Сара Маклейн

Невеста желает знать

© Sarah Trabucchi, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2015

Посвящается девушкам, которые носят очки

Лондон

Ранняя весна 1824 года

Родиться вторым сыном? В этом есть определенные преимущества.

В самом деле, если в обществе и существует истина, заключается она вот в чем: наследник, независимо от того, глупец он, негодяй или распутник, нуждается в перевоспитании и исправлении. Он может пускаться во все тяжкие и возмущать общество своими юношескими проделками, но его будущее высечено на камне лучшими каменотесами. Рано или поздно он обнаружит, что прикован к своему титулу, земле и поместью. Пленник благородства рода и места в палате лордов.

Нет, свобода не для наследников, а для их возможных преемников. И Джаспер Арлеси, второй сын графа Харлоу, это знал. Он ощущал также острым чутьем преступника, едва избежавшего виселицы, что, несмотря на необходимость жертвовать наследием, титулом, поместьем и состоянием, он счастливейший человек на земле, поскольку родился через восемнадцать месяцев после того дня, как на свет появился Оуэн Элвуд Артур Арлеси – старший сын графа, виконт Бейн и наследник графства.

Это на Бейне лежал тяжкий груз респектабельности и ответственности. На Бейна возлагались надежды и мечты лордов Харлоу. Именно от Бейна требовалось оправдывать ожидания окружающих: родителей, друзей, слуг… всех.

И безупречный, правильный, занудливый Бейн оправдывал каждое из этих ожиданий.

«К счастью».

Именно потому этим вечером Бейн сопровождал младшую сестру на ее первый вечер в «Олмаке». Да, изначально на его месте должен был быть Джаспер, пообещавший Лавинии не пропустить столь важный в ее молодой жизни вечер. Но его обещание имело мало веса, и все это знали. Так что пришлось ехать Бейну.

А Джаспер тем временем был очень занят: выигрывал целое состояние в одном из лондонских игорных домов самой дурной репутации, а затем праздновал сие событие именно тем способом, каким склонны развлекаться младшие сыновья. В постели прекрасной особы.

Не только Бейну оправдывать ожидания.

Уголок губ Джаспера приподнялся в лукавой ухмылке при воспоминании о наслаждении, которое он в избытке получил сегодня вечером. Но улыбка тут же померкла. Ее стер укол сожаления при мысли о необходимости покинуть теплые простыни и объятия горячих ласковых рук.

Подняв затвор на двери черного хода кухни Арлеси-Хауса, Джаспер прокрался в дом. Комната казалась темной и тихой в бледно-сером свете ледяного мартовского утра. Достаточно темной, чтобы скрыть его расхристанный вид, полуразвязанный галстук и засос, выглядывавший из расстегнутого воротника рубашки.

Едва за ним закрылась дверь, испуганная судомойка, сидевшая на корточках почти в самом очаге и разжигавшая огонь перед приходом кухарки, вскочила и прижала руку к прелестной, только начавшей набухать груди.

– Милорд! Я чуть не умерла со страха!

Джаспер ответил самодовольной улыбкой, прежде чем отвесить поклон, делавший честь любому придворному.

– Прошу прощения, дорогая, – протянул он, с удовольствием наблюдая, как восхитительный румянец разливается по ее скулам. Очевидно, она была готова простить ему все.

Джаспер нагнулся над ней, достаточно близко, чтобы слышать, как у девушки перехватило дыхание, и видеть, как бьется жилка на шее. Схватил галету с тарелки, которую она поставила для остальных кухонных слуг, прикоснулся к плечу, чуть дольше необходимого: уж очень ему нравилось, как судомойка трепещет в предвкушении.

Разумеется, он не притронется к ней. Он давно усвоил, что служанки в доме для него под запретом.

Хотя это не помешало Джасперу немного влюбиться в нее. Как любил всех женщин самых разных форм, размеров и кругов общества. Он любил их мягкую кожу и изгибы, их смешки и вздохи, манеру, в которой богатые дамы играли в свои кокетливые игры, а их менее удачливые сестры преданно смотрели на него, готовые на все.

Женщины, вне всякого сомнения, были лучшими созданиями Господа. И в двадцать три года Джаспер собирался провести всю остальную жизнь, поклоняясь им.

Он вгрызся в сладкую галету и подмигнул судомойке:

– Ты никому не скажешь, что видела меня, верно?

Ее глаза широко раскрылись. Она яростно затрясла головой:

– Н-нет, сэр. Милорд, сэр.

Да, есть определенные преимущества в том, чтобы родиться вторым сыном.

Еще раз подмигнув и стащив вторую галету, Джаспер вышел из кухни в коридор, ведущий к лестнице для слуг.

– Где вы были?

Одетый в черное Стайн, доверенное лицо отца, материализовался из тени. На длинном бледном лице было написано осуждение и еще что похуже. Сердце Джаспера заколотилось от изумления. Хотя будь он проклят, если признает нечто подобное. Он не ответил Стайну. Довольно и того, что теперь придется отвечать перед хозяином Стайна – своим отцом, человеком, чьи ожидания относительно младшего сына равнялись почти нулю.

Сын, о котором шла речь, повернулся на каблуках и преувеличенно любезно улыбнулся.

– Стерн! – протянул он, наслаждаясь оскорбленным видом человека, чью фамилию намеренно исказил. – Час для привидений довольно ранний, не находите?

– Но не слишком ранний для вас.

Джаспер улыбнулся, как кот, играющий с канарейкой:

– Как вы правы! Значит, поздний. Я прекрасно провел ночь и предпочел бы, чтобы вы не портили… впечатления.

Он похлопал Стайна по плечу и протиснулся мимо.

– Отец ищет вас.

Джаспер не оглянулся:

– Уверен, так оно и есть. И уверен также, что это может подождать.

– Я так не считаю, лорд Бейн.

Он не сразу осознал услышанное. Титул? Стайн упомянул титул?

Что все это значит?

Джаспер повернулся, изнемогая от ужаса и не веря собственным ушам.

– Как вы меня назвали? – выдавил он едва слышно.

Глаза Стайна слегка сузились. Позже Джаспер вспомнит это почти неуловимое движение век над холодными черными глазами.

– Я задал вопрос! – повысил голос взбешенный Джаспер.

– Он назвал тебя Бейном.

Джаспер круто развернулся, оказавшись лицом к лицу с графом Харлоу, высоким, сильным и непреклонным. Даже сейчас. Даже в этот момент. Даже когда его мир рухнул и он видел перед собой разочарование всей своей жизни, нового наследника.

Джаспер пытался обрести дыхание, найти слова.

Но отец нашел их первым:

– На его месте должен был быть ты.

Глава 1

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Области расследования стали крайне ограниченными, а время не ждет.

Во имя истины я внесла поправки в свое исследование.

Тайные (зачеркнуто). Серьезные поправки.

21 марта 1831 года.

За пятнадцать дней до свадьбы

Семь лет спустя.

Леди была безумна.

Ему следовало понять это еще пять минут назад, если бы она не заявила с полной уверенностью, что он неверно посчитал столбец F, сделав так, что осознание безумия было затуманено ее дерзостью и его восхищением ее математическими способностями. А возможно, все было наоборот.

И Кросс определенно удостоверился бы, что женщина окончательно спятила, еще шестьдесят секунд назад, если бы так отчаянно не пытался натянуть на себя одежду. На несколько долгих моментов рубашка, казалось, полностью лишилась петель, что любого могло довести до умопомрачения.

Теперь, однако, он полностью пришел в себя, закрыл книгу, в которой все цифры были подсчитаны правильно, и полностью (и вполне прилично) оделся.

Покосившаяся вселенная выпрямилась, способность мыслить снова вернулась как раз к тому времени, когда она стала объяснять, чего хочет.

И тут в молчании, последовавшем за ее объявлением, Кросс понял правду, в которой не было ни малейших сомнений: леди Филиппа Марбери, дочь маркиза Нидем и Долби и свояченица маркиза Борна, совершенно рехнулась.

– Прошу прощения, – промямлил Кросс, пораженный своей способностью оставаться любезным перед лицом полнейшего безумия. – Я совершенно уверен, что не так вас расслышал.

– О, а я уверена, что расслышали, – ответила она просто, словно говорила о погоде. Большие голубые глаза за толстыми очками, похожие на совиные, вызывали в нем странную неловкость. – Должно быть, я умудрилась потрясти вас, но заверяю: у вас прекрасный слух.

Филиппа Марбери наступала на него по дорожке между полудюжиной высоких книжных стопок и бюстом Медузы, который он хотел отодвинуть. Подол светло-голубой юбки задел одну из змей, и шорох ткани о бронзу насторожил его.

Что-то не так.

Он не замечает ее. Не должен замечать.

В чертовой комнате слишком темно.

Кросс зажег лампу, отойдя для этого довольно далеко. К двери. А когда поднял глаза, увидел, что она изменила курс.

Подошла ближе, едва не прижав его к тяжелому столу красного дерева, почти лишив равновесия. На секунду он подумывал распахнуть дверь: посмотреть, может, она уберется, оставив его в офисе свободным от ее присутствия, от всего, что она собой представляла. Он был вполне способен плотно закрыть за ней дверь, сделать вид, будто этой встречи никогда не было, и начать день снова.

Кросс наткнулся на большие счеты, и стук костяшек черного дерева вернул его к действительности.

Он замер.

Она продолжала наступать.

Он был одним из самых могущественных людей Британии, совладельцем знаменитого лондонского игорного дома, дюймов на десять выше ее и достаточно грозным, когда хотел быть таковым.

Она не из тех женщин, которых он обычно замечал. Не из тех женщин, которые ожидали от него внимания. И уж точно не из женщин, способных поколебать его самообладание.

«Соберись с духом, человече».

– Стойте!

Она остановилась.

Резкое слово висело между ними, словно его мольба о защите.

Ему это не понравилось.

Не понравился сдавленный звук, говоривший о том, что это странное создание умудрилось так подействовать на него.

Но леди Филиппа, слава богу, этого не увидела. Вместо этого она наклонила голову, как любопытный игривый щенок, и Кросс едва удержался от искушения рассмотреть ее как следует.

«Она не создана для того, чтобы на нее смотреть».

И уж определенно не создана для его взглядов.

– Повторить еще раз? – спросила она, не дождавшись, что он скажет дальше.

Он не ответил. Повторение было ни к чему. Требование леди Филиппы Марбери впечаталось в его память.

Тем не менее она подняла руку, надвинула очки на переносицу и глубоко вздохнула:

– Я требую, чтобы вы меня погубили.

Слова были так просты и тверды, как и в первый раз, когда она их произнесла. Ни малейшей нервозности.

Погубить ее…

Кросс наблюдал, как шевелятся эти губы, округляясь на слогах, лаская гласные, задерживаясь на согласных, превращая слово в нечто подобное его истинному значению.

Почему-то в кабинете стало слишком тепло.

– Вы безумны.

Филиппа Марбери помедлила, явно застигнутая врасплох таким заявлением. Прекрасно. Пора кому-то, кроме него, изумиться событиям этого дня.

Наконец она покачала головой:

– Я так не думаю.

– А стоило бы задуматься, – сказал он, проталкиваясь мимо, стараясь увеличить расстояние между ними – весьма нелегкая задача в тесном, забитом вещами кабинете. – Поскольку наверняка не найдется разумного объяснения тому, что вы оказались без сопровождения в одном из самых известных игорных домов Лондона и потребовали, чтобы вас погубили.

– Вряд ли сопровождение было бы тут уместно, – указала она. – Поскольку сделало бы весь сценарий невозможным.

– Совершенно верно, – согласился он, переступая через стопку газет и игнорируя аромат свежего белья и солнечного света, окружавший ее. И его тоже. – В самом деле, привести сопровождающего в самый известный игорный дом Лондона было бы еще большим безумием, не находите?

Леди Филиппа протянула руку и провела пальцем по массивным счетам.

– Как красиво. Вы часто ими пользуетесь?

Кросс отвлекся на игру ее длинных бледных пальцев на черных кругляшках. Интересно, что кончик указательного слегка изогнут вправо. Несовершенен.

Почему она не носит перчаток? Неужели в этой женщине нет ничего нормального?

– Нет.

Она повернулась к нему. Голубые глаза блестели любопытством.

– Вы не пользуетесь счетами? Или не считаете, что прийти сюда с сопровождающим было бы безумием?

– И то, и другое.

Эти счеты неподъемны.

Леди Филиппа перекинула костяшку на другую сторону.

– Вы считаете быстрее без них?

– Совершенно верно.

– То же самое можно сказать и о сопровождающих, – серьезно объяснила она. – Мне гораздо свободнее без них.

– Я нахожу вас гораздо более опасной без них.

– Вы считаете меня опасной, мистер Кросс?

– Просто Кросс. В «мистере» нет необходимости. И да, я считаю вас опасной.

Она не оскорбилась.

– Для вас?

Кажется, она вполне довольна собой.

– В основном для самой себя, но если ваш зять найдет вас здесь, вы будете представлять опасность и для меня.

Старый друг и деловой партнер, Борн тем не менее снимет с Кросса голову, если леди Филиппу обнаружат здесь.

Она, похоже, приняла объяснение.

– В таком случае мне нужно поторопиться.

– Я бы предпочел, чтобы вы поторопились уйти.

Леди Филиппа покачала головой. И повысила голос так, чтобы он прислушался к ней.

– О нет. Боюсь, так не пойдет. Видите ли, у меня очень точный план, и я требую вашей помощи.

Кросс, слава богу, добрался до письменного стола и, усевшись на скрипучий стул, открыл очередную бухгалтерскую книгу, сделав вид, будто просматривает цифры. Игнорируя тот факт, что ее присутствие словно стерло написанное, превратив в неразборчивые серые линии.

– Боюсь, леди Филиппа, ваш план не входит в мои планы. Вы зря пришли сюда.

Он посмотрел на нее:

– Кстати, как вы оказались здесь?

– Обычным образом, полагаю.

– Как мы уже установили, обычный образ появления включает непременное сопровождение. И ни в коем случае не включает игорный дом.

– Я пришла пешком.

Мгновенная пауза.

– Пришли пешком.

– Да.

– Одна.

– При свете дня.

Она, похоже, пытается оправдаться.

Но неважно.

– Леди Филиппа, вижу, вам необходима армия защитников. – Он снова уткнулся в книгу. – К сожалению, у меня нет ни времени, ни склонности к ней присоединяться. Надеюсь, вы сумеете найти выход.

Но она, проигнорировав его слова, продолжала наступать.

Кросс вскинул изумленные глаза. Люди, как правило, его не игнорировали.

– О, нет необходимости обращаться ко мне «леди Филиппа», особенно учитывая причину, по которой я здесь. Пожалуйста, зовите меня просто Пиппа.

Пиппа. Ей идет. Больше чем полная, более экстравагантная версия ее имени. Но он совершенно не намерен называть ее так.

– Леди Филиппа… – он намеренно растянул ее имя, как разделяющее их расстояние, – вам пора уходить.

Она сделала еще шаг к нему. Рука легла на большой глобус, стоявший на столе. Кросс уставился на то место, где ее ладонь душила Британию, и воспротивился импульсу вывести космическое значение из ее жеста.

– Боюсь, что не могу уйти, мистер Кросс. Я требую…

Он не вынесет, если она скажет это снова.

– Погубить вас. Да. Вы ясно изложили свою цель. И я так же ясно ответил, что отказываюсь.

– Но… но вы не можете отказаться.

Он опустил глаза в книгу:

– Боюсь, что должен.

Она не ответила. Но краем глаза он видел ее пальцы – странные, неприличные пальцы, гладившие край стола из черного дерева. Он ждал, пока они остановятся. Замрут. Уберутся.

Вскинув голову, Кросс обнаружил, что она смотрит на него голубыми глазами, казавшимися огромными за круглыми линзами очков, хотя ей пришлось бы ждать целую жизнь, чтобы встретиться с ним взглядом.

– Я выбрала вас, мистер Кросс. Весьма тщательно. У меня очень ясный и очень зависящий от времени план. Требующий партнера по исследованиям. И вы, как уже поняли, станете этим партнером.

Партнер по исследованиям?

Ему это безразлично. Безразлично.

– Какое исследование?

Черт!

Леди Филиппа крепко сжала руки:

– О вас ходят легенды, сэр. – Эти слова прошлись ознобом по его спине. – Все только и говорят что о вас. Вас считают экспертом в критических аспектах уничтожения репутаций.

Кросс скрипнул зубами, ненавидя ее за эти слова, но всячески изображая равнодушие.

– Разве?

Она усердно закивала и стала загибать пальцы:

– Еще бы. Игра, спиртные напитки, бокс и…

Леди Филиппа осеклась.

– И…

Ее щеки стали пунцовыми, и ему очень захотелось, чтобы она продолжила.

– И?..

Она выпрямилась и расправила плечи. Он готов был поставить все на то, что она не ответит.

И проиграл бы.

– И… коитус…

Последнее было произнесено тихо, на выдохе. Словно она наконец сказала то, ради чего пришла. Что совершенно невозможно. Он, разумеется, ослышался. И его тело отвечает на ее слова не так, как следовало бы.

Прежде чем Кросс попросил ее повторить, она снова вздохнула и продолжила:

– В последнем, судя по молве, вы особенно преуспели. И, честно говоря, именно этого я от вас и требую.

Только долгий опыт игры в карты с самыми прославленными игроками Европы помешал Кроссу показать, насколько он шокирован.

Он пристально оглядел ее с головы до ног.

Честно сказать, она выглядела совершенно обычно. Волосы – обычного светлого цвета, глаза – обычного голубого. Слегка выше среднего роста, но не настолько высока, чтобы привлечь к себе внимание. Одета в обычное платье, открывавшее обычную светлую кожу.

Нет, на первый взгляд леди Филиппа Марбери, дочь одного из самых влиятельных пэров Англии, ничем не отличалась от самой обычной молодой женщины.

Ничем, пока она не открывала рот, из которого неслись слова вроде «бипедальное средство передвижения».

И «коитус».

Она вздохнула:

– Знаете ли, вы все сильно усложняете.

Не зная, что сказать, он все же попытался:

– Прошу прощения.

Глаза за линзами очков чуть прищурились.

– Не думаю, что стоит верить вашему раскаянию, мистер Кросс. Если сплетни, которые ходят в лондонских салонах, верны – вы настоящий распутник.

Господи, упаси его от леди и их болтливых языков!

– Не стоит верить всему услышанному в дамских салонах.

– Я, как правило, и не верю, но, когда столько слышишь об одном и том же джентльмене, наверняка в сплетнях есть доля правды. Нет дыма без огня.

– Представить не могу, что же вы слышали.

Это была ложь. Конечно, он прекрасно представлял.

Леди Филиппа небрежно махнула рукой:

– Кое-что из этого – полный вздор. Говорят, например, будто вы можете избавить леди от одежды без помощи рук.

– Неужели?

Она улыбнулась:

– Глупо, конечно. Я, разумеется, не поверила этому.

– Но почему?

– В отсутствие приложения физической силы неподвижный предмет остается неподвижным, – пояснила она.

Он не смог устоять.

– Под неподвижным предметом вы подразумеваете дамскую одежду?

– Да. И физической силой, необходимой для того, чтобы сдвинуть предмет, будут ваши руки.

Имеет ли она хоть какое-то представление о том, какую соблазнительную картину нарисовала столь точным научным описанием? Он так не думал.

– Мне говорили, что вы очень талантливы.

Она изумленно моргнула.

– Как мы уже установили, мне говорили о вас то же самое. Но заверяю вас, сэр, никто не отрицает законов физики.

О, как он жаждал доказать ее неправоту!

Но она уже продолжала:

– Так или иначе, все это женская болтовня. Сестра одной девушки, подруга одной кузины, подруга другой кузины или кузины девушки… И вам следует знать: они не стыдятся рассказывать подробности. О вас.

Кросс поднял брови:

– Какие именно подробности?

Леди Филиппа поколебалась и снова покраснела. Он едва противился удовольствию, охватившему его при виде прелестного розового румянца. Может ли быть что-то более искушающее, чем женщина, краснеющая от неприличных мыслей?

– Меня заверили, что вы из тех джентльменов, которые обладают доскональным пониманием… того акта, о котором идет речь.

Она вела себя совершенно, абсолютно деловито. Словно обсуждала погоду.

Но на самом деле просто не знала, что делает. Какого зверя дразнит. Хотя ей не откажешь в мужестве того рода, которое вечно заводит славных, приличных женщин в беду.

И он не собирается в этом участвовать.

Кросс оперся ладонями о столешницу, встал и впервые за этот день сказал правду:

– Боюсь, вас неверно информировали, леди Филиппа. И вам пора уходить. Я сделаю вам одолжение и не сообщу вашему зятю, что вы были здесь. Мало того, напрочь забуду о вашем визите,

Она надолго замерла, и он понял, что такая неподвижность для нее нехарактерна. Эта женщина ни секунды не останавливалась с той минуты, когда он проснулся от тихого шелеста страниц бухгалтерской книги, по которым скользили ее пальцы. И ее теперешнее спокойствие нервировало его.

Он приготовился к тому, что произойдет дальше. К какой-то логической защите, к странному обороту фразы, которая снова соблазнит его больше, чем он был готов признать.

– Полагаю, вам будет легко забыть меня.

В ее тоне ничто не предполагало, что она рассчитывает на комплимент или отрицание, ожидаемые от других женщин. Хотя Кросс уже понял, что леди Филиппа Марбери ничем не походила на других женщин.

Как понял и то, что забыть ее будет невозможно.

– Но боюсь, что не могу этого позволить, – настаивала она.

Судя по тону, она была весьма разочарована, и у него сложилось впечатление, что говорила она скорее с собой, чем с ним.

– У меня много вопросов, а ответить на них некому. А у меня только две недели, чтобы всему научиться.

– А что случится за эти две недели?

Черт возьми! Ему все равно. И не стоило спрашивать.

Но в глазах леди Филиппы уже блеснуло удивление, и у него возникло чувство, что она забыла о нем.

Она снова наклонила голову и нахмурилась, словно его вопрос казался смехотворным. Собственно говоря, так оно и было.

– Я должна выйти замуж.

Это он знал. Вот уже два сезона за леди Филиппой ухаживал лорд Каслтон, молодой денди с полнейшим отсутствием мозгов. Но Кросс забыл о ее будущем муже в ту минуту, как она заявила о себе. Дерзкая, умная и крайне странная особа.

Вряд ли эта женщина станет хоть каким-то подобием почтенной графини Каслтон.

«Это не твоя проблема».

Он откашлялся:

– Мои поздравления.

– Вы даже не знаете, кто станет моим мужем.

– Собственно говоря, знаю.

Ее брови взлетели вверх.

– Вы? Откуда?

– Помимо того факта, что ваш зять – мой деловой партнер, и то, что двойная свадьба сестер Марбери – предмет обсуждения всего бомонда, вам стоит учесть, что очень немногое, случающееся во всех слоях общества, мне не известно. – Кросс помедлил. – Лорд Каслтон – настоящий счастливчик.

– Очень любезно с вашей стороны.

Он покачал головой:

– Не любезность. Правда.

Уголок ее губ дернулся.

– А я?

Он скрестил руки на груди.

Каслтон до смерти надоест ей уже через двадцать четыре часа после свадьбы, и тогда она будет несчастна.

«Это не твоя проблема».

– Каслтон – джентльмен.

– Как дипломатично, – усмехнулась леди Филиппа, вращая глобус и скользя пальцем по выпуклым участкам шара. – Вы совершенно правы насчет лорда Каслтона. Он еще и граф. И любит собак.

– Именно эти качества ищут в муже женщины в наши дни?

Разве она не собиралась уходить? Почему же он все еще говорит с ней?

– Они куда лучше, чем качества, которые обнаруживают некоторые женщины в своих мужьях, – отрезала леди Филиппа, и ему показалось, что она опять оправдывается.

– Например?

– Супружеская неверность. Привычка много пить. Травить быков.

– Травить быков?

Она резко кивнула:

– Жестокий спорт. Для быка и собак.

– Я бы сказал, что это вовсе не спорт. Но интереснее всего, что вы знакомы со многими людьми, которым это нравится.

Она снова подтолкнула очки на переносицу.

– Я много читаю. На днях в «Ньюс оф Лондон» было серьезное обсуждение этой темы. Гораздо больше мужчин, чем вы думаете, наслаждаются этим варварством. Но, к счастью, лорд Каслтон не из их числа.

– Истинный принц среди мужчин, – саркастически заметил Кросс, игнорируя ее возмущенно прищуренные глаза. – Представьте мое изумление при виде будущей графини у моей постели! Я уже не говорю о странной просьбе. Погубить вас и вашу репутацию. Не находите это настоящим безумием?

– Я не знала, что вы здесь спите, – оправдывалась она. – Да еще к тому же глаз не открыли до часа дня.

– Я работаю допоздна, – лаконично пояснил он.

Она кивнула:

– Я так и думала. Вам бы стоило поставить сюда кровать. – Она махнула рукой в сторону импровизированного ложа. – Эта, должно быть, очень неудобна.

Леди Филиппа явно уводила его от животрепещущей темы. А он хотел поскорее от нее избавиться. Немедленно.

– Я не требую, чтобы меня погубили публично.

Кросс любил считать себя человеком умным и здравомыслящим. Его увлекали научные достижения, а окружающие считали Кросса математическим гением. Он не мог сидеть за игрой в «двадцать одно», не подсчитывая выпавшие карты. А с политиками и законодателями спорил, не повышая тона и оперируя вескими аргументами.

Каким же образом выходило так, что в присутствии этой женщины он чувствовал себя последним идиотом?

– Разве вы не потребовали, чтобы я погубил вас? Дважды за последние двадцать минут!

– Собственно говоря, трижды.

Она склонила голову набок.

– В последний раз именно вы произнесли слово «погубить», но думаю, это может считаться требованием.

Кросс покачал головой:

– Я с сожалением возвращаюсь к первоначальному диагнозу, леди Филиппа.

– Безумие? – выдохнула она.

– Совершенно верно.

Леди Филиппа долго молчала, и он видел, как она пытается найти нужные слова, чтобы убедить его выполнить ее просьбу.

Она глянула на его стол и явно заинтересовалась парой тяжелых серебряных часов с маятниками, стоявших бок о бок. Она осторожно качнула маятники, и оба закачались в идеальной синхронности под их внимательными взглядами. Так продолжалось несколько секунд.

– Зачем они здесь? – спросила она.

– Мне нравится движение.

Их предсказуемость. То в одну сторону, то в другую. Ни вопросов. Ни сюрпризов.

– Как Ньютон, – сказала она просто, тихо, скорее себе, чем ему. – Через четырнадцать дней я выхожу за человека, с которым у меня мало общего. Я делаю это, потому что от меня ожидают чего-то подобного, как от любой светской дамы. Я сделаю это, поскольку не думаю, что мне когда-нибудь представится возможность стать женой человека, с которым у меня больше общего. И главное, я уже согласилась, а своего слова никогда не нарушаю.

Кросс наблюдал за ней, жалея, что не может увидеть ее глаз без толстых стекол.

Она сглотнула, и легкая рябь прокатилась по стройной колонне ее шеи.

– Почему вы считаете, будто не найдете кого-то, с кем у вас больше общего?

Она подняла подбородок и просто сказала:

– Я странная.

Кросс вскинул брови, но промолчал, не уверенный в том, что нужно отвечать на такое заявление.

Она улыбнулась, заметив его колебания:

– Не стоит быть таким джентльменом. Я не дура. Я была странной всю свою жизнь. Мне стоит благодарить бога, что кто-то готов жениться на мне, и слава небесам, что на мне хочет жениться граф. Что он за мной ухаживает! И, честно говоря, я счастлива, что мое будущее складывается подобным образом. Перееду в Суссекс, и больше от меня не потребуют посещать Бонд-стрит или бальные залы. Лорд Каслтон согласился выделить мне место для моей оранжереи и моих экспериментов и даже просил меня помочь управлять его поместьем. Думаю, он будет счастлив иметь такого помощника.

Учитывая, что Каслтон был очень славным и очень глупым человеком, Кросс предположил, что граф счастлив передоверить умнице-жене управление поместьем и самому избежать всяких трудностей.

– Звучит восхитительно. Он собирается подарить вам еще и свору борзых?

Если леди Филиппа и заметила сарказм в его словах, то виду не подала, и он мгновенно пожалел о своем тоне.

– Надеюсь. И не могу дождаться. Я очень люблю собак.

Она остановилась и запрокинула голову к потолку, рассматривая роспись, прежде чем ответить.

– Но меня беспокоит остальное.

Ему не следовало спрашивать. Брачные обеты – тема для долгих размышлений. И он не собирался начинать сейчас.

– Остальное?

Она кивнула:

– Я чувствую себя совершенно неподготовленной. Понятия не имею о том, что именно происходит после свадьбы… вечером… в брачной постели, – пояснила она, словно он и так не понял бы.

Словно не он яснее ясного представлял эту женщину в брачной постели.

– И, честно говоря, я нахожу брачные обеты достаточно лицемерными.

– Обеты? – удивился он.

– Вернее говоря, ту часть, что идет перед обетами.

– Похоже, это для вас особенно важно.

Леди Филиппа улыбнулась, и в офисе стало еще теплее.

– Видите? Я знала, что вы станете превосходным партнером в научных исследованиях.

Кросс не ответил, и она стала цитировать наизусть.

– Брак ни в коем случае не может быть предприятием рискованным. Нельзя воспринимать его легкомысленно или бездумно.

Он вытаращил глаза.

– Это из брачной церемонии, – пояснила она.

Впервые на его памяти кто-то цитировал Книгу общих молитв в его кабинете. Возможно, во всем здании.

– Звучит разумно.

– Согласна. Невозможно удовлетворять плотские желания, как грубые животные, без всякого понимания.

– Вы это тоже нашли в Книге общих молитв? – не выдержал Кросс.

– Странно, не так ли? Если бы я заговорила о плотских желаниях за, скажем, чаем, меня немедленно подвергли бы остракизму в обществе. Но говорить такое перед Богом и всем Лондоном в часовне Святого Георгия – вполне допустимо. – Леди Филиппа покачала головой. – Неважно. Теперь вы понимаете причину моего беспокойства.

– Вы слишком сгущаете краски, леди Филиппа. Пусть лорд Каслтон не семи пядей во лбу, все же не сомневаюсь, что он найдет дорогу к брачной постели.

Она резко свела брови:

– А у меня есть сомнения.

– О, не стоит.

– Вряд ли вы поймете, – вздохнула она. – Мне необходимо знать, что меня ожидает впереди. Я должна быть готова к этому. Ну, разве вы не видите? И все это подводит меня к выполнению самой важной задачи, которая ждет меня как жену.

– Какой именно?

– Продолжению рода.

Термин, научный и сухой, не должен был отозваться в нем. Не должен был навести на мысли о длинных ногах, мягкой плоти и широко раскрытых глазах за толстыми очками. Но отозвался и навел.

Кросс неловко заерзал.

– Я люблю детей, – продолжала леди Филиппа, – и уверена, что в этой области все будет хорошо. Но видите ли, мне требуется понимание вопроса. И поскольку вы, по слухам, настоящий в нем эксперт, не могу представить, что кто-то лучше вас способен помочь мне в моих исследованиях.

– Детей?

– Процесса зачатия детей, – раздраженно вздохнула она.

Ему вдруг захотелось научить ее всему, что он знал о процессе зачатия детей.

– Мистер Кросс?

Он неловко откашлялся:

– Вы совсем меня не знаете.

Леди Филиппа приоткрыла рот. Похоже, об этом она не подумала.

– Зато я много знаю о вас. Этого довольно. Из вас выйдет превосходный партнер в исследованиях.

– Исследованиях чего?

– Я много читала литературы по этому вопросу, но хотелось бы лучше понять. Так, чтобы счастливо и без затруднений вступить в брак. Честно говоря, эта фраза о грубых животных выводит меня из равновесия.

– Представляю, – сухо обронил он.

И все же она продолжала говорить, будто его здесь не было:

– Я также понимаю, что для женщин… неопытных женщин… иногда сам акт не совсем… приятен. В этом случае, думаю, исследование может помочь. Собственно говоря, я предполагаю, что почерпну немного из вашего огромного опыта, и тогда нам с Каслтоном будет намного проще начать отношения. Нам придется сделать это несколько раз, чтобы ваши действия пролили свет на…

По какой-то причине Кроссу становилось все труднее слышать ее, слышать свои собственные мысли. Неужели она только сейчас сказала…

– Это спаренные маятники, – выпалила она.

«Что?!»

Он проследил за ее взглядом. Колеблющиеся металлические круги, пущенные в одну сторону, теперь двигались в противовес друг другу.

Не важно, как бы умело они ни были пущены по одной дороге, один из маятников непременно сменит направление. Всегда.

– Совершенно верно.

– Один вызывает колебания другого, – просто заметила она. – Леди Филиппа кивнула, глядя как маятники тянутся друг к другу и расходятся. Один раз. Дважды. И посмотрела на Кросса с самым серьезным видом: – Если я должна принять брачные обеты, хотелось бы понять все тонкости. Особенно плотские желания. И знаете, почему брак будит в мужчинах диких животных?

Перед глазами Кросса снова мелькнуло видение: искривленный палец во плоти, голубые глаза, полные наслаждения.

Да. Он точно знал.

– Нет.

Она явно поверила, потому что поведала:

– Очевидно, это имеет что-то общее с коитусом.

«Господи боже…»

– В Колдхарборе, где у моего отца поместье, есть бык, – продолжала она. – Я не такая зеленая, как вы считаете.

– Если воображаете, будто бык на пастбище чем-то похож на мужчину, вы так же зелены, как я считаю.

– Видите? Именно поэтому я требую вашей помощи.

Черт! Он прямиком угодил в ее ловушку. Он вынудил себя не шевелиться. Противостоять ее притяжению.

– Насколько я поняла, вы в этом очень хороши, – говорила она, не замечая хаоса, который незаметно творила. А может, слишком хорошо замечала. Теперь он уже не мог судить. Не мог доверять своему суждению. – Это правда?

– Нет! – немедленно воскликнул Кросс. Возможно, хоть это заставит ее уйти.

– Я знаю о мужчинах достаточно, чтобы понять: они никогда не признают своих недостатков в этой области, мистер Кросс. Надеюсь, вы не ожидаете, чтобы я поверила вашим словам? – рассмеялась она, звонко, весело, и эти звуки казались неуместными в темной комнате. – Вы, с вашим интересом к науке, несомненно с радостью поможете мне в моих исследованиях.

– Вы исследуете обычаи совокупления быков с коровами?

Леди Филиппа широко улыбнулась:

– Мои исследования касаются плотской похоти и аппетитов.

У него только один выбор. Запугать ее так, чтобы она сбежала. Или оскорбить:

– Вы просите, чтобы я вас трахнул?

Она широко раскрыла глаза:

– Знаете, я никогда не слышала, как это слово произносят вслух.

Перед лицом такой искренности, такой наивности он почувствовал себя последним червем. И уже открыл рот, чтобы извиниться.

Но она опередила его и заговорила с ним, как с ребенком. Словно они обсуждали что-то совершенно ординарное:

– Вижу, я не совсем ясно вам объяснила. Я не хочу, чтобы вы произвели сам акт. Просто прошу, чтобы вы помогли мне понять.

– Понять…

– Совершенно верно. Насчет обетов, детей и остального.

И, помедлив, добавила:

– Что-то вроде лекции. О животном в мужчинах. Что-то в этом роде.

– Найдите кого-то еще. В ином роде, – издевательски посоветовал он.

Она слегка прищурилась:

– Никого больше нет.

– А вы искали?

– Кто, по-вашему, взялся бы объяснить мне процесс? Разумеется, не моя мать.

– А ваши сестры? Вы их просили?

– В первую очередь. Но не уверена, что Виктория или Валери так уж интересуются или имеют много опыта в подобных вещах. А Пенелопа… она несет всякую чушь, когда спрашиваешь ее о чем-то, имеющем отношение к Борну. Что-то насчет любви и тому подобного вздора. Любовь не имеет ничего общего с научными исследованиями.

– Неужели?

Леди Филиппа возмущенно выпрямилась:

– Разумеется! Вы ведь ученый с легендарным опытом. Уверена, что вы сможете прояснить для меня много вопросов. Например, я хочу побольше узнать о мужском члене.

Кросс поперхнулся. Потом закашлялся.

А когда вновь обрел способность говорить, выдавил:

– Уверен, что так оно и есть.

– Я, конечно, видела рисунки в работах по анатомии, но, возможно, вы сумеете помочь мне с деталями? Например…

– Нет, – оборвал он, прежде чем она пустилась в подробности и задала очередной совершенно неприличный вопрос.

– Буду счастлива заплатить вам, – объявила она, – за ваши услуги.

Странный, сдавленный звук пронесся по комнате. Исходил он от него:

– Заплатить мне?!

Она кивнула.

– Скажем, двадцати пяти фунтов хватит?

– Нет.

Она нахмурилась.

– Конечно, такой мастер, как вы… стоит больше. Простите за оскорбление. Пятьдесят? Боюсь, больше не получится. Это для меня немалая сумма.

Она посчитала, что, предложив всего двадцать пять фунтов, оскорбила его. И не понимала, что он почти готов сделать это даром, заплатить ей за шанс показать все, о чем она просила.

За всю свою жизнь Кросс не хотел ничего сильнее, чем швырнуть эту странную женщину на письменный стол и выполнить ее требования.

Желание было абсурдным. А возможно, единственно уместным. Так или иначе, он не мог помочь леди Филиппе Марбери.

Более опасной женщины он еще не встречал.

Кросс тряхнул головой и сказал единственные слова, которые был способен выдавить в эту минуту. Быстро и по делу.

– Боюсь, что не могу исполнить вашу просьбу, леди Филиппа. И предлагаю вам найти кого-то другого. Возможно, вашего жениха.

Он был противен сам себе за то, что предложил такое. И прикусил язык, чтобы не взять свои слова обратно.

Она долго молчала, моргая глазами за толстыми стеклами очков, безмолвно напоминая, что она неприкосновенна.

Кросс ждал, что она удвоит свои усилия, снова подступит к нему со своим прямым взглядом и откровенными речами.

Но, конечно, в этой женщине не было ничего предсказуемого.

– Я бы хотела, чтобы вы называли меня Пиппа, – заявила она и с этим повернулась и ушла.

Глава 2

Когда Пиппе было не более шести-семи лет, пять дочерей Марбери участвовали в музыкальной интерлюдии, выступая, как маленькие светловолосые уточки, перед собранием благородных дам и джентльменов на домашней сельской вечеринке.

Когда они выходили из комнаты, ее остановил пожилой джентльмен со смеющимися глазами и спросил, на каком инструменте она предпочитает играть. Спроси он нечто подобное у Пенелопы, та с полной уверенностью ответила бы, что ее любимый инструмент – фортепьяно. Спроси он Викторию или Валери, близнецы хором ответили бы, что предпочитают виолончель. А Оливия завоевала бы его сердце улыбкой пятилетней девочки, кокетливой даже тогда, и сказала бы, что обожает рожок.

Но он ошибочно спросил Пиппу, которая гордо объявила, что у нее почти нет времени для музыки, поскольку она слишком занята изучением общей анатомии. Ошибочно же приняв тихий шок джентльмена за интерес, она подняла юбки и гордо назвала кости стопы и ноги.

И дошла уже до малоберцовой кости, когда появилась ее мать, чей визг прозвучал сиреной на фоне тихого музыкального сопровождения и смеха собравшихся гостей.

Тогда же Пиппа впервые осознала свою странность. Непохожесть на других. Кроме того, она впервые в жизни смутилась: непонятная эмоция, сильно отличавшаяся от других, которые со временем притуплялись. Например, наевшись, она едва припоминала точные характеристики голода. Она, конечно, помнила, как хотела получить еду, но острое желание наесться вспоминалось с трудом.

Кроме того, Пиппа была подвержена частым приступам раздражения – в конце концов, у нее имелось четыре сестры, – но не могла припомнить, что испытывала, когда невероятно, бешено разозлилась на одну из них. Бог видит, случались дни, когда она с радостью вытолкнула бы Оливию из экипажа на полном ходу, а вот теперь не могла воспроизвести эту эмоцию.

Однако Пиппа прекрасно помнила жаркий стыд, который охватил ее на том сельском собрании – так, словно это случилось вчера или несколько мгновений назад.

Но то, что действительно произошло вчера, казалось куда хуже, чем желание показать половине бомонда щиколотки семилетней девочки. Если человека в таком юном возрасте заклеймить званием самой странной из семейства Марбери, у него волей-неволей нарастает толстая шкура. И теперь, чтобы смутить Пиппу, требовалось куда больше, чем смешки дам, прикрывающих лица веерами.

Очевидно, для этого понадобился бы мужчина, отказавший в просьбе погубить ее репутацию.

Очень высокий, явно умный, бесспорно, обворожительный мужчина.

Пиппа сделала все, что могла: детально изложила предложение, апеллировала к нему, как к ученому, и все же он отказался.

Такой возможности она не рассматривала.

А должна была. Должна была все это понять в тот момент, когда ступила в его роскошный кабинет, набитый сотнями самых интересных вещей. Должна была предвидеть, что ее предложение не заинтересует его. Мистер Кросс – человек многих знаний и большого опыта, а она – всего-навсего четвертая дочь двойного маркиза, которая могла назвать все кости в теле человека, что само по себе уже аномалия.

Ничуть не важно, что она потребовала помощи в исследованиях, и у нее осталось всего четырнадцать дней, всего триста тридцать шесть утекавших часов, чтобы разрешить все вопросы, касавшиеся будущего замужества.

Очевидно, мистер Кросс завершил много собственных экспериментов и не потребовал для этого партнера по исследованиям.

Даже такого, который был готов ему заплатить.

Оглядев большой пустой зал казино, Пиппа предположила, что и этому не стоит удивляться. В конце концов, человек, владевший казино и занимавшийся финансами, записывавший все операции в толстую бухгалтерскую книгу в кожаном переплете, вряд ли соблазнился бы жалкими двадцатью пятью фунтами или пятьюдесятью.

Обо всем этом ей следовало подумать заранее.

Какая жалость! Мистер Кросс казался таким многообещающим партнером! Именно на него она рассчитывала, составляя свой план несколькими ночами раньше, когда прочитала текст брачной церемонии, в которой намеревалась принять непосредственное участие через две недели.

«Плотская похоть.

Продолжение рода».

Разве правильно, что женщина должна вступать в брак, не имея опыта? Не получив достойного объяснения столь важным вопросам? И все это говорится еще до того, как священник перейдет к абзацам, касающимся послушания и повиновения.

Такое кого хочешь расстроит.

А она расстраивалась еще сильнее при мысли о том, что мистер Кросс отказал ей.

Она хотела бы немного посидеть за его счетами.

«И провести время не только за счетами».

Пиппа не верила в ложь ни себе, ни другим. Если окружающие желают скрыть от нее правду – пусть, поскольку эта нечестность всего лишь заставляла ее больше трудиться, чтобы все узнать досконально.

Нет, не только счеты ее интересовали.

Но и сам мужчина. Когда она прибыла в клуб, то ожидала найти легендарного Кросса – красивого и умного, обаятельного и способного раздеть любую женщину, не пуская в ход руки.

Однако нашла вовсе не это. Он, несомненно, умен, но в их разговоре обаяние почти не присутствовало. Что же насчет красоты… он очень высок: длинные ноги и руки, и острые углы, да грива наскоро расчесанных пальцами волос цвета имбиря. Такого Пиппа не ожидала. Нет, он вовсе не красив. В классическом смысле слова.

Он интересен. Что гораздо лучше.

Или хуже. Это как посмотреть.

Мистер Кросс явно разбирался в физике и географии и прекрасно умел обращаться с цифрами. Она готова биться об заклад, что отсутствие черновиков на столе свидетельствовало о способности делать устные вычисления. Впечатляюще, учитывая безумное количество цифр, содержавшихся в книге.

И он спал на полу.

Полуобнаженным.

Пиппа была любознательной.

А он, очевидно, нет. И это важно.

Она много потрудилась, составляя план, и не позволит противоречиям этого человека – пусть и занимательного – встать у нее на пути. Она, в конце концов, уже пришла в игорное заведение. А все игорные заведения полны мужчин. Наверняка здесь найдется какой-то другой джентльмен, который более благосклонно отнесется к ее просьбе. Она ученый, а ученые должны приспосабливаться к обстоятельствам.

Следовательно, Пиппа приспособится к обстоятельствам и сделает все, чтобы понять суть проблемы и быть полностью готовой в вечер свадьбы.

Ее свадьбы.

Ей не хотелось говорить и даже думать об этом. Граф Каслтон не был самым волнующим из потенциальных мужей. О, он был хорош собой и титулован, что очень ценила ее мать. И имел прекрасное поместье.

Но он не слишком сообразителен, и это еще очень мягко сказано. Однажды он спросил, из какой части свиньи делают колбасу. Пиппа не хотела даже разбираться в том, какого он ждал ответа.

Не то чтобы она не хотела выходить за него. Он, вне всякого сомнения, представлял собою лучший выбор даже при полном отсутствии ума. Кроме того, он знал, что природа не наделила его блестящим интеллектом, и был готов – мало того, рвался – позволить Пиппе управлять его поместьем и домом. Она с нетерпением этого ждала и прочитала кучу статей по севообороту, современной ирригации и разведению скота.

В этом смысле она станет идеальной женой.

Но насчет всего остального у нее возникали вопросы. И оставалось лишь четырнадцать дней, чтобы узнать ответы.

Неужели она многого просит?

Очевидно, да.

Пиппа бросила взгляд на закрытую дверь комнаты мистера Кросса и почувствовала укол чего-то неприятного в груди. Сожаления? Беспокойства? Не имеет значения. Сейчас важно пересмотреть план.

Пиппа вздохнула. Звук эхом отдался от стен огромного пустого зала.

Она была так сосредоточена на поисках дороги к личному кабинету мистера Кросса, что не имела возможности осмотреть само казино. Как большинство женщин в Лондоне, она слышала сплетни о «Падшем ангеле» как о впечатляющем скандальном месте, куда не должна ступать нога дамы, что будущее Британии куется в «Ангеле», а не в парламенте, что именно владельцы «Ангела» обладают самым мощным и самым не бросавшимся в глаза влиянием.

Рассматривая тихий гулкий зал, Пиппа посчитала его весьма красивым, но в остальном сведения были явно преувеличены. Об этом месте нечего сказать, кроме того, что тут…

Довольно темно.

Короткий ряд окон высоко под потолком на одной стене был единственным источником света. Через мелкие переплеты проникали скудные лучи солнца. Пиппа проследила за одним длинным лучом, в котором весело танцевали пылинки. Косой столб света падал на тяжелый дубовый стол в нескольких футах от окна, освещая толстое зеленое сукно, расчерченное белыми и желтыми буквами, цифрами и линиями.

Подойдя ближе, она увидела странную решетку из чисел и слов, нарисованную в длинном овале, и не могла устоять, чтобы не потрогать ткань и символы – для нее просто иероглифы, – пока не наткнулась на ряд белоснежных игральных костей, сложенных у бортика стола.

Подняв пару, она стала изучать выдавленные в них ямочки, взвесила на ладони, удивляясь власти, которую они имели. Они казались достаточно незначительными, почти не стоящими внимания. И все же люди выживали и умирали по одному их броску. Давным-давно ее зять потерял все за одну ставку. Да, он все отыграл. Но какое же сильное искушение заставляло людей идти на подобные глупости?

Да, никакого сомнения, в маленьких белых кубиках таится огромная мощь.

Пиппа встряхнула их, представив, как сама делает ставку. Представив, что потребуется для того, чтобы соблазнить ее играть. Ее исследование. Понимание тайн супружеской жизни. Материнство. Ожидания, возлагаемые на слишком туманное будущее.

Ответы. Которых у нее нет.

Информации, которая снимет напряжение, сжимавшее грудь, преследовавшее ее каждую минуту при мыслях о замужестве. Не дававшее покоя.

Если бы она могла сделать ставку на это… она так и поступит.

Она снова потрясла кости в руке, гадая, снизойдет ли на нее откровение, прежде чем решится судьба… Но тут раздался оглушительный грохот: кто-то непрерывно колотил в дверь.

Пиппа положила кости на край стола и пошла на шум, прежде чем сообразила, что не имеет никакого отношения к двери и не обязана открывать.

Бум!

Бум-бум!

Она украдкой оглядела большой зал. Наверняка кто-то слышит шум. Горничная, судомойка, джентльмен в очках, который впустил ее?

Бум-бум-бум!

Но никто не появлялся.

Может, привести мистера Кросса?

При этой мысли она задумалась. Вернее, представила растрепанную гриву имбирных волос мистера Кросса, стоявшую дыбом, прежде чем он провел по ней пальцами и немного пригладил.

Странное учащенное сердцебиение заставило ее покачать головой. Пиппа наморщила нос. Ей такое не нравилось. И выводило из равновесия.

Бум-бум-бум-бум-бум-бум!

Похоже, неизвестный терял терпение. И удвоил усилия.

Очевидно, дело у него неотложное.

Пиппа направилась к двери, скрытой за тяжелыми бархатными гардинами, висевшими на высоте двадцать футов. Массивная дверь красного дерева была полуоткрыта. За ней оказался небольшой темный коридор, тихий и безлюдный, – река Стикс между клубом и внешним миром.

Пиппа прошла через темноту к входной, обитой сталью двери, еще больше, чем внутри, отсекавшей солнечный свет. Почти ничего не видя, она провела рукой по шву, отделявшему дверь от косяка. Ей стало не по себе. В темноте каждый может подкрасться и схватить ее, а она до последней секунды ничего не заподозрит!

Она отодвинула засов, потом другой, прежде чем повернуть массивную ручку и открыть дверь, инстинктивно зажмурившись от ударившего в глаза света серого мартовского денька, показавшегося ей ярче летнего восхода.

– Ну, скажу я вам, не ожидал такого милого приветствия! – произнес вкрадчивый голос.

