Андрей Анисимов

Краски любви

Глава 1

Катя

Катю раздражали девчонки. Вернее, ее бесило то, что она родилась не парнем. Ох, как же ей не хотелось быть девчонкой! И сейчас, оглядывая в большом зеркале ванной свою тощую подростковую фигуру, она придирчиво выискивала изменения в признаках принадлежности к женскому полу. К ее удовольствию, таковых не наблюдалось. Маленькие грудки торчали, как два прыщика, и никак не походили на женскую грудь. Между прочим, в Катином восьмом классе учатся девчонки, которых по внешним данным уже можно выдавать замуж. У Ленки Тарасовой грудь не умещается в майку. Мало того, Ленка, попросту говоря, кроссовки не видит, когда стоит, не наклонившись. Вот где мальчишкам раздолье! Как они только ее не называют, а на уроках физкультуры Ленка под придирчивыми взглядами одноклассников все время краснеет и чувствует себя препоганейше. А Машка Васильчикова уже успела сделать аборт. Хотя это мероприятие тщательно скрывалось, но в классе тем не менее все были в курсе. Машку вовсе не беспокоили сплетни и намеки. Кате казалось, что та даже гордилась своей взрослостью и поглядывала на других девчонок со снисходительной иронией.

Ход Катиных мыслей прервал стук в дверь. Мама торопила ее:

– Дочка, не спи в ванной! Василий Петрович хочет принять душ. У него был трудный рабочий день.

– Мам, сейчас утро. Трудный рабочий день – это ночь в твоей спальне?

– Не смей дерзить! Сказано, поторопись, значит, освободи ванную комнату. И незачем демонстрировать свое остроумие… – раздраженно сказала мама и ушла на кухню.

Василия Петровича Катя терпеть не могла. Гладкий, полноватый, похожий на бабу мамин сожитель ничего плохого лично Кате не сделал. Даже подарочки дарил и старался наладить дружеские отношения. Костя – Катин брат – его тоже недолюбливал, но скрывал свои чувства. Костя учился в бизнес-колледже, куда его устроил Василий Петрович, и от него некоторым образом зависел. Это обстоятельство бесило Катю, хотя она не сомневалась, что при решении проблем их образования можно было совершенно спокойно обойтись без усилий отчима. Сами могли справиться. Да и вообще, она была уверена, что, если бы Бог создал ее парнем, она бы никогда не пошла учиться на лавочника. Катя не видела разницы между торговцем в ларьке и крупным бизнесменом. И те и другие говорили и думали только о деньгах, и Катьке казалось, что вместо глаз у них счетные машинки. Еще Катя жалела папу. У папы глаза были звездные, он вообще был замечательный. Дочка никогда не стеснялась говорить с отцом на самые трудные темы. Она жаловалась папе, что не желает быть девчонкой. Папа улыбался и требовал аргументов.

– Девчонки, как вещи, принадлежат парням, а я не хочу становиться чьей-либо собственностью, – убежденно доказывала Катя.

Как-то в метро они с отцом проходили мимо целующихся мужчин. Катя остановилась и в упор стала разглядывать странную пару.

– Пойдем, это гадость, – сказал папа и потянул Катю за руку.

– Почему гадость? Они свободные люди и могут не скрываться… – уверенно заявила Катя, на что папа ей тихо возразил:

– Всякое извращение нормальному человеку неприятно. Но даже если снять эту тему, то, замечу, целоваться в метро неприлично.

– Ты, папа, ужасно старомоден. Неужели, если девчонка и парень целуются на улице, это плохо? – Кате очень хотелось знать мнение отца, но она предполагала, что он постарается уйти от ответа. Но папа не постарался:

– Поверь, девочка, если ты говоришь о любви, то это очень интимное чувство и его публичные проявления скорее свидетельствуют об игре на публику, чем об искренности. И настораживают.

– Почему? – Кате казалось, что отец учит ее банальности.

Но папа продолжил свою мысль:

– Мне кажется, если человеку хочется демонстрировать любовь на площади, значит, самой любви нет, а есть желание привлечь к себе интерес. Ты просто не любила, поэтому давай отложим этот разговор… до того момента, когда ты испытаешь такое чувство.

– Выйдешь ты, наконец, из ванной? – мама почти кричала, и Катя запустила душ на полную мощность:

– Ты сама сказала, что сегодня наш день. Дай мне привести себя в порядок!

Мама, недовольно ворча, вновь растворилась в квартире. Катя была права. Сегодня в жизни ее и брата должно произойти необычайное событие. Вернее, ожидалось действо, которое предположительно повлияет на судьбу всех членов их семейства.

Катин папа не так давно работал старшим научным сотрудником в одном петербургском институте. Два года назад ему перестали платить зарплату. Сначала начали выдавать деньги с большими задержками, а потом и вовсе прекратили. Папа много времени стал проводить в стенах квартиры, и его звездные глаза с каждым месяцем становились все грустнее. Жить стало не на что, и мама пошла работать. Ее лучшая подруга помогла устроиться в фирму, где работал и Василий Петрович. Он был начальником. Нет, Василий Петрович не был хозяином фирмы. Он так же, как и все, работал по договору, но в должности начальника над Катиной мамой. А папе предложили работу в Москве. Папа согласился и возвращался домой только на выходные. Так продолжалось некоторое время, пока однажды вечером к ним с цветами не пришел Василий Петрович. Пришел и остался, и с тех пор с ними живет. Мама в тот же вечер позвонила папе и сказала, что она вышла замуж и папе приезжать не нужно. Катя очень сильно переживала за папу и требовала, чтобы ей позволили с ним видеться. Ей никто не запрещал, но папа в Питер не приезжал. Костя тоже тосковал, но у него – в отличие от Кати – с сожителем мамы отношения сладились.

– Я не хочу быть гадиной, – заявила мама три дня назад. – Ваш отец приедет в воскресенье. Один из вас может жить у него. Вы уже большие и имеете право сами решать свою судьбу.

Сегодня как раз воскресенье. Катя вытерлась, накинула халатик и вышла в коридор. Навстречу ей в сторону ванной двигался Василий Петрович. Он был облачен в пижамные штаны и ничего больше. Катя оглядела рыхлую фигуру мужчины и про себя отметила: вот у кого настоящая женская грудь! И вправду, складки на груди Василия Петровича подергивались в такт его шагов.

– А он тоже будет? – спросила Катя у мамы, проводив отчима взглядом.

– Ты о чем? – переспросила мама.

– Когда ты станешь нас делить, твой ухажер будет торчать на поле боя? – уточнила Катя.

– Не смей так говорить! – обозлилась мама. – Он не ухажер, а мой муж, и, должна тебе сказать, без его участия ваше образование осталось бы под большим вопросом.

– Папа же нашел работу!

– Работа и зарплата – не синонимы. У вашего отца денег не было, нет и не будет, – отрезала мама.

Самое обидное, что она была права. Катя прекрасно понимала, что папа получает и в Москве немного. Большая часть его заработка уходит на оплату съемной московской квартиры и одинокую столичную жизнь. Папа в быту всегда был неумехой. Все это Катя знала, но не уколоть маму каким-либо гадким словом о ее сожителе не могла.

– Да, Василий Петрович как член нашей семьи будет присутствовать при разговоре.

Папу пригласили к часу. Василий Петрович побрил свое женоподобное лицо, хотя Катя никогда не замечала, чтобы у него росла борода, и напялил костюмные брюки и рубашку с галстуком. Костя как был в футболке и джинсах, так в них и остался. Брат вчера добыл новую компьютерную игру и, уткнувшись в монитор, щелкал мышкой. Казалось, что дележ их с сестрой между родителями его вообще не волновал. Мама подвела глаза и напудрилась, но осталась в домашнем платье.

Катя оделась как обычно: джинсы-комбинезон и ковбойка. Свои вещи Катя, когда ей выдавали на это деньги, приобретала только в спортивных магазинах. Она ходила в секцию каратэ и старалась во всем походить на Геннадия Степановича, их тренера. А дядя Гена, как звали тренера ученики, одевался именно так.

Папа неловко топтался в прихожей.

– Тебя покормить или сразу к делу? – сухо спросила мама.

– Вообще-то я с утра не ел, – улыбнулся папа. Он не знал, зачем его пригласили. Мама только сообщила, что предстоит серьезный разговор о детях.

– Привет, па, – поздоровалась с отцом Катя, но на шею ему не бросилась.

– Вася, иди сюда, Я представлю тебя бывшему мужу, – позвала мама Василия Петровича.

Тот вышел.

– Василий Петрович, Сергей Андреевич, – представила мама мужчин друг другу, и ее новый муж протянул папе свою пухлую влажную ладонь.

Папу увели на кухню.

– Может, ты скажешь, в чем дело? – услышала Катя папин вопрос.

– Сначала поешь. Разговор серьезный. Я хочу, чтобы все члены нашей семьи приняли в нем участие, – ответила мама, и Катя ехидно хмыкнула про себя:

«Бедный папа, он и не подозревает, что его ждет». У Кати вдруг навернулись на глаза слезы. Временами ей казалось, что она ненавидит маму. Ненавидит за то, что мама привела в дом эту бабу в мужском костюме, за то, что она ходит в коротких юбках и думает, что она девочка, а самой уже тридцать пять. В таком солидном возрасте, как казалось Кате, надо вести себя сдержаннее. Но, с другой стороны, Катя понимала, что мама костьми ляжет, лишь бы им с братом было хорошо. Бесплатное образование теперь оставалось только на словах. За всевозможные педагогические услуги приходилось платить. Одевать четырнадцатилетнего парня и пятнадцатилетнюю барышню, хотя Катя дорогих шмоток не признавала, все равно приходилось за немалые деньги. Катя однажды случайно слышала, как мама сказала подруге по телефону, что давно искала мужика, на которого можно опереться. Пусть Вася не красавец, но он надежный и не витает в облаках, как ее благоверный, а крепко стоит на земле. Катя понимала поступок мамы, но не одобряла его. Мало того, ей казалось, что она маму разлюбила.

Глава 2

Тренер

Стасу Журову было тошно. Человеку иногда бывает тошно без видимых причин. Конечно, если раскинуть мозгами, причины всегда отыщутся. Еще вчера Журов жил энергично и бодро, хотя поводов для хандры имелось не меньше. А вот сегодня в спортзале Стас валялся на мате и одним глазом с брезгливым выражением лица поглядывал на разминку своих «волчат». Пацаны прыгали, дубасили друг друга, делали растяжки. Короче, тренировались. И все это сопровождалось громкими выкриками.

– Петух, у тебя что – ноги к заднице гвоздями прибиты? – лениво поинтересовался тренер.

Петр Рыгов на минуту замер, после чего стал колотить грушу ногой в ускоренном темпе.

Собственно говоря, повод для хандры у тренера редкого для российских пенатов тайского бокса имелся всегда один и тот же – нехватка денег. Почему он, Стас Журов, ученик самого Лоо Тень Куня, должен ездить по городу на старенькой «восьмерке»? Давно пора пересесть хоть на «БМВ» или «Тойоту». Он же не просит «мерс». Почему его «мобильник» неделю назад отключили за неуплату? И это не все. Таких «почему» можно вспомнить сколько угодно. Самсон, когда уговаривал его не бросать «стаю», обещал, что все будет о'кей. И где этот «о'кей»? Даже «довески», которых Станислав Александрович держал для «дела», пользы не приносил. Среди его стаи только шесть волчат из десяти имели шанс «выйти на бабки». Их он осенью намеревался везти в Таиланд. Пусть там отработают его пот и кровь. А на кой черт он тратит время на бесперспективных ребят? Ни дела от них, ни денег.

Журов резко и пружинисто поднялся, вышел на середину зала и приказал:

– Ко мне на контакт. По одному.

Мальчишки разом прекратили свои занятия и выстроились в цепочку перед тренером. Первым оказался бритый Петр Рыгов по прозвищу Петух. Мальчишка сжался, набычился и бросился вперед. Один удар Журова – и парень с окровавленной губой шмякнулся на искусственное ковровое покрытие. Следом выпрыгнул Олег Губанов по кличке Кобра. Мальчишка продержался на несколько секунд дольше, но тоже был жестоко сбит тренером. Такая же участь постигла Лешу Протасова, Сашу Моргулина, Владика и Гену Пономаревых. Следом пошли «довески». С ними Журов поступил еще жестче. Сегодня тренер был не в духе, и ребята прочувствовали это на собственной шкуре. Уложив всех, Журов встал над ними и раздраженно проговорил:

– Разозлитесь, шакалята, и – в контакт с друг другом. Нечего розовые слюни на ковер пускать. Уборщицу не держим.

Ребята по очереди поднимались и, сжав зубы, становились в боевую стойку. Журов снова плюхнулся на мат, отвернулся и, казалось, перестал замечать происходящее вокруг.

Стас Журов любил злых мальчишек. Добрые, по его мнению, всегда оказывались слабаками. Результатов от них не дождешься. А результаты Стас уважал и свою работу без них считал никчемной. Да и как иначе оценить тренерский труд?

Тайский бокс – довольно редкий спорт в России. Стас гордился, что таких знатоков «восточной драки», как он, в родном отечестве почти нет. За методы и жесткую требовательность Журова прозвали дрессировщиком, и кличка прилипла. Она Стасу даже нравилась, и на вопрос о своих занятиях он нередко отвечал: «Волчат дрессирую».

Десять пацанов от тринадцати до шестнадцати лет понемногу набирали форму. Шестеро и впрямь могли вырасти в настоящих бойцов, а четверых он держал возле себя по разным причинам. Никиту Козлова по кличке Козлик Стас терпел из-за отца. Банкир Козлов спонсировал Журова, оплачивал аренду зала и поездки на выступления. Гарика Саркисова Журов пригрел без видимой причины. Хотя почему же без причины? Кое-что за ним имелось… Отец Саркисова – уроженец Еревана – полулегально работал в подмосковном автосервисе. Саркисов-старший был феноменальным автомаляром. Он умел так работать, что после его покраски машина выглядела, как только что сошедшая с конвейера. Его «художества» могли ввести в заблуждение даже опытных водил. Журов ездил на старенькой «восьмерке», которая после сарки-совского подновления выглядела, словно из магазина. Так что как не уважить сына такого человека? Васька Щукин, вороватый и злой драчун, мог бы добиться больших успехов, но природная лень и чрезмерная самоуверенность ему мешали. Колька Бытин сам дрался скверно и на учебу был туп, но за Журова мог запросто убить кого угодно. Такого преданного человека оттолкнуть от себя Журов считал неверным.

Сам Стас из спорта ушел из-за травмы. Он каждый год ездил в Таиланд – на родину своей любимой спортивной дисциплины – и дрался там за деньги. Тайский наставник предупреждал своего русского ученика: бой за деньги быстро уничтожит в Журове талант спортсмена. Но Стас учителя не послушал. В одной из схваток с опытным и хитрым таиландцем по кличке Желтая Лихорадка он проиграл. И проиграл так, что остался с растяжением паховых мышц и выступать больше не смог. Тогда он и набрал свою «стаю».

Узнав, что известный спортсмен начинает учить новичков, Васька Щукин заявился первым, а с ним за компанию пришла его сестра Тамара. Ей было любопытно, что же это такое – восточные единоборства? Она, видимо, осталась довольна увиденным, потому что стала частенько заходить в спортзал. Чему Журов не препятствовал, хотя он терпеть не мог зрителей на тренировках, но для Тамары делал исключение. В нее Журов влюбился. И хоть взаимности не получил, но надежды не оставлял. А потому приходилось тащить за собой и Щукина. Тамара иногда приходила в зал, смотрела, как тренируются ребята, а потом уходила, не сказав ни слова Журову и не ответив на его шутки и заигрывания. Казалось, она не замечает тренера, а он тайком смотрел на нее. Тамара не пользовалась косметикой, ее темно-русые волосы росли, как им хотелось, и девушка нисколько ими не занималась. Мама Тамары и Васи работала парикмахером и держала небольшой салончик в переулках Старого Арбата. Может быть, именно профессия матери и привила девушке отвращение ко всяким женским выкрутасам.

– Хватит! Остыли, – приказал ребятам Журов, заметив, что те уж слишком вошли в раж. Он хотел распорядиться об окончании занятий и отправить команду в душ, но в этот момент в зал вошла Тамара. Журов смутился, поскольку только что о ней думал, и, чтобы скрыть смущение, подошел к Васе:

– Ты сегодня молоток. Удар держишь.

После этого тренер снова посмотрел на Тамару и только сейчас заметил, что девушка пришла не одна.

Глава 3

Семейный совет

Но и к папе у Кати возникло странное отношение.

С того дня, как в их квартире появился чужой мужчина, она каждый день ждала, ждала и надеялась, что папа ворвется в дом, схватит чужого дядьку за воротник и вышвырнет вон. Она не понимала, почему папа – сильный и смелый, умный и находчивый – ничего не предпринимает. Может, он испугался маминого начальника? Не может быть! Папа – не трус. А вдруг? Эти мысли не давали Кате покоя, она не спала ночами, мучаясь от своей беспомощности и чувствуя, как с каждым днем в ее душе нарастает чувство осуждения. Она не могла простить папе его бездействия.

Наконец все, за исключением брата, собрались в гостиной. Его так захватила новая игра, что он не мог оторваться от монитора.

– Костя, будь добр, выйди в гостиную, – громким и чужим голосом позвала мама.

– Здравствуй, пап, – неловко поздоровался брат и уселся на краешек стула.

Мама вышла на середину комнаты:

– Астахов… – обратилась она к папе по фамилии. – Я пригласила тебя, чтобы взаимно и честно решить вопрос наших общих детей. Я бы предпочла, чтобы они оставались здесь. Но ты без детей страдаешь, и они достаточно большие, чтобы их мнение учитывалось при решении вопроса. Итак, я решила: кто захочет, сын или дочь, останется со мной. Я буду рада. Кто пожелает жить с отцом, возражать не буду. Пускай выбирают сами.

Катя следила за папой, точнее, она наблюдала, как меняется выражение его лица. Он все более и более изумлялся, его глаза расширились… и ей захотелось плакать. Но Катя сдержалась. Костя выслушал официальное заявление матери без всяких эмоций. Василий Петрович глядел в пол. Казалось, что у него что-то болит, но он это скрывает. В гостиной возникла неловкая пауза. Мама продолжала стоять в центре комнаты и поочередно оглядывала каждого из присутствующих. Ее лицо побледнело. Даже пудра не могла скрыть волнения, хотя мама старалась держаться, как на профсоюзном собрании.

– Я не слышу реакции, – обратилась мама к своему теперь уже бывшему мужу.

Катя заметила, как папа вздрогнул и растерянно заморгал.

– Какой ты ждешь реакции? – спросил он.

– Ты согласен с постановкой вопроса? Мне самой нелегко, но я так решила, – сказала мама.

Папа встал, прошелся по гостиной и сказал:

– Дура.

– Что?! – мама побледнела еще больше.

– Нет, ничего. Я только не понимаю, почему детский вопрос надо так странно решать. Зачем устраивать производственное совещание? Может быть, надо было просто с ними поговорить, а не доводить дело до голосования? Не проще ли спросить у детей? Решать-то ведь им.

– Не хочу, чтобы ты думал, будто я плету интриги. Пускай все происходит открыто. Видишь, я не уговариваю ребят. Вася, а ты что думаешь? – обратилась мама к новому мужу.

Тот не сразу понял, что от него хотят, но поднял голову и, оценив ситуацию, ответил:

– Любава, это твои или, точнее, ваши дети. Какое я могу иметь мнение? Останутся они с тобой, тебе будет хорошо и мне спокойно. Не останутся – тебе будет горько. И я расстроюсь.

Катю передергивало, когда Василий Петрович называл маму Любавой. Она скривила губы и поглядела на отца. Кате показалось, что папа улыбнулся.

– Костя, Катя, вам решать. Мы вас слушаем, – торжественно произнесла мама и подошла к Константину. Сын вертел в руках кубик Рубика и молчал. – Я к тебе обращаюсь? – мама еле сдерживалась, чтобы не расплакаться. Катя это понимала, но ей было маму абсолютно не жалко.

– Ма, я же учусь в бизнес-колледже. Как я могу ехать в Москву? – тихо произнес Костя.

У Кати чесались руки. Как ей хотелось дать брату по шее! А впрочем, за что? Разве он мог сказать что-либо другое? Катя встала, подошла к отцу и сказала:

– Па, я поеду с тобой в Москву или туда, куда ты захочешь. Но ты должен мне обещать, что исполнишь одну мою просьбу.

– Если буду в силах, дочка, – ответил ей отец и в первый раз улыбнулся.

– Я так и думала, – как бы себе самой сказала мама и выбежала из гостиной. Из спальни послышались ее истерические всхлипывания. Но через две минуты Любовь Аркадьевна вышла и, вытирая глаза платком, обратилась к Кате: – Можешь собираться, дочь. И знай, двери этого дома для тебя всегда открыты.

– Я давно собралась, – сообщила Катя и вынесла свой рюкзачок. – Папа, пошли, что ли?

Они брели по Лиговскому проспекту. Народу на воскресной улице встречалось мало. Беспризорные детишки, одетые в грязные зимние шапки и драные пальтишки, хотя майский день был жарким, мусолили папироску по очереди, и казалось, что они вовсе не видят Катю с ее папой, шагающих в сторону Московского вокзала.

«Господи, а я еще устраиваю трагедии. Вот бы меня на их место», – подумала Катя и прижалась к отцу.

Сергей Андреевич понял, чем вызван жест дочери, и молча взял ее за руку. Они переглянулись.

– Здравствуй, папка! – вдруг вскрикнула Катя и повисла на плечах отца.

– Здравствуй, моя хорошая, – прошептал Сергей Андреевич и крепко сжал девочку в объятьях.

В Москву они ехали дневным поездом «Аврора». Так рано в воскресенье желающих уехать из Питера не наблюдалось. В купе, рассчитанном на шесть сидячих мест, отец и дочь ехали в новую жизнь вдвоем. Когда проводница принесла чай, отец отхлебнул из стакана и, подмигнув Кате, спросил:

– Что за условие ты мне поставила?

– Я в сентябре пойду в новую школу? – вопросом на вопрос ответила дочь.

– Конечно. Я же не смогу из Петербурга перевезти твою школу в Москву.

– Понимаю, – согласилась Катя и на минуту замолчала. Потом решилась: – Я пойду в новую школу мальчиком.

– Как это мальчиком? – не понял Сергей Андреевич.

– Очень просто. Я теперь Константин Астахов. Вот и все.

Отец постарался сдержать улыбку:

– Но ты же девочка.

– Посмотрим, когда я поработаю над своей внешностью, что ты скажешь. – И, взглянув на отца, добавила: – Не бойся, новую одежду не попрошу. И моя годится. По рукам?

– Я обещал, – покачал головой отец и отвернулся к окну, чтобы дочка, не видела его смеющихся глаз. Сергей Андреевич понимал: для дочери это важно и не хотел обидеть ее насмешкой. В конце концов, все это блажь, и он не сомневался, что рано или поздно дочь перестанет помышлять о глупостях.

– Па, а почему ты его не убил? Струсил? – задала наконец Катя давно мучивший ее вопрос.

Поезд стоял на станции Бологое. У вагона бабки торговали вяленой рыбой и пирожками.

– Схожу куплю нам пирожков. Я пробовал… вкусные, – Сергей Андреевич поднялся и вышел из купе.

Когда проехали Тверь, Катя снова спросила:

– Отец, ты струсил? Почему ты его не убил?

– Кого я должен был убить? – в свою очередь поинтересовался Сергей Андреевич.

– Как кого? Этого противного Василия Петровича.

– А за что? – удивился отец.

– Неужели непонятно? – Кате хотелось кричать. – У тебя увели жену, а ты подаешь ему руку.

– Мама – свободный человек. Она имеет право жить с тем, кто ей нужен. Мама – не вещь, принадлежавшая мне, а взрослый человек. Почему я должен убивать мужчину ее выбора? Если она от меня ушла, значит, я сам что-то не сумел сделать так, как надо, а раз не сумел, то и винить некого.

Катя отвернулась к окну. Она пыталась осмыслить то, что сказал папа. Ведь он сказал слова, которые должны были изменить ее отношение к проблеме женского пола. Значит, он никогда не считал маму вещью и не думал, что мама принадлежит ему? Странно. Катя глядела, как мимо проплывают деревеньки и смешные курятники садовых домиков. Потом долго тянулся лес. Внезапно он расступился, открыв большую воду. В сумрачной водной глади отражались розовые закатные облака.

– Где мы едем? – спросила Катя.

– Это Московское море. Скоро будет Завидово. Интересное место.

– Чем? – машинально поинтересовалась Катя, продолжая думать о чем-то своем.

– Здесь охотятся все наши правители и иностранные дипломаты, – пояснил Сергей Андреевич.

– А-а-а… – равнодушно протянула Катя.

Очень странные слова о маме все же сказал папа…. Неужели он и вправду так думает? Может быть. Но ее папа особенный, таких на свете больше нет. Уж ей-то наверняка такой мужчина не встретится.

В Москве моросил мелкий дождик. Катя с трудом пробралась сквозь турникет московского метро. Тут было все по-другому, и Катя не успела понять разницы. Она шла машинально, как во сне. Все за нее сделал папа.

Глава 4

Визит в стаю

Рядом с Васиной сестрой стоял длинный худой подросток лет пятнадцати.

– Жениха привела? – спросил Журов, мрачнея.

– Приятеля. Для жениха – малолетка, – ответила Тамара и добавила: – К тебе желает. Тренироваться.

Ребята с любопытством обступили новенького.

– Кишка, – поделился своим первым впечатлением с товарищами Лешка Протасов.

Олег Губанов хмыкнул:

– Стручок зеленый, а не кишка. Интеллигентный юноша из приличной семьи… Страсть как люблю таких молотить, – сообщил Козлик.

– Поживем, увидим, – тихо, сквозь зубы, пообещал новенький.

– Ну-ну, – промычал Журов и, оглядев парня с ног до головы, спросил: – Видиков насмотрелся?

– Он из Питера. Говорит, там тренировался. Отца в Москву перевели. Вот он здесь теперь учителя ищет, – ответила Тамара за новенького.

Журов подошел к парнишке поближе и неожиданно сделал левой ногой выпад к его подбородку. Тот легко ушел от удара и опять стал молча и равнодушно оглядываться. Журов решил подцепить его открытой ладонью справа. Парень опять легко увернулся и снова замер, демонстрируя явное безразличие.

– Губанов, сюда! – крикнул тренер.

Губанов был старше и физически сильнее всех остальных. Рядом с ним новенький казался тростинкой.

– Проверь его на легкий контактик, – приказал он, а сам взял под руку Тамару и отвел в сторону. Тамара руку высвободила, но не сразу. Это Журов про себя с удовольствием отметил. «Привыкает…» – подумал он и уставился на готовую к поединку пару.

– Как зовут твою малолетку? – спросил он Тамару.

– Костей, – ответила девушка.

Губанов шел напролом. Но от его ударов новенький уходил без труда, и так продолжалось секунд десять. Неожиданно Губанов получил ногой в пах. Он так увлекся нападением, что не ожидал от этого тощего подростка молниеносной атаки. Но атака произошла и заставила Олега на секунду скорчиться от боли. Этой секунды хватило, чтобы новенький обработал коленкой его голову. Тренер понял: малец не без техники, но физически слабоват. Если бы его удары были посильнее, Олег давно бы оказался на полу.

– Не кишка и не стручок, а хлыст, – сделал вывод Петр Рыгов.

– Точно, хлыст, – подхватили ребята.

Кличка новенькому была определена.

– Ладно…. Остыньте, – остановил тренер схватку и пригласил новенького к себе в кабинет.

– Я больше не нужна? – спросила Тамара у своего протеже и, получив утвердительный ответ, не попрощавшись с Журовым, направилась к выходу.

– Могла бы и задержаться… – пробурчал Стас ей вслед, но ответа не дождался. Девушка лишь на мгновение повернулась и, вопросительно взглянув на Журова, вышла из зала.

– Тебя Костей звать, звереныш? – поинтересовался тренер и, получив утвердительный кивок, спросил: – У кого ты в Питере занимался?

– У Пантелеева Геннадия Степановича, – ответил Костя.

– Слышал. Каратист, результат дает. Только я работаю чистый тайский бокс. Понял? – сказал Журов.

Парень опять утвердительно кивнул.

– Чего ты, как баран, башкой машешь? – обозлился Журов, но тут же успокоился: – Всем в душ и по домам, – приказал он ребятам, которые с любопытством прислушивались к разговору с новеньким, просунув головы в дверь кабинета.

Головы исчезли. Журов помолчал, словно обдумывая, как поступить с Костей:

– Мы работаем так. Хочешь драться для собственного удовольствия – стольник в неделю приносишь. Будешь готовиться к профессиональным схваткам – учу бесплатно. Понял?

– Угу, – ответил новенький Костя.

– Что такое «угу»? – поднял бровь Журов.

– Понял, – уточнил Костя.

– Понял, тогда поясни, – потребовал Журов.

– Понял. Или платить и тогда так, или не платить, тогда не так…

– Ты мне дурака не валяй. Повторяю. Если я тебя учу за свой счет, едешь, куда я скажу, и дерешься, с кем скажу. За победу будешь получать бабки. За поражение – сам добавлю. Это ясно?

– Угу, – ответил Костя.

– Послезавтра в шесть – как штык, – предупредил Журов и, еще раз, оглядев худую фигуру парня, сообщил: – Экипировочку подыщи, в обычных шмотках работать нельзя. Не принято.

До метро Катя мчалась, подпрыгивая от радости. Понимала, что ей повезло. Сегодня парни устали после тренировки, оттого она и сумела себя показать. Тот же Губанов в другой момент легко бы с ней расправился. Олег нормально подготовлен и много сильнее ее физически. Что ж, удачный день, ничего не скажешь.

С самого утра у Кати все сложилось как нельзя лучше. Чисто случайно она оказалась около маленького парикмахерского салона в Скатертном переулке. Решила зайти. Ей надо было подстричься, но сразу сесть в кресло она не решилась и сначала долго следила за работой мастера. Ей очень понравилось, как парикмахерша разделалась с подростком. Клиент в коже, обвешанный медными и железными бляшками, буквально преобразился на ее глазах. Фантастика, да и только. Мастеру помогала девица. По внешнему сходству Катя догадалась, что это работают мать и дочь.

– Сделайте из меня мальчика, – попросила она.

Евгения Анатольевна умела понять клиента. Пока мастер колдовала над прической Кати, ее дочь Тамара, очень развеселившаяся от Катиного желания превратиться в парня, оживленно болтала с ней на разные темы и, между прочим, упомянула об увлечении брата. Услышав о тайском боксе, столь редком для России виде восточных единоборств, Катя уговорила девушку представить ее тренеру. Тамара легко пошла на приключение. Идея разыграть Стаса пришлась ей по вкусу. Его самоуверенность Тамару раздражала, а ухаживания смешили и надоедали. Так почему бы не помочь парню? Ой, да что же это? Девчонке, конечно же. Пусть придет к Стасу, а там…

Глава 5

Катя-Костя, Костя-Катя…

Сергей Андреевич Астахов снимал небольшую однокомнатную квартиру в районе Волгоградского проспекта. Промышленный край столицы не относился к престижным элитным кварталам, поэтому жилье там сдавалось недорого. Из окон его квартирки можно было любоваться дымом из труб местной ТЭЦ, а форточку рекомендовалось открывать пореже.

Катя первый день самостоятельно провела в Москве и теперь с трудом отыскивала свое жилище. Два раза она по ошибке поднималась на четвертый этаж, но двери, обитой коричневым дерматином, не обнаружила. Оказывается, Катя спутала дома. Облезлые пятиэтажки и впрямь были похожи друг на друга, как близнецы, различить их было непросто.

Когда Катя все-таки попала домой, Сергей Андреевич ее с трудом признал. Реакция родителя Катю порадовала. Не зря она истратила недельный запас карманных денег!

– Как я тебе? – поинтересовалась дочка.

– Ночью встретишь – шарахнешься, – успокоил ее отец.

– Па, я сегодня парня сделала, – похвалилась Катя.

– Как сделала? – не понял Сергей Андреевич.

– Так. Коленкой в морду. Я теперь три раза в неделю стану на тренировки ходить. Тайским боксером заделаюсь, – отрапортовала она и потребовала есть.

Голод Катя скопила жуткий. Она моментально проглотила пельмени, бутерброды с сыром и маленький торт по имени «Трюфель», припасенный отцом для первого московского вечера. Закончив жевать, она вдруг сообразила – отцу-то лакомства не осталось!

– Па, прости. Я все смолотила… – растерялась Катя.

Сергей Андреевич рассмеялся и заверил, что к тортам абсолютно равнодушен. Склонность дочери к драчливым видам спорта он не одобрял, но мнение свое держал при себе. Устраивая Кате постель на узком диванчике, отец вздохнул и тихо сказал:

– Смотри, доиграешься. Отколотят тебя. А еще хуже – неправильно поймут.

– Па, не нуди. Ты же обещал… – пристыдила его дочка.

– Хорошо, барышня. Больше не буду.

– Сколько раз тебе говорить, я не барышня, а твой сын Костя! Любой нормальный мужчина мечтает о сыне, а ты недоволен.

– Да. Конечно, Катя-Костя, Костя-Катя… – согласился родитель и принялся раздвигать кресло. Раздвижной спальный агрегат становился его постоянным местом ночлега.

Первый совместный день московской жизни отца и дочери подходил к концу.

Глава 6

Любитель живописи

Самсон Гуревич по кличке Гнусняк ехал на своем «Фольксвагене» по осевой. Нельзя сказать, чтобы он куда-либо опаздывал, просто Гнусняк был в ярости и не мог спокойно торчать в пробках. Злость Самсона объяснялась негативным разговором с художником Крюковым. «Подонок, мразь, ничтожество» – эти эпитеты были далеко не самыми острыми в том наборе слов, которые произносил про себя Самсон Гуревич в адрес художника. Торговец «прекрасным» знал куда более затейливые выражения. Ругаться Самсон научился с двенадцати лет у отчима. Тот, приходя домой после очередного дежурства, долго и грязно вслух излагал свои мысли, если не находил оставленной для него еды в огромном количестве. Отчим служил во вневедомственной охране, много и часто пил. Мать его побаивалась. Когда отчим помер, Самсон так обрадовался, что на поминках не мог скрыть улыбки. Рот его растягивался сам собой. И, даже понимая неуместность своей радости, сдерживать ее Самсону не удавалось.

Теперь на Гуревича работал огромный невидимый штат. Его сотрудники не были официальными служащими, они даже не все знали, на кого работают. Много лет прошло с тех пор, когда жалким подростком Самсон Гуревич слушал грязные ругательства отчима и боялся его разозлить. Сегодня Самсон возвращался в собственный особняк.

Негодование в адрес Крюкова заставило Самсона два раза заплатить штраф за нарушение правил дорожного движения. Доставая из бумажника десятидолларовые бумажки, которые моментально исчезали в недрах кармана инспектора, Гнусняк с новой силой злился и опять нарушал. Слава Богу, ехать было недалеко, иначе – труба дело! Так и без средств к существованию недолго остаться…

А средства к существованию для Гуревича значили очень даже немало. Жил Гнусняк в Малаховке в новом кирпичном доме. Подобное жилье с башенками, овальными окошками-бойницами из красного кирпича и прочими архитектурными излишествами в настоящий момент считалось «писком» моды у новых русских. Хотя даже с приставкой «новый» Самсон на русского смахивал мало. Его часто из-за фамилии принимали за еврея, но на самом деле Гуревич по отцу был поляком, а по матери – молдаванином. Дивное сочетание! Скорее всего он вобрал в себя самые омерзительные качества этих двух прекрасных народов, или генетический гибрид вместо плюса выдал минус. Самсон был жаден, хитер как черт и очень завистлив. Потеря даже предполагаемого дохода надолго выводила Гнусняка из нормального человеческого состояния.

Самсон жил холостяком. В свои сорок он боялся женитьбой расстроить состояние и быть обобранным. Гнусняк был уверен, что все женщины и девушки на свете созданы для его беды. Они собираются его охмурить, обмануть и разорить. Он имел роскошное авто, но от жадности ездил на стареньком микроавтобусе марки «Фольксваген». Правда, это было удобно, потому что Гнусняк имел возможность грузить туда иконы и картины, которые скупал по дешевке везде, где мог, а иногда и попросту обманом выманивал у наивных стариков. Наивных стариков становилось все меньше, что тоже злило Самсона и портило ему кровь. Заработок менее трехсот процентов с одной единицы товара казался ему Нестоящим.

Самсон выехал за город и понесся по шоссе до указателя «Аэропорт Быково». Там он свернул с эстакады и по битому асфальту вырулил на дорогу к аэропорту. Проехав незамерзающую вонючую речку Пехорку, Гнусняк повернул налево и через пять минут засигналил у ворот своего дворца.

Массивные металлические ворота открыл Тарзан – горбатый брюнет с длинными, как у гориллы, руками. Самсон держал работника за еду. Денег Тарзану Гнусняк не платил, но кормил, а иногда еще и покупал бутылку водки или одежду в магазине «сэконд хэнд». Одинокий горбун пришел к Самсону сам. Что связывало этих двух людей, сказать трудно, но Тарзан по-собачьи был предан хозяину и дом стерег рьяно. Самсон обругал горбуна и быстрой походкой мелкими шагами отправился на кухню. Выпив рюмку коньяка и закусив безвкусной иноземной ветчиной, он уселся в кресло и задумался.

Художник Крюков великолепно копировал больших мастеров. Он также умел старить холсты, пользуясь собственными красками, приготовленными по старинным рецептам. Правда, Крюков из принципа или по недомыслию (что вряд ли, ибо любой здравомыслящий человек в состоянии сообразить, для чего Гнусняку нужны копии) никогда не подделывал подписи. Для этого Гнусняк имел жулика по кличке Фокусник. Настоящего имени Фокусника никто не знал, хотя едва ли кого-нибудь эта проблема волновала. Фокусник не умел ничего, кроме как подделывать чужой почерк. Но, заметьте, и это не так уж мало! Он ставил имена и фамилии на картинах, завещаниях и доверенностях. И даже криптографическая экспертиза не всегда определяла подлог. Так что его умение ценилось в соответствующих кругах чрезвычайно высоко. Такого мастера еще поискать надо! Бизнес с подделками Гнусняк мог поставить на широкую ногу, если бы не Крюков с его манией величия. Художник, видите ли, желал работать над собственными произведениями, которые ни черта не стоили, вместо того, чтобы размножать шедевры известных мастеров.

Технология жульничества была весьма проста. Гнусняк выуживал адреса коллекционеров. За небольшую плату запускал туда Крюкова, и тот копировал нужные полотна. Затем Гнусняк через своих агентов по Интернету оповещал любителей живописи со всего света, что он у такого-то коллекционера выкупил шедевр, и недвусмысленно намекал, что теперь готов с ним расстаться. Перепродажа живописи втихаря от властей – дело, отработанное веками. Чем дороже картина, чем ценнее она для государства или частного любителя, тем сильнее хотят прибрести ее криминальные ценители антиквариата. А поскольку вывозу за границу шедевр не подлежал, иностранные граждане, тайно вывезшие картинку, на аукционы выставлять ее опасались. И что это значит? А то, что уличить Гнусняка в откровенном жульничестве они не могли. В редких случаях провала, которые все же случались, Самсон моментально перекладывал с себя вину за содеянное на того, у кого он якобы купил картину, и впадал в истерику, выставляя себя жертвой. А поскольку он изначально просил с покупателя примерно треть цены шедевра, то и особых претензий не ожидал. Но треть цены за картинку Рубенса или Ренуара тем не менее имела много «зеленых» валютных нулей.

