковку сердечного лекарства.

– Можете принимать, – разрешила Воронова. Костролитин судорожно схватил коробочку, высыпал полупрозрачные шарики валидола на ладонь и один засунул под язык.

– Прости, сынок. Я все сделал, как ты просил…

Это были последние слова велосипедиста. Игнат Львович замычал и откинулся в кресле. Из его рта выступила белая пена. Воронова бросилась к нему, но было поздно.

– Папа умер, – заметил золотоволосый ребенок.

– Да, он мертв, – подтвердила Воронова.

– Какой я идиот! – ругал себя Ерожин. – Яд?

– Это покажет вскрытие. А виновата я. По внешнему виду типичный валидол, – растерялась Галя. – Без анализа и медик бы не определил различия.

– Папа умер. Уходите, – попросил Кеша.

– Мы должны закончить свою работу.

Ерожин чувствовал себя неловко. Кто бы ни был этот миллионер-ангелочек, на его глазах отец отправился на тот свет. Но ребенок особого волнения не выказывал:

– Какая работа? Если папа кого-то и убил, то теперь он умер. Вам тут больше делать нечего.

– Извини, мальчик, но мы лучше знаем свои обязанности.

Медведенко с понятыми поднялся наверх.

– Этот парень избежал тюрьмы, – грустно пошутил криминалист, кивнув на кресло с покойником. – Надувная лодка и сапоги в гараже обнаружены. Помпа тоже.

– Это теперь не имеет значения, – вздохнул Ерожин. – Что «мерс»?

– Мы собрали материал с сидений машины и несколько пальчиков с капота и крыши. В лаборатории проявим. А так все чисто.

– Какой ужас! – вскрикнула пожилая поэтесса, заметив мертвого Костролитина.

– Да, кошмар, – поддержал ее лысенький драматург, и понятые попятились.

– Костролитин – убийца. Мы недоглядели, и он сумел отравиться, – пояснил впечатлительной паре Ерожин.

– Это ужасно. На глазах ребенка! Вы представляете, какая травма для неокрепшей души? – возмущалась Зольт.

– Да, я перенес стресс, – согласился Кеша.

– Он остался сиротой. – Драматург Альтин возвел глаза к небу.

– Неправда, у меня есть мама. Завтра я перевезу ее в свой дом, – ответствовало златокудрое дитя.

«Господи, он ведь знал, что несет отцу яд», – осенило Ерожина. Мальчик приказал папочке травиться. Костролитин схватился за сердце не до слов сына: «Папа, тебе плохо», а после. Это был сигнал. Ерожин почувствовал на спине холодный пот. Златокудрый ангелочек заране обсудил с отцом возможность крайней ситуации. Поняв, что в Подрез-кове найдена неопровержимая улика – костюм Крапивникова, из жадности сохраненный убийцей, – мальчик подал отцу сигнал. «Прости, сынок. Я сделал все, как ты просил». Вот почему Костролитин произнес эти последние слова. Петр Григорьевич взял мальчика за локоть и отвел в сторону.

– Кеша, папе не было плохо, – тихо сообщил он ребенку на ухо, – он схватился за сердце после твоих слов. Рядом находились свидетели. Если ты не сделаешь то, чего я попрошу, я докажу, что яд папочке принес ты.

– Что я должен сделать? – невозмутимо поинтересовался ангелочек.

– Вернуть всем обманутым «смертникам» их страховые вклады.

– Восемьсот семьдесят пять тысяч долларов? – задумчиво переспросил ребенок.

– Я не считал. Но чтобы каждый получил свои деньги обратно.

– Хорошо, дядя Милиционер. В теперешнем положении компания этот убыток переживет. Завтра я поработаю с активами. В среду ваши друзья могут явиться в офис.

– Спасибо, малыш, ты очень любезен.

Ерожин вернулся к камину и вызвал по телефону труповозку и медицинского эксперта. Через полтора часа спецы работу закончили.

Возвращаясь в Управление, Петр Григорьевич чувствовал, что в этом странном деле его держит какая-то незавершенность. Глухов, вспомнил он сторожа-отшельника. Проезжая Поклонную гору, подполковник попросил Щеглова притормозить.

– Пройдемся, коллеги. Хочу на танки посмотреть, – предложил он экспертам.

– Время – десять! – взмолилась Галя Воронова.

– На пять минут. Я же выполняю ваши просьбы. Рассказываю вам любовные истории… – Эксперты нехотя покинули салон. Ерожин подвел их к самоходной пушке: – Володя, помните самописку с надписью «Забота».

– Конечно. Сувенир страховой компании ангелочка…

– Там были пальчики. Одни принадлежали Костролитину, его уже нет. Другие – Протопелину. Этот человек жив. Он много перенес несправедливого, его ложно засудили, затем война в Чечне… Вы передали данные в архив?

– Нет, дело еще в работе, – ответила Галя.

– Сотрите их из компьютера, а ручку подарите мне на память.

– Только за бутылку, – улыбнулся Медведенко.

– Будет тебе, Володя, бутылка.

– Ох, Петр Григорьевич, исключительно ради ваших серых со стальным отливом глаз. Жаль, что вы ко мне равнодушны. Стыдно при коллеге, но признаюсь: попроси вы меня о самом дорогом, что есть у целомудренной девушки, я бы вам и в этом не отказала.

– Спасибо, ребята. – Ерожин обнял коллег за плечи, подвел к машине и попросил водителя: – Щеглов, развези ребят по домам, а я немного пройдусь.

– У вас же машина осталась на Петровке?

– Пусть стоит до завтра. Воздухом хочется подышать и подумать о новом поколении…

– Зацепил ангелочек? – съехидничала Воронова.

– Странно, преступник, а воспитал такого гениального мальчика. – Медведенко недоуменно покачал головой.

– Подозреваю, что этот гениальный мальчик воспитал папу-преступника, – возразил подполковник.

– Новое поколение выбирает пепси? – усмехнулся эксперт.

– Боюсь, что новое поколение выбирает убийство, – мрачно пошутил Ерожин и прихлопнул дверцу: – До завтра, ребята.

– Всего хорошего, Петр Григорьевич.

Петр проводил глазами красные габариты «Волги» и зашагал по вечернему проспекту. Он прогуляется, подышит воздухом, а потом на метро поедет домой. Надя опять пожурит его за позднее возвращение и опять, как всегда, простит.

Еще один рабочий день начальника отдела по раскрытию убийств подошел к концу.

Кохила, Эстония

ноябрь 2002 год

Content

Андрей Анисимов
Близнецы 5. Завещание сына

Пролог

Часть первая Визит к врачу

Часть вторая «Тень ангела»