Пиппа открыла глаза и подняла руку, чтобы загородить их от света. Слова показались ей непристойными.

Несмотря на классическую черную шляпу с алой шелковой лентой, трость с серебряным набалдашником в руке, широкие плечи и модную одежду, Пиппа ясно видела: перед ней не джентльмен.

Собственно говоря, ни один мужчина, джентльмен или нет, не смотрел на нее так, словно был лисом, а она – курицей. Или целым выводком цыплят. Словно, если она не будет осторожной, он съест ее и, улыбаясь, преспокойно удалится по Сент-Джеймс-стрит, с пером, застрявшим между острых зубов.

От него буквально несло развратом.

Любая умная женщина убежала бы от него, а Пиппу никак не назовешь глупой.

Она отступила, вернувшись в темноту «Ангела».

Он последовал за ней.

– Вы лучший швейцар. Обычные слуги никогда бы меня не впустили.

– Я не швейцар, – ответила Пиппа первое, что пришло в голову.

Его ледяные голубые глаза вспыхнули:

– Понятно, что вы не мужчина, милая. Старина Диггер сразу это увидел.

Входная дверь с громким стуком захлопнулась, и Пиппа, вздрогнув от неожиданности, снова стала отступать.

Когда ее спина уперлась во внутреннюю дверь, она протиснулась внутрь, отодвинув гардины.

Незнакомец не отставал:

– Возможно, вы сам Падший ангел?

Пиппа покачала головой.

Похоже, именно этого ответа он ждал, потому что его зубы блеснули в полумраке казино. Он понизил голос до тихого рокота:

– Хотели бы им стать?

Вопрос словно повис в быстро сужавшемся пространстве между ними, отвлекая ее. Пусть она не знала этого человека, но инстинктивно понимала, что за этой фальшивой улыбкой скрывается распутник, а возможно, и негодяй. И что он знал о пороках все. Именно этого знания она и добивалась всего час назад, требуя ответов у другого мужчины. Мужчины, у которого не было ни малейшего желания делиться своим опытом.

Поэтому, когда этот человек, распутный и порочный, допрашивал ее, она сделала то же, что и всегда. Ответила правду:

– Собственно говоря, у меня есть несколько вопросов.

Он удивился. Странные голубые глаза слегка расширились, прежде чем сощуриться. Губы расползлись в широкой, веселой улыбке. Смех прозвучал дерзко и беспечно.

– Превосходно! – прогремел он и потянулся к Пиппе, обхватив сильной рукой талию и притягивая к груди, словно она была тряпичной куклой, а он – слишком энергичным ребенком.

– У меня полно ответов, крошка.

Пиппе это не понравилось. Не понравилось ощущение, что она стала вещью этого чересчур наглого мужчины. И она уперлась кулачками в его грудь. Сердце сильно колотилось при мысли о том, что она могла сказать нечто совершенно не то совершенно не тому мужчине. Он вообразил, будто она хочет…

– Милорд, – поспешила она остановить его. – Я не хотела…

– Хотя я не милорд, куколка, но определенно хотел бы стать твоим хозяином, – снова засмеялся он, прижимаясь лицом к ее шее. Пиппа стала вырываться, стараясь не вдохнуть. От него несло потом и чем-то приторным. Сочетание было не слишком приятным.

Пиппа отвернула голову и снова уперлась ему в грудь, жалея, что не прояснила ситуацию раньше, прежде чем так поспешно вступать в беседу с этим человеком. Он все смеялся и прижимал ее к себе, обещая больше, чем она просила, стискивая все сильнее. Давление мягких губ на изгиб плеча становилось невыносимым.

– Пойдем, любовь моя. Дядюшка Диггер позаботится от тебе.

– Не уверена, что забота похожа на дядюшкину, – заметила Пиппа, пытаясь говорить как можно строже и заодно вырваться из его объятий. Она лихорадочно вертела головой. Неужели в этом огромном здании не найдется никого, готового ей помочь? И где этот кто-то?

– Какая волнующая малышка, – снова засмеялся Диггер.

Пиппа откинула голову как могла дальше, не желая снова к нему прикасаться.

– Вовсе нет. Меня никак не назовешь волнующей.

– Вздор! Ты же здесь, верно? Если уж это не волнует, не знаю, что еще может волновать.

Это имело смысл. Но даже Пиппа знала, что согласиться с ним – значит пуститься в путь по очень опасной тропе. Вместо этого она застыла и пустила в ход все свое образование и воспитание, как подобало леди.

– Сэр, – твердо заявила она, извиваясь в его руках, как угорь, – я настаиваю, чтобы вы немедленно отпустили меня.

– Брось, прелестница, давай позабавимся вместе. Обещаю, что в моем игорном заведении ты получишь вдвое больше того, что тебе платят здесь.

Удвоит плату?

Придется как следует обдумать ответ:

– Как ни соблазнительно ваше предложение, я…

– Обещаю показать тебе, что такое настоящий соблазн.

О господи! Весь план рушится! Ей придется кричать, моля о помощи. Но крик – так эмоционален. И не пристал ученому.

Но отчаяние требовало… итак…

Она глубоко вдохнула, готовая завопить как можно громче, когда в комнате пистолетным выстрелом прозвучали слова:

– Убери от нее руки!

Пиппа и Диггер замерли, хотя говоривший не повысил голоса. Тихого, отчетливого и очень злого голоса.

Пиппа повернула голову, глядя через плечо на мистера Кросса, высокого и стройного. Грива имбирного цвета волос идеально причесана, словно утреннего беспорядка и вовсе не было. Он заправил рубашку в брюки и надел фрак, судя по всему, уступая приличиям. Но все это было не важно. Поскольку «приличие» – последнее слово, которое подходило к его описанию.

Если честно, Пиппа в жизни не видела настолько взбешенного человека.

Мистер Кросс выглядел так, словно собирался кого-то убить.

Возможно, ее.

Эта мысль привела ее в чувство, и она снова принялась вырываться. Ей даже удалось слегка отодвинуться, прежде чем грубая сила Диггера победила и она оказалась прижатой к его боку, как кусок украденного мяса.

– Нет.

Взгляд серых глаз Кросса остановился на том месте ее талии, где лежала огромная лапища Диггера:

– Это не просьба. Немедленно отпусти девушку.

– Она сама пришла ко мне, Кросс, – весело объявил Диггер. – Всячески искушала меня. Пожалуй, я возьму ее себе.

– Это неправда! – инстинктивно защищалась Пиппа, стараясь освободиться от хватки лиса, молча умоляя Кросса взглянуть ей в глаза. – Вы стучали.

– И ты открыла дверь, крошка.

Пиппа нахмурилась и глянула на Кросса. Но тот явно избегал ее взгляда.

– Похоже, она не желает, чтобы ты забрал ее себе.

– Совершенно верно, – согласилась Пиппа.

– Отпусти леди.

– Ты так обходителен! Всегда называешь птичек «Ангела» леди.

Пиппа застыла от негодования:

– Прошу прощения. Я действительно леди.

Диггер ухмыльнулся:

– С такими претензиями ты действительно можешь найти глупца, которого одурачишь и заставишь в это поверить.

Раздражение вспыхнуло в ней. Довольно с нее этого человека. Изогнув шею, чтобы встретиться взглядом с голубыми глазами, она сказала:

– Вижу, что совершила огромную ошибку, заговорив с вами, мистер…

Пиппа помедлила, ожидая, что он поступит как полагается и назовет фамилию. Не дождавшись, она продолжала:

– Мистер Диггер. Уверяю, я настоящая леди. Мало того, скоро стану графиней.

Одна черная бровь поднялась:

– Это правда?

Она кивнула:

– Абсолютная. И вряд ли вам захочется прогневать графа, не так ли?

Диггер улыбнулся, снова напомнив ей лиса:

– О, это будет не впервые, куколка. О каком графе идет речь?

– Не смейте отвечать! – рявкнул мистер Кросс. – Ну, Диггер?

Мужчина, державший ее, разжал руки, медленно скользнувшие по ее бедрам. Почувствовав себя свободной, Пиппа поспешила встать рядом с мистером Кроссом, теперь обращавшим на нее внимания еще меньше, чем раньше. Он наступал на Диггера. Голос хоть и звучал небрежно, но каждое его движение буквально сочилось угрозой.

– Теперь, когда с этим покончено, может, объяснишь, какого черта делаешь в моем заведении?

Диггер не сводил с Пиппы взгляда, на этот раз более задумчивого:

– Ну-ну, Кросс. Ты забываешься. Я просто хотел сообщить информацию, которая, как думал, тебе понадобится. По-соседски.

– Мы не соседи.

– Тем не менее. У меня есть сведения, которые могут тебе понадобиться.

– От тебя я не хочу никакой информации.

– Нет? Даже если речь идет о твоей сестре?

Кросс оцепенел. На длинной шее выступили синие жилы. Напряжение сковало мышцы спины, отчего он показался прямее и выше, чем раньше.

– Полагаю, – не унимался Диггер, – тебе она не только нужна. Ты еще готов за нее заплатить.

Воздух заметно сгустился. Пиппа часто слышала это выражение и находила его невероятно глупым. Воздух может сгуститься от тумана или дыма… Она даже допускает, что воздух сгущается от запаха духов Оливии… Но сама мысль о сгущенном газе казалась абсурдной. Дурацкое клише, которое следует исключить из английского языка.

Но воздух сгустился именно сейчас, и Пиппе было трудно глубоко вздохнуть. Она только нетерпеливо подалась вперед.

– Господу известно, она не придет к тебе сама, обманщик и шулер.

Услышав оскорбление, Пиппа охнула. Неужели мистер Кросс спустит ему с рук такое?

Но он словно не слышал намеренной грубости.

– Ты не посмеешь коснуться моей сестры.

– Я не виноват, что дам влечет ко мне, – хмыкнул Диггер. – Джентльмен не посмеет оттолкнуть их, если они просят минуту-другую его внимания. Не так ли, Леди-будущая-графиня?

– Мне трудно поверить, что леди влечет к вам или что в этом случае вы поведете себя как джентльмен, – парировала Пиппа.

– Господи! Только послушайте ее! – рассмеялся Диггер. Звук эхом отдался от стен зала. – Маленькая норка!!

Пиппа прищурилась:

– Насколько я поняла, вы хотели сказать что-то другое.

– Нет. Я нашел верное определение. Ты норка. Сплошные острые зубы и…

Он похотливо улыбнулся:

– Бьюсь об заклад, очень мягкий мех. Скажи, Кросс, ты уже успел его пощупать?

Пиппа не поняла, о чем он, но, когда мистер Кросс бросился на Диггера и с невероятной силой стиснул лацканы его фрака, не осталось сомнений в том, что ее гнусно оскорбили.

– Немедленно извинись перед леди!

Диггер без особого усилия вырвался и, выпрямившись, поправил темно-бордовый фрак.

– Значит, еще нет, – ответил он как ни в чем не бывало. – Но ждать осталось недолго. Я бы сказал, она не в твоем обычном вкусе. Мои извинения, леди Будущая.

Пиппа сцепила зубы при звуках его издевательского голоса.

В спокойном голосе мистера Кросса прозвучали зловещие нотки:

– Убирайся.

– Не хочешь выслушать то, что я пришел тебе сказать?

Колебание мистера Кросса было таким легким… полсекунды… меньше… Но Пиппа его уловила.

– Нет.

Диггер усмехнулся уголком рта:

– Ты передумаешь. Даю два дня.

Он подождал всего мгновение, но у Пиппы сложилось отчетливое впечатление, что между этими двумя сильными людьми поблескивает нож. Хотела бы она знать, кто держит оружие.

– Ты никогда не относился равнодушно к делам семьи, – добил его Диггер.

Мистер Кросс вызывающе вскинул подбородок.

Диггер коснулся полей шляпы, кивнул Пиппе и похотливо ухмыльнулся:

– Что до вас… леди… это не последняя наша встреча.

– Если знаешь, что для тебя лучше, – это последняя ваша встреча, – отчеканил Кросс, холодно, неумолимо, не оставляя места сопротивлению.

– Вздор. Эта леди, с ее вопросами…

Голубые глаза Диггера впились в нее.

– У меня есть ответы, дорогая.

Кросс шагнул к нему. Из горла вырвалось тихое, злобное рычание. Диггер, что-то поняв, обратил на него сияющую улыбку.

– Еще одна причина для твоего прихода ко мне.

Ярость мистера Кросса так и рвалась наружу, и по телу Пиппы пробежал приятный озноб.

На Диггера это, казалось, не произвело особого впечатления, но он не стал медлить:

– Два дня, Кросс.

Нагло подмигнув Пиппе, он ушел.

Несколько минут они стояли молча, наблюдая, как колышутся портьеры из толстого бархата, и прислушиваясь к тяжелому стуку захлопнувшейся двери.

Пиппа выдохнула. Она и не подозревала, что на все это время забыла о необходимости дышать.

Немного подождав, Кросс обернулся к ней. Серые глаза яростно сверкали.

– Потрудитесь объяснить, как оказалось, что вы все еще здесь.

Глава 3

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Мне пришло в голову, что стоило учесть подобное развитие событий до того, как… В конце концов, если кто-то хочет понять, как устроен гусь, он должен за ним понаблюдать.

Обычного серого гуся легко отличить от всех остальных видов. Гусаки больше гусынь, с более широкими головами и более длинными шеями, а когда достигают зрелости, имеют склонность к агрессивному поведению, особенно в присутствии гусынь. Интересно, что гусаки имеют тенденцию защищать гусынь, хотя часто трудно различить два этих типа поведения.

22 марта 1831 года.

За четырнадцать дней до свадьбы

В интересах самосохранения Пиппа сказала первое, что пришло в голову:

– Он стучался.

– И вам не пришло в голову, что тот, кто стучится в дверь игорного заведения, может не являться тем человеком, с которым вы захотите свести знакомство?

Для имеющего репутацию обаятельного и дружелюбного человека он вел себя несколько агрессивно.

– Я не слабоумна, мистер Кросс.

Он скрестил руки на груди:

– Это всего лишь слова, леди Филиппа.

Она подумывала поднять юбку и назвать все кости стопы. Но вместо этого промолчала.

– Ваше молчание – первый умный поступок, который вы совершили сегодня.

– Открыть дверь было некому. Я ждала. И очень удивилась, что джентльмену позволено так дерзко колотить в двери.

– Заверяю, такого больше не случится, – процедил он. – И, к вашему сведению, Диггер Найт не джентльмен.

– Да, теперь я это понимаю.

Пиппа слегка прищурила глаза за толстыми стеклами:

– Конечно, к тому времени, когда я это поняла, он уже вошел.

– Не потрудитесь объяснить, почему его руки оказались на вашей талии?

Она не посчитала нужным ответить. Все равно не так все поймет.

Но мистер Кросс и не думал униматься:

– Вы сами напросились? Ваш следующий партнер по исследованиям?

Пиппа попыталась украдкой взглянуть на дверь. Не лучше ли сбежать?

– Не… совсем.

«У меня есть несколько вопросов».

Но ему не понравится, если она это скажет.

Он шагнул к ней, отрезая путь к спасению:

– Что это значит, «не совсем»?

Пиппа чувствовала себя виноватой перед ним. Неизвестно почему. В конце концов, не то чтобы она бросилась в объятия Диггера.

– Вы что-то предложили ему?

– Нет, – ответила она не колеблясь.

«Не предложила. В общем – нет».

Он услышал ее мысли, словно она их выкрикнула.

– Почему-то я вам не верю. Разве не вы предложили мне кое-что всего полчаса назад?

– Это не одно и то же. О чем вам прекрасно известно.

«Если бы ты сказал «да», я не попала бы в такую ситуацию».

– Нет?

Он чуть покачивался на каблуках.

– Нет! – негодующе фыркнула она. – Вы были частью плана.

«Плана, который ты полностью разрушил».

Мистер Кросс неотрывно смотрел на нее, словно читая мысли.

– Полагаю, что каким-то странным образом это имеет смысл.

Он отвернулся и направился в темные глубины клуба.

– Предлагаю вам вернуться домой и ожидать своего зятя, леди Филиппа, – бросил он на ходу. – Он, вне всякого сомнения, будет искать с вами встречи, когда я расскажу о вашем безумии.

Он не скажет Борну. Борн немедленно пойдет к отцу, а отец запрет ее в Суррее до утра свадьбы. Вне всякого сомнения. И Пиппа останется без необходимой информации. Без той безопасности, которая приходит со знаниями. Без уверенности. Этого допустить нельзя.

– Нет! – крикнула она.

Он снова обернулся и мрачно заметил:

– Вы ошибочно полагаете, будто я заинтересован в выполнении вашей просьбы, миледи.

Пиппа поколебалась:

– Я ни о чем его не просила. И ничего такого не случилось. Пожалуйста… не говорите Борну.

Он обращается с ней так, словно не слышит того, что она говорит. И лениво оглядывает стол. Кости, оставленные ею на столешнице из красного дерева.

Она шагнула к нему, и он словно впервые обратил на нее внимание. У нее перехватило дыхание. Пиппа замерла.

– Ваши кости?

– Да, – кивнула она.

– Делали ставку? Держали пари?

– Только собиралась.

– С Найтом?

– С собой.

– Условия?

– Я не решила. Думаю… возможно… – Пиппа осеклась, чувствуя, как горят от смущения щеки. – Возможно, мне следовало…

Он обжег ее взглядом.

– Вы могли бы…

Пиппа посмотрела на кости:

– Я могла бы удвоить усилия, чтобы получить вашу помощь.

– Помочь погубить вас?

Хм… когда он ставит вопрос подобным образом, это звучит еще более скандально, чем раньше.

– Да.

– А если я откажусь, поедете домой и будете ждать свадьбы, как послушная девочка?

Кросс говорит с ней, как с ребенком, словно считая ее план идиотским. Неужели не видит, как это важно? Что это исследование?

– Я не решила, – отчеканила она. – Но, вероятно, придется придумать другой план. Сейчас в самом разгаре лондонский сезон. И я без труда найду сколько угодно повес и распутников, которые мне помогут.

– От вас столько же неприятностей, сколько от вашей сестры, – бесстрастно заметил он.

– Пенелопы? – растерялась она.

– Именно.

Невозможно. Пенелопа безупречна во всех отношениях. Она никогда не пришла бы сюда без сопровождения.

Пиппа покачала головой:

– От Пенелопы не может быть неприятностей.

Имбирного цвета бровь недоверчиво изогнулась:

– Сомневаюсь, что Борн с этим согласится. Так или иначе, Диггер Найт для ваших целей не годится. Если увидите его снова, вам лучше бежать как можно быстрее и дальше.

– Кто он?

– Вам лучше этого не знать и больше с ним не встречаться.

Кросс хмурился. Прекрасно. Почему она одна должна раздражаться и злиться?

– Вы не бросили кости.

– Не бросила. И считайте, что вам повезло. Что, если бы я выиграла?

Его глаза потемнели.

– И предметом выигрыша стал бы я?

– Разумеется, – кивнула она. – Я вас выбрала в партнеры. Но так и не сделала ставки, так что можете считать себя счастливчиком.

Пиппа приподняла юбки, готовясь уйти со всем возможным достоинством.

– Никем я себя не считаю. Поскольку не верю в удачу.

Она опустила юбки:

– Управляете казино и не верите в удачу?

Кросс едва заметно улыбнулся.

– Именно потому, что управляю казино, я и не верю в удачу. И уж конечно, не полагаюсь на бросок костей. Это крайне неверная игра. По правде сказать, леди Филиппа, даже удача не помогла бы вам, поскольку невозможно играть против себя.

– Вздор.

Он оперся о стол:

– По крайней мере, в этом нет смысла. Если вы желаете получить результат, не сможете проиграть. А если результат вас не интересует… лучше сразу отступить. Если у вас нет противника, исход игры неинтересен.

Она расправила плечи:

– Разумеется, я себе не соперник. Я уже сказала вам, что терпеть не могу нечестности.

– И никогда не лжете себе?

– Ни себе, ни другим.

– Одно это доказывает, что вы не готовы делать такую ставку.

– Вы находите честность недостатком?

– Одним из самых ужасных. Мир полон лжецов, леди Филиппа. Лжецов, мошенников и негодяев всех сортов.

– Вроде вас? – съязвила она, прежде чем успела сдержаться.

Но Кросс не казался оскорбленным.

– Совершенно верно. Вроде меня.

– В таком случае я лучше останусь честной, чтобы оттенить вашу нечестность.

Он вскинул брови:

– Но не считаете нечестным собственными руками устраивать свою погибель?

– Вовсе нет.

– Лорд Каслтон не ожидает, чтобы вы пришли в его постель девственницей?

Жар опалил ее щеки. Она должна была ожидать от него откровенных слов, но раньше в их разговоре этой темы не возникало.

– Я по-прежнему намерена… – Пиппа отвела глаза. – Твердо намерена узнать больше о самом акте.

– Позвольте мне перефразировать. Лорд Каслтон не ожидает, чтобы вы пришли в его постель невинной?

– Мы никогда это не обсуждали.

– Опять нашли лазейку.

Она посмотрела ему в глаза:

– Не нашла.

– Нечестность по умолчанию все равно означает нечестность.

Поразительно, как он заработал репутацию обаятельного человека. Он вовсе не казался обаятельным.

– Если Каслтон спросит, я не стану лгать.

– Должно быть, замечательно жить в черно-белом мире.

Она не станет спрашивать…

– Что это означает?

– Только то, что в настоящей жизни, где девушки не защищены от любого клочка реальности, мы все одеты в серое, так как истина относительна.

– Теперь я вижу, как ошибалась, полагая, будто вы тоже ученый. Истина есть истина.

Уголок его губ дернулся в сухой усмешке.

– Дорогая, ничего подобного.

Пиппе было неприятно слышать слова, скатывавшиеся с его языка. Уж очень он в себе уверен. Она явно совершила ошибку, придя сюда в надежде приобрести опыт и знания. Ибо вместо этого получила урок мужского превосходства.

Пора уходить.

Кросс ничего не сказал, когда она пересекла комнату, направляясь к выходу. Молчал, пока она не откинула гардины, одержимая внезапным желанием убраться отсюда.

– Если собираетесь делать ставку, нужно быть честной.

Пиппа замерла, сжав в руке край тяжелой бархатной гардины. Она наверняка не так поняла.

Поэтому повернула голову, глядя на высокую фигуру:

– Прошу прощения?

Кросс медленно вынул руку из кармана фрака и протянул ей.

На секунду она подумала, что он манит ее.

На секунду она едва не поддалась порыву подойти.

– Вы уже пришли сюда, Пиппа.

Кросс впервые назвал ее уменьшительным именем, и она была потрясена этим звуком на его языке. Быстрым повторением согласных. Тем, как его губы произносили каждую.

– Не считаете, что нужно сделать настоящую ставку? Держать пари? – Он разжал руку, на которой лежали два маленьких кубика слоновой кости.

Пиппа встретила его расчетливый серый взгляд:

– Я думала, вы не верите в удачу.

– Не верю. Но нахожу, что еще меньше верю в игры с собой, стремление подогнать результат под свое приключение.

– Не приключение, – запротестовала она, – эксперимент.

– В чем разница?

«Неужели он не видит?»

– Первое глупо. Второе – ради науки.

– Моя ошибка. Скажите, где присутствует наука в вашем пари?

У нее не нашлось ответа.

– Я скажу вам – нет там никакой науки. Ученые не держат пари. Они знают, что, сколько бы раз ни выигрывали, шансы всегда против них.

Кросс подвинулся ближе, оттеснив Пиппу в темноту. Не коснулся ее, но, как ни странно, это не играло роли. Он был достаточно близок, чтобы почувствовать исходившее от него тепло.

– Но сейчас вы собираетесь держать пари, Пиппа, не так ли?

Он совершенно заморочил ей голову. И теперь ей было очень трудно думать связно. Пиппа глубоко вздохнула, и запах сандалового дерева окутал ее, отвлекая от темы.

Ей не стоило соглашаться.

Но, как ни странно, она не могла сказать «нет».

Пиппа потянулась к костям, маленьким и белым на его широкой ладони. Коснулась их, коснулась его и едва не пошатнулась от наплыва ощущений.

Пиппа застыла, пытаясь определить, что с ней. Понять. Смаковать каждое ощущение.

Но он отнял руку и отступил, оставив ее держать кубики, все еще теплые от его рук.

«Совсем как она».

Конечно, сама мысль абсурдна. Никто не может согреться от мимолетного касания. Все это сантименты из романов. Что-то такое, над чем вздыхают сестры.

Кросс снова отступил и протянул руку к зеленому полю.

– Готовы? – тихо спросил он, снова окутав ее жаром.

– Да.

– Поскольку вы играете в моем заведении, я ставлю условия.

– Это не кажется справедливым.

Его взгляд не дрогнул.

– Когда станем играть за вашими столами, миледи, я буду более чем счастлив следовать вашим правилам.

– Полагаю, это логично.

Он наклонил голову:

– Мне нравятся женщины со склонностью к логическому мышлению.

– Значит, это правила негодяев, – улыбнулась Пиппа.

Теперь они стояли на одном конце длинного стола.

– Семь или одиннадцать выигрывают при первом броске у нас в «Ангеле». Поскольку пари заключаете вы, я позволю вам назвать цену.

– Если я выиграю, вы скажете мне все, что я хочу знать, – не колеблясь ответила она.

Кросс задумался, и на секунду ей показалось, что он сейчас передумает. Однако вместо этого он кивнул:

– Достаточно справедливо. А если проиграете, вернетесь домой к своей жизни и терпеливо дождетесь свадьбы. И не будете обращаться к другому мужчине с этим безумным предложением.

Пиппа протестующе свела брови:

– Но это очень жесткие условия.

Он наклонил голову:

– Это единственный способ, которым вы можете заслужить мою помощь.

Пиппа прикусила губу, пытаясь вычислить вероятности выигрыша.

– Мне не нравятся шансы. У меня остается только двадцать два и две десятых шанса выиграть.

Кросс уважительно покачал головой, явно впечатлившись такими способностями.

«Ха! Она все-таки не тупица, что ни говори».

– Вот тут в дело и вступает удача, – заметил он.

– Сила, в которую вы не верите?

Кросс лениво пожал плечом:

– Я могу и ошибаться.

– А если я предпочту не держать пари?

– В таком случае вы вынудите меня рассказать Борну все.

– Вы не можете!

– Еще как смогу, миледи. Я собирался промолчать, но реальность такова: вам нельзя доверять вашу же собственную безопасность. Значит, об этом должны позаботиться окружающие.

– Вы можете обезопасить меня, согласившись на мое предложение, – указала она.

Кросс улыбнулся, и блеск его белых зубов породил странное ощущение, будто она оказалась в экипаже, который слишком быстро свернул.

– Борну это будет гораздо легче. Кроме того, мне нравится мысль запереть вас в башне до самого момента бракосочетания. Это должно удержать вас от походов сюда.

«От встреч с ним».

Эта мысль ей почему-то не понравилась.

Пиппа слегка прищурилась:

– Вы не оставляете мне другого выбора.

– Вы не первый игрок, произносящий эту фразу. И не последний.

Она встряхнула кости:

– Прекрасно. Любое число, кроме семи или одиннадцати. И я еду домой.

– И воздержитесь от подобных предложений другим мужчинам?

– Это не так непристойно, как вам кажется, – защищалась она.

– Достаточно непристойно.

И это говорит тот, кто лежал на полу почти обнаженным. А это более чем непристойно.

Щеки Пиппы по-прежнему пылали, но она храбро кивнула:

– Прекрасно. Я воздержусь от того, чтобы просить других мужчин помочь мне в моих исследованиях.

Похоже, он удовлетворился ее обещанием:

– Бросайте.

Пиппа глубоко вздохнула, готовясь к важному моменту. С сильно колотившимся сердцем бросила кости, наблюдая, как одна ударилась о бортик стола на противоположном конце. И отскочила, приземлившись рядом со своей копией на большом белом Ш – начале слова «шанс», протянувшегося поперек стола затейливыми завитками.

Девять.

Тоже шанс…

Она проиграла.

Пиппа прижала руки к холодному дереву стола, подавшись вперед так, словно могла силой воли заставить кость вертеться бесконечно, пока не выпадет выигрышное число.

И подняла глаза на своего оппонента.

– Alea jacta est, – мягко заметил он.

Жребий брошен.

Слова, произнесенные Цезарем, отправлявшимся на войну с Римом. Разумеется, он рискнул и получил империю.

Пиппа потеряла последнюю мимолетную возможность получить знания.

– Я проиграла, – пробормотала она, не зная, что еще сказать.

– Совершенно верно.

– Я хотела выиграть, – добавила она. Разочарование захлестнуло ее. Незнакомое и жестокое.

– Знаю.

Кросс протянул руку к ее щеке, и это движение отвлекло ее от костей. Заставило отчаянно желать чего-то другого. Пиппа задохнулась от нахлынувшего ощущения – потока чего-то неописуемого в ее груди.

Длинные пальцы искушали, но не касались, оставляя горящую дорожку там, где почти находились.

– Я собираю долги, леди Филиппа, – тихо пояснил он.

Собирает.

Слово явно не было простым сочетанием букв. Пиппа вдруг твердо уверилась, что сейчас он назовет цену. А она заплатит.

В тусклом свете комнаты их глаза встретились.

– Я только хотела больше узнать о замужестве.

Он поднял голову. Рыжий локон упал на лоб.

– Эта самая обыденная в мире вещь. Почему она вас так волнует?

«Потому что она ничего в этом не понимает».

Пиппа промолчала.

– Вам пора домой, – выговорил он наконец.

Она открыла рот, пытаясь что-то сказать, убедить его, что ставка была глупостью, убедить позволить ей остаться. Но в этот момент его палец скользнул по ее шее, словно обещая что-то.

Ее мольба потерялась в странном всепоглощающем желании его прикосновений. Она задохнулась, противясь порыву шагнуть к нему.

– Пиппа, – прошептал он, и в голосе слышались нотки… нет, она не могла определить, чего именно.

Она совершенно потеряла способность мыслить здраво. Кросс был так близко. Слишком близко, и все же этого недостаточно.

– Поезжайте домой, дорогая, – сказал он, когда его пальцы чуть дотронулись до того места, где бешено бился пульс. Отдавая ей все и ничего, что бы она хотела сейчас.

Она, не раздумывая, надавила на палец, желая большего. Желая отказаться.

Кросс немедленно отнял руку, прежде чем она смогла насладиться прикосновением, и на какой-то безумный мимолетный момент ей захотелось взять его руку и прижать к щеке.

Как завораживающе.

Как ужасающе.

Судорожно хватая ртом воздух, Пиппа отступила. На шаг. На два. На пять.

Он привычно скрестил руки на груди:

– Здесь вам не место.

Не место?

Она вдруг поняла, что хотела бы остаться в клубе. Что это место – нечто большее, чем она до сих пор подозревала.

Глава 4

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Появились розы – два совершенных розовых бутона на отростке куста красных роз, – так что моя гипотеза была верна. Мне следовало бы гордиться такими достижениями. Если бы я не потерпела столь сокрушительной неудачи в области, далекой от ботаники.

Похоже, я лучше разбираюсь в садоводстве, чем в людях.

К сожалению, это открытие меня не удивляет.

23 марта 1831 года.

За тринадцать дней до ее свадьбы

– В самом деле, Пиппа, – вздохнула Оливия Марбери, стоя в дверях оранжереи Долби-Хауса, – всякий мог бы подумать, что у тебя найдутся другие дела, вместо того чтобы возиться с растениями. В конце концов, через двенадцать дней ты выходишь замуж.

– Тринадцать, – поправила Пиппа, не поднимая глаз от страницы, на которую заносила научные наблюдения. Вряд ли стоит объяснять Оливии, что работа над розами куда интереснее и нужнее для науки, чем всякая возня со свадьбой.

Оливия совершенно не разбиралась в науке.

– Сегодня не считается. – Вторая – или первая – невеста, поскольку намечалась двойная свадьба века, по крайней мере так считала их матушка, была явно взволнована. – Времени практически не осталось.

Пиппа устояла перед желанием поправить младшую сестру, предположив, что, если кто-то ждет события с таким нетерпением, сегодняшний день действительно не считается.

Но поскольку сама Пиппа беспокоилась и находилась в состоянии полной растерянности, считались не то что дни, но и часы.

От сегодняшнего дня оставалось четырнадцать часов и…

Она взглянула на ближайшие часы.

Сорок три минуты. Двадцать третье марта. Пиппа вовсе не собиралась терять этот день ее предсвадебной жизни, пока не использует каждую секунду.

Оливия стояла на противоположном конце рабочего стола Пиппы, опираясь на столешницу, с широкой улыбкой на хорошеньком личике.

– Замечаешь во мне что-то необычное?

Пиппа отложила перо и взглянула на сестру:

– Имеешь в виду нечто, помимо того факта, что сейчас зароешься носом в землю?

Оливия брезгливо наморщила прелестный носик и выпрямилась:

– Да.

Пиппа поправила очки, разглядывая смеющиеся глаза, многозначительную улыбку и идеальные черты. Ничто не поменялось.

– Новая прическа?

– Нет, – усмехнулась Оливия.

– Новое платье?

Усмешка расплылась в улыбку:

– Для ученого ты не слишком наблюдательна, не находишь?

Оливия прижала руку к ключице, и Пиппа увидела. Гигантский сверкающий рубин.

Она широко раскрыла глаза, и Оливия рассмеялась:

– А-ха! Теперь ты заметила.

Она так стремительно выбросила руку в направлении Пиппы, что та поспешно отстранилась, чтобы рубин не ударил ее в лицо.

– Правда, роскошный?

Пиппа подалась вперед, чтобы как следует рассмотреть драгоценность.

– Правда. Он гигантский.

– Будущий муж обожает меня, – весело сообщила Оливия.

– Будущий муж балует тебя.

– Ты говоришь так, словно я не заслужила, чтобы меня баловали! – отмахнулась Оливия.

Пиппа рассмеялась:

– Бедный Тотнем. Он понятия не имеет, во что впутывается.

Оливия осадила ее строгим взглядом:

– Вздор. Он точно знает, во что впутывается. И ему это нравится. А рубин… он такой красивый и красный.

– Все дело в хроме, – пояснила Пиппа.

– В чем?!

– В хроме. Эта добавка и придает кристаллу красный цвет. Будь вместо него что-то еще, это был бы не рубин, а сапфир.

Оливия захлопала глазами, и Пиппа продолжала:

– Это общее заблуждение, считать все сапфиры синими. Они могут быть любого цвета: зеленые, желтые или розовые. Это зависит от химического элемента, который в них присутствует. Но все эти камни называются сапфирами. Просто если они красные – значит, это рубины. Из-за хрома.

Она осеклась, увидев недоумевающий взгляд Оливии. Взгляд, который появлялся на лицах большинства людей, когда Пиппа говорила слишком много.

Но не на всех лицах.

Не на лице мистера Кросса.

Он, казалось, заинтересовался ее словами. Даже когда называл ее безумной.

Прямо до того момента, когда выбросил ее из клуба. И своей жизни. Не рассказав ничего из того, что она хотела знать.

Оливия снова уставилась на кольцо:

– Ну да, мой рубин красный. Прелестный камень.

– Совершенно верно, – согласилась Пиппа. – Когда ты его получила?

Легкая таинственная улыбка мелькнула на ее губах.

– Тотнем подарил мне его вчера, после театра.

– И мать не упомянула об этом за завтраком? Я шокирована.

– Мамы не было здесь, когда он дарил мне рубин, – ухмыльнулась Оливия.

В голосе прозвучало что-то… знание, которого Пиппа почти не заметила. То есть не заметила бы, если бы не понимающий взгляд Оливии.

– Где она была?

– Полагаю, искала меня.

Последовала длинная пауза, которая, по-видимому, была исполнена тайного смысла.

– Ее с нами не было.

Пиппа перегнулась через стол:

– Где ты была?

– Не скажу!.

– Ты была одна? – охнула Пиппа. – С виконтом?

Оливия рассмеялась. Звонко. Беспечно.

– В самом деле, Пиппа, к чему этот тон шокированной дуэньи?

Она понизила голос:

– Была… но недолго. Он как раз успел подарить мне кольцо, а я – поблагодарить его.

– Поблагодарить? Каким образом?

– Можешь себе представить, – улыбнулась Оливия.

– Не могу.

Чистая правда.

– Ну, у тебя наверняка есть пара причин поблагодарить Каслтона.

Не было у нее причин.

То есть Пиппа часто произносила слово «спасибо» в адрес нареченного, но при этом ни под каким предлогом не оставалась с ним наедине. И она была уверена, что ему в голову не приходило осыпать ее такими роскошными подарками, как виконт Тотнем – Оливию.

– Можешь объяснить точнее, как именно ты поблагодарила его, Оливия?

– Мы были в театре, Пиппа. Так что ничего такого не могло быть. Всего несколько поцелуев, – снисходительно обронила Оливия.

«Поцелуев».

Во множественном числе.

Пиппа дернулась, опрокинула чернильницу, отчего темный ручеек пополз по столешнице по направлению к молодому лимонному дереву в кадке, и Оливия с визгом отпрянула:

– Не хватало еще, чтобы это попало мне на платье!

Пиппа подняла чернильницу, промокнула лужицу первой попавшейся тряпкой. Сейчас ей было не до того. Она отчаянно добивалась информации.

– Ты… – Она глянула на дверь оранжереи, чтобы убедиться, что они одни. – Целовала Тотнема?

Оливия отступила еще дальше:

– Разумеется. Не могу же я выйти замуж за человека, не зная, есть ли между нами некоторого рода… э… совместимость…

– Совместимость? – охнула Пиппа, опустив глаза на свой журнал исследований, лежавший на столе и заполненный заметками о розах и георгинах, гусях и человеческой анатомии. Она отдала бы все за несколько заметок из пережитого Оливией.

– Да. Конечно, ты гадала, каково это будет – физически – с Каслтоном, когда вы поженитесь?

«Гадала» – слишком слабое выражение для того, что чувствовала Пиппа относительно физической природы отношений с Каслтоном.

– Конечно.

– Значит, ты понимаешь, – заключила Оливия.

Только Пиппа не понимала. Совсем. И всячески противилась порыву выпалить именно это. Найти способ обсудить приключения Оливии и не дать при этом показать, что она отчаянно пытается узнать правду.

– И тебе… понравились поцелуи?

Оливия энергично закивала:

– О, да. Он очень хорош. Сначала я была поражена его энтузиазмом…

В этот момент Пиппа ненавидела английский язык со всеми его эвфемизмами.

– Энтузиазмом?

Оливия рассмеялась:

– В самом лучшем смысле слова. Я уже несколько раз целовалась с другими мальчиками…

«Оливия целовалась?!»

– Но была удивлена его… – Оливия осеклась и взмахнула рукой в кольцах с таким видом, словно этот жест все объяснял.

Пиппе хотелось удушить сестру.

– Его… – подсказала она.

Оливия понизила голос:

– Его умением.

– Очень точный термин.

– Ну… у него очень ловкий язык.

– Язык? – нахмурилась Пиппа.

Оливия выпрямилась:

– Так вы с Каслтоном даже не целовались?

Пиппа свела брови.

Что, спрашивается, может делать мужчина языком в подобной ситуации?! Язык – орган, предназначенный для еды и разговоров. Какую роль он играет в поцелуях? Хотя логически… при соприкосновении губ сближаются языки… но идея казалась не слишком приятной.

– …Хотя, полагаю, мне не стоит удивляться, – продолжала Оливия.

«Погодите!»

Пиппа уставилась на сестру:

– Что?!

Оливия снова взмахнула рукой, на которой красовался рубин:

– Я про Каслтона.

– Я не вижу ничего дурного в Каслтоне, – немедленно вскинулась Пиппа. – Он добрый, хороший человек.

Но, произнося эти слова, она уже понимала, что имеет в виду Оливия. То, что имел в виду мистер Кросс, намекнув, что из Каслтона получился не слишком идеальный жених.

Каслтон очень славный человек, но не из тех людей, которые способны целоваться украдкой.

И уж, конечно, не из тех, кто пускает в ход язык.

Что бы это ни означало.

– Конечно, добрый, – кивнула Оливия, не подозревая о мятежных мыслях сестры. – И богат, что тоже неплохо.

– Я выхожу за него не из-за богатства, – отрезала Пиппа.

– В таком случае почему? – удивилась Оливия.

Вопрос не показался возмутительным.

– Потому что я согласилась на этот брак.

– Я о другом, и ты это знаешь.

Пиппа знала. Но существовал целый ряд причин, по которым она выходила за него. Все, что она сказала Оливии о лорде Каслтоне, являлось правдой. Граф был хорошим, добрым и любил собак. Ценил ум Пиппы и собирался допустить ее к управлению поместьем.

Пусть он не слишком умен, не слишком сообразителен или остроумен. Зато он гораздо лучше многих.

Да, он не то, что большинство женщин посчитали бы партией. Не виконт, которому предназначалась должность премьер-министра, как жениху Оливии. Не маркиз с купленным титулом, игорным заведением и ужасной репутацией распутника, как Борн Пенелопы. Он не стар, как муж Виктории. Не отсутствует много лет, как муж Валери.

И он сделал ей предложение.

Пиппа поколебалась при этой мысли.

Да. Филиппа Марбери странная, и лорд Каслтон, похоже, против этого не возражает.

Но вслух она этого говорить не хотела. Только не Оливии – самой идеальной на свете невесте, выходившей по любви за одного из наиболее влиятельных людей в Британии. Поэтому она сказала:

– Возможно, он превосходно целуется.

Выражение лица Оливии, как в зеркале, отражало чувства Пиппы по этому поводу.

– Возможно, – обронила она.

Не то чтобы Пиппа собралась проверить столь невероятную теорию.

Она не может. Потому что согласилась на пари с мистером Кроссом. Она обещала.

Перед глазами встало видение: кости, катящиеся по зеленому сукну, прикосновение теплых сильных пальцев, серьезные серые глаза и глубокий, бархатистый голос, настаивающий: «Вы должны воздержаться от предложений другим мужчинам».

Пиппа Марбери не отступает от данного слова.

Но ведь это дело срочное и неотложное – не так ли? А Оливия к тому же целовалась с Тотнемом. Вне всякого сомнения, поцелуи с женихом находятся за пределами пари.

Так ли это?

Если не считать того, что она не хочет целоваться с женихом.

Взгляд Пиппы упал на розовый куст, к которому было приковано ее внимание до появления сестры… Чудесное научное открытие бледнело в сравнении с информацией, которой только сейчас поделилась с сестрой Оливия.

Потому не важно, что она не хочет просить Каслтона.

И не важно, что существует другой человек, которому она хочет сделать предложение… Особенно если учесть тот факт, что он с безразличным видом выкинул ее из клуба.

Что же до стеснения, которое она ощущает в груди… Пиппа была совершенно уверена, что оно не имеет никакого отношения к высокому, завораживающе интересному человеку. Нет, это обычная нервозность невесты.

Все невесты волнуются перед свадьбой.

– Скорее бы прошли эти двенадцать дней! Жду не дождусь! – воскликнула Оливия, которой наскучил этот разговор и были безразличны мысли Пиппы.

Похоже, все невесты волнуются перед свадьбой. Кроме Оливии.

– Двадцать восемь часов.

Диггер Найт лениво сверился с карманными часами, перед тем как самодовольно усмехнуться:

– Признаюсь, ставил на то, что ты придешь часов через двенадцать, не позднее.

– Хотел, чтобы ты подольше помучился.

Кросс сбросил пальто, уселся на неудобный стул в дальнем конце массивного письменного стола Найта и многозначительно взглянул на одного из головорезов, не отходившего от него по пути к кабинету Диггера.

– Закрой дверь.

Громила с лицом, изрытым оспинами, закрыл дверь.

– Тебе лучше оказаться по обратную сторону.

Мужчина ухмыльнулся.

Кросс откинулся на спинку узкого стула, закинул ногу на ногу. Неудобная мебель, очевидно, способствовала достижению цели хозяина – унижению посетителей, но Кросс этого не потерпит.

– Вижу, твои люди стоят на страже.

– Верность любой ценой, – согласился Найт.

– Прекрасная роль для всякого отребья.

Найт наклонил голову:

– Хочешь сказать, твои люди верны «Ангелу» не за деньги?

– «Ангел» предлагает больше, чем финансовое благополучие.

– Ты, Борн и Чейз никогда не могли устоять перед бедной погубленной душой, – фыркнул Найт, вставая. – Я всегда считал, что эту работу лучше предоставить викарию. Джин?

– Ну уж нет, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы пить что-то в твоем доме.

Найт, наливавший себе стакан, помедлил:

– Думаешь, я тебя отравлю?

– Даже не делаю вид, будто не знаю, что ты сделаешь со мной, получив хоть один шанс.

– О, мальчик, у меня на тебя свои планы. На живого, разумеется.

Кроссу не понравилась уверенность во взгляде Диггера. Самодовольный намек на то, что здесь он во вражеском лагере, на то, что его вот-вот втянут в рискованную игру, правил которой он не знает. Он воспользовался моментом, чтобы оглядеться.

Кросс бывал здесь раньше: в последний раз – шесть лет назад, но комнаты не изменились – по-прежнему чисто убраны и не загромождены. Ничего такого, что выдало бы подробности личной жизни хозяина. У одной стены маленькой комнаты тщательно сложены тяжелые бухгалтерские книги – страховка, как называет их Найт. Кросс лучше других знал, что они содержат финансовую историю каждого человека, который когда-либо играл за столами в заведении Найта.

Кросс знал это не только потому, что в его собственном кабинете стояли такие же книги, но и потому, что шесть лет назад видел их, когда Диггер открыл одну из огромных книг, а его громилы показали Кроссу список совершенных им грехов, перед тем как избить до полусмерти.

Он не сопротивлялся.

Мало того, молился, чтобы они его прикончили.

Но Найт остановил их до того, как они завершили свое черное дело, и приказал отобрать у Кросса деньги и выбросить из заведения.

Но не прежде, чем открыл Кроссу новую дорогу в жизни.

Найт нагнулся над ним, не обращая внимания на синяки, окровавленную одежду, сломанные ребра и пальцы, и прошипел:

– Думаешь, я не вижу, что ты делаешь? Как пытаешься обмануть меня? Но я не убью тебя. Твое время еще не пришло.

Глаза Кросса заплыли, но он наблюдал за разгневанным Найтом.

– Я не позволю тебе снова сбежать от меня, – продолжал тот. – То, что ты испытываешь сейчас, – моя страховка. Продолжишь в том же духе – будет хуже. Сделай себе одолжение – держись от меня подальше. Иначе у меня не останется другого выхода, кроме как уничтожить тебя.

Кросс уже был уничтожен. Но тем не менее последовал совету держаться подальше.

До сегодняшнего дня.

– Зачем я здесь?

Найт вернулся к своему креслу и опрокинул стакан неразбавленного джина. Поморщился и ответил:

– Твой зять должен мне десять тысяч фунтов.

Годы практики помешали Кроссу показать, насколько он потрясен. Десять тысяч фунтов были невероятной суммой. Больше, чем многие мужчины могли заработать за всю жизнь. Больше, чем многие пэры получали за год. За два года. И определенно больше, чем смог бы отдать барон Данблейд. Он уже заложил все неотчужденные земли поместья и имел годовой доход в две тысячи фунтов.

«Две тысячи четыреста тридцать пять фунтов в прошлом году».

Не слишком много, но достаточно, чтобы дать жене и детям Данблейда кров и пропитание. Достаточно, чтобы когда-нибудь отправить сына в школу. Достаточно, чтобы обеспечить иллюзию респектабельности, позволявшую барону и баронессе получать завидные приглашения от самых знатных членов общества.

Кросс об этом позаботился.

– Как это возможно?

Найт откинулся на спинку кресла, вертя в руках хрустальный стакан.

– Этот человек любит играть. Кто я такой, чтобы ему мешать?

Кросс едва удержался, чтобы не перегнуться через стол и не стиснуть горло собеседника.

– Десять тысяч фунтов – это намного больше, чем обычная любовь к игре. Как это случилось?

– Похоже, ему был предоставлен самый щедрый кредит, против которого он не смог устоять.

– У него в жизни не имелось подобных денег.

– Он заверил меня, что сможет обеспечить заем, – сообщил Найт с невинным видом. – Я не виноват в том, что он солгал.

Он спокойно встретил взгляд Кросса.

– Некоторые люди ничего не могут с собой поделать. Ты меня этому научил.

Найт хотел уколоть его, напомнить о той давней ночи, когда Кросс, недавний выпускник университета, ясноглазый и уверенный в себе, играл в заведении Найта и выиграл. И продолжал выигрывать в двадцать одно снова и снова.

Он переходил из одного заведения в другое, играя одну ночь тут, две там, убеждая каждого в своем невероятном везении.

Каждого, кроме Диггера.

– Так это твоя месть? Ждал шесть лет?

– Чушь, – вздохнул Диггер. – Я давно обо всем забыл. Никогда не верил в то, что месть – блюдо, которое лучше подавать холодным. Всегда любил горячую еду. Полезнее для пищеварения.

– В таком случае прости ему долг.

Найт рассмеялся, широко расставив руки на столешнице красного дерева:

– Ну, не настолько мы квиты, Кросс. Данблейд – глупец, но это не изменяет того факта, что мне должны деньги. Это бизнес. Уверен, что ты согласишься. – Найт долго молчал. – Жаль, что Данблейд – пэр. Долговая тюрьма была бы лучше того, что готовлю ему я.

Кросс не стал притворяться, будто не понял. Он сам управлял игорным заведением. И лучше других знал, какие тайные наказания могут постичь пэров, посчитавших себя выше любых долгов.

Он подался вперед:

– Я могу не оставить от этого места камня на камне. Половина пэров – члены нашего клуба.

Найт покачал головой:

– Мне не нужна половина пэров, мальчик. У меня твоя сестра.

Лавиния.

Единственная причина, по которой он здесь.