Самсон застыл в кресле, наливаясь злобой. Мысль его работала в одном направлении – как заставить гада Крюкова днем и ночью копировать старых мастеров. Самое обидное для Гнусняка было то, что Крюкову он довольно сносно платил за работу.

Размышления мстительного и пакостного характера по адресу злополучного живописца прервал мелодичный перезвон мобильного телефона. Гнусняк включил трубку и услышал голос спортсмена Журова. Самсон поначалу хотел наорать на тренера, поскольку тот наверняка собирался просить денег. Гнусняк в таких случаях предпочитал нападать первым. Он знал множество способов обругать человека, пока тот еще не успел открыть рта. Но внезапно он передумал и довольно миролюбиво поздоровался:

– Привет, Стасик.

– Я весь в дерьме, – сообщил спортсмен.

Самсон не удивился, но не стал выслушивать привычных стенаний Журова, а пригласил его к себе:

– Мы давно не балакали. Приезжай. Тарзан сварит картошечки, примем по рюмахе и кое-что обмозгуем.

Журов, не ожидавший подобного тепла от своего жадного покровителя, уговаривать себя не заставил. Через сорок минут его «восьмерка» дудонила у ворот Гнусняка.

Глава 7

Катя получает работу

Катя проснулась поздно. Отец давно уехал на работу. Девочка нехотя встала, прошлась босиком по квартире. В малюсенькой, совмещенной с туалетом, ванной заглянула в маленькое зеркало и увидела белесый чуб, торчащий над сонными глазами. В зеркале петербургского дома она могла оглядывать себя целиком и делала это ежедневно. Теперь с этим возникли проблемы. А более всего Катю теперь беспокоили изменения в ее девичьей фигуре. В зеркале московской пятиэтажки за этими изменениями следить оказалось непросто.

Она умылась и проследовала на кухню. На кухонном столе обнаружилась записка, из которой Катя выяснила, где можно взять сосиски и заварку для чая. Хлеб и молоко отец предлагал Кате купить самой. Для этого рядом с запиской лежали деньги. Денег было раза в три больше, чем требовали покупки, и Катя улыбнулась, подумав об отце с благодарностью. Перед завтраком она долго и изнурительно истязала себя разными упражнениями. Закончив зарядку, приняла душ, напялила джинсы и рубашку и, прихватив пакет, побежала в магазин. В парадном курили мальчишки. Один загородил Кате дорогу. Она попробовала обойти парня, но тот подвинулся и снова встал на ее пути.

– Пусти, болван, – сказала Катя.

– Гляди, а он хамит, – продолжил подросток и пихнул Катю в грудь.

Двое других наблюдали за происходящим молча, но с интересом. Катя мгновенным ударом сшибла подростка и отправилась дальше. Компания не успела опомниться, как она уже вышла из подъезда. Возвращаясь с молоком и хлебом, Катя поняла, что ее ждут. Начинать жизнь в доме с драки не стоило, но выхода не было. Сама решила стать пацаном, а у ребят законы свои. «Что делать с пакетом?» – быстро промелькнула мысль.

У входа в подъезд теперь стояли все трое. По злым и насупленным лицам мальчишек было нетрудно догадаться об их намерениях.

– Ты чего в нашем доме делаешь? – спросил бритый наголо, приземистый подросток.

Он был ниже всех, но с точки зрения драки и опаснее всех. Катя поняла – начинать надо с него. Парни пошли на нее строем. Правой ногой она легко достала до подбородка приземистого. Зубы у него щелкнули, парень прикусил язык и покачнулся. Второго Катя выбила ударом ладони в шею. Третий попятился сам. Дорога была свободна. Но Катя никуда не пошла. Она остановилась возле усевшегося на ступеньках приземистого и протянула ему руку:

– Вставай, сосед, и больше со мной не связывайся.

Тот неожиданно улыбнулся и подал Кате руку:

– Кирилл, – представился парень.

Двое других последовали его примеру. Второго звали Виталием, третьего – Саней. Когда знакомство состоялось, ребята предложили Кате погулять вечером:

– Мы вчетвером тут всех раскидаем, – пообещали они.

Катя сказала, что про свой сегодняшний вечер пока ничего не знает, но в принципе провести вечер в их компании она не против. Весело насвистывая, она поднялась к себе на четвертый этаж и с аппетитом позавтракала. После завтрака Катя врубила на полную громкость телевизор. Один из каналов передавал молодежную музыку. Выступала питерская группа, которая Кате нравилась. Через минуту справа и слева раздался стук в стены. Катя поняла, что соседям ее музыкальные пристрастия несимпатичны, она убавила звук, распахнула окно и почти по пояс свесилась наружу. Внизу смешной лысый толстяк намывал желтый «жигуленок». Кате очень захотелось налить в чашку воды и плескануть толстяку на лысину. Дома, возможно, она бы это желание и исполнила, но тут, среди незнакомых людей, постеснялась.

В книжном шкафу стояли скучные тома литературных классиков. Катя взяла томик Джека Лондона и раскрыла наугад. «Всех пассажиров попросили разместиться на одной стороне вагона, а мы, громко лязгая цепями, разместились на другой», – прочла девочка. Ей стало интересно, и она принялась читать дальше: «Мы сидели прямо напротив них, и я как сейчас помню выражение ужаса на лицах женщин, которые, наверное, приняли нас за осужденных на каторгу убийц и банковских громил».

Катя нашла начало. Рассказ назывался «Сцапали». В нем Джек Лондон делился своими впечатлениями о первом тюремном опыте. Катя не заметила, как прочла рассказ от первого слова до последнего. «Вполне прикольная вещь», – решила она и дала себе слово почитать еще что-нибудь у Джека Лондона. Погода стояла отвратительная, но и сидеть дома ей больше не хотелось.

Вход в московское метро отличается от питерского. Дома Катя бросала жетон в щель, после чего трезубец турникета сдвигался вниз и пропускал пассажира. Москвичам этот трезубец казался коварным капканом, цепляющим их одежду и сумки. А в московской кассе Кате вместо жетона выдали карту. Катя не знала, как ею пользоваться. Она постояла в сторонке и поглядела, как москвичи засовывают свою карточку в щель автомата. Карта исчезала в узкой прорези и моментально выскакивала сверху. Карту надо было вынуть, иначе захлопывались створки. Высмотрев весь процесс, Катя легко справилась с поставленной задачей и, миновав проход турникета, очутилась на эскалаторе. Конечно, московское метро гораздо интереснее питерского и богаче оформлено. На станции «Киевская» Катя пристроилась к группе пожилых англичан и вместе с иноземными старичками слушала экскурсовода. Англичане, словно стая гусей, вытянув головы, поворачивались вслед за рассказом гида, разглядывая мозаику на потолке и стенах. «Похожи на смешных птиц», – подумала Катя о туристах и вошла в вагон.

Так она обследовала несколько станций и на каждой находила что-то новое и интересное. Парочек на скамейках московского метро хватало. В этом подземки двух столиц мало разнились. Только публика в московском метро попадалась разношерстнее. Тут встречались и негры, и цыгане. В одном из переходов играл целый джазовый оркестр. Катя остановилась возле ребят и прослушала весь репертуар. Играл оркестр классно, и в раскрытый чемоданчик то и дело летели монеты, а иногда и купюры. Катя кивнула ребятам и пошла дальше. Ей ответили. Парень с длинной перевязанной косой помахал ей на прощание.

Катя понемногу привыкала к тому, что она Костя. Ей несколько раз говорили в вагоне: «Мальчик» или «Молодой человек, на следующей выходите?» Кате это импонировало. Даже походка у нее изменилась, она шла уверенно, ставя ногу на всю ступню.

Совершенно неожиданно Катя вновь оказалась на Арбате. Тренировку сегодня никто не назначал, но Катя решила заглянуть в зал. Там она увидела тренера. Журов сам молотил грушу и не заметил своего ученика. Катя уже хотела уходить, когда в дверях показался Олег Губанов, которому Катя вчера дала коленкой по голове. С Губановым пришел Петр Рыгов. Тренер увидел ребят и удивленно уставился на Катю:

– А тебя кто звал?

– Шел мимо и заглянул, – ответила она.

– Кобра, почему нет Васьки? – обратился тренер к Олегу.

– Ждали, не пришел. Звонили, дома никто не отвечает, – сказал Губанов.

Журов задумался. Завтра Гнусняк желал видеть ребят, отобранных для работы с художником. Самсон не доверял спортсмену. Он желал лично посмотреть на волчат, «пощупать» их, проверить на прочность. Гнусняк первый раз решился на бандитскую акцию, хотя, подкармливая Журова, предполагал как-нибудь в будущем использовать его стаю. Но, когда момент настал, Гнусняк заволновался и пожелал лично контролировать операцию. Новенький мальчишка Журову показался не очень сильным, но злым, пожалуй, даже сверх меры. А для выполнения задания Самсона это как раз то, что нужно. Важно не допустить слюнтяйства. Когда ребята бьются в зале, это азарт спортивный и злость спортивная. А в данном случае нужны волчата в прямом, а не спортивном смысле. В отличие от Гнусняка Журов о своей шкуре не пекся. Он не умел планировать далеко вперед, его нервная система особой сложностью и тонкой структурой не отличалась, а потому сбоев и волнений не знала. Даже в Таиланде, выходя для схватки с незнакомым противником, Журов волнения не испытывал. Он судорожно подсчитывал сумму возможного гонорара. Это занятие занимало спортсмена целиком и для других чувств места не оставляло.

– Хочешь, Костя, подработать? – спросил тренер Катю.

– Кто ж не хочет? – ответила Катя.

– Работа не для сопляков. Настоящее мужское дело, – предупредил Журов.

Катя молча кивнула.

– Хорошо. Завтра в десять вечера собираемся здесь. Ночевать домой не пойдете. Придется жить вне дома. Предкам соврете, будто едете на сборы или соревнования. Короче говоря, вешайте родственникам лапшу на уши, но не перестарайтесь. Оденьтесь неброско, ничего для тренировок не берите. Жратвы немного не помешает, – сказав так много слов, Журов утомился и смолк. Затем порылся в карманах и достал три бумажки по Пять долларов: – Вот вам аванс. Такие деньги будете получать ежедневно, если не смажете дело.

Из зала ребята вышли все вместе. Дойдя до перекрестка, Губанов остановился и сказал:

– Неплохо бы знакомство отметить. Как-никак завтра на дело идем. Пошли в «Макдоналдс».

Глава 8

Только родственников из Польши здесь не хватало!

Самсон сам впустил машину в ворота и, поздоровавшись с Журовым за руку, пригласил на кухню. Там уже парила картошка, и в длинном перламутровом фарфоре для рыбы дожидалась своей очереди селедка, порезанная крупными ломтями. Селедку на прошлой неделе не доели родственники Самсона, и теперь он намеревался скормить ее спортсмену. В графин с серебряной крышечкой Гнусняк слил остатки спиртного из разных бутылок и коктейль, который при этом получился, сам пить не предполагал. Разлив по рюмкам сложную смесь, Самсон чокнулся с гостем и с любопытством проследил за реакцией Журова.

Стас особым гурманством никогда не отличался, а потому, спокойно проглотив напиток, чинно и степенно подцепил на вилку кусок селедки. Отправив бесхитростную закуску по прямому назначению, он набил рот картошкой и заговорил:

– Я, Самсон, на мели. Знаешь, что такое сидеть без бабок? Ты не знаешь. Ты давно забыл, как жить, не имея на бак бензина. А я должен держать себя в форме, да и стая денег стоит.

– А твой Козел? Что, не доится? – поинтересовался Гнусняк, ковырнув селедку и оставив ее на прежнем месте. Хозяин успел поесть до приезда гостя и чувства голода не испытывал.

– Козел аренду платит, форму новую ребятам купил, но живых бабок от него не обломится. Мне жить надо, – пожаловался Журов.

– А зарплата? – продолжал допрос Гуревич.

– Триста баксов в месяц!? Попробуй, поживи… – уныло предложил Журов, отправляя в рот новую порцию закуски.

Гнусняк наполнил его рюмку и, сочувственно помычав, сказал:

– Если твои волчата готовы потрудиться – деньжата будут.

– Что за дело? – живо откликнулся Журов.

– Работа не пыльная. Надо одного мазилу запихнуть в мой дом, охранять и заставить поработать. Ну и… там, разные мелочи. Картинку ему привезти, потом отвезти обратно. И все с закрытым ротиком. Дело простое, но требует тишины. Справятся пацаны? – Гнусняк чуть напрягся в ожидании ответа.

Журов перестал жевать, немного подумал и спросил:

– Сколько?

– Пятьдесят баксов в день, – ответил Гнусняк и сам испугался своей щедрости.

– Мало, – сказал Журов.

– Ничего себе запросики! – возмутился Гнусняк.

– Но ты сам подумай, Самсуня, ребятишек кормить надо. Транспорт, бензин, немного бабулек на карман – что мне останется? Прокормить десяток волчат – это не шутка!

– Зачем десяток?! – вскрикнул Гнусняк. – Троих с лихвой хватит. Он же художник, а не каратист.

– Отлупить его и один сможет, – согласился Журов. – Но караулить надо постоянно, а значит, сидеть с ним по сменам. Не может же один парень сутками возле твоего живописца торчать.

Самсон на минуту задумался, забывшись, выпил рюмку своего «коктейля», после чего поморщился и, сплюнув, сказал:

– Отберешь троих. Тех, кто базарить не любит. Пацаны разговоры вести с мазилой не должны. Эти трое будут при нем неотступно. Других в дело не посвящать. Родителям скажешь, что отправил пацанов на соревнования, или еще чего наплетешь. Пятерик добавлю. Пятьдесят пять баксиков на каждого и ни копейки больше.

– А на сколько дней рассчитывать? – смирившись с суммой оплаты, поинтересовался Журов.

– Пока не знаю… Может, неделю, может, месяц, – ответил Гнусняк и, скривившись, полез в бумажник: – Вот тебе стольник вперед. Захват и перевозка, считай, оплачены. Теперь о мазиле…

Мужчины проговорили еще с полчаса, затем Журов попрощался и укатил. Самсон после отъезда тренера заметно повеселел, вызвав горбуна, он велел приготовить баню. Не успел Тарзан покинуть кухню, как зазвонил мобильный телефон, и Самсон взял трубку.

– Ты меня слышишь? – спросил мужской голос с заметным южным акцентом.

– Никак Павло?! – вскрикнул Гнусняк, узнав по голосу брата. Павло жил в своем доме под Кишиневом и проявлялся крайне редко. Брат Самсона торговал винами и был весьма состоятельным предпринимателем.

– Ты собираешься в Москву? – поинтересовался Гнусняк у брата и с облегчением вздохнул, узнав, что тот и не думает его тревожить. Но он, бедняга, позабыл в тот момент, что у него имеются еще некоторые родственники.

– Дело вовсе не во мне, – сообщил Павло. – Наша племянница из Закопан надумала поступать в Кишиневский университет. Приехала, покрутилась и передумала. Ей молдавский учить неохота. Теперь желает поступать в Московский, так что встречай, братец, племянницу. Злата – девочка бойкая, скучать не даст.

– Ну, как же я? Она? – залепетал Самсон в ужасе. Перспектива возиться с польской племянницей его вовсе не радовала. Лишние заботы, а главное, непредусмотренные траты. Гнусняк очень не любил непредвиденных расходов. Но придумать достойный предлог для отказа он не сумел. Звонок брата застал его врасплох. Повесив трубку, Самсон снова помрачнел. Хорошее настроение, пришедшее после затеи с художником Крюковым, улетучилось. Он крикнул горбуна и, отменив баню, уединился в кабинете.

Злату Самсон видел пятнадцать лет назад полуторагодовалым ребенком. Тогда, делая девочке «козу», он и не предполагал, что ему придется много лет спустя исполнять по отношению к ней сомнительный родственный долг. Збигнев Гуревич – отец Златы – приходился Самсону сводным братом. В отличие от Гнусняка брат вел почтенный образ жизни профессора филологии. Точнее сказать, почтенный образ жизни являлся внешней оболочкой существования профессора, а на самом деле ученый муж был виртуозом мелкооптовой коммерции. Только один раз он из Закопан приезжал в Москву, но и то полдня сидел на конференции, а полдня бегал по магазинам. Умение Збигнева совмещать высокие интересы классической литературы с закупкой шмоток для спекулятивной продажи поражали даже видавшего виды Гнусняка. Збигнев мог воодушевленно говорить о Шекспире, но, увидев дефицитный в Польше смеситель для душа, моментально в уме просчитывал выгоду от его перепродажи и, не прерывая мысль о значении Шекспира для польской культуры, тут же скупал на все деньги интересующий его товар. И, что самое интересное, он потом умудрялся все им приобретенное добро провозить, продавать и при этом замечательно себя чувствовать. Шекспир никоим образом не мешал побочному бизнесу, а наоборот, скорее облагораживал его.

Что собой представляет повзрослевшая Злата, вообразить себе Гнусняк не мог. Одно он знал точно: девушка потребует расходов. Вряд ли расчетливый Збигнев выдал ей много денег. По словам кишиневского брата, в Польше никто понятия не имел, что девицу понесет в Москву. Она ведь направлялась в Молдавию. «Боже мой, надо было ей там и сидеть. Подумаешь, молдавский… Какого черта она так рано окончила школу, – думал Самсон, – ей ведь и семнадцати нет…» – прикинул он возраст племянницы.

В огромном доме Гнусняка имелась всего лишь одна комната для гостей. Знакомых Гуревич на ночь не оставлял, чтобы не кормить утром завтраком. Комната покрылась пылью и душила спертым воздухом. Гнусняк вызвал горбуна и приказал ему вымыть там пол и постелить для девчонки постель. Самсон начал вспоминать и подсчитывать своих польских родственников. Их оказалось немало. «Слава Богу, что девчонка тащится одна», – подумал он и, тяжело вздохнув, отправился к компьютеру.

Глава 9

А если кого мочить придется?

За столиком ели жареную картошку и пили пиво, которое прихватили по пути в палатке. Катя тянула янтарную жидкость, которая вызывала у нее самые омерзительные ассоциации, но вида не показывала.

– Что Дрессировщик задумал? – спросил Петя.

– Завтра увидим. Наше дело – выполнить то, что поручено, – ухмыльнулся Олег.

– А если кого мочить придется? – не унимался Рыгов.

– За пять баксов? Не думаю… – ответил Губанов.

– А за сто замочил бы? – продолжал допрашивать Петр.

– Чего привязался? Хлыста спроси, а то он больно молчалив, – огрызнулся Олег.

– И спрошу. Хлыст, ты за баксы можешь человека замочить? – Петя с интересом уставился на нового приятеля. Про Костю по кличке Хлыст они знали немного. Приехал из Питера. Тренировался. Кое-что может. Злой и невозмутимый. Лишнего не трепет. А что еще? Получается, что больше ничего.

Катя понимала, что ответа ждут и отмолчаться не удастся.

– Смотря кого мочить, – растягивая каждое слово, ответила девочка и подумала о новом мамином муже.

После «Макдоналдса» Петя предложил пойти в видеозал:

– Давайте порнуху закажем. Там новые кассеты есть. Негр оттягивается с белыми девками.

– Охота всякую дрянь смотреть, – заявила Катя, стараясь не выдать смущенного негодования. Она знала, о чем идет речь. Не робость к пошлому зрелищу вызывала ее неприязнь. Ее бесила скотская любовь, которую к тому еще и показывают за деньги. Неужели можно с женщиной обращаться, как с тупым животным? Получается, что некоторые это позволяют. И зря. Она против хамства и надругательства. Ради того, чтобы не оказаться самой в положении героинь этих лент, она и мечтала стать парнем.

– И вовсе не мерзость, – возразил Губанов, хотя лучше порезвиться не в кино, а по-настоящему.

– Скажешь тоже… – восхищенно проговорил Петр. – Ну пошли.

– Можно, – безразлично согласился Олег.

Катя с трудом сдержалась, чтобы не нагрубить, но взяла себя в руки:

– Если вам охота, пошли.

Ребята прогулялись по веселой улице-ярмарке. Старый Арбат давно превратился в городской аттракцион. Тут можно было прокатиться верхом, сняться с живой обезьянкой, заказать свой портрет у художника. Вся улица была заставлена лотками с сувенирами, матрешками, в палатках предлагали военные шапки и морские бескозырки. Все дома, как сплошной магазин, заманивали витринами с модными шмотками, антиквариатом, дорогими спортивными товарами. Видеосалон находился в центре улицы, недалеко от памятника принцессе Турандот. Золотая фигурка принцессы с лицом актрисы Юлии Борисовой сияла возле колонн Вахтанговского театра. Катя никогда не видела спектакля, не смотрела она и фильм «Идиот», где молодая актриса блестяще сыграла роль Настасьи Филипповны. Для Кати она была просто старушкой, которую иногда показывали в дни юбилеев театра и самой актрисы.

В полумраке видеозала все кресла были свободны. Губанов что-то пошептал парню-администратору, и тот, кивнув, быстро выбрал кассету и вставил в гнездо видеомагнитофона. На экране появились пальмы, синие волны южного моря. Затем молодой человек в белом костюме медленно побрел по улицам веселого тропического городка. Он заглядывал в витрины, ему улыбались негры и мулатки. Перед входом в один из домов молодой человек остановился.

Катя напряженно ждала, когда начнется то, чего она боялась. Пока ничего непристойного на экране не происходило. Молодой человек не спеша вошел в дверь. Две раскосые девушки в легких платьицах улыбнулись гостю и сняли с него пиджак. Молодой человек прошел в комнату с небольшим фонтаном и круглым бассейном. Девицы легкими нежными движениями раздели гостя и повели в бассейн. Там они скинули свои платьица и остались только в прозрачных шароварах. Намокнув от воды бассейна, шаровары обрисовали точеные фигуры девушек. Таитянки начали делать гостю массаж. Они массировали его своими крепкими грудками, и гость блаженно улыбался. Катя пыталась закрыть глаза или отвернуться, но ловила в себе желание досмотреть фильм. Массаж принимал все более откровенные формы, но ничего слишком пошлого и животного в этом Катя, к своему удивлению, не находила. Она не знала, что этот вид услуг на Востоке имеет свою давнюю историю и стал частью фольклора. А традиционные, почти ритуальные действия, больше смахивающие на танец, чем на физиологические процедуры, не могут быть пошлыми. Кате повезло. Фильм оказался просто красивым, с большой долей эротики. Грубого и хамского отношения к женщине в нем не показывали.

– Подумаешь, немного потерли парня сиськами, – разочарованно протянул Петя, выходя из зала.

– Классные девчонки. Поедем соревноваться в Таиланд, обязательно схожу на такой массаж, – мечтательно пообещал Губанов.

Ребята распрощались и, напомнив, что завтра им предстоит вечером встретиться для неизвестного дела, разошлись в разные стороны.

Катя брела по Арбату. Фильм вызвал у нее странное и новое ощущение. Такого в себе она еще не знала. На улице зажглись огни. Под гитару запел парень в камуфляжной форме. Он пел почти детским голосом пронзительную песню о том, как чеченцы убили в бою его друга. Тоненький голос, наивные и душещипательные стихи не делали песню и исполнителя смешными. Наоборот, что-то по-настоящему трагическое нисходило на слушающих. Катя постояла возле парня, порылась в кармане и, найдя рублевую монетку, бросила ее в пакет у ног певца. Ей припомнились бездомные малыши в ее родном Питере. Она почти увидела этих маленьких старичков с пустыми зрачками недетских глаз. Вспомнила их безразличие к нормальным «домашним» прохожим. Затем подумала об отце и заспешила домой.

Уже лежа на диване и почти засыпая, Катя видела веселый южный город и раскосых смуглых девушек, делающих массаж молодому европейцу. Только этот европеец постепенно стал изменять внешность и из героя видеофильма превратился в Олега Губанова по прозвищу Кобра.

Глава 10

Панночка из Закопан

В одиннадцать утра Гнусняк отправился на Киевский вокзал. Поезд из Кишинева прибывал с получасовым опозданием. Гнусняк выругался и вышел на привокзальную площадь. Рядом с вокзалом расположился организованно-стихийный продуктовый рынок. Он держал самые низкие цены в Москве, потому что торговали на нем украинцы и все кому не лень, точнее те, кто мог туда просочиться, ибо с «гарными дивчинами» рядом не всякий сможет пристроиться. Вмиг вышибут. Украинские деньги были совсем слабые, и рубль для жителей «Самостийной» стал в некотором роде валютой. Гнусняк пошел по рядам. Долго и нудно торгуясь, он купил яблок, три кружка украинской колбасы и полкило шоколадных конфет типа московских «мишек», но в два раза дешевле. Конфеты он приобрел исключительно для племянницы, поскольку сам боролся с жировыми излишествами и от сладкого воздерживался. Но, когда лакомство оказалось под рукой, он не устоял и, развернув бумажку, закинул одну конфетку в рот.

Время на базаре шло незаметно, и Самсон едва не опоздал к поезду. Злата выпрыгнула из вагона одной из первых. Сумок и чемоданов при путешественнице не оказалось. Девушка имела небольшой рюкзак, подвешенный на лямках за спину. Оделась польская племянница тоже не совсем обычно. Длинная вязаная кофта заменяла ей платье. На ногах у девицы были натянуты длинные вязаные носки и поражающие воображение огромные бутсы не то солдатского, не то альпинистского назначения. Голову венчала вязаная шапочка с рогами.

– Ты и есть Злата? – спросил Гнусняк, но в том, что перед ним племянница, не сомневался. Злата весело кивнула и со смешным шепелявым акцентом быстро «понесла» впечатления от поездки вперемежку с пожеланиями на будущее. Никакого смущения перед незнакомым дядей у девушки не наблюдалось. Вряд ли она запомнила Самсона, когда ей было полтора года.

Теперь же Злата желала в первый день Третьяковскую галерею, обед в «Макдонолдсе» и вечером посещение цирка. Такого напора Гнусняк не ожидал и поначалу немного растерялся. Но быстро взял себя в руки и сообщил племяннице, что он весьма занятой господин и программу, которую она наметила на один день, с трудом сможет исполнить за неделю. Кроме того, Гнусняк посоветовал девице сперва заняться делом и выяснить все об институте, а уж потом переходить к развлечениям. Но Злата, похоже, или не услышала слова дяди, или не поняла их. Усевшись в микроавтобус, она невинно спросила:

– Сейчас в Третьяковку?

Гнусняк выругался про себя и, взглянув в голубые глаза племянницы, ответил:

– Конечно.

По дороге Злата рассказывала, как ее отец переживает отсутствие любимой дочери. Гнусняк в это поверил с трудом. Он с утра позвонил в Польшу и доложил брату Збигневу о приезде дочери в Москву.

– Да? – переспросил Збигнев таким тоном, как будто ему сообщили за завтраком, что вместо сосисок подадут яичницу.

Потом Збигнев долго и деловито перечислял продукты, которые предпочитает дочь. Покупки на рынке Киевского вокзала Гнусняк делал с учетом данных из Польши советов.

Возле Третьяковки стояла толпа иностранцев. С трудом пристроив транспортное средство во дворе дома напротив, чтобы не платить за стоянку, Самсон направился к кассе узнавать насчет билетов. Злате он предложил подождать в автобусе. Билетов в кассе не оказалось. Их нужно было приобретать на Крымском валу в новом здании Третьяковской галереи. Он уже хотел вернуться с известием к микроавтобусу, как заметил Злату, беседующую с двумя молодыми иностранцами возле входа в галерею. Увидев дядю, племянница весело махнула ему рукой, призывая к себе. Оказалось, что она уже добыла два билета. Причем денег с нее не взяли, поскольку в группе туристов два человека отсутствовали, а их билеты попросту пропадали. Такой поворот событий Гнусняка более чем устраивал. Он подумал, что племянница у его – девица сообразительная, и этот факт немного успокоил. Хоть малая, но экономия…

В галерее Гнусняк не столько любовался живописью, сколько прикидывал цены на картины. В зале художника Серова, глядя на знаменитый портрет актрисы Ермоловой, его вдруг осенила блестящая мысль. Копии с картин известных мастеров, хранящихся в музеях, продать за подлинник трудно. Теперь большие музеи имеют свои каталоги в Интернете, и любознательному покупателю ничего не стоит туда заглянуть и убедиться, что предлагаемый шедевр своего места на стене музея не покидал. Но к каждой большой картине любой крупный мастер делал множество подготовительных этюдов. Иногда такие этюды были не менее ценные, чем сама картина. Это легко просматривалось и в залах Третьяковки. Огромное полотно Иванова «Явление Христа народу» поражало масштабом, но сама живопись на подготовительных этюдах была легче, виртуознее, сочнее. Огромная картина, прописанная тысячи раз, казалась рядом с этюдами сухой и мертвой. Свою коммерческую мысль Гнусняк запрятал поглубже. Приход в Третьяковку оказался полезным с деловой стороны. Он прикидывал, какие огромные деньги сможет получить, используя свою догадку.

Злата тем временем порхала по залам. Ее больше увлекали художники авангарда. Среди русских авангардистов встречались и польские фамилии. Это родоначальник абстракционизма Кандинский, живописец Малевич и многие другие. Девчонка блаженствовала.

Глава 11

Мужское дело

Катя долго думала: как поступить? Что сказать отцу о своем предстоящем отсутствии? Катя не любила врать, поэтому решила сказать ту часть правды, которую знала сама. Дождавшись, когда отец вернется с работы, Катя усадила его за стол, накормила ужином из пельменей и кефира. Сама она перекусила раньше и теперь, дождавшись, когда умиротворенный дочерней заботой Сергей Андреевич готовился засесть к Телевизору, дабы насладиться футболом, сказала:

– Отец, мне предложили работу. С деньгами у нас напряженно, и я согласилась. Работа связана с моим спортом, и мне придется на какое-то время уехать.

Первым желанием Астахова было возмутиться. Денег у них и вправду немного, но и не так уж страшно их материальное положение, чтобы ребенок его выправлял. Но он сдержался. Ограничивать дочь он особого права не имел, поскольку целыми днями торчал в институте. Помолчав некоторое время и поостыв, отец сказал Кате:

– На еду и все самое необходимое нам хватает. Поэтому нужды в твоем заработке нет. Но если ты так решила и желаешь иметь свои деньги, я не возражаю. В чем будет состоять твоя работа?

– Сама не знаю, – честно призналась Катя. – Ее нам предложил тренер. Мне и еще двоим мальчишкам. Меня там тоже принимают за парня, поэтому не волнуйся, никаких глупостей не будет.

– Хорошо. Ты барышня взрослая, решай сама, – без энтузиазма согласился родитель.

– Опять ты! Никакая я не барышня! Я твой сын Костя. Пора бы уже запомнить, – недовольно проворчала Катя и принялась за сборы.

Отец молча следил, как она делает себе бутерброды, как запихивает в сумку джинсы и свитер. Когда Катя собралась и чмокнула отца в щеку, он попросил:

– Раз в день будешь мне звонить. Вот тебе на это деньги.

– Буду. Денег не надо. У меня есть, – ответила Катя и вышла на лестницу.

Катя уже разобралась с московскими расстояниями и прикинула, что до зала доберется за полтора часа. В метро дневной толчеи она не заметила. Да и публика изменилась. Не было безразлично деловых и усталых от недосыпа горожан. Никто не читал, не раздумывал, уткнувшись в кроссворды. В вагонах сидели парочки. Ехали целые семейства, видимо, в гости или на концерты. Одинокие мужчины и женщины выглядели понаряднее утренних и дневных. Но на пассажиров Катя внимания не обращала. Она думала о вещах гораздо более серьезных.

Глава 12

Она в домашней обстановке

В «Макдоналдс» они все же не пошли. Самсон категорически заявил – обедать в первый день приезда в Москву племянница должна у него дома. Продукты уже закуплены, тратить лишние деньги в американской забегаловке Гнусняк не желал.

Огромный дом с башенками не произвел на Злату никакого впечатления. Она разочаровалась, не обнаружив в доме бассейна и спортивного зала:

– Зачем, дядя, ты построил такой большой дом, если в нем нечем заняться?

Самсон проворчал, подразумевая, что ему не до спорта, а вместо бассейна у него есть джакузи.

– Джакузи – это приспособление для стариков, – убежденно заявила Злата.

Познакомившись с Тарзаном и весело рассмеявшись его прозвищу, племянница с горбуном моментально подружилась. Тарзан смущался, но исполнял прихоти девочки с видимым удовольствием. За обедом Злата попеняла дяде, что тот неважно готовит, и пообещала впредь заниматься обедом самостоятельно.

– Надо есть больше овощей, – сказала она, уминая куриный окорочок с жареной картошкой.

Самсон размышлял о предстоящем похищении художника и не слушал щебетания племянницы. Злата скоро поняла, что дядя думает о чем-то своем. Она потеребила его за рукав и, потребовав внимания, заявила, что желает общаться с молодежью.

– По соседству живут нормальные ребята? – спросила она и, выпив стакан сока, полезла в сумочку. Самсон с удивлением наблюдал, как девушка достала пачку сигарет, извлекла из нее длинную тонкую сигаретку с золотым фильтром и капризно оглянулась по сторонам. Первым отреагировал Тарзан. Он зажег спичку, и племянница, удовлетворенно улыбнувшись, пустила струйку дыма, закрученную в колечко.

«Однако, воспитание…» – подумал Гнусняк, но промолчал.

Было заметно, что девушка ведет себя привычно. Стало быть, в Польше курение семнадцатилетней барышни нареканий не вызывает. Когда дядя понял, что племянница требует от него сведений о местной молодежи, он разозлился:

– Я с соседями не общаюсь, – сердито сказал он, – нечего окружающим совать сюда нос.

– Ты живешь, как медведь в берлоге! – воскликнула Злата и, не дождавшись ответа, добавила: – Значит, я сама разберусь. Одна я сидеть не умею. Без друзей в доме как в гробу.

«Наглая девчонка», – решил Самсон. Ему вовсе не улыбалась перспектива наполнить собственный особняк шпаной, которая все съест и изгадит. К тому же бизнес Гнусняка не подразумевал лишних глаз. В одной из комнат хранилась делая коллекция всевозможных подделанных шедевров. Самсон вздохнул. Не было печали! Сегодня вечером он собирался поглядеть на волчат из стаи Журова. Он предполагал встретиться с ними вне дома, чтобы сопляки не узнали его адреса. Вообще-то такая встреча была нежелательна, но Гнусняк понимал, что Журов может все дело прошляпить, поэтому контролировать работу Крюкова нужно ему. Лучше подстраховаться. А раз так, стало быть, общение племянницы с волчатами неизбежно. Теперь, когда в доме завелась неугомонная девица, Самсон решил принять пацанов у себя. Пусть девочка знакомится с молодежью. Эти хоть управляемы. Неизвестно, кого она подберет на улице и притащит в свою компанию. С незнакомыми людьми все может пойти бесконтрольно. Не запретишь же ей общаться со сверстниками.

Самсон набрал номер мобильного телефона Журова и услышал голос телефонистки. Та сообщила, что номер заблокирован. «Козел! За телефон перестал платить», – догадался Гуревич и с раздражением поморщился. Придется дать ему еще полтинник. После этих невеселых мыслей он связался со спортзалом.

– Пускай позвонит, когда объявится, – попросил он сторожа…

– Дядя Самсон, я немного прогуляюсь, – сказала Злата, вставая из-за стола.

– Где ты намерена гулять? – машинально поинтересовался Гнусняк.

Девушка что-то ответила, но он не врубился в смысл сказанного. Спохватился Самсон только тогда, когда услышал знакомый шум двигателя своего «Фольксвагена». Гнусняк как ошпаренный выскочил во двор, но было поздно. Микроавтобус вырулил на асфальт и понесся в сторону Москвы.

Глава 13

А если ребята узнают?

Проблем у Кати хватало. Что делать в компании мальчишек, если придется принимать душ? Как объяснить, что ей надо? Все же они не такие болваны, чтобы не отличить хоть и маленькую, но все же девичью грудь от мужской. Тут надо было предусмотреть все до мелочей. Дело осложнялось и тем, что два месяца назад Катя стала девушкой. Поскольку взросление пока не стало понятным и привычным, Катя беспокоилась и на этот счет. Без предметов женского туалета в сумке тоже обойтись невозможно. А как объяснить их назначение в случае обнаружения? А вдруг кому взбредет в голову проверить ее личные вещи? Они ведь на дело идут. Она не знала привычек своих новых товарищей по команде. А если они решат пошутить?

За подобными волнительными размышлениями Катя чуть не проехала свою станцию.

Стас Журов и оба парня ее уже ждали.

– Две минуты опоздания, – поглядев на часы, тихо изрек тренер. – В следующий раз буду наказывать бабками.

Катя молча кивнула в знак согласия.

– Слушайте меня внимательно, – сказал Стас и, грозно оглядев своих волчат, продолжил: – Сейчас мы поедем к шефу. Он платит, и мы работаем на него. Если вы ему не понравитесь, работы не будет. Поэтому ведите себя солидно. Лишних слов не говорите и эмоций не выказывайте. Больше слушайте. Поняли?

Ребята ответили утвердительно, и Журов повел их к машине. Все трое протиснулись на заднее сиденье, кресло рядом с тренером осталось пустым. Катя оказалась посередине. Она чувствовала, как с боков ее сжимают плечи и ноги парней. Так плотно с мальчишками она раньше никогда не сидела. Катя поборола смущение и принялась смотреть на дорогу.

В городе стемнело, и потоки машин, светофоры, витрины, все мигало и передвигалось то навстречу, то вместе с ними. Ехали молча. По темноте, внезапно наступившей за окнами, Катя поняла, что из города они выбрались.

– Что за трасса? – спросил Олег Губанов у Журова и положил руку Кате на плечо. Она сначала хотела скинуть его руку, но вовремя поняла, что парню так сидеть удобнее.

– Меньше будешь знать, целее сохранишься, – ответил Журов Олегу и свернул с большого шоссе в сторону. Перед тем как машина вырулила на узкую улицу, Катя успела заметить дорожный указатель «Малаховка». Подмосковье она не знала, и поэтому название поселка ничего ей не говорило, но Катя его запомнила.

Они остановились у высоких железных ворот, и Журов два раза просигналил. Ворота открыл молодой человек, при виде которого Катю охватил ужас. Горбун пропустил машину во двор, после чего ворота снова запер.

– Хозяин занят. Подождите немного, – попросил Тарзан и провел гостей в большой холл с тремя застекленными дверьми.

За матовыми стеклами понять, куда ведут эти двери, Катя не могла. Журов уселся в соломенное кресло. Ребята остались стоять. Прошло несколько минут в полном молчании. Наконец одна из дверей открылась, и в холл вышел хозяин. Катя увидела полноватого, с круглой плешью мужчину в длинном цветастом халате. Гнусняк оглядел ребят, с каждым поздоровался за руку. Возле Кати задержался подольше:

– Зачем детсадовца привел? – спросил хозяин у Журова.