Перед глазами встала Лавиния, молодая, хорошенькая… Она смеялась, оглядываясь на него, обгоняя на своей любимой гнедой кобылке, когда они мчались по девонширским скалам. Лавиния была моложе на семь лет, избалована до безобразия и ничего не боялась. Неудивительно, что она посмела прийти к Найту. Оказаться лицом к лицу с этим человеком. Лавиния не из тех, кто останется в стороне, даже если так будет лучше для всех.

Она вышла за Данблейда через год после смерти Бейна и ухода Кросса из дома. Он прочитал о свадьбе в газетах: быстрый роман, за которым последовала такая же поспешная свадьба. По специальному разрешению, чтобы обойти щекотливый вопрос семейного траура. По-видимому, такова была воля отца, старавшегося сделать все, чтобы хоть кто-то женился на его дочери.

Кросс спокойно встретил яркий голубой взгляд Найта:

– Лавиния тут ни при чем.

– Еще как при чем. Интересно, как дамы ухитряются вляпаться в неприятности. Как усердно ни стараешься держать такую леди в узде, если она задумала вмешаться, так оно и будет, – объяснил Найт, открыв резную шкатулку черного дерева, вынимая черуту и постукивая длинным коричневым цилиндром по столешнице, прежде чем закурить. Затянувшись сигаретой, он сказал:

– А у тебя на руках целых две. Давай поговорим о моей новой знакомой. Вчерашней леди. Кто она?

– Это совершенно не важно.

Кросс мгновенно понял свою ошибку. Ему следовало проигнорировать вопрос. Обойти. Его слишком поспешный ответ выявил больше, чем скрывал.

Найт с любопытством поднял брови:

– А похоже, важно. Даже слишком.

Черт возьми!

Здесь не время и не место для Филиппы Марбери, с ее огромными голубыми глазами, логическим умом и странными соблазнительными причудами.

Кросс попытался поскорее отделаться от этих мыслей.

«Сюда она не явится».

– Я пришел поговорить о сестре.

Найт позволил сменить тему. Возможно, слишком легко.

– Готов признать, у твоей сестры есть характер.

Комната была жаркой и чересчур тесной. Кросс воспротивился желанию поерзать на стуле.

– Что тебе нужно?

– Дело не в том, что нужно мне. Дело в том, что предложила твоя сестра. Она была весьма великодушна. Похоже, молодая леди готова на все, чтобы уберечь детей от скандала.

– Скандал не затронет детей Лавинии, – твердо сказал Кросс, готовый перевернуть небо и землю, чтобы это оказалось правдой.

– Уверен? – спросил Найт. – А мне кажется, они весьма близки к самым сокрушительным скандалам. Бедность. Отец, со склонностью проигрывать фамильное состояние. Убитая горем мать. Плюс дядя, отвернувшийся от семьи и общества и…

Он многозначительно помолчал. Да и стоило ли заканчивать фразу?

«Это неправда».

Полная чушь.

Он никогда не отворачивался от семьи.

– Ты что-то не туда свернул, Диггер.

Уголок губ Диггера приподнялся в улыбке.

– Не стоит так говорить со старыми друзьями.

Диггер снова затянулся сигаретой.

– Но вернемся назад к этим счастливчикам. Я имею в виду детей твоей сестрицы. Их мать – сильная женщина. Она предложила заплатить. Жаль, что у нее нет денег.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять намек. Осознать всю мерзость этих слов. Менее сильный человек поддался бы порыву ярости, не обращая внимания на все составляющие игры, но Кросс был по-настоящему сильным человеком.

Он расслышал не просто угрозу. Он расслышал предложение.

– Ты больше не посмеешь говорить с моей сестрой.

Найт насмешливо смотрел на него:

– Действительно считаешь, что в своем положении можешь говорить со мной в таком тоне?

Кросс встал и перекинул пальто через руку:

– Я заплачу долги. Удвою сумму. Завтра пришлю чек. А ты будешь держаться как можно дальше от моих родственников.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Нет, – бросил Найт, не двигаясь с места.

Кросс остановился и оглянулся. Впервые за все это время его голос окрасился эмоциями:

– Вот уже второй раз за два дня ты мне отказываешь, Диггер. Мне это не нравится.

– Боюсь, долг нельзя выплатить так легко.

Диггер недаром пользовался репутацией одного из самых жестоких игроков в Лондоне, к тому же игравшего не по правилам. Собственно говоря, именно склонность Найта нарушать правила и спасла шкуру Кросса шесть лет назад. Он наслаждался тем, как работал мозг Кросса. Недаром заставил его объяснить, как тот замечает масть и достоинство каждой выпавшей из колоды карты, как вычисляет следующую, откуда знает, когда и сколько ставить.

Каким образом он всегда выигрывал.

«По крайней мере за столом».

Кросс повернулся к своей «немезиде»:

– Что же тогда?

Диггер рассмеялся, громко, заразительно, так, что сотрясался пивной живот. Кросс стиснул зубы.

– Какой знаменательный момент… великий Кросс, готовый дать мне все, что пожелаю. Исполняешь свой долг? Как замечательно!

В тоне не слышалось удивления. Только злорадное удовлетворение.

И именно сейчас Кросс сообразил, что дело не в Данблейде. Найт хотел чего-то большего, и для этого воспользовался единственным, чем дорожил Кросс.

– Ты тратишь мое время. Что тебе нужно?

– Все очень просто. Я хочу, чтобы ты сделал мою дочь графиней.

Если бы Кросса попросили угадать, какую цену запросит Найт за репутацию сестры и благополучие ее детей, он сказал бы, что его ничего не может поразить. Он приготовился к тому, что Диггер потребует сделать его совладельцем «Ангела», захочет прислать своих крупье и вышибал, или чтобы Кросс занял должность в игорном заведении Диггера.

Кросс ожидал вымогательства – удвоения или утроения суммы долга, – достаточного, чтобы нанести финансовый удар. А может, предложения о совместном партнерстве между клубами. Найт ненавидел «Падшего ангела» за быстрый успех среди аристократов, в то время как заведение Найта оставалось средним второсортным клубом, куда приходили члены общества, отвергнутые «Ангелом». Стандарты «Ангела» были весьма высоки, и стать членом клуба было непросто.

Но такого требования Кросс не представлял даже в дурном сне.

Поэтому он сделал единственное возможное в этой ситуации. Рассмеялся.

– Перечисляем вещи, которые хотелось бы иметь? Если так, мне хотелось бы иметь позолоченный летающий аппарат.

– А я бы нашел способ доставить его тебе. Если в твоих руках находилась бы одна из немногих вещей, которыми я дорожу.

Найт погасил черуту.

– Не думал, что ты дорожишь Меган.

Найт встрепенулся:

– Откуда ты знаешь ее имя?

«Прямое попадание».

Кросс вспомнил информацию о единственной дочери Найта, которую он узнал из досье, запертых в сейфе «Ангела». Тех, в которых хранились секреты потенциальных врагов: политиков, преступников, священников, изрыгающих огонь и серу на игорные заведения, а также конкурентов.

Он видел написанное так ясно, словно листы бумаги лежали перед ним.

«Имя: Меган Маргарет Найт.

Родилась 3 июля 1812 года».

– Я довольно много знаю о юной Меган. – Он помедлил. – Или следует назвать ее Мэгги?

Найт взял себя в руки:

– Мне это имя никогда не нравилось.

– Охотно верю, тем более что от него так и несет ирландским духом.

Кросс повесил пальто на спинку стула, наслаждаясь хоть маленькой, но победой.

– Меган Маргарет Найт. Удивлен, что ты позволил такое.

Найт отвел глаза:

– Предоставил ее матери дать девчонке имя.

– Мэри Кэтрин.

«Мэри Кэтрин О’Брайен, ирландка. Родилась в 1796 году. Вышла замуж за Найта в феврале 1812 года».

– Мне следовало знать, что ты собираешь на них информацию, – свирепо прошипел Найт. – Чейз – ублюдок. Когда-нибудь я изобью его до полусмерти, как он того заслуживает.

– Гарантирую, этого никогда не случится, – отмахнулся Кросс при упоминании своего партнера и основателя «Падшего ангела».

Найт спокойно встретил его взгляд:

– Полагаю, я должен быть благодарен, раз ты все знаешь о девушке. Все равно что жениться на старой подруге.

«Место жительства: Бердфоршир, маленький коттедж на Хай-стрит.

Найт посылает двести фунтов четвертого числа каждого месяца, не приезжает. Не видел девушки с тех пор, как отослал мать с ребенком в октябре 1813-го.

Девушка росла с гувернанткой. Довольно сносно говорит на французском.

Посещала пансион для девочек миссис Голдфелл. Приходящая ученица».

– С каких это пор ты так заботишься о дочери?

Найт пожал плечами:

– С тех пор как она стала достаточно взрослой, чтобы чего-то стоить.

И еще одна строка, написанная размашистым почерком Чейза:

«NB: от девушки требуется еженедельно писать Найту. Письма приходят по четвергам.

Он не отвечает».

– Какой заботливый отец! – сухо заметил Кросс. – Собираешься купить себе титул?

– Таковы правила игры в наши дни. Аристократия уже не та, что раньше. При той работе, которую мы с тобой так хорошо выполняем, все меньше остается тех, у кого есть хоть какие-то деньги. Через шесть дней приезжает Меган. Ты на ней женишься. Она получает титул, и мой внук становится графом Харлоу,

«Граф Харлоу».

Прошли годы, прежде чем Кросс снова услышал это имя.

Темпл – четвертый владелец «Ангела» – произнес его однажды в тот день, когда умер отец Кросса, и тот напал на непобедимого партнера и не успокоился, пока не сбил здоровяка с ног.

Теперь Кросс сдержал ярость, охватившую его при издевательском упоминании родового имени.

– Если твоя дочь выйдет за меня – получит вывалянный в грязи титул. Респектабельности тебе это не принесет. Ее не пригласят в общество.

– «Ангел» позволит тебе добыть приглашения.

– Сначала мне нужно этого захотеть.

– Захочешь.

– Уверяю, что нет.

– У тебя нет выхода. Я их хочу. Женишься на моей дочери, я прощу долги твоего зятя.

– Цена слишком высока. Есть другие способы покончить с этим.

– Тяжелый выбор. Для меня. То, что ты задумал, ухудшит положение детей. Забыл, какой скандал я могу обрушить на их головы? Какое наказание могу придумать для их отца, когда он меньше всего этого ожидает? Или предпочитаешь, чтобы их мать занялась проституцией? Видя такие роскошные рыжие волосы… многие дорого заплатят, чтобы потащить ее в постель, с хромотой или без.

И только тогда ярость вырвалась наружу.

Кросс перепрыгнул через стол и рывком поднял Найта со стула:

– Попробуй коснуться ее, и я тебя уничтожу.

– Не раньше, чем я уничтожу их, – выдавил Найт, и правда настолько поразила Кросса, что он мгновенно остыл. Найт почувствовал перемену:

– Не пора ли тебе защитить кого-то из семьи?

Слова ударили его. Эхо тех, которые он столько раз повторял себе. Он ненавидел Найта за это.

Но себя ненавидел больше.

– У меня все козыри, – сказал Найт, и на этот раз в голосе не было злорадства.

Только констатация факта.

Глава 5

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Исследования выявили, что человеческий язык – не одна мышца, а восемь уникальных мышц, половина которых прикреплена к нижней челюсти и подъязычной кости, а вторая половина соединена воедино, чтобы придать форму и функциональность органу.

Хотя дополнительные исследования пролили яркий свет на область анатомии человека, ранее мне неизвестную, все же мне остается неясным значение мышцы в деятельности, не связанной с произношением и едой. Придется попросить Оливию объяснить. Решение не идеально.

24 марта 1831 года.

Двенадцать дней до свадьбы

– Хочу для него наказания.

Кросс наблюдал, как Темпл низко наклонился над бильярдным столом в «Падшем ангеле», прицелился и ударил. Белый шар ударился о красный и, отскочив от бортика, ударил третий, пятнистый.

– Уверен? Месть никогда не являлась твоей целью. Особенно месть Найту.

Борн выступил вперед и оглядел игровое поле:

– Черт бы побрал твою удачу, Темпл.

– Оставьте мне хоть бильярд, – отозвался Темпл. – Единственная игра, в которой у меня есть шанс победить вас обоих.

Отступив, он прислонился бедром к ближайшему стулу и снова обратился к Кроссу:

– Есть способы сделать так, чтобы он исчез.

– Ты только и способен, что предлагать убийство, – это в твоем стиле, – откликнулся Борн, в свою очередь ударив по шару. Но потерпел неудачу и затейливо выругался.

– Это быстро. И навсегда, – пожал массивным плечом Темпл.

– Если кто-то за пределами этой комнаты услышит тебя, сразу поверит всему, что о тебе рассказывают, – усмехнулся Кросс.

– Они и без того верят историям обо мне. Ладно, не будем убивать. Почему бы просто не заплатить долг?

– Это не выход.

– Возможно, это даже к лучшему. Данблейд не посмеет больше проигрывать, а мы через месяц вернемся туда, откуда начали.

Борн подошел к буфету, где Чейз держал лучший в клубе скотч-виски.

– Выпьешь?

Кросс покачал головой.

– Так что ему нужно? – осведомился Темпл.

– Хочет выдать замуж дочь.

– За тебя?

Кросс не ответил.

Темпл тихо присвистнул:

– Блестяще.

Кросс взглянул на Темпла:

– Брак со мной – отнюдь не блестящая идея.

– Почему нет? – вмешался Борн. – Ты граф, богат, как Крез, и – что еще лучше – работаешь в семейном бизнесе. Король игорных заведений.

– В таком случае на ней следовало бы жениться одному из вас.

Темпл ухмыльнулся и взял протянутый Борном стакан с виски:

– Мы оба знаем, что Диггер Найт умрет, но не подпустит меня к своей доченьке. Борн женат, моя репутация навеки погублена, а Чейз… это Чейз. Добавь все к тому факту, что ты – единственный, кого он уважает. Одним словом, кроме тебя, кандидатов нет.

Ничего подобного.

– Он неверно судит обо мне.

– Не он первый, – утешил Борн. – Но признаюсь: если бы моя сестра попала ему в лапы, я бы подумывал о том, чтобы согласиться на его условия. Диггер Найт безжалостен и добивается своего любым способом.

Кросс отвернулся, игнорируя угрызения совести, вызванные словами Борна. Что ни говори, а золовка Борна была в лапах Найта только вчера. Высокая, стройная Пиппа в объятиях сильных рук Найта, прижатая к его боку, пока он нашептывал ей на ухо бог знает что.

При мысли об этом Кросс выходил из себя.

Сестра Борна. Теперь его сестра.

Он взял себя в руки и стал мерить шагами темную комнату, пока не добрел до дальней стенки, где мозаичный витраж выходил на первый этаж казино. Этот витраж был главной достопримечательностью «Падшего ангела» и изображал во всех ярких деталях падение Люцифера. Большой светловолосый ангел изгонялся с небес в ад, бесполезные крылья волочились следом за ним. Вокруг щиколотки обмотана цепь. Сверкающая драгоценными камнями корона прижата к груди.

Витраж служил предупреждением людям – напоминанием об их месте, о том, как они близки к собственному падению. Олицетворение греховного соблазна и роскоши порока.

Но для владельцев «Ангела» витраж означал кое-что еще.

Он служил доказательством того, что изгнанные могут стать владыками и правителями, чья сила и мощь соперничают с теми, кому когда-то служили.

Последние шесть лет жизни Кросс провел, доказывая, что он не просто беспечный, изгнанный обществом мальчишка. Что он – не только титул и благородство рода. Не только право рождения. Больше, чем обстоятельства смерти брата. Больше того, что последовало потом.

И будь он проклят, если позволит Диггеру Найту возродить того мальчишку.

Только не теперь, когда он столько потрудился, чтобы отделаться от него.

Не теперь, когда он стольким пожертвовал.

Кросс скользнул взглядом по людям, толпившимся в казино. Несколько человек у бильярдных столов. Кто-то играл в экарте. Колесо рулетки вертелось разноцветным вихрем, ставки были огромными. Кросс стоял слишком далеко, чтобы увидеть, куда упал шарик, или слышать слова крупье, но видел разочарование на лицах мужчин, расстроенных проигрышем. И видел то, как расцветают надежды, заставляя игрока поддаться искушению поставить на новую цифру, а может, и на ту же самую, убеждая себя, что удача на его стороне.

«О, как мало они знают…»

Прямо под ним играли в двадцать одно. Карты были достаточно близко, чтобы видеть масть и достоинство. Восьмерка, тройка, десятка, пять. Дама. Двойка, шесть, шесть.

Ставки давно сделаны.

Крупье выложил следующие карты.

Король.

Перебор.

Валет.

Перебор.

Приняв решение, Кросс повернулся к партнерам:

– Я не позволю ему погубить мою сестру.

Борн понимающе кивнул:

– И не позволишь Темплу убить его. Тогда что? Женишься на его дочери?

Кросс покачал головой:

– Он угрожает тем, кто связан со мной. Я поставлю под угрозу то, что принадлежит ему.

– Девушку? – удивился Темпл.

– Девушка абсолютно ему безразлична. Я имел в виду клуб.

Борн оперся о кий:

– Клуб? Ты никогда не убедишь членов его клуба уйти. Разве что пригласишь их сюда.

– Этому не бывать, – отрезал Темпл.

– Я не хочу, чтобы они ушли навсегда, – пояснил Кросс. – Хотя бы на одну ночь. Нужно доказать, что его королевство существует только благодаря моей благосклонности. Что если мы всерьез вознамеримся, то уничтожим его.

Кросс вновь повернулся лицом к витражу:

– Меган приезжает через шесть дней. Нужно все успеть сделать до этого.

– Шесть дней? – повторил Темпл и ухмыльнулся, когда Кросс кивнул:

– Шесть дней. Двадцать девятое марта.

– Наша ставка выше, – присвистнул Борн.

– Столпотворение.

Слово повисло в темной комнате. Решение сложной задачи, которое не могло быть лучше, придумай его сам дьявол.

Столпотворение происходило каждый год двадцать девятого марта. Ночь, когда «Ангел» открывал двери для не-членов клуба. Приглашение открывало владельцу доступ в казино с заката до рассвета. Счастливчик мог окунуться в легендарный мир греха и порока, называвшийся «Падшим ангелом».

Каждый член клуба получал три приглашения на Столпотворение – три маленькие квадратные карточки, за каждую из которых те, кто жаждал вступить в клуб, готовы были заплатить тысячи фунтов. Доказать, что они достойны такой чести. Уверенные в том, что если они поставят достаточно много, то получат постоянное членство.

Что случалось крайне редко.

Гораздо чаще они покидали клуб с карманами, набитыми деньгами, и долго рассказывали о пережитом тем друзьям, которым не повезло побывать в клубе.

Кросс встретил взгляд Темпла:

– Каждый, кто играет в клубе Найта, жаждет получить доступ в «Ангел».

Борн согласно кивнул:

– Хороший план. Одна ночь без самых заядлых игроков докажет, что мы можем увести их, когда захотим.

– Сколько их? Человек тридцать?

– Скорее пятьдесят, – поправил Борн.

Кросс снова стал смотреть вниз, составляя план действий. Он спасет семью.

«На этот раз».

– Тебе нужно иметь своего человека в его клубе, чтобы определить, кому именно послать приглашение.

– У меня она есть, – рассеянно ответил Кросс.

– Ну конечно! – восхищенно воскликнул Темпл. – Твои женщины.

– Они не мои.

Он постарался, чтобы они не принадлежали ему. Ни одна и близко не могла считаться его женщиной.

– Не важно, – отмахнулся Борн. – Они тебя обожают.

– Скорее, обожают то, что я могу для них сделать.

– Могу себе представить, – сухо заметил Темпл.

– А твоя сестра? – спросил Борн. – Угроза сработает, только если она будет держаться подальше от него. И Данблейд тоже.

Кросс продолжал наблюдать за игроками, рассеянно вычисляя ставки. Сколько они обычно ставят, сколько остается в банке, когда они проигрывают. Какой суммой рискует банк, когда они выигрывают.

– Я поговорю с ней.

Последовало долгое молчание, понятое им верно. Сама мысль о том, что он поговорит с сестрой, с любым членом своей семьи, казалась удивительной.

Игнорируя шок партнеров, Кросс глянул в глаза Борну:

– Почему сегодня так мало людей?

– Бал по случаю помолвки сестер Марбери, – пояснил Борн. Шар с треском ударился о шар. – Насколько я понял, моя теща пригласила весь бомонд. Удивительно, что вы двое не получили приглашения.

– Леди Нидем помчалась бы за нюхательными солями, оскверни я ее порог своим присутствием, – рассмеялся Темпл.

– Ну, тут нет ничего особенного. Леди то и дело бегает за нюхательными солями. Вдвое чаще остальных дам.

Помолвка сестер Марбери. Помолвка Пиппы Марбери.

Угрызения совести с новой силой охватили Кросса. Возможно, стоило все рассказать Борну.

«Только не говорите Борну, пожалуйста», – пронеслась в мозгу мольба леди, и он сцепил зубы.

– Леди Филиппа выходит за Каслтона? – спросил он небрежно, чувствуя себя последним идиотом. Уверенным, что Борн видит его насквозь и поймет причину любопытства. И спросит…

– Ей были даны все возможности разорвать помолвку. Но девушка слишком благородна. – вздохнул Борн. – Он надоест ей через две недели.

Гораздо быстрее.

– Тебе следовало помешать этому. Черт! Нидему следовало помешать этому, – ответил Кросс. Богу известно, маркиз Нидем и Долби и раньше рвал помолвки. Почти уничтожил шансы на приличный брак пятерых дочерей, покончив с легендарной помолвкой несколько лет назад.

– Это я виноват, черт возьми. Следовало бы положить конец этому еще до того, как все началось, – с горечью и сожалением бросил Борн. – Я просил ее покончить с этим, и Пенелопа тоже. Мы оба клялись защитить ее. Черт, я бы сегодня же вечером нашел ей приличного жениха. Если бы это помогло. Но Пиппа наотрез отказалась разорвать помолвку.

«Я сделаю это, потому что согласилась и не терплю нечестности».

Кросс слышал слова, видел серьезные голубые глаза, когда она защищала свое намерение выйти за Каслтона, человека настолько ниже ее интеллектом, что было невозможно поверить, что будущая свадьба – не фарс.

Тем не менее леди дала слово и намерена его сдержать.

И одно это делало ее необыкновенной.

Не ведая о мыслях Кросса, Борн выпрямился и с проклятьем одернул рукава фрака.

– Слишком поздно. Сейчас она на своем балу в присутствии целого общества. И я должен идти. Пенелопа снесет с меня голову, если я не появлюсь.

– Жена держит тебя в узде, я вижу, – сухо заметил Темпл, послав один шар в другой.

Борн не попался на удочку:

– Совершенно верно. И когда-нибудь, если повезет, тебя ждет то же удовольствие.

Он повернулся, чтобы уйти в другую жизнь, – новоиспеченный аристократ.

Но Кросс остановил его:

– Большая часть общества там?

Борн обернулся:

– Я должен там кого-то поискать?

– Данблейда.

В карих глазах Борна промелькнуло понимание:

– Полагаю, он приедет. Вместе с баронессой.

– Возможно, я нанесу визит в Долби-Хаус.

Борн вскинул брови:

– Обожаю действовать под носом моего тестя.

Кросс кивнул.

Пора повидаться с сестрой. Семь лет – большой срок.

Половина Лондона собралась сегодня в бальном зале.

Пиппа подсматривала из укромного местечка на верхней колоннаде Долби-Хауса, распластавшись по массивной мраморной колонне, гладя голову своего спаниеля Тротулы, наблюдая шуршащие шелка и атласы, развевавшиеся на танцевальном полу красного дерева. Пиппа откинула тяжелую бархатную гардину, наблюдая, как мать приветствует идущих непрерывным потоком гостей. Еще бы, сегодня вечер торжества маркизы Нидем и Долби.

Не каждый день мать пяти дочерей получает возможность объявить о помолвке последних отпрысков. Последних двух отпрысков. Маркиза едва не падала в обморок от радости.

К сожалению, она была недостаточно слаба, чтобы отказаться от празднования двойной помолвки, весьма пышного и весьма многолюдного.

– Всего лишь самые близкие друзья, – заявила леди Нидем на прошлой неделе, когда Пиппа спросила ее о невероятном количестве откликов на приглашения на бал. Гора конвертов громоздилась на серебряном подносе, угрожая соскользнуть на ковер и начищенный ботинок лакея.

«Близкие друзья», – тяжело вздохнула Филиппа, рассматривая толпу. Она могла бы поклясться, что никогда не оказывалась в такой огромной толпе.

Нет, она, конечно, понимала волнение матери. В конце концов, сегодня все пять дочерей Марбери будут официально и публично пристроены, а это весьма нелегкий труд. Но наконец-то, наконец-то маркиза насладится победой.

Разве свадьбы устраиваются не для матерей?

Ну, если не свадьбы, то по крайней мере помолвки.

Особенно если это двойная помолвка! В честь двух дочерей.

Пиппа перевела взгляд с разгоряченного лица матери на самую младшую сестру Марбери, стоявшую на другом конце зала в окружении гостей, спешивших ее поздравить и пожелать счастья. Одна рука в кольцах покоилась на рукаве высокого красивого жениха.

Оливия была самой красивой и жизнерадостной из всего квинтета и явно ожидала, что жизнь ей улыбнется. Была ли она законченной и самоуверенной эгоцентристкой? Разумеется. Но трудно строго судить ее, поскольку Оливия никогда еще не встречала человека, которого не могла бы завоевать.

Включая того, который скоро станет одним из самых могущественных людей в Англии. Поскольку если и было два качества, требующихся от жены политика, – дерзкая улыбка и желание победить, – Оливия обладала ими в огромной степени.

В самом деле, весь Лондон гудел, обмениваясь новостями о предстоящей свадьбе этой пары. Пиппа сочла, что ее отсутствия никто не заметит.

– Так и думала, что найду тебя здесь.

Пиппа отпустила гардину, повернулась к старшей сестре, новоиспеченной маркизе Борн.

– Разве ты не должна быть на балу?

Пенелопа наклонилась, чтобы погладить Тротулу, и улыбнулась, когда собака стала тереться о ее руку.

– Я могла бы спросить у тебя то же самое. В конце концов, поскольку я теперь замужем, матушка больше заинтересована в тебе, чем во мне.

– Мама не знает, что упустила, – усмехнулась Пиппа. – Это ты замужем за легендарным негодяем.

– Совершенно верно, – расплылась в улыбке Пенелопа.

– Вижу, ты так горда собой, – засмеялась Пиппа и снова повернулась лицом к залу, рассматривая толпу: – Где Борн? Я его не вижу.

– Что-то задерживает его в клубе.

«Клуб».

Она вдруг вспомнила о том, что произошло два дня назад. О мистере Кроссе.

О мистере Кроссе, который был бы так же не на месте в этом зале, как и Пиппа. О мистере Кроссе, с которым держала пари. Которому проиграла.

Она откашлялась, но Пенелопа не так ее поняла.

– Он поклялся, что появится здесь, – защищала она мужа. – Опоздает, но появится.

– Что происходит в клубе в этот час? – не удержалась Пиппа.

– Я… не знаю.

– Лгунья, – хмыкнула Пиппа. – Если бы твои колебания не обличили тебя, по твоему красному лицу все стало бы ясно.

Пенелопа покаянно потупилась:

– Леди не должны знать о подобных вещах.

– Глупости. Те леди, которые замужем за владельцем казино, определенно могут знать подобные вещи.

– Наша мать не согласилась бы с тобой, – покачала головой Пенелопа.

– Наша мать – не мой барометр, определяющий, как должны и не должны вести себя женщины. Она каждые полчаса прибегает к своим нюхательным солям.

Пиппа откинула гардину, чтобы Пенелопа увидела маркизу, погруженную в разговор с леди Бофетерингстон, одной из самых заядлых сплетниц общества. Леди Нидем словно почувствовала ее взгляд и возбужденно взвизгнула, так что даже сестры услышали.

Пиппа понимающе глянула на Пенелопу:

– А теперь расскажи, что происходит в клубе.

– Игра.

– Это я знаю. Что еще.

Пенелопа понизила голос:

– Там есть женщины.

Пиппа вскинула брови:

– Проститутки?

Наверное, так полагается. В конце концов, из всех прочитанных ею книг, научных и нет, она сделала вывод, что мужчины наслаждаются обществом женщин и крайне редко – своих жен.

– Пиппа! – возмутилась Пенни.

– Что?

– Ты не должна даже знать подобных слов.

– Но почему? Ради всего святого, это слово есть в Библии.

– Ничего подобного.

Пиппа немного подумала, прежде чем снова прислониться к колонне.

– Думаю, что есть. А если нет, то должно было быть. Эта профессия не нова.

Она помедлила.

Проститутки должны обладать обширными знаниями в той области, которая ее интересует. И могут ответить на ее вопросы.

«Вы спрашивали сестер?»

Эхо слов мистера Кросса заставило Пиппу обратиться к старшей сестре. Что, если она действительно спросит Пенни?

– Можно задать тебе вопрос?

– Сомневаюсь, что смогу тебя остановить.

– Меня волнуют некоторые… вопросы, связанные с браком.

Пенелопа явно насторожилась:

– Вопросы?

Пиппа неопределенно взмахнула рукой:

– Некоторые… личные… затруднения.

Пенелопу бросило в краску:

– Вот как.

– Оливия рассказала мне о языках.

Старшая сестра удивленно уставилась на нее:

– А что она знает о языках?

– Больше, чем кто-то из нас представляет, но я не могла спросить ее о подробностях. Я не вынесу, если придется брать уроки у младшей сестры. Ты же…

Последовала пауза, в течение которой Пенелопа медленно осознавала сказанное, и глаза ее расширялись все больше:

– Надеюсь, ты не ожидаешь, что я тебя всему научу?

– Только несколько критических моментов, – настойчиво уговаривала Пиппа.

– Например?

– Ну, вопрос с языками.

Пенелопа зажала уши руками:

– Прекрати! Я не хочу думать о Тотнеме и Оливии, занимающихся…

Она поспешно осеклась. Пиппе хотелось хорошенько ее встряхнуть:

– Чем именно?

– Да чем угодно!

– Ну, разве ты не видишь? Как я могу быть готовой к тому, чего не понимаю? Быков в Колдхарборе недостаточно!

– Быков? – хихикнула Пенелопа.

Пиппа покраснела до корней волос:

– Я видела.

– Думаешь, это нечто подобное?

– Ну… я не думала, если бы кто-то сказал мне… то есть… мужские… их… – Она ткнула пальцем куда-то вниз: – Они так же велики?

Пенелопа прихлопнула рот рукой, чтобы сдержать смех, и Пиппа поняла, что начинает раздражаться.

– Я счастлива, что сумела тебя рассмешить.

Пенни покачала головой:

– Я…

Она снова хихикнула, и Пиппа уничтожила ее взглядом.

– Прости. Просто… нет. Нет, у них мало общего с быками из Колдхарбора.

Последовала пауза.

– И слава богу за это.

– Это… очень страшно?

И тут взгляд Пенни стал мечтательным.

– Вовсе нет, – прошептала она, словно тая на глазах. И хотя честный ответ немного утешил, Пиппа тем не менее едва сдержала порыв закатить глаза.

– Я все равно не совсем поняла.

– Ты любопытна, Пиппа, – улыбнулась Пенни. – Я понимаю. Но все станет ясно.

Пиппе не понравилось обещание ясности в будущем. Она хотела знать все сейчас.

Будь проклят мистер Кросс и его идиотское пари!

И будь проклята она за то, что приняла его.

Пенелопа продолжала говорить мягким сладеньким голоском:

– И если повезет, ты будешь очень наслаждаться… надеюсь.

Она покачала головой, словно пробуждаясь от сна, и снова рассмеялась:

– И прекрати думать о быках.

– Но как мне узнать? – пробурчала Пиппа.

– У тебя целая библиотека трудов по анатомии, – прошептала Пенни.

– Но размер иллюстраций в них меня не удовлетворяет, – прошептала Пиппа в ответ.

Пенни хотела что-то добавить, но передумала и сменила тактику:

– Беседы с тобой всегда принимают самые странные обороты. Опасные. Лучше спустимся вниз.

Сестры совершенно бесполезны. Пиппе лучше поговорить с проституткой.

«Проститутки…»

Она поправила очки:

– Так как насчет леди в казино, Пенни? Они проститутки?

Пенни вздохнула и глянула в потолок:

– Не совсем так.

– А как?

– Скажем, они приходят с джентльменами, но уж точно не леди.

Интересно…

А мистер Кросс имеет с ними дело? Они лежат с ним на этом странном узком тюфяке в заваленном всякими редкостями офисе?

При этой мысли что-то тяжело всколыхнулось в груди. Не то тошнота, не то одышка.

Нечто не слишком приятное.

Прежде чем она смогла определить свое ощущение, Пенелопа продолжила:

– В любом случае, что бы ни происходило в клубе в тот вечер, Борн не связывался с проститутками.

Пиппа не могла представить, чтобы зять был способен общаться с проститутками. И вообще способен на что-то еще, кроме того, чтобы день и ночь трястись над женой. Отношения у них были весьма любопытными. Один из тех браков, основанных на чем-то большем, чем крепкий союз.

Собственно говоря, большинство людей здравомыслящих согласились бы, что в браке Пенелопы и Борна нет ничего напоминающего крепкий союз.

И поэтому их можно было назвать…

Настоящей редкостью.

Некоторые могли называть это любовью, вне всякого сомнения. И, возможно, так оно и было. Но Пиппа никогда не придавала значения этому слову. В обществе заключалось так мало браков по любви, что Пенелопа и Борн казались некими мифологическими фигурами. Минотаврами. Единорогами. Или Пегасами.

Пегасами?

Нет, конечно, потому что Пегас был только один, но кто их знает, с этими браками по любви?

– Пиппа? – с легкой тревогой спросила Пенни.

Пиппа с усилием вернулась к реальности. Что они обсуждали? Борна.

– Не понимаю, почему он обязательно должен прийти? – заметила она. – Никто не ожидает, что Борн будет жить по стандартам общества.

– Я жду его, – просто сказала Пенелопа, словно одно это и имело значение.

И, очевидно, так и было.

– В самом деле, Пенни. Оставь беднягу в покое.

– Беднягу! – фыркнула Пенни. – Борн получает все, что хочет и когда хочет.

– Так он и платит за это. Всегда, – парировала Пиппа. – Должно быть, любит тебя без памяти, если согласился прийти. Если бы я могла сбежать, непременно сбежала бы.

– Хотя стараешься изо всех сил. Но тебе никак нельзя сбежать сегодня.

Пенни, конечно, права. Внизу собралась половина Лондона. И по крайней мере один человек ожидает ее появления.

«Будущий муж».

Было совсем нетрудно отыскать его в толпе. Даже одетый в тот же красивый черный фрак и брюки, которые предпочитали аристократы, граф Каслтон выделялся. Казался менее элегантным, чем остальные.

Он стоял у стены, близко наклонившись к матери, что-то шептавшей ему на ухо. Пиппа никогда не замечала раньше, но граф производил не слишком приятное впечатление.

– Ты все еще можешь отказаться, – тихо сказала Пенелопа. – Никто тебя не осудит.

– От бала?

– От свадьбы.

Пиппа не ответила. Она могла. Могла наговорить много всего, от веселого до язвительного, и Пенни никогда не обиделась бы. Мало того, вполне возможно, была бы очень счастлива услышать, что у Пиппы есть какое-то мнение о нареченном.

Но Пиппа дала слово графу и не изменит ему. Граф этого не заслуживает. Он славный человек с добрым сердцем. А это больше, чем можно сказать о многих светских людях.

«Нечестность по умолчанию остается нечестностью».

Слова пронеслись в голове, напоминая о том, что произошло два дня назад. О мужчине, который сомневался в ее приверженности истине.

«Мир полон лжецов. Лжецов и обманщиков».

Это неправда, конечно. Пиппа не лгунья. Пиппа никого не обманывает.

Тротула вздохнула и уткнулась носом в бедро хозяйки. Пиппа лениво потрепала уши спаниеля.

– Я дала слово. Обещала.

– Знаю, Пиппа. Но иногда обещания…

Пенни осеклась.

Пиппа пристально смотрела на Каслтона.

– Терпеть не могу балы.

– Знаю.

– И бальные залы.

– Да.

– Он добр, Пенни. И просил моей руки.

Взгляд Пенелопы смягчился:

– Но ты имеешь право рассчитывать на большее.

Вовсе нет. Или…

Пиппа заерзала, изнемогая от давления туго зашнурованного корсета:

– И бальные платья.

Пенелопа позволила ей сменить тему:

– У тебя прекрасное платье.

Платье Пиппы, выбранное находившейся в почти фанатичном возбуждении леди Нидем, было сшито из прекрасного бледно-зеленого газа на чехле из белого атласа. Низкий вырез, открытые плечи, облегающий лиф и широкие, шуршавшие при каждом шаге юбки. На любой другой девушке оно выглядело бы прелестно.

Но на ней… В нем Пиппа казалась еще более худой, высокой и нескладной.

– В нем я похожа на Ardea sinerea.

Пенелопа недоуменно моргнула.

– На цаплю.

– Вздор. Ты прекрасна.

Пиппа провела ладонью по дорогой ткани:

– В таком случае мне лучше остаться здесь и сохранить иллюзию.

– Оттягиваешь неизбежное, – хмыкнула Пенни.

И это была чистая правда.

И поскольку это была правда, Пиппа позволила сестре повести ее к заднему входу бальной комнаты, где они выпустили Тротулу на газон, а сами незамеченными пробрались в толпу поздравляющих, словно все это время оставались на месте.

Через несколько секунд их нашла будущая свекровь Пиппы.

– Филиппа, дорогая! – воскликнула она, яростно обмахиваясь веером из павлиньих перьев. – Ваша матушка сказала, что это будет всего лишь небольшое собрание. А это настоящий праздник! Праздник в честь моего Роберта и его будущей жены!

– И не забудьте Джеймса леди Тотнем и его будущую жену, – улыбнулась Пиппа.

На какой-то момент показалось, что графиня Каслтон ее не поняла. Пиппа терпеливо выжидала. Наконец до будущей свекрови дошло.

– Ну, конечно! – громко и визгливо рассмеялась она. – Ваша сестра прелестна! И вы тоже! Верно, Роберт?

Она кокетливо хлопнула графа веером по руке:

– Правда, она прелестна?

– Разумеется, – поспешил согласиться он. – Э… леди Филиппа, вы прелестны. Вы… Прелестны!

– Спасибо, – улыбнулась Филиппа.

На них тут же налетела матушка, маркиза Нидем и Долби, спеша насладиться самой волнующей для матери наградой.

– Леди Каслтон! Разве они не самая красивая в зале пара?

– Самая! – согласилась леди Каслтон, делая сыну знак встать поближе к Пиппе. – Вы просто обязаны танцевать. Все жаждут увидеть ваш танец.

Пиппа была совершенно уверена, что в зале нашлось бы только двое зрителей, кого интересовал их танец. Мало того, всякий, кто когда-нибудь видел танцующую Пиппу, знал, что от нее не стоит ожидать многого, в смысле грации или сноровки. Судя по опыту, Пиппа могла то же самое сказать о женихе. Но к несчастью, эти двое были матерями. Уклониться невозможно.

Кроме того, танец ограничит количество восклицаний и поздравлений, которые придется выслушивать.

Пиппа улыбнулась жениху:

– Похоже, мы просто обязаны танцевать, милорд.

– Верно! Верно! – обрадовался Каслтон, щелкнув каблуками и слегка поклонившись. – Окажите мне огромную честь потанцевать со мной, миледи.

Пиппа с трудом сдержала смех, так поразила ее формальность обращения. Но приняла протянутую руку и позволила увести себя к танцующим.

И это было несчастьем. Они то и дело спотыкались, представляя собой поразительное зрелище. Когда оказывались вместе, непременно наступали друг другу на туфли и к концу танца уже хромали. В какой-то момент граф так крепко прижал Пиппу к себе, что потерял равновесие. А когда они разъединились, то запутались в собственных ногах.

Каслтон попеременно либо считал такт, либо вел беседу, оглушительно вопя на весь зал.

Пары делали все, чтобы не глазеть, но Пиппа должна была признать, что это оказалось почти невозможным, особенно когда Каслтон объявил с расстояния десяти футов, находясь на другом конце линии танцующих:

– О, я совсем забыл! У меня новая сука!

Он, разумеется, говорил о своих собаках, тема, которая интересовала их обоих, но Пиппа посчитала, что Луиза Холбрук была весьма шокирована, когда Каслтон швырнул это заявление прямо через ее идеально причесанную головку.

Пиппа ничего не могла с собой поделать и сдавленно хихикнула, чем вызвала странный взгляд партнера. Она подняла руку, чтобы закрыть дергающиеся губы, когда Каслтон добавил:

– Она красотка! Пятнистая масть! Коричневая с желтым! Желтый цвет… как ваши волосы.

Глаза присутствующих расширились при сравнении светлых волос Пиппы с золотистой шерстью последнего приобретения Каслтона. Именно тогда хихиканье превратилось в смех. Такой странной и громкой беседы за танцами еще не бывало.

Пиппа смеялась все последние па кадрили. Ее плечи тряслись, когда она делала полагающийся дамам реверанс. Если и есть вещь, по которой она не будет тосковать после свадьбы, так это танцы.

Пиппа поднялась, и Каслтон немедленно оказался рядом и проводил ее на дальний конец комнаты, где несколько секунд оба неловко молчали. Она наблюдала, как грациозно двигаются другие гости, остро ощущая присутствие Каслтона. Роберта.

Сколько раз она слышала, как Пенелопа обращалась к мужу: «Майкл…» – тоном полнейшей преданности?

Пиппа присмотрелась к Каслтону. Она не представляла, как назовет его Робертом.

– Не хотите лимонада? – прервал молчание Каслтон.

Пиппа покачала головой и вновь устремила взгляд на гостей:

– Нет, спасибо.

– Мне следовало подождать с разговором о собаке, пока не закончится танец, – пробормотал он, снова привлекая ее внимание. Щеки Каслтона вспыхнули.

Пиппе не понравилась мысль о том, что жених может быть сконфужен. Он такого не заслуживал.

– Нет, – запротестовала она, благодарная за возвращение к теме: было так легко говорить о собаках. – Судя по всему, она прелестна. Как вы ее назвали?

Граф искренне, жизнерадостно улыбнулся. Он часто это делал – еще одно хорошее качество.

– Я подумал, что, возможно, у вас есть идея.

Слова застали ее врасплох. Ей никогда не приходило в голову спрашивать мнения Каслтона по таким вопросам. Она просто давала кличку собаке и объявляла ее частью семьи. Должно быть, ее лицо отразило удивление, потому что он добавил:

– Мы же поженимся. Это будет наша борзая.

«Наша борзая».

Собака и была чем-то вроде рубинового кольца. Живой, дышащий, наполненный хромом кристалл.

И неожиданно все показалось очень серьезным.

Они должны пожениться. У них будет собака. И Пиппе придется дать ей кличку.

Гончая значила гораздо больше балов по случаю помолвки, приданого и свадебных планов. Все это казалось абсолютно неважным, когда речь шла о собаке.

Гончая делала будущее реальным.

Гончая означала дом, смену времен года, и визиты соседей, и воскресные службы, и праздники в честь окончания жатвы. Гончая означала семью. Детей. Его детей.

Пиппа заглянула в добрые смеющиеся глаза жениха. Он ждал, что она скажет.

– Я… – Она осеклась, не находя слов. – У меня нет хороших идей.

– Но она не увидит разницы, – хмыкнул Каслтон. – Я прошу вас подумать над этим.

Он наклонился к ней. Длинный белокурый локон упал на лоб.

– Сначала вам нужно с ней познакомиться. Возможно, это поможет.

– Возможно, – вымученно улыбнулась Пиппа.

Возможно, собака вызовет в ней хоть какое-то желание выйти за него.

Она любила собак. Это у них было общим.

Мысль напомнила о разговоре с мистером Кроссом, в продолжение которого она привела это как пример совместимости с графом. Тогда он фыркнул, но Пиппа это проигнорировала.

Это все, что они сказали о графе… до того как мистер Кросс отказал ей в просьбе и отослал домой с замечанием, которое теперь неотступно вертелось в голове, пока она неловко топталась рядом с будущим мужем.

«Предлагаю вам спросить другого. Возможно, вашего жениха».

Возможно, стоило справиться у жениха. Он, разумеется, знает больше о… тонкостях брака. И неважно, что он ни разу не намекнул ей, что ему интересны эти тонкости.

Джентльмены знают о них. Гораздо больше, чем леди.

И неважно, что эта ужасная истина свидетельствует о таком же ужасающем неравенстве.

Пиппа уставилась на графа, который не смотрел на нее. Мало того, смотрел куда угодно, только не на нее. Она решала, каким будет ее следующий шаг. Каслтон стоял близко. Достаточно близко, чтобы коснуться. Возможно, ей следует коснуться его.

Он повернулся к ней с изумлением в теплых карих глазах, очевидно заметив, как пристально она на него смотрит. И улыбался.

Теперь или никогда.

Пиппа протянула руку и коснулась его, позволив затянутым в шелк пальцам скользнуть по его затянутой в лайку руке. Его улыбка не дрогнула. Мало того, он поднял другую руку и погладил ее ладонь. Дважды. Словно собачью голову. В ласке не было ничего плотского. Никакого напоминания о брачных обетах. Очевидно, Каслтон не мучился мыслью о том, как бы не вести себя в браке подобно грубому животному.

Пиппа отняла руку.

– Все в порядке? – спросил он, вновь принимаясь разглядывать зал.

Не нужно быть опытной женщиной, чтобы понять: ее прикосновение не произвело на него никакого воздействия. Что, как она полагала, было справедливо, поскольку прикосновения графа тоже никак на нее не действовали.

Рядом рассмеялась дама, и Пиппа повернулась на звук, веселый, звонкий и фальшивый. Сама она никогда не умела так смеяться. Ее смех был всегда чересчур громким или неуместным.

– Думаю, я бы выпила лимонада, если вы еще не взяли свои слова обратно, – сказала она вслух.

Каслтон немедленно выпрямился:

– Я сейчас принесу.

– Было бы чудесно, – улыбнулась Пиппа.

– Сейчас вернусь.

– Превосходно.

Он отошел, проталкиваясь сквозь толпу с энтузиазмом, который можно было бы отнести за счет чего-то более волнующего, чем лимонад.

Пиппа собиралась подождать. Но ведь это так скучно, и к тому же народу столько, что Каслтон вернется не менее чем через четверть часа. Ждать одной на людях как-то странно. Поэтому она ускользнула в более темную тихую часть зала, где могла спокойно стоять и рассматривать толпу.

Похоже, люди прекрасно проводили время. Оливия правила бал на другом конце зала. Ее и Тотнема окружали люди, пытавшиеся завоевать симпатии будущего премьер-министра. Мать Пиппы и леди Каслтон присоединились к матери Тотнема и группе светских львиц и, вне всякого сомнения, азартно перебирали последние сплетни.

Оглядывая толпу, Пиппа приметила нишу напротив, где высокий темноволосый джентльмен слишком низко наклонился к своей спутнице. Губы почти касались ее уха, что ясно говорило об интимных отношениях. Парочка, казалось, была безразлична к мнению окружающих, и, разумеется, злые языки уже усердно работали.

Пиппа улыбнулась. Борн уже прибыл и, как всегда, замечал только ее сестру.

Очень немногие понимали, как Пенни удалось завлечь холодного, отчужденного, неприступного Борна. Пиппа редко видела улыбку маркиза. Он вообще почти не выказывал эмоций, если не считать общения с преданной женой. Но никто не усомнился бы, что он пойман в сети страсти и безумно влюблен.

Пиппа могла бы поклясться, что это настоящая любовь, но совершенно не понимала, как такое может быть. Ей никогда не нравилась мысль о союзах по любви: слишком многое казалось ей необъяснимым. Слишком многое эфемерным. Пиппа не верила в эфемерное. Она верила фактам.

И сейчас видела, как ее благопристойная сестра положила руки на грудь мужа и оттолкнула, смеясь и краснея, как дебютантка на первом балу. Он снова поймал ее, прижал к себе, поцеловал в висок, прежде чем она отстранилась и нырнула в толпу. Борн последовал за ней как привязанный.

Пиппа покачала головой при виде странного, непристойного зрелища.

Любовь, если она существует, – вещь совершенно непонятная.

Холодный сквозняк зашуршал атласом нижнего платья. И она повернулась как раз в тот момент, когда большие двойные двери стали медленно открываться, впуская в комнату немного свежего воздуха. Но одна створка распахнулась слишком широко. Пиппа подошла, чтобы закрыть ее, и, оказавшись на большом каменном балконе, потянулась к дверной ручке.

И услышала разговор.

– Ты нуждаешься во мне.

– Я не нуждаюсь ни в чем подобном. Все это время я заботилась о себе сама. Без тебя.

Пиппа помедлила. Кто-то тут стоит. Двое…

– Я могу все исправить. Могу помочь. Только дай мне время. Шесть дней.

– С каких это пор ты рвешься помочь?

Рука Пиппы сжала ручку. Она вынуждала себя закрыть дверь. Сделать вид, будто ничего не слышала. Вернуться на бал.

Она не шевельнулась.

– Я всегда хотел помочь, – тихо, настойчиво убеждал мужчина.

Пиппа вышла на балкон.

– Ты определенно этого не показал. – В голосе леди звенела сталь. Рассерженный и неумолимый тон. – Ты никогда ни в чем не помогал. Только вмешивался.

– Ты в беде.

– И не впервые.

Колебание. Мужчина заговорил снова. На этот раз голос полнился сочувствием.

– Что еще?

Дама тихо рассмеялась, но в голосе не слышалось веселья. Только горечь.

– Все равно уже ничего не исправить.

– Тебе не следовало выходить за него.

– Разве у меня был выбор? Ты мне его не оставил.

Глаза Пиппы широко раскрылись. Она стала свидетельницей ссоры любовников! Вопрос в том, кто они.