– Мал, зато зол. То, что надо. Сам увидишь, – ответил тренер.

Гнусняк замахнулся на Катю и тут же получил резкий удар в низ живота.

– Больно же, дурак, – застонал он, согнувшись.

– Ты же сказал – детсадовец, – хмыкнул Журов и одобрительно кивнул Кате.

– Ладно, пошутил, – продолжая морщиться от боли, примирительно сказал Самсон. – Слушайте задание. Один мазила, где он живет, тренер завтра покажет, должен мне и не отдает. Должен он не бабки, а свою мазню. Ваша задача привезти его сюда, перед этим немного обработав. Но только обработав так, чтобы особо не навредить, но и дать понять, что шутки с вами не пройдут. Здесь он будет своим делом заниматься, а вы – следить, чтобы наш гость не смылся. В случае попытки бегства вам придется его наказывать. Бить можете, калечить – нет. Он должен работать, а калека никому на хрен не нужен. Все ясно?

– Работенка не пыльная, – заметил Журов. – Только непонятно, как его словить? Ломиться в дом?

– Это не моя забота. Думаю, что сперва стоит за ним поглядеть. Куда ходит? Часто ли балуется спиртным? Не живет ли кто у него в данный момент? – Гнусняк прошелся по холлу и закончил мысль: – Короче, все о нем надо выяснить, а тогда и действовать. Платить вам будет Журов, но за хорошую работу каждого премирую сотней баксов. Теперь пошли, покажу место, где будет сидеть мазила. – Самсон повел всех в одну из дверей к винтовой лестнице.

Наверху он зажег свет, и Катя увидела узкий коридор с двумя дверями, но без стекла, а сплошь из глухих дубовых досок. Гнусняк открыл одну из них и провел внутрь. Они очутились в просторной мансарде с верхним чердачным окном, прорезанным в крыше.

– Здесь место мазилы, а сами будете жить рядом, – сказал Гнусняк и открыл вторую дверь в небольшую каморку с тремя надувными матрасами на полу.

На матрасах лежали пледы. Простынь и подушек не было. Пока ребята разглядывали свои спальные места и прикидывали, кто где уляжется, по лестнице раздались быстрые шаги и наверх взлетела Злата.

– Ой! У нас в гостях молодые панове, а ты мне, дядя, ничего не сказал! – упрекнула племянница Гнусняка и всех пригласила к чаю.

– Они не хотят чая, – испугался Самсон. – Они хотят спать.

– Еще нет одиннадцати. Они разве малые дети?! На вид они настоящие молодые панычи. Как это они улягутся спать, зная, что рядом скучает молоденькая панночка? – Злата схватила за руку Олега и Катю и поволокла их вниз.

Петя поглядел на Журова и, не получив никаких указаний, последовал за молодежью.

– Тебе тоже пора спать, – крикнул вдогонку Злате дядя.

Девушка на секунду остановилась и ответила:

– Вы уже пожилые, вот и укладывайтесь, а мы будем пить чай или еще что-нибудь… Послушаем музыку. Я хочу танцевать.

– Что это у тебя за краля? – спросил Журов у Самсона, когда они остались вдвоем.

– Племянница из Польши… – вздохнул Гнусняк.

– Как ты собираешься держать тут художника? Она и его танцевать заставит, – поинтересовался Журов.

– Что-нибудь придумаю, – махнул рукой Самсон.

Внизу послышались веселый смех и топот. Громко заиграла музыка.

– Началось, – поморщился Гнусняк: – Пойдем, примем по рюмочке.

Мужчины спустились вниз и прошли на кухню. В раскрытые двери Журов увидел, как племянница Самсона кружит в танце с Тарзаном. Лицо горбуна выражало при этом крайнюю растерянность. Через час Самсон не выдержал. Он вошел в гостиную и прекратил веселье:

– Злата, имей в виду, наши гости – спортсмены. Они должны соблюдать режим. Если ты будешь их провоцировать, тренер возмутится. Возможны неприятности.

Аргумент подействовал. Ребята с кислыми лицами поднялись в свою каморку и улеглись на матрасы. Катя заснуть не могла. Она думала, почему Злата приглашала танцевать всех, включая горбуна, кроме нее. Может быть, что-то заподозрила? Катя лежала с закрытыми глазами. Сон к ней не шел. Внезапно дверь тихо приоткрылась, и послышался шепот Златы:

– Костя, Костя, ты спишь?

Катя промолчала. Дверь так же тихонько закрылась, и наступила тишина. Где-то в поселке брехала собачонка. Катя не сомневалась, что это маленькая трусливая собачка. Такие противные малявки обычно гавкают от страха. Пронзительный истерический лай звучал минут двадцать. Затем собачка успокоилась. Прошумел поезд. Кате очень хотелось пойти умыться или принять душ. Она лежала, слушая ровное посапывание соседей, размышляла, в какую странную историю ввязалась. Бить художника ей вовсе не хотелось. Но, если настоящие мужчины именно так зарабатывают деньги, отказываться она не станет. И потом, она была уверена, что отдавать долги люди обязаны. Раз художник должен, пусть отрабатывает. Ее это не касается. В конце концов, Журов взял бы на ее место другого парня, и художник все равно бы свое получил. Наконец Катя уснула. Ей приснилось, что она ищет дверь своей новой квартиры на Волгоградском проспекте, но никак не может найти.

Глава 14

Неужели подделка?

Альберт Беринни прохаживался и курил маленькую французскую сигару. Эти сигары назывались «крем» и продавались в плоских металлических коробках, смахивающих на портсигары. Русский эксперт Владимир Тополев с лупой в руке, согнувшись в вопросительный знак, изучал поверхность полотна.

Альберт Беринни верил русскому, как самому себе. Тополев два года жил в Марселе и за это время дал десятки заключений. Альберт коллекционировал русскую живопись и на Тополева молился. Владимир и впрямь имел уникальный глаз. Не говоря даже о подлинности вещи, он мог определить ее реставрацию, сделанную еще при жизни художника. Как-то он предположил, что картину Поленова реставрировал родственник художника года через три после смерти мастера. Альберт поднял массу источников и докопался до того, что сын художника и вправду брал в руки кисть и делал незначительную реставрацию. После этого случая Альберт смотрел на Тополева, как на Бога. Владимир поднялся с колен и, сложив лупу, спрятал ее в карман рубахи. Беринни напряженно ждал приговора искусствоведа.

– Должен вас огорчить, господин Беринни. – Тополев замолчал и грустно посмотрел в глаза коллекционеру.

– Что это значит? – пронзительным шепотом спросил итальянец.

– Это значит, что вы приобрели вещь, написанную не в одна тысяча восемьсот третьем году, а несколько месяцев назад. Копия или подделка, как вам будет угодно, сделана мастерски. Но желтая стронциановая краска начала выходить с линии завода «Черная Речка» с одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года.

– Благодарю вас, – упавшим голосом сказал Беринни, – сколько с меня?

– Полторы тысячи долларов. Переведите, пожалуйста, на мой счет, – попросил Тополев и откланялся.

Беринни, оставшись один, ткнул ногой холст, словно это была не картина Крамского, а листок желтой прессы. Расправившись с полотном, итальянец позвонил в колокольчик. В комнату вошел крепкий коренастый мужчина. Секретарь выжидательно остановился на пороге.

– Франсуа, возьми Кельсона и Генаротти. Поедем отдавать должок, – мрачно приказал Беринни.

Серебристо-синяя «Альфа Ромео» неслась по узким улицам Марселя, распугивая прохожих. Тут не привыкли к водительскому хулиганству и провожали лимузин с удивлением и ужасом. Вырулив из города и остановившись возле турникета платной автострады, Беринни, пока его человек сыпал монеты в пасть автомата, сказал секретарю:

– Бить не будем. Не хочу руки пачкать.

Франсуа понимающе кивнул.

Разлинованная, как зебра, автострада стремительно ложилась под колеса мощной итальянской машины. Спидометр показывал около двухсот. Беринни спешил. Сегодня внуку, которого Беринни обожал, исполнилось десять лет.

Глава 15

Захват

В семь утра Журов поднял ребят. В доме оказалось несколько ванных комнат, и Катя сумела спокойно и тщательно умыться. За завтраком горбун накормил их пшенной кашей и к чаю выдал по бутерброду с колбасой.

– Дом шикарный, а кормят, как в тюрьме, – жаловался Петух по дороге в Москву.

Тренер показал им окна квартиры объекта. Художник жил и работал в мансарде старинного особняка. Окна его мастерской хорошо просматривались с чердака соседнего дома. Трехэтажный кирпичный флигель, в котором ребята устроили наблюдательный пункт, строили после войны пленные немцы. Олег легко сорвал замок с маленькой дверцы, ведущей на чердак. Гнусняк выдал им напрокат бинокль и заявил, что в случае утраты дорогостоящего имущества он сдерет с ребят три его цены и оставит без ежедневного денежного довольствия.

Устроившись возле чердачного оконца, ребята приступили к выполнению своего задания. Катя получила бинокль последней. Она навела его на окна мастерской. Никакого движения не происходило. Тогда Катя стала разглядывать прохожих. Сильная оптика настолько увеличивала увиденное, что на лицах проходящих внизу дам можно увидеть эффекты от дешевой косметики. Кате это было неприятно, и она решила лучше поглазеть на окна соседней высотной башни. Ну, вот тут совсем другое дело! На третьем этаже дрались супруги. Катя прекрасно видела, как они злобно кричат друг на друга и швыряются всем, что попадается под руку. Искаженные ненавистью рты выплескивали неслышные ругательства. Катя порадовалась, что бинокль не передает звуков. В противном случае пришлось бы затыкать уши. Наконец, в проеме окна мастерской появился художник.

Виктор Антонович Крюков в спортивных штанах и без рубашки спокойно изучал небо, не догадываясь, что три волчонка отслеживают его в мощный полевой бинокль. Через окно особенно четко просматривалась половина мастерской, ее глубинная часть. Ребята по очереди поглядели на художника. Кате он показался не очень старым. Если бы не короткая бородка, то, может быть, даже и молодым. На самом деле Виктору Антоновичу два месяца назад исполнилось тридцать три года.

Вставал художник не рано. На часах Губанова стрелка показывала без десяти одиннадцать. Завтракать за стол художник не сел. Он открыл холодильник, что-то достал и кинул в рот. Пережевывая по дороге, взял холст, натянутый на подрамник, поставил его на мольберт и принялся отскабливать палитру.

Ребята отдали бинокль Кате, а сами пристроились к стропилам играть в карты. Катя наблюдала за живописцем с интересом. Вот он закончил жевать, и губы его свернулись в трубочку. Видимо, насвистывал мелодию. Катя улыбнулась. Вытянутые губы при беззвучном свисте выглядят комично. Холст на мольберте стоял боком к окну, и Катя не могла видеть, что на нем получается. Но по внимательному взгляду художника она поняла, что изображение там имеется. Затем Крюков из поля зрения скрылся и подошел к мольберту минуты через три уже в рубашке. Катя видела, как он принялся выдавливать на палитру из тюбиков краску. Цветная масса выпрыгивала колбасками из тюбиков и маленькими спиральками ложилась на вычищенную поверхность палитры. По движению маэстро Катя поняла – художник прислушивается. Через секунду он исчез и вернулся с гостьей, девушкой лет восемнадцати-двадцати, белокурой и высокой. Катя решила позвать ребят, поскольку ситуация в мастерской изменилась, но, поглядев, как азартно они дуются в карты, передумала.

Хозяин мастерской принес кресло и поставил его. Катя не сразу сообразила, что кресло установлено на помосте. Складывалось впечатление, будто оно парит в воздухе. Помост находился ниже линии окна и в бинокль не просматривался. Неожиданно девушка скинула платье, белье и обнаженной уселась в кресло. Катя вскрикнула и залилась пунцовым румянцем. Олег и Петя отложили карты.

– Хлыст, ты что там увидел? – спросил Губанов, вставая.

Катя, стараясь скрыть охватившее ее смущение, протянула ему бинокль. Олег уставился на окна мастерской и восхищенно воскликнул:

– Какая куколка голенькая!

Петр нетерпеливо потянулся к биноклю, но Олег и не думал его отдавать.

– Что он с ней делает? – нетерпеливо допрашивал Петя.

– Сейчас поглядим, – ответил Олег, продолжая наблюдение.

Катя злилась:

– Голую девку не видели? – презрительно спросила она и отошла от окна.

– Может, и видели, но эта классная, – ответил Губанов, продолжая глядеть в окуляры.

– Кобра, так нечестно. Дай мне, – попросил Олега Петя.

– Успеешь, – ответил Олег. – Я еще и сам не насмотрелся.

– Хоть скажи, что там происходит? – Рыгов всматривался в окно, но без бинокля ничего увидеть не мог.

– Происходит? Мазила подошел к девке, поднял ее руку. Она так и сидит теперь с поднятой рукой, вроде волосы поправляет, – комментировал происходящее в мастерской Губанов. – Теперь взял за плечи, повернул, как манекен. Она словно неживая. Как повернул, так и осталась.

Катя старалась не слушать, но не могла думать ни о чем ином, кроме происходящего в мастерской. Ее смущали и занимали действия живописца. Она злилась на художника, что он обращается со своей гостьей, словно с неодушевленным предметом. Художник становился ей неприятен. Петр наконец выхватил бинокль из рук товарища и во все глаза уставился на обнаженную модель:

– Он ее рисует… – разочарованно проговорил он.

– А ты чего хотел? – поинтересовался Олег.

Минут через десять мальчишкам рассматривать мастерскую надоело. Нового и интересного там не намечалось. Живописец, устроившись у мольберта, меняя кисти, орудовал с красками и холстом. Мальчишки вернули бинокль Кате, а сами продолжили картежную баталию.

Катя старалась не смотреть в окна мастерской, но руки сами наводили бинокль. Натурщица сидела неподвижно. Катя видела, как напряглась и дрожит ее поднятая рука.

– Зверь! Так мучить человека, – обругала она живописца. – Его бы так. Раздеть, руки, ноги задрать и заставить сидеть часами без движения.

Прошло минут сорок. Ребята изредка интересовались, нет ли изменений в поведении объекта. Карты им надоели, и они иногда подходили, брали бинокль из Катиных рук и сами наблюдали за происходящим.

– Странный мужик… – сказал Олег Губанов, – перед ним такая девчонка, а он сидит как пень и малюет. Я бы так не смог.

– Как так? – не поняла Катя.

– Ты чего, тупой? – удивился Олег.

– Он под дурачка косит, – съязвил Петя.

Ребята решили перекусить. Бутерброды оказались маленькими, и количество их оставляло желать большего. Бинокль снова пошел по рукам.

Девица и художник пили чай. Во время перерыва девушка набросила на себя платье, словно накидку. Оба оживленно что-то обсуждали. С небольшими перерывами художник работал до темноты. Когда дело стало близиться к сумеркам, девушка оделась. Художник и его модель вышли из парадного. Живописец проводил свою гостью до перекрестка. Затем купил в киоске сигареты, после чего вернулся в мастерскую.

Вечером в мастерскую заявились гости. Они пили вино в несметных количествах и энергично беседовали, азартно жестикулируя. На наблюдательный пункт в девять приехал Журов, затребовавший со своих питомцев отчет о наблюдении за объектом. Не сделав выводов, он взял бинокль и решил самостоятельно изучить обстановку. Высматривал долго и внимательно.

– Они уже тепленькие, пора, – заключил Стас. Ребятам надоело торчать на чердаке, и поэтому они с воодушевлением восприняли указание тренера спускаться на улицу. По соображениям Журова, компания скоро должна расходиться:

– Если мазила пойдет провожать гостей, мы его захомутаем.

Предположения тренера оправдались. Крюков спустился провожать своих друзей. У перекрестка те поймали машину и, гогоча и выкрикивая нечленораздельные приветствия в адрес хозяина мастерской, уехали.

Журов побежал к своей «восьмерке», а ребята остались возле художника. Живописец топтался на перекрестке, продолжая помахивать рукой вслед давно укатившим друзьям. Журов подрулил к нему.

– Хочешь, покатаю? – спросил он Крюкова.

Тот улыбнулся улыбкой нетрезвого гуляки и утвердительно кивнул. Тренер подал ребятам знак, Катя и Петр подошли ближе. Журов легонько пихнул художника, и тот оказался на заднем сиденье рядом с Олегом. Тренер приказал Кате усесться с другой стороны. Петр устроился рядом с водителем.

Такой мирный и весьма прозаический захват жертвы Катю даже разочаровал. А когда задремавший художник положил ей голову на плечо, девочка брезгливо поморщилась. Словно читая ее мысли, Губанов почесал темя и ухмыльнулся:

– Дрыхнет. Жаль, бока ему не наломали. Идиллия, да и только.

– Меньше болтайте, – рявкнул Журов.

Пока все больше походило на детскую игру, чем на серьезное и опасное дело.

Глава 16

Любитель живописи

Михаил Липский занимал половину небольшого особнячка. Он неплохо зарабатывал, поскольку не платил никаких налогов и его галерея работала только для посвященных. В пяти комнатах, словно в залах музея, висели на стенах, стояли на мольбертах и просто на полу десятки полотен. В одной из пяти комнат, где спал Липский, хранились иконы. Михаил проживал во Франции полулегально три года. Он торговал темными вещами, часть которых вывез из России сам, а остальные приобретал разными путями. В его галерее находились вывезенные нелегально русские картины и иконы. Некоторые из них были попросту украдены из музеев и у частных коллекционеров. Собиратели, обращавшиеся в галерею, об этом знали. Поэтому, купив картину или икону у Липского, они не выставляли потом покупку на открытый аукцион, опасаясь Интерпола.

Недавно Липский по случаю прикупил прекрасное полотно Крамского у московского коллекционера. Полотно это два дня назад было весьма выгодно продано итальянцу Беринни. Московский продавец намекнул, что вещица краденая, и Липский предупредил об этом покупателя. Тридцать пять тысяч долларов за законченную картину такого мастера, как Крамской, – цена мизерная. Но сомнительное происхождение полотна требует скидки.

Липский ел. Он занимался приготовлением пищи самостоятельно, имея в своем распоряжении огромную кухню, где помимо газовой плиты современного дизайна сохранилась огромная печь. На ней в былые времена повара готовили для хозяев и их гостей. Над плитой висели медные сковородки и кастрюли. Экзотическая посуда досталась Липскому вместе с домом. Комнаты особняка требовали ремонта. Потолок местами обвалился, шелк обоев потемнел и имел подтеки и обрывы. Только пол из наборного паркета можно было не ремонтировать, а хорошенько отмыть. Именно состояние особняка дало возможность Липскому купить его недорого. Вообще дома в Лионе ценились гораздо ниже, чем жилье по ту сторону Марселя. Там начинался Лазурный берег, и сразу подскакивала цена на недвижимость.

Липский обедал холодной говядиной, запивая ее красным деревенским вином. Обед подходил к концу, когда внизу позвонили. Михаил Липский выглянул в окно и увидел господина Беринни. Тот приехал не один. Рядом, у дверей, застыл секретарь коллекционера.

Липский обрадовался. Беринни обещал его навестить в ближайшее время: ему приглянулся пейзажик Саврасова, но то, что коллекционер появится столь быстро, Липский не надеялся. Он сбежал по лестнице вниз и отомкнул старинный засов парадного.

– Господин Беринни, я очень рад вас видеть снова, – Липский по-французски говорил с ужасающими ошибками, но компенсировал недостаток обворожительной улыбкой.

– Ваша радость, господин Липский, немного преждевременна, – мрачно ответил Беринни и шагнул в дом.

Липский хотел запереть за коллекционером и его секретарем дверь, но Франсуа попридержал ее. Словно из-под земли, в дверях появились два мрачных субъекта. В руках они несли знакомое Липскому полотно. Почуяв неладное, Михаил побледнел и засеменил за Беринни и его свитой. Альберт Беринни прошел в ту комнату, где произошла их недавняя сделка.

– Сядьте, – приказал Беринни Липскому.

– В чем, собственно, дело? – спросил Липский, заикаясь, и плюхнулся на подставленный Франсуа стул.

– Вы мне всучили фуфло, – с улыбочкой, больше похожей на оскал, сообщил итальянец.

– Я за нее выложил пятнадцать тысяч. За такие деньги не покупают фуфло, – задергался Липский.

– Где купил? У кого? Адрес, фамилия? – потребовал Беринни и кивнул секретарю.

Франсуа подал Михаилу лист бумаги и ручку. Липский дрожащей рукой начал писать. Беринни и его люди застыли в ожидании. В комнате повисла зловещая тишина. Со лба Липского на бумагу закапал пот. Наконец он закончил.

– Здесь все, – и протянул листок Беринни.

– И здесь тоже, – ответил Беринни и спрятал запись в бумажник. Кельсон и Генаротти выхватили пистолеты с глушителями и одновременно выстрелили. Липский вскрикнул и медленно сполз на пол.

– Найдите его сейф, – приказал Беринни своим помощникам и уселся на стул, освобожденный убитым. Через пять минут Кельсон и Генаротти внесли в комнату и поставили у ног итальянца небольшой стальной сундук. Франсуа обыскал карманы убитого и извлек оттуда связку ключей. Беринни сам отпер дверцу сундука и достал содержимое. Кроме пачки долларовых банкнот там оказалась и записная книжка хозяина особняка. Беринни полистал ее и в самом конце нашел столбик с цифрами и именами. Имена принадлежали русским живописцам, а цифры обозначали суммы, выплаченные Липским за их картины. Рядом с фамилией Крамского стояло пятнадцать тысяч. Беринни хмыкнул:

– Кажется, русский не соврал. Придется получить и с первого продавца, – сделал вывод Беринни. Затем Альберт пересчитал доллары и удовлетворенно отметил, что обнаруженная в сейфе сумма превышает плату за фальшивую картину. «Компенсация морального ущерба», – про себя пошутил итальянец и решительно направился к выходу. Свита последовала за ним.

«Альфа Ромео» мчалась назад в сторону Марселя. Беринни торопил Кельсона, хотя тот и так утопил педаль газа в пол.

Глава 17

Неужели Злата влюбилась?

Художника под руки отвели в мансарду малаховского дома. Получается, что живописец сменил городскую мансарду на загородную. Оказавшись на диване, Крюков моментально уснул.

В доме все вроде бы не предвещало ничего неожиданного. Гнусняк придумал для Златы историю – его сумасшедший родственник нуждается в опеке. Он мнит себя Рембрандтом, и потому ему необходимо создать уровня для работы над картинами. Самсон надеялся, что племянница надолго у него не задержится. Слишком легкомысленно она относилась к учебе и университет посетила только один раз. Гнусняк был уверен – Злата никуда не поступит, а болтаться в Москве просто так девушке вредно и небезопасно. Об этом он отзвонит брату в Закопаны. Стало быть, прикрываясь заботой о благополучии юной родственницы, он без труда спровадит ее на попечение родителей. С него достаточно. Только бы она за время сдачи экзаменов чего-либо не натворила. С нее станется! На неделю его вранья вполне хватит. Дальше будет видно, может, они с Крюковым договорятся по-хорошему.

На кухне за чаем с бутербродами Самсон давал ребятам указания. Они должны для племянницы играть роль санитаров при творческом идиоте, который в любой момент может сотворить любую пакость. Со Златы Гнусняк взял слово, что девушка будет сумасшедшего обходить стороной.

– О чем тут секретничают панове? – спросила легкая на помине племянница.

– Инструктирую твоих друзей, как обходиться с сумасшедшим, – сказал Гнусняк и стал распространяться о ценах на бензин.

Все поняли, что нужный разговор завершен, и стали расходиться по своим местам.

Когда Катя с ребятами поднималась на чердак в их спальную комнату, Злата ее окликнула:

– Костя, можно тебя на минутку?

Катя остановилась. Ребята ей заговорщицки подмигнули и продолжили восхождение. Катя спустилась обратно.

– Мне очень нравится гулять ночами, но одна я боюсь. Не составит ли ясновельможный паныч компанию скромной панночке? – кокетливо спросила Злата.

Кате ничего не оставалось, как согласиться. Они тихо вышли в сад. На крыльце нес постовую службу горбун. Злата приложила палец к губам, предлагая Тарзану хранить молчание. Горбун демонстративно отвернулся.

– Он очень хороший, – сказала Злата, когда они с Катей оказались за оградой. – К дяде я никак не привыкну, а с Тарзаном сразу подружилась. Пойдем к пруду. Ой, как тут романтично!

– Ночью надо спать, – сказала Катя, поняв, что ее берут под руку.

– Ты еще совсем маленький. Учишься? – поинтересовалась Злата.

– В последнем классе. На будущий год школу закончу.

– Целоваться умеешь? – Злата игриво прижалась к Кате.

Катя не могла скрыть улыбку. Ее опасение, будто прошлой ночью Злата распознала в ней девушку, оказалось, мягко говоря, неправдой.

– Почему ты смеешься? – спросила Злата.

– Целоваться меня не учили, учили бить морду, – ответила она Злате.

Редкие фонари освещали высокие заборы. Пустынная улица спускалась к пруду. Темная вода отражала огоньки дачных окон на другом берегу. Пруд тянулся длинной подковой. Катя со Златой бесцельно брели по берегу. Злата увидела иву, склоненную к пруду, и предложила:

– Давай немного посидим.

Злата уселась на ствол, а Катя продолжала стоять. Ей было смешно и неловко. Вдруг полячка и впрямь решит целоваться? Катя с парнем целовалась только раз, и то больше из любопытства. Никаких особенных эмоций она при этом не испытала. Когда поделилась с более опытной подругой, та только прыснула и сказала одно слово – малолетка.

– И что я в тебе нашла? – проговорила Злата, чертя кроссовкой на песке. – Никогда раньше на сопляков внимания не обращала, но в тебе есть тайна. А я так люблю тайны!

Вдали послышалась музыка. Звук приближался, и мощь его нарастала. Кто-то гулял с магнитофоном. Катя всматривалась туда, откуда слышалась музыка, но людей в темноте видно не было. Только два сигаретных огонька плыли во мраке. И явно в сторону девчонок.

– Я боюсь, – призналась Злата.

– Ты же хотела гулять ночью, – ответила Катя и напряглась в ожидании.

Глава 18

Пони для внука

Платная автострада Лион – Марсель – Монте-Карло – гладкая как зеркало, в пять рядов в каждую сторону – притупляла ощущение скорости. К тому же дорога лежала в нише туннеля, и бетонные берега этого туннеля прятали от глаз проезжающих окрестный пейзаж. Встречные машины до половины скрывал барьер, отделявший полосы встречного движения. Не больше полутора часов дороги – и на асфальте появились указатели Марселя: первый за десять, второй за пять километров от города. Третий указатель выводил водителя на отдельную марсельскую трассу. Она, постепенно отклоняясь от основной, вела автомобилистов к повороту с платной автострады.

Но Беринни сворачивать в город не стал. Его внук Мартин учился в закрытом колледже в предместье. Директор колледжа, грек Костанди, являлся давним другом Беринни.

Охранник знал итальянца в лицо и с улыбкой приоткрыл шлагбаум у ворот колледжа. Мальчик давно сидел на скамейке и ждал деда. Беринни вышел из машины и поднял внука на руки. Они обнялись. Беринни очень любил мальчика: после автокатастрофы, унесшей жизнь сына и невестки, Мартин остался единственным продолжателем древнего рода.

Итальянец пересадил Кельсона с водительского места на заднее сиденье. Франсуа перебрался туда же. Беринни сам сел за руль, рядом устроился Мартин. Он включил приемник, и кабина наполнилась ритмичными звуками современной молодежной попсы. Альберт поморщился, но по случаю рождения Мартина выказать свое неудовольствие воздержался. Они снова выехали на трассу, только не главную, платную, а на местную муниципальную дорогу, что петляла вдоль берега Адриатического моря. Послеобеденное солнце умерило пыл и не так рьяно жарило землю. Беринни отключил кондиционер, открыл окна и люк на крыше машины. Через десять километров они свернули в горы.

Поместье Дупенов, куда спешил Беринни, располагалось на плато, покрытом лугами и полянами с сочной зеленой травой. Огромные поля-газоны потянулись за окнами. Сама усадьба Дупенов возникла, когда они поднялись на холм. Метрах в двухстах от главного дома имелась автостоянка. Несколько десятков самых разных автомобильчиков и лимузинов парковались в тени огромного вяза. Дом из белого известняка опоясывала широкая терраса. Беринни с внуком вышли из машины и направились к дому. На террасе собралась изрядная толпа гостей. Среди приглашенных было много детей самых разных возрастов. Встречать Альберта с внуком вышла сама хозяйка. Мадам Дупен с улыбкой пожурила итальянца за опоздание и посетовала, что он всех задержал.

– Извините, мадам, – оправдывался итальянец, прикладываясь к ручке хозяйки. – Пришлось кое с кем рассчитаться. Вы ведь знаете, что Беринни не любит оставаться должником.

В поместье Дупенов начинался необычный аукцион. Мадам Дупен сказала несколько слов в трубку мобильного телефона.

Через несколько минут на лужайку перед домом выехал хозяин поместья на белой арабской лошади. Перед ним двое мужчин в утрированно ковбойских костюмах гнали табун крохотных пони. При виде маленьких лошадок дети подняли радостный крик, а взрослые зааплодировали. Дупен имел лучший на побережье, а может, и во всей Франции, завод по разведению пони. Его лошадки на всех международных выставках брали все мыслимые и немыслимые медали и призы.

– Ну, внук, выбирай себе подарок, – сказал дед Мартину. Тот с горящим взором бросился вниз с террасы и, ворвавшись в перепуганный табун, стал подскакивать то к одной, то к другой лошадке. Глаза у мальчика разбегались. Вдруг он обхватил руками шею самого маленького и очень мохнатого коня с грустными карими глазами.

– Вот! Дедушка!

Дупен подъехал к мальчику.

– Тебе уже немало лет, ты почти мужчина. А выбрал самого маленького. Он не сможет совершать с тобой верховые прогулки.

– На друзьях не катаются! – ответил Мартин.

На террасе это заявление восприняли с восторгом. Мадам Дупен, обращаясь к гостям и стараясь быть услышанной, заявила, что по правилам продажа пони проходит путем аукциона, но, если публика не возражает, для Мартина будет сделано исключение.

– Мальчик с таким добрым сердцем должен быть вознагражден, – закончила хозяйка свою речь.

Собравшиеся проявили свое отношение новым взрывом радости. Довольный и счастливый Беринни-младший под овации вывел своего нового друга из табуна и, лаская его и поглаживая, повел к деду. Альберт Беринни попрощался с хозяйкой и, попросив прислать ему счет, пошел навстречу внуку. Мадам Дупен, махнув вслед Беринни рукой, сказала своей соседке по поместью, седовласой мадам де Руа:

– Удивительный ребенок. На друзьях не катаются! Надо же так ответить?! У него и впрямь доброе сердце.

Седовласая графиня поддержала мадам Дупен и с улыбкой добавила:

– Неудивительно, дорогая, мальчику есть от кого такое сердце унаследовать: Альберт Беринни – добрейшей души человек.

– Не могу с вами не согласиться, – улыбнулась в ответ мадам Дупен.

А Беринни шел с внуком к машине и думал, что маленького и очень дорогого пони он сегодня получил бесплатно. Подарок внуку оплатил русский торговец картинами. Жаль, что он не узнает, как удачно вложены его деньги.

Глава 19

Ночное происшествие в Малаховке

Катя чувствовала, что встреча с ночными гуляками к добру не приведет. Парней оказалось двое. Причем, судя по голосам, не юных. Они уже почти прошли мимо, но вдруг один остановился и сказал:

– Какая картинка! Влюбленные. Посмотрим, кто это тут засел. – В руке того, кто говорил, вспыхнул фонарик.

Луч забегал по траве, затем осветил кроссовки Златы, медленно пополз вверх по ее ногам и задержался на коленках.

– Ножки… вполне, – прокомментировал один из подошедших. – Давай личико посмотрим.

Луч быстро подскочил к лицу девушки.

– Нормальная телка, не наша. А парень? – спросил второй.

Свет фонарика быстро пробежался по Кате.

– Тоже чужой, да еще сопливый. Мальчик, отдай нам телочку. Тебе с ней играть рановато, – предложил светивший фонариком и, не опуская луч с лица Кати, быстро пошел на нее.

Другой оставался на месте, со стороны наблюдая за действиями товарища. Катя ребром ладони выбила фонарь из рук нахала, а левой ладонью ударила его по шее. Но удар не получился. Свет фонарика ослепил Катю, и она не рассчитала направление движения руки. Парень замахнулся. Но Катя успела отскочить. Второй стал медленно подходить.

– Беги домой, – тихо приказала Катя Злате, но та не пошевелилась.

Катя приготовилась к удару и, пока другой не вступил в драку, достала пяткой голову хулигана. Тот шлепнулся на траву, но тут же попытался встать. Его товарищ бросился на Катю, пытаясь ухватить ее за шею. Вывернувшись из захвата, Катя ткнула его сжатыми пальцами под ребра. Тот скрючился, но успел поднять с земли доску. Он встал и двинулся к Кате со спины.

– Костя, он сзади! – истошно крикнула Злата.

Катя обернулась и лбом нанесла одному парню сильный удар в висок. Тот отрубился, а тем временем второй нападавший шмякнул Катю доской по плечу. Жуткая боль пронзила тело девочки. Она сжала зубы и в прыжке двумя ногами ударила обидчика в пах. Он выронил доску и, взвыв от боли, покатился по траве.

– Быстро пошли отсюда, – приказала Катя дрожащей от ужаса Злате.

Но та и не думала уходить. Она подскочила к воющему хулигану и стала дубасить его кулаками, приговаривая:

– Получи, пся крев!

Катя с трудом оттащила полячку. Они пошли по берегу. Катю шатало. Она потрогала плечо и поняла – рубашка мокрая. На доске, которую поднял драчун, оказался гвоздь. Рука Кати стала кроваво-красная. Злата, увидев кровь, с трудом сдержала истерику. Но, взяв себя в руки и подхватив Катю, помогала ей идти. Злата была здесь днем, но ночью все выглядело иначе. Сказалось и потрясение от случившейся драки. Короче говоря, они заблудились.

Катя от боли стала плохо соображать, да и вообще этот район для нее был абсолютно чужим. Злата пыталась ее успокоить и от волнения перешла на польский. Обещала найти дом. Просила потерпеть. Но улица, на которую они вышли, оказалась незнакомой. Ночью все дачные заборы смахивают один на другой. Редкие фонари не всегда справлялись со своими обязанностями, а чаще вообще не соответствовали своему прямому назначению.

Девчонки прошли до перекрестка и свернули направо. Злата видела, что Кате становится все хуже, она уже даже не стеснялась опираться на ее плечо. На одном участке, в глубине сада, в окне горел свет. Злата попробовала открыть калитку. Та оказалась заперта на щеколду. Злата просунула узкую ладонь и отомкнула засов. Песчаная дорожка вела к крыльцу. Сильно пахли белые нарциссы. Они сделали несколько шагов и остановились. Огромная овчарка преградила им путь. Собака не лаяла, не скалила зубы, а просто стояла на дорожке. Злата решила сделать шаг вперед. Собака приоткрыла пасть и показала два желтых клыка. Тогда Злата закричала:

– Панове! Помогите! Человик з раной…

На даче зажглось еще несколько окон.

Дверь открылась, и на крыльцо, пристально вглядываясь в темноту, вышла пожилая седовласая дама.

– Кто вы и что вам нужно? – строго, но спокойно спросила она.

– Мой друже ранен и истекает кровью. Мы тут в гостях и не можем отыскать свой дом. Ему нужна помощь! – все это Злата выкрикнула с сильным польским акцентом. Она при обычных обстоятельствах хорошо говорила по-русски, ведь в ее доме родители почти всегда общались на русском языке. Но от волнения акцент у девушки усилился.

– Федя! – позвала седовласая дама. – Это по твоей части.

Пожилой и совершенно лысый Федя тихо возник в дверном проеме. Он отозвал пса и увидев окровавленного подростка и девушку, помог им дойти до террасы. На террасе зажгли яркую лампу. При свете стало видно, что вся верхняя часть Катиной рубашки залита кровью. Федя шмыгнул в дверь и вернулся с сумкой. Из сумки он извлек бинты и бутылку водки. Ловко оторвав рукав от окровавленной рубашки, он промыл водкой небольшую, но глубокую рану и забинтовал ее.

– Вот и все. Теперь надо спать. Где ваша дача? – спросил Федя, ополаскивая руки в бочке с дождевой водой.

Злата назвала адрес. Их дом оказался в ста метрах от жилища отзывчивых людей. Федя и овчарка, которую, как выяснилось, зовут Гранд, проводили пострадавших до их ворот.

– Больше одни по ночам не шляйтесь. Девицы нынче пошли больно смелые. Хорошо, что еще легко отделались. Могли изнасиловать, покалечить, да и убийства у нас тут не редкость. Хоть бы парней с собой брали, – сказал Федя на прощание.

Врач-пенсионер Федор Круглов, тридцать лет отбарабанивший на скорой помощи, вовсе не думал, что открывает чью-то тайну. Он мог даже по руке определить пол больного. Да и вообще он не придавал значения тому, что говорил. Ну кто мог подумать, что обыкновенные слова-предостережения, которые всегда говорятся в подобных случаях, могут иметь важное значение. Катя залилась краской, но Злата, возбужденная приключением, ничего не поняла.

В доме спали. Один чуткий Тарзан быстро оценил обстановку и, поколдовав с микроволновой печью, протянул Кате кружку крепкого бульона.

Укладываясь на матрас, она поняла, что жутко устала. Сон пришел моментально. Злата, наоборот, заснуть не могла долго. Она винила себя за прогулку, но восхищалась своим новым другом. Ее избранник, несмотря на молодость, оказался героем. Злата улыбалась и думала, что наконец-то к ней пришла большая любовь.

Утром Катю разбудили крики за стеной. Поднимаясь, она скривилась от боли в плече. Катя вспомнила вчерашнее приключение. Стоны за стеной перемешивались со знакомыми звуками тренировок. Что бы это могло значить? Девочка открыла дверь мансарды и увидела лежащего на полу художника. Олег и Петя били его ногами. Гнусняк в свитере и сандалиях на босу ногу стоял в углу мансарды и молча наблюдал за происходящим.

Игры закончились, началась работа.

Глава 20

Странный долг Крюкова

Гнусняк отчитал Катю за вечернюю прогулку. Покалеченные работники ему не нужны. За Катю заступилась Злата. Она взяла вину на себя, и Самсон решил не идти на конфронтацию со своенравной родственницей.

Кате поручили дневное дежурство. Она сторожила Крюкова, пока Олег и Петр вместе с Журовым поехали в город за красками и холстами художника. Крюков лежал на диване и, меняя позу, тихо постанывал. Может, от боли, а не исключено, что от мерзкого настроения. Гнусняк выбил из художника согласие работать. Кате было немного жаль живописца, но мужчина, столь быстро признавший свое поражение, вызывал у нее презрение. Около двенадцати дня Крюков приподнялся, открыл глаза и оглядел мансарду. Его взгляд остановился на Кате.

– Ты кто? – спросил Крюков и, не получив ответа, предположил: – Один из моих телохранителей. Но, когда меня били, я тебя не заметил.

Катя демонстративно смотрела в окно и ничего не отвечала. Крюков снова повалился на диван и сказал уже лежа:

– Передай хозяину, если он намерен и дальше ломать мне ребра, то пусть на шедевры русских мастеров не надеется.

– Ваши дела меня не касаются. Договаривайтесь сами, – огрызнулась Катя. Ей не хотелось вступать в отношения с художником, чтобы не осложнять свою жизнь. Ей вообще не очень нравилось то, чем она в данный момент занималась.

– Тогда пусть Гнусняк придет сам, – ответил Крюков и закрыл глаза.

– Понятия не имею, кто такой Гнусняк, – сказала Катя.

Крюков открыл глаза, приподнялся и удивленно поглядел на своего охранника:

– Гнусняк – твой хозяин. И хозяин этого дома, между прочим. Ты разве не знаешь, на кого работаешь?

– Хватит. Мне с вами разговаривать не положено, – оборвала Катя Крюкова, а сама подумала, что и впрямь кличка «Гнусняк» Самсону подходит. Поняв это, она не смогла сдержать улыбку.

Крюков то ли увидел, то ли почувствовал смену в настроении своего охранника.

– Странно, ты, парень, похож на нормального человека. Интересно, что ты тут делаешь?

– Работаю, – ответила Катя.

– Ничего себе работка. Мягко выражаясь, странная, – покачал головой Крюков.

– Другой нет, – отрезала Катя.

В полдень горбун принес на подносе еду для художника. Катя краем глаза взглянула на поднос и заметила черную икру, свежие огурцы, помидоры и даже блюдо с фруктами. Все это являлось закуской и десертом к бульону и мясу с картошкой.

«Для презренного должника обед слишком шикарен. Нас здесь кормят хуже», – подумала она.

И, словно в подтверждение своим догадкам, по знаку горбуна Катя спустилась на кухню и получила тарелку гречневой каши с котлетой и стакан компота. Пока она обедала, Крюкова стерег горбун. Когда Катя вернулась, Крюков сказал:

– Кормит Гнусняк неплохо, но тюрьма есть тюрьма.

Катя была уверена, что долги надо отдавать. Может быть, она не была бы столь категорична, но их семью неотданный долг не только подкосил материально, а отчасти разрушил. В самом начале демократических преобразований, когда многие ударились в коммерцию, папа отдал все семейные сбережения своему товарищу, Павлу Котову. Тот пустил деньги в оборот и обещал папе проценты. Но Астахов не получил ни процентов, ни своих денег. Котов поплакался, что прогорел, и исчез. С тех пор все и пошло наперекосяк. Кто знает, если бы не разорил отца его приятель, то их семья могла бы сохраниться. Тяжелые времена, когда отцу перестали платить зарплату, они бы пережили. Папа спокойно нашел бы новую работу или вложил деньги в стоящее дело. А то ведь что получилось…

Так что Катя чувства жалости к художнику не испытывала.

– Сами виноваты. Долги надо отдавать, – тихо сказала Катя художнику и отвернулась.

– Какие долги? – удивленно спросил Крюков.

Искреннее удивление в голосе художника заставили Катю поглядеть ему в глаза. В глазах живописца, кроме озадаченности, не было ничего. Он смотрел на Катю, как ребенок, который не понимает, за что его наказывают.

– Зачем невинного ягненка из себя разыгрывать? Вы должны Самсону Михайловичу и извольте отработать, – сказала Катя и подумала: «Или Крюков прекрасный артист, или…»

Начавшийся разговор прекратил Олег, сменивший Катю.

– До двадцати ноль ноль свободен. Иди к шефу, получи свои заработанные и катись куда хочешь.

Тренера в доме не оказалось. Катя не поняла, кого имел Олег в виду, направляя ее к шефу, и постучала в кабинет к Самсону.

– Ну? – послышался за дверью гнусавый голос хозяина. Катя вошла. Самсон сидел за компьютером. Увидев Катю, он поморщился и спросил: – Чего тебе?

– Хочу получить свои деньги. Моя смена с восьми, – ответила Катя, стоя у порога. Лицо Гнусняка видоизменилось, как будто он съел лимон. Самсон начал рыться в карманах, достал бумажник, снова его спрятал, полез в задний карман брюк.

– Тебе Дрессировщик вчера не заплатил?

Катя не поняла, кого он имеет в виду.

– Кто-кто?

– Ладно, вот десять долларов, – Самсон отсчитал названную сумму по однодолларовой купюре. Бумажки были сильно затертые, и Катя подумала, что у нее возникнут проблемы в обменном пункте, но промолчала и, взяв деньги, повернулась к выходу.

– Скажи спасибо племяннице. Если бы не она, за ночные похождения вылетел бы отсюда в пять минут, – негромко произнес Самсон.

Глава 21

А вдруг она участвует в откровенном злодействе?

На малаховской платформе народу не скопилось. Все желающие попасть в Москву успели только что уехать. Хвост электрички Катя видела, когда подходила к станции. Купив билет, она стала слоняться взад-вперед по платформе. Следующий поезд на Москву, судя по расписанию, придется ждать минут двадцать.

Катя купила мороженое и, встав у рекламного щита, слизывала ореховую верхушку. Знакомая фигура пожилого мужчины привлекла ее внимание. Возможно, Катя не узнала бы Федора, оказавшего ей ночью медицинскую помощь, но собака, важно ступавшая рядом с хозяином, ей помогла. Овчарку девочка запомнила. Гранд искренне возликовал, несмотря на краткость их знакомства с Катей. Федор тоже ее узнал и остановился.

– Ну, девушка, как плечо? – спросил пожилой доктор.

– Нормально. Только я вас умоляю, не называйте меня девушкой, – попросила Катя.

– Почему? – не понял Федор.

Катя мучительно думала, как все объяснить доктору.

– Я устроилась на работу и представилась парнем. Если хозяин раскроет мою тайну, я останусь ни с чем.

Катя сказала правду.

– Ладно, мое дело – сторона. Ты работаешь у Самсона Гуревича?

– Да.

– Его тут не очень любят. Но я к нему отношусь с уважением, потому что Гуревич помогает одинокому человеку.

– Тарзану? – улыбнулась Катя.

– Его зовут не Тарзан, а Игорь Петрович Самохин. И судьба у горбуна непростая. В свои двадцать шесть лет он выглядит взрослым мужчиной, и на то есть основания. – Федор подумал, продолжить ли рассказ, но не стал. Он только сказал Кате: – Плечо надо перебинтовать. Или сходи в свою поликлинику, или зайди ко мне вечером. Я после семи вернусь. Мы с Грандом едем делать прививку.

С площади трех вокзалов Катя позвонила папе на работу и сообщила, что у нее все в порядке. Потом пошла к обменному пункту. Там долго разглядывали однодолларовые бумажки, затем попросили паспорт. У Кати паспорта не оказалось. Деньги ей поменяли, но за отсутствие документа один доллар забрали себе. Катя решила, что больше сама валюту менять не будет, а свои гонорары будет отдавать отцу.

Время тянулось к двенадцати. Катя доехала на метро до своей станции, но домой сразу не пошла. Заглянула в универсам. Купила сосисок, молока и ряженку. Ряженку очень любил папа. Катя решила, что отец без нее готовить поленится и станет жевать всухомятку. Бродя по универсаму, Катя вспомнила удивленные детские глаза Крюкова. «Что, если и вправду художник ничего Самсону не должен?» – эта мысль засела в голове девочки занозой и время от времени покалывала.

Если Крюков не виновен, тогда получается, что она, Катя, участвует в откровенном злодействе. Почему тренер это позволил? Для Кати авторитет тренера был непререкаем. Ее петербургский наставник служил для девочки примером во всем.

А он и на самом деле был личностью романтической. Бескомпромиссное чувство справедливости заставило его уйти из команды. Там несправедливо поступили с его товарищем по клубу, и Геннадий Степанович ушел. Ушел перед поездкой в Японию, которая была ему необходима как воздух. С тех пор в глазах Кати любой тренер – человек необыкновенный и к грязным делам неспособный.

Дома Катя в первую очередь отправилась в ванную. Стиснув зубы, содрала повязку с плеча. Кровь давно остановилась, но повязка прилипла и требовала замены. Катя, три года занимаясь спортом, имела опыт борьбы с травмами. Питерский тренер проводил с ними санитарный час, где показывал, как и что делать. Катя промыла рану одеколоном и залепила пластырем. Затем приняла душ, сварила кофе и, включив телевизор, улеглась на диван. В квартире оказалось на удивление чисто. Катя подумала об отце с благодарностью, ведь ей сейчас так не хотелось заниматься уборкой.

Девочка смотрела на экран, но думала о Крюкове. Если ей платят за то, что она помогает сторожить невиновного, тогда она соучастник преступления. Но как же тренер?! Да и про Самсона Федор говорил хорошо. Непонятно. Ну да ладно. А вот то, что она теперь знает имя горбуна, это замечательно. Он ей симпатичен. Игорь Петрович Самохин. Катя вспомнила, как горбун танцевал со Златой, и улыбнулась. Нет, Самсон – жмот. Это она заметила, когда тот давал деньги. Маленькие пухлые пальчики хозяина при этом дрожали. Да, он жадина, но не подлец. Все богатые – жадюги, иначе богатым не станешь. Это Катя уже усвоила. Затем Катя вспомнила Злату. Племянница Самсона с утра уехала в университет. «Что мне с ней дальше делать? – размышляла Катя, поглядывая на экран телевизора, где шел американский мультик. – Похоже, у полячки любовь». Такого в своей мальчишеской роли она не ожидала. «Даст Бог, не долго…» – успокоила она себя.

Неожиданно вспомнилась мама. Кате до боли захотелось ее увидеть. Слишком демонстративно произошел отъезд. В тот момент Кате казалось, что она маму ненавидит, но сейчас ей так захотелось прижаться к матери, даже противный новый муж не вызывал раздражения. Он словно растворился, осталась только мама. Брата Кате не слишком недоставало: тот занят исключительно сам собой и больше ни о ком не думает. А маме больно и обидно за Катю. Нелегко ей дался шаг дележки детей. Катя смахнула слезу и набрала номер питерской квартиры. Мамы дома не оказалось. Она вспомнила телефон маминой фирмы, но неожиданно сообразила, что она со своим теперешним мужем вместе работает, а значит, он может сам подойти к телефону. Катя подумала и звонить не стала, а решила написать письмо. Она взяла конверт и заполнила графу «обратный адрес». Что-то ее остановило, она отложила конверт, решив, что у нее будет время на письмо во время дежурства.

«С кем бы посоветоваться насчет Крюкова?» – размышляла Катя. Папе она не хотела пока ничего рассказывать. Он первым делом испугается, а ей это совсем ни к чему. Вот если бы рассказать все Геннадию Степановичу. Он бы помог принять правильное решение. Но ведь не ехать же в Питер! По телефону всего не объяснишь. Да и о чем рассказывать? Человек не отдал долг? Или отдал? Или он вообще ничего не должен?

Катя решила, что пора во всем этом разобраться.

Глава 22

Нелегкий бизнес Самсона Гуревича

Когда Гнусняк думал о вещах волнительных, он шевелил пальцами правой руки и пытался снять массивный золотой перстень. Волнительными вещами для Самсона были деньги. Перстень, как всегда, не снимался. Гнусняк выключил компьютер, встал и прошелся по кабинету. Самсон Гуревич не был садистом. Ему никогда раньше не приходила в голову мысль поднимать руку на человека. А сейчас у него в доме заперт художник, которого избили его люди по его же приказу. Думая об этом, Самсон брезгливо морщился.

Пойти на столь радикальные меры его вынудили обстоятельства. Месяц назад Гнусняк продал фальшивку, написанную Крюковым. Это была малоизвестная картина Крамского «Гадающая крестьянка». Липский выложил пятнадцать тысяч зеленых, не подозревая подлога. Настоящий Крамской висел в доме известного собирателя картин и бронзы профессора Всеволода Васильевича Вишнякова. Там много что было, и в том числе картинка Коровина. Маленькая такая картинка. И вот она-то и не давала сейчас покоя Самсону.

Это был ранний этюд мастера: солнечный деревенский пейзаж и молодая барынька с зонтиком. Полотно сохранилось идеально. Гнусняк договорился с профессором, и тот обещал пустить Крюкова сделать копию. Для благородных вроде бы целей. А Самсон после разговора с хозяином сфотографировал пейзаж и, продавая Крамского, предложил его Липскому. Липский выложил аванс в пять тысяч, и Гнусняк должен был при встрече отдать ему пейзаж. Теперь Липский мог нагрянуть «каждый день. А Крюков вместо того, чтобы поехать к Вишнякову и скопировать полотно, занялся какой-то дребеденью и от заказа отказался. Вернуть пять тысяч и потерять репутацию?! Такого Гнусняк не видел и в кошмарном сне. Злость, обида, возмущение, да еще и страх смешались в душе Самсона воедино. К тому же полученные деньги Самсон вложил в долгосрочное дело, и вынуть их из оборота быстро не мог. Выходит, и вернуть Липскому аванс возможности не имел. Липский шуток не понимал. Не получив картину, он мог такого наделать, что даже мысли о столь жуткой перспективе Гнусняк отгонял моментально.

Теперь, когда Крюков оказался в его руках, терять нечего. Надо заставить его не только скопировать Коровина, но и намалевать с десяток полотен известных старых мастеров. Не зря в Третьяковке Гнусняка осенила идея с этюдами для картин мирового уровня. Самое время идею воплотить в жизнь.

Самсон вышел из кабинета и поднялся в мансарду.

– Оставь нас одних, – приказал он Губанову. Олег совмещал караульную службу с чтением американского детектива. Художник сидел на диване и смотрел в пол. На приход Гнусняка он внимания не обратил.

– Из вежливости мог бы и поздороваться, – заметил Самсон, когда Олег вышел.

Крюков посмотрел на Гнусняка и, хмыкнув, ответил, что после того, как человека бьют ногами, разговоры о вежливости, мягко говоря, неуместны.

– Вынужденная воспитательная мера. Теперь о деле, – Гнусняк пошевелил пальцами и снова попытался стянуть перстень и, как всегда, безрезультатно. Смирившись с неудачей, он продолжил: – Копию Коровина ты сделаешь. Иначе живым тебе отсюда не уйти.

– Хорошее начало светского разговора, – иронично констатировал Крюков.

Гнусняк закричал фальцетом:

– Мне не до светских манер. Если я не получу Коровина, мне отвернут башку.

– Не надо было обещать, – заметил Крюков.

– Как я мог подумать, что ты откажешься заработать целых пятьсот долларов, – взвизгнул Самсон.

– Тысяча. И я свободен, – согласился художник.

– На тысячу согласен, но мне надо еще десять полотен. – Тут Самсон поделился своей идеей.

– Самсон… зачем тебе столько денег? Дом ты построил, машинку купил, на хлебушек с маслом наверняка припрятал. Погляди, как ты живешь?! Вместо хорошенькой девочки держишь горбатого парня. Путешествовать не можешь, боишься надолго оставить свои сокровища. Мир прекрасен, а ты уткнулся в свой бумажник, – Крюков хотел подняться, но боль в ребрах заставила его согнуться и застонать.

– Мир прекрасен, если у тебя кое-что лежит в кармане. Я пришел не выслушивать твои советы, а в последний раз предложить работу. Откажешься, придется попросить волчат поработать еще, – Гнусняк ждал ответа.

– Против лома нет приема. Придется согласиться, – сказал Крюков и подумал, что сбежит при первой возможности.

– Так-то лучше. Но запомни, пока работу не кончишь, будешь сидеть под охраной. Попробуешь фокусничать – пожалеешь. Мне терять нечего.

Гнусняк собрался уходить.

– Не боишься, что я обращусь к слугам закона? – спросил Крюков вдогонку. Гнусняк искренне рассмеялся:

– Вот там-то тебя отделают по-настоящему. Слуги закона не любят, когда их беспокоят бесплатно, а платить тебе пока нечем. А потом, кто поверит? Я скажу, что ты у меня гостил, но так напился, что я не мог тебя отпустить. А для правдоподобия стакан коньяка на прощанье в тебя вольют. Можешь не сомневаться.

– Ты все продумал, – похвалил Крюков.

– Можешь издеваться сколько угодно, мне плевать, – прогнусавил Самсон и вышел.

Сразу вернулся Олег и молча уселся читать детектив. Крюков взглянул на широкие плечи парня, на его еще совсем детское лицо и покачал головой: «Бедный ребенок…»

Глава 23

Подмосковные страдания польской племянницы

У Златы документы в университет приняли. На собеседовании декан филологического факультета Бадурский проявил к ней особое внимание. Не только потому, что в жилах декана текла часть польской крови, и даже не потому, что он был знаком с отцом Златы, профессором Збигневым. Руководство филфака, в первую очередь в лице декана, было заинтересовано в тесных связях с польскими коллегами. Злата еще не знала, а руководство филфака уже было в курсе, что ее отца переводят в Гданьский университет. А с Гданьским университетом у филфака были давние налаженные связи. Имелось у декана и желание устроить туда внука. Мальчик в этом году заканчивал школу. К тому же племянница Самсона проявила себя не худшим образом, продемонстрировав очень даже приличную подготовку. Насчет экзаменов у Златы сомнений не было, она была уверена в своих силах.

Окрыленная удачным началом, Злата возвращалась в Малаховку победительницей. Она спешила обрадовать дядю и поскорее поделиться своей удачей с Костей. Костя прочно занял сердце молодой панночки. То, что юноша на год ее моложе, Злату не расстраивало. Молодые люди ее круга рано заводили себе подружек и друзей. Через несколько лет разница в их возрасте станет совсем незаметной.

Обстоятельная девушка выписала себе расписание электричек: ездить по железной дороге в Малаховку было дешевле, чем на автобусе или маршрутном такси. Но сегодня будущая студентка решила пренебречь экономией. Она доехала до метро «Выхино» и встала в очередь на маршрутку.

Злата думала, что бы такое предложить Косте. На ночные прогулки она больше подбивать парня не будет. Опыт прошлой ночи Злата хорошо усвоила. Хорошо бы отпраздновать ее успех в Москве. Погулять по городу, посидеть в уютном кафе. Может быть, Костя сам придумает что-нибудь интересное. В общем, ей все равно, только бы побыть вместе.

В первую маршрутку она не попала. Второй микроавтобус подскочил следом. Злата уселась у окошка и стала смотреть на улицу. В отличие от чистеньких курортных Закопан пригороды Москвы выглядели пакостно.

Грязь на битом асфальте, много пьяных и нищих, ларьки с бесконечным набором сигарет и «Пепси», зачухонные тетки и облезлые старухи с пирожками и воблой. На европейский город московские окраины не походили. Скорее напоминали азиатский базар. Злата обязательно пригласит Костю в Закопаны. Она уже написала письмо папе, где рассказала о знакомстве с московским парнем и о ночном опасном приключении. Папа, конечно же, пригласит его к ним в гости.

Маршрутка с трудом протиснулась через забитую площадь перед станцией метро, миновала пост дорожной полиции, по-русски ГИБДД, и вырулила на кольцевую автостраду. Московская кольцевая дорога Злате понравилась. Это внушительное сооружение на уровне международных стандартов производило впечатление. Злата привыкла к тихому городу и редкому движению. Она бывала в Варшаве. Там, как и в Москве, машин полно, но, чтобы они тянулись по пять рядов в каждую сторону нескончаемым потоком, такого и в Варшаве нет.

За своими мыслями девушка чуть не проехала Малаховку. Выйдя из такси, она быстрым шагом направилась к дому. Ей очень хотелось побежать вприпрыжку, но девушка сдержалась. Дядю Злата застала усаживающимся в свой «Фольксваген». Самсон уезжал в Москву. На радостное известие, что племянницу допустили к экзаменам в университет, круглое лицо дяди вытянулось. Гнусняк представил себе, что девица обоснуется в его доме на пять лет, и у него началась изжога. Раздраженный Самсон покинул пределы собственной резиденции, не сказав ни слова.

Кто по-настоящему обрадовался Злате, так это горбун. Тарзан усадил панночку за стол и стал кормить, подавая из микроволновки разогретый ужин. Наливая Злате чай, Тарзан погладил девушку по плечу и сказал:

– Умница.

У горбуна оказался красивый низкий голос. Раньше Злата не слышала его речь: горбун говорил редко.

– Скажи, Тарзан, ребята дома? – спросила Злата, стараясь говорить как можно равнодушнее.

– Петя и Олег здесь, а Костя уехал в город. Его смена с восьми, – ответил Тарзан, подливая Злате чай.

– Они стерегут сумасшедшего? – поинтересовалась Злата.

– Петя в верхней комнате, а Олег дрыхнет рядом.

Тарзану явно не хотелось продолжать этот разговор, но Злата не унималась:

– А сумасшедший и вправду опасен?

– Это не мое дело, – буркнул Тарзан и, собрав грязную посуду, начал ее мыть.

Шум льющейся воды мешал беседе. Злата поблагодарила горбуна и вышла в сад.

Глава 24

Опыт первой любви

Костя появится через час. Злата хотела встретиться с ним в саду до того, как он поднимется в комнату ее сумасшедшего родственника. Под большим кустом жасмина живописно спряталась маленькая скамейка. Злата уселась на нее и принялась мечтать. Она была счастлива. Учиться в одном из лучших университетов, жить в этом смешном опереточном дворце и еще быть влюбленной, – что может быть прекраснее в семнадцатое лето девичьей жизни. Когда она закончит учебу, Косте стукнет двадцать. Они оба будут взрослыми. Костя сможет поехать к ней. Сегодня она узнала, что отца переводят в Гданьск. Этот прекрасный город она посещала дважды. Один раз с папой, который взял ее на конференцию лингвистов, второй раз с классом школы. Это была веселая автобусная экскурсия. Гданьск, бывший немецкий Данцинг, после войны снова отошедший к Польше, Злате очень понравился. После маленьких курортных Закопан, где она родилась и провела большую часть своей недолгой жизни, Гданьск казался огромным и многолюдным. Туристы со всего света бродили по нему, разглядывая готическую архитектуру.

«Надо позвонить папе, обрадовать его и поздравить с переводом», – подумала Злата. Перевод отца, конечно, являлся повышением по служебной лестнице и как бы подтверждением признания его высокого профессионального уровня. Порассуждав об отце, Злата снова стала думать о Косте.

Какой он элегантный, тонкий и изысканный, какие красивые у него глаза, какие нервные руки с тонкими пальцами! И при таком изнеженном облике какой он сильный и смелый! Злату восхитило даже не то, что Костя не испугался двух здоровенных хулиганов, ее поразило его спокойствие и отсутствие злости. Дал отпор – и все. Никаких эмоций, грязных слов в адрес обидчиков. Да, Костя – настоящий джентльмен в самом высоком смысле этого слова. Интересно, была ли у него девушка?

Среди сверстников Златы почти все ребята познали любовь не только в платоническом смысле. В выпускном классе учились уже вполне сложившиеся парочки. У Златы тоже был парень. Нельзя сказать, что она была от него без ума. Но он ей нравился. Это был высокий и широкоплечий юноша. Девчонки завидовали Злате, когда видели их вместе. Иржи не учился вместе с ней. Он вообще был на семь лет старше и окончил высший колледж в Варшаве. У них все складывалось неплохо. Они много ездили. Были с экскурсией в Вене, собирались вместе в Париж. Иржи учился в аспирантуре и подрабатывал в частной фирме. Поэтому он мог позволить себе пригласить девушку в кафе, делал небольшие подарки, приходил с букетом дорогих цветов. Злата очень любила розы, и Иржи это знал.

Когда Злате подруга Беата намекнула, что ее Иржи встречается не только с ней, Злата не поверила. Она не стала следить за своим парнем, не стала мучиться сомнениями, а решила спросить напрямик его самого.

Они поехали к Иржи на дачу. Закопаны окружают горы. Почти вся молодежь прекрасно катается на лыжах. Дача родителей Иржи располагалась в маленьком горном поселке на склоне горы. В поселке имелись лыжный кемпинг, канатная дорога, и зимой было полно любителей слалома. Все жители деревеньки работали на горнолыжный бизнес. Кто трудился в кемпинге, кто обслуживал трассу, а кто кормил отдыхающих молоком своих коз и разводил кур или индюков. Дач горожан в поселке не было. Родители Иржи получили домик по наследству и использовали его для отдыха. Но отец Иржи много разъезжал по службе, а мать терпеть не могла загородного быта. Домик почти всегда пустовал. Здесь впервые Злата и узнала, что такое физическая любовь. К первой близости с мужчиной она отнеслась как к делу неизбежному, но сильных эмоций не испытала.

Когда они в очередной раз приехали на дачу и Иржи собрался, как обычно, налить в бокалы легкое вино и поставить диск с ее любимым венским вальсом, Злата спросила:

– Мы проведем ночь в одной постели?

– Мне кажется, я тебе не противен? – ответил Иржи вопросом на вопрос.

– Это зависит от того, что ты мне скажешь, – таинственно сообщила Злата.

Пока Иржи готовил ужин на кухне, она осмотрела дачу и поняла, что с прошлого их посещения Иржи был тут. И был не один. Если девушка займется подобным расследованием, она всегда найдет подтверждения своим сомнениям. Нашла их и Злата. Она никогда не носила в волосах цветных резинок, которые помогают держать прическу или просто украшают волосы. Обнаружив резинку, Злата надела ее себе на запястье и, поигрывая рукой, спросила у Иржи:

– Ты встречаешься не только со мной? У тебя еще есть девушка?

Вопрос не удивил Иржи и не смутил.

– Да, я встречаюсь не только с тобой.

Злата заставила себя спрятать обиду и возмущение. Кроме того, ей стало любопытно.

Уж слишком просто и без лишних эмоций ее друг признался в измене. Это было необычно и потому даже интересно.

– Ты считаешь это нормальным? – спросила Злата.

– Я уже не мальчик. Когда закончу аспирантуру, должен жениться. Выбрать спутницу жизни можно один раз. Я не хочу ошибиться и поэтому стараюсь сделать верный выбор, – сказал Иржи, будто говорил о выборе горных лыж или дорогого костюма.

Злата расхохоталась.

– Не вижу тут ничего смешного. Делая такой шаг, я обязан его рассчитать и взвесить все «за» и «против». А как можно иначе понять, кто тебе нужен? – заявил молодой человек.

– Тогда знай, что тебе в жены я не гожусь. У меня отвратительный характер, но это не самое страшное. Самое ужасное заключается в моей генетической программе. Все женщины нашего рода через поколение травили своих мужей ядом. Моя мама папу не отравила. Выходит, теперь моя очередь. Хорошо, что ты честно признался. За это я отпускаю тебя на все четыре стороны и дарю тебе жизнь.

Иржи растерялся. Он побледнел, затем щеки его покрылись розовыми пятнами. Злата с удовольствием наблюдала за реакцией парня на свою фантазию. Страшную историю своего рода она не придумала, а взяла из романа, который только что прочла.

– Ты отвезешь меня домой, милый? – как ни в чем ни бывало, спросила Злата.

– Как хочешь, – пролепетал Иржи.

– Я хочу танцевать. Пошли в бар, – предложила Злата.

Они отправились в кемпинг, где работал ночной бар. В ту ночь Злата танцевала отчаянно. Она меняла кавалеров, подмигивала заговорщицки Иржи и от души расслабилась. Растерянный и испуганный спутник смешил Злату, и она принималась хохотать. Ее партнеры с удивлением наблюдали за этими приступами веселости. Наверное, они подумали, что Злата – наркоманка и пребывает в кайфе.

Когда Иржи под утро привез ее домой, она, не раздеваясь, бросилась на кровать, уткнулась лицом в подушку и проплакала несколько часов.

Так закончился ее первый роман. До этого Злата имела симпатии, иногда влюблялась, но постоянной взрослой дружбы с мужчиной не вела. Полгода Злата отказывала всем молодым людям, проявлявшим к ней знаки внимания.

Сейчас она решила стать активной стороной. Возраст Кости этому способствовал. Злата сама выстроит их отношения. Она уже опытная женщина и сумеет увлечь парня и открыть ему много неизвестных страниц в книге жизни. Костя не такой, как ее бывший поклонник. Злата понимала, что Костя никогда не станет хладнокровным счетоводом в любви.

Глава 25

Дело есть дело

Катя возвращалась в Малаховку, полная сомнений. Выйдя из электрички, она не пошла сразу к дому Самсона, а заглянула к Федору. Запас времени до начала ее дежурства был, и девочка хотела повидаться с врачом не столько из-за своей раны, которая еще немного ныла, сколько из желания попросить его еще раз не выдавать ее тайны. Гранд молча проводил Катю от калитки до дверей. Глаза пса были печальны. Видимо, прививка далась ему нелегко.

Федор сам окликнул Катю. Он окучивал в саду яблони и, увидев свою юную пациентку, заспешил к дому. Супруги врача на даче не было, она заночевала в городе. Катя оглядела жилище Федора при дневном свете. Оно сильно отличалось от опереточного замка Самсона. Порядок здесь поддерживался своеобразный. Горшки, баночки, ведерки, всевозможная рассада на окнах – все это соседствовало с книгами. Кипы старых журналов вроде «Иностранной литературы» и «Нового мира» громоздились на овальном столе, покрытом темной скатертью.

Федор велел Кате снять рубашку и сказал, оглядывая ранку:

– Пластырь налепила зря. Купаться два дня не надо. А вообще, «юноша», – при этом Федор подмигнул Кате, – дела у вас идут неплохо. Абсцесса не наблюдается, и, дай Бог, все заживет без осложнений. Что же с вами приключилось той ночью? – поинтересовался врач, накладывая повязку. Девочка вкратце, без подробностей изложила события.

– Выходит, тебе пришлось отбиваться от двоих парней? – изумился Федор.

– Так получилось, – призналась Катя. – Я три года занималась каратэ, и драки меня не пугают.

Врач оглядел девочку с ног до головы, будто увидел впервые, покачал головой и спросил:

– А та, вторая, знала, кто ты?

– Нет. Это племянница Самсона, и я не могу ей открыться, – сказала Катя. Федор снова покачал головой.

– То-то девица так выразительно на тебя поглядывала… Смотри не стань Синей Бородой, – предостерег Федор и рассмеялся. – Смех и грех с вами!

После подобного разговора Катя поняла, что напоминать о сохранении тайны нужды нет. Попрощавшись с доктором, она через три минуты звонила у ворот особняка Самсона. Открыла Злата. Катя, привыкшая, что воротами заведует горбун, смутилась и залилась румянцем. Злата истолковала смущение по-своему. Ей показалось, что реакция ее избранника изобличает сердечные чувства в ее адрес. Злате очень хотелось выпалить радостную новость о собеседовании в университете, но она сдержалась и сперва справилась о раненом плече и, только услышав о нормальном заживлении Катиной раны, поведала о своей радости. Катя торопилась. Она поздравила племянницу Самсона и, извинившись, собралась пойти к дому.

– Мне пора, надо сменить ребят.

– Я договорилась с Тарзаном. Он тебя подменит, и мы сможем немного погулять, – сообщила Злата.

Катя выразительно посмотрела на девушку. Та, поняв взгляд, сама смутилась и постаралась заверить, что о ночных прогулках по Малаховке не может быть и речи.

– Мы посидим в саду, вместе поужинаем. Дядя сегодня не приедет. В доме, кроме ребят и Тарзана, никого.

– Кстати, у Тарзана есть имя, – заметила Катя и, поблагодарив Злату за заботу, быстро поднялась в мансарду.

Петя, увидев Катю, довольно потянулся, хрустнув суставами, сделал стойку на руках и вышел из комнаты. Крюков сидел на диване и читал книгу. Рядом с ним появились мольберт, краски и палитра. Оторвавшись от книги, он пронаблюдал уход охранника и сам себе изрек:

– Если бы эти молодцы так же умели работать извилинами, как и мышцами, цены бы им не было.

– Вижу, вы решили начать отрабатывать долг. Это похвально, – сказала Катя, усаживаясь на освободившийся стул.

– Я уже сказал, что никому ничего не должен. Но, чтобы отсюда выйти живым, вынужден взяться за кисти, – тихо ответил живописец.

Поскольку холст оставался чистым, а художник читал, Катя подумала, что за кисти он пока и не брался, но промолчала.

– А я вас ждал, – сказал Крюков, не отрываясь от книги. Катя удивилась:

– Чем заслужил такую честь? – спросила она.

– Мне показалось, что из всей компании вы один смахиваете на человекообразное существо.

– С чего столь лестное заключение о моей персоне? – удивилась Катя. – Мы не так хорошо знакомы. Вернее сказать, вы не столько времени меня знаете, чтобы делать выводы.

– Вы защитили девушку от хулиганов. Это поступок достойного порядка…

– Оказывается, вы хорошо информированы о делах дома, – Кате было приятно, что художник не просто подхалимничает перед своим охранником с целью его задобрить, а имеет для этого основания. Но свое геройство Кате афишировать не хотелось. – Я защитил не только девушку, но и, между прочим, себя, поэтому подвига не было, – усмехнулась она.

Глава 26

Женское лицо на мужском портрете

Кате надо было выведать побольше информации, но Крюков больше не разговаривал, а спрашивать она не стала. Сколько прошло времени, Катя не поняла. Она думала о том, в какую дурацкую историю влипла. Охранять художника! Глупость, дурь и Бог знает, что еще. Если художник сейчас встанет и попробует уйти – ей придется его бить?! А сможет ли она просто так ударить человека? Скорее всего нет. Но если надо? Лучше об этом не думать. А может, встать и уйти самой? Наплевать на эти доллары. Катя, возможно, так и поступила бы, но она выполняет поручение тренера.

– Ты все равно ни черта не делаешь. Давай я тебя порисую, – прервал Крюков странные размышления девочки.

– Вам надо исполнять заказ, – мрачно сказала Катя, хотя сердилась она скорее на себя.

– Пока Гнусняк не привезет оригинал, мне копировать нечего. Он поехал уламывать Вишнякова. Так что садись поближе, давай поработаем, – Крюков указал на место рядом с мольбертом, – тащи сюда стул.

Катя хотела возразить, но передумала. Она встала и перенесла свой стул.

– Сядь свободно, голову немного закинь назад. Так. Руки брось легко, они сами найдут свое положение. Теперь вместе со стулом немного подвинься к окну. Вот теперь свет пошел.

Крюков сразу забыл, что он в «заключении». Голос художника стал деловым и приказывающим:

– Начнем работать.

– Вы, может, и начнете, – сказала Катя.

– Труд натурщика гораздо тяжелее работы художника. Я когда творю, о времени забываю, а натурщик считает каждую минуту. Посидишь – поймешь.

Катя смотрела немного вверх. Ее взгляд шел над головой художника и упирался в веселый календарь на стене. Календарь был прошлогодний, но, видимо, никому не было до него дела и о нем забыли.

– Послушай, так ты чертовски красив! – воскликнул Крюков, делая первые штрихи. – А глаза! Родители спутали, сделав тебя парнем. Из тебя вышла бы роскошная амазонка. Ох, какие линии носа! Необычайно женственный юноша, – приговаривал Крюков, колдуя у холста.

Катя поняла, что начинает краснеть.

– Не смущайся, а то получится барышня на все сто, – усмехнулся Крюков.

Несколько минут работали молча. Вдруг, оторвавшись от холста, Крюков неожиданно спросил:

– А если я встану и пойду к двери, ты меня убьешь?

«Что он, мысли мои читает, что ли?!» – вздрогнула Катя.

– Чего молчишь? Так убьешь или нет?

Катя посмотрела в глаза Крюкова и поняла, что они смеются. Даже не смеются, а хохочут. Невольно и Катя улыбнулась в ответ.

– Ладно, не бойся, во время твоей смены не сбегу. У тебя тогда возникнут проблемы. Мне тебя подставлять не хочется, – Крюков продолжал работать, но в его взглядах на натуру Кате почудилась ирония.

– Если вы ничего не должны хозяину этого дома, почему согласились работать? От страха? – Катя решила поставить художника на место, а то он слишком осмелел.

– И от страха тоже. Меня вовсе не прельщает перспектива быть тайно захороненным в саду этого теремка, – ответил Крюков. – И еще мне обещали приличную оплату. Сказать по совести, деньги мне очень нужны, но по своей воле я копировать бы не стал. А тут все сошлось. Выбора нет.

Крюков встал, отошел от мольберта и, сощурившись, посмотрел на дело рук своих.

– Так… Ничего… Теперь можно и писать.

– Писать? А что вы раньше делали? – спросила Катя.

– Построил тебя угольком, – ответил художник.

– Можно подумать, я – дом. Зачем меня строить? – не поняла Катя.

– Ты, голубчик, серый. Фигуру человека построить куда труднее, чем дом. Дом симметричен, все ровное, а человек весь кривой.

– Это я-то кривой? – Катя не знала, обидеться или рассмеяться. Художник начинал ей импонировать. Она грелась в его изучающем взгляде. Такого Катя еще не испытывала.

– Да, и ты кривой, и все люди кривые в каком-то смысле. Уши у всех разные. Ноги и руки тоже. Только непрофессионалу это незаметно, – пояснил Крюков.

– Что-то я вас не пойму, – вздохнула Катя. – То говорите, что я красивый, а теперь уверяете – кривой. Как это может быть?

– Ты и вправду ладно скроен. Но у художника понятие красоты другое, чем у обывателя. Понял?

– Нет, – Катя на самом деле не поняла.

– Например, наш горбун мне кажется очень красивым. – Крюков снова уселся за мольберт.

– Горбун – урод, хотя мужик хороший, – не согласилась Катя.

– Это для тебя он урод. А Илья Ефимович Репин в своей картине «Крестный ход» написал на первом плане горбуна. И очень восхищался натурой. Погляди картину и поймешь, с какой любовью художник создал своего калеку.

Катя не помнила картину Репина и при случае решила сходить в Третьяковку и хорошенько разглядеть ее. Она искоса поглядывала, как работает Крюков. Он щурился, строил смешные рожи, но сам этого не замечал. Катя с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться. Она вдруг развеселилась и совсем неожиданно для себя задала вопрос:

– Вы женаты? – спросила и обмерла. Как это ее угораздило? И не думала ни о чем таком спрашивать. Слова сами сорвались…

– Нет, мальчик. Я холост и волен, как ветер, – грустно ответил Крюков.

Катя почувствовала грусть в его словах и приставать с расспросами о личной жизни живописца больше себе не позволила, но ответу Крюкова обрадовалась. «Интересно, сколько ему лет? Похоже за тридцать. Совсем старик. И чего я к нему привязалась…» Катя стала думать об очень удивительных вещах. Например, ее вдруг заинтересовало, сколько лет герою толстовского романа «Война и мир» князю Болконскому и сколько – Наташе Ростовой. «Там Наташа выходит на свой первый бал. Она почти моя ровесница, а Андрей Болконский далеко не мальчик. Наверное, ему тоже за тридцать…»

– Не опускай голову, молодой человек, – попросил Крюков.

– У меня, между прочим, есть имя, – фыркнула Катя.

– Давай познакомимся – меня зовут Виктор Антонович.

– А меня – Костя.

– Очень приятно, – сказал Крюков, – хотя в данной ситуации это банальное замечание выглядит странно.

Катя хотела что-то ответить, но в дверях появился Тарзан.

– Костя, можешь отлучиться. Тебя ждет Злата, а я тут посижу.

Кате совсем не хотелось покидать мансарду. Однако и признаться в этом ни себе, ни художнику она не хотела.