– Мне следовало остановить это, – прошептал он.

– Но ты не остановил, – отрезала она.

Пиппа прижалась к толстой каменной колонне, обеспечивавшей прекрасную тень, в которой можно было спрятаться, и склонила голову набок. Затаив дыхание, не в силах противиться желанию обнаружить, кто они.

Балкон был пуст.

Она высунула голову из-за колонны.

Совершенно пуст.

– Я могу все исправить. Но ты должна держаться от него подальше. Как можно дальше. Он не должен добраться до тебя.

«В саду под балконом».

Пиппа осторожно подобралась к каменной балюстраде. Любопытство просто пожирало ее.

– О, теперь я должна тебе верить? Ты вдруг готов спасти меня?

Пиппа сжалась от уничтожающего тона. Джентльмен, который вовсе не был джентльменом, определенно причинил даме много зла в прошлом. Она ускорила шаг, подошла почти к краю. Теперь она сможет перегнуться через перила и узнать, кто эти любовники.

– Лавиния, – взмолился он, и возбуждение пронзило Пиппу. Имя!

И тут она задела ногой цветочный горшок.

Они, возможно, и не услышали тихого стука, от столкновения ее туфельки с огромным цветочным горшком… Но тут Пиппа вскрикнула от боли. И неважно, что сразу же зажала рот рукой, что превратило очень громкое «ой» в едва слышное «уффф».

Внезапное молчание, воцарившееся внизу, достаточно ясно показало, что любовники все расслышали.

– Мне не стоило приходить сюда, – прошептала леди, и Пиппа услышала удаляющийся шорох юбок.

Последовала долгая минута тишины, в течение которой она оставалась неподвижнее камня, кусая губы от пульсирующей боли в ноге. Наконец мужчина выругался в темноте.

– Будь все проклято!

Пиппа присела на корточки, пощупала пальцы ноги и пробормотала:

– Ты, вне всякого сомнения, это заслужил. – И тут же она поняла, что дразнить неизвестного в темном саду дома ее предков вряд ли может считаться хорошей идеей.

– Прошу прощения? – тихо осведомился мужчина, передумав шептать.

Ей следовало бы вернуться на бал. Но вместо этого она сказала:

– Похоже, что вы были не слишком добры к леди.

Молчание.

– Не был, – согласился он наконец.

– В таком случае она правильно сделала, что сбежала. Вы это заслужили.

Пиппа сжала мизинец и зашипела от боли:

– Гораздо больше, чем я.

– Вы ударились?

Боль затуманила рассудок, иначе она бы не ответила:

– Ушибла палец ноги.

– Наказание за привычку подслушивать?

– Вне всякого сомнения.

– Это вам урок.

– Я так не думаю, – улыбнулась она.

Пиппа не могла знать наверняка, но была почти уверена, что он хмыкнул:

– Вам лучше постараться, чтобы партнеры в танцах не наступали вам на пальцы, когда вернетесь на бал.

Пиппа словно наяву увидела Каслтона.

– Боюсь, что по крайней мере один из них сделает именно это. – Она помолчала. – Похоже, вы очень обидели леди. Чем?

Незнакомец не отвечал так долго, что она уже подумала, он ушел.

– Меня не было рядом, когда она во мне нуждалась.

– Вот как!

– Вот как? – переспросил он.

– Не нужно читать любовные романы так часто, как моя сестра, чтобы понять, что случилось.

– Вы, конечно, не читаете любовные романы.

– Редко.

– Полагаю, вы читаете книги по важным вопросам.

– Собственно говоря, да, – с гордостью выпалила Пиппа.

– Толстые тома по физике и цветоводству.

Пиппа широко раскрыла глаза.

– Таковы интересы леди Филиппы Марбери.

Она вскочила и перегнулась через перила, вглядываясь во тьму. И ничего не увидела. Только услышала шорох шерсти, когда он шевелил руками и, возможно, ногами. Он стоял тут. Прямо под ней.

Не задумываясь, она протянула к нему руки:

– Кто вы?

Даже сквозь шелк перчаток Пиппа чувствовала, как мягки его волосы. Словно густой соболий мех. И позволила пальцам потонуть в прядях, пока не добралась до кожи, жар которой являл собой странный контраст с холодным мартовским воздухом.

И тут ее запястье перехватила большая сильная рука, казавшаяся не более чем тенью в непроглядном мраке. Теперь уже обе ее руки оказались в плену.

Пиппа ахнула и попыталась вырваться.

Но он не отпускал.

«О чем я только думала?»

Очки заскользили вниз, и она замерла, боясь, что от резкого движения они упадут и разобьются.

– Вам бы следовало знать, что не стоит тянуться в темноту, Пиппа, – мягко сказал он, так, словно знал ее всю жизнь. – Никогда не знаешь, кого тут найдешь.

– Отпустите меня, – взмолилась она, рискнув оглянуться на открытую дверь. – Кто-нибудь увидит.

– Разве не этого вы хотите?

Их пальцы сплелись. Жар, исходивший от его ладони, был почти непереносим. Как ему может быть тепло в такой холод?

Пиппа покачала головой и почувствовала, как очки скользнули еще ниже.

– Нет.

– Уверены?

Хватка вдруг ослабла, и теперь она держала его, а не наоборот.

Она вынудила себя отпустить его.

– Да.

Наконец-то Пиппа благополучно оперлась ладонями о перила, выпрямившись, но не раньше чем очки стали падать. Она потянулась за ними и задела кончиками пальцев. Очки полетели вниз.

– Мои очки!

Незнакомец исчез, и единственным звуком оставался шорох ткани, когда он отошел. И сама не зная почему, Пиппа остро ощутила потерю.

Наконец она увидела макушку – несколько дюймов ярко-оранжевого цвета, засиявших в луче света, падавшего из бального зала.

Она узнала его! Мистер Кросс!

– Не двигайтесь, – ткнула Пиппа в него пальцем и поспешила на дальний конец балкона, где длинная лестница вела в сад.

Кросс встретил ее у подножия каменных ступенек. Тусклый свет, сочившийся из дома, отбрасывал на его лицо зловещие тени.

– Возвращайтесь в бальный зал, – велел он, протягивая ей очки.

Она схватила их и надела. Наконец-то его лицо стало отчетливо видно.

– Нет.

– Мы договорились, что вы прекратите искать собственной погибели.

Пиппа глубоко вздохнула:

– В таком случае вам не следовало меня поощрять.

– Поощрять вас подслушивать и ушибаться?

Она перенесла вес на другую ногу, поморщившись от боли в мизинце.

– Думаю, в худшем случае это трещина в суставе пальца. Заживет. У меня уже было такое раньше.

– Сломанный палец.

Она кивнула.

– Это всего лишь мизинец. Лошадь однажды наступила на него, только на другой ноге. Нечего и объяснять, что дамская обувь совершенно не представляет никакой защиты от тех, кто лучше подкован.

– Полагаю, вы разбираетесь и в анатомии?

– Совершенно верно.

– Как впечатляюще!

Пиппа не была уверена, что он говорит правду.

– По моему опыту, «впечатляюще» – это не совсем обычная реакция на мои знания анатомии человека.

– Нет?

Она была благодарна за тусклый свет, поскольку, похоже, не могла перестать болтать:

– Большинство людей находят это странным.

– Я не большинство людей.

Она даже растерялась:

– Полагаю, что так. – Из головы не шел разговор под балконом. – Кто такая Лавиния?

– Возвращайтесь на свой бал, Пиппа.

Кросс отвернулся от нее и пошел к выходу из сада. Но она не может позволить ему уйти. Пусть она обещала не приставать к нему с расспросами, но сейчас этот человек в ее саду.

Пиппа пошла за ним.

Он остановился и обернулся:

– Вы уже выучили части уха?

Она улыбнулась, радуясь его интересу:

– Конечно. Внешняя часть называется «pinna», наружное ухо. Это по-латыни означает «перо», и мне нравится образ. Внутреннее ухо состоит из впечатляющего количества костей и ткани, начиная с…

– Поразительно, – перебил Кросс. – Вы знаете так много об этом органе, однако все же так неэффективно им пользуетесь. Я мог бы поклясться, что просил вас вернуться на бал.

Он снова отвернулся. Однако Пиппа шла следом.

– У меня прекрасный слух, мистер Кросс. И я предпочитаю делать все, что пожелаю.

– С вами очень трудно.

– Обычно нет.

– Решили начать новую жизнь?

Кросс не замедлил шага.

– У вас вошло в привычку вынуждать знакомых дам бежать, чтобы не отстать?

Он остановился так резко, что Пиппа едва на него не наткнулась.

– Только тех, от которых хочу отделаться.

– Это вы пришли в мой дом, мистер Кросс, – улыбнулась она. – Не забывайте.

Он глянул на небо, потом на нее, и она пожалела, что не видит его глаз.

– Условия нашего пари достаточно ясны: вы не станете искать приключений на свою голову. Если останетесь здесь, со мной, вас хватятся и начнут искать. А если найдут, ваша репутация будет погублена. Возвращайтесь. Немедленно.

В этом мужчине было нечто очень привлекательное. Особенно его спокойствие. Самообладание. И она в жизни не хотела чего-то меньше, чем покинуть его.

– Никто меня не хватится.

– Даже Каслтон?

Пиппа поколебалась. Нечто, очень похожее на угрызения совести, не давало покоя. Граф наверняка ждал ее с лимонадом, гревшимся в руке.

Мистер Кросс, казалось, прочитал ее мысли:

– Он скучает без вас.

Возможно, дело в темноте. Или всему виной боль в ноге. Или их молниеносная переброска словами заставила ее почувствовать, что она, кажется, нашла человека, который рассуждал так же, как она.

Пиппа так и не поняла, почему выпалила:

– Он хочет, чтобы я дала кличку его собаке.

Последовало долгое молчание, во время которого она все время боялась, что он рассмеется.

«Пожалуйста, не смейся».

Кросс не рассмеялся:

– Вы выходите за него замуж. Вполне обычная просьба.

Он ничего не понял.

– Тут нет ничего обычного.

– С ней что-то не так?

– С собакой?

– Да.

– Нет, думаю, она славная животинка.

Пиппа подняла руки и снова уронила:

– Просто это кажется таким… таким…

– Окончательным.

Значит, все-таки понял.

– Совершенно верно.

– Но это окончательно. Вы станете его женой. Вам придется давать имена его детям. Каждый подумал бы, что кличка собаки – самая легкая часть.

– А мне кажется, самая трудная.

Пиппа глубоко вздохнула:

– Вы когда-нибудь задумывались о женитьбе?

– Нет, – ответил Кросс мгновенно. И честно.

– Почему нет?

– Это не для меня.

– Вы, кажется, так уверены в этом.

– Уверен.

– Откуда вам знать?

Он не ответил. От этой необходимости его спасло появление Тротулы, которая выскочила из-за угла дома со счастливым, взволнованным «гав».

– Ваша? – спросил он.

Пиппа кивнула, и спаниель замер у их ног. Кросс нагнулся, чтобы погладить блаженно вздохнувшую собаку.

– Ей нравится, – обрадовалась Пиппа.

– Какая у нее кличка?

– Тротула.

Уголок его губ поднялся в легкой понимающей усмешке:

– В честь Тротулы де Салерно? Итальянского доктора?

Конечно, он должен был знать имя ученого.

– Женщины-доктора.

Кросс покачал головой:

– Ужасная кличка! Возможно, вам не стоит называть собаку Каслтона.

– Вовсе нет! Она прекрасная тезка Тротулы де Салерно.

– Нет. Я допускаю, что она была превосходным доктором и ученым, но тезка… – Он почесал уши спаниеля. – Бедная скотинка!

На сердце у Пиппы потеплело – такого доброго тона она еще от него не слышала.

– Хозяйка ужасно с тобой обошлась.

Тротула легла на спину, бесстыдно показывая брюшко. Кросс почесал его, и Пиппа была заворожена его сильными красивыми руками.

– Я бы предпочла остаться здесь. С вами, – пробормотала она.

Его пальцы замерли.

– Что случилось с вашей нелюбовью к нечестности?

Ее брови сошлись.

– Она осталась со мной.

– Вы пытаетесь сбежать со своей помолвки с другим мужчиной. По-моему, это величайшая нечестность.

– Не с другим мужчиной.

Кросс словно окаменел:

– Прошу прощения?

Пиппа поспешила объяснить:

– То есть вы, конечно, другой мужчина, но вы не настоящий мужчина. То есть не представляете угрозы для Каслтона. С вами я в полной безопасности…

Она осеклась, внезапно почувствовав, что о безопасности не может быть и речи.

– И тот факт, что вы просили меня помочь вам в поступках, которые вполне могут уничтожить вашу репутацию и положить конец вашей помолвке, ничего не значит?

– Но это все еще не делает вас мужчиной, – выпалила она быстро. Слишком быстро. Достаточно, чтобы немедленно взять свои слова обратно: – Я хотела сказать… то есть вы знаете, что я хотела сказать. Не то, что имеете в виду вы.

Кросс тихо засмеялся:

– Сначала вы предлагаете заплатить мне за секс, потом ставите под вопрос мою мужественность. Человек с более слабой волей принял бы ваши слова близко к сердцу.

Глаза Пиппы широко распахнулись. Она вовсе не собиралась намекать…

– Я не…

Он шагнул к ней и встал достаточно близко, чтобы она ощутила идущий от него жар.

– Человек с более слабой волей попытался бы доказать вашу неправоту.

Пиппа с трудом сглотнула. Кросс буквально подавлял ее своим ростом. Выше, чем любой из ее знакомых…

– Я…

– Скажите, леди Филиппа…

Он поднял руку. Указательный палец остановился в одном волоске от ее верхней губы, но не касаясь…

– Изучая анатомию, вы узнали название области между носом и губой?

Пиппа раскрыла рот, борясь с желанием податься вперед. Ощутить его прикосновение.

– Philtrum, – прошептала она.

– Умница, – улыбнулся он. – Это латынь. Вы знаете перевод?

– Нет.

– Это означает «любовное зелье». Римляне считали это место самым эротичным во всем теле. Они называли его «лук Купидона» – из-за того, как он формирует верхнюю губу.

Говоря это, он провел пальцем по ее губе: скорее искушение, чем прикосновение… Голос стал мягче. Ниже.

– Они считали его меткой бога любви.

Пиппа тихо вздохнула:

– Я этого не знала.

Он наклонился ниже, рука упала.

– Готов биться об заклад, что в человеческом теле есть много всего такого, чего вы не знаете, мой маленький эксперт. И я был бы счастлив всему вас научить.

Кросс стоял так близко… слова, скорее выдох, чем звук. Она ощущала их ухом, щекой, и это обрушивало на нее миллион ощущений.

«Именно это я должна была испытывать с Каслтоном».

Мысль пришла ниоткуда. Пиппа постаралась выбросить ее из головы, решив все обдумать позднее.

Но сейчас…

– Я бы хотела научиться.

Кросс улыбнулся. Изгиб его губ… philtrum… был так близко… такое же опасное оружие, как то, в честь которого его назвали.

– Это ваш первый урок.

Пиппа хотела, чтобы именно он научил ее всему.

– Не дразните льва, – сказал он. Его слова дотрагивались до ее губ, раздвигали их прикосновением. – Ибо он наверняка укусит.

Господи боже. Она бы с радостью…

Кросс выпрямился, отступил и небрежно поправил обшлага фрака, абсолютно не тронутый столь важным моментом.

– Возвращайтесь на бал к своему возлюбленному, Пиппа.

С этими словами Кросс отвернулся, и она судорожно втянула в легкие воздух, словно долго была лишена кислорода.

И долго смотрела, как он исчезает в темноте.

Глава 6

Несколько часов спустя, еще долго после того, как последний игрок покинул «Ангела», Кросс сидел за письменным столом, в третий раз пытаясь подсчитать сегодняшнюю прибыль клуба. И в третий раз ошибаясь.

Ошибаясь, потому что не мог стереть из памяти образ светловолосой очкастой леди Филиппы Марбери, бегущей к нему по ступенькам заднего входа Долби-Хауса. Каждый раз, пытаясь перенести цифру из одного столбца в другой, он представлял, как ее пальцы перебирают его волосы. Как ее губы чуть приоткрываются под его рукой. И цифра тут же терялась.

С Кроссом такого не бывало. Большую часть жизни его наказывали за неспособность ошибаться в вычислениях.

Он снова склонился над книгой.

И некоторое время работал, прежде чем его внимание привлекли маятники на столе. Он вспомнил, как она запускала их легким движением руки.

Соблазн кружил голову. И Кросс представил, как эти самые руки совершают совсем другие движения. Например, расстегивают ширинку его брюк.

Кончик пера ударился о бумагу, послав россыпь клякс по странице.

«Она считала, что с ним находится в безопасности».

Любая другая женщина имела бы полное право так сказать. С ними он был олицетворением безопасности. Но с Пиппой… его самоконтроль, то, что он ценил в себе превыше всего, повисал на ниточке. Тонкой шелковой ниточке, мягкой, как ее волосы. Ее кожа. Ее голос в темноте.

Кросс со стоном запустил пальцы в волосы и отодвинулся от стола, прислонив стул к стене и широко расставив ноги. Он должен изгнать воспоминания о ней из этой комнаты. Куда бы он ни бросил взгляд: счеты, глобус, проклятый стол, – все носило ее следы. Он был почти уверен, что ощущает ее запах, аромат солнечного света и свежего белья.

Будь все это проклято!

Она уничтожила его кабинет… так, словно ворвалась в комнату и сбросила с себя одежду.

И легла на его стол, не имея на себе ничего, кроме очков и легкой кривоватой улыбки. И кожу, такую белую и прекрасную на черном дереве.

Кросс закрыл глаза, но видение не уходило. Он прижал ее одной рукой, чуть пониже прелестных белых грудок, вершинки которых были цвета ее губ: свежие персики, сбрызнутые медом.

Он не смог бы запретить себе нагнуться над ней. Взять ртом один из совершенных сосков. Он бы провел над этими грудями целый век, дразня ее, пока она не начнет извиваться под ним. Смакуя, пока она не станет отчаянно молить его двинуться ниже.

И только тогда он даст ей то, чего они оба хотят: разведет ее бедра, проведет ладонями по мягкой сливочной коже и…

Стук в дверь прозвучал выстрелом. Стул свалился на пол, сопровождаемый грязным ругательством.

Сейчас он убьет стучавшего. Медленно. И с огромным удовольствием.

– Что? – рявкнул Кросс.

Дверь открылась. На пороге обнаружился основатель «Падшего ангела».

– Теплый прием.

Кросс подумывал, не перескочить ли через стол и не удушить ли Чейза.

– Должно быть, я не так выразился. В клубе никому не позволено оставаться. Врываться можно, только если клуб горит. Ты здесь нежеланный гость.

Чейз, не слушая, закрыл дверь и уселся в большое мягкое кресло на противоположной стороне стола.

Кросс сделал зверскую гримасу. Партнер невозмутимо пожал плечами:

– Считай, что клуб горит.

– Что тебе нужно?

– Книгу.

Лондонские клубы джентльменов гордились своими книгами с записями пари, и «Ангел» не являлся исключением. Толстый альбом в кожаном переплете использовался для записи всех пари, даже самых обычных. И «Ангел» брал процент от ставок, дабы удостовериться, что стороны заплатят даже самые безумные ставки, которые только делались в этом клубе. Чейз собирал информацию и любил книгу за тайны членов клуба, которые она открывала. За страховку, которую обеспечивала.

Кросс положил на стол тяжелый том.

Чейз не потянулся к нему.

– Джастин сказал, что тебя не было почти весь вечер.

– Джастин заслуживает хорошей трепки за то, что доносит тебе о нашем местопребывании.

– В последнее время меня интересует только твое.

Чейз протянул руку и привел тяжелый глобус в движение.

Кросс молча наблюдал, как вращается глобус, ненавидя осознание того, что предпоследним человеком, касавшимся его, была Филиппа Марбери, и ненавидя прикосновения к нему Чейза.

– Не понимаю, почему.

– За Найтом легче наблюдать, когда я знаю, где его найти.

Брови Кросса поднялись. Он, кажется, не так понял!

– Предлагаешь, чтобы я проигнорировал тот факт, что он погубил моего зятя, угрожал безопасности сестры и шантажировал меня?

– Нет. Конечно, нет.

Чейз остановил глобус, ткнув длинным пальцем в Сахару.

– И мне наплевать, женишься ты на девушке или нет. Но я хочу, чтобы ты с осторожностью выбирал наказание для Найта. Полумеры его только обозлят.

– И что это значит?

Их взгляды встретились.

– Что у тебя есть только один шанс сделать это. Ты обрушишь на него всю нашу мощь, или вообще не стоит это начинать.

– У меня уже есть план. Именно всю мощь.

– Есть причина, по которой его самые козырные игроки не члены нашего клуба. Такие здесь не приветствуются.

– Может, и нет. Но респектабельность их искушает. Сила. Возможность встретиться и пообщаться с теми, у кого все это есть. И в придачу титулы. Шансы сыграть в «Ангеле».

Чейз кивнул и взял коробку с сигарами с ближайшего стола.

– Где ты был сегодня вечером?

– Мне опекуны ни к чему.

– Еще как к чему! Думаешь, я уже не знаю, где ты был?

Слова доносились из-за облака дыма.

Кросс раздраженно поморщился:

– Ты следил за мной?

Чейз не реагировал на гнев.

– Я не доверяю Найту. Он способен на все. Между вами двумя всегда была… вражда.

Кросс встал, возвышаясь над столом и партнером:

– Ты не должен был следить за мной.

Чейз покатал сигару между большим и указательным пальцем.

– Жаль, что у тебя здесь нет скотч-виски.

С Кросса было довольно.

– Убирайся.

Чейз не пошевелился.

– Я не приказывал следить за тобой. Но теперь вижу, что стоило бы.

Кросс выругался грязно и грубо.

– У тебя был плохой вечер, верно? Куда ты ездил?

– Повидаться с сестрой.

Чейз ошеломленно уставился на него.

– Ты ездил на бал Нидемов?

«Я также видел Филиппу Марбери».

Но этого он говорить Чейзу не собирался. И потому промолчал.

– Насколько я понимаю, встреча прошла не слишком хорошо.

– Лавиния не желает иметь со мной ничего общего. Даже когда я обещал позаботиться о Найте. Она молчит. Не верит мне.

Чейз помолчал, оценивая ситуацию.

– С сестрами бывает сложно. Они не всегда хорошо реагируют на диктат старших братьев.

– Ты это знаешь лучше, чем кто-либо.

– Хочешь, поговорю с ней?

– Ты слишком много о себе думаешь.

Чейз улыбнулся:

– Леди имеют тенденцию встречать меня с распростертыми объятиями. Даже такие, как твоя сестра.

Кросс недобро прищурился:

– Я не желаю, чтобы ты к ней приближался. Довольно и того, что ей приходится иметь дело с Диггером… и со мной.

– Ты ранишь меня в самое сердце.

Чейз с наслаждением попыхивал сигарой.

– А она будет держаться подальше от него?

Кросс задумался, вспомнив, как яростно набросилась на него сестра. Лавинии было семнадцать, когда умер Бейн, когда Кросс ушел из дома. Лавинию заставили выйти замуж за Данблейда, поскольку тот был готов взять ее, несмотря на все несовершенства.

Несовершенства, причиной которых стал Кросс.

Несовершенства, на которые не следовало бы обращать внимания… если бы она смогла сбежать от скорби матери и гнева отца. Если бы не была вынуждена выживать самостоятельно, без всякой помощи.

Без брата, который оберегал бы ее.

Неудивительно, что она не поверила, когда он сказал, что исправит содеянное Найтом и ее мужем.

Его охватили гнев, досада и огромное презрение к себе.

– Не знаю, как она поступит. Но Найт не посмеет сделать ничего, опасаясь поставить под удар свадьбу дочери.

– Нам стоило уничтожить его много лет назад.

Когда Кросс не ответил, Чейз добавил:

– Ты всегда его жалел.

Кросс слегка пожал плечом:

– Если бы не он… – Блеснули белые зубы. – У тебя бы не было нас.

– Если рассматривать это под таким углом, возможно, мне следовало бы, не колеблясь, его уничтожить, – рассмеялся Кросс.

Чейз затянулся, прежде чем ответить:

– Тебе придется вести себя тихо, пока не будешь готов нанести удар. Защитить Лавинию.

Кросс кивнул.

– Темпл сказал, ты собираешься использовать дам. А для того, чтобы их завербовать, нужен я.

– Не думаю, что это необходимо.

– Уверен? Они меня любят.

– Уверен.

– Хорошо. Интересно, какова его дочь.

– Она отродье Найта, и полагаю, выросла либо редкостной стервой, либо запуганной забитой овечкой.

– Она, кроме всего прочего, еще и женщина, так что это наиболее вероятные варианты.

Пауза.

– Возможно, тебе следовало бы жениться на ней. С Борном это сотворило чудо.

– Я не Борн.

– Не Борн.

Чейз выпрямился и снова крутанул глобус, оглядывая комнату.

– Удивительно, что ты никого не смог здесь найти. Я готов послать девушку, чтобы прибралась здесь.

– Только попробуй.

– Не стоит твоего гнева.

Чейз затушил сигару и, встав, постучал пальцем по огромной книге пари.

– Уже поздно, и я еду домой, но перед этим хочу спросить: может, желаешь заключить пари?

– Я не записываю пари в книге. Ты это знаешь.

– Уверен, что не хочешь сделать исключение для этого? У тебя превосходные шансы.

Кроссу стало не по себе. Он скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и попытался усмирить партнера холодным взглядом.

– О чем ты?

– Леди Филиппа Марбери, – произнес Чейз.

Неприятное ощущение сменилось страхом. Чейз знал. Это не сюрприз. Вовсе нет. Чейз всегда все знает. Но Кросс не собирался это признавать.

– Кто?

Чейз бросил на него взгляд:

– Значит, вот оно как? Делаешь вид, будто не знаешь, о чем я?

– Тут нечего делать вид. Я действительно не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Джастин впустил ее. Показал, где находится твой кабинет. И все рассказал мне.

Черт!

– Джастин – хуже любой сплетницы.

– Иметь парочку сплетниц в заведении весьма полезно. А теперь о девушке.

Кросс нахмурился. Настроение из мрачного быстро превращалось в убийственное:

– Что именно?

– Что ей понадобилось здесь?

– Не твое дело.

– Но это может быть делом Борна. Так что я все равно спрошу.

«Окажись моя сестра в его лапах, я бы подумывал исполнить его требование».

Слова Борна отозвались в его мозгу, терзая угрызениями совести.

– Не важно, что она хотела. Однако стоит упомянуть, что Найт ее видел.

Сторонний наблюдатель мог бы не заметить, что Чейз слегка напрягся:

– Он узнал ее?

– Нет.

Слава богу.

Чейз расслышал колебания в его тоне.

– Однако?

– Она его заинтриговала.

– Не удивлен. Леди Филиппа из тех, кто умеет интриговать.

– Это очень мягко сказано.

Ему не понравился понимающий взгляд партнера.

– Ты не сказал Борну?

Хоть убей, но Кросс не мог понять, почему Борн считается одним из самых холодных и жестких людей в Лондоне. Решив, что Пиппа в опасности, он уничтожил бы угрозу голыми руками.

Но Кросс обещал хранить ее тайны.

«Мир полон лжецов».

Слова снова звучали в ушах. Не было причин сдержать обещание, данное леди. Ему следовало сказать Борну. Сказать и покончить с этим.

И все же…

Кросс вспомнил, как счастливо она улыбалась спаниелю, вспомнил выражение ее лица, и на сердце потеплело. Ему нравилось видеть ее улыбку. Ему нравилось в ней все.

Нравилась она.

Черт!

– Я позаботился об этом.

Чейз немного помолчал, прежде чем повторить:

– Ты позаботился.

Кросс сдержал порыв отвести глаза:

– Девушка приехала ко мне.

– Но мне неясны подробности.

– Тебе необязательно все знать.

Чейз насмешливо улыбнулся:

– И все же. Так получается, что я почти всегда знаю все.

– Но не это.

Их взгляды скрестились. Битва характеров…

– Похоже, – сдался Чейз.

– Надеюсь, ты воздержишься от разговора с Борном.

– Если только он не потребует, чтобы ты все сказал. И, кроме того, если я скажу Борну, вряд ли выиграю пари.

Ему следовало бы не думать о пари…

Но отзвук мягкого прикосновения Пиппы и ее странных слов, очевидно, свели его с ума, так же как ее.

– Каковы условия?

Чейз улыбнулся во весь рот:

– Сто фунтов на то, что она та женщина, которая избавит тебя от твоего проклятия.

«Его проклятие».

Кросс усилием воли заставил себя не реагировать на слова. На подначку.

– Не готов принять пари? – с издевкой спросил Чейз.

– Я не записываю условий пари в книге, – повторил Кросс. Каждое слово камнем летело в воздух.

Чейз ухмыльнулся, но ничего не ответил, только поднялся с грацией тигра.

– Жаль. А я-то думал быстро заработать сотню.

– Не знал, что тебе не хватает денег.

– Хватает. Но я люблю выигрывать.

Кросс не ответил, выжидая, когда партнер уйдет. Большая дверь красного дерева тихо закрылась – единственный знак, что Чейз вообще здесь был.

Только потом Кросс сообразил, что все это время задерживал дыхание.

«Ему стоило принять пари».

Чейз мог знать больше, чем другие, о тайнах лондонской элиты. Но один факт был неоспорим.

Кросс больше не дотронется до Филиппы Марбери.

Не мог дотронуться.

– Пиппа, пора примерить платье.

Слова маркизы Нидем и Долби, отчасти взволнованные, отчасти укоризненные, привлекли внимание Пиппы, наблюдавшей за снующими по магазинам Бонд-стрит хорошо одетыми людьми. Хотя Пиппе очень нравилась витрина мадам Эбер, позволявшая видеть лондонских аристократов, занятых своими делами, она не особенно любила модисток. Они, как и танцы, не были ее предпочтительным способом проводить время.

Но для подвенечных платьев модистки необходимы. И для приданого тоже.

Поэтому она и совершила самую длинную в истории покупки платьев поездку к модистке.

– Филиппа!

Пиппа отвернулась от группы мужчин, стоявших у входа в табачную лавку «Буше и Бабкок», и поспешила на резкий взволнованный оклик из примерочной:

– Посмотри на сестру!

Пиппа со вздохом раздвинула занавески, чувствуя себя так, словно шла на битву. Бархатные драпри не вернулись на свое место, когда она остановилась у входа, взирая на Оливию, изящную и миниатюрную, посреди возвышения в центре комнаты. На ней было самое прекрасное подвенечное платье на свете.

– Оливия! – ахнула Пиппа. – Ты…

– Великолепна! – воскликнула исполненная материнской гордости маркиза, хлопая в ладоши.

Оливия взбила юбки из прелестного кремового кружева и широко улыбнулась:

– Потрясающе, верно?

– Абсолютно, – согласилась Пиппа. В конце концов, это правда. Но она не устояла против искушения добавить: – Ты так скромна.

– О, чепуха, – отмахнулась Оливия и снова посмотрелась в зеркало. – Если не можешь сказать правду в задней комнате мадам Эбер, где же еще? Лавки модисток созданы для искренности и сплетен.

Модистка, признанная лучшей в Британии, взяла зажатую в губах булавку и заколола лиф платья, прежде чем подмигнуть Пиппе со своего места за плечом Оливии:

– Не могу не согласиться.

Оливия была не в силах оторвать глаз от своего отражения в одном из десятка зеркал, расставленных по комнате:

– Да. Идеально.

И это так и было. Правда, Оливия не нуждалась в дорогих платьях, чтобы казаться красивее. Самая младшая и хорошенькая из сестер Марбери, она могла бы нахлобучить мешок из-под овса из конюшни Нидем Мэнор и все же выглядеть куда прекраснее большинства женщин в их самые лучшие дни. Вне всяких сомнений, через две недели, когда Оливия и виконт Тотнем встанут перед алтарем в церкви Святого Георгия в присутствии всего лондонского общества, она будет самой неотразимой невестой.

Пиппа, разумеется, будет выглядеть весьма бледно в сравнении с сестрой.

– Леди Филиппа, Элис уже принесла платье.

Модистка отвлекла ее от печальных мыслей и взмахнула длинной рукой, украшенной алой подушечкой для булавок, в сторону молодой помощницы, стоявшей у высокой ширмы в дальнем конце комнаты с охапкой шелка и кружев в руках.

Подвенечное платье Филиппы.

Что-то дрогнуло внутри. Она заколебалась.

– Ну же, Пиппа, надень его.

Оливия повернулась к модистке:

– Оно совсем другое, надеюсь? Не хотелось бы, чтобы мы выходили замуж в одинаковых платьях.

Пиппа не сомневалась, что, будь платья похожи, как две капли воды, невест в день свадьбы различил бы всякий.

В то время как четырех старших сестер природа наградила пепельно-серыми прямыми волосами и кожей – либо красноватой (Виктория и Валери), либо слишком бледной (Пиппа и Пенелопа), и фигурами – либо слишком пухлыми (Пенелопа и Виктория), либо чересчур худыми (Пиппа и Валери), Оливия была само совершенство. Волосы ее, густые, блестящие и золотистые, переливались на солнце. Кожа была чистой и розовой, а фигура… идеальным сочетанием изгибов и стройности. Тело Оливии было словно создано для французских мод, и мадам Эбер сшила платье, долженствующее это доказать.

Но очень сомнительно, что модистка – лучшая в Лондоне или нет – сумеет сделать то же самое и для Пиппы.

На Пиппу стали надевать платье. Шорох ткани не давал сосредоточиться, пока молодая портниха возилась с застежками, завязками и пуговицами. Пиппа нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Жесткое кружево царапало кожу, шнуровка корсета угрожала ее задушить.

Она еще не видела себя в зеркале, но платье оказалось на редкость неудобным.

Закончив работу, Элис поманила Пиппу в примерочную, и на какой-то момент Пиппа задалась вопросом, что будет, если, вместо того чтобы стоять под критическими взглядами сестры, матери и лучшей модистки по эту сторону Ла-Манша, она выйдет черным ходом и улизнет из магазина?

Возможно, они с Каслтоном должны обойтись без свадьбы и сразу приступить к семейной жизни. В конце концов важно именно это, не так ли?

– Это будет свадьбой сезона! – проворковала леди Нидем из-за ширмы.

«Что же… возможно, церемония и есть самая важная часть для матерей».

– Разумеется, – согласилась Оливия. – Разве я не говорила тебе, что, несмотря на несчастный брак Пенни, я удачно выйду замуж?

– Говорила, дорогая. Ты всегда достигаешь своей цели.

«Счастливица Оливия».

– Миледи?

Молодая швея озадаченно смотрела на нее. Пиппа сообразила, что не каждый день невеста так неохотно примеряет подвенечный наряд.

Она подошла к ширме.

– Ну, вот и я.

– О!

Леди Нидем в волнении едва не упала с роскошного дивана. Чай плескался в чашке, когда она подпрыгивала на сапфирового цвета обивке.

– Какая чудесная графиня из тебя выйдет!

Пиппа глянула мимо матери на Оливию, которая следила за полудюжиной молодых швей, на коленях закалывавших ее подол, подшивавших оборки и ленты.

– Очень мило, Пиппа, – бросила она и, помедлив, добавила: – Не так мило, как у меня, конечно…

Некоторые вещи не меняются. И слава богу.

– Конечно, нет.

Мадам Эбер уже помогала Пиппе встать на возвышение. Булавки были крепко зажаты в ее зубах. Пиппа повернулась, чтобы взглянуть на себя в большое зеркало, но француженка немедленно встала перед ней.

– Еще рано.

Швеи работали молча. Пиппа проводила кончиками пальцев по лифу платья, гладя кружевную отделку и шелковые вставки.

– Шелк делают шелковичные черви, – сообщила она, словно эти сведения служили ей утешением. – Ну, конечно, не черви. Они окукливаются, а из коконов разматывают шелковые нити.

Не дождавшись ответа, она взглянула на свои руки и добавила:

– Но это нужно делать прежде, чем из коконов могут вылететь бабочки.

Швеи по-прежнему молчали, и Пиппа, оглядевшись, обнаружила, что все присутствующие уставились на нее с таким видом, будто у нее выросла вторая голова. Первой опомнилась Оливия.

– Ты такая странная!

– Кто может думать о червях в такое время? – вставила маркиза. – И какое отношение черви имеют к свадьбам?

Пиппа решила, что сейчас идеальный момент думать о червях. Трудолюбивых червях, оставлявших позади жизнь, которую они хорошо знали: комфорт и сытная еда, – чтобы сплести коконы, в подготовке к жизни, которую они не понимали и не могли представить. Только затем, чтобы их остановили на середине процесса и превратили в подвенечные платья.

Вряд ли мать заинтересуется этой историей. Поэтому Пиппа молчала, пока модистка закалывала на ней платье, и лиф становился все теснее и теснее. Наконец Пиппа кашлянула.

– Простите. Я не могу дышать.

Но мадам Эбер, казалось, не слышала ее и, защипнув четверть дюйма ткани на талии, безжалостно ее сколола.

– Вы уверены… – снова попыталась Пиппа. Но модистка оборвала ее взглядом.

– Уверена.

«Вне всякого сомнения».

Но тут модистка отступила, и Пиппа оказалась перед зеркалом, в котором наконец увидела себя. Платье выглядело изумительно. Оно так и льнуло к маленькой груди и тонкой талии. И в нем Пиппа совершенно не походила на длинноногую птицу.

Нет, она выглядела настоящей невестой.

Вот только платье, казалось, с каждым моментом становилось все теснее. Возможно ли такое?

– Ну, что вы думаете? – спросила модистка, внимательно следя за ней в зеркале.

Пиппа открыла рот, чтобы ответить. Не зная, что ждет впереди.

– Она просто влюблена в него! – взвизгнула маркиза. – Они обе влюблены в свои платья! Это будет свадьба сезона. Свадьба века!

Пиппа встретила исполненный любопытства взгляд шоколадных глаз модистки.

– А век едва начался.

Глаза француженки на мгновение улыбнулись, прежде чем Оливия счастливо вздохнула:

– Совершенно верно! И Тотнем не устоит передо мной в этом платье! Ни один мужчина не смог бы.

– Оливия! – вознегодовала маркиза. – Леди так не выражаются!

– Почему? Ведь цель именно такова, верно? Соблазнить своего мужа.

– Никто не соблазняет своих мужей! – настаивала маркиза.

Улыбка Оливии стала лукавой.

– Но ты, матушка, должна была раз или два соблазнить своего мужа.

– О!!!

Леди Нидем обмякла на диване.

Мадам Эбер поспешно отвернулась и знаком велела двум девушкам подколоть подол Пиппы.

Оливия подмигнула сестре:

– Пять раз, по меньшей мере.

Пиппа не смогла устоять перед искушением:

– Четыре. Виктория и Валери – близнецы.

– Довольно! Я этого не вынесу!

Маркиза ринулась из примерочной, оставив дочерей хохотать.

– Меня нисколько не удивляет то обстоятельство, что ты в один прекрасный день станешь женой премьер-министра, – хмыкнула Пиппа.

– Тотнем просто счастлив. Говорит, что европейские лидеры по достоинству оценят мой энергичный характер, – улыбнулась Оливия.

Пиппа снова рассмеялась, радуясь, что можно отвлечься от тревожащего созерцания невесты в зеркале:

– Энергичный характер? Это очень слабо сказано.

Оливия кивнула и жестом подозвала модистку.

– Мадам, – тихо сказала она, – теперь, когда матушка ушла, мы сможем обсудить детали соблазнения мужей?

– Оливия! – укоризненно воскликнула Пиппа.

Но Оливия только отмахнулась:

– Приданое, которое заказала матушка… там полно хлопчатых и полотняных ночных сорочек, не так ли?

Губы мадам Эбер изогнулись в насмешливой улыбке:

– Я бы и хотела вас обрадовать, но, зная предпочтения вашей матушки, должна сказать, что там очень немногое предназначено для соблазнения.

Оливия улыбнулась самой милой, самой ослепительной улыбкой. Той, которой была способна завоевать любого мужчину и любую женщину на свете. Той, что сделало ее любимицей всей Британии.

– Но могло быть многое?

– Да. Спальня – это моя специальность.

Оливия кивнула:

– Превосходно. Мы обе требуем лучших ночных сорочек.

Она махнула рукой Пиппе:

– Особенно Пиппа.

Пиппа растерялась:

– Что это означает?

– Только то, что Каслтон, кажется, из тех людей, которым требуются дорожные таблички по всему пути, – бросила Оливия и, глянув на модистку, добавила: – Полагаю, дорожные таблички нам не пригодятся?

Француженка рассмеялась:

– Я сделаю все, чтобы ваши мужья нашли дорогу.

Дорожные таблички…

Пиппа вспомнила прикосновение к руке Каслтона вчерашним вечером. Его улыбку. И как она не ощутила при этом ни капли искушения. Ни намека на знание, которое искала.

Возможно, это ей, Пиппе, требуются дорожные таблички.

Кто знает?

– Я не волнуюсь, – сказала Оливия, в глазах которой светилось знание, больше приставшее взрослой женщине. – Тотнем без труда найдет дорогу.

У Пиппы отвалилась челюсть. Эти слова позволяли предположить, что Оливия и Тотнем не ограничились только поцелуями. Оливия глянула на нее и рассмеялась:

– Ни к чему выглядеть такой шокированной.

– Ты… – Она понизила голос до шепота. – Не только поцелуи… с языками?

Оливия улыбнулась и кивнула:

– Прошлой ночью. Правда, были только поцелуи. В которых участвовали и языки. В интригующих позициях.

Пиппа боялась, что ее глаза выкатятся из орбит.

– Полагаю, у тебя нет подобного опыта.

Нет…

– Когда? Где?

– Зато я получила ответы на свои вопросы, – сухо заметила Оливия, рассматривая длинный кружевной рукав. – А что касается «где и когда», ты удивилась бы, узнав, каким изобретательным может быть умный, желающий уединения джентльмен.

Маленькая Оливия. Младшая Марбери. Обесчещена.

А значит, из всех Марбери одна Пиппа остается девственной.

Оливия понизила голос и добавила:

– Ради твоего же блага надеюсь, что Каслтон проявит изобретательность. Это крайне полезный опыт.

Пиппа покачала головой:

– Ты…

Она не знала, что сказать.

Оливия удивленно воззрилась на нее:

– В самом деле, Пиппа, для обрученных пар вполне нормально… экспериментировать. Все это делают.

– Очевидно, не все.

Оливия снова повернулась к модистке, чтобы обсудить силуэт платья или покрой, или что-то такое же неважное, не подозревая о бунтующих в голове Пиппы мыслях.

Эксперимент.

Слово напомнило о встрече с мистером Кроссом. Пиппа надеялась обрести хоть слабое понимание сути брака, предполагая, что отношения с мужем окажутся весьма скудными, и это в лучшем случае.

Но она и вообразить не могла, что Оливия… что лорд Тотнем и Оливия… познали друг друга. В библейском смысле.

Каслтон даже не пытался поцеловать ее. За два года неофициального ухаживания. За месяц официального. Даже прошлой ночью на балу в честь помолвки, после того как она его коснулась. У него имелась масса возможностей увести ее в укромный уголок, когда они в напряженном молчании стояли на дальнем конце зала.

Но он этого не сделал.

А Пиппа не увидела в этом ничего необычного.

До настоящего момента.

Когда она нуждалась в экспериментах больше, чем когда-либо.

«Я воздержусь просить других мужчин помочь мне в исследованиях».

Условия пари звенели в ушах, словно она произнесла эти слова вслух, прямо здесь. Она сделала ставку и проиграла. Она дала слово. Но теперь, когда сердце и ум были в смятении, Пиппа отчаянно искала решения. Одно дело – не иметь опыта в брачную ночь, и совсем другое – не иметь опыта, который она ожидала получить.

И день свадьбы наступит слишком быстро.

Пиппа поймала собственный взгляд в зеркале.

«Ради всего святого, на мне подвенечное платье!»

Времени почти не остается. Исследования необходимо провести. С ним или без него.

Возможно, стоит спросить Оливию.

Ее взгляд упал на идеальную розовую улыбку сестры, знающую улыбку. И этого знания Пиппа раньше в ней не замечала, но могла определить абсолютно точно.

Нужно действовать. Немедленно.

И решение пришло.

Необходимо приехать в «Ангел».

С этой мыслью Пиппа воззрилась на младшую сестру, прелестную в своем подвенечном платье, и озвучила не совсем лживую мысль:

– Мне нехорошо.

– То есть как это нехорошо? – встрепенулась Оливия.

Пиппа покачала головой и прижала руку к животу:

– Мне… мне плохо. – Она опустила глаза на хлопочущих внизу девушек, словно муравьев кишевших на выброшенной кем-то сладости.

– Но твое платье? – Оливия покачала головой.

– Оно прелестно. И очень мне идет. Но мне необходимо его снять.

Девушки одновременно подняли головы:

– Сейчас.

Ей нужно проводить исследования. Очень срочные.

Пиппа обратилась к мадам Эбер:

– Я не могу остаться. Мне необходимо вернуться домой. Мне плохо.

Француженка долго всматривалась в нее, прежде чем ответить:

– Конечно.

Оливия с ужасом посмотрела на сестру:

– Не знаю, как ты себя чувствуешь, но не хочу заразиться.

Пиппа сошла с возвышения и поспешила за ширму, где оставила одежду:

– Я бы не хотела, чтобы ты тоже чувствовала себя…

– Нездоровой? – вставила мадам Эбер.

Пиппа решила не повторять за ней.

– Больной, – выпалила она.

Оливия наморщила нос:

– Ради бога, Пиппа. Поезжай домой. Только возьми кеб. Экипаж понадобится нам с мамой, чтобы увезти все пакеты.

Ей не требовалось повторять дважды.

– Думаю, я так и поступлю.

Разумеется, она так не поступила.

Вместо этого оделась, заверила мать, что прекрасно доберется сама, и оставила лавку, держа путь в избранном направлении.

Опустив голову и завернувшись в плащ, Пиппа устремилась по Бонд-стрит и Пикадилли, где вместе с горничной села в кеб. Пиппа подняла капюшон плаща и шепотом попросила соблюдать тайну, прежде чем выйти из противоположной дверцы.

Проскользнула незамеченной по узкому переулку позади церкви Святого Якова, и отсчитала здания с дальнего конца: первое, второе, третье… прежде чем остановиться у тяжелой входной двери и громко постучать.

Никто не ответил.

Пиппа удвоила усилия. Барабанила по стали ладонью, производя ужасный шум.

«Если ее найдут здесь»…

Было тысячи способов закончить предложение. Но лучше не задумываться над этим.

Она снова постучала. Сильнее. Быстрее.

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем в центре стальной двери открылась щель, и на нее уставились черные глаза, раздражение в которых быстро сменилось удивленным узнаванием.

– Какого черта?

Голос заглушался сталью двери.

– Я леди Филиппа Марбери, – объявила она, но слова заглушил звук закрываемого отверстия. Изнутри на двери отодвигались засовы, сталь ударялась о камень.

Дверь открылась. Пиппа увидела зловеще выглядевшего гиганта на фоне зияющей тьмы. Высокого, широкоплечего, со шрамом на губе и носом, который, похоже, был несколько раз сломан.

Она впервые ощутила некоторую неуверенность, но открыла рот, чтобы представиться:

– Я…

– Я знаю, кто вы, – коротко ответил он. – Заходите.

– Я не… – снова начала она, но осеклась. – Кто вы?

Огромная лапища схватила ее руку и втянула в коридор.

– Не приходило в голову, что кто-то может увидеть вас здесь? – спросил гигант и, высунувшись, посмотрел по сторонам. Очевидно, удовлетворенный тем, что ее никто не видел, он закрыл дверь, задвинул засовы и, отвернувшись от нее, раздвинул гардины и вошел в другой коридор с громовым криком:

– За что мы, спрашивается, платим швейцару? Почему никто не стоит у чертовой двери?

– По-моему, в это время дня у ваших дверей никто не появляется, – откликнулась Пиппа.

Великан повернулся к ней. В глазах вспыхнуло любопытство:

– Откуда вам знать?

– Я бывала здесь раньше, – просто ответила она.

Он покачал головой и сухо улыбнулся:

– Борн знает, что Пенелопа устраивает сестре экскурсии?

– О, вы не так поняли. Я не приходила сюда с Пенелопой. Я была здесь с мистером Кроссом.

Великан озадаченно уставился на нее.

– Кросс, – повторил он, и Пиппа заметила перемену тона. Недоверие. Может, что-то еще.

– Да, – кивнула она.

Он покачал головой:

– Кросс. И вы.

Пиппа нахмурилась:

– Да. Наши встречи, разумеется, нерегулярны, но у меня были веские причины навестить его в начале этой недели.

– Веские причины.

Он не спрашивал. Но она сочла нужным повторить:

– Да…

Поколебавшись, Пиппа добавила:

– Хотя, наверное, будет лучше, если вы не скажете ему, что я была сегодня здесь.

– Возможно, – понимающе кивнул он.

Слишком понимающе.

Она протянула руку:

– Боюсь, у вас преимущество передо мной, сэр. Я не имела удовольствия познакомиться с вами.

Он долго смотрел на ее руку, прежде чем снова встретиться взглядом, словно давая шанс передумать:

– Я Темпл.

Герцог Ламонт.

«Убийца».

Пиппа отступила. Рука сама собой упала, прежде чем она смогла овладеть собой.

– Вот как.

Его губы искривились в сухой усмешке:

– Теперь вы жалеете, что вообще пришли сюда, не так ли?

Мысли Пиппы пришли в смятение. Темпл ничего ей не сделает. Он партнер Борна. Партнер мистера Кросса. Сейчас середина дня. Людей не убивают в Мейфэре посреди дня.

И несмотря на все, что она слышала об этом темноволосом опасном человеке, не существовало ни единого доказательства его мнимых злодеяний.

Пиппа снова протянула руку:

– Я Филиппа Марбери.