– Я пойду? – сказала она Крюкову и вопросительно поглядела на живописца.

– Давай. Заставлять ждать девушку неприлично. Я немного поработаю по памяти, – согласился Крюков. – Да и солнце ушло.

– Можно взглянуть? – Кате очень хотелось посмотреть холст.

– Вообще-то рано, но, если хочешь, не возражаю, – разрешил Крюков.

Катя вскочила со стула и быстро подбежала к холсту. Увиденное ее поразило. На подрамнике в квадрате холста сидела Катя. Именно Катя, а не Костя. Катя покраснела как рак, но художник ее смущения не заметил, поскольку сидел спиной к девочке.

– Ну как? – поинтересовался он, когда пауза затянулась.

– Здорово. Только у меня просьба, – прошептала Катя.

– Что-нибудь переделать? – предположил Крюков.

– Нет. Я прошу картину никому не показывать. Хорошо?

Крюков улыбнулся и сказал, что картины для того и пишутся, чтобы на них смотрели. Катя объяснила, что не хочет, чтобы холст видели ее друзья, а до остальных ей дела нет. Крюков обещал.

– Постараюсь. Хотя в моем подневольном положении это обещать будет сложно.

Катя благодарно кивнула и спустилась с мансарды. Злата ждала ее в холле.

– Пойдем, я тебя покормлю. Я специально сварила наш польский супчик. Такого вы делать не умеете.

Глава 27

Может, раскрыть тайну Злате?

Катя уселась за стол и сосредоточенно принялась за еду. Протертая мучнистая жижа, названная Златой польским супчиком, давалась нелегко, но Катя добросовестно ее хлебала. За ужином панночка безостановочно щебетала, Катя кивала, но смысл слов до ее сознания не доходил. Мысленно девочка оставалась наверху в мансарде. Перед ее глазами все еще стоял холст с незаконченным портретом. Освещенное с одной стороны лицо взирало на мир удивленными девичьими глазами. Катя себя такой никогда не видела. Смотрясь в зеркало, она воспринимала себя иначе, но в сходстве портрета с оригиналом не сомневалась. Самым поразительным в изображении Крюкова было точно увиденное художником ее настроение. Он поймал именно то, что было на самом деле. Оттого Катя и покраснела, глядя на холст. Человек Крюков не догадывался, что ему позирует девушка, но художник Крюков это прекрасно понял. Катя испугалась, что, глядя на картину, об этом догадаются все.

– Тебе не страшно там? – спросила Злата.

– Чего страшно? – не поняла Катя.

– Сидеть с сумасшедшим. Дядя сказал, что он опасный, – пояснила панночка.

Катя ухмыльнулась и вдруг поняла – да, он и вправду опасен, но только для нее, Кати.

– Страшно, но не очень, – ответила она Злате и, чтобы сменить тему, спросила: – Ты своего дядю хорошо знаешь?

– Несколько дней, пока в Москве, – ответила Злата.

– А раньше ты его не видела? – допытывалась Катя.

– Говорят, он у нас гостил в Закопанах, но мне тогда было полтора года. Я, честно сказать, его вовсе не помню.

Катя кивнула и подумала, что, кроме горбуна, вряд ли кто-нибудь полностью осведомлен о происходящем в доме. А Тарзана не спросишь.

– А как тебе горбун? – поинтересовалась Катя.

– Ой, Тарзанчик – прелесть. Мне кажется, он в меня втюрился. То погладит ласково, то принесет чего-нибудь вкусненького. Такой милый… – защебетала Злата.

Тарзан втюрился?! Такое Кате в голову не приходило.

– Разве калеки могут любить? – спросила она скорее у себя, чем у Златы.

– Ты что, классику не читаешь? Вспомни Квазимодо.

Квазимодо… Что-то знакомое… Но название романа Катя вспомнить не могла. Хотела спросить, но постеснялась. Злата сама сказала:

– «Собор Парижской богоматери». Самое сильное из всего Гюго. Я вообще Гюго – не очень, но эту вещь люблю. И смотри, как в жизни выходит, теперь у меня свой Квазимодо появился. Я не знаю, если бы мое сердце было свободным, я бы, может, и ответила на его чувства…

– Ты могла бы полюбить калеку? – изумилась Катя.

– Полюбить – не знаю, но принять любовь и разделить судьбу – наверное. Представляешь, рядом с тобой мужчина, который будет боготворить тебя всю жизнь? Он всегда тебе благодарен, никогда не изменит. А что такое измена, я знаю. Это очень тяжело пережить. Поэтому, будь мое сердечко свободным, кто знает, как бы поступила панночка…

Катя посмотрела на Злату совсем по-другому. Сперва полячка показалась ей весьма поверхностной, хоть и образованной девицей, а выходит, она человек глубокий и уже кое-что переживший. Хотя Злата всего на год с небольшим старше Кати.

– Кем же занято твое сердечко, если не секрет? – поинтересовалась Катя.

– Пойдем в мою комнату, там я тебе и скажу, – пригласила Злата, и Кате показалось, что панночка смутилась.

Племянница Самсона занимала комнатку для гостей. Хотя Тарзан навел здесь порядок, но все равно казалось, что это номер в дешевой гостинице захолустного городишка. Диван, шкафчик, вешалка, жалкое кресло. На стене фотография, гравюры. С приездом племянницы Самсона комнатка ожила. В рюкзачке, который Злата таскала за спиной во время своих путешествий, основное место занимал плюшевый пес Стефан. Теперь игрушка важно покоилась в кресле. Из Молдавии Злата привезла кукол: молдаванку и молдаванина. Она выпросила их в подарок у кишиневского дяди. Молдавская парочка устроилась на шкафу. Тетрадки, учебники и журналы, живописно разбросанные по комнате, создавали симпатичный студенческий беспорядок. Рогатая шапочка Златы на вешалке очень удачно дополняла впечатление.

Катя оглядела комнатку и улыбнулась. Здесь дышалось гораздо легче, чем в любом другом помещении этого дома. Нарочитый стерильный шик жилища Гнусняка Катю угнетал.

– Можно, я посижу в кресле? – спросила Катя и, не дожидаясь разрешения, пересадила пса Стефана на шкаф к молдавской парочке. После стула, на котором она в одной позе проторчала почти два часа, сидеть в кресле казалось блаженством. Злата прилегла на диван.

– Я тебя сразу полюбила, – без обиняков сообщила Кате Злата. Как увидела, так и полюбила. Ты сильно отличаешься от всех парней, которых я раньше встречала. Ты особенный.

«Надо думать, отличаюсь», – усмехнулась про себя Катя.

– Боюсь, что тебе со мной не повезло, – тихо сказала она Злате.

Злата вскочила с дивана, уселась у Катиных ног и, положив голову ей на колени, заглянула в глаза.

– Ты боишься, что я старше? Или тебя пугает, что я из Польши? Или есть другая причина?

– Да при чем тут Польша, при чем возраст? – возразила Катя. – Не могу я тебе сейчас всего объяснить.

– Ты любишь другую панночку? – встревожилась Злата.

– Другую панночку я точно не люблю, – успокоила Катя девушку. – И даже другого паныча… – Катя сказала и осеклась, видя, как глаза Златы расширились от ужаса. – Не бойся, я нормальный человек. Как сейчас говорят, с традиционной ориентацией. Большего пока сказать не могу. За признание спасибо, но на мою любовь не рассчитывай. А вот твою дружбу я приму с удовольствием.

– Если у тебя нет другой девушки, тогда ты меня полюбишь. Не смотри, что я выгляжу как чучело. Если причешусь и вместо джинсов надену нормальное платье, парни на улице шеи свернут, глядя мне вслед.

Катя улыбнулась:

– Я и так вижу, что ты очень красивая. Ну не могу я сейчас тебе ничего объяснить.

– А когда сможешь? – В голосе Златы Катя услышала такую тоску, что ей стало панночку жаль. Она с трудом сдержалась, чтобы не открыться.

– Когда узнаешь, сама поймешь, что от меня проку нет.

– Ты боишься стать мужчиной. А у меня есть опыт, – Злата осеклась. – Ну не то чтобы опыт, но я кое-что умею. Все будет отлично… Это так здорово – любить… – пообещала Злата.

– Ты о сексе? – поняла Катя. – Давай прекратим этот разговор, да и мне пора. Неудобно Тарзана заставлять за меня работать.

– Ну, посиди еще немного, – попросила Злата и взяла Катю за руку. Катя встала, вырвала руку и быстро вышла. Ей хотелось побыть одной.

Она поднялась на второй этаж. Зашла в каморку с матрасами и, растолкав Олега, попросила сменить ее.

– Я немного устал. Плечо болит. Посиди у художника.

Губанов протер глаза, сонно посмотрел на Катю.

– Жрать охота.

– Тарзан покормит тебя вместе с Крюковым. Иди поработай.

Губанов взял свой детектив и, позевывая, отправился в мансарду. Катя спустилась вниз и вышла в сад. Она уселась на скамейку под кустом жасмина и поняла, что хочет домой. Утром надо позвонить отцу. Он наверняка волнуется, хорошо, что еды ему оставила. За забором послышался короткий автомобильный гудок. Из дома выбежал Тарзан и открыл ворота.

«Как он все успевает?» – удивилась Катя и, вспомнив о симпатии горбуна к Злате, улыбнулась.

Гнусняк вернулся не один. Из микроавтобуса с хозяином вышел коренастый, похожий на квадрат, бритый субъект. Катя подумала, что с таким ночью у малаховского пруда лучше не встречаться.

Глава 28

Ланч на лужайке

Как и предполагал Альберт Беринни, особого шума убийство русского в Лионе не произвело. Местная газета дала десять строк в разделе криминальной хроники, да в утренних теленовостях ведущий предположил, что русская мафия устроила в Лионе очередную разборку. Итальянца такое предположение вполне устраивало, он и не сомневался, что версия всегда найдется. Теперь, наблюдая, как на газоне его внук Мартин общается с живой игрушкой – маленьким лохматым пони, Альберт Беринни придумывал продолжение сценария: Будь Беринни примитивным гангстером, он бы наверняка в деле с фальшивой картиной сейчас поставил точку, но Альберт Беринни не таков. Он затейник, выдумщик и всегда закончит любое дело красивым и неожиданным аккордом.

Беринни помнил, что, всучив ему фальшивого Крамского, Липский обещал в скором времени предложить этюд Константина Коровина. Русский импрессионист Коровин последние годы доживал в Париже, и во Франции его знали. Правда, известность в Европе Коровину принесла работа над декорациями. Знаменитые русские театральные сезоны Дягилева во Франции помнили.

Беринни спустился с лестницы на дорожку, окаймляющую роскошный газон. Его дотошный секретарь Франсуа следил за горничной и негром-лакем, которые накрывали маленький овальный столик. Беринни ждал к ланчу Тополева и желал принять его на воздухе. Негр вынес два плетеных соломенных кресла, горничная поставила на столик вазу с фруктами. Напитки покоились на тележке с огромными колесами. Тележка имитировала старинную пушку. Эфес пушки служил баром. Беринни поглядывал на часы. Тополев должен быть с минуты на минуту. Итальянец впервые пригласил русского просто так, без конкретного дела. Ему хотелось поболтать с искусствоведом в непринужденной обстановке.

На дороге показался маленький синий «ситроенчик» Тополева. Беринни пошел встречать гостя и отметил, что Тополев выглядит нормально. Русский был одет в белые шелковистые брюки и трикотажную бежевую водолазку. Легкие желтые туфли из мягкой кожи смотрелись достойно. Темные очки Тополев поднял на лоб.

– Рад вас видеть, мой дорогой, – протянул руки к гостю Беринни. Мужчины обменялись рукопожатиями. Итальянец указал на плетеные кресла, но Тополев попросил разрешения прогуляться и оглядеться.

Заметив Мартина с мохнатой лошадкой, он поспешил к мальчику. Несколько минут искусствовед и внук Беринни играли вместе.

– Прелестная лошадка, – восхитился Тополев, возвращаясь к столу, – да и мальчик славный. Они очень друг другу подходят.

– Я подарил пони Мартину на десятилетие, – улыбнулся Беринни, показав два ряда белоснежных зубов.

Мужчины сели к столу. Горничная принесла фарфоровое блюдо, под крышкой которого угадывалось нечто необыкновенное.

– Вы не против фазана в трюфелях? – спросил Беринни у Тополева и, получив восторженное одобрение, кивнул негру-лакею. Тот открыл блюдо, ловко разложил птицу на тарелки и разлил вино в два бокала. – К фазану недурно и белое, но я решил попросту. Пьем «Бордо».

Мужчины чокнулись и принялись за еду. Тополев чувствовал себя раскованно. Беринни еще раз отметил, что русский вполне светски подкован. Гость ел птицу руками, похваливая трюфели. Беринни не спешил. Он позвал русского, чтобы задать ему всего несколько вопросов. Но торопиться некуда.

Пять видов сыра горничная подала напоследок. С сырами перешли на белое вино. Ну а ближе к разговору Беринни предполагал выпить маленькую чашку турецкого кофе. Французы заканчивают трапезу сыром, но Альберт Беринни – итальянец. Поэтому в его доме на десерт подают кофе.

– Скажите, Тополев, – обратился Беринни к гостю, откидываясь в кресле и, разминая сигару, – помните картину Крамского, что я вам показывал не так давно?

– Копию Крамского, – подтвердил Тополев.

– Именно, копию. Скажите, качество этой копии вас не удивило? – продолжал Беринни.

– По правде сказать, копия недурна. Самое любопытное, что краски созданы по старинным рецептам… Я уверен, что художник не делал подделку на продажу. По-моему, он руководствовался иными побуждениями… – предположил искусствовед.

– Очень интересно. Почему вы так думаете? – заинтересовался Беринни.

– Судите сами, – Тополев отказался от предложенной сигары и достал из кармана пачку «Кэмела», – краски и холст художник приблизил к оригиналу. Даже подрамник взял старый, но при этом смело ввел желтую заводскую краску. Я вам говорил, что эту краску ленинградский завод выпускает не так давно. Выходит, его вовсе не волновала задача фальсификации. Он изобрел метод старения и создал свои красители. Если бы не эта желтая стронцановка, я бы долго ломал голову.

– Уверен, что и в этом случае вы бы разобрались, – сказал Беринни, с наслаждением затягиваясь сигарой.

– Вы мне льстите, – улыбнулся Тополев. – Конечно, разобрался бы, но ставить стопроцентный диагноз поостерегся. Пришлось бы делать химическую экспертизу. А тут художник словно отметился. Скажем так, он сделал нам подсказку.

– Звучит логично. Но подпись? Зачем подделывать подпись? Вот в чем вопрос.

– Скорее всего, подпись подделали без него, – заметил Тополев. – Возможно, это лишь догадка, но я почему-то уверен, что живописец к фальсификации не причастен. А мастер он большой.

– Кстати… – начал Беринни как будто между прочим, – мошенник, продавший подделку Крамского, убит в Лионе в то самое время, когда вы проводили экспертизу в моем марсельском доме. Занятное совпадение?

– Возможно, он всучил фальшак не только вам. Вот и расплата, – поморщился Тополев. – Я слышал о гибели Липского. Жаль, что этот человек превратился в жулика. В Москве он держался джентльменом и в криминальных связях замечен не был.

– Люди меняются, – философски заметил итальянец. – А вам не приходило в голову, что и его надули?

Тополев покачал головой:

– Теперь мы этого никогда не узнаем…

Беринни пригласил гостя осмотреть виллу.

Тополев с удовольствием согласился и не прогадал: живопись у Беринни была отменная. На стенах комнат, холла и коридоров висели полотна Малявина и Бенуа, Волкова и Чистякова. У небольшой картины Чистякова Тополев задержался.

– Вот кто создал школу передвижников. Художник Чистяков – хороший, а учитель – гениальный. Все русские передвижники – его ученики.

Беринни проводил гостя до машины и долго потом махал рукой вслед. Итальянец выяснил все, что хотел. Он достал листок, исписанный дрожащей рукой Липского перед смертью, надел небольшие круглые очки в золотой оправе и прочел: «Самсон Гуревич. Москва, Малаховка, Садовая, 10». Убирая листок обратно в карман, Беринни подумал: «Вот кто в этом деле напакостил. Теперь его очередь ответить за обиду. Альберт Беринни оскорблений не прощает!»

Засунув записку обратно в карман, итальянец взглянул на дорогу и увидел, что к дому катит небольшой автофургончик.

«Что бы это значило?» – подумал хозяин виллы и через минуту сообразил, что это директор колледжа, где учится его внук, прислал машину за лохматым другом Мартина, которого он разрешил взять в колледж.

Мальчик потянул лошадку за уздечку и гордо повел к машине. Конек не хотел подниматься по доске, упирался и мотал головой. Наконец, Мартину вместе с водителем удалось затащить упрямца. Заперев его в крытом кузове, мальчик подбежал к деду и бросился ему на шею. Итальянец не каждую неделю брал внука из колледжа, и мальчик скучал. Прижав юного Беринни к груди, дед почувствовал, как бьется сердечко малыша. Альберт души не чаял в Мартине, но считал, что долгие сантименты для продолжателя рода Беринни вредны. Поэтому он быстро опустил внука на траву и тихонько шлепнул ниже спины, подталкивая к машине. Мартин опустил голову и направился к фургону. Водитель распахнул ему дверцу кабины, но мальчик сесть в кабину не захотел. Он потребовал, чтобы ему разрешили ехать вместе с пони.

– Слишком уж чувствительным растет последний отпрыск рода, – покачал головой Альфред Беринни и зашагал к дому.

Вернувшись на виллу, итальянец быстро спустился в подвал. Из темной кладовой, не зажигая света, на ощупь открыл потайную дверцу и по подземной галерее добрался до своего производства. Под виллой работал маленький подпольный заводик. Шестеро цветных нелегальных эмигрантов превращали разные зелья в дорогой белый порошок. Несколько граммов порошка стоили не меньше настоящей картины Крамского. Беринни продавал свою продукцию, а на вырученные от продажи средства покупал предметы искусства и старины.

Глава 29

Приговор Крюкову

Освободившись от Златы, Катя не стала сразу подниматься к художнику. Неожиданно возникшие чувства панночки на Катю подействовали странно. С одной стороны, все происходящее напоминает совершенно абсурдную опереточную ситуацию, а с другой – Кате было жаль девушку. Злата искренне поверила, что нашла настоящего героя, и теперь страдала от неразделенной симпатии. «Надо бы ей все честно рассказать», – подумала Катя. Но она не настолько хорошо знала племянницу Самсона, чтобы ей полностью доверять.

За этими невеселыми мыслями Катя не заметила, что она идет по саду вокруг дома. Проходя мимо окон террасы, она услышала приглушенные голоса. Самсон разговаривал с гостем, которого привез из города. Коренастый квадрат с бритой головой Кате очень не понравился. Подобные типы пытались прилипнуть к ее петербургскому тренеру. Геннадий уголовников терпеть не мог и резко обрывал их заигрывания.

– А зачем он потом нужен? Мочить и все, – услышала она хрипловатый голос.

– Это уж слишком, – послышалось в ответ, и Катя узнала голос хозяина дома.

– Отчего же слишком? В самое очко. Подумай, он тебе наработает десятка два шедевров и будет жить припеваючи на твои бабки. Хрен с ним, но в любой момент к нему могут прийти и спросить: «Твои?» Что он ответит? – вопрошал квадратный хозяйский гость.

– Пожалуй, признается. Он же не в курсе всего бизнеса. Я ему заказываю, он делает, дальше – не его дело, – объяснил Самсон.

– Видишь, он даже не в доле. Чего ему темнить? Спросят, он ответит. Нет. Мочить… и точка.

Катя хотела пройти мимо, но зловещий смысл разговора ее остановил. Девочка поняла, что речь идет о Крюкове.

– Ты привез ему коровинскую картинку? – спросил уголовник.

– Вишняков не дал, – ответил Гуревич.

– Вот тварь! Как же быть? Без оригинала дело – труба.

– Придется самого везти к Вишнякову. Тот картину из дома не выпустит, – предположил Самсон.

– А может, этого Вишнякова – того, – прошептал гость.

– Ну и что, – не понял Самсон.

– Как что? Тырим оригиналы, и никаких копий, – пояснил уголовник.

– Дурак! Все его картины на казенном учете. От них избавиться трудно. Намучаешься, а отдашь за копейки. И вообще, мокрушными делами занимаются те, у кого мозгов нет. А насчет Крюкова поразмышлять можно…

Катя не стала дожидаться завершения разговора. Она почти бегом добралась до дверей и влетела в мансарду. Горбун дремал на стуле. Крюков при свете настольной лампы что-то подправлял на холсте.

– Игорь Петрович, я освободился и готов вас сменить. Спасибо, – сказала Катя Тарзану.

Тот выпучил глаза, услышав обращение по имени-отчеству, и чуть не грохнулся со стула. Затем вскочил, хотел что-то сказать, открыл рот, но ни слова не произнес, а только неожиданно улыбнулся радостной детской улыбкой. Катя улыбнулась в ответ, но, оставшись наедине с Крюковым, она стала серьезной.

– Виктор Антонович, – взволнованно обратилась она к художнику, – вы уверены, что, исполнив заказ, получите свободу и деньги?

Крюков поглядел на Катю, помолчал немного и ответил:

– Гнусняк не станет портить со мной отношения. Я ему нужен. А держать человека вечно под охраной и кормить – дорого и неразумно.

– Для взрослого человека вы слишком доверчивы и наивны. По-моему, после того, как вы наделаете Самсону копий, он вас укокошит, – сказала Катя.

– Самсон не злодей, а трусливый жадный делец. Пока его действия не выходят за рамки подлой шутки. Правда, с методами он перестарался… – вслух размышлял художник.

Катя расхохоталась.

– Избиение человека ногами вы считаете шуткой? Любопытное представление о дружеском юморе.

– Зато теперь он меня кормит черной икрой, – обиженно возразил Крюков.

Катя состроила презрительную мину.

– Легко же вас купить, маэстро. За приличный обед вы готовы забыть хамство и накропать обидчику кучу фальшивок!

– Я делаю не фальшивки, а копии, – возразил живописец.

– Как будто вы не понимаете, что Самсон их продаст за настоящие, – усмехнулась Катя. – Взрослый дядя, а изображаете невинность.

– Ничего я не изображаю. Фальшивкой считается копия с подделанной подписью автора оригинала. Я свои копии или подписываю своим именем, или не подписываю вовсе.

– Все равно вы продались за бутерброд с икрой, – продолжала язвить Катя.

– Все не так просто, юноша. Вы слишком примитивно толкуете мои поступки, – сказал Крюков.

– Объясните, если я такой бестолковый, – попросила Катя.

– Вы не бестолковый, а юный. Художнику, как и всякому человеку, надо есть. Это грустно, но факт. А еда стоит денег. Кроме того, существуют холсты, краски и кисти. А они стоят еще дороже. Поэтому, увы, без денег не прожить. – Крюков прошелся по мансарде и остановился возле Кати. – По своей воле я бы сюда не попал. Но раз Гнусняк привез меня силой, я выполню его заказ и на полученные деньги смогу писать то, что хочу.

– А почему вы не продаете то, что пишете по желанию? – поинтересовалась Катя.

– Продать авторские холсты – дело трудное… – ответил Крюков.

– Не покупают?

– Иногда покупают. Но тогда не соберешь выставку. А художнику необходимо выставляться. Без выставок он вянет, как срезанный бутон.

– Тоже мне цветочек… – сказала Катя.

– Не придирайся к словам. Это просто образ для большей убедительности, – улыбнулся Крюков.

Катя думала, рассказать о подслушанном разговоре или нет? Подслушивать нехорошо, но тут дело идет о жизни человека. Молчать нельзя.

– Я случайно услышал разговор Самсона с его гостем. Кстати, типичным уголовником, – Катя перешла на шепот: – Из этого разговора следует, что никаких денег за работы вы не получите. А вас просто уничтожат. Надо бежать.

– Вот что, малыш, – строго сказал Крюков, – ты бы уносил отсюда ноги. Я сам выпутаюсь. Не хватает, чтобы из-за меня тебе оторвали голову.

– Почему мне должны оторвать голову? – не поняла Катя.

– Какая наивность! Если я сбегу от тебя, они сразу сообразят, что ты мне помог. Допустим, Гнусняк связался с уголовниками и закусил удила, тогда все возможно, – пояснил Крюков.

– Странный вы человек! Я один из ваших мучителей, а вы рассуждаете, как уберечь меня от опасности? – удивилась Катя. – Вы о себе думайте.;

– Ничего удивительного в моем желании уберечь симпатичного пацана, по дури попавшего в историю, нет, – Крюков отвернул к стене холст с незаконченным портретом. – Исходя из твоего сообщения, они прикончат меня после того, как я закончу работу. Значит, месяц у меня есть в запасе. Как-нибудь выкручусь и без тебя. Дуй домой и больше в бандитские игры не играйся.

Катя наморщила лоб. Она соображала, что ответить. В словах художника резон имелся. Раньше, чем он нарисует свои копии, его не тронут. Им нужны картины. Катя вспомнила слова Квадрата: «В любой момент к нему могут прийти и спросить…» Она представила, что вернется к отцу и станет жить, как ни в чем не бывало, а тут каждый день может совершиться убийство. Нет, так Катя не поступит. Судьба Крюкова ей уже не безразлична. И неожиданно для себя Катя поняла, что и не хочет уходить. Без Крюкова все становилось ненужным и неинтересным. Она должна быть рядом. Катя вдруг смутилась. Ее щеки покрылись пунцовым румянцем. Чтобы не выдать себя, девочка отвернулась к окну. Смущение наступило от мысли, что она влюбилась. Влюбилась самым обыкновенным образом во взрослого мужчину. Само это обстоятельство не являлось исключительным. В учителя английского языка Александра Александровича Резкина по уши втюрились половина девочек их класса. Катю красивый, высокий и элегантно одевающийся педагог в сердечном смысле не затронул. Она находила его красоту слащавой, а восторженное преклонение перед ним считала смешным и глупым.

– Никуда я не уйду, пока вы не окажетесь в безопасности, – сказала Катя после долгой паузы.

– Юный благородный рыцарь, – усмехнулся Крюков, – сперва нанимается в рэкетиры, а потом, мучимый раскаяниями, решается помочь жертве.

– Нечего издеваться, – обиделась Катя, – я вовсе не нанимался в рэкетиры.

– Как это не нанимался? – поднял бровь Крюков.

– Мне сказали, что предстоит проучить должника, а людей, не отдающих долги, я не люблю, – ответила Катя.

– И часто тебе не отдавали долги? – с нескрываемой иронией полюбопытствовал художник. Катя вспомнила отцовского друга, ограбившего семью, и зло ответила:

– У меня денег нет, и мне никто не должен, а у папы друг взял якобы для дела все, что у нас было. Обещал пустить в дело и вернуть с процентами, а потом скрылся. Мой папа ученый. На работе ему не платили, и наша семья распалась…

Кате хотелось все рассказать Виктору, так она про себя стала звать Крюкова, рассказать, как их поделили, как в дом пришел чужой мужчина и мама стала представлять его новым мужем. Поведать, что она сделала выбор и решила уехать с отцом. Потому, что отец, как ребенок, и один пропадет. Кате в первый раз захотелось поделиться с чужим человеком самым сокровенным. С чужим ли? Кто теперь для нее Крюков, Катя не понимала, но только не чужой.

– Хотите, я вас научу драться? – неожиданно спросила она.

Крюков молчал. Он не услышал вопроса. Художник задумался о том, что эти новые молодые люди вовсе не так просты и примитивны, как кажется старшим. У каждого из них уже груз своих переживаний и забот. Им тоже непросто. Особенно в этом новом мире, где каждый за себя и красивых сказок о равенстве и братстве больше не поют.

– Так хотите или нет? – повторила вопрос Катя.

– Что хочу? – вздрогнул Крюков.

– Чтобы я вас научил драться и вы могли дать сдачи и не лежать, как мешок, когда вас дубасят, – пояснила Катя.

Крюков засмеялся. Он смеялся весело и заразительно. Катя сначала смотрела на него с недоумением, а потом тоже улыбнулась и тихо сказала:

– Все мужики – дети. Тут мама права.

– Ты о чем? – вытирая глаза от слез, спросил художник. Катя промычала что-то невразумительное и опять предложила художнику овладеть приемами каратэ. Крюков немного помолчал и потом спросил:

– А у меня получится?

– Будете серьезно работать – получится, – заверила Катя.

– Давай, учи, – согласился Крюков. – Серьезно работать нужно в любом деле, за которое берешься. Смотри, чтобы тебе не надоело…

Глава 30

Комиссар Готье берет след

Симон Готье работал комиссаром марсельской полиции не очень давно. До этого он пятнадцать лет служил главным комиссаром в маленьком городке Валарис, что расположился над знаменитыми по кинофестивалю Каннами. Валарис имел ярко выраженную особенность: это был городок керамистов. Здесь чуть ли не каждый дом являлся маленьким магазинчиком, позади которого находилась мастерская. Хозяин дома творил из глины всевозможные вазы, горшки и прочую глиняную утварь, а жена и дети торговали в магазине его произведениями. Иногда, если мастеру удавалось поймать спрос и его товар имел успех, нанимались работники со стороны. Тогда дело расширялось до небольшого заводика. Но, как правило, это был чисто семейный ремесленный бизнес. Жизнь в городке текла однообразно, мастера, познавшие тайны ремесла, с законом ладили. Криминальных событий не встречалось вовсе либо они были столь незначительны, что опыта офицера полиции с многолетним стажем и не требовали.

В туристический сезон в Валарис из Канн текла туристическая река. Иностранцы, а их было большинство, переходили из магазинчика в магазинчик, словно осматривали павильоны огромной выставки, растянувшейся на весь городок. Главными нарушителями местного спокойствия служили водители автомашин, втыкавшие свои транспортные средства в не дозволенных для стоянки местах на и без того узких улочках городка.

Но надо заметить, что найти место для парковки и впрямь было трудно. Тротуары занимали владельцы магазинов, куда они выставляли часть своих ваз и горшков, а проезжая часть была настолько узка, что даже оставленный на улице мотоцикл или мотороллер перекрывал движение. Среди мастеровых случались иногда неприятные истории, связанные с излишествами в употреблении спиртных напитков, но и они не переходили уголовную грань и обычно разрешались мирно. Утром набедокуривший вчера горожанин возмещал причиненный ущерб, и вмешательства полиции не требовалось.

В последние годы для Готье работы все-таки стало больше. Множество темнокожих эмигрантов создавало проблемы. Их молодежь, собираясь в небольшие компании-банды, носилась по дорогам на мотоциклах и, увидев одинокого пешехода, кружила возле него, высматривая, нет ли у того с собой чего-нибудь ценного. Если карманы несчастного оттопыривались или он нес в руках приличную сумку или портфель, банда набрасывалась на беднягу, мгновенно отнимала у него все приглянувшееся и с ревом уносилась прочь. Поимка и поиск таких правонарушителей осложнялись тем, что это были не местные жители, а брать их было нужно с поличным. Жертвы нападений, как правило, не запоминали замаскированных одинаковыми куртками и темными очками грабителей. Но Готье сумел изловить пять таких банд, за что получил благодарность мэра города и оплаченные дополнительные отпуска.

В один из таких отпусков он отправился в Марсель, где в танцевальном баре и познакомился с Эстер. Маленькая сухая блондиночка с сердитым лицом отличалась умением неожиданно и звонко смеяться. Но в Валарис она переехать не захотела. Любовь победила, и Готье перебрался в Марсель, где для начала получил не очень почетную должность и дежурил в районе вокзала. Этот район славился обилием проституток, сутенеров, всевозможных темнокожих бродяг и целым кварталом дешевых гостиниц, которые содержали турки и арабы. Вот уж где разного криминала имелось предостаточно! Причем криминала мелкого, грязного и тщательно скрываемого хозяевами заведений от властей и полиции. В дальнейшей работе Симону Готье знание этого района и местных нравов пригодилось. Имея богатый опыт поиска мест «лежки» самых осторожных преступников в чреве привокзального квартала, он без труда применял свои знания в фешенебельных районах города.

Поднимаясь вверх по служебной лестнице, Готье три года проработал комиссаром огромного Марселя. Преступно настроенные байкеры и тут ему досаждали, выхватывая сумки прямо из авто у невнимательных пассажиров, когда те благодушно ждали зеленого сигнала светофора. Выхватив сумку, они, словно кентавры, ставили своих стальных коней на заднее колесо и улетали в сети узких улочек и переулков старинного города.

Как и везде в полициях мира, основной успех в поимке преступников приносили осведомители. За годы работы в Марселе Готье их завел в избытке, на все случаи жизни. Неделю назад один осведомитель, по фамилии Журден и по кличке Слепец, торговавший днем на рыбном рынке дарами моря, а вечером работавший барменом в уже знакомом нам привокзальном квартале, рассказал, что в гостинице турка Али происходит нечто странное. Приезжают несколько незаконных эмигрантов, живут два-три дня, а затем исчезают. Если бы они просто уезжали, никто бы не удивился, но эти люди оставляли свои пожитки. Слепец несколько раз видел, как утром Али выносил из номера скарб своих постояльцев и выставлял в пакетах на улицу. Утром машины мусорщиков эти пакеты увозили.

Глава 31

Серьезный удар

Кате согласие Крюкова принесло радость. Она не ошиблась. Перед ней настоящий мужик, хоть и представитель странной и загадочной профессии. К художникам, поэтам и композиторам Катя относилась с опаской. С одной стороны, это вроде такие же люди, а с другой – словно марсиане. Сплетни и всевозможные сенсационные сообщения в газетах и журналах о личной жизни этого народа создавали впечатление о представителях богемы, как о существах, живущих по законам другой, не слишком привлекательной морали. Бесконечные любовные связи звезд и скандальные разрывы наводили на мысль о распущенности и вседозволенности в отношениях у творческой братии. Кате все это было малосимпатично. Она не могла понять, что творческие люди в основном эгоцентрики и, по сути, одинокие и несчастные существа. Они сродни наркоманам, только наркотиком для них являются творчество и успех.

– Так ты каратист? – перебил вопросом мысли Кати Крюков.

– В Питере занимался каратэ, а сейчас перехожу на тайский бокс.

– Это еще что за вид спорта? Я о таком не слышал, – поинтересовался Крюков.

Катя еще и сама не разобралась, в чем разница. На тренировку она так и не попала. «При случае надо бы выяснить», – подумала она и ответила:

– В этом виде я в начале пути. Попробую разобраться, тогда и объясню. Сейчас моя смена закончится. Еще раз прошу, без меня к коллекционеру ехать не соглашайтесь.

– Я подумаю, – ответил Крюков и подмигнул Кате.

Та густо покраснела и, чтобы скрыть смущение, выскочила из мансарды и крикнула Губанову:

– Кобра, занимай пост.

В саду Катя застала Журова. Тот собирался домой и усаживался в свои «Жигули».

– Вы в Москву? – спросила Катя и, получив утвердительный ответ, напросилась в попутчики: – Моя смена кончилась. Хочу тряпки сменить, а то скоро колом встанут, – грубовато сообщила она тренеру.

– Садись, – Журов кивнул на место рядом с водительским. Стас получил у Гнусняка немного денег и пребывал в хорошем настроении. Выехав на шоссе, он начал насвистывать. Катя спросила:

– Стас, вы не могли бы немного рассказать о тайском боксе? А то я вроде уже в команде, а ничего не знаю.

– Будешь много знать, скоро состаришься… – сказал тренер, но ему и самому хотелось поболтать, а лучшей темы для разговора не существовало. – Тайский бокс годится только злым мальчикам. Это боевой вид. В нем эстрады мало. Ваше каратэ – не драка, а бой с тенью. А тут не для красоты бьются, а для победы, так-то, мальчонка.

– В каратэ тоже для победы… – перебила Катя.

– Не перебивай старших, салага. Победа победе рознь. У вас больно танца много, а в тайском боксе ноги высоко лишь «чайники» задирают. Бить у нас принято по ногам и корпусу. Ноги поэтому особенно тренировать будем. У тебя ножонки, как у цыпленка. А для тайского бокса кость от колена до носка должна быть стальная. Чтобы ее набить, тайские петухи палочки по ноге часами катают. Я в Таиланде видел, как тайский боксер сошелся с европейским боксером. Тот в стойку стал, руками прикрылся, а тайский ему голенью по рукам – и сломал руку. Одним ударом сломал.

– Серьезный удар, – восхитилась Катя.

– Еще какой серьезный. Но для такого удара не один год работать надо. Тайский бокс – не развлечение, а работа за деньги. Работают в нем три раунда, профессионалы – пять раундов по три минуты. В первом раунде никто не раскрывается. Противника прощупывают, примеряются. Во втором – первую минуту работают всерьез, вторую опять экономят, на третью стараются не упустить инициативу. А вот в последнем раунде надо выложиться. Это только кажется, что три минуты мало. На ринге для участника боя проходит целая вечность.

Журов замолчал и задумался. Он вспомнил свой бой в Таиланде, когда получил травму. Началось все с шутки во время соревнований по различным видам восточных единоборств. Съехались мастера со всего света, и в том числе приверженцы тайского бокса. Тайский бокс к тому времени проник в Европу, и многие европейцы увлеклись им. В основном это были боксеры, каратисты, поклонники ушу и прочие любители рукопашных единоборств. В баре гостиницы «Желтый дракон» кто-то из европейцев предложил организовать команду и вызвать местных на турнир. Идея понравилась. Соревнования такого рода, а точнее – бои, проходят в клубах-кафе, где гостей развлекают эстрадная программа, стриптиз и другие веселые зрелища. Лишь в конце вечера начинается главное – бокс. Это коммерческое дело. Публика ставит на спортсмена деньги, иногда весьма крупные суммы, а потому отношение к подобным мероприятиям у организаторов чрезвычайно серьезное.

Вот в таком кафе и назначили встречу европейцев против местных борцов. Народу собралось множество. Мест не хватало, и болельщики сидели на столах, толпились в проходах. Жаркий день сменился на теплый вечер. Вечером жара в Таиланде спадает, но влажная густая духота держится почти до рассвета. В тот вечер в кафе выступали трансвеститы – пели, танцевали друг с другом и всячески развлекали публику. Это никого не шокировало.

Когда трансвеститы закончили и покинули сцену, вышли боксеры. До боя было еще далеко. Предстоял выбор соперников. Тайцы выторговали себе право выбирать противников из европейцев по своему усмотрению. Белые сели на сцену и ждали. Тайцы подолгу рассматривали европейцев, приглядываясь и оценивая, после чего подходили к приглянувшемуся боксеру и трогали его за плечо. Это означало, что выбор состоялся.

К Журову никто не подошел. Его тут знали. Русский тренировался у знаменитого учителя и усвоил множество восточных приемов и хитростей, поэтому имел серьезную репутацию. Его уважали и побаивались.

Высокий класс к Журову пришел не сразу. Лоо Тен Кунь заставлял работать по-черному. Каждое утро Стас должен был пробегать по десять километров, и это была лишь разминка. Тренировка начиналась с ног. Чтобы мышцы от стопы до бедра набрали силу, учитель заставлял Журова до изнеможения прыгать на автомобильных покрышках. Не дав ученику отдышаться, Лоо надевал на руки специальные подушечки и Журов молотил их ногами, пока учитель не давал знака остановиться. Иногда такого знака приходилось ждать очень долго.

Лоо Тен Кунь был предан тайскому боксу, и ему импонировало, что Стас собирается этот вид боя отвезти в Россию, поэтому он работал с русским по полной программе. В Таиланде бокс – не просто спорт. Здесь это хорошо поставленный бизнес. На боксеров делают ставки. Лоо не советовал Журову гнаться за гонорарами. Но Стас не слушал учителя. Он хотел заработать на сладкую жизнь в России и дрался часто.

В тот памятный день ставки были высоки. Местные боксеры не хотели проигрывать, и поэтому для Стаса соперников не находилось. Журов уже начал волноваться, когда на сцену поднялся коренастый смуглый атлет с перебитым носом и плоским скуластым лицом.

«Желтая лихорадка», – пронеслось по залу. Журов понял, что это его противник, и не ошибся. Таец подошел к Стасу, оскалился улыбкой хищного зверя и похлопал Журова по плечу. Стас и сейчас видел перед своими глазами зрачки тайского боксера.

Катя видела, что тренер думает о чем-то своем, и не перебивала. Она смотрела в окно и опять, и опять вспоминала Крюкова. «Может, рассказать обо всем Злате? Рассказать, что Крюков – вовсе не опасный безумец, а художник, попавший в лапы негодяев. А заправляет бандой мерзавцев ее дядя Самсон». Катя представила, как Злата беседует с Крюковым, как он рисует портрет Златы, и внезапно жуткая ревность обожгла ее сердце. Ее художник принимает за парня, а красивая Злата может ему вполне приглянуться. Кате стало обидно. Она впервые пожалела, что изображает парня.

Журов рулил молча. Он мысленно возвращался к тому последнему бою в Таиланде.

После того как выбор соперников состоялся, началась жеребьевка. Из плетеной тростниковой бочки рефери доставал шары с номерами. Номера устанавливали очередность боев. Журову достался пятый номер. Сидеть и смотреть, как работают другие, для боксера очень утомительно. Расходуются необходимые для борьбы нервы. Да и сам бой начинался не сразу. Ему предшествовал ритуал. Бойцам надевали косичку, и они – каждый по-своему – настраивались на поединок. Часто тайские боксеры работают на публику и показывают нечто вроде ритуального танца. В этом танце воин молит богов о победе. Затем косичку с головы бойца снимают, и начинается работа.

Четыре боя перед Журовым европейцы проиграли. Стас сидел и копил злость. Когда подошла его очередь и Стасу надели косичку для ритуала, он принялся разминаться. Желтая лихорадка – наоборот – устроил целый балетный спектакль. И не зря. Утомленное внимание зрителей он сумел вернуть.

Стихли выкрики и смех девиц.

Настало время первого раунда. Сколько раз Журов повторял себе, что нельзя драться сразу в полную силу. Но, когда с него сняли косичку, он обо всем забыл и рванулся в бой так, словно шли последние минуты его жизни. Желтая лихорадка от неожиданности пропустил пару хороших ударов и с трудом увернулся от жестокого захвата Журова. Стас обхватил бритую голову тайца и хотел нанести удар коленкой в лицо, но противник успел увернуться. Больше таец к себе Журова близко не подпускал и, криво улыбаясь, все время уходил от противника. Стас понял, что допустил ошибку, но было слишком поздно. Он потратил в первом раунде неизмеримо больше сил, чем его соперник. Восстановиться времени не было. Второй раунд он провел правильно, но это принципиального значения уже не имело. В третьем раунде Журов смог продержаться всего лишь минуту, даже сумел провести две удачных атаки, но таец выстоял и нанес роковой удар.

Только в Москве Журов окончательно осознал, что его спортивная карьера закончена. Осталась возможность тренировать других. Прекрасная школа Лоо Тень Куня для тренерской работы давала Журову много преимуществ. Теперь он мечтал, чтобы его волчата научились побеждать даже тайцев.

Стас подкатил к метро «Кузьминки» и, высадив Катю, поехал на Старый Арбат. Он решил заглянуть в парикмахерскую, где надеялся застать Тамару.

Глава 32

Готье ломает голову

Комиссар Готье попросил Журдена-Слепца проинформировать его, когда подозрительные постояльцы появятся у Али снова. И вот Слепец сообщил, что трое темнокожих и один югослав вчера вечером поселились в гостинице Али. Готье поблагодарил осведомителя и, отпустив его восвояси, стал продумывать план проверки. Конечно, можно попросту задержать всю компанию за нелегальный въезд в страну и запихнуть нарушителей в марсельскую тюрьму. Уныло и никому не нужно. Если обращать внимание на всех тихих нелегалов, в тюрьме места не хватит. Кому они мешают? Никому. Но Готье почуял, что тут нечто более заманчивое, чем просто нарушение визового режима. Он вызвал двух своих подчиненных и велел начать пристальное наблюдение. Затем, договорившись о смене дежурств сотрудников возле гостиницы Али, Готье с чувством охотника перед гоном отправился домой.

Эстер ждала его с ужином. Виноградные улитки ей сегодня удались. Поужинав и выпив пару стаканчиков красного вина, Симон Готье уселся у телевизора. Марсельская команда играла с Миланом. Матч настолько захватил комиссара, что он не сразу расслышал звонок телефона. Недовольная Эстер пришла из кухни и, сняв трубку, подала мужу. Капрал Жак Лене сообщал, что к гостинице Али подъехал микроавтобус и сейчас в него усаживают постояльцев Али.

– Как усаживают? – не понял Готье. – Они не дети. Могут и сами.

Капрал помялся и сообщил, что постояльцы похожи на сомнамбул. Какие-то парни выводят их из гостиницы по одному и помогают забраться в автобус. Готье позвонил в полицию и распорядился, чтобы за микроавтобусом установили непрерывное наблюдение, причем со всеми предосторожностями. После чего подумал, встал с дивана и, одевшись, направился к двери. На вопрос жены о целях своей поездки он ответил, что забыл в кабинете очки. Эстер неожиданно расхохоталась. Готье поцеловал жену в шею и быстро покинул квартиру.

Абсолютно бесцельно, но, как выяснилось, правильно, вернувшись со службы, Готье не загнал свою машину в гараж, и теперь, быстро сев за руль, он рванул в сторону вокзала. Возле гостиницы Али микроавтобуса уже не было. Связавшись со своими сослуживцами по рации, он выяснил, что пять минут назад автобус со странными пассажирами вырулил в сторону Каннского шоссе. Готье врубил сирену и понесся в указанном направлении.

Выехав из города, он сирену отключил и поинтересовался по рации, где находится вся компания. Автобус продолжал следовать в сторону Канн и находился в трех километрах впереди комиссара. Готье помчался вдогонку. Полицейский «Ситроен» он нагнал минут через пятнадцать. Микроавтобус с постояльцами Али несся впереди на расстоянии километра от полицейских.

Справа сияли огоньки рыбацких причалов. Шоссе тянулось по берегу Средиземного моря, но Готье было не до красот пейзажа. Он впился в руль, вписывая машину в серпантин дороги. Комиссар не был лишен чувства прекрасного. Просто за много лет пейзажи Лазурного берега стали для него столь обычной и обыденной картинкой, что он перестал их замечать. Внезапно автобус свернул на узкий асфальт и поднялся на поросшее колючим кустарником плато. Через полкилометра кустарники закончились, и Готье чуть не врезался в багажник полицейского «Ситроена». Машина стояла без огней, и – если бы не прекрасная шоферская реакция комиссара – быть бы аварии. Капрал Жак Лене выскочил из «Ситроена» и шепотом предупредил, что дальше преследовать автобус, оставаясь незамеченными, невозможно.

Полицейские, прижимаясь к кустам, вышли на опушку и увидели огромную поляну, на которой за высоким ажурным забором светилась роскошная вилла. Но гораздо ближе к ним находилось нечто вроде сторожевой будки со шлагбаумом и виднелись силуэты охраны. Готье велел своим сотрудникам спрятать машину и продолжать наблюдение, а сам достал из бардачка своего «Пежо» карту, определился с местонахождением и, позвонив в марсельский комиссариат, приказал выяснить, возле чьей виллы они находятся. Молодой женский голос поприветствовал комиссара и просил не прерывать связи. Через две минуты Симон Готье, комиссар марсельской полиции, знал, что вилла, принявшая микроавтобус с постояльцами из гостиницы Али, принадлежит Альберту Беринни – всеми уважаемому любителю старинной русской живописи. Оставив полицейских наблюдать за происходящим, Готье вернулся в Марсель.

Эстер уже спала, мило высунув из-под одеяла обнаженную ножку. Готье тихо прилег, погладил эту самую ножку и попробовал поцеловать супругу. Та открыла изумленные глаза, несколько секунд смотрела на мужа в упор, потом внезапно расхохоталась, после чего так же внезапно замолчала и отвернулась, натянув одеяло на голову. Готье укрыл обнаженную ножку краем одеяла и, вздохнув, погасил ночник.

Глава 33

Взрослые игры

Катя поблагодарила Журова за то, что он ее подвез. От метро «Кузьминки» до ее дома можно было доехать на автобусе, но Катя решила пройтись пешком. Часы возле метро показывали десять, и отец наверняка еще не спал. Катя купила брикет мороженого. Астахов очень любил пломбир – не иноземный, а родной, российский, и дочь решила его побаловать. Катя шагала быстро и упруго. Необъяснимое новое чувство заполняло все ее существо. Катя вспомнила, как Крюков подмигнул ей на прощанье, и снова залилась румянцем. Ей было необыкновенно хорошо.

Во дворе возле дома стояли мальчишки. Катя хотела пройти мимо, но ее окликнули. Среди парней были ее знакомые – Кирилл и Виталий. Ребята хотели сходить завтра на матч и собирали единомышленников. Теперь на стадионе надо появляться большой компанией. Неизвестно – предстоит свалка и побоище или нет.

Катя объяснила ребятам, что нашла халтуру и зарабатывает деньги. Пожелав своим приятелям успеха, она поднялась к себе. Катя звонила в дверь тремя быстрыми короткими звонками. Папа ее звонки знал и всегда открывал моментально. Но сейчас квартира ответила мертвой тишиной. Катя позвонила еще три раза и, не услышав реакции, надавила на кнопку. Казалось, бесконечный скулящий звук пронизывает весь подъезд. Наконец за дверью послышался шорох и щелкнул замок. Дверь тихонько открылась. В темной прихожей в трусах стоял отец и виновато смотрел на дочку. Таким Катя его раньше никогда не видела.

– Что случилось, па? – спросила Катя и сделала попытку шагнуть в прихожую. – Ты спал? – Но Астахов ее задержал.

– Извини, дочка, я не один…

– Как не один? – не поняла Катя.

– Я думал, что ты сегодня не придешь, и пригласил свою приятельницу, – полушепотом сообщил Астахов.

Зрачки у Кати изумленно расширились.

– Ну и что тут такого? – спросила она.

– Видишь ли, мы уже легли спать. Сейчас Галя оденется… ну, понимаешь… и тогда… ты заходи…

– Твоя Галя ходит в гости голая? – в голосе дочери послышались нотки раздражения.

– Катя! – покачал головой отец. – Ты ведь уже не ребенок, могла бы и не спрашивать о таких вещах.

– Вы занимались сексом, и я помешала. Понятно, – сказала Катя и, выдав отцу пломбир, добавила: – Угости свою Галю. Пусть остынет.

Катя резко развернулась и хотела выбежать из квартиры, но Астахов поймал ее за руку.

– Не дури, девочка. Сейчас поздно, куда ты пойдешь?

– Что же мы будем делать тут втроем? – спросила Катя, пытаясь освободить свою руку. Она могла это сделать одним движением, но применять против отца приемы рукопашного боя не осмелилась.

– Что будем делать? – переспросил отец. Виноватое выражение на его лице исчезло, и глаза стали, как всегда, озорными. – Будем есть пломбир, раз ты нас угощаешь, – сказав это, отец улыбнулся. Кате вдруг тоже стало невероятно легко, но она надулась и изо всех сил старалась не рассмеяться.

– Что тут происходит? – спросила молодая женщина, возникшая в коридоре.

– Ничего особенного, Галя. Знакомьтесь, моя дочь Костя.

– Ничего не понимаю! – изумилась Галя. – Ты говорил, что у тебя сын Костя и дочь Катя.

– Мало ли что я говорил… – рассмеялся Астахов. Катя с Галей переглянулись и тоже прыснули.

– Вы надо мной издеваетесь? Я вам припомню, когда во всем разберусь… Ладно, я поставлю чайник, – сказала Галя и исчезла.

Катя покачала головой и сказала:

– Теперь я понимаю, почему у тебя в квартире было так чисто, когда я в прошлый раз заходила. Я-то думала, надо у папочки прибраться, а то он зарастет грязью, пока дочь дома не появляется. Пришла, а тут ни одной пылинки. Это у тебя серьезно или назло маме?

– Давай… не сегодня, – ответил отец и повел Катю на кухню. Втроем они с трудом втиснулись за маленький столик. На столе, кроме принесенного Катей мороженого, оказались еще торт и ветчина. Галя ловко, несмотря на тесноту, разлила чай и соорудила бутерброды. Катя посмотрела на молодую женщину, на ее порозовевшее лицо, счастливые глаза и подумала, что, наверное, ей очень хорошо с ее отцом, потому что таких мужчин, как папа, на свете больше нет.

– Сережа, ты бы оделся и проводил меня, – сказала Галя, когда мороженое закончилось, а от торта остался один кусочек, на который Катя поглядывала не без интереса.

– Куда вы пойдете так поздно? – спросила Катя. – Оставайтесь, как-нибудь устроимся.

– Ну, уж нет. Была бы у твоего отца отдельная комната – другой разговор. Но ничего, мне до дома идти сорок минут.

Когда отец с Галей ушли, Катя уселась в кресло и, глядя на наскоро застеленный диван, подумала, что еще совсем недавно она бы смертельно обиделась на отца, но сегодня восприняла поступок родителя совершенно нормально. Что же изменилось в ее жизненных понятиях? Появился Крюков. Катя даже не могла сформулировать, какое он имел к этому отношение. Но то, что дело в художнике, она прекрасно осознавала. В ее жизнь, кроме любви к отцу и матери, вошло нечто новое. Катя вспомнила маму, и ей стало больно. Вот папа нашел себе молодую, красивую женщину, которая глядит на него с обожанием. Галя счастлива. А счастлива ли мама со своим женоподобным мужем? Катя была уверена, что нет. Папа такой красивый, сильный, стройный и умный. Если не знать, сколько ему лет, вполне можно принять за молодого…

Через час вернулся Астахов. Катя успела прибраться на кухне и решила немного почитать. Она завела будильник на полшестого. В семь пятнадцать ее смена на мансарде. Дорогу она знает, должна успеть. И еще неизвестно, как сложится день.

– Какая ты у меня умница, – растроганно сказал отец, погладив дочь по ее мальчишеской стрижке.

– С чего ты сделал такой трогательный вывод? – спросила Катя, зевая.

– Потому что ты так отнеслась к Гале, – ответил Астахов.

– Как отнеслась? – переспросила Катя.

– Как совершенно взрослый человек, – пояснил отец.

– Расскажи про ваш роман, – зевнув, попросила дочка.

– Давай в другой раз, ты уже гуляешь в мире сна. Спи. Ты закончила свою странную работу?

– Нет. Завтра мне к шести, – ответила Катя и закрыла глаза.

Глава 34

Звонок с того света

Всю ночь Гнусняк ворочался и вздыхал. Ему снились всяческие ужасы, он часто просыпался и один раз даже надел халат и прошелся по своему дворцу. Когда Гнусняк вошел в холл, Тарзан, дремавший в кресле, открыл глаза и вскочил.

– Ты когда-нибудь спишь по-настоящему? – поинтересовался Гнусняк у своего работника.

– Я всегда сплю нормально, – ответил горбун.

– Тогда спи дальше.

Тарзан снова откинулся в кресле и закрыл глаза. Через секунду он тихонько засопел.

«И вправду дрыхнет!» – про себя подивился Самсон и пошел в гостиную. В щель под дверью комнаты, где теперь обосновалась Злата, пробивался свет. Гнусняк тихонько приоткрыл дверь и увидел Злату, склонившуюся над книгой. Глаза девушки были в слезах.

– Ты чего не спишь? – спросил племянницу Гнусняк.

– Читаю польский роман, дядя, – сказала Злата. Самсон подошел, поглядел на обложку. На ней красовалось знакомое Самсону мужское лицо в очках.

– Что же ты читаешь? – Гнусняк силился прочесть название, но не мог. Устную польскую речь Самсон понимал. Не все, конечно, но при определенных усилиях всегда мог догадаться о смысле сказанного. А вот читать не умел.

– Это про жизнь знаменитого киноартиста.

– Нашла себе дело, – пробормотал Гнусняк и, посоветовав племяннице по ночам спать, а не заниматься глупостями, вернулся к себе.

Беспокойство у Самсона началось после разговора с Харей. Так звали квадратного уголовника, который настойчиво советовал замочить художника. Сама мысль избавиться от творца «старинных» шедевров показалась Самсону заманчивой. Но Гнусняк не был убийцей. Ему всегда казалась, что уголовники, решающие свои финансовые и другие проблемы пистолетом и топором, – кретины и ублюдки. Конечно, очень просто оторвать человеку голову и забрать его барахло. Но это удел примитивных бандюг с одной извилиной. Себя же Самсон считал интеллектуалом. До сих пор он если и прибегал к уголовным методам, то это был своего рода уголовный высший пилотаж. Он зарабатывал головой и тем весьма гордился.

Но постепенно жадность довела Гнусняка до равнодушия. Методы работы для него потеряли интерес. Важным стал только результат. Если надо добыть много денег, то все равно как. Но это было пока на уровне рассуждений. •Когда же Харя указал на столь простой и радикальный способ избавления от Крюкова, Гнусняк испугался. На убийство художника он решиться не мог. Оттого и спал плохо.

Но еще больше волновал его Липский, который должен был появиться со дня на день. Если даже Крюков и сумеет сделать копию, то с ней еще предстоит немалая возня. Надо высушить холст, состарить его, отнести Фокуснику на подпись и только тогда можно показывать Липскому. А если тот придет завтра? Странно, что Липский до сих пор не явился. Отсутствие перекупщика тоже начинало беспокоить. Вдруг открылась афера с Крамским? Тогда Липский придет с ребятишками и потребует денег. Самсон поежился от такой мысли.

С кем послать Крюкова к Вишнякову? Все три парня совсем зеленые. Кроме того, Вишняков не в курсе дел Гнусняка, и не дай Бог ему сообразить, что к чему. Гнусняк долго соображал, как объяснить коллекционеру, почему художник приехал копировать картину с охранником. Наконец, Гнусняк придумал. Он сказал профессору, что хочет застраховаться от неожиданностей, поэтому при художнике будет находиться сторож, чтобы во время сеанса чего не произошло.

– Вы кому не доверяете? – усмехнулся профессор. – Мне или своему живописцу?

– Я всем доверяю, но так мне спокойнее, – выкрутился Самсон и теперь, вспоминая этот разговор, радовался собственной сообразительности.

Из всех мальчишек самым молчаливым ему казался женственный Костя. Правильнее всего было бы послать с Крюковым самого Журова, но тот больно глуп и прямолинеен. Ему не запретишь открывать рот, а если Журов это сделает, предсказать ход его трепа нельзя. Петр совсем телок. Одни мышцы, а голова еще совсем незрелая. Губанов – самый представительный и красивый парень. Но тоже не очень сообразителен. Значит так: или нужно посылать Костю, или Губанова. Журова трогать не стоит. Ему и платить придется отдельно. Лишних – даже мелких – расходов Гнусняк тщательно избегал. Так и не придя к окончательному решению, он забылся тяжелым сном. Проспал Самсон минут двадцать, пока мелодичный перезвон мобильника не разбудил его.

Гнусняк включил связь и услышал незнакомый голос с сильным акцентом. Сначала он подумал, что его опять беспокоят из Польши. Не иначе как возникли какие-нибудь новые заботы с племянницей. Но голос имел не польский акцент и говорил совсем не о Злате.

– Дорогой русский друг, – раздалось в трубке, – мне очень жаль, что такой замечательный человек, как господин Липский, погиб.

Лоб Гнусняка покрылся испариной, и он промычал что-то невразумительное. Голос продолжал:

– Перед своей гибелью господин Липский имел честь дать ваш телефон. Меня зовут Альберт. Я очень хотел бы иметь картину Коровина. Знаю, что вы ее предлагали господину Липскому. За ценой проблем не возникнет. Буду у вас через три-четыре дня.

– Я на неделю вынужден уехать по неотложным делам, – дрожащим голосом ответил Гнусняк, – а через неделю буду рад вам помочь.

– Постараюсь задержать поездку, – ответил голос. Связь отключилась. Судя по тому, что в трубке во время разговора все время происходили шумные паузы, Гнусняк понял, что с ним говорили через переводчика.

Спрятав мобильник под подушку, Самсон сел на постели и стал думать. «Неужели Липского нет в живых?» Если это правда, то судьба подарила ему пять тысяч долларов. Эта мысль столь странно подействовала на Самсона, что он снова вскочил, побежал на кухню и, достав из буфета бутылку приличного коньяка, налил себе полстакана. Выпив залпом, подумал немного и налил еще. Открыв банку красной икры, запустил туда палец и, захватив изрядное количество деликатеса, закусил им. Затем вошел в гостиную, включил музыку и под нее с криком и улюлюканьем совершил несколько танцевальных па. Изумленная Злата появилась в ночной рубашке и, застав дядю подпрыгивающим под музыку, остолбенела. Гнусняк подхватил племянницу под руки и увлек за собой.

– Что с тобой, дядя? – пролепетала девушка.

– Ничего! Ничего! – повторял Гнусняк, кружа Злату по гостиной.

В дверях возник Тарзан и, тоже ничего не понимая, уставился на своего хозяина. Наконец Гнусняк притомился и плюхнулся в кресло. Внезапно его довольная физиономия омрачилась. Нет ли тут подвоха, вдруг дезинформация? Он подошел к обыкновенному телефону и, выключив музыку, дрожащей рукой отщелкал кнопки номера.

– Да… – послышался женский голос.

– Извините меня за поздний звонок. Мне срочно нужен Липский.

– Вы разве не знаете? Михаил погиб во Франции. Лиза поехала туда.

– А с кем я говорю? – стараясь скрыть радость, поинтересовался Гнусняк.

– Я подруга Лизы. Пока их нет, живу в квартире. А извините, кто вы?

Гнусняк положил трубку, не удосужив женщину ответом, и, не обращая внимания на изумленных Злату и Тарзана, взлетел на мансарду.

Крюков спал, дремал на стуле и Олег Губанов по прозвищу Кобра. Рядом со стулом на полу валялся раскрытый детектив. Самсон потормошил спящего художника и, когда тот открыл глаза, крикнул:

– Ты напишешь Коровина лучше самого Коровина?

– Нельзя ли подождать до утра? – огрызнулся Крюков и отвернулся к стене. Губанову Гнусняк кивнул, и тот, потирая глаза, вышел.

– Вставай. Хватит дрыхнуть. Пойдем лучше выпьем. Я плачу за Коровина полторы тысячи, – сказав это Крюкову, Гнусняк замер, удивившись своей щедрости.

– Может, я могу уже и домой съездить? – спросил художник, видя, что его заказчик находится в приподнятом настроении.

– А вот этого не будет. Дело прежде всего. У нас появился настоящий покупатель. Я выхожу на него без посредников. Представляешь, что это значит?!

Обычно осторожный и скрытный Гнусняк не мог сдержать своей радости. Он даже не задумался, почему Липский решил подарить ему свои деньги. Ведь перекупщик жил на спекуляции. Но всего этого Гнусняк замечать не хотел. Радость от приобретения пяти тысяч долларов и возможности напрямую торговать с клиентами Липского помутила его сознание.

– Кого из ребят ты желаешь себе в охрану?

Крюков усмехнулся и ответил:

– Если ты продолжаешь держать меня в качестве арестованного, пошли со мной Костю. Костя хотя бы смахивает на человека.

– Будь по-твоему, – легко согласился Гнусняк. Сегодня он был очень добрым человеком.

Глава 35

Комиссару Готье везет с помойкой

За несколько тысяч километров от подмосковной Малаховки один человек тоже неважно спал эту ночь. Звали этого человека Симон Готье. Странные вывозы нелегальных эмигрантов на виллу известного и добропорядочного любителя старинной живописи сильно занимали его воображение. Едва рассвело, он тихо поднялся со своего супружеского ложа и на цыпочках направился в ванную. Побрившись и хлебнув холодного кофе, он оделся и, поеживаясь от утренней прохлады, вышел на улицу. Остывшая машина, которую этой ночью комиссар опять-таки не поставил в гараж, завелась только со второго поворота ключа. Готье тихо вырулил из переулка и не спеша поехал по пустынному Марселю.

Над городом парил подсвеченный прожекторами монастырь. Улицы были пустынны, если не считать бродячих кошек, оравших во дворах. На пристани возле одной яхты суетилось несколько мужчин, видимо, собиравшихся рано отправиться в морское путешествие. По середине приморской улицы брела подвыпившая проститутка, и Готье с трудом ее объехал. В другое время он бы вызвал наряд и нерадивую жрицу любви отвезли бы в участок, но сегодня Готье было не до нее. У вокзала комиссар остановился. В зале ожидания в сумраке дежурного света на полу спали арабы. Их запачканные, но яркие одежды создавали причудливые цветовые массы, из которых торчали шоколадные руки и ноги. Вокзал спал, дремало и все вокруг. Первый поезд на Лион должен отправиться лишь через два с половиной часа, а заранее марсельцы на вокзал не приходят. Да и метро начнет работать только через два часа.

Перед тем как подойти к интересующей его гостинице, Готье остановился и несколько минут выждал. Затем уверенно направился к входу. Заглянув за стекло дверей и не обнаружив никаких признаков жизни, он обошел здание со всех сторон. Пакетов с мусором возле гостиницы не было. Машина мусорщика появится через час. Значит, надо ждать. Готье хотел проверить, выставит ли Али и на этот раз вещи своих постояльцев к мусорной машине, как он это делал раньше, по информации осведомителя. Конечно, можно вызвать наряд и прочесать номера. Но эта акция спугнет Али и, возможно, заставит затаиться всю компанию. Готье этого не хотел. Он намеревался поподробнее разузнать, в чем тут дело. Многолетний опыт работы подсказывал, что спешить не стоит.

Комиссар отошел за соседний дом и, прислонившись к ограде, задумался. Что он имеет на этот момент? Транспортировку незаконных эмигрантов, причем скорее всего в состоянии наркотического опьянения, на шикарную пригородную виллу. И уничтожение всех следов их пребывания в гостинице Али. Если учесть, что грабить нелегалов бессмысленно: они давно ограблены и обобраны до нитки теми, кто их привез во Францию, убивать их не за что, ни политического, никакого другого интереса они не представляют. Остается тот самый простой ответ – нелегалов похищают для работы. Но никакого производства на шикарной вилле нет. На фермерских работах их тоже никто не использует, это было бы сразу известно. Прислугу можно и так легко набрать из тех же нелегалов. Даже если допустить, что Альберт Беринни очень жадный человек и не хочет платить налоги в профсоюз за своих работников, то представить, что они ему нужны в таком количестве, трудно. Для приличного дома довольно хлопотно отмывать и проверять разный сброд на наличие болезней, чтобы не заразиться какой-нибудь мерзостью. Опасно оставлять такую братию в доме. Без рекомендаций и без адреса они запросто могут ограбить хозяина и смыться. Выходит, объяснить похищение нелегалов решением нормальных бытовых нужд не получается. Вот и возникают всевозможные подозрения.

Дверь гостиницы открылась, и женщина, замотанная по глаза в темную ткань, вынесла несколько пакетов. Она поставила их на тротуар на углу у гостиницы и, не оглядываясь, быстрыми шагами вернулась назад. Затем снова вышла и снова вынесла пакеты. Всего пакетов оказалось шесть. Рыться в них прямо на улице Готье не желал. Во-первых, это сразу заметят. Во-вторых, может понадобиться работа с содержимым. Вполне возможно, придется задействовать лабораторию. Готье решил дождаться машины и уж тогда под прикрытием мусорки провести эту процедуру. «Вот, дожил! Стал потрошителем помоек», – подумал Готье и представил, как бы расхохоталась Эстер, узнай, чем занимается ее благоверный.

Из соседней гостиницы выполз толстенный мулат и тоже поставил к углу гостиницы Али свои пакеты. Через несколько минут его примеру последовала старуха из дома напротив. Старуху Готье знал. Старая ведьма сдавала комнаты проституткам. Дело принимало дурной оборот. Пакеты мало отличались друг от друга, и Готье мог их легко перепутать. Он быстро подбежал к углу и отложил шесть пакетов Али в сторону. Затем рванул к вокзалу, сел в свой «Пежо» и газанул. Заняло это не более семи минут, но тротуар у гостиницы Али оказался стерильно чистым. Пакеты исчезли. Когда Готье нагнал мусорную машину, чрево ее было переполнено. Комиссар выругался, обидев ни в чем не повинного дьявола, и вернулся домой. Ехать в комиссариат было слишком рано. Пройдя на цыпочках в кухню, он сварил себе кофе, достал круассан и, намазав его джемом, с удовольствием позавтракал. Когда он поднес чашечку, чтобы сделать последний глоток, на кухне появилась Эстер. Ее гомерический хохот проник сквозь стены и полетел над утренним Марселем.

Глава 36

Женские страсти

Катя чуть не опоздала на дежурство. Оказывается, в такую рань маршрутные такси еще не ходят, а автобус, идущий в Малаховку, сломался и два первых рейса отменили. Выручил другой автобус, на котором водитель вывесил табличку «Такси». Он собрал с пассажиров деньги, как за проезд на маршрутке, и довез всех до места назначения довольно быстро. В доме Гнусняка, кажется, никто и не думал ложиться. Бледный, одутловатый, но возбужденный хозяин сообщил Кате, что сегодня ей предстоит работа в Москве. Ее опекаемый должен сделать копию картины в профессорской квартире. Гнусняк пригласил Катю к себе в кабинет, усадил на стул и начал инструктировать:

– Глаз с него не спускать. Если художник задумает побег, в квартире не трогать. Пусть выйдет на лестницу. Там надо его отключить и звонить Журову, который будет все время на связи.

Катя получила мобильный телефон и несколько наглядных уроков, как им пользоваться. Технику она быстро освоила.

– Рядом с домом профессора есть небольшое кафе кавказской кухни. Веди художника туда обедать, – продолжал свой инструктаж Самсон.

На обед Кате выделили шестьсот рублей. Катин отец получал в институте девятьсот. Она подумала, что папа, узнав о таких обедах дочери, сильно расстроится.

Когда все инструкции были закончены, неожиданно позвонил профессор и сообщил, что сегодня он ждет гостей и принять художника не сможет. Гнусняк вежливо поблагодарил, но, бросив трубку, долго и грязно ругался. При Кате еще никто таких безобразных и мерзких слов не произносил. Более всего ей было противно, что все ругательства так или иначе касаются женщин. «Почему мужчины, которые сами родить не могут, придумали столько гадостных ругательств в женский адрес?» – недоумевала Катя. Злата не все понимала из набора слов, произносимых дядей, но тоже покраснела и, дернув Гнусняка за рукав, попросила прекратить.

Перестав ругаться, Гнусняк велел всем жить в обычном режиме и укатил в Москву.

Катя поднялась в мансарду. Крюков не спал, а собирал свои принадлежности. Он старательно вытер промытые скипидаром кисти, проглядел все тюбики и долго чистил палитру. Когда Катя сказала, что поездку отменили, Крюков погрустнел. Катя объяснила причину и рассказала, как Гнусняк злился. Крюкову рассказ понравился, и он повеселел. Усевшись на диван, он внимательно оглядел Катю, заставив ее снова смутиться под его взглядом, и сделал весьма странное предложение.

– Раздевайся, прищурившись, сказал он Кате.

– Что? – не поняла Катя.

– Раздевайся, – повторил Крюков, – если мы никуда не едем, то я хоть порисую прекрасную модель. У тебя фигура для кисти Пикассо, – улыбнулся Крюков.

Катя впервые в жизни пришла в полное замешательство. Она и так – чем дальше, тем больше – стеснялась художника. Ей хотелось выглядеть перед ним красивой, и ее уже начинала злить необходимость соблюдать видимость мужского обличья.

– Чего уставился? – удивился Крюков. – Ты что, боишься, что я голубой? – спросил он не без иронии.

– Я, я… не могу, – пролепетала Катя.

– Это еще почему? Может, у тебя тряпки к заднице пришиты? – Крюков действительно настроился порисовать, и странное смущение парня ему было непонятно. Уж кто-кто, а спортсмены привыкли каждый день переодеваться в общих раздевалках или вместе полоскаться в душе. Вообще у них к обнаженному телу отношение будничное.

Катя тоже понимала, что очень трудно объяснить свое поведение, не открывая настоящей причины. У нее уже возникала мысль во всем сознаться Крюкову, но она хотела сделать это, когда они окажутся на свободе. Пока же и ему, и ей так удобнее.

– С тряпками все в порядке, – нашлась Катя. – Вы обещали начать тренировки. Вот сегодня и попробуем. А торчать в одной позе часами я не готов.

Не успел Крюков ответить, как в дверях появился Тарзан и, поманив Катю пальцем, тихо сказал:

– Злата очень просила тебя спуститься. Я посижу с художником, а ты уж иди. Все уехали. Хозяин будет вечером, так что чувствуй себя как дома.

Кате вовсе не хотелось расставаться с Крюковым. Она зло посмотрела на Тарзана и сказала:

– Я на работе. Если Злате надо, то я схожу, но вообще-то работу на прогулки не меняют.

Тарзан покачал головой. Он удивился. Разве перспектива побыть со Златой наедине не заманчива для молодого человека?

Катя вышла из мансарды и спустилась вниз. В гостиной и на кухне никого не было. Катя вышла в сад и обошла дом. Подстриженные газоны и белесые копии античных скульптур заставили Катю усмехнуться. «Дворец Людовика», – съязвила она про себя и вернулась в дом. Если Златы на улице нет, остается только заглянуть к девушке в комнату. Пора ей сказать начистоту, что шансов на любовь она не имеет.

Катя постучала. Ответа не последовало. Она открыла дверь и вошла. Злата лежала на постели, накрывшись простыней, и молча глядела на Катю.

– Ты хотела меня видеть? – поинтересовалась Катя, замерев на пороге. Неожиданно Злата откинула простыню и поднялась. Одежды на девушке не было.

«Господи, что ж сегодня за день такой?! – подумала Катя. – Один говорит «раздевайся». Другая уже разделась. Мне-то чего делать?»

Злата протянула к Кате руки и медленно пошла навстречу. Катя так же медленно начала отступать назад. Так они вышли в гостиную и пересекли ее.

– Не бойся. Тебе будет со мной хорошо, – шептала Злата. Катя молча пятилась. Вдруг Злата остановилась, закрыла лицо руками и, убежав к себе в комнату, бросилась на тахту. Послышался ее горький плач.

Кате вдруг до слез стало жалко Злату. Она подбежала к тахте и, опустившись возле рыдающей Златы на колени, сказала:

– Дурочка, я же тоже девчонка.

Злата сперва замолчала, продолжая лежать лицом в подушку, потом резко подняла голову и крикнула:

– Что ты сказал?!

– Не сказал, а сказала. Я тоже девчонка. Просто прикидываюсь парнем. Извини, но я не могла тебе объяснить этого раньше.

Злата выпучила глаза. Казалось, она лишилась дара речи. Наконец покачала головой и прошептала:

– Не верю.

– Дура. Что, мне раздеться, чтобы ты поняла? – зло спросила Катя. Злата продолжала в ужасе смотреть на Катю. Зрачки ее глаз расширились.

– Зачем? – почти взвизгнула панночка.

Катя долго и обстоятельно начала все рассказывать. Злата слушала и качала головой. Когда она, наконец, все поняла, то устало произнесла:

– Это ты дура. Что может быть прекраснее, чем быть женщиной.

– Я не хотела быть ничьей собственностью, – упрямо повторила Катя свой главный аргумент, – не хотела себя никому отдавать. Ведь мы кому-то всегда принадлежим. Нас берут. Берут, как вещь.

– Ты ничего не понимаешь, глупая девчонка. В любви каждый и берет, и дает. Ты отдаешь мужчине свое тело, а он отдает тебе начало жизни твоего ребенка. Кто больше? Почитай Эриха Фромма «Искусство любить», может быть, тогда разберешься. А теперь уходи. Мне надо побыть одной.

Но Катя не ушла, пока не добилась от Златы клятвы, что она ее не выдаст. После чего в прекрасном настроении поднялась в мансарду.

– Ну что, приступим? – спросила она Крюкова, когда Тарзан вышел из мансарды.

– К чему приступим? – не понял художник.

– К тренировкам, маэстро, – ответила Катя и встала в боевую стойку.

Глава 37

Итальянец готовится к путешествию

Альберт Беринни мчал на своем лимузине в Марсель. Он сам вел машину и делал это превосходно. Итальянец любил скорость и понимал толк в хороших автомобилях. Он не обращал особого внимания на цвет, дизайн салона и другие технический красоты. Единственное, что он ценил из побочных атрибутов, так это удобное кресло. Посадка водителя, особенно на дальней дороге, – дело весьма серьезное. В одном кресле через тысячу километров чувствуешь себя выжатым лимоном, в другом – словно на отдыхе после ланча.

Беринни спешил в Марсель. Там находилось русское консульство, и он желал получить визу. По новым порядкам России кроме разных бумаг требовалась бронь в гостинице города, где итальянец собирался жить. Такой брони француз при себе не имел. Но помощник консула Васильев не раз бывал у него в гостях, и потому особых проблем в русском посольстве Беринни не ожидал. И вправду, через пятнадцать минут после парковки он уже выходил из здания под красно-сине-белым флагом с российской визой в паспорте.

Позвонив Самсону и поговорив с русским мошенником, итальянец без труда сообразил, что неделя понадобится Самсону, чтобы успеть состряпать фальшивку. Именно этого времени хитрый коллекционер давать Самсону и не хотел. Заказав из машины билет на московский авиарейс, итальянец свернул к порту. Туда сегодня пришел небольшой теплоход из Америки, на котором Беринни собирался отправить партию своего товара. Он специально немного покрутился по городу, чтобы проверить, есть за ним слежка или нет. В том, что он – итальянский буржуа – живет во Франции добропорядочным гражданином и ни в чем не заподозрен, Беринни не сомневался. Просто сегодня ему один раз на трассе померещилась подозрительная машина. Альберт Беринни был очень внимательным и осторожным человеком.

Слежки не было, и итальянец подъехал к пирсу. Теплоход «Теодор Драйзер» стоял в самом конце правого причала.

Вообще марсельский причал резким квадратом врезается в самый центр города. Такое впечатление, что яхты и катера застыли на городской улице. Днем и вечером тут необычайно оживленно. Много кафе, где толпы туристов обслуживают темнокожие официантки и официанты. Запах моря смешивается с запахом кофе и пива. На улицах жарят каштаны и торгуют всем, чем угодно. В магазине диковинной экзотики можно даже приобрести скальп индейца.