Темпл изогнул темную бровь, но решительно пожал ее руку:

– Храбрая девушка.

– Нет никаких доказательств тому, что вы то самое, о чем говорят.

– Но сплетни достаточно обличающие.

Пиппа покачала головой:

– Я ученый. Гипотезы бесполезны без доказательств.

Губы Темпла дернулись:

– Хотел бы я, чтобы остальная Англия придерживалась такого же мнения.

Он выпустил руку Пиппы и откинул гардину, приглашая ее в коридор, стены которого были обтянуты шелком и бархатом. Пиппа не устояла перед искушением их потрогать.

– Борна здесь нет, – сообщил Темпл.

– Знаю, – улыбнулась она. – Он в Суррее с моей сестрой. Я не к нему пришла.

Он приостановился, и Пиппа невольно задалась вопросом, как это такой большой человек – к тому же явно знакомый с насилием и жестокостью – способен двигаться с такой грацией.

Но тут он снова устремился вперед, словно и не останавливался.

– И не к Кроссу, очевидно?

– Нет. Ему не нравится мое общество, – вырвалось у нее, прежде чем она успела сдержаться, и Темпл поймал ее взгляд.

– Он так сказал?

Пиппа пожала плечами и поправила очки.

– Не на словах, но дал понять, что не заинтересован помочь мне в моем исследовании. Так что…

– Каком исследовании? – перебил Темпл.

«Я просила погубить мою репутацию».

Но не могла же она это сказать!

– Кое-какие исследования… я надеялась, что он поможет мне.

Темпл послал ей улыбку:

– Как насчет меня? Я мог бы вам помочь.

Пиппа обдумала предложение. Да, этот человек наверняка сможет ответить на все вопросы. И даже на те, которые придут в голову в последний момент.

«Но он не Кросс».

Пиппа воспротивилась этой мысли и неловкости, которая появилась вместе с ней, и сосредоточилась на герцоге, который повернулся к ней лицом и, рассеянно открыв дверь, отступил, пропуская Пиппу в большую комнату, в которой стояли два стола зеленого сукна.

– Нет, спасибо. Я пообещала мистеру Кроссу, что не буду…

Она прикусила губу.

– Не будете что? – допытывался он.

– Не буду расспрашивать другого мужчину.

Глаза Темпла на мгновение расширились.

– Должно быть, интересное у вас исследование.

Пиппа проигнорировала его замечание. И увидела, что он запер дверь и спрятал ключ в карман.

– Зато он ничего не говорил о женщинах.

– Что вы сказали? – насторожился он.

Пиппа набрала в грудь воздуха:

– Я требую встречи с одной из ваших леди.

– Одной из моих леди?

Пиппа рассеянно взмахнула рукой:

– Ваших во множественном числе. С вашими леди. – Не дождавшись ответа, она выпалила: – С вашими проститутками.

Темпл долго молчал. Пиппа даже подумала, что он не расслышал.

И тут он разразился громогласным рокочущим смехом.

Пиппа подумала, что, возможно, совершила серьезную ошибку.

Глава 7

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Для того чтобы получить шелк высшего качества, нужно кормить червей листьями шелковицы и делать все возможное, чтобы к червям не попадала никакая другая пища и даже не доносились посторонние запахи. Когда они наконец наедятся, начинают окукливаться и за несколько дней сплетают коконы. Далее производитель шелка не дает выйти бабочкам, помещая коконы в кипяток и разматывая нить.

Я не позволю сделать то же самое со мной.

Спасибо небесам за лазейки (зачеркнуто). За логическое мышление.

5 марта 1831 года.

За одиннадцать дней до свадьбы

Смех Темпла пронесся по комнате.

– Ваша светлость? – удивленно спросила Пиппа.

Смех прекратился так же быстро, как начался. Темпл не ответил и, пройдя к книжным шкафам, занимавшим всю стену, долго изучал книги.

Он отошлет ее домой. Скорее всего, он ищет книгу, чтобы чем-то занять леди Филиппу Марбери, а сам тем временем уведомит родителей о ее выходке.

– Мне не нужна книга, – поспешила сказать она. – Я вполне могу развлечь себя сама.

Он не ответил.

– Пожалуйста, не говорите Борну. И моему отцу.

Темпл снял с высокой полки книгу в красном кожаном переплете.

– Не говорить? О чем именно?

Вопрос был забыт, когда стена сдвинулась, открывая черное зияющее пространство.

Пиппа ахнула и подошла ближе.

– Я никогда… – пробормотала она, глядя в казавшийся бесконечным коридор. – Это потайной ход! – обрадовалась она.

Темпл улыбнулся:

– Совершенно верно.

Он протянул ей свечу, поставил книгу на место и поманил ее в таинственное пространство. Но не прежде чем она увидела название книги, которая открывала столь впечатляющий секрет.

«Потерянный рай».

Пиппа ступила во мрак.

Ну и ну!

Темпл шагал впереди. Сердце Пиппы колотилось. Волнение нарастало с каждым новым шагом. Дверей она не видела. А стена, похоже, замыкалась в огромный круг.

– Что находится по другую сторону стены?

– Ничего важного, – без колебаний ответил Темпл.

– О да. Я верю.

Он рассмеялся:

– Возможно, Кросс когда-нибудь покажет вам. Или леди Борн.

– Пенелопа знает? – ахнула Пиппа.

Трудно поверить, что ее чопорная сестрица исследует потайные ходы в мужском клубе, пользующемся дурной славой.

Впрочем, Пенни замужем за одним из владельцев.

– Полагаю, что знает, – вздохнула она. Жаль, что она не может задать Пенни вопрос, не возбудив подозрений.

Не подозрения. Полную панику.

Не то чтобы эта паника так уж необходима. В конце концов, Пенелопа может знать тайны клуба, так почему же не Пиппа?

Потому что у Пиппы здесь нет защитника.

Настоящего…

Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем Темпл остановился и положил ладонь на стену коридора. Словно по волшебству, в стене открылась дверь.

Он отвел ее в нишу рядом с главным залом казино и с легким щелчком закрыл дверь. Пиппа провела пальцами по стене, обитой шелком с выпуклым узором. Только зная, что потайная дверь существует, она нащупала шов.

– Это поразительно! – ахнула она, широко раскрыв глаза.

Темпл ответил не сразу. Несколько секунд непонимающе смотрел на стену, словно видел впервые и понял, что остальной мир не содержит потайных ходов, изгибающихся стен и таинственных мужчин.

Осознав это, он улыбнулся:

– Поразительно, не правда ли?

– Кто все это придумал?

Белые зубы сверкнули в широкой ухмылке:

– Кросс.

Ее рука снова вернулась к невидимому шву в стене.

«Ну разумеется, кто же еще?»

– Темпл! – завопил кто-то. Девушка вздрогнула. Но Темпл, похоже, был готов к этому, потому что раздвинул гардины и вышел. Его встретил поток взволнованной французской речи. Гигант поднял руки, словно сдаваясь, и куда-то исчез. Пиппа высунула голову и увидела женщину в дальнем конце зала: щеки красные, волосы растрепаны… черный передник… а в руке, кажется… Рыба? Так или иначе, она ругалась, как матрос. Французский матрос.

Правда, она тут же перешла на английский:

– Этот болван Ирвингтон известил, что приведет к обеду толпу своих болванов-друзей. И воображает, будто может учить меня, как готовить рыбу! Я стряпала для Карла Второго! Ему следовало бы упасть на колени и возблагодарить Господа, что я согласилась готовить для Идиота Ирвингтона Первого!

Пиппа была совершенно уверена, что это не первый Ирвингтон, которого здесь называли идиотом. И не первый столь бесчувственный. Не первый столь неприятный.

– Но, Дидье, – начал Темпл на идеальном французском. На этот раз голос был тихим и вкрадчивым, словно он говорил с каким-то диким животным.

Может, так оно и было.

– Пошли записку этому кретину и скажи, что, если он не хочет есть рыбу, которую я приготовила по-своему, может найти другую рыбу и другого шефа… и другой клуб!

Последний вопль буквально сотряс потолочные балки огромного зала.

В дюжине футов от непонятного создания Пиппа увидела открытую дверь в комнаты мистера Кросса.

– Какого черта здесь творится?

Дыхание Пиппы перехватило, когда Кросс выбрался из кабинета – высокий, стройный и небритый. Рукава рубашки закатаны, и Пиппа невольно уставилась на сильные руки, на которых перекатывались мускулы. Во рту пересохло. Она никогда не считала предплечья особенно интересными, но не каждый день попадались столь великолепные образцы.

Да. Именно анатомия ее привлекает. Кости.

Лучевая кость. Локтевая кость.

Нужно думать о костях. Очень помогает.

Кухарка взмахнула рыбой:

– Ирвингтон посмел критиковать мой соус! Болван не сможет различить настоящий соус, даже если налить в его карман целую кварту!

Мистер Кросс закатил глаза:

– Дидье! Возвращайся на кухню и готовь свою рыбу. Ирвингтон будет есть то, что ему велено.

Кухарка открыла было рот.

– Он будет есть то, что ему подадут, поскольку ничего лучшего не видел.

– У этого типа вкус козла, – проворчала кухарка.

Темпл ухмыльнулся:

– Ну, ради нас всех, я надеюсь, ты не отравишь ему рыбу.

Кухарка и Пиппа улыбнулись.

– Я терпеть его не могу.

– Я тоже, но он и его друзья обожают проигрывать, так что мы с ним не расстанемся.

Кухарка разом обмякла.

– Хорошо, – вздохнула она, взвешивая рыбу на ладони. – Я приготовлю ему рыбу.

– Возможно, не именно эту, – сухо заметил Кросс.

Пиппа, забывшись, рассмеялась. Забыв, что звук разнесется по огромному залу. Серые глаза Кросса мгновенно отыскали источник звука, и она быстро втянула голову обратно в нишу и прижалась спиной к стене. Сердце гулко билось.

– Ну же, Кросс, успокойся, – уговаривал Темпл.

Ответа не последовало. Пиппа напрягла слух, пытаясь понять, что произойдет дальше. Она подобралась ближе к выходу, страстно ожидая доказательств того, что Кросс видел ее. Заметил.

Молчание.

Которое длилось почти вечность.

Наконец, не в силах устоять, она осторожно выглянула наружу.

Только чтобы обнаружить мистера Кросса, стоявшего дюймах в шести от нее со сложенными на груди руками. Поджидавшего ее.

Пиппа вздрогнула от такой близости и сказала первое, что пришло в голову:

– Здравствуйте.

Рыжая бровь недоуменно поднялась.

– Здравствуйте.

Она отступила, чтобы лучше разглядеть его, и крепко прижала руки к груди.

Кухарка и Темпл повернулись, с любопытством их разглядывая. Словно эта ситуация казалась куда более странной, чем француженка, размахивавшая форелью в игорном зале казино.

Но это не так.

Пиппа твердо это знала.

И поэтому ждала, пока Кросс скажет что-то еще.

Он ничего не сказал.

Прекрасно. Она может подождать. Она и раньше ждала.

Но прошло почти четверть часа, и выносить это Пиппа больше не могла.

– Полагаю, вам интересно знать, как я очутилась здесь.

– Вы становитесь настоящим мастером слежки, леди Филиппа.

Она выпрямилась.

– Я никого не выслеживаю.

– Нет? Мой кабинет. Ваш балкон. Теперь здесь… в моем клубе, в темной нише? Я бы назвал это слежкой,

– Балкон был моим, – не выдержав, напомнила она. – Если кто-то там и маячил с целью слежки, так это вы.

– Хммм… но, возможно, вы готовы объяснить свое нынешнее присутствие?

– Я находилась поблизости, – объявила Пиппа. – Недалеко от клуба. Не ниши. Хотя, полагаю, что вполне можно сказать: поблизости от того и другого. Правда, теоретическая близость одного от другого относительна, по крайней мере по вашему мнению.

Темпл, находившийся довольно далеко от них, громко фыркнул.

– А ты сделаешь доброе дело, покинув нас, – заметил Кросс партнеру, не отрывая глаз от Пиппы. – Прежде чем я накажу тебя за то, что впустил ее.

– А что мне было делать? Предоставить ей барабанить в нашу дверь, стоя в переулке, пока кто-нибудь ее не обнаружит? – насмешливо спросил Темпл.

К чему такое неуместное веселье?!

– Кроме того, она пришла не к тебе.

Глаза Кросса потемнели, и сердце Пиппы тревожно застучало. Он рассердился.

Она отступила от него в темноту ниши. Он последовал за ней. Гардины упали, скрыв их от посторонних взглядов. Они были спрятаны от остальных, которые знали об их присутствии, и все же Пиппа стала задыхаться.

– Почему вы здесь? – тихо, угрожающе спросил он.

Пиппа вскинула подбородок:

– Это не… – Она откашлялась. – Это не ваше дело.

Последовала пауза. Кросс затаил дыхание, словно она удивила его.

– Разве мы не заключили пари?

– Заключили.

Он уперся рукой в стену над ее головой. Пиппа снова засмотрелась на его предплечье.

– Разве не вы пообещали, что будете держаться подальше от мужчин, не являющихся вашими женихами?

Ей не понравился его тон.

– Вы правы.

Кросс наклонился так близко, что она уставилась на распахнутый ворот его рубашки, где должен был быть галстук. Которого не было. Ее, неясно почему, так и влекло к треугольнику кожи, поросшему волосами. Ей хотелось коснуться его.

– В таком случае объясните, какого черта вы делаете здесь с Темплом?

Его гнев вернул ее к действительности. Пиппа слышала этот гнев в его голосе, низком и зловещем.

И попыталась взять себя в руки, что было почти невозможно в этом темном пространстве и такой близости от него.

– Он меня впустил.

– Если вы вообразили, будто можете отказаться от пари, я попрошу Господа, Борна и вашего отца держать вас в узде. Именно в этом порядке.

– Я не удивилась бы, узнай, что у вас есть некоторая власть даже над Всемогущим, – парировала она.

Он выглядел так, словно готов кого-то убить.

– Кросс, – пришел ей на помощь Темпл.

«Спасена».

Пиппа перевела дух.

Кросс повернул голову, но не пошевелился.

– Уйди.

Темпл откинул гардины, впустив свет в крохотное пространство.

– Не думаю, что это хорошая идея. Леди пришла не к тебе.

Кросс молниеносно оказался у входа.

– И уж точно, не к тебе.

Возбуждение прошило ее словно молнией. Похоже, он ее защищает. И даже готов бороться за нее.

«Как интересно!»

Пиппа затаила дыхание, наблюдая, как он двигается – быстро и экономно. Теперь они находились в нескольких дюймах друг от друга: Кросс, высокий и стройный, сплошные витые мышцы и напряженность. Темпл на несколько дюймов короче, но в полтора раза шире… и ехидно ухмыляющийся.

– И не ко мне, – согласился Темпл. – Она пришла к кое-кому еще.

Кросс оглянулся на нее. Серые глаза метали молнии.

– У меня всего одиннадцать дней, – напомнила Пиппа, готовая объяснить свои намерения. Наверняка он поймет, что она в критической ситуации.

– Возможно, ты хотел бы обеспечить ей сопровождение, – вмешался Темпл.

Глаза Кросса словно погасли. И Пиппу мгновенно охватило совершенно иррациональное желание потянуться к нему. Словно она могла вернуть его эмоции. Не то чтобы она этого хотела… Эмоции не ее цель.

Ее цель – знания.

Но она все равно не смогла бы ничего сделать, потому что он отвернулся. Протиснулся мимо Темпла и вошел в свой кабинет.

Пиппа последовала за ним, словно на поводке.

– Это все?

Подойдя к двери кабинета, он снова повернулся:

– Вы – не моя забота.

Резкий удар чего-то, вроде боли, едва не согнул ее. Пиппа рассеянно потерла грудь.

– Вы правы. Не ваша.

Последнее он проигнорировал.

– Я не буду вашим опекуном. У меня есть дела поважнее.

Кросс открыл дверь в кабинет, не пытаясь скрыть женщину, которая там находилась. Прекрасную женщину с волосами цвета воронова крыла, темными глазами и красными губами. И улыбкой, которая сама по себе казалась скандалом.

Пиппа отступила, не сводя глаз с брюнетки. Проигрывая в голове события последних нескольких минут: небритый подбородок, мятая рубашка, раздражение, с которым Кросс открывал дверь, словно кухарка помешала чему-то очень важному.

Он был в кабинете с этой женщиной. Женщиной, которая улыбалась ему, словно единственному на земле мужчине. Словно она являлась единственной на земле женщиной.

Словно они занимались увеличением населения.

Пиппа сглотнула:

– Я понимаю.

– Уверен, что понимаете, – ухмыльнулся он.

Она снова отступила. Он захлопнул дверь.

– Никогда не видела, чтобы ты так обращался с женщиной, – заметила Салли Тассер, садясь в большое кресло и подбирая ноги под себя, чтобы дать Кроссу пройти.

Кросс не обратил внимания на ее слова и укол совести, последовавший за ними.

– Так на чем мы остановились?

«Почему она здесь?»

Как сумела обойти условия пари, превратить их единственный день вместе в приглашение вторгаться в его пространство в любое время, какое только захочет?

Проститутка недоверчиво вскинула соболиные брови и сверилась со своими записями.

– У меня тринадцать девушек. Все работают.

И, помедлив, спросила:

– Кто она?

«Воплощенный соблазн».

Посланный уничтожить его.

– Им можно доверять?

«И какого дьявола Пиппа делает здесь с Темплом?»

– Они знают, что вы всегда держите слово. – Новая пауза.

– По крайней мере слово, данное шлюхам.

Он круто развернулся.

– И что это означает?

– Только то, что вы всегда были джентльменом в обращении с моими женщинами. И все же сегодня днем вы очень дурно обошлись с леди.

Кросс старался противиться правде ее слов:

– С каких пор ты сочувствуешь аристократкам?

– С тех пор, как эта выглядела так, словно вы пнули ее собаку.

Упоминание о собаке Пиппы напомнило Кроссу об их разговоре прошлой ночью. О просьбе Каслтона. О ее колебаниях. Ей явно не хотелось давать кличку собаке жениха. И о том, как шевелились ее губы, когда Пиппа пыталась объяснить свою нерешительность.

О том, как весь этот разговор вызвал в нем желание увезти ее и убедить, что брак с Каслтоном абсолютно не для нее.

Разумеется, ничего этого он не сказал Салли. Вместо этого сообщил:

– Мне нужно пятьдесят самых состоятельных игроков. Нельзя пропустить никого.

– Вы их получите. Когда я вас подводила?

– Никогда. Но всегда есть время начать.

– Что у него есть на вас?

– Не важно, – покачал головой Кросс.

Салли грустно усмехнулась:

– Полагаю, это имеет нечто общее с тем, как он пыжится от гордости, обещая вскоре выдать свою дочь за графа.

Кросс ответил самым мрачным из своих взглядов.

– Я не женюсь на его дочери.

– Это вы так думаете. Она приезжает через пять дней, и тогда Найт не остановится ни перед чем, чтобы поженить вас.

Не дождавшись ответа, она добавила:

– Не верите? Но это Найт.

– Я не женюсь, – повторил Кросс.

Салли долго смотрела на него, прежде чем сказать:

– Сегодня я работаю в игорном зале. Если в дверь войдет хоть один набитый карман, я сама суну ему приглашение на Столпотворение.

И, кивком показав на дверь, добавила:

– А теперь расскажите мне о девушке.

Кросс заставил себя сесть и сделать вид, будто не понял вопроса:

– Я никогда не видел Меган. Спроси о ней Найта.

Салли насмешливо улыбнулась:

– Неужели, Кросс? Такая глупая игра.

Он едва сдержался, чтобы не взъерошить волосы. Однако вместо этого откинулся на спинку стула. Олицетворение самообладания. Пиппа Марбери – не та особа, с которой может справиться порядочный человек. А его никак не назовешь порядочным.

– Она – это та, которая не должна была сюда приходить.

«Ему стоило прогнать ее от порога».

Салли рассмеялась:

– Мне можете этого не говорить. Однако она пришла.

– У нее большая любовь к приключениям.

– Да, но она вынюхивает эти приключения не под тем деревом.

Он не ответил. Слишком хорошо знал Салли.

– Пытаешься отделаться от нее?

Господи, да! Он не желает видеть Пиппу здесь. Не желает, чтобы она дотрагивалась до его вещей, оставляя свою метку. Искушала его. Не хотел, чтобы она вторгалась в его святилище. Не хотел, чтобы пятнала это темное место своим светом.

– Я пытаюсь сделать так, чтобы она вообще держалась подальше от этого места.

Салли подалась вперед:

– Она не ваша любовница.

– Конечно, нет.

Она покачала головой:

– Тут не может быть никаких «конечно». Могла быть, если бы я не видела ее лица.

– Я готов перед ней извиниться, но это не приблизит ее к званию моей любовницы.

Салли улыбнулась:

– Разве не видите, Кросс? Именно то, что вы готовы перед ней извиниться, приближает ее к званию вашей любовницы больше, чем любую из нас.

Салли долго молчала, прежде чем добавить:

– И даже если вы этого не чувствовали, лица девушки было более чем достаточно.

– Она пришла, чтобы попросить моей помощи в одном деле.

Совершенно дурацком, но Салли незачем это знать.

– Она может просить вашей помощи в одном деле, – понимающе усмехнулась проститутка, – но хочет вашей помощи совершенно в другом.

Кросс прищурился:

– Не понимаю, о чем ты.

– Плотские утехи, – прямо ответила она, словно говорила с ребенком. Умственно отсталым ребенком. – Девушка поняла, кто я и чем занимаюсь. И ревновала.

Кросс встретился взглядом с темными глазами Салли, видя только потрясенный голубой взгляд Пиппы за стеклами очков.

– Ей нет причин ревновать.

– Грустно, но это правда.

Салли состроила кокетливую гримаску:

– Но она-то этого не знает.

Кросс досадливо поморщился:

– Я хотел сказать, что она не ревнует.

Салли улыбнулась:

– Конечно, ревнует. Она вас хочет.

– Нет. Хочет моей помощи в одном… – он поискал подходящее слово, – … исследовании.

Салли долго, громко смеялась:

– О, в этом я не сомневаюсь!

Кросс отвернулся и слепо потянулся к ненужной ему папке:

– Мы закончили.

Салли вздохнула, встала и подошла к столу.

– Так скажите, она знает?

Кросс раздраженно прикрыл глаза:

– Что именно?

– Что никогда вас не получит.

– Она через неделю с небольшим выходит замуж за лорда.

«А даже если бы и не выходила, слишком хороша для меня».

– Помолвки заключаются, чтобы их рвать.

– Я и забыл, какой ты можешь быть циничной.

– Издержки профессии.

Салли направилась к двери, но у самого порога обернулась:

– Вам следует предупредить ее. Прежде чем бедняжка заболеет от неразделенной любви.

Кросс не ответил.

– Завтра я принесу список, – сказала она наконец.

– Спасибо.

Салли кивнула и, открыв дверь, снова обернулась. На чересчур красных губах играла улыбка:

– Позвать следующего посетителя?

Он сразу понял, кого она имеет в виду, когда Салли отошла от двери.

Филиппа Марбери сидела на высоком стуле крупье футах в пяти от него и жевала сандвич.

Кросс не собирался вставать, но все же встал и обошел стол, словно за ним гнались.

– Кто-то вас покормил?!

Конечно, покормил. Дидье, вне всякого сомнения, которая жалела всех запачканных голубок, находивших дорогу на кухню «Ангела».

Но Филиппа Марбери не запачканная голубка.

«Пока».

И не будет, если от него хоть что-то зависит.

– Ваша кухарка была так добра, что принесла мне тарелку с сандвичами, пока я ждала.

Пиппа встала и протянула тарелку Кроссу:

– Очень вкусно. Не хотите попробовать?

«Да, господи, да, еще как хочу!»

– Нет. Почему она вдруг захотела покормить вас?

– Я окукливаюсь.

Кросс возвел глаза к потолку, моля бога о терпении:

– Как мне объяснить вам, что я не желаю помогать вам выбраться именно из этого кокона?

У нее отвалилась челюсть.

– Вы прибегаете к метафорам.

Эта женщина сводит его с ума.

– Вы прибегли к ним первая. Итак, я велел вам ехать домой или не велел?

Пиппа улыбнулась прелестной, широкой улыбкой, которая не должна была так ему нравиться.

– Собственно говоря, вы ничего такого мне не велели. Скорее, умыли руки.

Кроссу захотелось хорошенько тряхнуть эту несносную особу:

– Тогда скажите, почему вы остаетесь здесь и ждете меня?

Пиппа наклонила голову и стала рассматривать его, как неизвестный образец под микроскопом в Королевском энтомологическим обществе.

– О, вы не так поняли. Я жду не вас.

«Какого черта?»

Конечно, она ждет именно его.

Только она ждала не его.

Встала, сунула тарелку с недоеденным сандвичем ему в руки и повернулась к Салли:

– Я ждала вас.

Салли бросила на Кросса быстрый взгляд, явно не понимая, что делать дальше.

Но Пиппа, казалось, не замечала их неловкости. Выступив вперед, она протянула руку:

– Я леди Филиппа Марбери.

Черт бы все это побрал!

Кросс отдал бы половину состояния, чтобы стереть момент, когда Пиппа назвала Салли свое имя. Мадам в любую минуту могла переметнуться к врагу, а знание давало немалую силу.

Но пока что Салли постаралась скрыть любопытство и, взяв руку Пиппы, быстро присела.

– Салли Тассер.

– Рада познакомиться, мисс Тассер, – сказала Пиппа, словно знакомилась с новой дебютанткой за чаем, а не с одной из самых известных шлюх Лондона в игорном заведении.

– Я хотела спросить, не найдется ли у вас нескольких минут, чтобы ответить на пару вопросов?

Салли искренне наслаждалась происходившим.

– У меня есть время, миледи.

Пиппа покачала головой:

– О нет. Не стоит придерживаться церемоний. Можете звать меня Пиппа.

Только через его разлагающийся труп.

– По-моему, очень даже стоит придерживаться церемоний, – вмешался Кросс, повернувшись к Салли. – Ты ни при каких обстоятельствах не станешь звать леди иначе, чем уже назвала. Миледи.

Пиппа свела брови:

– Прошу прощения, мистер Кросс, но в этом разговоре вы лишний.

Он ответил устрашающим взглядом:

– Уверяю вас, миледи, я нигде не лишний.

– Насколько я поняла, у вас нет ни времени, ни склонности говорить со мной именно в этот момент?

Она приперла его к стенке.

– Да.

Пиппа улыбнулась:

– Вот видите. А у меня есть и то, и другое. Пожалуй, сейчас я начну свои исследования. Без вас.

Она повернулась к нему спиной.

– Итак, мисс Тассер, я права, определив ваше занятие как проституцию?

Слово соскользнуло с ее губ так естественно, словно она повторяла его дюжину раз на дню.

– Господи боже! Салли, не отвечай! – приказал Кросс.

– Почему нет? – улыбнулась Филиппа Салли. – Тут нет ничего постыдного.

Даже Салли, услышав это, вскинула брови.

«Нет, этого просто быть не может!»

– Ничего, – продолжала Пиппа. – Я провела исследование, и это слово есть в Библии. В книге Левит. И, честно говоря, если что-то написано в Святой книге, думаю, более чем резонно повторять это в приличном обществе.

– Здесь нет приличного общества, – заметила Салли.

«Блестяще!» – подумал Кросс.

– Ничего страшного, – улыбнулась Пиппа, – для моих целей вы идеальное общество. Итак, я могу предположить, что ваша карьера именно такова. Вы очень красивы и, похоже, точно знаете, как взглянуть на мужчину так, чтобы он в вас влюбился. Вы просто поразительны.

Кросс должен это остановить!

– А откуда вы знаете, что она просто не влюблена в меня?

Черт, он вовсе не так намеревался это остановить!

Пиппа оглянулась на Кросса, прежде чем спросить Салли:

– Вы влюблены в него?

Салли устремила пылающий взгляд на Пиппу, которая только хмыкнула.

– Я так не думаю. Да, именно такой взгляд. Он очень хорош.

В глазах Салли заиграли смешинки.

– Спасибо, миледи.

Слава богу, она хоть не величает Пиппу по имени!

– Могу я говорить с вами откровенно? – спросила Пиппа. Словно не говорила откровенно последние четыре дня. Всю свою жизнь.

– Пожалуйста, – кивнула Салли.

Момент ускользал от него. Нужно что-то сделать!

– Нет, – перебил он, вставая между женщинами. – Никто не говорит откровенно. По крайней мере с Салли.

– Я счастлива говорить с леди, Кросс, – сказала Салли. Он не мог не заметить сухого юмора в ее тоне.

– Не сомневаюсь, – бросил он. – И ты слова с ней не скажешь. Поскольку у тебя дела, и ты должна находиться в другом месте. Прямо сейчас!

– Чушь, – запротестовала Пиппа и уперлась локтем ему в бок, решительно оттесняя с дороги. Собственно говоря, бесцеремонно отталкивая. – Мисс Тассер уже сказала, что у нее есть для меня время. А вы, мистер Кросс, можете идти.

Салли поперхнулась смехом.

Пиппа вновь обернулась к проститутке и, взяв за руку, увела от Кросса к главному входу в клуб. Она хочет выйти на Сент-Джеймс-стрит среди бела дня под руку с проституткой!

– Я хотела бы знать, согласитесь ли вы научить меня, как вы это делаете?

– Это? – вырвалось у Кросса. Он не хотел говорить вслух.

Пиппа проигнорировала его, но ответила на вопрос:

– Обжигаете взглядом. Видите ли, я выхожу замуж через одиннадцать дней. Осталось совсем немного, и мне нужно…

– Привлечь мужа? – спросила Салли.

Пиппа кивнула:

– В каком-то смысле. Мне также нужны ваши очевидные знания в других вопросах… брака.

– В какого рода вопросах?

– Вопросах, связанных с продолжением рода. То, что я знала о механике самого акта… меня не удовлетворяет.

– Почему?

– Честно говоря, я сравнивала человека с животными.

– Иногда, миледи, я нахожу, что одно ничем не отличается от другого, – сухо ответила Салли.

Пиппа помедлила, обдумывая ее слова.

– Это так?

– Мужчины в основном создания простые и мирные, – вздохнула Салли. – Но становятся животными, когда хотят.

– Зверями?

– Видите, вы все понимаете.

Пиппа склонила голову набок:

– Я читала о них.

Салли кивнула:

– Эротические тексты?

– Книгу общих молитв. Но, возможно, у вас есть эротические книги, которые вы можете порекомендовать.

Вот он – конец его терпению.

– Разве вы не проиграли мне пари, запрещающее именно подобный стиль общения? – резко спросил Кросс. Впрочем, плевать ему на тон. – Уходи, Салли, – велел он.

Пиппа вскинула подбородок в самой раздражающей, по мнению Кросса, манере:

– Я обещала не расспрашивать других мужчин. Но в условиях пари не говорилось о женщинах.

Он открыл рот, чтобы ответить. И закрыл.

Пиппа довольно кивнула и вновь обратилась к Салли:

– Мисс Тассер, из того, что я видела, полагаю, вы настоящий эксперт по этим вопросам… по крайней мере, мистер Кросс так считает.

Она окончательно спятила?!

– Мы с Кроссом, к несчастью, никогда… не вели дела подобного рода, – призналась Салли.

Губки Пиппы образовали идеальное «О».

– Понятно, – сказала она, хотя явно ничего не понимала. – Вы, разумеется, должны быть осмотрительными. Я это ценю. И буду счастлива заплатить вам за обучение. Не согласитесь ли навестить меня в моем доме?

Кросс ошибался. Вот где конец его терпению!

Она ничего не узнает от Салли. И от Темпла. И от Каслтона, черт возьми, хоть он ее жених.

Кросс не хотел, чтобы кто-то ее касался.

Если это будет зависеть от него.

Он потянулся к Пиппе, взял за руку и утащил от Салли. От той скандальной дороги, по которой ей не терпелось пойти. И при этом решительно игнорировал ее возмущенный возглас и то, как наслаждались его пальцы прикосновением к ней.

– Салли, тебе пора, – процедил он. – А вы, миледи, ступайте в мой кабинет, прежде чем кто-то вас здесь увидит.

– Клуб закрыт. Кто может меня здесь увидеть?

– Ваш зять, возможно.

Но на Пиппу это нисколько не подействовало.

– Борн и Пенелопа сегодня ловят рыбу. Утром уехали в Фоконуэлл. Вернутся завтра.

– Ловят рыбу?

Даже разыграйся у него воображение, он не мог представить Борна с удочкой.

– Да. Они частенько рыбачат вместе. Не знаю, почему это так удивительно.

Салли покачала головой:

– Какая трагедия, когда повеса борновского калибра так размякает.

– Полагаю, для большинства это трагедия, но моя сестра рада таким результатам.

– Вне всякого сомнения. Борн всегда умел сделать леди счастливой.

Пиппа долго обдумывала слова Салли.

– Хотите сказать… вы и Борн…

– Она не хотела сказать ничего подобного.

Кросс многозначительно глянул на Салли:

– Вон.

Проститутка наклонила голову и лукаво блеснула глазами:

– Боюсь, что не могу уйти, Кросс, не дав леди информацию, которой она добивается.

Пиппа, казалось, забыла, что спрашивала о Борне. Слава богу.

– Очень любезно с вашей стороны меня защитить. Вы так добры.

Салли Тассер слишком много времени провела на панели, чтобы быть доброй. Она все делала с тонким расчетом. И единственной причиной, почему она согласилась предать Найта, было предложение «Ангела» заплатить ей втрое больше того, что она получала от своего нынешнего покровителя.

Кросс сделал все, чтобы она с одного взгляда поняла его мысли.

– Салли уходит, леди Филиппа.

Слова прозвучали резче, чем он намеревался. Но нельзя же доводить мужчину до такой степени!

На секунду ему показалось, что обе женщины вот-вот на него набросятся. С кулаками. И тут Салли кокетливо улыбнулась:

– Должен же кто-то ответить на вопросы леди!

Пиппа кивнула:

– Это правда. Я без этого не уйду.

– Я сам на них отвечу, – вырвалось у него, прежде чем он успел опомниться.

Салли выглядела невероятно довольной.

Черт!

Ему ужасно не хотелось отвечать на вопросы Филиппы Марбери, которые она собиралась задавать проститутке.

– Не знаю, – нахмурилась Пиппа.

– О, Кросс знает об этом все, – заверила Салли, осторожно освобождаясь от пальцев Пиппы, и буквально промурлыкала остальное: – Уверена, у него найдутся все ответы.

Судя по виду, Пиппа в этом сомневалась. Кроссу захотелось немедленно доказать правоту проститутки.

Салли, словно прочитав его мысли, понимающе улыбнулась:

– Разве не так, Кросс? Уверена, что вам не понадобится моя помощь, не так ли.

– Совершенно верно.

Но на деле он чувствовал себя так же неуверенно, как выглядела Пиппа.

– Превосходно. Завтра увидимся, как договорились.

Он кивнул.

Салли обратилась к Пиппе:

– Было очень приятно познакомиться, леди Филиппа. Надеюсь, у нас будет возможность снова встретиться.

«Ни за что, если в моей власти будет не допустить этого».

Едва Салли исчезла в темном коридоре, ведущем к черному ходу клуба, он набросился на Филиппу:

– Что такое на вас нашло? Устроить засаду на проститутку в казино?!

Последовало долгое молчание. Кросс уже решил, что она не ответит, что будет только к лучшему, поскольку с него довольно ее безумия.

Но Филиппа ответила. Глаза широко раскрыты, голос сильный. Она наступала на него, словно гоняясь по всему казино.

– Похоже, вы не понимаете моей цели, мистер Кросс. У меня осталось одиннадцать дней до того, как я должна принести обеты перед Богом и мужчиной. Обеты, касающиеся дюжины вещей, о которых я не имею ни малейшего понятия. Вы и весь христианский мир, включая, очевидно, моих сестер, не испытываете никаких затруднений с этим актом, а вот у меня они есть. Как я могу произнести обеты, которых не понимаю? Как могу выйти замуж, не зная ничего? Как могу поклясться быть хорошей женой Каслтону и матерью его детям, если лишена малейшего понимания того, что происходит после свадьбы?

Помолчав немного, она добавила:

– Конечно, я кое-что узнала на примере быка в Колдхарборе, но… это не совсем то, как указали вы и Пенелопа. Неужели не видите? У меня всего одиннадцать дней. «И необходим каждый из этих одиннадцати».

Кросс прижался спиной к бильярдному столу. Но Пиппа продолжала наступать.

– Мне они нужны. Нужны знания, которые они могут дать мне. Понимание, которое они содержат. Мне нужен каждый клочок информации, которую смогу собрать, если не у вас, значит, у мисс Тассер. Или у других. Я собираюсь стать женой и матерью. И мне предстоит сделать немало исследований по этому вопросу.

Тяжело дыша, Пиппа остановилась. Глаза были неестественно яркими. Щеки раскраснелись, а груди так и рвались из выреза розового платья.

Кросс был заворожен ею, ее страстным желанием знаний, ее верности абсурдному решению, словно понимание механики плотских наслаждений может все изменить. Облегчит последние одиннадцать дней и следующие одиннадцать лет. Конечно, ничего этого не будет.

Знания недостаточно.

Он знал это лучше кого-либо.

– Вы не можете знать все, Пиппа.

– Могу узнать больше, чем знаю сейчас, – отрезала она.

Кросс улыбнулся такому задору, и она отступила, посмотрев сначала на него, потом на свои широко раскинутые руки. В ней было нечто беззащитное. То, что ему не понравилось. Она устремила на него немигающий взгляд и сказала:

– Скоро я буду женой.

Кросс с трудом сдержал коварное желание утащить ее в одну из потайных комнат клуба и удержать там.

Возможно, навеки.

Жена.

Он ненавидел саму мысль о том, что она станет чьей-то женой. Женой Каслтона. Женой любого.

– И матерью.

Перед глазами промелькнуло видение: Пиппа, окруженная детьми. Сияющими очкариками, завороженными какой-то стороной окружающего мира, внимательно слушающими, как она объясняет им науку о небе и Земле.

«Из нее выйдет прекрасная мать».

Нет. Он не будет думать об этом. Не хочет.

– Большинство жен не просят проституток объяснить тайны своего искусства. И у вас есть время, чтобы научиться стать хорошей матерью.

– Салли такой же хороший партнер по исследованию, как любой другой, учитывая, что вы уже сократили диапазон моих возможностей наполовину. В конце концов, вы отказались мне помочь. Она ваша любовница?

Кросс оставил вопрос без ответа.

– Значит, в вашем плане проститутки выступают как следующий разумный этап?

– Интересно заметить, что нет. До вчерашнего вечера. Но когда Пенелопа предположила, что здесь есть проститутки…

– Леди Борн знает о ваших абсурдных планах и не привязала вас к стулу?

Жена Борна или нет, но дама заслуживала хорошей трепки за то, что позволила незамужней, никем не охраняемой сестре бегать по самым темным углам Лондона.

– Нет, она просто ответила на несколько вопросов об «Ангеле».

«О нем?»

Кросс не спросил. Не хотел знать.

– Какие именно вопросы?

Пиппа вздохнула:

– Такого рода, которые позволили мне понять, что здесь могут находиться проститутки. Мисс Тассер очень опытна?

Вопрос был настолько прямым, что у Кросса закружилась голова. Пиппе не стоило знать, что Салли Тассер слыла самой опытной шлюхой по эту сторону Монмартра.

– Что вы хотите знать?

Пиппа моргнула огромными голубыми глазами и сказала так, словно в ее словах не было ничего особенного:

– Все.

Кросс онемел, отчетливо представляя, что может означать это «все». То, как ее тело впишется в контуры его тела. Какой у нее вкус, нежный и сладкий… Какие порочные, восхитительно непристойные вещи она позволит ему делать с ней. Какие уроки он может ей дать. О сути которых она не подозревает.

Он хотел показать ей все.

И хотел начать сейчас.

– Как по-вашему, мисс Тассер согласится дать мне своего рода урок?

Ему стало трудно дышать:

– Нет.

Пиппа склонила голову набок:

– Уверены? Я уже сказала, что готова ей заплатить.

При мысли о том, что Пиппа Марбери будет платить за обучение профессии Салли Тассер, Кроссу захотелось уничтожить кого-то. Сначала Борна – за то, что позволил золовке беспрепятственно расхаживать по всему Лондону. Потом маркиза Нидема и Долби – за то, что вырастил дочь, полностью лишенную здравого смысла. А напоследок Каслтона – за то, что не нашел, чем занять невесту перед свадьбой.

Не подозревая о направлении, которое приняли его мятежные мысли, Пиппа пояснила:

– Лорд Каслтон никогда не пытался меня скомпрометировать.

Этот человек либо идиот, либо святой.

Будь Кросс на месте Каслтона, он бы взял ее дюжиной различных способов в тот момент, когда она согласилась стать его женой. В темных коридорах и уединенных альковах, в долгих поездках по городу и наскоро, прижав к толстому дереву, чтобы никто, кроме природы, не слышал ее криков наслаждения.

Их взаимных криков наслаждения,

Но он не Каслтон.

Он Кросс.

И это было совершенно, абсолютно неправильно.

Он отступил, терзаясь угрызениями совести, вызванными собственными мыслями, и оглядел полутемное казино, внезапно испугавшись, что кто-то увидит их. Услышит.

Почему она всегда оказывается там, где не полагается быть леди?

– Прошлой ночью я попыталась намекнуть ему, что буду счастлива, если он меня коснется. Может, даже поцелует.

Кросс ненавидел графа со злобной, яростной силой.

А Пиппа все продолжала:

– Но он вроде бы даже не замечал меня. Конечно, я всего лишь дотронулась до его руки, и все же…

Кросс дорого заплатил бы, чтобы она просто дотронулась до его руки.

Она снова устремила на него взгляд.

– Вы знаете, почему он не попытался соблазнить меня?

– Нет.

Снова единственным логическим ответом была святость Каслтона.

– Вы не должны защищать меня от правды.

– Я не защищаю.

Но он защищал. Не хотел, чтобы она знала его истинные мысли. Их гнусную природу.

– Это потому, что я странная.

Пиппа снова уставилась на него… и вздохнула:

– Но я ничего не могу поделать.

Помоги ему боже! Он хотел зацеловать ее до беспамятства, странная она или нет. Хотел зацеловать ее до беспамятства, потому что она была странной.

– Пиппа, – начал он, зная, что не должен ничего говорить.

Но она оборвала его:

– Не говорите, что это неправда. Я знаю. Я странная.

– Так и есть.

– Но вам необязательно поддакивать мне.

Кросс не выдержал и улыбнулся:

– Но это совсем неплохо.

Пиппа взглянула на него так, словно не она, а он спятил.

– Конечно, плохо.

– Вовсе нет.

– Вы хороший человек.

Его ни в коем случае нельзя назвать хорошим человеком. И некоторые части его тела горели желанием доказать ей это. Особенно одна.

– Хорошо, что Каслтон не намерен меня соблазнить, но это не может продолжаться вечно, – продолжала она.

– Возможно, он пытается быть джентльменом.

Пиппа явно не поверила.

– Но это не остановило Тотнема.

Его словно огнем охватило.

– Тотнем пытался соблазнить вас?

Он убьет негодяя, даже если он будущий премьер!

Пиппа уставилась на Кросса так, словно у него вдруг выросла вторая голова.

– Нет. С чего это Тотнему соблазнять меня?

– Вы сами сказали.

– Нет. Я сказала, что он пытался соблазнить Оливию.

Она ничего подобного не говорила. Но Кросс не стал возражать.

– Не пытался, – уточнила она. – Соблазнил. Так что я – единственная из дочерей Марбери, которую никто не подумал обольстить.

Он мог бы исправить эту трагическую несправедливость.

Только не мог.

– Можете поверить? – вздохнула Пиппа.

Кросс не знал, что ответить. Поэтому не сказал ничего.

– Вижу, что можете… Поэтому я с самого начала просила вас о помощи. Покажите, как это делается.

«Да».

Он проглотил слово. Разумеется, он не так ее понял.

– Что именно делается?

Пиппа досадливо поморщилась:

– Как привлечь его.

– Кого?

– Вы меня слушаете? Каслтона!

Пиппа отвернулась, подошла к ближайшему столу, где замерло колесо рулетки в толстой дубовой раме, и заговорила с колесом.

– Я не знала, что теперь граф имеет полное право меня соблазнить. До свадьбы. Не знала, что так полагается.

– Не полагается. Он не должен делать ничего подобного.

– Очевидно, вы никогда не были помолвлены, потому что, похоже, именно это случается между парочками, которые вот-вот должны пожениться. Я думала, что у меня две недели. Очевидно, это не так.

В ушах стоял рев, мешавший понять ее слова, но, когда Пиппа снова повернулась к нему, чуть отведя плечи, словно готовясь ринуться в бой, Кросс понял, что сломлен и сдался.

– Мое исследование должно начаться немедленно.

Господь его наказывает. Это единственное объяснение.

– Мне нужен кто-то… – начала она, но тут же поправилась: – Мне нужны вы, чтобы научить, как быть нормальной.

«Каким фарсом это будет».

– Нормальной.

– Да. Нормальной.

Филиппа беспомощно воздела руки к небу.

– Теперь я понимаю, что моя первоначальная просьба – уничтожить мою репутацию… словом, в ней нет ничего странного. Помните, я вас просила?

Можно подумать, он мог забыть.

Но Кросс все равно кивнул.

– Ничего странного?

Она улыбнулась:

– Нет. Оказалось, множество женщин в Лондоне, включая моих сестер, познают все эти вещи до своей брачной ночи. Надеюсь, это между нами?

Наконец-то вопрос, на который он знает ответ:

– Конечно.

Она снова заговорила:

– Видите ли, я думала, мне потребуются определенные знания в упомянутую ночь, поскольку лорд Каслтон может не обладать этими знаниями. Но теперь я понимаю… что… Словом, я требую, потому что это вполне обычно.

– Вполне обычно.

Пиппа с любопытством посмотрела на него:

– Вы постоянно повторяете за мной, мистер Кросс.

Потому что слушать ее – все равно что изучать второй язык. Арабский. Или хинди.

– Разумеется, обычно. Если Оливия все знает, и лорда Тотнема вполне можно назвать джентльменом, многие, должно быть, поняли, что это такое. Не думаете?

– Это?

– Знание механизма брака…

Пиппа поколебалась.

– Самого процесса.

Кросс глубоко вздохнул, прежде чем высказаться:

– Не понимаю, зачем вам понадобилась проститутка, чтобы узнать… эти механизмы.

– Ну, какая разница? Я продолжаю требовать партнера по исследованиям. Только теперь, похоже, я должна исследовать норму. Узнать, как ведут себя обычные женщины. Мне нужна помощь. Срочная. Поскольку вы отказались, мисс Тассер вполне сойдет.

Она убивает его. Медленно. Мучительно.

– Салли Тассер не обычная женщина.

– Я понимаю, что она проститутка, но, полагаю, у нее имеются все требуемые части тела.

Кросс поперхнулся:

– Да.

Пиппа немного поколебалась, и что-то промелькнуло на лице. Разочарование?

– Вы их видели?

– Нет.

Правда.

– Хммм…

Похоже, она ему не верит.

– Вы не часто посещаете проституток?

– Совершенно верно.

– Я не совсем уверена, что одобряю эту профессию.

– Нет?

Слава богу. С Пиппы вполне станется объявить о только что родившемся желании познать все аспекты древнейшей профессии.

– Нет. – Она покачала головой. – Боюсь, что с леди плохо обращаются.

– С леди, часто посещающими «Падший ангел», никто плохо не обращается.

– Откуда вам знать?

– Они под моей защитой.

Пиппа замерла:

– Это так?

Ему вдруг стало жарко.

– Совершенно верно. Мы обязаны следить за тем, чтобы с ними хорошо обходились и хорошо платили. Если кто-то ударил одну из них, мы допрашиваем обе стороны. Дамы подают жалобу мне. И если я обнаруживаю, что член клуба дурно обошелся с дамой под нашей крышей, он изгоняется из «Ангела».

Пиппа долго обдумывала его слова и наконец сказала:

– Я питаю страсть к цветоводству.

Кросс не понял, какое отношение имеют растения к проституткам, но твердо знал, что перебивать не стоит.

Пиппа говорила быстро и откровенно, словно ее слова имели смысл.

– Недавно я сделала поразительное открытие.

Он обратил внимание на то, что она слегка задыхается. А уголки ее губ приподнимаются в легкой улыбке. Она гордилась собой. И Кросс понял, еще до того, как она рассказала о своем открытии, что тоже гордится ею. Как ни странно.

– Можно взять черенок с розового куста и привить его к другому. И если все будет сделано правильно и привить к кусту красных роз белую, вырастет новая роза. Розовая.

Кросс плохо разбирался в цветоводстве, но знал достаточно, чтобы понять: это открытие перевернет все старые понятия о разведении цветов.

– Как вы…

Пиппа повелительно подняла руку:

– Я с радостью покажу вам. Это очень волнующе. Но не в этом дело.

Он ждал продолжения.

– Карьера… – продолжала она. – Это не их выбор. Они больше не красные и не белые. Они розовые.

Почему-то сравнение дам «Ангела» с розами показалось ему верным. Почему-то он хорошо понимал, как работает мозг этой странной, восхитительной женщины.

И пока Кросс обдумывал эту странную, восхитительную истину, Пиппа спросила:

– Вы так не считаете?

Вопрос сложный. И ответить на него не слишком легко.

– Это действительно не всегда их выбор. Во многих случаях он не зависит от девушки. Но здесь с ними хорошо обращаются. Хорошо кормят. Хорошо платят. И если они желают бросить работу, мы находим им другие места.

– Где? – удивилась Пиппа.

Кросс улыбнулся:

– Мы очень влиятельные люди, Пиппа. Наши члены всегда нуждаются в слугах, наши поставщики – в продавщицах. Кроме того, в Лондоне есть безопасные дома, где девушки всегда могут начать новую жизнь.

Немного помолчав, он добавил:

– Я бы никогда не вынудил девушку вести такую жизнь.

– Но некоторые выбирают ее.

Да, некоторые.

– Выбирают.

– Как мисс Тассер?

– Как Салли.

– Тем более я должна воспользоваться ее знаниями.

Пиппа подтолкнула очки на переносицу:

– Должно быть, она наслаждается этим. До некоторой степени. И кроме того, я больше никого не знаю. Каслтон, понятно, мне помощи не предложил.

«Как следовало бы».

Нет. Не как следовало бы. Конечно, Каслтон должен был предложить помощь. И сделать гораздо больше, чем просто предложить.

При этой мысли Кроссу еще больше захотелось кого-то убить.

Пиппа поджала губы:

– Думаете, мне следовало его спросить? Возможно, именно так все и делается?

«Нет!»

– Да.

Она густо покраснела:

– Не уверена, что способна его попросить.

– Но можете спросить меня?

Пиппа хлопнула глазами:

– Вы – дело другое. Вы не тот человек, за которого можно выйти замуж. Мне легче начать откровенный разговор о моих исследованиях именно с вами.

Она улыбнулась:

– В конце концов, вы – ученый.

Опять! Эта уверенность, что с ним она в безопасности.

Что он контролирует ситуацию. Всегда.

«Вам следовало бы сказать ей».

Кросс вспомнил слова Салли, издевательские и правильные.

Ему стоило сказать ей. Но разве подобные вещи говорят молодым, красивым женщинам, умоляющим погубить их репутацию?

По крайней мере обычной женщине в подобной ситуации.

Но Филиппу Марбери никак не назовешь обычной.

Сказать ей правду – означает оттолкнуть.

Но может, это к лучшему. Для всех действующих лиц.

Особенно для него.

Пиппа покачала головой:

– Каслтон откажется. Неужели не понимаете? Никого. Никого, кроме мисс Тассер.

«Она, конечно, не права».

– Есть еще я, – напомнил Кросс. Слова вырвались, прежде чем он успел прикусить язык. Пиппа широко открыла глаза и встретила его взгляд.

Прошло мгновение, прежде чем она поняла смысл его слов.

– Вы?

Кросс улыбнулся:

– Теперь вы повторяете за мной.

Она улыбнулась в ответ, и он ощутил, как в душе что-то дрогнуло.

– Это верно.

Возможно, он сумеет это сделать.

Господу известно, он обязан ей. Обязан за то, что позволил ей попасть в лапы Найта, Салли и Темпла, и бог знает с кем еще она встречалась в казино. Он должен уберечь ее. Чтобы хоть как-то оправдаться перед Борном.

«Оправдания».

При этой мысли он вздрогнул. Возможно, это оправдания. Возможно, ему просто нужно быть рядом с ней. Говорить с ней. С этой безумной женщиной блестящего ума, которая лишает его равновесия при каждой встрече.

Да, это будет пыткой.

Но богу известно, он этой пытки заслуживает.

Нужно отодвинуться. Как можно дальше от нее.

Кросс подошел к бильярдному столу. Поднял пару костей и взвесил на руке. Пиппа прошла мимо в облаке мягкого запаха свежевыглаженного белья. Почему она всегда благоухала солнечным светом и свежим воздухом даже в темноте? В окружении греха и порока?

Она должна уйти. Слишком большое искушение. Он этого не вынесет.

Не ведая его мыслей, Пиппа повернулась к нему открытым, наивным личиком.

– У меня ряд вопросов. Например, мадам Эбер специализируется на ночных сорочках, которые, как она клянется, могут побудить Каслтона соблазнить меня. Это действительно так?

Он мгновенно представил гибкую светловолосую Пиппу в одеянии из шелка и кружев, предназначенном, чтобы свести с ума мужчину.

Что-то с огромным количеством лент, завязанных идеальными бантами, которые, если их развязать, откроют островок теплой мягкой кожи – роскошный, дорогой подарок.

Подарок, который стоит завернуть.

– Не думаю, что этого достаточно, – рассеянно заметила она.

Кросс не сомневался, что это будет даже слишком.

– А как насчет способности миссис Тассер воспламенять мужчин? Можете научить меня этому? Похоже, это способно помочь. С обольщением.

Он не смотрел на нее. Не мог. Но не удержался, чтобы не заметить:

– Вам это ни к чему.

– Ни к чему? – удивилась Пиппа.

– Нет. Вы обольстительны, но по-другому.

– Неужели?

«Вам следовало сказать ей».

Прежде чем ей вздумается искушать его и дальше.

– Совершенно верно, – ответил Кросс.

За этими дурацкими очками ее глаза были огромнее блюдец.

– Я обольстительна?

– Вы повторяете за мной, – улыбнулся он.

Пиппа немного помолчала.

– Вы не передумаете?

– Нет.

Мысль о том, что она найдет другого, была совершенно неприемлема. Особенно потому, что это может быть он. Он готов показать ей наслаждение, которое навеки уничтожит ее невинность и полностью, окончательно ее погубит. Он хотел дать ей все, что она просила.

И больше.

Но решение принято.

– Нет, не передумаю.

Пиппа облегченно вздохнула, и звук пронесся по тихой комнате, заставляя гадать, что еще может вызвать нечто подобное.

– Мне следовало это знать. Джентльмены не отступают от своего слова.

– В этом случае негодяи тоже не отступятся.

– Не понимаю.

– Правила джентльменов гласят, что честь не позволит отступить, даже при неудачном пари, – пояснил Кросс, горя желанием разгладить морщинку между бровями. – Правила негодяев гласят, что следует делать ставки, только если можно выиграть.

– Кто… – Она поколебалась: – А кто вы?

Кросс мог дать ей знания, не поддаваясь собственным желаниям. Не теряя самообладания.

Он подступил совсем близко.

– А вы как считаете?

Она отступила.

– Джентльмен.

«Даже не коснувшись ее».

Потому что Кросс не сомневался: если после шести лет целомудренной жизни он коснется Филиппы Марбери, то просто не переживет этого.

«Негодяй».

– Завтра. В девять.

Глава 8

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Никогда не увлекалась астрономией, но сегодня размышляла о просторах Вселенной. Если наше Солнце – одно из миллионов звезд, кто сказал, что Галилей был не прав? Что на краю другой галактики нет еще одной Земли. И кто может сказать, что там нет еще одной Филиппы Марбери, до свадьбы которой осталось десять дней. Которая тоже хочет получить знания.

Конечно, все это вздор. Даже если бы в каком-то дальнем углу вселенной находилась другая Земля, я все же выйду замуж через десять дней.

И другая Филиппа тоже.

26 марта 1831 года.

За десять дней до свадьбы

Следующим вечером Пиппа сидела на маленькой скамейке за вишневым садом в Долби-Хаусе, плотно завернувшись в плащ. Тротула считала ворон у ее ног.

Или по крайней мере пыталась считать.

Пиппа сидела здесь больше часа, сбежав из дома, сразу после того, как позвали к ужину, под предлогом ужасной слабости. Предпочитала находиться здесь, пусть даже в прохладную мартовскую ночь.

Она была слишком возбуждена.

Сегодня она узнает все о соблазнении.

От Кросса.

Пиппа глубоко вдохнула и выдохнула. Еще раз. В надежде, что натянутые нервы немного успокоятся. Ничего не вышло. Перед глазами стоял мистер Кросс. Он то хмурился, то улыбался в темноте. То подступал слишком близко…

Дело, конечно, не в нем. Она испытывала бы то же самое, если бы любой другой обещал ей урок.

«Лгунья».

Глубокое дыхание не помогало.

Она оглянулась на тусклый свет, струившийся из окон столовой Долби-Хауса.

Да, лучше она проведет время, оставшееся до их встречи, здесь, на холоде, чем медленно сойдет с ума за ужином с родителями и Оливией, которые, вне всякого сомнения, примутся обсуждать детали «свадьбы века».

Она вдруг вспомнила Оливию, великолепную в подвенечном платье, сияющую от волнений предсвадебных хлопот.

И отражение Пиппы за ее спиной – маленькое, тусклое в сравнении с более юной и красивой сестрой.

Свадьба получится необыкновенной. Одна на все времена. По крайней мере так гласила молва.

Именно такой, о которой мечтала маркиза Нидем и Долби: пышная официальная церемония, должная показать всем превосходство семьи Марбери. Это сотрет воспоминания о двух предыдущих свадьбах: двойном венчании Виктории и Валери с первыми попавшимися женихами. О браках, заключенных поспешно, дабы смягчить впечатление от несчастной разорванной помолвки Пенелопы, а потом и ее свадьбы по специальному разрешению в деревенской церкви рядом с поместьем Нидемов на следующий день после возвращения Борна из тех мест, где он пребывал больше десяти лет.

Конечно, все знали, где он был.

В «Падшем ангеле».

Вместе с мистером Кроссом.

Удивительным, волнующим мистером Кроссом, который лишал ее самообладания. Даже когда она не находилась рядом с ним.

Пиппа закрыла глаза и задумалась о происходивших в ней изменениях, умственных и физических, когда она оказывалась в непосредственной близости от высокого рыжеволосого мужчины, который неохотно согласился помочь в ее исследованиях.

Ее сердце неровно билось, дыхание учащалось.

Мышцы напрягались. Нервы расстраивались до предела.

Ей было жарко… или настолько холодно?

Так или иначе, Пиппа была натянута как струна. Симптомы волнения. Или нервозности. Или страха.

Она чересчур драматизирует. Ей нечего бояться. Кросс – ученый. И никогда не теряет самообладания.

Идеальный партнер по исследованиям.

Ничего больше.

И неважно, что упомянутое исследование было, мягко говоря, неортодоксальным. Все равно это исследование.

Пиппа снова вздохнула и вынула из ридикюля часы. Поднесла их к тусклому свету, надеясь увидеть циферблат.

– Сейчас девять, – донеслись тихие слова из темноты, и Тротула вскочила, чтобы приветствовать вновь прибывшего, дав Пиппе шанс немного успокоиться.

Позже она удивлялась, почему задохнулась, но нисколько не испугалась и почувствовала нечто иное. Нечто большее.

Но в этот момент она могла думать только об одном.

«Он пришел».

Пиппа улыбнулась, наблюдая, как Кросс присаживается на корточки, чтобы погладить спаниеля.

– Вы очень пунктуальны.

Погладив собаку, он выпрямился и сел рядом с ней. Достаточно близко, чтобы вывести ее из равновесия, и достаточно далеко, чтобы избежать контакта. Она рассматривала его краем глаза, впервые поняв, как длинны его ноги. Как туго обтягивают брюки мощные мышцы.

Ей не стоило этого делать.

Бедренные кости.

– И все же вы ждали меня.

Повернувшись, она обнаружила, что Кросс смотрит в небо. Лицо скрыто в тени, а сам он откинулся на спинку скамьи. Будто они просидели здесь всю ночь. Словно могут просидеть здесь всю ночь.

Пиппа проследила за направлением его взгляда.

– Я пробыла здесь больше часа.

– На холоде?

– Лучшее время, чтобы глядеть на звезды. Не находите? В холодные ночи небо всегда ясное.

– Этому есть причина.

– Разве?

Кросс не смотрел на нее.

– В зимнем небе видно меньше звезд. Как ваш палец?

– Все прекрасно. Так вы не только математик, но и астроном?

Наконец он повернулся к ней:

– Но вы же цветовод, а также анатом?

– Мы удивительны. Верно? – улыбнулась Пиппа.

Его губы дернулись:

– Совершенно верно.

Они надолго замолчали.

– На что вы смотрите? – вдруг спросил он.

– На Полярную звезду.

Пиппа показала на яркую звезду.

Кросс покачал головой и показал на другую часть неба:

– Полярная звезда вон там. Вы смотрите на Вегу.

– Неудивительно, что я нашла ее не впечатляющей, – хмыкнула она.

Он вытянул ноги:

– Это пятая самая яркая звезда на небе.

Она рассмеялась:

– Вы забываете, что я одна из пяти сестер. В моем мире пятая самая яркая – это последняя. С извинениями перед упомянутой звездой, конечно.

– И часто вы бываете последней?

– Иногда, – пожала она плечами. – Не слишком приятно это сознавать.

– Уверяю, Пиппа, вы редко бываете последней.

Кросс не шевельнулся. Только повернул голову и взглянул на нее. Его лицо казалось в темноте неумолимым, и по ее спине прошел непонятный озноб.

– Будьте осторожнее в выражениях. Иначе я скажу Пенелопе, что вы нашли в ней кучу недостатков.

Он обратил на нее удивленный взгляд:

– Я ничего такого не говорил.

– Она единственная из моих сестер, с кем вы знакомы. Если я не последняя, значит, по вашему мнению, она должна тащиться в хвосте.

– В этом случае, – усмехнулся он, – не стоит передавать наш разговор кому-то еще.

– С этим я соглашусь.

Пиппа вновь взглянула в небо:

– Расскажите мне об этой великолепной, пятой по яркости звезде.

В его низком голосе звучал смех, и она едва противилась желанию взглянуть на него.

– Вега принадлежит к созвездию Лиры, названному так, потому что Птолемей считал, будто оно похоже на лиру Орфея.

Пиппа не могла устоять от искушения поддеть его:

– Значит, помимо всего прочего, вы и в классике разбираетесь?

– Хотите сказать, вы не разбираетесь? – парировал он, вызвав ее смех, прежде чем добавить: – Орфей не принадлежит к числу моих любимцев.

– Почему? – вырвалось у нее.

Его взгляд был по-прежнему устремлен в небо.

– Он совершил ужасную ошибку и дорого за это заплатил.

После этих слов все стало более серьезным.

– Эвридика, – прошептала она.

Пиппа знала историю Орфея и его жены, которую он любил больше всего на свете и потерял в царстве Аида.

Он так долго молчал, что Пиппа подумала, что уже не дождется ответа. Но он заговорил, тихо, бесстрастно, без эмоций.

– Он убедил Аида отпустить ее. Позволить вернуться к живым. Аид отпустил ее с условием, что по дороге Орфей ни разу не оглянется.

– Но он не смог, – в смятении пролепетала Пиппа.

– Он побоялся, что Эвридика не следует за ним, и оглянулся. И потерял ее навеки.

Помолчав, Кросс повторил:

– Ужасная ошибка.

Было в его тоне что-то такое… В другое время, с другим мужчиной Пиппа этого не заметила бы. Ощущение потери. Скорбь.

В мозгу вспыхнули воспоминания. Подслушанный разговор шепотом в этом саду.

– «Тебе не стоило выходить за него.

– У меня не было выбора. Ты мне его не оставил.

– Мне следовало помешать этому».

Женщина в саду… она была его Эвридикой.

Что-то неприятное вспыхнуло в груди при этой мысли. Пиппа не смогла удержаться, чтобы не коснуться его. Положить руку ему на плечо.

Кросс дернулся и отстранился так поспешно, словно она его обожгла.

Они снова замолчали, пока Пиппа, не удержавшись, выпалила:

– Вы сделали ошибку.

Он мельком посмотрел на нее и встал:

– Пора идти. Урок вас ждет.

Вот только она больше не хотела никуда идти. Хотела остаться.

– Вы потеряли свою любовь.

Кросс не смотрел на нее. Но она не могла бы отвести взгляд, даже если в этот момент в аллее появилась упряжка быков, тащивших телегу.

– Женщина в саду, Лавиния, – продолжала она, ненавидя себя за то, что не может держать язык за зубами.

«Не спрашивай, Пиппа. Не спрашивай».

– Вы… любите ее?

Она с трудом выговаривала слова.

Но стоит ли удивляться, что у него есть возлюбленная? В Лондоне мало мужчин с репутацией настоящего мужчины и любовника, как у мистера Кросса. Но он не казался ей человеком, которым управляют более серьезные эмоции. Такие, как любовь. Он, в конце концов, – ученый. Как и она. А Пиппе мысли о любви даже в голову не приходили.

И все же в этот странный момент она поняла, что отчаянно хочет услышать его мнение. И в своем отчаянии надеялась на отрицательный ответ. Что в его груди не таится призрак неразделенной любви.

Или разделенной.

При этой мысли Пиппа вздрогнула.

Ну и ну!

Вот этого она не ожидала.

Кросс скривил губы и отвернул лицо. Так, что оно оказалось в темноте.

– Любопытство – вещь опасная, леди Филиппа.

Она поднялась и повернулась лицом к нему, остро ощущая, насколько он выше. Остро ощущая его присутствие.

– Иногда я ничего не могу с собой поделать.

– Это я заметил.

– Я спрашиваю только потому, что заинтригована идеей. Вы, и вдруг кого-то любите.

«Немедленно прекрати, Пиппа. Это не та дорога, которую выбирают просвещенные молодые леди».

Она сменила тактику:

– Не вы, я хотела сказать. Любой.

– Вы против любви?

– Нет. Это скорее скептицизм. Я привыкла не верить тому, что не могу увидеть своими глазами.

Она его явно удивила.

– Вас нельзя назвать ординарной женщиной.

– Мы это установили. Поэтому вы здесь, если припоминаете.

– Совершенно верно. Итак, вы хотите соблазнить мужа, любить которого не собираетесь.

– Именно.

Не дождавшись немедленного ответа, Пиппа добавила:

– Если это поможет. Не думаю, что он намерен полюбить меня.

– Настоящий английский брак.

– Полагаю, так оно и есть. Почти как все браки моих знакомых.

– Вы сомневаетесь в том факте, что Борн глубоко влюблен в вашу сестру?

– Нет. Но это единственное исключение.

Немного подумав, она добавила:

– Может, Оливия и Тотнем тоже. Но остальные мои сестры вышли замуж по тем же соображениям, что и я.

– А именно?

Пиппа слегка пожала плечом:

– От нас этого ожидают.

Их взгляды встретились, но в темноте было трудно рассмотреть его глаза.

– Полагаю, для вас это смысла не имеет, поскольку вы не аристократ.

– Какое отношение имеют к этому аристократы? – усмехнулся Кросс.

Пиппа снова поправила очки:

– Вы можете не знать этого, но для аристократов существует много правил, которым все они обязаны следовать. Браки заключаются из соображения богатства, положения, выгоды, влиятельности. Мы не можем выходить за кого попало. Джентльмены могут вынести скандал, но многие просто сдаются и позволяют женить себя по расчету. Почему, вы думаете, так происходит?

– Даже предположить не могу.

– Удивительно, сколько власти у мужчин и как плохо они ее используют. Как по-вашему??

– А если бы у вас имелась такая власть?

– Но у меня ее нет.

– Но если бы имелась?

Поскольку он казался искренне заинтересованным, Пиппа призналась:

– Я бы училась в университете. Вступила в Королевское садоводческое общество, а может, в Королевское астрономическое общество. И тогда знала бы разницу между Полярной звездой и Вегой.

Кросс рассмеялся.

Пиппа продолжала, наслаждаясь сознанием того, что с ним может говорить абсолютно свободно:

– Я бы вышла замуж за того, кто нравится мне.

Она немедленно пожалела о сказанном и попыталась все исправить:

– Я… не питаю к Каслтону неприязни, он славный человек. Очень добрый. Просто….

Пиппа прикусила губу, чувствуя себя изменницей.

– Понимаю.

На какой-то момент она подумала, что Кросс действительно способен понять.

– Но все это глупо, – вздохнула она. – Бредни странной молодой леди. Я родилась, чтобы жить по определенным правилам, и должна им следовать. Поэтому думаю, что тем, кто не принадлежит к высшему обществу, живется легче.

– Опять вы все видите в черно-белом цвете.

– Хотите сказать, вам не легче?

– Хочу сказать, что всем приходится нести свой крест.

В голосе прозвучала неожиданная горечь, заставившая ее поколебаться, прежде чем спросить:

– Полагаю, вы говорите, исходя из собственного опыта?

– Так оно и есть.

В голове Пиппы пронеслись сотни предположений. Кросс ни разу не упомянул о собственном браке. На него не похоже. Возможно, когда-то он был женат. Или хотел жениться? Ему отказали? Из-за имени, репутации или карьеры? Титулованный или нет, но человек он необыкновенный – умный, богатый, влиятельный, и к тому же красивый.

Какая леди может ему отказать?

«Та таинственная леди в саду».

– Так или иначе, я рада, что вы не пэр.

– А если бы был пэром?

«То таким, которого я никогда не видела раньше».

Пиппа улыбнулась:

– Я бы никогда не попросила вас быть моим партнером по исследованиям. Кстати, я закончила список своих вопросов.

– Я не ожидал меньшего. Но не думаете, что это очень облегчило бы дело? И не пришлось бы тайком посещать игорные заведения.

– Но мне нравится красться по игорным заведениям.

– Возможно.

Кросс подступил ближе, отсекая свет, льющийся из окон.

– Но, наверное, еще и потому, что, когда вы закончите ваше исследование, сможете уйти и забыть обо всем.

– Я никогда этого не забуду, – искренне пообещала Пиппа и тут же покраснела, радуясь, что тени скрывают ее лицо.

Нет, она не забудет. И когда станет леди Каслтон, и будет гулять по поместью одна, зная, что ей остается заниматься только оранжереей и собаками, все равно будет мысленно возвращаться к той ночи.

И уж точно его она не забудет.

Но кажется, она разболталась.

Помолчав, Кросс сказал:

– Я принес вам кое-что.

Он протянул ей пакет в оберточной бумаге.

Ее дыхание участилось – странная реакция на маленькую коробочку, – и Пиппа, взяв сверток, оттолкнула любопытный мокрый нос Тротулы и быстро развернула пакет. Внутри оказалась маска-домино. Она подняла кусочек черного шелка. Сердце неровно колотилось.

– Спасибо, – пробормотала она, не в силах понять, для чего эта маска.

– Она вам понадобится, – кивнул Кросс и, отвернувшись, быстро пошел по саду.

Тротула побежала за ним.

Пиппа не захотела оставаться одна и поспешила догнать мужчину и собаку.

– Мы идем… в публичное место?

– Что-то в этом роде.

– Я подумала… – Пиппа поколебалась. – У меня сложилось впечатление, что мы будем общаться с глазу на глаз. – Она прижала к себе ридикюль. – Не могу же я спрашивать вас о деталях на публике?

Кросс обернулся так резко, что она едва на него не наткнулась.

– Сегодня мы поговорим не о деталях, а о соблазнении.

Пиппу охватил озноб.

Очевидно, в темноте слова имеют большую силу, чем при свете.

Очевидно, ощущения становятся более острыми. Особенно когда не видишь собеседника. А она его не видит в темноте. Но слышит…

«Соблазнение…»

Кросс снова зашагал вперед.

– Для того чтобы понять, как соблазнить мужчину, вы должны сначала понять суть соблазна.

Пиппа поспешила за ним.

– Я прекрасно понимаю суть соблазна.

Кросс бросил на нее насмешливый взгляд.

– Понимаю, – настаивала она.

– Что соблазняет вас?

Они подошли к черному экипажу. Мистер Кросс открыл дверь и опустил подножку. Спаниелька радостно прыгнула в экипаж, и Кросс с Пиппой рассмеялись. Пиппа щелкнула пальцами.

– Тротула, вон!

Собака с печальным вздохом повиновалась.

Пиппа показала на дом:

– Иди домой!

Спаниелька села.

Пиппа повторила жест:

– Домой!

Собака отказывалась двинуться с места.

– Иногда она совершенно неуправляема, – ухмыльнулся Кросс.

– Обычно она послушна.

– Возможно, дело во мне.

– Возможно, – буркнула Пиппа.

– Неудивительно. Вы тоже совершенно неуправляемы, когда находитесь в моем обществе.

Она притворилась шокированной:

– Сэр, вы сравниваете меня с собакой?

Кросс улыбнулся, и в животе у нее что-то затрепетало.

– Может быть… но поговорим о наших делах. Что искушает вас, Пиппа?

– Я…

Она поколебалась:

– Я очень люблю меренги.

Кросс громко рассмеялся.

– Но это правда.

– Не сомневаюсь. Однако вы можете получить меренги в любое время, как только захотите.

Он знаком велел ей сесть в экипаж.

Пиппа проигнорировала молчаливый приказ и попыталась доказать свою правоту.

– Ничего подобного. Если кухарка их не приготовит, значит, я ничего не получу.

На его губах играла улыбка:

– Вечно практичная Пиппа. Если захотите, всегда можете найти меренги. Наверняка где-то в Лондоне кто-то пожалеет вас и удовлетворит страсть к меренгам.

Она нахмурилась:

– Значит, тут нет соблазна?

– Нет. Вы желаете пирожное. Но это не одно и то же. Желать легко. Все очень просто: вы хотите получить меренги, и вы их получаете.

Кросс снова махнул рукой, не делая попытки помочь ей сесть:

– Забирайтесь.

Пиппа ступила на подножку, прежде чем обернуться. На этот раз их глаза оказались на одном уровне.

– Не понимаю. Что же такое соблазн?

– Соблазн…

Он поколебался, и Пиппа подалась вперед, впитывая этот любопытный, будоражащий урок.

– Соблазн превращает вас в другого человека. В то, о чем вы никогда не мечтали. Требует, чтобы вы отказались от всего, что любили, и призывает вас продать душу за одно мимолетное мгновение.

Слова казались тихими, мрачными и исполненными правды, и оба молчали, не отрицая прозвучавшего в них приглашения. Кросс стоял так близко, защищая ее от падения с подножки, и его жар окутывал Пиппу. Невзирая на холод.

– В душе все ноет, – прошептал он. – Вы готовы дать любой обет, принести любую клятву. За один… совершенный… чистый… беспримесный… вкус соблазна.

О господи.

Пиппа выдохнула. Мысли беспорядочно метались. Она закрыла глаза, сглотнула. Вынудила себя открыть глаза, отвела взгляд от него и… манеры, в которой Кросс ее соблазнял.

Почему он так спокоен, холоден и полностью владеет собой?

Почему его не одолевают подобные… чувства?

Он кого угодно способен лишить самообладания.

– Это должна быть совершенно необыкновенная меренга.

Мгновение тишины сопровождало глупые, абсурдные слова… слова, которые нельзя взять обратно. Как смехотворно!

Кросс хмыкнул. Зубы блеснули в темноте.

– В самом деле, – согласился он серьезно.

И прежде чем Пиппа успела опомниться, добавил:

– Тротула, домой.

Собака повернулась и потрусила домой.

– Садитесь, – повторил он Пиппе.

Она послушалась. Не задавая вопросов.

Переулок за «Ангелом» выглядел ночью иначе. Более зловещим.

Ей стало не по себе, когда он потребовал надеть маску. Экипаж остановился, и Кросс соскочил на землю без помощи слуги или подножки.

Пиппа, не колеблясь, сделала, что он приказал, и с волнением надела маску. Впервые в жизни.

Маска обещала нечто необыкновенное. Наконец она что-то узнает.

Ее первый выход инкогнито. Первая возможность быть кем-то, кроме самой странной из сестер Марбери.

В маске Пиппа казалась себе не странной, а таинственной. Не просто ученым, а овеянной скандальной славой настоящей Цирцеей.

Но, пытаясь поудобнее приладить маску, она понимала, что воображение – не реальность. И маски предназначены не для спектаклей.

Сначала она завязала ленты слишком слабо, и маска соскользнула вниз, на очки, не давая видеть и угрожая свалиться на пол экипажа при малейшем неосторожном движении.

Второй раз она завязывала ленты куда увереннее и поморщилась, когда прихватила несколько волосков в неряшливый узел. Результат оказался не лучше. Теперь маска вдавливала очки в глаза, так что дужки врезались в кожу. В таком виде она совершенно не чувствовала себя Цирцеей.

Но, полная решимости идти до конца, она скользнула к открытой дверце, где ждал мистер Кросс. Пиппа не позволит таким пустякам, как плохое зрение, испортить ей вечер. Маска косо сидела на очках. Она слепо ступила вниз, каким-то чудом нащупав ногой подножку. Повезло. Но второй шаг не удался.

Пиппа споткнулась и с громким визгом широко раскинула руки, пытаясь сохранить равновесие. Но пошатнулась и рухнула влево, прямо на мистера Кросса, который, с чем-то похожим на стон, прижал ее к груди.

Теплой, твердой груди.

Длинными опытными руками.

Он втянул в себя воздух, еще крепче сжал руки, и на какое-то мгновение ее тело прильнуло к его телу, и она посмотрела прямо ему в глаза. Ну, не совсем прямо, поскольку проклятая маска, конечно, успела сбиться, и Пиппа почти ничего не видела.

Зато могла чувствовать и была уверена, что Кросс смеется. И опять на нее нахлынула неловкость, стыд, жаркий и неизбежный, за секунду до того, как он ее отпустил.

Оказавшись на твердой почве, Пиппа подняла руку, до этого вцепившуюся в лацкан его пальто, и попыталась поправить маску. Но сбила и ее, и очки, которые свалились с носа. Кросс поймал их в воздухе.

Она снова подняла глаза на его лицо, хорошо видное в свете фонарей экипажа.

– Не такого продолжения вечера я ожидала.

Кросс, надо отдать ему должное, не смеялся.

Наоборот, внимательно рассматривал ее, прежде чем отступить и вынуть из кармана платок.

– Уверяю вас, я тоже, – кивнул он и тщательно протер очки, прежде чем отдать ей.

Пиппа надела их и нетерпеливо вздохнула:

– Не могу носить маску. Я ничего из-за нее не вижу.

Она ненавидела капризные нотки в своем голосе. Очень похоже на Оливию.

Пиппа наморщила нос и встретилась с ним взглядом.

Кросс молча поправил ей очки, не касаясь кожи, и признал с неожиданной мягкостью:

– Мне следовало подумать об этом.

Пиппа покачала головой:

– Уверена, таких проблем у вас раньше не возникало…

Перед глазами вдруг промелькнула Салли Тассер – красивая, совершенная женщина, которая без труда надела бы любую маску и стала олицетворением безупречной таинственности. Единственное, что без труда удавалось Пиппе, – непохожесть на нормальных людей.

Она вдруг с неожиданной ясностью поняла, что этот мир, эта ночь, это приключение – не для нее. Она совершила ошибку. Орфей, оглядывающийся на ад.

– Мне не следует здесь быть, – сказала Пиппа, ожидая увидеть удовлетворение в его глазах. Облегчение оттого, что она наконец сдалась.

Но облегчения она не увидела. Увидела нечто другое. Жесткое и неумолимое.

– Нам просто придется принять другие меры предосторожности.

Кросс направился к клубу, явно ожидая, что она последует за ним.

Когда они подошли к массивной стальной двери, служившей черным входом в казино, в переулке показался второй экипаж, остановившийся в нескольких ярдах от того, в котором прибыли они. Слуга опустил подножку, и из открытой дверцы донесся женский смех.

Пиппа повернулась на звук.

Мистер Кросс выругался, тихо и непристойно, схватил ее за руку и, прежде чем она успела опомниться, прижал спиной к стене, загораживая собой от любопытных взглядов.

Пиппа пыталась пошевелиться, но он только крепче прижал ее к стене, не давая увидеть женщин, выходивших из экипажа. Все громко переговаривались и хихикали. Пиппа вытянула шею, чтобы хоть что-то увидеть. Любопытство сделало ее неосторожной, но Кросс предвидел ее действия и подвинулся ближе, так что ей даже мельком не удалось увидеть женщин.

Ничего, кроме него.

Он был очень высок. Пиппа никогда не встречала мужчину такого роста. И когда он находился так близко, становилось трудно думать о ком-то, кроме него.

О нем и его тепле. О том, как сидит на нем расстегнутое пальто, и он сразу становится похож на того мужчину в рубашке с засученными рукавами, которого Пиппа видела накануне в «Ангеле».

Ее мысли прервал новый взрыв смеха, сопровождаемый предостерегающим «шшшш».

– Смотрите! – вскрикнула женщина. – Мы потревожили любовников!

– Кто-то не может дождаться, пока она окажется внутри, – заметил другой женский голос.

– Кто это? – прошептал третий.

Глаза Пиппы широко раскрылись.

– Кто они? – пробормотала она ему в грудь.

– Никто, о ком вам следовало бы волноваться.

Кросс придвинулся еще ближе и, поморщившись, прижал ладонь к стене над ее головой, закрыв ее лицо длинной рукой и лацканом пальто.

Пиппа почти уткнулась носом ему в грудь и не могла удержаться, чтобы не вдохнуть чистый, свежий запах сандалового дерева. Руки, праздно висевшие по бокам, буквально горели от желания дотронуться до него. Она сжала кулаки и подняла на него глаза. Взгляд его был мрачным.

– Я не могу ее увидеть, – сказала одна из дам. – Но мужчину узнала бы повсюду. Это Кросс.

Она повысила голос:

– Не так ли, Кросс?

Нить жара прошила Пиппу: слишком фамильярен был голос, слишком очевидна насмешка… Хотя она точно знала, что это такое – стоять здесь, прижатой к каменной стене телом владельца самого легендарного казино в Лондоне.

– Заходите в дом, леди, – велел он, не оглядываясь. – Вы пропустите драку.

– Похоже, здесь тоже есть на что посмотреть, – возразил кто-то под дружный смех остальных.

Кросс опустил голову, и Пиппа поняла, как это, должно быть, выглядит со стороны: что он пытается поцеловать ее.

– Но, леди, я не глазею на ваши вечерние развлечения.

– Ради бога, дорогой, в любое время! Я буду только рада.

– Я это запомню, – лениво протянул он. – Но сегодня вечером я занят.

– Счастливица!

Пиппа сжала зубы, но тут раздался стук в дверь, и женщин впустили в клуб.

Они снова остались одни, почти что в объятиях друг друга.

Пиппа ждала, что он шевельнется. Отодвинется.

Ничего подобного.

Нет, Кросс оставался стоять в той же позе, совсем близко. Губы почти прижаты к уху…

– Они считают вас счастливицей.

Сердце колотилось как обезумевшее. Пиппа была уверена, что он это слышит.

– Я думала, вы не верите в удачу.

– Не верю.

Ее голос дрожал:

– А если бы верили, назвали это удачей?

– Я назвал бы это пыткой.

В этот момент, когда его дыхание ласкало ее ухо, она поняла, что Кросс не касается ее. Даже сейчас, прижав ее спиной к каменному фасаду массивного здания, он старался не коснуться ее.

Пиппа вздохнула.

Очевидно, она единственная женщина в Англии, до которой он решил не дотрагиваться.

В голове промелькнула мысль: а что, если взять дело в собственные руки?

Она повернула к нему голову, и он отстранился, настолько, чтобы между ними оказалось некоторое расстояние. Теперь они стояли лицом к лицу, а их губы находились в миллиметре и миле друг от друга…

Всего миллиметр для него, и все, что от него требуется, – преодолеть эту малость, и она будет принадлежать ему.

Миля для нее. Потому что она знала – Кросс этого не сделает… а Пиппа не могла заставить себя поцеловать его. Хотя в этот момент не было такого, чего она желала больше.

Но он этого не хотел.

Это вечер для научных занятий. Не чувственных.

И неважно, как бы сильно она ни мечтала об обратном.

Поэтому Пиппа сделала единственное, что могла в этой ситуации. Глубоко вздохнула и прошептала:

– Кросс?

Последовала долгая пауза, в течение которой оба поняли, что она опустила слово «мистер», но почему-то здесь, в темном-темном лондонском переулке, оно казалось слишком джентльменским определением для этого высокого порочного мужчины.

– Да, Пиппа?

– Сейчас мы можем войти?

Глава 9

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Хезед[1] – проблематичная игра, та, которая кажется простой, но оказывается слишком сложной. Например, можно бросить кости, думая, что выпадет число между одним и двенадцатью, но, скажем, выпадение двух и двенадцати почти невозможно. Так почему, если риск выигрыша так велик, хезед настолько привлекает игроков?

В этой игре случая почти отсутствует система, зато в ней есть некая святость.

Мне кажется, что слово «священный» редко имеет смысл с научной точки зрения.

27 марта 1831 года.

За девять дней до свадьбы

В этот момент во всем большом мире не было того, в чем Кросс отказал бы ей.

Не теперь, когда она целый час обольщала его голубизной глаз, сообразительностью, умом и прелестным гибким телом, которого он отчаянно жаждал коснуться. Когда появились те женщины, он думал только о том, как бы защитить ее от разоблачения, закрыв своим телом и ненавидя себя за то, что решился привезти ее сюда, в это мерзкое нечистое место, которого она не заслуживала.

Это недостойно ее.

Как и он сам недостоин ее.

Ему стоило с самого начала рассказать все Борну и позволить избить себя до полусмерти за то, что посмел помыслить о том, чтобы погубить Филиппу Марбери. За то, что возмечтал так к ней приблизиться. За то, что позволил ей себя искушать.

Ибо она была величайшим соблазном, который он когда-либо испытывал.

Когда Филиппа упала с подножки прямо в его объятия, Кросс подумал, что с ним все кончено, потому что ее точеная фигурка и мягкие изгибы, прижатые к нему, вызвали острую боль в сердце. В тот момент Кросс был уверен, что самое жестокое его испытание – поставить ее на землю и отступить подальше от пропасти.

Напомнив себе, что она не для него.

И никогда не будет ему принадлежать.

Но это оказалось чепухой по сравнению с тем, что случилось минутой позже, когда она, зажатая между ним и каменным фасадом здания, заговорила с ним. Ее дыхание овевало его подбородок, отчего во рту пересохло, а мужская плоть затвердела. Это было самым трудным из всего, что ему пришлось сделать за сегодняшний вечер.

Кросс едва не поцеловал ее и чуть не дал им обоим толику счастья.

Боже, помоги ему… на секунду он подумал, что Пиппа сама примет за него решение и возьмет дело в свои руки.

И он хотел этого.

Хотел до сих пор.

Вместо этого она просила его продолжить это безумие: увести ее в клуб и дать обещанный урок. Преподать науку соблазнения.

Она считает его ученым. Безопасным.

Она безумна.

Ему следовало бы усадить Пиппу в экипаж и проводить домой. Не задумываясь. Следовало держать ее подальше от этого места, битком набитого аристократами, которые славно развлекутся, увидев ее. А какие пойдут сплетни!

Конечно, в клубе существовали строгие правила: женщинам, имевшим сюда допуск, настоятельно запрещалось открывать секреты, которые они узнали. А женщины, имеющие свои тайны и желавшие провести время в клубе, тоже обязывались следовать этим правилам.

Однако это все равно ничего не меняет.

– Мне не следовало приводить вас сюда, – сказал он. Слова будто повисли в воздухе между ними.

– Вы обещали.

– Я солгал.

Пиппа покачала головой:

– Терпеть не могу лжецов.

Она смеется над ним. Он услышал веселые нотки в ее голосе. Но в этом голосе звенела и правда. А Кросс хотел, чтобы она о нем думала хорошо.

Эта мысль словно ударила его, и он немедленно выпрямился, едва не поддавшись внезапному порыву оказаться от нее как можно дальше.

Дело не в ней.

Не может быть, чтобы дело было в ней.

Это окружающая ее атмосфера. Филиппа – первая женщина за шесть лет, которую он подпустил так близко. Она пахла светом и весной, и ее кожа казалась невозможно мягкой, а нежные розовые губы так красиво изгибались, когда она улыбалась. Да и сама она была умной и странной и являла собою то, что он обычно не находил в женщинах.

Дело не в ней.

А во всем. Найте, Лавинии и в том, что весь его мир рухнул. Последнее, в чем он нуждался, – это появление Пиппы Марбери в клубе. В его жизни. И в тех неприятностях, которые она принесла с собой. И в том, что она сумела целиком занять его мысли.

Безумие рассеется в тот момент, когда он избавится от нее.

Необходимо избавиться от нее. Сегодня же вечером.

Кросс проигнорировал укол раздражения, вызванный этой мыслью, и постучал в стальную дверь.

– Это другой стук. Леди стучали в ином ритме.

Разумеется, она это заметила. Как замечала все.

– Я не леди, – натянуто бросил он и сам расслышал напряжение в собственном голосе. Но не успел пожалеть об этом. Дверь открылась.

Пиппа, казалось, ничего не заметила.

– Все стучат по-разному, – согласилась она и вошла в коридор, где на обычном месте сидел Эзриел, читая при тусклом свете настенного светильника.

Швейцар устремил мрачный взгляд сначала на Кросса, потом на Пиппу:

– Она не член.

– Она со мной, – отрезал Кросс.

– Член чего? – спросила Пиппа.

Эзриел вернулся к своей книге, проигнорировав обоих. Пиппа нагнулась, чтобы посмотреть на книгу, и удивленно приоткрыла рот: «Гордость и предубеждение»?»

Эзриел захлопнул книгу и уставился на Кросса:

– Тем не менее она не член.

Кросс уничтожающе взглянул на него:

– Значит, нам повезло, что я владелец.

Судя по виду, Эзриелу было на это плевать.

Но Пиппа никак не могла уняться:

– Может, начнем заново? Нас не представили друг другу. Я…

– Кросс, – перебил Эзриел.

– Сознаюсь, она выводит меня из себя не меньше, чем других.

Помедлив, он добавил:

– Валломброза.

Если Эзриел и подумал что-то, то не высказал вслух своих мыслей.

– Пуста. Все на драке. Если не хотите, чтобы ее видели без маски, я бы на вашем месте держался подальше от сборища.

Словно Кросс не считал точно так же.

– Вот уже второй раз здесь упоминается о драке, – вмешалась Пиппа. – Что это такое?

Эзриел пожал плечами.

– Это означает, что идет драка.

Пиппа вскинула брови:

– Вы не самый откровенный джентльмен на свете, не так ли?

– Не самый.

– Вы портите мне все веселье.

– Вполне обычное явление.

Кросс едва сдержал смех. Пиппа не первая пыталась вовлечь Эзриела в разговор, и он готов держать пари, что ей это тоже не удастся.

Но она тем не менее попыталась. С широкой дружеской улыбкой.

– Надеюсь, мы встретимся снова. Возможно, у нас будет что-то вроде читательского клуба. Вы уже дочитали до того места, где мистер Дарси делает предложение?

Эзриел досадливо поморщился.

– Она сделала это специально, – процедил он, обращаясь к Кроссу.

– О нет, я ничего не испортила. Элизабет ему откажет.

Пиппа помедлила.

– Полагаю, я все испортила. Простите.

– Я понял, что ваша сестра мне нравится гораздо больше.

Пиппа серьезно кивнула.

– Вполне обычное явление, – повторила она слова Эзриела.

Тут Кросс не выдержал и рассмеялся, но тут же постарался плотнее сомкнуть губы. Звук получился сдавленным, однако Эзриел, обо всем догадавшись, мрачно насупился.

Кросс, все поняв правильно, отодвинул в сторону тяжелую бархатную занавесь и, стараясь, чтобы никто их не увидел, повел Пиппу по длинному узкому коридору в Валломброзу – одну из комнат для игры в хезед на дамской стороне клуба.

Пиппа вошла первая, медленно оглядывая маленькую, роскошно обставленную комнату.

– Это поразительное здание, – сказала она, расстегивая плащ. – В самом деле. Каждый раз, когда я прихожу, мне открываются все новые неизведанные места.

Она сняла плащ, оставшись в простом зеленом платье для прогулок, совершенно обыкновенном в сравнении с туалетами из шелка и органзы, которые обычно носили женщины, посещавшие клуб. Воротник был высоким, рукава длинными, юбки тяжелыми: сочетание, которое должно было охладить реакцию Кросса на их приключения в переулке. Однако, судя по тому, что она с ним сделала, Пиппа могла быть и в кружевном неглиже. Ибо вид простого зеленого платья потряс его.

Наверное, не было другого, которое скрывало бы ее лучше.

Он хотел сорвать его.

Немедленно.

Кросс откашлялся и, взяв ее плащ, повесил на спинку шезлонга.

– Обстановка рассчитана на то, чтобы вас ошеломить. Посетители гадают, что еще они упустили.

– И чтобы их тянуло назад?

Вопрос был риторическим. Пиппа быстро училась.

– В этом цель сегодняшнего вечера? Искушать меня вашими красивыми комнатами и тайными ходами?

Но он больше не был уверен в том, какова цель сегодняшнего вечера.

Все связные мысли, которые у него имелись, все идеально разработанные планы урока спутались от одного ее присутствия.

Пиппа отвернулась от него и подошла к картине, занимавшей большую часть стены. На ней были изображены четверо молодых людей, играющих в кости на булыжниках тротуара при свете фонаря паба.

– Кстати, о потайных ходах, – сказала она. – Ваше искусство архитектора произвело на меня большое впечатление.

– Темпл слишком много болтает.

– Интересно, из всех комнат ведут такие ходы? – улыбнулась она.

– Из большинства. Нам нравится иметь средства для побега.

То место, где подбородок переходил в шею, отбрасывало интригующую тень. Как было бы приятно погладить это место. Каково оно на ощупь? Шелк или бархат?

– Почему?

Кросс постарался сосредоточиться на ее вопросе:

– Очень многие хотели бы уничтожить нас. Большое преимущество – передвигаться, не рискуя быть обнаруженными.

Она взволнованно повернулась к нему:

– Для этого у дверей сидит человек, читающий «Гордость и предубеждение»?

– Отчасти.

– Он решает, кому можно пройти?

– Вполне обычная процедура. Однажды меня разбудила женщина, неизвестно как оказавшаяся в кабинете. Уверяю, она не была приглашена. И только вчера я обнаружил ее в главном зале казино.

Пиппа улыбнулась, поняв, о ком он говорит.

– Похоже, это особый случай.

Именно.

– Мне не нравится мысль о том, что вам приходится сбегать от какого-нибудь недостойного человека.

Кросс изо всех сил противился удовольствию, охватившему его. Неужели он ей небезразличен?

– Не стоит беспокоиться обо мне. Я редко бегаю от кого бы то ни было.

Он обошел стол, чтобы между ним и Пиппой оказалась столешница красного дерева.

– А в этой комнате есть потайной ход?

– Может быть.

Пиппа внимательно оглядела все стены:

– А если есть, куда он ведет?

Он проигнорировал вопрос, потянувшись к костям на столе для хезеда. Поднял их. Взвесил на руке.

– Вы хотите поговорить об архитектуре? Или начать урок?

Она не отвела взгляда:

– И то, и другое.

Ответ Кросса не удивил. Филиппу Марбери так манили знания, что она была готова рассуждать на десятки тем, не только на тему секса. К сожалению, это неуемное любопытство было одним из самых больших в ней соблазнов.

Но Кросс помнил цель сегодняшнего вечера.

Пиппа должна проиграть.

Если она проиграет, рассудок к нему вернется.

И самообладание тоже.

Это стоило усилий.

Он бросил кости поближе к ней:

– Значит, и то, и другое,

Ее глаза зажглись, словно он только что предложил ей драгоценности.

– Кто были те женщины в переулке?

Кросс покачал головой:

– Все не так легко, Пиппа. Этот урок посвящен соблазнению. Хотите узнать больше? Нужно выиграть.

– Прекрасно.

– И делать ставки.

Пиппа кивнула:

– В моем ридикюле пять фунтов.

– Пять фунтов? Не пойдет, – ухмыльнулся Кросс. – Этого недостаточно для того урока, который вам нужен.

– Что же тогда? Больше у меня нет ничего ценного.

«У тебя есть одежда».

От него потребовалась вся сила воли, чтобы не сказать это вслух.

– Я бы хотел купить ваше время.

– Время? – недоуменно переспросила она.

– Да. Если выиграете, я расскажу вам все, что хотите знать. Если проиграете, вы теряете время, нужное для осуществления этого безумного проекта. До свадьбы осталось одиннадцать дней?

Осталось десять. Он специально ошибся.

Пиппа поправила его и решительно тряхнула головой.

– У нас соглашение.

Возможно, но сила на его стороне. По крайней мере она так считает.

– В таком случае, полагаю, урока не будет.

– Вы сказали, что не отступитесь от слова. Вы обещали.

– Как я уже говорил, миледи, негодяи лгут.

Иногда они лгут, чтобы сохранить рассудок.

Кросс шагнул к двери:

– Кто-нибудь принесет вам плащ с капюшоном. Вас проводят из клуба и отвезут домой.

Он уже взялся за ручку двери, когда Филиппа сказала:

– Подождите.

Он сделал суровое лицо и повернулся:

– Да?

– И единственный способ получить урок – держать пари?

– Думайте об этом как о способе расширить свои исследования. Уроки соблазнения – это приключение, от которого не отказалась бы ни одна женщина.

– Это не приключение. Это исследование. Сколько раз мне вам повторять?

– Называйте как хотите, Пиппа, но, так или иначе, именно этого вы желаете.

Она глянула на стол. В глазах горело такое желание, что Кросс понял: выигрыш в его руках.

– Я хочу сыграть.

– Вот это оно и есть, Пиппа.

Она встретила его взгляд.

– Мой первый урок соблазна.

Умница.

– Все или ничего.

– Все, – кивнула она.

Умная обреченная девушка.

Кросс шагнул к столу и протянул ей кости:

– При первом броске в «Ангеле» выигрывает семь или одиннадцать. Если выпадет два или три, вы проиграли.

– Только два или три? Как же я проиграла в прошлый раз, когда выпало девять?

Он не сдержал ухмылки:

– Вы сами предложили девятку. Я ее принял.

– Полагаю, мне нужно остерегаться, играя с негодяем.

Кросс склонил голову:

– Думаю, с тех пор вы усвоили урок.

– Не совсем в этом уверена, – вздохнула Пиппа.

Искренние слова словно пронзили его, принося с собой желание и еще нечто более низменное. Прежде чем он успел ответить, она бросила кости.

– Девять. Мой счастливый номер?

– Неопытный вы игрок.

Он снова отдал ей кости.

– Правила просты. Если еще раз выпадет девятка, вы выиграли. Если будет семерка – проиграли.

– Я думала, что девять – это выигрышная цифра.

– Только при первом броске. Теперь вы сами установили, что основная цифра – девятка.

Пиппа покачала головой:

– Мне такие правила не нравятся. Вы не хуже меня знаете, что шансов выкинуть семерку гораздо больше, чем любую другую цифру.