Беринни не пошел на теплоход, а устроился в маленьком кафе напротив белоснежного лайнера. Мулатка с зубами молодой лошади принесла ему малюсенькую чашку кофе и рюмку шотландского виски. Любовь к такому странному сочетанию напитков пришла в юности, когда Беринни еще не был богат.

Высоченный и лысый, как коленка куртизанки, турист подсел к Беринни и тоже заказал кофе. Они молча просидели минут двадцать. После чего лысый встал и медленно удалился. Казалось, что мужчины не сказали друг другу ни одного слова. Но Беринни уже знал, что «Теодор Драйзер» уходит послезавтра утром. Это было написано в утренней марсельской газете, которую небрежно оставил на столе лысый клиент. Еще в этой газете упоминалось, что судно принадлежит благотворительной фирме, которая лечит туберкулез у детей разных стран. После Марселя «Теодор Драйзер» зайдет в Грецию и вернется в Штаты. Значит, груз надо привезти завтра. Лучше днем. Гораздо безопаснее делать дела днем среди толпы трудящихся и праздношатающихся граждан, чем в ночной тиши…

Беринни всегда снисходительно улыбался, когда в кино показывали ночные страсти уголовного мира. Ночью только шпана и мелкий уголовный элемент занимаются бизнесом. Приличные люди по ночам спят.

Покончив с кофе и залпом допив последний глоток виски, Альберт Беринни не спеша прошелся вдоль пирса. Его небольшая, но очень дорогая яхта, оборудованная кроме парусного хозяйства еще и мощным дизелем, способным развивать сорок пять узлов в час, покачивалась, привязанная к тумбам причала. Итальянец легко поднялся по трапу. Команда из восьми моряков и капитана выстроилась на палубе, ожидая приказа хозяина. Моряки и капитан находились на борту постоянно. Каждую неделю приезжал маленький фургон, привозивший запасы пива, минеральной воды и провизии. Происходила замена холодильных запасов. Излишки продуктов капитан сбывал в дешевые кафе и клал выручку в карман. Беринни знал, что капитан приторговывает тем товаром, который подлежал уничтожению, и считал это дополнительной оплатой за его пунктуальную преданность. Капитан ни разу за пять лет без разрешения не покинул судно. Экипаж был готов по приказу хозяина плыть хоть на край света. Никакого предупреждения не требовалось, яхта находилась всегда в полной готовности и могла отчалить в любой момент. Беринни нечасто совершал морские прогулки, поэтому команда с надеждой взирала на своего хозяина и кормильца.

– Давайте немного прогуляемся, – сказал Беринни капитану и занял шезлонг на корме. Через секунду трап поплыл вверх, от мощного двигателя задрожал корпус судна, и яхта, выбрасывая винтами водяные струи, плавно отчалила от причала. Осторожно, кормой вперед, капитан вывел яхту на свободную воду, развернул и медленно вышел из квадрата порта. Волна стала выше. Яхта, почувствовав волю, задрожала и рванула вперед.

Через пять минут хода Марсель уже казался игрушечным. Беринни оглянулся на стоящего сзади матроса, кивнул на мачту и поежился от брызг. Движок стих, и сначала показалось, что яхта остановилась. Но матросы моментально подняли парус, и ветерок надул его. Яхта, немного креня на левый борт, легко побежала навстречу волне. Беринни думал.

Проучить московского жулика итальянец желал исключительно для собственного удовольствия. Материального ущерба он не понес. Наоборот, несчастный Липский даже после смерти вернул деньги с избытком. Но Беринни был сентиментален и любил шалости. Банально всадить пулю в Самсона было слишком просто и скучно. Итальянец сидел и разрабатывал более утонченный план. Для его составления хватило пятнадцати минут. Беринни потер руки и приказал подавать обед. На палубу вынесли небольшой столик. Легкая качка лишь усыпляла любителя русской живописи. Обед он начал с рюмки русской водки, закусив ее ложкой черной икры. Хлеб, картофель и сладкое Беринни не употреблял.

Глава 38

Побег мастера

В восемь вечера Катю в мансарде сменил Петр. Днем она успела показать художнику основные приемы каратэ. Крюков оказался совсем не безнадежным учеником, но через полтора часа запросил пощады. Катя сбегала в душ. Затем попросила Тарзана постеречь Крюкова, пока тот моется. После обеда они обговорили все детали завтрашнего дня.

Катя хотела написать письмо матери, но так и не успела. К написанному раньше обратному адресу она добавила адрес петербургской квартиры. Предстоящий побег Крюкова не давал сосредоточиться, и она положила конверт на подоконник в комнатке, выделенной Гнусняком для отдыха.

Вечером, когда усталый и раздраженный хозяин вернулся, художник вызвал его и сказал, что, если не получит задатка, делать копию не будет. Гнусняк долго отнекивался, доказывая, что, пока Крюков работает и живет в Малаховке, деньги ему не нужны. Художника кормят и поят. Но Крюков уперся:

– Я не верю, что получу с тебя хоть копейку, когда закончу работу.

Гнусняк скривился и принес пять сотенных бумажек. Крюков просил больше, но и пятьсот долларов его порадовали.

После разговора с Катей Злата собралась и уехала в Москву. Вернулась она часов в пять. Самсона еще не было, и Катя, спускаясь на кухню, видела, как девушка и горбун прогуливаются по саду. «Неужели она и впрямь решила принять любовь Квазимодо?» – подумала Катя и удивилась, как помолодел Тарзан. Каким ярким светом горели его глаза!

Утром приехал Стас Журов, и на его машине Катя и Крюков отправились в Москву. Квартира профессора находилась в высотном доме на площади Восстания. Катя раньше никогда в таких домах не бывала. Огромный холл, покрытый коврами, суровый лифтер, лифт с зеркалом – все было для девочки в новинку. Крюков на эти чудеса особого внимания не обращал. Квартира профессора Вишнякова была хоть и велика, но холл перед квартирой и лифтом был гораздо больше. Профессор, невысокий сухой старик, энергичным жестом распахнул перед Катей дверь и провел их с художником в гостиную, сплошь завешанную картинами и заставленную бронзовыми скульптурами. Крюкова профессор знал, а на Катю поглядел с нескрываемым любопытством. Закончив осмотр, сощурился и ехидно спросил:

– Этот юноша и есть гарантия безопасности моей коллекции?

– Этот юноша стоит троих крепких мужиков, – ответил Крюков, спасая Катю от необходимости объясняться.

Катя, разинув рот, глядела на картины. Она никогда не думала, что в жилой квартире можно увидеть такие прекрасные полотна.

– Какое красивое море, – сказала она восхищенно, показывая на морской пейзаж при закатном свете.

– Это, молодой человек, пейзаж Лагорио. Многие сравнивают его с Айвазовским. Я ценю Лагорио несравненно выше. Айвазовский часто слащав и норовит поразить публику. А Лагорио лиричен и тонок… Его живопись не удивляет, а волнует. Это большая разница.

– Неужели вам не нравится Айвазовский? – удивилась Катя. Она считала, что лучшего художника-мариниста быть не может. Репродукции его картин висели в ее питерской школе.

– Юноша, нравится мне Айвазовский или нет, для отечественной культуры принципиального значения не имеет. Но у каждого коллекционера существуют собственные пристрастия. К сожалению, мне пора. Возможно, при следующей встрече мы еще поговорим о живописи, – обращаясь к Крюкову, профессор добавил: – Вот ваш Коровин. Только умоляю, не пробуйте свой цвет на холсте оригинала.

– Профессор, я же не школяр, – обиделся Крюков.

– Ну, полно, шутки надо понимать, – рассмеялся Вишняков. Уходя, он разрешил заглядывать в холодильник и брать там все, что покажется съедобным.

– Мы бы хотели пойти днем пообедать, – сказал Крюков профессору, когда тот уже был в дверях.

– Придется вам меня дождаться… Квартира будет поставлена на сигнализацию, а поэтому дверь открывать не рекомендую. Я постараюсь к обеду вернуться.

Когда профессор ушел, Катя грустно поморщилась. Такого ни она, ни Крюков вовсе не ожидали. Пока Катя бродила по квартире, Крюков быстро разложил мольберт, достал кисти и принялся за работу. Катя не могла понять, почему именно картину Коровина выбрал Гнусняк. На стенах профессорской квартиры висели картины куда более, по мнению Кати, красивые и дорогие. Например, лесной пейзаж Шишкина. Она хотела сказать об этом Крюкову, но вдруг увидела небольшой холст. Там почти ничего не было. Два дерева, трава после дождя, белесая полоска реки и небо. Неба, наверное, больше всего. Но как оно притягивало, как завораживало! Катя не могла оторваться от картинки.

– Как здорово, – воскликнула она, – кто это нарисовал?

Крюков поднял голову, посмотрел туда, куда показала Катя. Затем положил кисти, подошел и, обняв Катю за плечи, растроганно сказал:

– Парень, а у тебя стопроцентный вкус! Это пейзаж Васильева. Он умер совсем юным от чахотки.

– А что такое чахотка? – не поняла Катя.

– Так раньше называли туберкулез, – пояснил Крюков.

Катя стояла рядом и оттого, что Крюков положил ей руку на плечо, боялась пошевелиться. По коже побежали мурашки. Такого удивительного чувства она никогда не испытывала. Катя подняла глаза и поняла, что художник с восхищением смотрит на картину. Ему и в голову не приходило, что Катя в данный момент чувствовала.

– Разве туберкулез не лечится? – спросила она, чтобы продлить этот счастливый момент, но Крюков убрал руку и вернулся к своему мольберту. По дороге он рассказал, что юного Васильева пыталась спасти вся культурная Москва и Питер. Третьяков Павел Михайлович на свои деньги отправил его лечиться в Италию. Но было поздно. Васильев умер в двадцать четыре года, оставив после себя прекрасные пейзажи. Выше Васильева цвет не брал никто.

– Гениальный мальчик, – закончил свою лекцию Крюков и начал сосредоточенно работать.

К обеду пейзаж Коровина был в основном готов. Крюков напоследок вместо подписи сделал два мазка стронциановой желтой краской из заводского тюбика. Всю копию он писал красками, которые готовил сам, а два последних мазка ставил вместо подписи. Специалисты поймут. Катя поглядела на большие напольные часы, что отбили два. Крюков изучил свою копию и сказал:

– Пятьсот долларов я отработал, совесть моя чиста. Пора смываться.

Время шло, а профессора все не было. Оставалось совсем немного времени. В пять вернется Журов, который должен ждать их внизу. Тогда не убежишь. Катя, как пойманный зверь, ходила по квартире. Крюков сидел и смотрел на свою копию.

– Все же удивительный художник Коровин, – наконец изрек он.

– Не вижу ничего удивительного, тут есть картины и получше, – возразила Катя.

– Ты в нашем деле дурачок, – покачал головой Крюков.

– Ну что тут хорошего? – не сдавалась Катя, – мазки грубые. Только издали и понятно, что это поле с васильками.

– Коровин этот пейзаж писал не больше часа. Это этюд с натуры. А крупный мазок – это уже открытие импрессионистов. Здесь важна не точность передачи природы, а момент настроения. Быстрый взгляд на мир. Но, чтобы понимать изыски живописи, надо долго воспитывать свой вкус. Это как твои боевые тренировки. Непосвященному не понять, зачем ты сделал это или то движение, а мастер сразу все увидит…

Вишняков появился без пятнадцати пять. Катя и Крюков переглянулись.

– Профессор, нам пора. Мы кое о чем вспомнили. Так что пора идти…

– Что вы, мои гости еще никогда не уходили голодными! – заявил Вишняков.

– Нет, спасибо, но мы уже опаздываем, – сказала Катя.

Вишняков поглядел на часы и ахнул:

– Неужели я так поздно закончил лекцию? То-то молодежь зевала. Четыре часа вместо двух…

Профессор проводил их до двери. Катя и Крюков вышли из квартиры и направились к лифту. На полпути их настиг голос профессора:

– А что с вашей копией прикажете делать?

– Отдайте Самсону, – не оборачиваясь, крикнул Крюков.

Глава 39

Предчувствие беды

Астахов закончил работать раньше обычного. В лаборатории института неожиданно возникли дела. Частный иностранный фонд заказал исследования по теме, которой занимался отец Кати. На удивление сотрудников, Сергей Андреевич Астахов раздал каждому из них по заданию, а сам, сославшись на недомогание, покинул институт. И только Галя знала, что Астахов очень волнуется за дочь и хочет дождаться ее возвращения дома. Галя работала вместе с Астаховым и, когда он отлучался, обычно выполняла его обязанности.

Сергей Андреевич ничего не знал о приключениях дочери и до сегодняшнего дня не очень беспокоился. Но сегодня с утра что-то изменилось. Астахов не находил себе места. Он был рассеян и даже грубоват со своими коллегами, чего раньше никогда не случалось. Быстро добежав до метро, он спустился по эскалатору, не дожидаясь, пока самодвижущаяся лестница доставит его до станции, а, подталкивая стоящих, пронесся вниз. Обычные три минуты до подхода голубого экспресса показались ему вечностью. От станции «Кузьминки» до дома Астахов всегда добирался пешком. Сегодня же он втиснулся в набитую народом маршрутку, первым выскочил на остановке и бросился бежать. На одном дыхании он взлетел по лестнице, и, тяжело дыша, замер возле двери. Немного постояв, Астахов на всякий случай позвонил. В квартирке никого не было. Тогда он открыл дверь и, не снимая плаща, обошел кухню, заглянул в ванную и плюхнулся на кресло. Признаков присутствия дочери Астахов не заметил, значит, Катя домой не заходила.

Астахов сидел и ругал себя за то, что разрешил дочери взяться за сомнительную работу, при которой ей приходилось торчать вне дома даже ночами. Прямого повода к беспокойству у отца не имелось. Вчера дочка, как всегда, отзвонила и сказала, будто у нее все в порядке. Только голос у девочки был не такой, как всегда. Сейчас Сергей Андреевич пытался понять, что именно его смутило.

И неожиданно сообразил – с ним говорил не ребенок, а взрослый человек. Наверняка в жизни Кати происходят серьезные события. Ведь она даже Галю приняла. А это поступок взрослого разумного человека. Астахову даже показалось, что дочь в тот вечер была к нему, как к маленькому, доброжелательно-снисходительна. Ни капли детской ревности. Только в первый момент Катя не могла скрыть удивления и обиды. Но как быстро она взяла себя в руки!

Астахов встал и нервно прошелся из угла в угол. В маленькой квартирке для прохода места было мало, и он снова сел в кресло. Что он знает о делах дочери? Знает, что ее спортивный зал находится на Старом Арбате. Еще знает, там занимаются не каратэ, а таинственным тайским боксом. Дочка тренеру выдала себя за парня. Что, если ее обман раскрылся? Астахову стали приходить на ум всякие кошмары.

В Москве он живет недавно. Близких друзей здесь у него нет. Только Галя, да и с ней он сошелся всего две недели назад. Правда, с первого дня их совместной работы в лаборатории у них установился удивительный контакт. Они как бы понимали друг друга без слов. Однажды Астахов и Галя задержались в лаборатории, чтобы дождаться результатов опыта. Они пили кофе из общественного чайника и беседовали о пустяках. И совершенно неожиданно их так потянуло друг к другу, что все произошло само собой. Они остались в лаборатории до утра.

Галя рассказала, что ее семейный опыт не удался. Она не ругала своего бывшего мужа. Даже наоборот. С ним произошла странная перемена после смерти их ребенка. Шестилетний сын Гали утонул в пруду рядом с дачей. Пруд был мелкий, и родители разрешали мальчику купаться без присмотра взрослых, но старшие ребята затеяли игру, кто дольше пролежит под водой. Казалось бы, что тут такого? Все мальчишки любят нырять, а уж если глубины нет и в помине… Шестилетний Коля тоже попробовал лечь на дно, но так и не поднялся. Когда ребята постарше поняли, что случилось несчастье, они испугались и убежали.

Муж Гали стал выпивать. Все чаще он возвращался домой нетрезвый. В опьянении его мучили ревность и злоба. Совместная жизнь стала невыносимой. Галя и сама страдала не меньше и поначалу, жалея супруга, пыталась терпеть. Но терпение кончилось.

В ту ночь Галя впервые поделилась рассказами о своей личной жизни с посторонним мужчиной. Но для Астахова после той ночи Галя стала близким человеком. Сослуживцы в первый же день все поняли. А они и не скрывали. Ничего пошлого или грязного в их жизни не было. Поэтому и окружающие восприняли их отношения легко и естественно. Только дочь беспокоила Астахова. Как девочка примет его новую любовь? Астахов хотел поговорить с Катей и только потом познакомить ее с Галей. Но вышло по-другому.

Внезапно телефонный звонок прервал размышления Астахова. Голос Кати звучал взволнованно:

– Папа, как хорошо, что ты дома. Я сейчас приеду, но не одна. Не удивляйся.

– Я не собираюсь ничему удивляться. Приезжай побыстрее, – ответил Астахов. Словно гора с плеч свалилась. Он позвонил на работу и сказал Гале, что все в порядке.

Глава 40

Профессор Готье против Альберта Беринни

Симон Готье, комиссар марсельской полиции, сидел в своем кабинете и принимал сообщения. Наблюдения за виллой Беринни оказались не напрасными. Во-первых, Готье знал, что никаких нелегальных слуг у Беринни не работает. Итальянец держал негра в качестве управляющего и француженку-горничную. В случае приемов негр приглашал помощников, но постоянно на вилле они не присутствовали. И негр, и француженка состояли в профсоюзе и были добропорядочными гражданами республики. Подозрительным показалось Готье количество провианта, закупаемого негром на рынке. Вряд ли господин Беринни с двумя слугами съедал в сутки четыре килограмма третьесортной говядины, полтора килограмма макарон и груду овощей. Даже если учесть невероятный аппетит негра, то и тогда порция покажется чрезмерной. Но негр обычно обедал в маленьком кафе у своего друга араба на трассе Марсель-Ницца недалеко от поворота, где комиссар свернул во время ночной погони за микроавтобусом с нелегалами. Выходит, что жуткое количество еды далеко не деликатесного порядка уминали сам Беринни и тоненькая мадемуазель горничная. Этому Готье не верил. Он прикинул и сделал вывод, что, судя по провианту, на вилле кроме хозяина и слуг тайно проживает человек восемь.

Комиссар выдвинул две версии. Согласно первой, люди без документов могут быть нужны Беринни для тайных медицинских опытов, что не слишком похоже на правду, поскольку к науке сам итальянец никакого отношения не имеет. Официально Беринни считался рантье средней руки. Это означает, что он жил на проценты со своего капитала и, возможно, подрабатывал спекуляцией антиквариатом. Но это были скорее всего слухи, и вполне возможно, что эти слухи распускал сам Беринни. Жил он довольно скрытно. И, кроме дорогого обучения внука Мартина, больших расходов не производил. Основная часть ренты уходила на содержание виллы и яхты. Налоговая полиция претензий к итальянцу не имела.

Во Франции Беринни жил лет двадцать, давно стал гражданином республики и ни в чем порочном замечен не был. Если предположить, что опыты над людьми делает не сам итальянец, а его виллу использует кто-то другой, то тот другой должен был бы там хотя бы изредка появляться. Не живет же ученый постоянно в яме или подвале виллы вместе с подопытными нелегалами!

Второй вариант гораздо больше похож на правду. На вилле тайно действует производство чего-то запрещенного. Кроме наркотиков или оружия, тайно производить нечего. Слухи о том, что из бывшего Советского Союза контрабандой везут радиоактивные элементы, привели к частым домыслам о тайном производстве злодеями небольших атомных бомбочек. Чепуха! Симон Готье в комнатную атомную бомбу тоже верил мало. Потом представить себе, что нищие нелегалы могут быть использованы в столь сложном процессе, Готье не мог. Тогда на вилле работали бы совсем другие люди, и Беринни не стал бы их кормить третьесортной говядиной.

Остается, как самая реальная, версия о наркотиках. А после того как Беринни встретился с врачом теплохода «Теодор Драйзер», комиссар в этом не сомневался. Он теперь задействовал большую группу помощников и тщательно следил за виллой и яхтой. И вот он наконец-то получил два любопытных сигнала. Альберт Беринни заказал билет на самолет в Москву на завтрашнее утро. Второе сообщение пришло из порта. «Теодор Драйзер» заявил о своем отплытии ранним утром следующего дня. Готье чувствовал, что между этими двумя событиями имеется связь.

Он позвонил Анри Девену в марсельский отдел контрразведки и попросил предоставить ему двадцать минут для беседы. Только Готье встал, чтобы ехать на встречу, как от наблюдающих за виллой поступил сигнал о том, что уже знакомый микроавтобус выехал из гаража виллы и направляется в сторону Марселя. Кроме водителя в кабине сидят еще двое мужчин. Те самые, что увозили нелегалов из гостиницы турка Али. Готье приказал держать его в курсе событий и вышел из кабинета.

Анри Девен, поджарый аристократ, долговязый и нервный, принял Готье довольно сухо. Но, узнав, что тот интересуется Альфредом Беринни, улыбнулся и указал на кресло.

– Мы довольно долго проверяли итальяшку, – признался разведчик. – Подозрения вызвали его встречи с консулом русского посольства Васильевым. Но Беринни интересовался только русской старинной живописью и возможностью получать визы для приглашения русских. Других интересов итальянец не имел. Все встречи прослушаны и запротоколированы. К государственным тайнам итальянец любопытства не выказывал.

Поэтому, если итальянский рантье и вызывает подозрения комиссара, то это дела не из области разведки. Готье поделился своими соображениями с Анри Девеном и получил право при необходимости обращаться за поддержкой. Готье умолчал о нелегалах. Если контрразведка это проспала, пусть сие останется на их совести. Гражданский долг комиссар исполнил. О связях с русским они осведомлены.

Тем временем микроавтобус въехал в Марсель и двинулся к порту. Но перед этим изрядно поколесил по городу. В автобусе явно интересовались, нет ли слежки. Комиссар не поехал на работу, а решил присоединиться к наблюдавшим за теплоходом полицейским. Он уселся в то самое кафе, где вчера сидели Беринни и лысый судовой врач с «Теодора Драйзера». Но микроавтобус, оказывается, и не собирался подъезжать к американскому теплоходу. Через несколько минут комиссару сообщили, что микроавтобус разгружается у яхты Беринни. Идет обычная смена продовольственного запаса.

«Ах, вот зачем итальяшка держит такую дорогую яхточку, – сообразил Готье, – видимо, товар перекочует с яхты в море». Прихватить сейчас команду и проверить содержимое корзин для провианта было весьма заманчиво. Но комиссар рассудил, что гораздо разумнее проследить всю цепочку. Нужно только осторожно, не спугнув людей Беринни, зафиксировать контакт его яхты с американским теплоходом. В том, что такой контакт состоится, Готье не сомневался. Маршрут благотворительного судна хорошо известен, но это уже дело Интерпола. Они сумеют провести обыск под видом обычной таможенной проверки в любом порту, куда зайдет теплоход.

Комиссар встретился со своим старинным знакомым и коллегой Жоржем Марше, который возглавлял марсельское отделение международной полиции. Тот сразу все понял и обещал заняться яхтой и теплоходом, а еще проследить за итальянцем в его московском турне.

Готье приказал полицейским продолжать наблюдения только за виллой. «Теодор Драйзер» его больше не интересовал. Если судно везет наркотики, Интерпол проследит за товаром и вычислит покупателя. Нагрянуть на виллу с обыском можно только после сигнала Интерпола. Мысль о том, что там содержатся в нечеловеческих условиях нелегальные иммигранты, комиссара не слишком тревожила. К иностранцам он вообще относился без симпатии. Хотели во Францию, вот и получили! В любом случае им грозит или тюрьма, или высылка. Пока их хотя бы кормят третьесортными продуктами.

Сделав подобное умозаключение, комиссар марсельской полиции решил пораньше вернуться домой и доказать своей Эстер, что он не только полицейский, но и настоящий мужчина. «Сегодня ей будет не до смеха», – ухмыльнулся Готье и уселся в «Пежо». По дороге домой он остановился у цветочного магазина и купил букет роз.

Эстер открыла дверь супругу, поглядела на цветы, потом на мужа и громко расхохоталась.

Глава 41

Конверт с обратным адресом

Гнусняк уже час сидел как на иголках. Журов звонил два раза и жаловался, что ни Кости, ни Крюкова пока нет. Гнусняк хотел сразу же позвонить Вишнякову, но сдержался, думая, что художник не успел закончить копию и мешать ему не надо. Но через час нервы его сдали, и он набрал профессорский номер. Известие о том, что парень и Крюков давно покинули квартиру, Самсона привело в замешательство, и только сообщение, что копия готова и ждет своего обладателя, Самсона немного успокоило. Он получил картину на тысячу долларов дешевле, чем предполагал. Но мечтам о десяти шедеврах приходил конец. И это Гнусняка взбесило. Он позвонил Стасу Журову в машину и велел немедленно забрать копию и ехать в Малаховку. Затем Гнусняк вызвал уголовника Харю, сообщив, что случилось ЧП.

Занятый своими мыслями о последних событиях, Гнусняк не заметил необычного поведения Тарзана. Тот ходил сияющий, как солнышко. Лицо его похорошело и светилось улыбкой. Горбун едва не подпрыгивал на ходу от радости. Злата тоже вела себя не совсем обычно. Вместо джинсов, вязаных носков и рогатой шапочки она облачилась в вечернее платье и бродила по дому с плеером и в наушниках.

Тренер и уголовник явились почти одновременно. Гнусняк пригласил их в кабинет и запер дверь.

– Что будем делать? – спросил он, рассказав квадратному Харе о случившемся.

– Поначалу надо пришить Журова. Дрессировщик отвечает за своих волчат.

– Я тебя сам сейчас пришью, – сказал Журов, вставая.

Харя спокойно полез в карман и вынул небольшой пистолетик. Журов сел на место.

– От вашей грызни бабки не появятся, – резонно заметил Гнусняк и, обратившись к Журову, спросил: – Адрес мальчишки у тебя есть?

– Погоди ты с мальчишкой, – Харя достал свой мобильник. – Диктуй адрес художника.

Гнусняк адрес Крюкова помнил как свой 1 собственный. Знал его и Журов. Харя позвонил своим приятелям и попросил проверить, нет ли Крюкова в мастерской.

– Домой он, наверное, побоится заходить. Но из Москвы Крюков не уедет. Его паспорт у нас, – размышлял вслух Самсон. – Теперь о парне…

С парнем было сложнее. Журов знал только, что тот недавно приехал из Питера.

– А питерский адрес у тебя есть? – поинтересовался Харя.

– Нет, но могу достать. Знаком с его бывшим тренером. Гена обо мне слышал, и мы пару раз пересекались на соревнованиях, – ответил Журов.

– Звони и выясняй, – приказал Харя. – Твой волчонок, с тебя и спрос.

– Он пришлый, – оправдывался Журов. – Я с ним ни одной тренировки не провел.

– Зачем же чужака привлек? – не унимался Харя.

– Так получилось, – проворчал Журов.

– Сколько мы могли заработать на Крюкове? – задал вопрос Самсону уголовник.

– Тысяч сто пятьдесят зеленых, – прикинул Самсон сумму ожидаемой прибыли. – И еще, как назло, покупатель напрямую вышел. Когда не везет, тогда и… – Гуревич грязно выругался.

– Чего теперь лаяться, надо вернуть Крюкова, а мальчишку мочить, – высказал свое соображение Харя. – А ты не прав, Самсон. Не прав, потому что жаден. За такие бабки надо было не сопливых волчат к делу пристраивать, а моих братанов. Эти бы не упустили.

И художник бы малевал с утра до вечера. Мои ребята жесткие.

– Что значит мальчишку мочить? – Журов зло посмотрел на уголовника.

– А ты не знаешь? Забыл, козел? Мочить ото мочить. Чтобы другим неповадно было. Он предал. Значит, должен свое получить, – невозмутимо разъяснил Харя.

– Я хоть и боец, но не убийца. Накостылять мальчишке можно, но не больше. В такие игры не играю. Я спортсмен.

– Хватит вам. Главное – найти художника. А раз они вместе, неплохо бы узнать, где в Москве обитает юный боксер, – примирительно высказался Гнусняк.

– Ты уж определись, Самсон, со своими пожеланиями. Сейчас время не такое, чтоб гуманности разводить. Хочешь бабки – не бойся пускать кровь, а то тебе пустят, – угрожающе произнес Харя. – А ты, дрессировщик драный, собери всех волчат. Они в розыске дружка нам должны подсобить. Лишним никто не будет.

– Это можно, – согласился Журов.

– Ладно, звони в Питер своему спортивному корешу, а мы с Самсоней пока пошепчемся.

Журов телефона питерского тренера Кати не знал, но в северной столице знакомых имел достаточно. Через пятнадцать минут телефон тренера по каратэ, Геннадия Степановича Пантелеева, записанный на салфетке, лежал перед Журовым.

Дрессировщику повезло. Геннадий оказался на месте. Журов напомнил об их прошлых встречах, назвал общих знакомых и между делом спросил о Косте Астахове.

– Твой птенец ко мне перелетел. Что за птичка?

На другом конце провода возникла небольшая пауза. После чего питерский тренер ответил вопросом на вопрос.

– Костя, говоришь, Астахов? Занимался у меня спортсмен с такой фамилией, а что тебя конкретно интересует?

– Человеческие качества, – уточнил Журов.

Геннадий подозревал, что Катя может выкинуть номер с переодеванием. Поэтому питерский наставник Кати не стал удивляться и разоблачать ее, а отвечал по существу вопросов.

– Человеческие качества в норме, есть работоспособность, неплохо с техникой. Вот физический недобор имеется, но волей к победе компенсируется.

Журов поблагодарил коллегу и попросил домашний телефон Костиных родителей. Геннадий сказал, что с собой не имеет, но к вечеру, если Журов оставит свой номер, ему сообщит. Журов поблагодарил и хотел прекратить разговор, но Геннадий неожиданно спросил:

– А почему тебе самому не узнать телефон Астаховых?

– Дело в том, что Костя пропустил три тренировки, и я хочу узнать, не болен ли парень. Возможно, он получил травму на последнем занятии, а московского адреса я не знаю, поэтому и нашел тебя.

– Ладно, вечером звони, – повторил Геннадий и положил трубку.

Журов понял, что питерский тренер Кати – не дурак и так просто от него телефона не получишь. Скорее всего он сам сначала позвонит в Москву, а уж потом скажет номер телефона Журову.

Стас оказался догадлив. Именно так решил поступить Геннадий. Тогда Журов вспомнил, что Костю к нему привела Тамара.

– Поеду в город, мне кажется, есть еще одна возможность, – сказал Журов. Гнусняк и Харя его мысль одобрили.

Подельники уголовника проверили мастерскую Крюкова. Художника там не оказалось, в чем Харя с самого начала и не сомневался. Он попросил их там подежурить, после чего потребовал у Самсона денег.

– Гнусняк, я найду мазилу. Но не бесплатно. Расходы будут, – сказал он ласково.

– Сколько? – скривился Гнусняк.

– Давай пару штук для начала.

Самсон скривился еще больше, но полез в карман. Шутить с таким субъектом, как Харя, было небезопасно.

В дверь постучали. Петр приехал дежурить возле художника и, не застав никого в мансарде, пришел спросить, что ему теперь делать. Гнусняк хотел послать парня куда подальше, но Харя его опередил.

– Послушай, пацан, ты случайно адреса своего дружка Астахова не знаешь?

– Он где-то возле метро «Кузьминки» живет, – наморщил лоб Петя.

– А если поточнее? – допытывался Харя.

Парень задумался.

– В нашей комнате конверт валяется. По-моему, с обратным адресом. Хлыст писал.

Харя отлетел от кресла, как мяч от удара футболиста. Перескакивая через ступени, уголовник проскочил по лестнице и, пихнув ногой дверь, ворвался в комнатушку, где обычно отдыхали ребята после дежурства. Мебели, кроме трех надувных матрасов, в комнате не было. Харя откинул все матрасы, но никакого конверта там не оказалось.

– На подоконнике, – подсказал Петр, который поднялся вместе с Гнусняком.

На деревянном подоконнике, блестящем от густого лака, лежал конверт. В графе «Обратный адрес» было написано: Москва, Рязанский переулок, д. 21, к. 39.

– Вот где мы их и прижмем, сердечных, – обрадовался уголовник и сунул конверт в карман.

Глава 42

Я – барышня!

Крюков с Катей приехали в мастерскую за двадцать минут до уголовных подельников Хари. Запасной ключ Крюков прятал в батареях подъезда. Художник был человеком рассеянным и часто терял ключи. Документов и денег в примитивном тайнике мастерской не оказалось, не оказалось и записной книжки. Все это Крюкова огорчило. Пятьсот долларов – приличная сумма, но далеко на них не уедешь. Долго копаться в мастерской было опасно. Художник больше боялся за Костю, чем за себя.

– Поехали к отцу, – предложила Катя. – Моего адреса Журов не знает. Я никаких бумаг при поступлении в его школу не писал.

– Это совсем смешно, здоровый мужик прячется у мальчишки, – возразил Крюков.

– Виктор. Можно, я вас буду так называть? – обратилась Катя к художнику, когда они брели в сторону метро.

– Меня и зовут Виктором, – не понял Крюков.

– А что вы, Виктор, сейчас хотите? – спросила Катя, глядя художнику в глаза.

– Есть, – ответил Крюков. – Мы же с тобой так и не пообедали.

– И мне есть охота, – призналась Катя. – Пошли куда-нибудь полопаем.

– Долларами не расплатишься, а без паспорта их не поменяют, – покачал головой Крюков.

– Мне Гнусняк выдал шестьсот рублей на обед, – похвалилась Катя. – Думаю, хватит. Пошли в «Макдоналдс».

– Терпеть не могу эту жуткую американскую попсу, – поморщился художник. – Ну, если хочешь, давай.

Когда они уселись за столик и молодые девушки в красных фирменных фартучках принесли им жареный картофель, куриные котлетки и бульон, Кате казалось, что они способны уничтожить весь запас американской обжорки. Но, выпив бульона и наглотавшись жареной картошки, поняли, что с заказом перестарались. Крюков с любопытством оглядывал посетителей, среди которых преобладала молодежь. Катя наблюдала за Крюковым и мучительно соображала, сказать – не сказать…

– Виктор, вы знаете, как меня зовут? – неожиданно спросила Катя.

– Знаю, давай закажем по рюмочке. И выпьем на «ты». Раз мы столько вместе пережили, разница в возрасте не помеха, – предложил Крюков.

– Тут спиртного не дают, можем чокнуться соком или какао.

– Какая разница? – ответил Крюков. – Важен факт и желание.

Им принесли кока-колу, они выпили ее. Крюков поморщился:

– Ну и гадость это пойло. Не мужской напиток, – художник троекратно поцеловал Катю. – Теперь… валяй на «ты».

Катя покрылась алым румянцем.

– Ты что-то краснеешь, как барышня! Тоже мне, каратист, – удивился смущению Кати Крюков.

– А я и есть барышня, – неожиданно решилась Катя.

– Что-что? – переспросил художник.

– Ты же на портрете нарисовал девчонку. Я удивилась, как ты догадался. Поэтому я и просила, чтобы ты его никому не показывал.

Крюков ничего не ответил и уставился на Катю во все глаза.

– Вот почему ты раздеваться не стал. Не стала, – припомнил он. – Теперь мне понятно. Но как же каратэ? Или, как он там – тайский бокс?

– Каратэ – правда. И тайский бокс тоже. Только я не парень и… я тебя люблю, – выпалила Катя и стала красной как рак.

– Дай мне опомниться, – взмолился художник.

– Валяй, – передразнила Катя Крюкова. Ей вдруг стало удивительно легко и весело.

Крюков продолжал глядеть на Катю во все глаза и неожиданно сам покраснел.

– Сколько же тебе лет, красотка?

– Через два месяца будет шестнадцать, – ответила Катя.

– Выходит, в придачу ко всем неприятностям ты еще и несовершеннолетняя. Упекут меня за решетку за растление малолетних. Лучше уж погибнуть от руки Гнусняка, – вслух размышлял Крюков.

– Неужели я такая уродина, что тебе больше хочется помереть, чем побыть со мной? – кокетливо поинтересовалась Катя.

– Ты, бесспорно, мила. Но как ты понимаешь фразу «побыть со мной»? – усмехнулся Крюков.

– Гулять вместе… покажешь разные картины… А когда я вырасту, женишься на мне, – мечтательно предложила Катя.

– Час от часу не легче, – Крюков закрыл лицо руками. – Ну и влип же я.

– Это все потом. А сейчас поедем к нам. Деваться больше тебе некуда, – став серьезной, сказала Катя.

Крюков подумал, в каком же качестве он заявится к родителю барышни? И вдруг понял, что даже женского имени ее не знает.

– Как же вас зовут, мадемуазель? – спросил он и тяжело вздохнул: – Не знаю, чьей руки просить придется.

– Катериной Сергеевной, – представилась Катя.

– Рад познакомиться, Катерина Сергеевна, – Катя подала руку и, когда Крюков неуверенно ее пожал, ответила:

– И я тоже.

Крюков подумал, что ему есть куда пойти. Друзей в городе, в котором родился и вырос, у художника хватало, но сдать девочку родителю он обязан. Не отпускать же ее одну?

Катя пошла звонить. Крюков смотрел ей вслед и улыбался. «Занятный ребенок мне попался, – думал он. – Вот почему я чувствовал к ней такую странную нежность, когда писал ее портрет. Природу не обманешь».

– Ладно, барышня, поехали к вашему отцу» – сказал художник, когда Катя вышла из телефонной будки, и взял ее под руку.

Глава 43

Итальянец в Москве

Альберт Беринни прилетел в Москву в прекрасном расположении духа. В Шереметьево его встретил на огромном «Линкольне» Михаил Петрович Роговцев – владелец сети антикварных магазинов. В давние годы Михаила Петровича звали Мишкой-Фантазером. Он обожал разные аферы и розыгрыши. Зарабатывая на спекуляции антиквариатом и старинными монетами, Фантазер тратил деньги не так, как другие небедные люди. Он мог приехать в какой-нибудь областной центр, договориться с шофером черной «Волги», который в свободное от работы с хозяином время катал Мишу по городу, как важного чиновника. В коридорах местной власти столичный проходимец представлялся большим московским начальником и выкидывал разные фортели. В Рязани он сообщил, что в Кремле решили переименовать город в Есенинск и надо готовить документы. Местное начальство в панике собрало совещание. Тема переименования серьезно обсуждалась несколько дней. Готовились списки по изменению бланков и печатей. Через несколько дней Фантазер исчез.

Так в молодости развлекался Михаил Петрович Роговцев. Сейчас он был одним из богатейших людей Москвы. Его обслуживали криминальный мир и высокие чиновники.

– Бонжур, шер ами, – приветствовал Михаил Петрович гостя по-французски. На этом его словарный запас закончился. Далее беседу переводила Мариночка, очаровательная длинноногая брюнеточка, с осиной талией и пухлыми капризными губками.

Первым делом гостя повезли обедать в «Прагу». Ресторан находился в самом начале Старого Арбата. Там же и сосредоточились главные антикварные галереи Михаила Петровича. Во время обеда Беринни позвонил Самсону Гуревичу.