– Нравятся или не нравятся, но это правила, на которые вы согласились, выбрав хезед.

– Я его не выбирала, – пробурчала она, катая кости на ладони. Она ни за что не уйдет отсюда.

Кросс прислонился к столу.

– Теперь вы видите, почему азартные игры – изначально дурная идея.

– Я скорее вижу, почему вы стали таким богатым человеком.

– Никто не заставлял вас играть, – улыбнулся он.

– Однако вы сделали именно это.

– Вздор. Я дал вам возможность рискнуть. Без этого нет награды.

Пиппа скептически глянула на стол:

– Я совершенно уверена, что не получу награды ни в коем случае.

– Кто знает? Некоторым улыбается Леди Удача.

– Так она леди?

– Да, это имеет отношение к ее очень переменчивому характеру.

– Я оскорблена. Потому что ни в коем случае не могу считаться изменчивой. И всегда держу данное мной слово.

Она бросила кости, а в мозгу Кросса промелькнуло воспоминание.

«Не люблю нечестности».

– Два и четыре, – объявила она. – Всего шесть. Что теперь?

Он снова протянул ей кости:

– Бросаете снова.

– Я не выиграла?

– Но и не проиграли, если это послужит утешением.

Пиппа бросила еще три раза.

Десять, двенадцать и восемь.

– Что заставляет людей совершать подобные глупости? – наморщив носик, спросила она.

Кросс рассмеялся.

В «Ангеле» наблюдатели могут делать ставки на все, связанное с игрой. Исход отдельного броска – будет ли результат выше или ниже последнего – точная комбинация точек на костях. Когда кто-то за столом выигрывает при каждом броске, игра становится очень волнующей.

– Ну что же, если вы настаиваете, – недоверчиво пробормотала Филиппа, бросив кости. Выпало три и шесть.

– О! – вскрикнула она. – Девять! Я выиграла! Видите! Удача на моей стороне.

Она улыбалась. Щеки раскраснелись от возбуждения.

– Теперь вам ясно, почему мужчины так наслаждаются игрой? – спросил Кросс.

Пиппа, смеясь, захлопала в ладоши.

– Полагаю, что так. И теперь я получу ответ на вопрос!

– Получите, – согласился он в надежде, что она будет расспрашивать исключительно о клубе.

– Кто были те женщины в переулке?

Кросс потянулся к костям:

– Члены клуба.

– «Ангела»? – почти взвизгнула она, забирая у него кости. – Я думала, это мужской клуб.

– Не совсем так. Строго говоря, мы находимся не в «Ангеле».

– Как это? – удивилась она,

– Это другой вопрос.

Кросс кивком показал на ее руку:

– Наверху идет более сложная игра, но мы будем придерживаться прежних правил. Выигрывает девятка.

Она снова бросила кости. Шесть и три.

– Я опять выиграла, – проворковала Пиппа, широко улыбаясь.

Он невольно ответил тем же и, покачав головой, взял кости.

– Где же мы?

– У этой половины нет названия. Мы упоминаем о ней как о Другой стороне. Это для дам.

– Каких дам?

Он отдал ей кости.

Пиппа выбросила пять, потом десять, потом девять.

– Ура!!! Вы не думали, что я выиграю!

– Признаюсь, не думал.

– Какие дамы? – допрашивала она.

– Я не могу вам ответить. Достаточно сказать, что они желают остаться неизвестными. И у них свои приключения.

Пиппа кивнула.

– Будет больно? – выпалила она, помолчав.

Кросс едва не поперхнулся.

Она посчитала, что он не так понял.

– То есть я знаю, что, вероятно, меня ждет боль. Но ему тоже будет больно?

«Нет. Нет. Он найдет наслаждение, которого никогда не знал раньше. Как нашла бы и ты, если бы от меня что-то зависело».

Но вслух он этого не сказал.

– Нет.

В ее глазах блеснуло облегчение:

– Хорошо. Я боялась, что не сумею все сделать, как полагается.

Кросс решительно тряхнул головой:

– Думаю, вам нетрудно будет быстро всему обучиться.

– Помогает знание анатомии, – улыбнулась она.

Кросс не хотел думать о знании анатомии в подобном контексте. Не хотел представлять, как она воспользуется прямыми честными словами, чтобы наставить мужа. Чтобы учиться вместе с ним.

Кросс закрыл глаза, чтобы не видеть, как она произносит эти слова.

– Может, Каслтон и глупец, но не идиот. Вам не стоит беспокоиться, что он не поймет механизма действий.

– Вам не следует называть его глупцом.

– Почему нет? Он не мой нареченный.

Кросс поднял кости и предложил ей. Когда она потянулась к ним, он не мог устоять, чтобы не сжать ее пальцы. Не мог устоять, чтобы не сказать – очень тихо:

– Пиппа.

Она немедленно подняла глаза:

– Да?

– Если он причинит вам боль…

Кросс осекся, ненавидя себя, потому что ее глаза широко открылись.

– Да?

«Если он причинит тебе боль, оставь его».

«Если он причинит тебе боль, я убью его».

– Если он причинит вам боль… значит, делает это неправильно.

Это все, что он смог сказать.

И отпустил ее руку.

– Бросайте кости.

Четыре и три.

– О, – расстроилась она, – я проиграла.

– Одним днем меньше для ваших исследований. Остается девять.

– Целый день? – ахнула она. – За один неудачный бросок?!

– Зато теперь вы знаете, что чувствует человек, который выиграл или проиграл. Что сильнее действует? Риск или награда?

Она задумалась.

– Начинаю понимать.

– Что именно?

– Почему мужчины делают это. Почему остаются. Почему проигрывают.

– Почему?

– Потому что выигрыш – это великолепно.

Кросс на мгновение закрыл глаза. Потому что ее слова соблазняли его показать ей, насколько более острые ощущения он может заставить ее испытывать без помощи холодных костей.

– Желаете продолжать?

«Скажи «нет». Вставай и вернись домой, Пиппа. Это место, эта игра, этот момент… все это не для тебя.

Филиппа задумалась, нервно кусая нижнюю губу, и это движение так заворожило его, что, когда она наконец выпустила слегка припухшую плоть и сказала «да», он забыл вопрос.

Когда он не сразу отдал ей кости, она протянула руку:

– Я бы хотела бросить еще раз, если не возражаете.

Кросс возражал. Но уронил кости ей в ладонь, и она размашисто швырнула их на зеленое сукно.

– Восемь дней.

Пиппа досадливо нахмурилась при виде четверки и тройки.

– Еще раз.

Кросс вручил ей кости.

Она бросила.

– Семь дней.

В ее глазах промелькнуло подозрение:

– Что-то с этими костями не так.

Кросс взял кубики слоновой кости и подал на ладони.

– Соблазн – не всегда приятная вещь.

– Очень приятная, когда кто-то готовится соблазнить чужую жену.

Он почти забыл ее цель. Боже, он не хочет учить ее соблазнять другого мужчину.

«Он хочет научить ее соблазнять его».

Хочет научить, как позволить ему соблазнить ее.

Пиппа взяла кости:

– Еще разок.

Кросс вскинул брови:

– Если бы нам давали шестипенсовик каждый раз, когда эти слова звучат под нашей крышей, мы разбогатели бы.

Пиппа выкинула восьмерку и пожала плечами:

– Вы и так богаты.

Кросс улыбнулся и отдал ей кости.

– Значит, стал бы еще богаче.

Она выкинула одинннадцать. Потом две четверки. И на третий раз возликовала:

– А-ха! Шесть и три! Снова!

Повернулась к нему. В глазах мелькнул знакомый хмельной восторг выигрыша. Кросс видел его бесчисленное количество раз в глазах бесчисленного количества игроков. И никогда не уставал наслаждаться им. Этот взгляд означал одну неоспоримую правду: по крайней мере на одну ночь игрок полностью принадлежал «Ангелу». Но сейчас Кросс не был удовлетворен. Потому что горел желанием.

Желанием увидеть тот же самый восторг, но не от игры в кости.

«Когда она выиграет его…»

Пиппа потянулась к ридикюлю.

– Я вела список вопросов, касающихся исследования.

Ну, разумеется. Господу одному известно, какие экстравагантные вопросы она припасла.

Пиппа открыла небольшую книжицу и, покусывая нижнюю губу, перечитывала длинный текст. Кросс знал с острой интуицией того, кто видел в своей жизни немало удивительных пари, что она собирается спросить нечто возмутительное.

Он отвернулся от нее и от стола, подошел к маленькому буфету и вынул бутылку лучшего виски Чейза, к счастью хранившегося здесь для подобных случаев. Налив на два пальца янтарной жидкости, он оглянулся и увидел, как она пристально наблюдает за ним с бумагой в руках.

– Хотите выпить?

Пиппа покачала головой:

– Нет, спасибо. Я не могу.

Кросс насмешливо усмехнулся:

– Леди не пьют виски, не так ли?

Она ответила такой же улыбкой:

– Уверяю, ирония этой ситуации не ускользнула от меня.

Он отсалютовал ей бокалом и выпил виски одним длинным глотком, наслаждаясь обжигающим ощущением. И пытаясь отвлечься.

– Ваш вопрос.

Она ответила не сразу, и он вынудил себя взглянуть в ее сторону. Филиппа в упор смотрела на хрустальный стакан, который он сжимал в руке. Он со стуком поставил стакан на стол, и тихий звук вернул ее к действительности. Она наклонила голову и вновь сосредоточилась на маленьком журнале, который держала в руке.

Поскольку она не смотрела на него, Кросс мог спокойно разглядывать розовый румянец, заливавший ее щеки, пока она формулировала вопрос, который уж точно лишит его рассудка.

Боже, как ему нравилось видеть ее смущение!

– Полагаю, я начну с самого начала. Похоже, мне неизвестны самые основные принципы. То есть я понимаю, как бывает у собак, лошадей и… но люди… с ними все по-другому. И поэтому я хотела спросить…

Она осеклась, но тут же выпалила:

– Может, вы объясните мне, как пользоваться языком?

Слова прозвучали как удар, из тех, что наносит Темпл. И все случилось как на ринге: потребовалось несколько секунд, чтобы звон в ушах Кросса стих.

А когда все улеглось, оказалось, что она теряет терпение.

– Понимаю, что это как-то связано с поцелуями, – тихо добавила Пиппа. – И с чем-то еще, если верить Оливии, чего я бы не делала. Но я не знаю, что делать с языком, и если он поцелует меня.

Если он поцелует ее, Кросс с величайшим удовольствием его уничтожит.

Только сверхчеловеческим усилием воли он удержался от того, чтобы перепрыгнуть через стол, подхватить ее на руки, прижать к стене и взять тут же, на месте.

Он открыл рот, чтобы заговорить, не зная, что сейчас будет, но точно зная, что, если Пиппа скажет еще что-то такое же разумное, рассудительное, совершенно сумасшедшее, он не сможет перед ней устоять.

Прежде чем кто-то успел заговорить, в дверь постучали, и он был спасен.

«А может, погублен».

Так или иначе, спасена была Пиппа.

Оба посмотрели на дверь, сконфуженные и удивленные. Наконец Кросс пошел открывать, одновременно встав в проеме и загородив собой Пиппу.

За дверью оказался Чейз.

– В чем дело? – рявкнул Кросс.

Чейз, ухмыляясь, попытался заглянуть в комнату. Но Кросс не двинулся с места.

– Чейз, – предупредил он, разглядев злорадство в карих глазах Чейза.

– Что-то прячешь?

– Что ты хочешь?

– У тебя гость.

– Я все равно занят.

– Интригующе…

Чейз попытался снова заглянуть в комнату, и с губ Кросса сорвалась тихая, неразборчивая угроза.

– Ты только сейчас зарычал? Как примитивно.

Но Кросс не попался на удочку.

– Проблема? Прикажи кому-нибудь ее решить. Или реши сам.

– Поскольку проблема – это твоя… Лавиния, не уверен, что тебе понравится мое вмешательство.

«Лавиния…»

Он наверняка не так понял.

– Лавиния?

Сестра здесь.

«Этого не может быть. Она не станет так рисковать. Не станет рисковать детьми.

Ярость вспыхнула в нем. Жаркая и мгновенная.

– Мы что, стали пропускать в клуб всех женщин в Лондоне?

Чейз по-прежнему старался заглянуть в комнату.

– По-моему, это не меня нужно винить за наплыв аристократок. Она в твоем кабинете.

Кросс злобно выругался.

– Как не стыдно! В присутствии леди!

Закрыв дверь перед носом торжествующего Чейза, он повернулся к Пиппе.

Какое несчастье!

Она и его сестра под одной скандальной крышей, и во всем виноват он.

Будь оно все проклято!

Кросс терял контроль над ситуацией, и ему было плевать.

Пиппа подобралась ближе. Любопытство придало ей храбрости, и сейчас она стояла всего в нескольких футах от него. Двумя минутами раньше он перекрыл бы это расстояние и зацеловал ее до беспамятства.

Вмешательство Чейза было к лучшему для обоих.

«Возможно, он сумеет сделать так, чтобы это стало правдой».

Ему нужно поговорить с сестрой.

Немедленно.

– Я вернусь.

– Вы меня покидаете? – ахнула Филиппа.

– Ненадолго.

Она шагнула к нему:

– Но вы не ответили на мой вопрос.

«Благодарение богу за это».

Кросс отступил и потянулся к дверной ручке.

– Я вернусь, – повторил он. – Здесь вы в безопасности.

Приоткрыв дверь, он выглянул наружу. Что тут поделаешь? Лавинию нельзя оставлять одну в казино.

Но и Пиппе нельзя до конца доверять. Леди может устроить немалый хаос, если предоставить ее самой себе, здесь, на Другой стороне.

Господи, избави его от женщин!

Он считает ее собакой?

Пиппа обошла стол для хезеда, рассеянно собирая кости и подкидывая их на ладони.

Она почти ничего не слышала, но Кросс назвал имя.

И тогда ее кольнуло острое разочарование.

Он покинул ее ради другой женщины. Лавинии. Женщины из сада.

И еще приказал ей остаться.

Пиппа поколебалась, повернувшись к столу и положив руки на изящно вырезанный бортик, не дававший костям скатиться со стола. Она рассерженно бросила кости. Кубики ударились о бортик и остановились, но она даже не посмотрела в ту сторону.

Этот человек быстро поймет, что она никоим образом не похожа на собаку.

Нагнувшись над столом, Филиппа долго смотрела на зеленое поле с красно-белыми метками. Перед ее глазами все сливалось. Что теперь делать? Во всяком случае нечего стоять сложа руки и ждать в этой тесной комнатушке, когда за дверями кипит жизнь!

Не теперь, когда Кросс поспешил делать то, что делают негодяи с женщинами, по которым страдают.

А он, несомненно, страдал по этой Лавинии.

Настолько, что тайно встречался с ней на балу в честь помолвки Пиппы. Настолько, что легко забыл об уговоре с Пиппой.

Грудь неожиданно стеснило.

Пиппа кашлянула, выпрямилась и уставилась на закрытую дверь. И поднесла руку к груди, пытаясь облегчить тяжесть. Глубоко вздохнула при мысли о Кроссе, почти бегущем по коридору игорного заведения в распростертые объятия своей дамы, которая, несомненно, поняла, что он – мужчина, достойный прощения, затмевающий всех остальных.

Она, скорее всего, красива, миниатюрна, с идеальной фигурой. Одна из тех, кто точно знает, что сказать в любой ситуации, и никогда не ляпнет какую-то глупость и не задаст неприличный вопрос.

Пиппа готова побиться об заклад, что его Лавиния не сможет назвать ни единой кости в теле человека.

Неудивительно, что Кросс ее обожает.

Стеснение в груди превратилось в боль, и рука Пиппы замерла.

О господи, это не физиологическое. Это эмоциональное!

Паника охватила ее. Нет!

Она перегнулась над столом, крепко зажмурилась и прерывисто вздохнула. Нельзя позволить себе так распускаться. Никаких эмоций. Она пришла сюда в интересах науки. Во имя исследований.

Пиппа открыла глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, и увидела брошенные чуть раньше кости.

Шестерка и тройка.

Она снова выиграла.

Шестерка и тройка.

Ее охватило ужасное подозрение.

Она взяла кости. Снова бросила. Шестерка и тройка.

Внимательно осмотрела их. Снова бросила.

Шестерка и тройка.

А если бросить один кубик?

Тройка.

Тройка.

Тройка.

И тут ее осенило.

Кость была утяжелена.

Кости специально утяжелили.

Она не выиграла.

Кросс позволил ей выиграть.

Он с самого начала направлял игру.

Нет такой вещи, как удача.

Кросс лгал ей.

И подсовывал ей заведомо фальшивые кости. Недаром она столько раз проигрывала. Он вознамерился разрушить все ее планы, исследования, отнять последние несколько дней, последние недели свободы, прежде чем она станет графиней Каслтон.

Он украл у нее время!

Хуже того, украл у нее время и покинул, чтобы встретиться с другой.

Пиппа выпрямилась и зло уставилась на дверь, из которой он вышел.

– Ну уж нет, – сказала она пустой комнате. – Так не пойдет.

Она направилась к двери и обнаружила, что ее заперли.

Пиппа тихо охнула, шокированная и негодующая, и снова дернула за ручку в полной уверенности, что ошиблась. Он не мог запереть ее в казино.

После того как обманул.

Это невозможно.

После нескольких попыток Пиппа была уверена в двух вещах: во-первых, Кросс действительно запер ее. И во-вторых, он явно безумен.

Присев на корточки, она посмотрела в замочную скважину.

Когда никто не прошел по коридору и никто не появился в двери, она встала и принялась мерить шагами комнату.

У нее только один выход – попытаться отпереть замок. Не то чтобы Пиппа раньше делала что-то подобное, но читала о способах в статьях и романах. И вообще, если маленькие дети способны на такое, насколько сложным это может быть?

Заведя руки за голову, она вынула шпильку, снова присела на корточки, сунула в замок маленькую полоску металла и стала ею вертеть во всех направлениях.

Ничего не выходило. По истечении некоторого времени, окончательно придя в бешенство, Пиппа встала и вернула шпильку на законное место.

И тут на глаза ей попалась огромная картина. Вне всякого сомнения, изображенные на ней молодые люди без труда открыли бы дверь. Вне всякого сомнения, у них имеется с полдюжины способов сбежать из этой комнатушки.

«Вроде потайного хода».

При этой мысли Пиппа немедленно вскочила и стала обшаривать обитую шелком стену в поисках потайной двери. У нее ушло несколько минут на то, чтобы проверить каждый дюйм стены, от одной стороны картины до другой. Никакого потайного хода. Если только он не в самой картине.

Пиппа оглядела картину.

Если только…

Схватившись за массивную раму, она потянула, и картина отошла в комнату, открыв широкий, темный коридор.

– Триумф! – проворковала она, прежде чем взять канделябр с ближайшего стола и ступить в коридор, с грохотом закрыв за собой широкий проход.

Пиппа не смогла сдержать довольную улыбку. Кросс точно будет шокирован, когда откроет клетку и обнаружит, что птичка упорхнула.

И он заслуживает этого, негодяй?!

А Пиппа окажется там, куда приведет ее коридор.

Глава 10

Научный дневник леди Филиппы Марбери

За эти годы я изучила много образцов флоры и фауны и вывела одну истину: будь передо мной собаки или люди, братья и сестры всегда обнаруживают больше неоднородности, чем однородности. Стоит только взглянуть на Оливию и меня, чтобы увидеть доказательство.

Родители – настоящий розовый куст. Отпрыски – ветка белых цветов.

28 марта 1831 года.

За восемь дней до свадьбы

– Я пришла просить тебя оставить нас в покое.

Кросс стоял у запертой двери своего кабинета, по другую сторону которой делали ставки две сотни самых влиятельных в Британии людей. По пути сюда он придумал много всего, что сказать сестре, – все вариации на тему «Какого черта ты вздумала сюда прийти?»

Но не успел произнести ни слова. Сестра заговорила в ту минуту, как щелкнул замок, словно у нее не было ни малейшей заботы в мире, кроме желания высказать одно спокойное отчетливое предложение.

– Лавиния, – начал он, но она оборвала его. Взгляд серьезных карих глаз не дрогнул.

– Я здесь не для того, чтобы это обсуждать, – отрезала она. – Я пришла от Найта. Он отказался меня видеть. Из-за тебя.

– И прекрасно! – вспылил Кросс. – Тебе вообще не следовало ездить к нему. А если он знает, что для него лучше, больше никогда тебя не увидит.

Лавиния выглядела уставшей. Бледной, худой… явно не в себе. Под глазами темнели круги. Щеки запали, словно она несколько недель не ела и не спала. Похоже, не только время похитило ясноглазую счастливую семнадцатилетнюю девочку, подменив ее этой стоической двадцатичетырехлетней женщиной, которая казалась на много лет старше и на десятилетия мудрее. Слишком мудрой.

Лавиния не отступала:

– Это тебя не касается.

– Конечно, касается. Ты моя сестра.

– Думаешь, если произнес эти слова, они окажутся правдой?

Кросс шагнул к ней, поколебавшись, когда она отстранилась и схватилась за край столешницы, словно черпая силы в большом прямоугольнике черного дерева.

– Но это и есть правда.

Ее губы скривились в горькой усмешке:

– В твоих устах все звучит так легко! Словно ты не сделал ничего дурного, словно от нас ожидают, что мы сделаем вид, будто все хорошо и ничего не изменилось. Словно нам следует заколоть жирного тельца и принять тебя с распростертыми объятиями, как блудного сына.

Слова больно обожгли. Хотя Кросс напомнил себе, что Лавиния была совсем юной, когда умер Бейн. Семнадцатилетняя, едва начавшая выезжать девушка слишком сосредоточилась на собственной боли и собственной трагедии, чтобы увидеть правду. Понять, что у Кросса не было иного выбора, кроме как уйти из семьи.

Понять, что его вынудили так поступить.

Понять, что его никогда бы не простили. Что в глазах родителей он никогда не был достаточно хорош. Достаточно силен. Достоин фамилии Бейн.

Не только в их глазах. В его собственных.

Кросс не поправил ее. Не сказал ей. Вместо этого всем сердцем ощутил горечь ее слов. Потому что заслуживал их. По-прежнему.

И всегда будет заслуживать.

Не дождавшись ответа, сестра добавила:

– Я пришла сказать: какую бы сделку ты ни заключил с мистером Найтом, о чем бы ни договорился – мне это не нужно. Я хочу, чтобы ты все отменил. Я несу ответственность за семью.

– Тебе не следует нести эту ответственность, – рассердился Кросс. – У тебя есть муж. Это его долг. Его роль. Это он должен был защищать будущее детей. Репутацию жены.

Карие глаза гневно блеснули.

– И опять это не твое дело.

– Мое, если тебе требуется защита, а он не может ее обеспечить.

– Теперь ты разыгрываешь эксперта в деле защиты семьи? Идеального старшего брата? После семи лет полного забвения? После семи лет полного самоустранения? Где ты был, когда меня выдавали за Данблейда?

Он откладывал в памяти выпавшие карты в каком-то казино, делая вид, будто не знает, где его сестра. Что делает. За кого выходит замуж. Почему. Какая ирония в том, что казино, скорее всего, принадлежало Найту!

– Лавиния, – попытался объяснить Кросс, – столько всего случилось, когда умер Бейн. Ты ведь многого не знаешь.

Она презрительно прищурилась:

– По-прежнему считаешь меня маленькой девочкой? Думаешь, я чего-то не знаю? Думаешь, не помню ту ночь? Нужно ли напоминать, что я была там. Не ты. Я. Это я отмечена шрамами в память о случившемся. Отмечена по сей день. И это ты был главным действующим лицом в тот вечер.

Лавиния переступила с ноги на ногу, и он заметил мелькнувшую на лице гримаску боли, когда она оперлась на красивую резную трость.

Кросс подошел к стулу, снял с него стопку книг:

– Пожалуйста, сядь,

Она застыла на мгновение. А когда заговорила, слова зазвенели льдинками:

– Я вполне могу постоять. Пусть и хромая, но я не калека.

Черт бы все это побрал! Неужели он ничего не способен сделать как следует?

– Я никогда не имел в виду… конечно, ты можешь стоять. Я просто подумал, что тебе будет удобнее…

– Я не прошу тебя заботиться о моих удобствах или облегчать мне жизнь. Я требую, чтобы ты держался от меня подальше. И пришла сказать тебе именно это. Я не позволю тебе договариваться с Найтом за моей спиной.

Гнев мешался в нем с досадой:

– Боюсь, что решение принимать не тебе. Я не позволю, чтобы ты принесла себя в жертву Найту. Если, конечно, это зависит от меня.

– Ты не имеешь права вмешиваться.

– Имею полное право. Нравится тебе или нет – это мой мир, и ты моя сестра.

Кросс помедлил, подбирая слова. Не желая говорить их, но зная, что обязан.

– Найт воюет с тобой, желая досадить мне.

Лавиния свела брови:

– Прости. Не поняла.

В этот момент Кросс ненавидел себя почти так же сильно, как ненавидел выражение ее глаз: подозрительность и недоверие.

– Ему нужен я, Лавиния. Не ты. Не Данблейд. Диггер знает, что угроза тебе – самый быстрый способ добиться желаемого от меня.

– Почему он так считает? – фыркнула Лавиния. – Ты в жизни о нас не думал.

– Это неправда! – вскинулся Кросс.

Она снова переступила с ноги на ногу. И он не мог удержаться, чтобы снова не взглянуть на ее трость. Ему хотелось увидеть ее ногу. Кросс знал, что нога у нее болит. И хорошо заплатил докторам, чтобы те объяснили ему суть увечья, которое она получила семь лет назад, и ее нынешнее состояние.

– Лавиния, – начал он, – пожалуйста, сядь. Мы это обсудим.

Она не села.

– Мы страдаем из-за тебя.

Сестре неважно, что они страдали из-за слабоволия ее мужа. Будь Кросс не Кроссом… не имей он в прошлом отрицательного опыта отношений с Найтом… все были бы в безопасности.

– Он угрожает тебе, чтобы добраться до меня. Это ты держись от него подальше. Я справлюсь с ним. Мне нужно четыре дня.

– Чего он хочет?

«Мой титул. Мое имя. Наследие твоих детей!»

– Это неважно.

– Конечно, важно.

– Нет. Неважно, потому что он этого не получит. И тебя тоже не получит.

Что-то блеснуло в карих глазах Лавинии, что-то близкое к ненависти. Она грустно рассмеялась:

– Полагаю, мне не стоит удивляться. В конце концов, моя боль – результат твоих поступков. Не так ли? Почему сейчас все должно быть по-другому?

Между ними воцарилось напряженное молчание. Слова словно протянули между ними нить. Тяжелые слова… их вес был знаком и невыносим, как и в ту ночь, семь лет назад.

«На его месте должен был быть ты…»

И пронзительные вопли матери.

«Если бы только на его месте был ты…»

И крики боли Лавинии, когда хирурги делали что могли, чтобы совместить поломанные кости, промыть раны и избавить юное хрупкое тело от лихорадки, пожиравшей ее. Угрожавшей молодой жизни.

Угрожавшей рассудку Кросса.

Он хотел сказать ей правду. Что в ту ночь он терзался угрызениями совести и страхом, что снова и снова жалел, что не сидел в том экипаже. Тогда Бейн остался бы дома. Сильный, спокойный, умный Бейн, который никогда бы их не покинул. Никогда не позволил бы ей выйти за Данблейда.

Что лучше бы погиб Кросс, и тогда все сложилось бы иначе.

Но слова не шли с языка.

Вместо этого Кросс сказал:

– Я все исправлю. Он больше никогда тебя не побеспокоит.

И снова этот смех, ненавидящий и оскорбленный, в котором звучало больше опытности, чем следовало:

– Пожалуйста, не надо. Ты слишком хорошо умеешь причинять неприятности и очень плох в их исправлении. Я не желаю, чтобы ты вмешивался в мою жизнь. Я сама с ним справлюсь.

– Он не примет тебя, – сообщил Кросс. – Это часть нашей сделки.

– Как ты посмел заключать с ним какие-то сделки за моей спиной?

Он покачал головой и сказал правду. Потому что устал ее замалчивать.

– Он сам пришел ко мне, Лавиния. И как бы ты ни хотела считать иначе, я не мог позволить ему ранить тебя. И никогда не позволю.

Должно быть, его слова подействовали, но он никогда не узнает правды, поскольку в этот момент послышался громкий стук с противоположной стороны большой картины, висевшей на стене его кабинета. Он знал, что там, так как знал, куда ведет потайной ход. И с такой же уверенностью знал, кто стоит в нескольких дюймах от его кабинета.

Подняв руку, чтобы заставить сестру замолчать, он обошел стол, схватился за край массивной позолоченной рамы и дернул, открывая потайной вход, а заодно и явив миру перепуганную Филиппу Марбери, которая вывалилась из прохода и едва успела схватиться за ближайший стол, перед тем как выпрямиться и обвести взглядом присутствующих.

Не растерявшись, она поправила очки и, пройдя мимо него, сказала:

– Добрый вечер, леди Данблейд.

И только потом окинула Кросса холодным голубым взглядом и торжествующе водрузила кости на край большого письменного стола.

– Вы, сэр, лгун и обманщик. И я не позволю себе приказывать, как призовой гончей!

Последовал момент общего потрясенного молчания, в течение которого челюсть Лавинии сама собой отпала, а Кросс задался вопросом: как получилось, что его спокойная, размеренная жизнь так бесповоротно вышла из-под контроля?

Его Лавиния оказалась Лавинией, баронессой Данблейд. Леди.

Удивительно, как общество игнорировало тех, кто стал жертвой несчастного случая. Леди Данблейд, конечно, не обходилась без помощи трости. Но теперь, когда она стояла в кабинете мистера Кросса, Пиппа гадала, как можно было не обращать внимания на леди. Если не брать в расчет увечье, она была высока и красива, с чудесными рыжими волосами и карими глазами, которыми Пиппа не могла не восхищаться.

Очевидно, не она одна восхищалась этими глазами. Очевидно, и мистер Кросс считал, что они достойны восхищения. Пиппе не стоило удивляться. В конце концов, мистер Кросс – повеса, пользующийся дурной славой, хотя с Пиппой вел себя безупречно. А леди Данблейд казалась почти невидимкой, ее так часто не замечали, что она могла приходить и уходить из «Ангела», не вызывая никакого скандала.

Но, очевидно, ее присутствие здесь, в кабинете Кросса, было скандальным. Хотя она стояла прямо и гордо. Как греческая богиня.

И почему бы ей не гордиться? Очевидно, она привлекла внимание самого могущественного в Лондоне мужчины.

«Пиппа на ее месте тоже гордилась бы.

Пиппа противилась той мысли и новой, весьма неприятной эмоции, охватившей ее. И даже повернулась, чтобы закрыть дверь потайного хода. Ей стоило догадаться, что Кросс выберет комнату, ведущую в его кабинет, – он не из тех людей, которые полагаются на случайные совпадения.

И не из тех людей, которые обрадуются тому, что она только что вывалилась из стены в его кабинет… и если подслушанному можно верить, ворвалась в очень личный разговор.

«Я никогда не позволю ему ранить тебя».

Даже сквозь стену она услышала его яростный тон. Клятвы. Леди явно ему небезразлична. Настолько, что он оставил Пиппу в запертой комнате и ушел к ней.

Ей не стоило расстраиваться. В конце концов, у них не отношения, а партнерство.

И нет времени для ревности. Нет для нее места. В науке ревности не бывает.

Вот только она ревнует.

Хотя не следовало бы. А вот злиться следовало. Он запачкал их договоренность, обманув ее утяжеленными костями и гнусной ложью. Да. Именно потому она в ярости ворвалась сюда, разве нет? Если она расстроена, то лишь по этой причине и никакой иной.

И уж не потому, что он оставил ее ради этой леди.

Ей вообще не стоит из-за этого расстраиваться.

И все же она расстроена именно по этой причине.

«Любопытно».

Как только потайной ход был закрыт, она снова повернулась к мистеру Кроссу и леди Данблейд. Заметила ярость на его лице и шок в ее глазах. И сказала первое, что пришло в голову:

– Простите, что прервала беседу.

– Мы закончили, – бросила леди. И, распрямив плечи, наконец вспомнила, где находится, и попятилась к двери.

– Я ухожу.

– Какого черта вы делали в этом коридоре? Я велел вам никуда не уходить из комнаты! – одновременно воскликнул мистер Кросс.

– Вы оставили меня в запертой комнате, ожидая, что я не попытаюсь сбежать? – раздраженно осведомилась Пиппа.

– Я хотел, чтобы вы оставались в безопасности.

– Но какая опасность могла мне грозить? – удивилась Пиппа.

– В темном потайном коридоре игорного заведения? Ну, конечно, какая уж тут опасность!

Она отступила:

– Сарказм вам не идет, мистер Кросс.

Кросс расстроенно покачал головой и повернулся к леди Данблейд, которая стояла у двери:

– Ты никуда не пойдешь.

Леди презрительно усмехнулась:

– Мы все выяснили. Я сказала все, что хотела. И больше мне здесь делать нечего.

Пиппа прижалась спиной к картине, скрывавшей потайной ход. Кросс направился к леди Данблейд.

– Лавиния, – взволнованно начал он. Но она повелительно подняла руку, словно запрещая ему говорить.

– Нет. Ты сделал выбор. Нельзя изменить прошлое.

– Я не прошлое хочу изменить, черт возьми, а будущее.

Лавиния взялась за ручку двери:

– Это не твое будущее, и не тебе на него влиять.

Пиппа наблюдала за ними, поворачивая голову из стороны в сторону, словно следила за партией в бадминтон. Вопросов с каждой секундой появлялось все больше. А ответов никто не давал. Что у них случилось в прошлом? Что происходит сейчас и что угрожает их будущему? Какова связь между ними?

В поисках ответов Пиппа заглянула Кроссу в глаза и увидела в них тоску.

Он любит эту женщину!

При этой неприятной мысли она оцепенела.

Лавиния нажала на ручку, и Кросс выругался.

– Черт побери, Лавиния! Здесь собралась половина Лондона. Если тебя увидят, твоя репутация будет погублена.

Леди Данблейд оглянулась:

– Разве я уже не на пути к этому?

«Что это означает?»

– Нет, если я смогу этому помешать. Я отвезу тебя домой.

Лавиния взглянула на Пиппу:

– И леди Филиппу?

Кросс повернулся к Пиппе. В глазах застыло удивление, словно он забыл о ее присутствии. Пиппа проигнорировала разочарование, поднявшееся в ней при этой мысли.

– Я отвезу домой вас обеих.

Пиппа покачала головой. Что бы ни случилось здесь с леди Данблейд, это не меняло планов Пиппы на сегодняшний вечер. Игнорируя тяжесть в груди, которая уже становилась привычной, она заявила:

– Я не собираюсь возвращаться домой.

Кросс потянулся к шнуру сонетки и дернул с большей, чем необходимо, силой.

– Я не заставлю тебя остаться, но и не позволю уничтожить себя. Тебя проводят домой.

– Ты снова поручаешь меня чужим заботам, – с горечью бросила баронесса.

Кросс побелел. Комната вдруг стала слишком маленькой, и Пиппа была здесь не на месте. Что-то тесно связывало этих двоих, судя по тому, как они смотрели друг на друга. Ни один не желал отступить и отвернуться. И они оба стояли, выпрямившись, и отказывались двинуться с места.

Нет сомнений в том, что у них общее прошлое. Нет сомнений в том, что они знакомы много лет.

Нет сомнений в том, что одно время они любили друг друга.

«Возможно, все еще любят».

От этой мысли захотелось заползти обратно за картину и отыскать выход из клуба.

Пиппа повернулась, чтобы так и поступить, и снова потянула за тяжелую раму, предпочитая пустую запертую комнату для игры в хезед этому.

Но на этот раз, когда картина отодвинулась, в коридоре стоял мужчина. Гигант с коричневой кожей, казалось, так же удивился, увидев Пиппу, как удивилась она сама.

Они несколько секунд не сводили друг с друга глаз, прежде чем она выпалила:

– Простите, я бы хотела пройти.

Гигант нахмурился и озадаченно глянул на Кросса. Тот, грязно выругавшись, отрезал:

– Она никуда не идет.

Пиппа оглянулась:

– Со мной все будет в порядке.

– И куда вы собрались? – серьезно спросил он.

Она сама точно не знала.

– В…

Пиппа показала на тьму за гигантом, загородившим выход.

– В стену, – докончила она.

Кросс проигнорировал ее.

– Отвези леди Данблейд домой, – велел он великану. – И постарайся, чтобы ее не видели.

Пиппа задрала голову, чтобы взглянуть на гиганта. Такого огромного человека она еще не видела. Трудно представить, что он способен незаметно проводить леди из игорного заведения. Но мистер Кросс был легендарным распутником и, вероятно, не впервые просил его делать именно это.

– Я не пойду с ним, – твердо заявила леди Данблейд.

– У тебя нет выбора. Если только не предпочитаешь, чтобы я тебя отвез.

Пиппа поняла, что идея ей не нравится, но промолчала.

– Откуда я знаю, что ему можно доверять?

Кросс воздел глаза к потолку, после чего глянул на леди:

– Да, ты не знаешь. Но мне кажется, ты весьма произвольно выбираешь кому доверять, а кому нет. Почему бы не отнести его в список тех, кому можно довериться?

Эти двое снова уставились друг на друга. Что сейчас будет? Пиппа не удивилась бы, если бы леди Данблейд распахнула двери и гордо прошествовала бы в главный зал казино, назло ему.

Что Кросс ей сделал?

Что она ему сделала?

После долгого молчания Пиппа не выдержала:

– Леди Данблейд!

Баронесса встретилась с ней взглядом. Пиппа попыталась вспомнить, разговаривали ли они хоть раз в жизни. Вряд ли. Сейчас она была уверена, что в противном случае запомнила бы гордую кареглазую огненноволосую воительницу.

– Что?

– Как бы там ни было, – осторожно заметила Пиппа, – это не стоит вашей репутации.

Слова пронеслись по комнате, и Пиппе на секунду показалось, что баронесса не отреагирует. Но она тяжело оперлась на трость и пересекла комнату, чтобы позволить гиганту помочь ей ступить в темный коридор.

Оказавшись там, леди Данблейд повернулась и встретила взгляд Пиппы.

– То же самое я могла бы сказать вам. Вы пойдете со мной?

Вопрос повис в воздухе, и Пиппа каким-то образом поняла, что ответ будет значить больше, чем все ее поступки сегодня вечером. Она знала, что «да» навсегда лишит ее общества мистера Кросса. А «нет» задержит здесь ее чересчур надолго.

Гораздо дольше, чем она планировала.

Пиппа глянула на Кросса. Их взгляды скрестились. Его – непроницаемый и имеющий силу участить ее дыхание и сотворить хаос внутри. Она покачала головой, не в силах отвести глаза:

– Нет. Я хочу остаться.

Кросс не пошевелился.

– Не знаю, почему вы здесь, леди Филиппа, – заговорила леди Данблейд, – но могу сказать вот что: что бы ни обещал вам этот человек, что бы вы ни надеялись приобрести от знакомства с ним, не рассчитывайте, что получите это.

Филиппа не знала, как отреагировать. Но ей и не пришлось отвечать.

– На кону стоит ваша репутация.

– Я очень осторожна, – заверила Филиппа.

Рыжая бровь баронессы недоверчиво поднялась, и в глазах мелькнуло что-то знакомое, исчезнувшее прежде, чем Пиппа смогла это распознать.

– Позаботьтесь, чтобы так было и впредь.

Баронесса исчезла во мраке потайного хода. Гигант последовал за ней. Пиппа смотрела им вслед, пока свет фонаря гиганта не растаял за углом, прежде чем снова задвинула картину и обернулась к Кроссу.

Он стоял на другом конце комнаты. Руки сложены на груди. Глаза опущены.

Он выглядел уставшим. Плечи обреченно согнуты, и даже Пиппа, которая никогда не могла разгадать эмоций окружающих, поняла, что Кросс ранен в битве, которая велась в этой комнате.

Не в силах удержаться, она пошла к нему, задев юбками прислоненные к стене большие счеты, и этот звук вывел его из задумчивости.

Он поднял голову и взглядом остановил ее:

– Вам следовало уехать с ней.

Пиппа покачала головой. Слова застряли в горле:

– Вы обещали помочь мне.

– А если бы я сказал, что желаю разорвать наше соглашение?

Она вымучила улыбку, хотя ей было не до веселья:

– Желание не взаимно.

Его глаза потемнели.

– Но будет взаимным.

– Кто она? – не смогла удержаться Пиппа.

Вопрос словно вывел его из транса. Кросс отвел глаза, обошел стол, так, чтобы между ними оказалась массивная столешница, и стал возиться с бумагами.

– Вы знаете, кто она.

– Я знаю, что она баронесса Данблейд. Кто она вам?

– Не важно.

– Наоборот, похоже, это очень важно.

– Для вас это не должно играть роли.

Неприятно даже думать о том, какую огромную роль это играет.

Филиппа помедлила. Жаль, что он ей ничего не скажет. А ее просьбы тщетны… и все же она не в силах остановиться.

– Вы очень ее любите?

«Не отвечай. Я не хочу знать».

Вот только она хотела. Отчаянно.

Не дождавшись ответа, Пиппа добавила:

– Я спрашиваю только потому, что любопытно знать, почему ее визит побудил вас закрыть меня в комнате на неопределенное время.

– Не на неопределенное, – коротко ответил он.

Она встала на другом конце стола:

– Но не благодаря вам.

– Как вы нашли потайной ход?

– Вы удивитесь, узнав, каким помощником в достижении цели становится раздражение.

Уголок его губ дернулся.

– Полагаю, вы имеете в виду ваше заключение?

– И ваш обман, – добавила Пиппа.

Его взгляд упал на кости, которые она положила на край стола.

– Но это выигрышные кости.

– Думаете, я приветствую нечестность в выигрыше или проигрыше? Это все равно обман.

Кросс грустно рассмеялся:

– Конечно, вам все равно. Но это для вашего же блага.

– А семерки?

– Тоже утяжелены.

Пиппа кивнула:

– Та девятка, которую я выкинула в первый день? Пари. Позволившее вам отослать меня домой и взять клятву не приближаться к другим мужчинам?

Кросс налил себе стакан шотландского виски.

– Они тоже.

Пиппа снова кивнула:

– Я говорила вам, что терпеть не могу лжецов, мистер Кросс.

– А я говорил, что негодяи лгут. Пора бы вам это усвоить.

Этот человек выводил ее из себя.

– Если всякую ложь так легко распознать, как ваши дурацкие утяжеленные кости, думаю, я прекрасно проживу в этом мире.

– Я удивлен, что вы заметили.

– Возможно, другие ваши леди не заметили бы эпидемию шестерок и троек, – выпалила Пиппа, не в силах прикусить язык, – но я ученый и понимаю законы вероятности.

– Мои другие леди? – переспросил Кросс.

– Мисс Тассер… леди Данблейд… все, о которых вы мне лгали, – отрезала она, но, увидев произведенный ею эффект, не слишком обрадовалась.

– В любом случае я на них не похожа.

– Вы не похожи на любую женщину, которую я знал.

Слова больно укололи.

– Что это означает?

– Только то, что большинство женщин не раздражают меня так сильно.

– Как интересно! А я никогда не встречала мужчины, который настолько выводил бы меня из терпения.

Пиппа показала на картину:

– Вам не стоило запирать меня в той комнате.

Кросс осушил стакан и поставил на буфет.

– Уверяю, вы были там в полной безопасности.

Она не чувствовала, что находится в опасности, но не в этом дело.

– А если я боюсь замкнутых пространств?

Кросс мгновенно вскинул голову:

– Это так?

– Нет, но могла бы.

Пиппа поколебалась:

– Что, если бы начался пожар?

Его взгляд не дрогнул.

– Я бы вывел вас.

Она на секунду растерялась. А немного придя в себя, спросила:

– Через ваш потайной коридор?

– Да.

– А если бы огонь уже его уничтожил?

– Нашел бы способ добраться до вас.

– Я должна верить этому?

– Да.

Кросс говорил твердо и решительно.

– Почему?

– Потому что это правда.

Слова были еле слышны, и Пиппа сообразила, что, во-первых, оба оперлись о стол так, что расстояние между ними составило всего несколько дюймов.

И во-вторых – что она ему верит.

Кросс пришел бы за ней.

Она тяжело вздохнула:

– Вместо этого я пришла за вами.

Он слегка усмехнулся:

– Вы не знали, куда ведет коридор.

Все в нем: его глаза, его голос, запах сандала – соблазняли ее, и Пиппа была готова закрыть глаза и отдаться моменту. Броситься ему на шею.

– Я надеялась, что потайной ход приведет к чему-то волнующему, – прошептала она едва слышно.

«Приведет к тебе».

Кросс отпрянул так резко, словно она произнесла слова вслух.

Пиппа опомнилась.

– В таком случае мне жаль, что он привел вас сюда.

Она тоже выпрямилась и устремила взгляд на картину, через которую проникла сюда, картину, которую едва заметила в первые два раза, когда была в комнате, и которая теперь, казалось, поглощала пространство, занимая всю стену кабинета. Пять футов шириной и десять высотой, она была одновременно гротескной и прекрасной. Необыкновенной.

В центре была изображена женщина, укрытая белым полотном. Она спала на спине. Руки над головой. Светлые локоны падали на пол. Белая, идеально гладкая кожа. Единственный источник света, такой яркий, что было трудно разглядеть того, кто прятался в тени.

На одной стороне, чуть откинув красную бархатную гардину, в комнату заглядывала большая вороная лошадь с пугающими дикими глазами и широко открытым ртом, заполненным идеально белыми зубами. Животное, казалось, похотливо поглядывало на спящую женщину, словно могло проникнуть в ее сны, и просто выжидало, прежде чем напасть.

Но жеребцу приходилось подождать своей очереди. Поскольку на торсе женщины, на затемненном островке между грудью и бедром, сидела маленькая уродливая фигура: полуживотное, получеловек. Существо смотрело прямо с картины. Словно подстрекая заглянуть ему в глаза. Выражение лица гоблина казалось терпеливым и властным, словно он готовился ждать вечность, пока дама проснется. И намеревался сражаться до последней капли крови, чтобы ее удержать.

Это была самая привлекательная картина, которую Пиппа когда-либо видела. Скандальная и грешная.

Она подошла ближе.

– Эта картина… необыкновенна.

– Вам нравится? – удивился Кросс.

– Не думаю, чтобы она кому-то нравилась. Думаю, что она захватывает.

Ей хотелось протянуть руку и разбудить женщину. Предупредить ее о том, что, без сомнения, являлось началом ужасной смерти.

– Где вы ее нашли?

– Ею заплатили долг, – пояснил Кросс. Оглянувшись, Пиппа увидела, что он стоял совсем рядом, положив руку на столешницу и наблюдая, как она приближается к картине.

– Она очень велика.

Кросс наклонил голову:

– Мне картина понравилась настолько, что я простил весь долг.

Пиппа не удивилась тому, что его влечет к картине. К пороку в каждом мазке. К мраку истории, которую она рассказывала.

Пиппа снова стала рассматривать странное создание, сидевшее на спящей женщине.

– Что это? – спросила Пиппа, протягивая руку к человечку и боясь его коснуться.

– Это инкуб. Считалось, что демоны ночи приходят во мраке и вызывают кошмары у спящих. Демоны мужского пола, как этот, являются прекрасным женщинам.

Было что-то в его манере говорить, намек на…. воспоминание? Пиппа глянула на него.

– Почему она у вас висит?

Кросс больше не наблюдал за ней. Вместо этого он смотрел на стол. Взял оставленные ею кости, сжал в кулаке.

– Я не слишком много сплю, – сказал он, словно это был уместный ответ.

«Но почему?»

Пиппе хотелось спросить, но она мгновенно поняла, что Кросс не ответит.

– Не удивляюсь, учитывая, что вы почти весь день проводите в тени этой картины.

– К ней постепенно привыкаешь.

– Вот в этом я сомневаюсь, – заметила она. – Как часто вы пользуетесь тайным ходом?

– Мне он не особенно нужен.

– Может, мне пригодится? – улыбнулась Пиппа.

– Вы неверно им пользуетесь. Я услышал вас в ту минуту, когда вы подошли ближе.

– Неправда!

– Правда. Вы, возможно, удивитесь, узнав, что вы не слишком хорошо умеете подкрадываться, леди Филиппа.

– У меня не было причин предаваться подобным занятиям, мистер Кросс.

– До сегодняшнего дня, – усмехнулся он.

– Но само место просто требовало этого, не так ли?

– Согласен.

Он бросил кости на стол, и Пиппа сразу вспомнила о цели своего появления здесь.

– Итак. Если память мне не изменяет, вы должны мне ответы на три вопроса. Вернее, на четыре, если считать и тот, на который вы не ответили.

Молчание стало таким напряженным, что Пиппа не могла не поднять на Кросса глаза. Он ждал ее.

– Все кости были фальшивыми. Я ничего вам не должен.

– Наоборот, должны, и много. Я доверяла вам, считая, что вы не лжете.

– Это ваша ошибка, не моя.

– И вы не стыдитесь того, что обманывали?

– Я стыжусь, что меня поймали.

– Вы меня недооценили, – процедила Филиппа.

– Похоже, что так. Но больше я этой ошибки не совершу. Просто возможности не будет.

– Вы отказываетесь от данного слова?

– Отказываюсь, – согласился Кросс. – Я хочу, чтобы вас здесь не было. Никогда. Тут вам не место.

Пиппа покачала головой:

– Вы сказали, что не передумаете.

– Я лгал.

Она была так шокирована, что сказала первое пришедшее в голову:

– Нет!

В глазах Кросса вспыхнуло удивление:

– Нет?

Пиппа покачала головой, шагнула к нему и остановилась примерно в футе:

– Нет.

Кросс снова поднял кости, и она услышала стук слоновой кости о слоновую кость, когда он встряхнул их на ладони.

– На каких основаниях вы отказываетесь?