– Картина Коровина уже у меня. Я готов встретиться, – не слишком уверенным голосом сообщил Гнусняк.

– Это замечательно. У меня к вам серьезное предложение. Картину я погляжу в другой раз. Сейчас у меня слишком напряженная программа. Я предлагаю вам посетить Францию. Мы могли бы подписать контракт. У вас прекрасный вкус, а мне нужен человек в России. Я покупаю картины для моей коллекции.

Гнусняк пошел красными пятнами. Он даже мечтать не позволил бы себе о таком. Представляете, стать доверенным лицом миллионера?

– Но у меня нет визы, – пролепетал Самсон.

– Пустяки, – голосом Марины ответил Беринни. – Приезжайте завтра утром на Старый Арбат. Не забудьте захватить паспорт.

Гнусняк записал адрес, и Беринни отключил мобильник.

– Что это за Самсон? – поинтересовался Михаил Петрович у своего гостя.

– Обыкновенный жулик. Хотел меня надуть, а я, в свою очередь, решил немного пошутить.

После ресторана черный «Линкольн» повез итальянца за город. Автомобиль миновал Крылатское, вылетел на Рублевское шоссе и помчался по прекрасному асфальту. Дорога поддерживалась в образцовом порядке, поскольку по ней на свои загородные дачи ездили самые большие начальники. За рестораном «Архангельское» лимузин свернул и подкатил к высокому каменному забору. Ворота бесшумно открылись и, впустив машину, так же бесшумно закрылись снова. Здесь жил сам Михаил Петрович. Семья его обреталась в другом доме, но тоже по Рублевскому шоссе.

Хозяина и Беринни ждали. Крепкие молодцы в черных костюмах и галстуках вежливо открыли дверцы. Михаил Петрович пропустил итальянца вперед. В огромном холле с окнами почти во всю стену перед камином сидели несколько мужчин. Трое из них были явными южанами. Четверо имели вполне европейскую внешность. Руки южан сияли массивными золотыми перстнями. Роговцев представил гостя из Франции. Мужчины по очереди вставали и пожимали Беринни руку. Михаил Петрович и Беринни с Мариной уселись на диван из светлой лайки.

– Сразу к делу? – спросил Роговцев, обведя взглядом всю компанию.

– Можно и к делу, – с сильным акцентом сказал один из южан.

Дальше весь разговор для непосвященных оказался бы совершенно непонятным. Мужчины говорили цифрами. У всех присутствующих были при себе калькуляторы. После каждой фразы гости занимались математическими подсчетами. В конце беседы выяснилось, что разговором все удовлетворены.

– Главное, не нарушать цикл поставок, – подытожил переговоры Михаил Петрович.

Беринни был тоже доволен. Русский рынок для больших партий наркотиков давно созрел. Кроме того, и сырье через Россию могло поступать чаще и в большем количестве.

Закончив деловую часть, мужчины перешли в столовую, где был накрыт стол. Их ждал прекрасный ужин. Женщин, кроме Марины, в особняке не было. В отель Альфред Беринни не поехал. Марина проводила его на второй этаж и, открыв дверь спальни с огромной кроватью из светлого дерева с позолотой, впустила итальянца и вошла сама.

Глава 44

Волчата собираются в стаю

Гнусняка бил озноб. Он никак не мог прийти в себя от предложения иностранца и теперь мыслями был далеко. Самсон представлял себе, как получает из рук миллионера чемоданчик, наполненный долларами. Мастерство Крюкова становилось теперь совершенно необходимой частью бизнеса Самсона. Этот чемоданчик, в случае если Крюков будет делать копии, перекочует к Самсону почти нетронутым. С ума можно сойти от таких перспектив!

Харя тем временем названивал в Москву. Он никак не находил своего друга, который мог быстро решить проблему захвата Крюкова и расправы с Костей. Наконец Харя дозвонился. Но было плохо слышно, и ему пришлось говорить громко. Злата, которую поил на кухне чаем Тарзан, слышала разговор и догадалась, в чем дело. Девушка побледнела.

– Что с тобой? – спросил встревоженный Тарзан.

– Они хотят убить Катю, – сказала потрясенная Злата.

– Какую Катю? – не понял горбун.

– Ну, Костю, – поправилась Злата. – Надо им помешать, поехали скорее.

Тарзан не мог ничего понять, пока Злата ему подробно все не объяснила. Горбун подумал и сказал:

– Давай поговорим с мальчиком, который остался в мансарде.

Петр Рыгов лежал на надувном матрасе. Злата подошла к нему и тихо сказала, что готовится убийство. Петр сначала растерялся, но быстро пришел в себя и спросил, что делать.

– Вы же бойцы, собирай всю команду. Поехали к Косте. Только бы успеть.

Телефон находился внизу. Звонить по нему было опасно. Харя мог услышать разговор, и тогда им самим пришлось бы туго.

– Выходите по одному на улицу, – приказала Злата.

Петр хотел пройти незамеченным, но наткнулся на Самсона.

– Тебе чего? – спросил Гнусняк.

– Хочу по саду погулять, – ответил парень.

Самсон ничего не ответил. Он был занят своими мечтами. Петр постоял перед ним и вышел. Злата быстро переоделась в своей комнате. Она стянула с себя вечернее платье и облачилась в привычную одежду. Рогатую шапочку она запихнула в карман. Тарзан вышел последним. Злата тихо открыла дверцу микроавтобуса и уселась за руль. Петр забрался внутрь. Тарзан пошел открывать ворота, и в это время в дверях дома появился Харя. Уголовник удивленно оглядел открытые ворота, затем посмотрел на панночку за рулем и, сообразив, что дело нечисто, двумя прыжками добрался до Тарзана. Горбун попытался схватить уголовника.

– Петя, помоги, – прошептала Злата. Петр вылетел из микроавтобуса. И вовремя.

Харя достал пистолет. Еще одна секунда… и он бы выстрелил в горбуна. Петр ногой выбил пистолет из рук бандита и, захватив его огромную голову, нанес коронный удар тайских боксеров – коленкой в подбородок. Харя взвыл, но сознание не потерял. Тогда Тарзан схватил доску, которой запирались, как щеколдой, ворота изнутри, и ударил Харю по затылку. Уголовник обмяк и стал сползать на землю.

Горбун с Петей с трудом подняли квадратного уголовника и попытались запихнуть в микроавтобус.

– Что вы там возитесь?! – зашептала Злата и, потеряв терпение, выскочила из автобуса. Втроем они затолкали оглушенного бандита в машину через заднюю дверь.

– Заводить нельзя – Самсон услышит, – предупредил горбун.

Злата снова уселась за руль. Петр и Тарзан вручную выкатили микроавтобус на дорогу. Тарзан закрыл ворота. Метров через десять от ворот горбун с парнем забрались вовнутрь. Злата повернула ключ. Машина фыркнула и завелась. Злата обрадовалась. Хорошо, что она уже ездила на этой машине. Она знала, где что включается, и теперь чувствовала себя за рулем уверенно. До кольцевой дороги они домчались за пятнадцать минут. Поднявшись на эстакаду перед постом дорожной инспекции, Злата наткнулась на вереницу автомобилей, которые не двигались. Видимо, шла проверка машин, въезжающих в столицу. Злата в нерешительности остановилась.

– Что будем делать? – спросила панночка.

Горбун и Петя придумать ничего не могли.

Тогда Злата скомандовала:

– Выходи!

Горбун с Петей вышли. На заднем сиденье замычал Харя. Уголовник приходил в себя. Злата убрала скорость и отпустила тормоза. Машина медленно начала катиться к шлагбауму. Не дожидаясь, чем закончится неуправляемый спуск микроавтобуса, все, кроме, разумеется, Хари, побежали обратно. Ни Злата, ни Тарзан, ни Петр не видели, как их машина с разгона ударила в разделительный газон возле самого поста. Удивленные инспекторы бросились к автобусу и увидели там мычащего Харю. Тот, не понимая в чем дело, полез за пистолетом, но пистолета на месте не оказалось. Тогда уголовник вспомнил про финский нож, который хранил под полой пиджака и, выхватив его, пополз на инспектора. Харю тут же скрутили.

А панночка и ее спутники добежали до бензоколонки возле кольцевой дороги и бросились к автомату. У Златы, на счастье, оказалась карточка. Петр первым набрал номер Губанова. Объяснив другу ситуацию, он просил срочно собрать ребят и мчаться на помощь. Злата слышала адрес, который называл Харя, когда звонил другу-бандиту. Но сейчас не могла вспомнить. Помнила, что переулок назван именем города. Этот город связан с русским поэтом. Имя поэта вылетело из головы.

– Может, Пушкин, – подсказывал Петр, – или Лермонтов.

Злата отрицательно качала головой:

– Да нет же. Он позже.

– Тогда прочти стих, – предложил Петр.

Злата наморщила лоб:

– Я б навеки пошел за тобой и стихи бы писать забросил! Нет, не так. Я б навеки забыл кабаки и стихи бы писать забросил. Лишь бы тонкой касаться руки и волос твоих цвета в осень…

– Это же Есенин! – крикнул Тарзан.

– Умница, Игорек, – восхищенно воскликнула Злата и сказала в трубку. – Город – родина Есенина – Рязань. Рязанский переулок, двадцать один.

Губанов записал и обещал собрать команду. Злата опустила трубку, и они побежали к трассе. Маршрутное такси остановилось довольно быстро. У поста милиции произошла задержка. Злата высунулась в окно и увидела, как четверо инспекторов возле поста запихивают Харю в милицейскую машину.

– Глядите, наш приятель, пся крявь, попался, – восторженно сообщила Злата. Это страшное польское ругательство вылетело из ее уст второй раз за время пребывания у московского дяди.

– Что такое пся крявь? – спросил удивленный Тарзан.

– Прости, Игоречек. Я больше не буду. Это ужасное ругательство, – смутилась Злата.

– Что же оно обозначает? – допытывался Петр.

– Пся крявь – это собачья кровь. Очень нехорошие слова. Если так обозвать польского паныча, он может обидеться на всю жизнь.

Через пять минут маршрутное такси подрулило к станции метро.

Глава 45

Чужая пуля

После звонка Кати прошло полчаса, а ее все не было. Астахов снова начал волноваться. Опять заходил по квартире. Затем надел плащ и вышел на улицу. На скамейке во дворе сидели три парочки. Мальчишки пели под гитару. Астахов зашагал возле подъезда, всматриваясь в переулок. Прохожих почти не наблюдалось. Машин тоже проезжало немного. Поэтому большой черный «Форд», который медленно катил по переулку, останавливаясь у каждого дома, привлек внимание Астахова.

Подъехав к их пятиэтажке, «Форд» остановился и выключил фары. Из машины никто не выходил. Водитель и пассажиры, если они там и были, за зеркальными стеклами не просматривались. Астахов продолжал свои нервные проходы, когда в конце переулка показался знакомый мальчишеский силуэт дочери. Рядом с Катей, держа ее за руку, шел высокий широкоплечий молодой человек. Астахов, облегченно вздохнув, быстрым шагом направился к ним. Катя увидела отца и, высвободив свою руку из руки Крюкова, побежала ему навстречу. Крюков замедлил шаг и не без смущения наблюдал, как Катя бросилась в объятия отца.

– Знакомься, папа. Это художник Виктор Крюков. Я его люблю, и мы вместе удираем от бандитов.

– Что случилось, дочка? – спросил Астахов, не обратив внимания на не совсем обычное представление незнакомца.

– Па, это долго рассказывать. В трех словах: мы влипли в историю. Его захватили (Катя указала на Крюкова) и заставили рисовать копии. Меня наняли его охранять, а я влюбилась. Мы сбежали, и теперь нас будут искать. Вот и все. Домой он идти не может, это опасно.

– Ну пошли к нам. Подумаем вместе, как выпутаться из ваших приключений.

– Я, собственно говоря, хотел вручить вам дочь целой и невредимой. Она у вас геройская девочка. А сам я найду пристанище, – начал было Крюков, но Катя его прервала:

– Никуда ты, Витя, не пойдешь. Или я пойду с тобой.

– Хватит выяснять отношения, – сказал Астахов. – Если вам действительно грозит опасность, лучше быстрее уйти с улицы.

Крюков больше не возражал, и они зашагали к подъезду. Когда отец, дочь и Крюков приблизились к «Форду», дверцы машины открылись и трое крепких бритых парней вышли из машины и встали, преградив им путь. По стойке бритоголовых Катя поняла, что это профессионалы. Ей с такими не справиться. Быстро оглядевшись вокруг, она заметила на скамейке знакомых ребят.

– Кирилл! Виталий! Саня! На помощь!!! – крикнула Катя.

Ребята соскочили со скамейки и быстро подошли.

– Что случилось, Костя? – спросил Кирилл, оглядывая суровую троицу. Крюков вышел вперед и попробовал затолкнуть Катю за себя, но она не далась. Бритые парни молча смотрели на Катю и окруживших ее ребят и мужчин. Из переулка послышался топот и крики Златы:

– Катя, держись! Это мы! – Злата едва поспевала за горбуном и Петей.

Бритоголовая троица мрачно оглядела подкрепление с головы до ног, явно не зная, что предпринять. Харя велел мочить мальчишку. Белобрысый со складками кожи на бычьем загривке полез в карман и вынул пистолет. Выстрел прогремел почти мгновенно. Астахов видел, что стреляют в Катю. Он успел заслонить дочь. Пуля попала ему в плечо. Бритые прыгнули в машину, и «Форд» с визгом рванул с места.

– Папа! Не умирай! – первой опомнилась Катя и бросилась к отцу.

Астахов лежал на земле и смотрел своими звездными глазами в небо. В этот момент в переулке, как по команде, все пришло в движение. К дому Астахова, опережая одна другую, примчались три машины. В первой приехал Журов, вторую вел отец их товарища по команде банкир Козлов. В третьей за рулем сидела мама Тамары.

Увидев лежащего на земле мужчину, Журов быстро оценил обстановку и приказал Гарику Саркисову и Ваське Щукину разложить сиденья. Саша Моргулин и братья Пономаревы подняли Астахова и осторожно положили на разложенное сиденье. Кирилл, сосед Кати по дому, попросил девочек позвонить в милицию, а Крюков, Злата, Тарзан и Катя на трех машинах помчались в больницу.

Подлетев к приемному покою, Журов выскочил из машины. Через две минуты появились санитары с носилками. Астахова унесли. Ребята и взрослые, приехавшие к больнице, вошли в приемный покой и расселись на скамейках. Катя остекленевшими глазами смотрела на дверь, куда унесли отца. Никто не произнес ни слова. В тишине больницы было слышно, как на втором этаже женский голос говорит по телефону.

Крюков взял Катю за руку и сильно сжал ее пальцы. Девочка бессознательно прильнула к нему. Крюков чувствовал, как она дрожит. Время тянулось медленно, но никто не уходил. В приемном отделении появились два милиционера. Они попросили свидетелей рассказать о происшествии. Крюков хотел выйти, но Катя его удержала, и он остался. Милиционеры стали спрашивать всех по очереди. Но очевидцев было всего пятеро. Один из них лежал на столе.

Милиционеры записали, что трое неизвестных вышли из машины «Форд». Номера машины никто не запомнил, и один из них выстрелил в Астахова. Потолкавшись, милиционеры покинули больницу. Наконец, вышел хирург. Врач, разминая затекшие руки, спросил, кто здесь родственники Астахова. Катя чуть не потеряла сознание.

– Операцию он перенес нормально, что будет дальше, покажет время, – устало сообщил врач и, не дожидаясь вопросов, скрылся.

Это сообщение вызвало вздох облегчения у присутствующих. Народ стал расходиться, и каждый считал своим долгом как-нибудь ободрить Катю. Кто-то положил руку ей на плечо, кто-то сказал несколько слов. Катя понимала, что ей искренне сочувствуют, но не могла отвечать.

Журов долго стоял рядом, виновато глядя себе под ноги. Потом сказал Крюкову и Кате:

– Спасибо, – и вышел.

Художник и девочка поняли, что благодарит их тренер за то, что они не сказали милиционерам всей правды. В приемном покое остались с ними только горбун и племянница Самсона.

– Я не хочу возвращаться к дяде, – твердо сказала Злата.

– Пойдем к нам. Как-нибудь устроимся, – ответила Катя, и они вышли на улицу. Небо посветлело. Москва просыпалась.

Глава 46

Самсон почти миллионер

Гнусняк не заметил исчезновения своего работника и племянницы. Не задумался, куда девался уголовник. И даже отсутствие микроавтобуса никак на Самсона не подействовало. Он был всецело поглощен перспективой облапошить иностранного миллионера. Поэтому, когда ему позвонили из дорожной инспекции и сообщили, что задержан известный рецидивист Зайко по кличке Харя, угнавший его машину, Гнусняк никаких эмоций не продемонстрировал.

– Приезжайте и заберите ваш микроавтобус, – сообщил голос в трубке. – Документы на машину не забудьте.

Но Самсон Гуревич и не подумал заниматься такими пустяками. Он взял из сейфа пачку долларов, свой заграничный паспорт, оделся по-дорожному и вышел из дома. Даже двери, которые он обычно запирал на множество засовов, Гнусняк просто захлопнул.

Выйдя на дорогу, Самсон поднял руку. Потрепанный «Фольксваген Гольф» резко вильнул к обочине, и Гнусняк пристроился рядом с водителем.

– На Арбат, – буркнул он и больше не проронил ни слова. Молодому чернявому владельцу иномарки хотелось поболтать, но, видя что клиент к беседе не расположен, водитель замолчал. На Арбатской площади Гнусняк долго рылся в карманах и, найдя замусоленный стольник, сунул его водителю.

– Маловато, шеф, – недовольно проговорил чернявый парень, но Гнусняк уже хлопнул дверцей. Он без труда нашел по указанному адресу большой антикварный магазин, который и так был ему давно знаком, потому что Самсон каждую неделю делал обход подобных заведений, чтобы быть в курсе антикварных новостей. Цены и наличие серьезной живописи на рынке столицы его живо интересовали. В кабинете директора, обставленном старинной мебелью красного дерева, у Гнусняка забрали паспорт и велели наведаться после обеда. Хозяин кабинета, очень полный и невысокий мужчина с круглым лицом без признаков растительности, все это проделал, не меняя выражения женоподобного лица.

Три часа Самсон слонялся по центру. Он прошел весь Старый Арбат, потоптался в дорогих магазинах на Смоленской. Затем перекусил в полуоткрытом кафе чебуреками и кружкой пива. Поглядев на часы после трапезы, Самсон решил, что пора возвращаться.

На этот раз в кабинете кроме шарообразного хозяина находилась длинноногая брюнетка с пухлыми губками. При появлении Самсона хозяин колобком выкатился за дверь, оставив Гнусняка с девушкой наедине.

– Марина, – представилась брюнетка и, лукаво улыбаясь, протянула руку с черным маникюром. Гнусняк покосился на письменный стол и, заметив свой паспорт с вложенным билетом, подобострастно поцеловал Марине руку.

– Самсон Гуревич. Очень приятно, – прогнусавил он как можно приветливее.

– Наш рейс через два часа. Я могу вас подвезти в аэропорт, – сообщила брюнетка, продолжая так же лукаво улыбаться. – Вы успеете за два часа сделать все ваши дела?

– Я уже все сделал, – дрожащим голосом ответил Самсон.

– Тогда можете располагаться в этом кабинете. Если хотите, из ресторана вам принесут обед, – сказала Марина и перестала улыбаться.

Гнусняк только что перекусил, но возможность хорошего обеда не за свой счет ему весьма импонировала.

– Я не против, – сказал Самсон и расплылся в улыбке.

Марина нажала кнопку. Снова вкатился хозяин-шар и, получив задание насчет обеда, так же быстро укатился. Марина пожелала Самсону приятного аппетита и предупредила, что через полтора часа за ним заедет.

Минут через пятнадцать официант в униформе с эмблемами ресторана вкатил в кабинет двухэтажную тележку. На первом этаже ее стояли два фарфоровых блюда, накрытых крышками. На втором – тарелки с закусками. Их предохраняло стекло-витринка. Официант быстро и без суеты сервировал стол, превратив его в мгновенье из письменного в обеденный. Только компьютер и телефон-факс напоминали, что здесь офис. Разложив перед Самсоном закуски, официант молча замер за его спиной. Гнусняк оглянулся и сказал, что с обедом справится самостоятельно. Ответа не последовало. Официант не шевельнулся.

– Торчи, если тебе охота, – проворчал Гнусняк и принялся за еду.

Вкусные закуски и необычное обслуживание в деловом кабинете вновь настроили Самсона на мечтательный лад: так и должны жить по-настоящему богатые люди. Ему не пришло в голову, что он тоже не очень беден и мог бы себе позволить иногда пошиковать. Но представить себе такую бесполезную трату денег Самсон не мог даже в мыслях.

Полтора часа пролетели, как одно мгновение. Самсон допивал десертный кофе с куском пражского торта, когда вернулась Марина.

– Можем двигаться, – оглядев пустую посуду и замершего сзади Самсона официанта, сказала она. Гнусняк, вытерев салфеткой рот и руки, с трудом поднялся. Видимо, предобеденные чебуреки с пивом все же были лишними. Самсон чуть дышал.

Старый Арбат – пешеходная улица. Автомобильное движение тут запрещено. Но маленький сверкающий «Мерседес» Марины замер у дверей антикварного магазина. Погода стояла солнечная, и от этого краска новенького авто казалась особенно ослепительной.

«Наверное, очень дорогой», – подумал Гнусняк, усаживаясь рядом с девицей. Автомобильчик был двухместным.

– Вы без вещей? – спросила Марина, заводя двигатель.

– Не люблю ничего таскать в руках, – ответил Самсон и с завистью оглядел свеженький салон лимузинчика.

– Нравится? – снова лукаво улыбнулась Марина. – Это спортивная модель. При желании превращается в кабриолет.

– Он же целиком металлический, – удивился Гнусняк.

– Не верите, пожалуйста, – Марина нажала кнопку, и машина начала менять очертания. Крыша отделилась и медленно поползла в багажник. Гнусняк не верил своим глазам, а Марина уже тронулась с места. Изумленный Гнусняк плыл среди прохожих в спортивном «Мерседесе». Воображение жулика было потрясено:

– Сколько же он стоит? – вырвалось у Самсона вслух.

– Не знаю, мне его подарили, – ответила Марина и свернула в переулок.

Они выехали на проспект Нового Арбата. При большой скорости в открытом авто сделалось прохладно. Марина снова нажала кнопку, и машина, продолжая движение, приобрела первоначальные черты.

В Шереметьево все формальности были преодолены мгновенно. Уже оказавшись в воздухе, Гнусняк понял, что происходящее ему не снится. Марина сидела рядом в кресле и разглядывала журнал мод. Гнусняк, переполненный едой и впечатлениями, заснул и громко захрапел. Марина брезгливо оглядела соседа и, высмотрев в салоне свободное кресло, пересела. Проснулся Самсон, когда самолет выпустил шасси и коснулся бетона посадочной полосы. В Марселе пограничная служба отнеслась к Самсону и его спутнице более придирчиво. Офицер что-то списал с их паспортов, затем велел зайти в отдельное помещение для проверки.

Самсон вывернул карманы. Кроме платка и пачки долларов, в них ничего не оказалось. У Марины проверили содержимое сумочки.

Закончив досмотр, их еще немного подержали и отпустили. Когда они вышли за стеклянные двери марсельского аэропорта, начинало смеркаться. Марина провела Самсона на автостоянку, где в голубом «Альфа-Ромео» их ждали.

Задняя дверь лимузина отворилась, и коренастый южанин, выйдя из авто, предложил Самсону садиться. Устроившись на заднем сиденье, Гнусняк обнаружил там еще одного пассажира. Пропустивший его южанин сел рядом. Самсон оказался посередине. Он хотел что-то сказать, но оба его соседа по-русски не понимали. Стекла машины матового покрытия не были прозрачными и куда его везут, Самсон не видел.

Ехали минут тридцать, но Гнусняку показалось, что дольше. Ему становилось не по себе. Слишком странно встретили его во Франции. Заднее сидение от кресла водителя также отгораживало матовое стекло. Едет ли Марина с ними в машине, Гнусняк не понял. Особенно ему стало волнительно, когда машина остановилась и перед тем, как выйти, один из соседей завязал ему глаза черной повязкой. Самсона куда-то повели. Он поднялся на несколько ступенек. Затем прошел по гулкому каменному покрытию. Наконец, проход был закончен и повязка сдернута. Гнусняк огляделся. В светлом мраморном зале в глубоком кресле он увидел Альфреда Беринни. Рядом с ним, закинув точеные ножки на подлокотник кресла, сидела Марина.

– Спроси, доволен ли наш гость путешествием? – сказал Беринни, и девица с удовольствием перевела вопрос.

Гнусняк пытался улыбнуться, но улыбка оказалась вымученной.

– По-моему, не очень, – предположил итальянец и добавил: – Правильно. За обман серьезных людей надо отвечать. Нашему гостю предстоит своим нелегким трудом искупить нехороший проступок. Скажи ему, что Липского за фальшивую картину убил я.

Выслушав перевод слов Беринни, Гнусняк побелел. Ноги у него задрожали, и, если бы не двое сопровождавших его ребят, он бы грохнулся на пол. Итальянец махнул рукой, и Самсона поволокли в глубь дома, предварительно вновь завязав ему глаза. Словно мешок с картошкой, российского гостя спустили в узкий проход и снова поволокли.

Самсон Гуревич оказался в подземной лаборатории итальянца. Оставшись без повязки в душном, но ярко освещенном подземелье, Гнусняк увидел блестящих от пота, полуголых мужчин, орудующих возле кипящих чанов. По замыслу итальянца, Самсону предстояло провести тут остаток жизни. Он становился каторжным рабочим на подпольном заводе по изготовлению наркотиков.

Глава 47

Капитан марше опасается за судьбу франции

Как и полагал Симон Готье, яхта Беринни в то утро, когда хозяин направился в Россию, отправилась в путь. Отчалила она за полчаса до отхода «Теодора Драйзера». Комиссар приказал вести наблюдение, но близко не подходить. В марсельской гавани всегда много яхт и прочих прогулочных судов. Полицейские катера тоже курсируют постоянно. Поэтому ни на яхте Беринни, ни на теплоходе «Теодор Драйзер» слежку не заметили. Пять минут понадобилось команде, чтобы перегрузить товар.

Комиссар Готье сидел в своем кабинете, сосал вонючую сигарету марки «Жатан» и думал, дождаться ли сообщения Интерпола о проведенной операции или взять Беринни по подозрению в захвате нелегальных иммигрантов, а при обыске добыть доказательства о его делах с наркотиками.

Неожиданный звонок капитана Марше из Интерпола Марселя перебил мысли. Марше хотел встречи. Причем по тону коллеги Готье понял, что произошло нечто серьезное.

– Давай посидим на воздухе, – предложил Готье.

День выдался не очень жаркий, и искусственная прохлада кондиционера комиссару надоела. Они условились встретиться в том самом кафе, напротив которого недавно швартовался американский теплоход. Сутулый, носатый Марше, если прибавить ему сантиметров тридцать роста, сильно бы смахивал на президента Де Голя. Когда комиссар, выйдя из машины, подошел к столикам кафе, Марше уже сидел там. Перед ним лежала пачка того же «Жатана», что иногда покуривал Готье. Когда-то комиссар был заядлым курильщиком. Однажды, пообещав жене бросить эту привычку, он превозмог себя и курить перестал. Иногда очень хотелось нарушить клятву, особенно дома после воскресного обеда. Но, представив специфический хохот супруги, воздерживался. Вне дома Готье иногда позволял себе выкурить одну-две сигареты.

– Дело приняло дурной оборот, – вместо приветствия начал Марше. Комиссар промолчал, покосился на сигареты и, махнув рукой, извлек одну. Марше машинально щелкнул зажигалкой и продолжал: – К твоему Беринни приехал русский гость. Уверен, что это крупная птица в наркобизнесе. Мало нам итальяшек. Теперь еще и русский. Надо срочно проводить операцию и брать залетную птичку вместе с хозяином в гнездышке.

– Русский приехал один? – спросил Готье и пустил тонкую струйку пахучего дыма.

– Нет. Еще девица. Но девица, по-моему, просто дорогая шлюха. Ее привез Беринни для своей услады, – сердито сообщил Марше. Капитан Интерпола был известен как безупречный семьянин и легкомысленных связей мужчин в солидном возрасте не одобрял.

– Что делал Беринни в Москве? – спросил Готье.

Марше задумался.

Темнокожая официантка принесла кофе.

– В Москве он встречался с дельцами. Но в России сейчас трудно отделить бизнесменов от бандитов, так что суть дел господина Беринни определить затруднительно. Была ли это встреча наркодельцов или наш итальянец просто проветривался, а на встрече разговор шел об антиквариате? В том-то и дело, что его московский гость появился, как черт из коробочки. Московские коллеги личного контакта с Беринни не установили. Вот это меня и наводит на мысль, что эту встречу итальяшка организовал для отвода глаз. Знаешь, что творится у русских на Востоке? Там наркотики выращивают, как у нас пшеницу. Представляешь, если это все повалит сюда? – мрачно спросил Марше.

– Ладно, давай завтра устроим небольшой фейерверк, – согласился комиссар. Коллеги пожали друг другу руки, и каждый отправился на свое рабочее место.

Глава 48

Сколько лет выло Джульетте?

В маленькой квартирке в Рязанском переулке до утра не гас свет. Злата и Тарзан сидели на кухне и, взявшись за руки, глядели друг другу в глаза. Тарзан не только помолодел, он изменился. Лицо его стало одухотворенным и красивым, и даже горбатость молодого человека приобрела своеобразную элегантность. Катя легла на диван и, уткнувшись лицом в подушку, тихо всхлипывала. Крюков сидел в кресле. Ему было жаль Катю, но говорить банальных слов не хотелось. В пять утра зазвонил телефон. Катя не пошевелилась. Крюков тоже не торопился подходить к телефону, но звонки не прекращались. Тогда художник встал и снял трубку.

– Сережа, почему у вас вчера вечером не отвечал телефон? – спросил взволнованный женский голос.

– Я не Сережа. Сергей Астахов в больнице, – ответил Крюков. – Хотите поговорить с дочерью?

– Я сейчас приеду, – ответила женщина и бросила трубку.

Крюков подошел к Кате, сел возле нее на пол и, погладив плечи девочки, сказал:

– Сейчас сюда приедет какая-то женщина. Ты здесь хозяйка, возьми себя в руки.

– Это Галя, – ответила Катя сквозь слезы и села на диван. Крюков достал платок, вытер покрасневшие Катины веки и нежно поцеловал ее:

– Все будет хорошо.

– Папа правда не умрет? – спросила Катя.

– Твой папа обязательно будет жить. Я говорил с хирургом. Он настоящий врач, – сказал Крюков.

– Откуда ты знаешь?

– Мастер мастера видит издалека, – грустно улыбнулся Крюков.

– Это я виновата, что в папу стреляли. Но я просто хотела заработать денег. Поступить ответственно, как настоящий мужчина. Господи, о чем я говорю? Мне было противно быть девчонкой, – призналась Катя. – Представляешь?

– А теперь? – поинтересовался Крюков.

– Теперь нет. Теперь я совсем не хочу быть мальчишкой.

– Что же изменилось?

Катя посмотрела Крюкову в глаза, погладила ладошкой его щеку.

– Появился ты. Я так боялась, что ты меня не заметишь и влюбишься в Злату. А сделать ничего не могла. Ты меня любишь?

Крюков потрепал мальчишескую стрижку Кати и задумался. Катя напряженно ждала ответа.

– Понимаешь, Катя, ты красивая, умная… необыкновенная. Но ты еще маленькая. Давай пока не будем говорить об этом, – Крюков говорил тихо и нежно. Но Кате ответ не понравился.

– Я маленькая? А сколько лет было Джульетте, когда она полюбила Ромео?

– Пятнадцать, – признался Крюков.

– А мне скоро шестнадцать, поэтому не ищи отговорки. Любишь или нет?

– Люблю. Только не плачь больше, – попросил Крюков, и Катя сквозь слезы улыбнулась.

– Это ничего, что ты старый. Я тоже буду старая.

– Я старый?! – возмутился художник. – Мне тридцать три. Я еще зеленый. Серов в моем возрасте уже был маэстро, я же только ищу свою живопись.

В дверь позвонили. Катя встала и пошла открывать. По дороге обернулась и сказала Крюкову:

– Галя – последняя любовь папы. Нет, я неправильно выразилась. Настоящая любовь…

Катя Галю узнала с трудом. Молодая женщина, бледная до голубизны, с размазанной тушью возле глаз, вовсе не походила на ту счастливую Галю, которую Катя хорошо запомнила. Заметив, что у женщины сейчас может начаться истерика, Крюков пригласил ее на кухню:

– Попьем чайку и поедем в больницу. Астахову сделали операцию, и он спит. Ради Бога, успокойтесь. Самое страшное позади.

– Как это случилось? – спросила Галя, когда они все вместе кое-как устроились в малюсенькой кухне.

– Это долгая история. Как-нибудь в другой раз, – предложил Крюков.

В девять часов утра Астахова перевели из реанимации в обычную палату. Опасность для его жизни миновала.

Глава 49

Смеется тот, кто смеется последним

Симон Готье, комиссар марсельской полиции, явился домой в полдень и был мрачнее тучи. Эстер сидела у телевизора. Она смотрела американский сериал и кормить мужа в столь неурочное время желания не имела. Вот если бы он пришел в час дня, тогда другое дело. В час дня за стол садятся все добропорядочные французы. Недаром даже цены на продукты на рынках и в частных магазинчиках после часа дня падают. Но комиссар вовсе не испытывал голода. Тем не менее он попросил жену выключить телевизор, сославшись на головную боль. Супруга была возмущена и удивлена. Раньше он никогда не мешал ей смотреть сериалы.

– В чем дело, Готье? – спросила она мужа. – Наверняка будут передавать что-нибудь такое, о чем ты не хочешь слышать. Предположение Эстер попало в точку, но Готье не желал в этом признаваться.

– Представь, что у меня правда мигрень и я хочу тишины, – раздраженно ворчал он. Эстер поджала губки и убавила звук. Готье сморщился и удалился на кухню.

Так по-дурацки он не проводил еще ни одной операции. Думать о работе не хотелось. Готье достал из бара бутылку Арманьяка, налил себе в серебряный стаканчик и залпом выпил. Не помогло. Тогда он повторил и стал листать марсельскую газету.

Это был толстенный фолиант в сотни страниц. На первых – новости, хроника, аналитические статьи, а дальше объявления. Тысячи, десятки тысяч объявлений. Можно было подумать, что в Марселе или вокруг него люди только и делают, что что-то продают. Вот сотни объявлений о продаже машин. «Пежо» девяносто пятого года – сорок тысяч франков… «Пежо» девяносто шестого года – сорок пять тысяч франков… «Пежо» девяносто восьмого года… И так далее. Дальше шли «Рено», «Ситроены» и «джипы». Больше всего продавали «джипы». Мода на внедорожники ушла, и народ от них избавлялся.

Внезапно звук телевизора стал громче. Даже на кухне хотелось заткнуть уши. Диктор с явной иронией несколько раз называл имя комиссара Готье.

– Сегодня утром комиссар Готье предпринял атаку на виллу Альберта Беринни. Цепи автоматчиков шли в бой, как на полях второй мировой войны. Рвались гранаты. Стрекотали пулеметы, палили пушки…

– Врет, пушек не было! – выругался Готье, а диктор продолжал:

– В результате этой мужественной акции на вилле произошел взрыв, и чудом уцелевший Альберт Беринни находится в больнице. Оружия и наркотиков комиссар Готье на вилле не нашел. Он уверяет, что там было подземелье и тайный завод. Но, обследовав после взрыва развалины, эксперты ничего подобного не нашли. Не нашли они и гражданина России Самсона Гуревича. Тот же многоуважаемый комиссар утверждал, что русский является наркотическим бароном и прячется на вилле.

Комиссар Готье именно в этой части своих домыслов крупно заблуждался. Никаким наркобароном Самсон Гуревич по кличке Гнусняк не был. Он был просто жуликом, которого Альберт Беринни вместо пожизненного заточения на своем подземном заводике лишил жизни. Правда, сделал он это не из мести лично Самсону. Даже когда Альберт Беринни нажал на кнопку дистанционного управления заряда, заложенного на потайном предприятии, у него мелькнула мысль, что наказание для русского гостя оказалось недолгим. Он бы хотел, чтобы господин Гуревич провел в его подвале многие годы.

Диктор тем временем продолжал издеваться, склоняя фамилию комиссара на все лады.

– Слуги Альберта Беринни, – ликовал ведущий новостей, – погибли при взрыве. Невредимой осталась только русская гостья Марина Шмелева. Эта очаровательная посланница Москвы в момент взрыва гуляла с собачкой. Альберт Беринни еще не высказал своего намерения подать в суд на марсельский комиссариат полиции и потребовать возмещения ущерба в результате армейской войсковой операции против его мирного жилища.

– Выключишь ты наконец этот проклятый телевизор! – ворвавшись в гостиную, заорал Готье…

Жена убрала звук. В доме повисла звенящая тишина. Эстер долго молча смотрела на мужа и вдруг совершенно неожиданно, так, как умела только она, расхохоталась.

Content

Андрей Анисимов
Краски любви

Глава 1 Катя

Глава 2 Тренер

Глава 3 Семейный совет

Глава 4 Визит в стаю

Глава 5 Катя-Костя, Костя-Катя…

Глава 6 Любитель живописи

Глава 7 Катя получает работу

Глава 8 Только родственников из Польши здесь не хватало!

Глава 9 А если кого мочить придется?

Глава 10 Панночка из Закопан

Глава 11 Мужское дело

Глава 12 Она в домашней обстановке

Глава 13 А если ребята узнают?

Глава 14 Неужели подделка?

Глава 15 Захват

Глава 16 Любитель живописи

Глава 17 Неужели Злата влюбилась?

Глава 18 Пони для внука

Глава 19 Ночное происшествие в Малаховке

Глава 20 Странный долг Крюкова

Глава 21 А вдруг она участвует в откровенном злодействе?

Глава 22 Нелегкий бизнес Самсона Гуревича

Глава 23 Подмосковные страдания польской племянницы

Глава 24 Опыт первой любви

Глава 25 Дело есть дело

Глава 26 Женское лицо на мужском портрете

Глава 27 Может, раскрыть тайну Злате?

Глава 28 Ланч на лужайке

Глава 29 Приговор Крюкову

Глава 30 Комиссар Готье берет след

Глава 31 Серьезный удар

Глава 32 Готье ломает голову

Глава 33 Взрослые игры

Глава 34 Звонок с того света

Глава 35 Комиссару Готье везет с помойкой

Глава 36 Женские страсти

Глава 37 Итальянец готовится к путешествию

Глава 38 Побег мастера

Глава 39 Предчувствие беды

Глава 40 Профессор Готье против Альберта Беринни

Глава 41 Конверт с обратным адресом

Глава 42 Я – барышня!

Глава 43 Итальянец в Москве

Глава 44 Волчата собираются в стаю

Глава 45 Чужая пуля

Глава 46 Самсон почти миллионер

Глава 47 Капитан марше опасается за судьбу франции

Глава 48 Сколько лет выло Джульетте?

Глава 49 Смеется тот, кто смеется последним