– На тех, что вы должны мне.

– Собираетесь поставить меня перед судьей и присяжными? – насмешливо осведомился он.

– Мне это ни к чему, – ответила Пиппа и выбросила свой главный, самый сильный козырь. – Достаточно поставить вас перед моим зятем.

Глаза Кросса слегка расширились, как раз настолько, чтобы она заметила, прежде чем он перекрыл расстояние между ними и сказал:

– Прекрасная мысль. Давайте расскажем Борну все. Как считаете, он заставит меня выполнять наше соглашение?

Но ее не запугаешь!

– Нет, думаю, он убьет вас за то, что вообще согласились на все это. Особенно когда обнаружит, что при этом присутствовала леди ночи.

Что-то вспыхнуло в серьезных серых глазах. Раздражение… и восхищение? Как бы там ни было, выражение промелькнуло и исчезло, погасло, как фонарь в одном из его странных темных коридоров.

– Хорошо сыграно, леди Филиппа, – мягко сказал Кросс, и его слова скользнули по коже…

Он стоял так близко.

– С чего желаете начать?

Пиппа хотела начать с того места, где они кончили. Кросс не мог сбежать сейчас, когда они стояли напротив друг друга, в игорном заведении, в нескольких шагах от греха и невероятного скандала, если ее здесь обнаружат.

А между ними всего несколько дюймов.

Возбуждение пульсировало в ней. Обещая больше, чем Пиппа ожидала, когда оставила дом сегодня вечером.

– Я бы хотела начать с поцелуев.

Глава 11

Может, она и хотела начать с поцелуев, зато Кросс хотел закончить, бросив на стол Пиппу. Голую. Открытую его рукам, и губам, и телу, как сельское лето.

И в этом была проблема.

Он не мог дать ей то, что она хотела. Поэтому отступил, благодарный за свои длинные ноги и твердые края стола за ним, дававшие опору.

– Не думаю, что Борн одобрит, если я начну наставлять вас в…

Последнее слово так трудно выговорить. Но у леди этой проблемы не было.

– В поцелуях.

Кажется, Кросс должен быть счастлив, что она не спросила о другой вещи, на которую ссылалась без труда.

– Да.

Пиппа наклонила голову, и Кросс невольно засмотрелся на контуры ее длинной шеи. На мягкую белую кожу.

– Не думаю, что Борн будет возражать. Мало того, думаю, он будет счастлив, оттого что я спросила именно вас.

Кросс рассмеялся, если можно назвать смехом громкое «ха».

– Мне кажется, вы жестоко ошибаетесь.

Борн убил бы его голыми руками за то, что коснулся ее. Не то чтобы оно того не стоило.

«Оно того стоило».

Он точно это знал.

Пиппа покачала головой.

– Нет, думаю, я права, – сказала она скорее себе, чем ему, после чего долго обдумывала вопрос.

Кросс никогда не видел женщины, которая так тщательно все обдумывает. Он мог часами наблюдать за размышляющей Пиппой. Днями.

Абсурдная мысль поразила его.

Наблюдать, как она думает? Да что это с ним такое стряслось?

У него не было времени найти ответ, потому что в ее взгляде, частично скрытом стеклами очков, что-то изменилось, когда она снова сосредоточилась на нем.

– Не думаю, что дело вообще в Борне.

Не в Борне. Но это ей знать необязательно.

– Борн – одна из многих причин, по которой я ничего вам не скажу,

Пиппа глянула на свои сцепленные руки и когда заговорила, ее тон ему не понравился.

– Понимаю.

Она покачала головой, и Кросс невольно залюбовался ее светло-желтыми волосами, цвета кукурузных рылец, сиявших в свете свечей.

Ему не стоило спрашивать. Это не имело значения.

– Что именно понимаете?

Пиппа говорила с собой. Тихо, не поднимая глаз.

– Мне никогда не приходило в голову, хотя должно было. Желание – часть всего этого.

Желание… о да. Огромная часть.

Пиппа глянула на него, и он увидел: отчасти неуверенность, отчасти смирение, отчасти… черт бы ее побрал – печаль. И все, что в нем было, все, чем он был, вопило, требуя приблизиться ней.

Господи боже!

Кросс попытался отойти, но тяжелый стол, в котором он находил опору всего несколько секунд назад, теперь не давал двигаться дальше.

Большие голубые глаза повлажнели.

– Скажите, мистер Кросс, по-вашему, я могу убедить его коснуться меня?

Он не мог вымолвить ни слова. Не из-за интонации. Из-за почти незаметного ударения на слове «его», означавшего кого-то другого. Означавшего Каслтона.

Означавшего, что она надеялась, что Кросс коснется ее.

«Она была олицетворением соблазна. Она была пыткой».

Все, что требовалось сделать, – протянуть руку. И Пиппа будет принадлежать ему. Никто не узнает. Всего один раз. Один глоток – и он отошлет ее к мужу. К свадьбе.

К ее жизни.

Нет!

Филиппа неприкосновенна. Неприкосновенна, как все те женщины, которых он знал последние шесть лет. Даже более неприкосновенна.

Бесконечно более неприкосновенна.

Он шевелил губами, пытаясь найти слова, ненавидя тот факт, что она лишила его дара речи. Если бы партнеры могли видеть его сейчас. Умного, проницательного Кросса, которого уложила на лопатки эта странная, очкастая, прекрасная женщина.

Слова все не шли с языка, так что оставалось сказать одно:

– Пиппа…

Горячий румянец залил ее щеки. Коварный, великолепный румянец. Тот, который более молодой и беспечный Кросс посчитал бы приглашением. Такого рода, которое вполне можно принять.

Но Пиппа глянула на свои руки, раскинула их, не зная, как эти кривоватые кончики пальцев соблазняли его.

– Простите. Это было абсолютно… это было… то есть…

Она вздохнула. Плечи опустились под почти невыносимым грузом. Наконец Пиппа подняла глаза и просто сказала:

– Мне не следовало этого говорить.

«Не спрашивай. Ты не хочешь этого знать».

Только он хотел. Отчаянно.

– Что вы под этим подразумеваете?

– Я бы предпочла не говорить.

Кросс усмехнулся.

Даже сейчас, когда она, вне всякого сомнения, хотела это сделать, все равно не соглашалась лгать.

– И все же я хотел бы знать.

Пиппа по-прежнему обращалась к своим рукам.

– Просто… с тех пор как мы встретились, я была довольно… увлечена…

«Тобой».

«Скажи это», – мысленно попросил Кросс, не вполне уверенный, что станет делать, если она действительно скажет, но готовый к испытанию.

Пиппа перевела дыхание:

– Вашими костями.

Скажет ли она когда-нибудь то, что от нее ожидают?

– Моими костями?

Она кивнула:

– Да. Но мышцами и сухожилиями тоже. Предплечьями, бедрами. И еще раньше, когда наблюдала, как вы пьете виски, – вашими руками.

Кроссу много раз в жизни делали нескромные предложения. С тех пор он блестяще научился отказывать женщинам. Но еще никто не восхищался его костями.

Это была самая странная и чувственная исповедь, которую он когда-либо слышал. И понятия не имел, как отвечать.

Но ему и не пришлось отвечать, потому что Пиппа продолжала.

– Я не могу перестать о них думать, – вздохнула она. В голосе слышалось столько отчаяния и униженности, что Кросс вздрогнул.

– Не могу перестать думать о том, как бы их коснуться. О том, как они… касаются меня.

Помоги ему, господи. Он думает о том же.

Ему не стоило спрашивать. Не стоило.

Но если бы сам король ворвался в комнату, все равно не смог бы его остановить.

– Касаются вас… где?

Ее голова вскинулась так быстро, что наверняка макушка ударилась бы в его подбородок, стой она чуть ближе. Если бы она стояла так близко, как ему хотелось. Он шокировал ее.

– Простите?

– Это простой вопрос, Пиппа, – ответил Кросс, крепче опираясь на стол, пораженный собственной способностью казаться спокойным, хотя сердце лихорадочно билось, а пальцы так и зудели от желания дотронуться до нее.

– Где, по-вашему, вам приятен контакт с моими костями?

Пиппа приоткрыла рот от удивления, а Кросс скрестил руки на груди. Ее взгляд следовал за его движением. Руки сжимали бицепсы, силясь сдержаться и не обнимать ее, до тех пор пока они оба не задохнутся.

– Ваши руки, – прошептала она.

– Что с моими руками?

– Я все гадаю, какое ощущение они вызовут на…

Пиппа сглотнула, и это привлекло его внимание к ее горлу, где, вне всякого сомнения, бешено бился пульс. Поэтому Кросс не расслышал, как она договорила, что, возможно, было лучше для обоих.

– На моей коже.

«Кожа». Это слово от него не ускользнуло. Кросс живо представил бледную прелестную плоть, жаркие изгибы и мягкие бугорки… и все это принадлежит ему. Она будет бархатом и шелком, и чего бы он ни касался, она станет отвечать. Кросс представил звуки, которые Пиппа будет издавать, как будет стонать, когда он проведет ладонью по ее торсу, как будет смеяться, когда он обязательно найдет чувствительное местечко для щекотки.

Пиппа завороженно смотрела на его левую руку, и Кросс точно знал, что, если потянется к ней, она позволит ему делать все, что он пожелает.

Все.

Но он не шевельнулся:

– Где именно, Пиппа?

Ей, разумеется, не следовало говорить ему. И бежать из этой комнаты со всех ног. Вне всякого сомнения, в главном зале казино безопаснее, чем здесь, с ним. Но она не собиралась с ним откровенничать.

– Мои руки, – начала она, широко их раскинув. – М-мои щеки… моя шея…

Сама не понимая этого, она обводила пальцами названные части тела, и с каждым словом желание Кросса росло. Ее пальцы скользили по стройной колонне шеи, по нежной коже груди, к краю выреза, где остановились, замерев на зеленой ткани.

Кроссу хотелось одним рывком разорвать платье, чтобы облегчить скольжение этих чудесных кривоватых пальцев. Он хотел видеть, как она коснется каждого дюйма своего тела, воображая, что это его пальцы.

Черт бы все это побрал!

Он хотел касаться ее.

Но нет.

– Что еще? – спросил он, шевельнув рукой и выведя ее из транса.

Пиппа встретила его взгляд. Глаза широко раскрыты, щеки порозовели.

– Я… – Она осеклась. Набрала в грудь воздуха: – Я бы хотела тоже вас коснуться.

Его самообладание держалось на ниточке. Тонкой. Последней. Он слишком близок к ней. Ему стоило бы отойти. На безопасное расстояние. Но вместо этого он спросил:

– Где?

Кросс знал, что слишком многого просит от нее, от этой невинной девушки, которая изучала тело человека, ничего о нем не зная. Но не мог удержаться. Он не мог получить ее. Но получит хотя бы это.

Даже если будет гореть за это в аду.

«Ад покажется блаженным местом по сравнению с той пыткой, что он терпит сейчас. Здесь».

– Где бы вы хотели коснуться меня? Пиппа? – снова спросил он после долгого молчания.

Пиппа покачала головой, и на секунду ему показалось, что она сейчас сдастся. Вернется домой.

Жаркое, смешанное с досадой разочарование охватило его.

И тут она сказала. Просто и отчетливо.

– Везде.

Кросс мигом обессилел, задохнулся и окончательно потерял самоконтроль. Не зная, что делать. Отчаянно желая ее.

Отчаянно пытаясь показать ей, что такое наслаждение. Хоть каким-то способом. Любым.

– Подойди сюда.

Он сам расслышал хриплые нотки в своем голосе, настойчивость и был потрясен, когда Пиппа поспешила подчиниться и остановилась почти в нескольких дюймах перед ним.

Ее платье было многослойным, а талия перетянута широким зеленым поясом.

– Расстегни его, – велел Кросс.

Боже, помоги ему! Она так и сделала, словно это было самой обычной в мире вещью.

Края платья разошлись, открыв более тонкую зеленую ткань.

– Сними его.

Она стянула верхнее платье, которое легло озерцом у ее ног, и задышала чаще.

Как и он.

– Снимай все.

Пиппа повернулась к нему спиной. Значит, говорит «нет». Проявляет силу там, где он проявил слабость.

Кросс порывисто протянул руки, но тут же замер, не смея дотронуться до нее, сорвать одежду и притянуть к себе.

Конечно, она откажется. Она леди. И ему нельзя находиться рядом с ней. Он – негодяй и мерзавец, и его следует выпороть за то, что он сделал. За то, чего потребовал.

Тяжелая зеленая шерсть ее платья лежала у его ног, и Кросс присел, чтобы поднять его, в отчаянии гладя ткань, словно ее кожу. Словно этого достаточно.

«Должно быть достаточно».

Он проклял себя, обещая себе и небу, что немедленно натянет на нее платье и отошлет домой. Но было слишком поздно.

К тяжелой ткани присоединилось все еще теплое от ее тела белье, задев его пальцы. Обжигая.

У него перехватило дыхание.

Кросс замер, зная: этот момент станет его гибелью.

Зная, что не должен поднимать глаз.

Зная, что не сможет остановиться.

Пиппа осталась в корсете, панталонах и чулках. Руки скрещены на груди, щеки пылают – румянец обещания, перед которым невозможно устоять.

Он упал на колени.

Пиппа поверить не могла, что сделала это.

Даже сейчас, стоя в этой чудесной порочной комнате, ощущая, как холодный ветерок овевает разгоряченную кожу, она не могла поверить, что разделась, просто потому что Кросс приказал это мрачным, суровым тоном, пославшим по телу странный трепет.

Ей стоит изучить этот трепет.

Позже.

Сейчас ее больше интересует стоящий перед ней на коленях мужчина. Сжатые руки лежат на красивых длинных бедрах, глаза пожирают ее тело.

– Вы сняли одежду, – глухо пробормотал он.

– Вы просили меня об этом, – ответила Пиппа, подталкивая очки на переносицу.

Кросс слегка улыбнулся и провел рукой по губам, медленно и вальяжно, словно готов был ее проглотить.

– Просил.

Трепет стал отчетливее.

Он смотрел на ее колени, и Пиппа вдруг вспомнила, что на ней простые чулки из кремовой шерсти, выбранные больше по соображениям тепла, чем…

Они, конечно, уродливы по сравнению с шелковыми, которые носят его женщины. У мисс Тассер наверняка есть чулки всех цветов, да еще и кружевные.

Пиппа всегда старалась носить практичное белье.

Она стиснула колени и крепче прижала руки к груди, втайне желая, чтобы он потянулся к ней. Но Кросс даже не шелохнулся. Может, что-то разочаровало его – она далеко не так красива, как женщины, к которым он привык. Но никогда не считала себя уродиной.

Почему он не коснется ее?

Пиппа проглотила вопрос, ненавидя себя за то, что вообще подумала об этом. За то, что ее попеременно бросало в жар и холод.

– Что дальше? – выдавила она более резко, чем намеревалась. Зато Кросс мгновенно отвлекся от ее ног и взглянул в лицо. Долго смотрел, и она тоже смотрела. Ему в глаза. На этот раз скорее цвета олова, с маленькими черными искорками, обрамленные длинными рыжими ресницами.

Кросс повернул голову и глянул на большое кресло в нескольких футах справа от нее.

– Садись.

Такого Пиппа не ожидала.

– Спасибо. Я предпочитаю постоять.

– Хочешь получить свой урок или нет, Пиппа?

Ее сердце так и подскочило.

– Да.

Опять эта полуулыбка. Кросс кивнул головой в сторону кресла:

– Тогда садись.

Пиппа шагнула к креслу и села так чинно, как позволяла обстановка: спина прямая, руки крепко сжаты на коленях, ноги вместе, словно она не наедине в казино с одним из самых прославленных повес Лондона, да еще и осталась в одном корсете и панталонах. И очках.

При этой мысли она зажмурилась. Очки. Что может быть соблазнительного в очках?

Она потянулась, чтобы снять их.

– Нет.

Пиппа замерла. Руки застыли на полпути к лицу.

– Но…

– Оставьте их.

– Они не… – начала она.

«Они не обжигают страстью. Они не обольстительны».

– Они идеальны.

Кросс снова оперся о тяжелый стол и, подняв колено, положил на него руку.

– Откиньтесь.

– Мне вполне удобно, – быстро заверила она.

– Тем не менее откиньтесь.

Пиппа исполнила и это желание. Кросс неотрывно наблюдал за ней, прищурившись, ловя каждое движение.

– Расслабьтесь, – приказал он.

Она глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь следовать наставлениям.

– Это нелегко.

Он снова улыбнулся:

– Знаю.

И, помолчав, добавил:

– Вы прекрасны.

– Вовсе нет, – вспыхнула она. – Это белье довольно старое, – пояснила она. – И его не следовало…

Она осеклась. Корсет вдруг стал еще теснее.

– …никому видеть.

– Я говорю не об одежде, – тихо сказал он. – А о вас. О коже, которую я хочу погладить. Этого хотите и вы.

Пиппа закрыла глаза, сгорая от унижения и еще чего-то, куда более опасного.

– Я говорю о ваших прекрасных длинных руках и ногах совершенной формы. Я обнаружил, что ревную к этим чулкам, которые знают ваше тепло.

Пиппа заерзала, не в силах сидеть смирно под его упорным взглядом.

– Я говорю об этом корсете, который обнимает вас там, где вы так прелестны и мягки… Он неудобен?

Она поколебалась:

– Обычно нет.

– А сейчас?

Он, кажется, уже знал ответ.

Пиппа кивнула:

– Очень тесный.

Кросс покачал головой, и она открыла глаза, мгновенно встретившись с его жарким взглядом.

– Бедная Пиппа. Скажите, что думаете об этом вы, с вашим знанием человеческого тела.

Она пыталась вдохнуть поглубже. Но не смогла.

– Все потому, что сердце угрожает вырваться из груди.

Снова улыбка.

– Вы слишком напрягались?

– Нет.

– Что же тогда?

Она не глупа. Кросс подталкивает ее к ответу. Пытается увидеть, как далеко она способна зайти.

Она сказала правду:

– Думаю, дело в вас.

Кросс зажмурился. Сжал кулаки и откинул голову на край столешницы, открыв шею и крепко сжатые челюсти. Во рту Пиппы тут же пересохло. Ей не терпелось дотронуться до него.

Когда он вновь вернулся к ней взглядом, в серых глубинах сверкало что-то неукротимое… одновременно пугавшее и поглощавшее ее.

– Вам не стоило так торопиться с правдой, – сказал он.

– Почему?

– Она дает мне слишком много власти.

– Я доверяю вам.

– А не стоило бы.

Кросс подался вперед, обхватив рукой поднятое колено:

– Со мной вам небезопасно.

С ним она ни на секунду не чувствовала себя в опасности.

– Не думаю, что это правильно.

Он рассмеялся, тихо и мрачно, и этот звук прокатился по ней наслаждением и искушением.

– Вы понятия не имеете, Филиппа Марбери, что я способен сделать с вами. Как и где могу касаться вас. Чудеса, которые я мог бы показать вам. Я мог бы погубить вас без угрызений совести. Опуститься вместе с вами в глубины греха и ни разу не пожалеть. Мог бы завести вас в дебри обольщения и даже не оглянуться.

У Пиппы перехватило дыхание. Она хотела. Хотела всего.

И уже открыла рот, чтобы так ему и сказать, но с губ не сорвалось ни звука.

– Видите? Я шокировал вас.

Она покачала головой:

– Я шокировала себя.

В его взгляде засветилось любопытство, и Пиппа добавила:

– Потому что оказалось, что я хотела бы все это испытать.

Последовало долгое молчание. Про себя она молила его подойти. Коснуться ее. Показать…

– Покажите мне, – неожиданно сказал он, словно прочитав ее мысли.

– Я… простите… – рассмеялась она.

– Раньше вы сказали, что хотели бы, чтобы я вас коснулся. Покажите, где.

Пиппа не могла. Но ее рука уже обводила кости корсета, скользя к тому месту, где шелк встречался с кожей. Шнуровка была ниже, чем линия платья. Всего в нескольких сантиметрах от…

– Ваши груди?

Она залилась краской.

– Да.

– Скажите, какие они сейчас?

Она сосредоточилась на вопросе.

На ответе.

– Налившиеся. Тугие.

– И болят?

«Так сильно».

– Да.

– Коснитесь их.

Пиппа изумленно уставилась на него.

– Покажите, какого прикосновения вы хотите от меня.

– Не могу.

– Можете.

– Но почему не вы? Ваши руки здесь, вы здесь.

Глаза Кросса потемнели. На щеке набухла жилка.

– Я не коснусь вас, Пиппа. Не погублю.

Упрямец.

У нее ныло тело, она вся в огне. Неужели он этого не видит?

– Я все равно безвозвратно погибла, коснетесь вы меня или нет.

– Пока я не касаюсь вас, вы в безопасности.

– А если я не хочу быть в безопасности?

– Боюсь, у вас нет выбора. Сказать вам, что я бы сделал, если бы мог вас коснуться?

Разве может она устоять от такого соблазна?

– Да. Пожалуйста.

– Я бы освободил их из тюрьмы, в которой вы их держите. И поклонялся бы в той манере, которую они заслуживают.

«О господи».

Ее руки застыли, лишившись сил от этого прекрасного бархатного голоса.

– А потом, когда они забыли бы, каково это – сидеть в клетке из шелка и костей, я бы преподал вам науку поцелуев, как вы просили.

Ее губы приоткрылись. Пиппа ловила его взгляд, полный чувственных обещаний.

– Но стал бы целовать не ваши губы. Ваши великолепные груди. Эту белую мягкую кожу. Те места, которые никогда не видели света. Никогда не знали мужского прикосновения. Вы бы узнали о языке, мой маленький ученый… ласкающем эти прелестные ноющие кончики.

Кросс нарисовал весьма отчетливую и поразительную картину, и Пиппа мгновенно представила его язык на ее…

Она была слишком заворожена, чтобы смущаться. Ее руки, словно повинуясь приказу, гладили, ласкали, касались, и на мгновение она почти поверила, что это Кросс дотрагивается до нее. Заставляет томиться по большему.

Пиппа вздохнула. И он выпрямился, но ближе не подошел, черт бы его побрал!

– Хотите, я скажу, где еще коснулся бы вас?

– Да, пожалуйста, – прошептала она.

Так вежлива.

Кросс подался вперед:

– Здесь нет места для вежливости, моя очкастая красавица. Вы просите, я даю. Вы предлагаете – я беру. Никаких «спасибо» и «пожалуйста».

Пиппа ждала продолжения. Каждая частичка тела пела от возбуждения. От предвкушения.

– Перекиньте ногу через подлокотник кресла.

Глаза Пиппы широко раскрылись. Она в жизни не сидела в такой позе.

– Вы просили, – настаивал Кросс.

И она послушалась. Открылась ему. Бедра раздвинулись. Холодный воздух проникал через разрез в панталонах. Щеки горели, и Пиппа попыталась загородиться руками.

Кросс одобрительно кивнул:

– Именно там были бы мои руки. Можете почувствовать почему? Почувствовать жар? Соблазн?

Теперь ее глаза были закрыты. Она не могла смотреть на него. Но все же кивнула.

– Конечно, можете. Я сам почти чувствую…

Слова гипнотизировали, тихие, лиричные, восхитительные.

– И скажите, мой маленький анатом, вы уже исследовали именно это место раньше?

Ее щеки загорелись.

– Не начинайте лгать, Пиппа. Мы слишком далеко зашли.

– Да.

– Да, что?

– Да, я исследовала его раньше, – призналась она едва слышно. Когда Кросс застонал, она открыла глаза и увидела, что он снова прижался спиной к столу.

– Я сказала что-то не так?

Он покачал головой и снова провел пальцем по губам:

– Вы просто заставили меня пылать ревностью.

– К кому? – удивилась она.

– К вам, прелестная. К вашим совершенным рукам. Скажите, что вы обнаружили.

Пиппа не могла. Хотя знала научные термины, хотя касалась и запоминала, все же не могла произнести это вслух.

– Не могу, – покачала она головой.

– Вы нашли наслаждение?

Пиппа закрыла глаза и плотно сжала губы.

– Нашли? – прошептал он.

Звук прозвучал выстрелом в темной развратной комнате.

Она снова покачала головой. Едва-едва заметным движением.

Кросс выдохнул, громко и долго, словно сдерживал дыхание до этого момента… и шевельнулся.

– Какая трагедия.

Глаза Пиппы распахнулись, когда она услышала шорох. Он полз к ней, сузив глаза, полные порочного, восхитительного обещания.

Он подбирается к ней. Хищник пришел за добычей

А она не могла дождаться, пока ее поймают.

Она прерывисто вздохнула. И вздох мог бы перейти в стон, если бы она не соблюдала осторожность.

И Пиппа раскинула руки навстречу его прикосновениям и взглядам, готовая поблагодарить Бога и Люцифера, и всякого, кто мог приблизить этот момент.

Но Кросс так и не коснулся ее.

– Показать, как найти его, прелестная? – спросил он.

Она могла бы поклясться, что ощущает его дыхание, жаркое и искушающее.

– Где найти его?

Она так и не поняла, откуда набралась мужества, как смогла пробиться через стыд и смущение, которые ее изводили.

– Пожалуйста, – взмолилась она.

И Кросс объяснил, несколькими, потрясшими ее словами.

Пиппа следовала его указаниям, разделив складки ткани, потом более потаенные складки, одновременно отвечая на его коварные вопросы.

– Такие красивые и розовые… тебе хорошо, любовь моя?

Она что-то пробормотала в ответ:

– Конечно, хорошо. Я ощущаю запах твоего наслаждения, сладостного и мягкого, и очень-очень мокрого…

Слова принесли с собой волну наслаждения, подобного которому она не испытывала раньше. Даже в темные ночи, когда потихоньку занималась своими исследованиями.

– О, Пиппа… – прошептал Кросс, овевая дыханием ее колено, но не касаясь, ни разу не касаясь. Он убивает ее.

– Если бы я был там, если бы мои пальцы стали вашими, я бы широко развел ваши бедра и показал, каким наслаждением могут быть совместные переживания чего-то подобного. Я бы подарил вам наслаждение губами, чтобы преподать урок поцелуев. Научил бы вас всему, что знаю об этом акте.

Глаза Пиппы раскрывались все шире, ибо она видела правду его слов. Видела его на коленях перед ней. Вот Кросс отводит руки и заменяет их прекрасными, твердыми губами, гладит, касается… любит…

Пиппа не знала, что это за акт, никогда не представляла до нынешнего дня, но твердо знала, что все будет великолепно.

– Я бы не смог оторваться от вас, – продолжал Кросс, вознаградив смелые движения ее пальцев рычанием наслаждения. Зная, прежде нее, что она стоит на краю чего-то ошеломляющего.

– Хотели бы вы ощутить мои губы там, сладкая?

А это может быть? Господи милостивый, да. Она хотела.

– Я бы делал это часами, – объяснял он. – Мой язык показал бы вам наслаждение, которого вы еще не ведали. Снова и снова. Опять и опять, пока вы не ослабеете. Пока не поймете, что больше не вынесете, и станете умолять меня остановиться. Хотели бы вы этого, любовь моя?

Ему ответило ее тело, раскачивавшееся на кресле. Ее рука давала ей все, что обещал он… все и ничего. Пиппа выкрикнула что-то неразборчивое, потянулась к нему, отчаянно желая почувствовать его, его силу и мощь.

В этот момент она принадлежала ему. Была открыта для него, сотрясаемая наслаждением и все равно изнывавшая от желания.

Желания, утолить которое мог только он.

Пиппа прошептала его имя, не в силах скрыть изумления, и ее пальцы коснулись его волос, блестящего рыжего шелка.

Кросс мгновенно вскочил, двигаясь с грацией, необычной для мужчины ростом шесть с половиной футов. Пересек кабинет и оперся на груду папок, сложенных в углу.

Его уход был ударом, лишившим ее мимолетного наслаждения. Оставившим ее наедине с желанием. Пустой. Неудовлетворенной.

Кросс склонил голову. Плечи поднялись и упали, раз, другой, третий: очевидно, он тоже не мог отдышаться.

– Довольно исследований на сегодня, – сказал он папкам громко и уверенно. – Я обещал научить вас всему, что касается соблазна, и думаю, выполнил свою задачу. Одевайтесь. Я попрошу кого-нибудь проводить вас домой.

Глава 12

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Достигнут значительный прогресс. Оказывается, есть множество методов, с помощью которых можно… адресоваться к женской анатомии. Партнер открыл более чем один из этих способов, причем с поразительным физическим результатом. К несчастью (зачеркнуто). Весьма интересно знать, что результаты имели также значительный эмоциональный эффект. Личное воздействие.

Но он по-прежнему не коснулся меня. Это тоже имело личное воздействие.

В исследованиях нет места личному воздействию.

29 марта 1831 года.

За семь дней до свадьбы

Три дня спустя Пиппа лежала на низком диванчике в библиотеке Долби-Хауса, читая удивительную книгу о разведении георгинов. Книга прибыла прямо от издателя, и месяцем раньше Пиппе не терпелось ее получить.

К сожалению, мистер Кросс испортил даже радость от новой книги.

Несносный человек.

Как он может приносить такое наслаждение и такое разочарование одновременно? Как один человек может одновременно соблазнять ее и держать на расстоянии?

Кажется невозможным, и все же он доказал, что это не так.

Тихими словами и несуществующим прикосновением.

Больше всего ранило это прикосновение. Вернее, его отсутствие. До Пиппы доходили слухи о Кроссе. Она знала, чем рискует, когда просила его помочь в исследованиях. Была готова оттолкнуть его и противиться гибельному обаянию.

И никогда не рассматривала возможность того, что он вовсе не захочет ее очаровывать.

Хотя, вероятно, должна была быть готова к этому. В конце концов, если Каслтон не желает дотрагиваться до нее, как можно мечтать, что пожелает мужчина вроде Кросса? Логично, если его будет сложнее… завлечь.

Не то чтобы Пиппа старалась вообще завлечь его.

Ни в коем случае.

Единственный мужчина, которого она должна завлечь, – граф Каслтон. Ее будущий муж.

Не другой, раздражающий, совершенно ненормальный человек. О, Кросс выглядел достаточно обыкновенно. Конечно, выше и умнее большинства мужчин, но на первый взгляд имел те же черты, что и у других представителей сильного пола: две руки, две ноги, два уха, две губы.

Губы…

Именно тогда все пошло не так.

Пиппа застонала, уронив руку на бедро с достаточной силой, чтобы привлечь внимание спаниеля. Тротула подняла голову и, казалось, понимала, что Пиппа провела слишком много времени в размышлениях об этих губах.

Это ненормально. Крайне.

Тротула вздохнула и задремала.

– Леди Филиппа.

Пиппа вздрогнула от неожиданности. У входа стоял Картер, дворецкий Долби-Хауса, с огромным пакетом в руках.

– Вы меня напугали, – улыбнулась она.

– Прошу прощения, миледи, – ответил он, подходя ближе.

– Гости уже начали съезжаться?

Сегодня маркиза Нидем и Долби устраивала чай для дам с целью собрать всех женщин, имевших отношение к свадьбе. Пиппу дергали и вертели из стороны в сторону целый час, прежде чем горничная не объявила, что она готова. После этого Пиппа отправилась в библиотеку, чтобы спрятаться перед приездом гостей.

– Полагаю, пора идти на битву?

Картер покачал головой:

– Еще рано, миледи. Этот пакет прибыл на ваше имя. И поскольку на нем пометка «срочно», я подумал, что вы захотите получить его немедленно.

Он протянул ей большой сверток, и Пиппа с любопытством его взяла:

– Спасибо.

Выполнив свою миссию, Картер ретировался, оставив Пиппу наедине с посылкой. Пиппа развязала бечевку. Сложила ничем не примечательную оберточную бумагу, под которой скрывалась белая коробка, украшенная затейливой буквой «Н».

Какое разочарование! Тут нет ничего срочного. Это часть ее приданого. Многие женщины узнали бы эту коробку из лавки модистки мадам Эбер.

Пиппа вздохнула и открыла коробку. Внутри оказался слой тонкого бледно-голубого газа, перевязанный прекрасной лентой цвета сапфира. Под лентой лежал квадратный конвертик с прелестным золотистым ангелом. Пиппа вынула из конверта карточку и прочитала записку, написанную черными чернилами.

«Столпотворение.

«Падший ангел»

Полночь».

На обратной стороне была всего одна строчка:

«Экипаж заедет за вами.

Чейз».

Чейз. Четвертый, самый таинственный партнер «Падшего ангела». Насколько ей было известно, очень мало кто видел этого человека, который основал и расширил клуб. У Пиппы, разумеется, не имелось такой возможности. И она ни в коем случае не должна была принимать приглашения от неизвестного человека. На что-то, называемое «Столпотворением».

Но Пиппа знала. Еще до того, как рассмотрела содержимое коробки, что не сможет ему отказать. Потерять возможность увидеть Кросса снова.

Столпотворение показалось ей именно тем событием, которое поможет ей получить разнообразные знания.

Пиппа с колотящимся сердцем потянулась к ленте и осторожно развязала, словно под ней скрывалось что-то живое. Откинув газ, она ахнула при виде поразительной работы серебряной маски, которая лежала на ложе из сапфирового шелка… нет, не шелка. Платья.

Она подняла маску, поразившись ее весу. Провела ладонью по изящному изгибу филиграни, восхищаясь тонкостью рисунка, выгравированного на маске, и широкими атласными лентами такого же цвета, что и платье.

Пиппа повернула маску, рассматривая обратную сторону. И сразу поняла, почему та оказалась тяжелее обычной. Внутри проходила бархатная кромка, цвета платья, для того чтобы очки не вдавливались в глаза.

Маску сделали специально для нее.

И практичная Пиппа Марбери, которая в жизни не увлекалась одеждой или драгоценностями, поняла, что не может дождаться ночи, когда оденется в шелк цвета сапфира.

Пиппе пришло в голову, что ее точка зрения на ткань в корне изменилась всего за несколько моментов. Тысячи шелковичных червей отдали жизни за это платье.

Свили коконы, чтобы освободить Пиппу.

– Пиппа! – окликнула мать из-за двери. Пиппа мгновенно вернулась к действительности. Спасла обертку от длинного розового языка Тротулы, сунула маску в коробку и кое-как завернула в бумагу, после чего со скоростью молнии сунула в руки лакею, стоявшему за дверью, и попросила отнести горничной.

– Пиппа! – снова позвала мать, вне всякого сомнения объявляя о прибытии гостей. Сегодня к ним прибудут графиня Каслтон и леди Тотнем, и Пенни, и дюжина других дам. Маркиза Нидем и Долби наверняка читала список не один раз, но последние несколько дней Пиппа почти к ней не прислушивалась. Слишком была поглощена событиями вечера с мистером Кроссом. Вспоминала каждое слово. Каждое движение. И понимала, что во многом оскандалилась. Что-то с ней не так. Иначе было бы нетрудно убедить его коснуться ее. Особенно человека, об изысканном вкусе которого в отношении женщин ходили легенды. И все же это оказалось невозможным.

Очевидно, она не способна никого завлечь. А если бы была способна, неужели этого не случилось бы? Неужели пребывание без одежды в кабинете мистера Кросса не привлекло бы его к ней? Не соблазнило бы?

Разумеется, да.

Именно поэтому Пиппа убедилась, что не обладает ни одной женской уловкой.

«Возможно, Столпотворение это изменит».

Ее сердце глухо забилось.

– Пиппа!

А без этих уловок, по крайней мере их понимания, она никогда не оправдает ожиданий, которые на нее возложены. Как жена. Как мать.

Как женщина.

Ей нужны дополнительные исследования.

Но сегодня она обречена на чай и присутствие гостей.

Пиппа отложила книгу и обратилась к спящей компаньонке:

– Пойдем, Тротула?

Спаниелька мгновенно подняла голову и замолотила хвостом по дивану.

– По крайней мере я еще способна соблазнить тебя, – улыбнулась Пиппа и встала.

Тротула спрыгнула с дивана, потянулась и широко раскрыла пасть в подобии улыбки.

Пиппа вышла из библиотеки вместе с собакой и открыла двери в чайную комнату, где собрались гости матери, воркуя над Оливией.

Она глубоко вздохнула и бросилась в схватку.

– Леди Филиппа.

Каслтон тоже здесь!

Пиппа обернулась. Тротула ринулась к графу, который присел, чтобы почесать ей голову. Тротула млела от наслаждения, и Пиппа невольно рассмеялась.

– Лорд Каслтон! – воскликнула она, подходя к жениху. – Пришли на чай?

– Нет! – весело воскликнул он, склоняя голову набок и глядя на нее с дружеской улыбкой. – Я говорил с вашим отцом. Обсуждали последние пункты брачного контракта и все такое.

Большинство будущих невест не обрадовались бы откровенному упоминанию о деньгах и приданом, но Пиппа нашла успокаивающим упоминание о предстоящих событиях.

– У меня есть земля в Дербишире, – кивнула она.

Он тоже кивнул и выпрямился.

– Нидем говорил, там много овец.

И четыре тысячи акров пахотных земель, но Пиппа сомневалась, что Каслтон обратил особое внимание на слова отца.

Воцарилось молчание. Граф слегка раскачивался на каблуках, пытаясь заглянуть в чайную комнату.

– Что происходит на таких церемониях? – спросил он наконец.

Пиппа проследила за его взглядом.

– Леди пьют чай.

– Прекрасно.

Снова молчание.

– Обычно подают печенье, – добавила Пиппа.

– Хорошо. Хорошо. Печенье – это хорошо.

Пауза.

– Пирожные?

– Иногда, – согласилась Пиппа.

– Шикарно, – улыбнулся Каслтон.

Нет, это невыносимо.

Но он ее жених. И через неделю станет мужем. А потом и отцом ее детей. Так что «невыносимо» – это неприемлемый вывод.

Пусть он не самый интересный компаньон и не тот человек, который проявляет интерес к ее занятиям. Но очень немногие мужчины интересуются анатомией. Или цветоводством. Или биологией. Или физикой.

«Есть один человек».

Пиппа воспротивилась этой мысли. Пусть Кросс ученый, но он не тот, который…

Она не дала этой мысли развиться. И вместо этого вынудила себя подумать о Каслтоне.

Нужно работать над Каслтоном. Привлечь его. Соблазнить. Даже если ей не удалось этого раньше.

«С другим».

Нет. Она не станет думать о Кроссе. Или о том, чего не смогла… Она ученый. А ученые получают пользу от всяких экспериментов. Даже провальных.

Пиппа жизнерадостно улыбнулась. Возможно, слишком жизнерадостно.

– Милорд, хотите, проверим, не осталось ли пирожных на кухне?

При упоминании о кухне хвост Тротулы завертелся с удивительной скоростью, но Каслтон не сразу понял вопроса.

– Кухня! Пирожные! С вами?

– Разумеется, – улыбнулась она.

– Пиппа!

Мать стояла в дверях, и негодующее выражение лица немедленно сменилось удивленным.

– О! Лорд Каслтон! Я не знала, что вы здесь. Я немедленно…

Она поколебалась, не зная, стоит ли подходить.

Большинство матерей ни за что не позволили бы дочерям стоять в пустом коридоре наедине с женихом. Но большинство дочерей не являлись отпрысками маркизы Нидем и Долби. Помимо того, что Пиппа странная и, как знала вся семья, совершенно лишена качеств, необходимых для невесты, дочери дома Нидем и Долби не слишком удачно выходили замуж. И маркиза не возражала бы против чего-то, похожего на скандал, лишь бы ее младшенькая благополучно прошла по церковному проходу к алтарю.

– Я сейчас закрою дверь, – пообещала леди Нидем, сладко улыбаясь. – Пиппа, ты присоединишься к нам, когда будешь свободна.

Какая ирония! Ее свобода ассоциируется с полной комнатой назойливых, сплетничающих дам.

Как только они снова остались одни, Пиппа обратилась к жениху:

– В кухню, милорд?

Каслтон кивнул, и они отправились в путь. Во главе шествовала Тротула.

На кухне остались пирожные. Которые они легко выпросили у кухарки и завернули в салфетки, чтобы съесть в саду. Пиппа пыталась не слишком сосредотачиваться на том, куда они идут, но все же не могла не отметить, что старательно избегает вишняка, где ждала мистера Кросса несколько вечеров назад. И решила вместо этого направиться к реке, находившейся в четверти мили от газонов.

Тротула бежала впереди, громко, радостно лая. Наслаждаясь своей свободой в необычайно теплый мартовский день, забегая далеко и возвращаясь, чтобы посмотреть, идут ли за ней Пиппа и Каслтон. Несколько минут они шагали молча: достаточно для Пиппы, чтобы спланировать дальнейшие действия. Когда они достаточно удалились от дома, Пиппа остановилась и повернулась лицом к Каслтону.

– Милорд, – начала она.

– Вы… – сказал он одновременно.

Оба улыбнулись.

– Пожалуйста, – сказал он. – После вас.

Пиппа кивнула и снова попыталась:

– Милорд, прошло больше года с тех пор, как вы начали за мной ухаживать.

Граф наклонил голову. Подумал.

– Полагаю, что так.

– И мы должны пожениться. Через семь дней.

– Знаю, – улыбнулся он. – Матушка только об этом и говорит.

– Женщины обычно обожают свадьбы.

– Я заметил. Но вы не взволнованы, хотя это ваша свадьба.

Пиппа взволнована. Только не так, как он ожидает. Ее одолевает не то волнение, которое замечают все.

«Все, кроме Кросса. Который мне ничуть не помог».

– Лорд Каслтон, думаю, что пора вам меня поцеловать.

Если бы в эту минуту вышел еж и укусил графа за палец, он вряд ли был бы более удивлен.

Наступило долгое молчание, в продолжение которого Пиппа гадала, не совершила ли величайшую ошибку. В конце концов, если граф решит, будто она слишком вольно раздает свою благосклонность, легко может вернуться в дом, отдать назад землю в Дербишире и попрощаться с семейством Нидем и Долби.

«И неужели это будет так плохо?»

Да. Конечно, будет.

Ответ роли не играл, потому что Каслтон не сделал ничего подобного. Вместо этого он весело кивнул и сказал:

– Хорошо, – прежде чем наклониться и поцеловать ее.

Его губы были мягкими, теплыми и сухими. Они прижались к ее губам без малейшего намека на страсть, легко, словно боясь испугать или расстроить ее. Пиппа подняла руки, сжала его плечи, подумав, что стоило делать все по-другому.

Они долго стояли так, губы к губам, носы – под странным углом, хотя она во всем винила свои очки, руки не двигаются.

Не дыша. Не испытывая ничего, кроме неловкости.

Когда они разъединились, задыхаясь и ловя губами воздух, Пиппа постаралась ни о чем не думать и поправила очки. И взглянула на Тротулу. Та высунула язык и виляла хвостом. Казалось, она ничего не понимала.

– Хорошо, – начала Пиппа.

– Хорошо, – согласился Каслтон. – Попробуем еще раз?

Пиппа обдумала предложение.

В конце концов, единственный способ удостовериться в нужном результате – повторить эксперимент. Может, в первый раз они сделали что-то не так.

– Звучит неплохо, – кивнула Пиппа.

Граф поцеловал ее снова. С поразительно одинаковым эффектом.

На этот раз, когда они разъединились, Пиппа уверилась. Нет ни малейшей угрозы того, что они соединятся священными узами брака по причинам, связанным с плотским вожделением.

Она полагала, что это заставит ее почувствовать себя лучше.

Они молча вернулись в дом, прошли через кухню в фойе за чайной комнатой, откуда доносился тихий смех. Каслтон предложил оставить ее здесь, но Пиппа поняла, что хочет идти к собравшимся еще меньше, чем в начале дня.

Вместо этого она проводила жениха до входной двери, где тот остановился на пороге и серьезно взглянул на нее:

– Я очень жду нашей свадьбы, знаете ли.

Он говорил правду.

– Я знаю.

Каслтон слегка улыбнулся:

– Об остальном я не беспокоюсь. Все придет.

«Должны ли мы действительно ждать, пока все придет?»

– Спасибо, милорд.

Он торжественно поклонился:

– Миледи.

Пиппа наблюдала с верхней ступеньки крыльца, как отъезжает его экипаж. И продолжала думать о его поцелуе. Каслтон ничего не почувствовал. Она видела это в его глазах, остававшихся терпеливыми и добрыми, совсем не похожими на глаза Кросса при последней встрече. Нет, в глазах Кросса бушевала буря, океан эмоций, непонятных Пиппе. Но она с радостью провела бы жизнь, изучая их.

Эмоций, изучить которые у нее не будет шансов.

Снова эта боль в груди… и Пиппа рассеянно подняла руку, чтобы утишить ее. Думая о высоком сероглазом мужчине, который показал ей, что такое наслаждение, не отдав при этом ни дюйма себя.

Ей не нравилась эта боль. Не нравилось думать о том, что она означает.

Пиппа со вздохом сняла очки, чтобы протереть, и закрыла дверь, оставив Каслтона и весь мир за порогом.

– Леди Филиппа?

Филиппа попыталась разглядеть смутный силуэт леди, спускавшейся по парадной лестнице Долби-Хауса. Наверняка это заблудившаяся гостья.

Она подняла руку, чтобы остановить даму, и на ходу надела очки. С деланой улыбкой подняла глаза и встретилась со взглядом Лавинии, баронессы Данблейд.

Пиппа едва не споткнулась:

– Леди Данблейд?

– Я твердила себе, что не приду, – ответила баронесса. – Твердила, что буду держаться подальше от всего того, что связано с Джаспером.

С Джаспером?

– Но потом я получила приглашение вашей матушки, – продолжала баронесса. – Ваша сестра была так добра ко мне, с тех пор как стала маркизой Борн. Полагаю, не стоит удивляться.

В ее словах было что-то, какой-то намек, который Пиппе следовало понять. Но она не понимала.

– Леди Данблейд…

Прекрасная женщина оперлась на трость, и Пиппа потянулась к ней.

– Не хотите сесть?

– Нет, – мгновенно и не колеблясь ответила она. – Со мной все в порядке.

Пиппа кивнула:

– Вот и хорошо. Боюсь, у вас сложилось впечатление, что я ближе к мистеру Кроссу, чем на самом деле.

– Мистер Кросс, – грустно рассмеялась баронесса. – Я все еще не могу свыкнуться с этим именем.

– Свыкнуться? – повторила Пиппа.

В глазах Лавинии мелькнуло удивление:

– Он не сказал вам.

Слова встревожили ее. Возможно, они и были для этого предназначены. Так или иначе, Пиппа не устояла:

– Его настоящее имя не мистер Кросс?

Теперь они вдвоем стояли лицом к лицу на середине широкой лестницы, в самом центре Долби-Хауса.

– Думаю, вы единственная, кто обращается к нему «мистер».

«Кросс. Нет необходимости в слове «мистер».

– В таком случае просто Кросс. Это не его имя?

– Нет, – усмехнулась баронесса. – Как мило, что вы этому поверили.

Конечно, поверила. У нее не было причин не верить. Он не давал ей этих причин. Но мысль о том, что Кросс мог лгать, не была невероятной. Он лгал ей с самого начала. Кости. Пари. То, как он соблазнял ее, а сам даже не коснулся… все было ложью. Имя – еще одна ложь. Неудивительно.

И почему-то более ошеломительно, чем все остальное.

В животе у Пиппы все перевернулось. Но она не обратила на это внимание.

– Что вы хотели сказать мне?

Лавиния помолчала, очевидно удивленная твердостью тона Пиппы.

– Вам нужно остерегаться его.

Урок, который Пиппа уже усвоила.

– Джаспер… любит женщин. Больше чем следовало бы. Но когда настает время держать слово… он отступает.

Поколебавшись, баронесса добавила:

– Не хотелось бы видеть, как он губит вас только потому что вы ему поверили.

В ее словах слышалось столько печали, и Пиппе не понравилось, что в груди опять вспыхнула боль. От сознания того, что эта женщина хорошо ему знакома. Слышала от него обещания. А он ее предал.

И еще от многого, ей непонятного.

Пиппа застыла при этой мысли. Ей не следовало не хотеть, чтобы он ее предал. Ей следовало не хотеть его обещаний. Не хотеть его. Это всего лишь наука, разве нет? Исследования. Ничего больше. И уж точно ничего эмоционального.

Мелькнуло воспоминание: сухие теплые губы графа Каслтона на ее губах.

«Ничего эмоционального».

Пиппа покачала головой:

– Между нами ничего нет.

Рыжая бровь баронессы изогнулась в знакомом жесте.

– Вы прошли потайным коридором в его кабинет.

– Кросс не знал, что я его найду. Он не ожидал увидеть меня. И не хотел, чтобы я приходила.

Поколебавшись, она добавила:

– Ясно, что он глубоко любит вас, леди Данблейд. Думаю, что его любовь искренна.

Не то чтобы Пиппа что-то знала о любви. Но она вспоминала звуки его голоса в темноте потайного хода. Выражение серых глаз, когда Лавиния сражалась с ним, стоя прямо и гордо в его кабинете.

Если это не любовь, тогда что же?

А ее он так и не коснулся.

Горло перехватило спазмом, и Пиппа попыталась сглотнуть.

Баронесса рассмеялась. Неприятный звук.

– Джаспер не знает, что такое любовь. Желай он нам добра, держался бы подальше.

И опять в груди Пиппы что-то сжалось.

– Может быть, и так, – сказала она, – но совершенно не важно, что случилось в прошлом. Ясно, что вы – очень важная часть его…

Она поколебалась. Как в вежливом обществе называют любовниц?

Пиппа была уверена, что матери не понравилось бы слово «любовница».

Но она и леди Данблейд находились здесь одни, никто их не слышал, так что Пиппа не стала ходить вокруг да около.

– Он ваш любовник?

Карие глаза леди Данблейд широко раскрылись.

– Он не мой любовник.

– В любом случае значения это не имеет. У меня нет никакой власти над этим джентльменом. Он должен был помочь мне в одном исследовании. Которое теперь закончено.

– Джаспер не мой любовник, – перебила баронесса.

Пиппа отмахнулась:

– Возможно, не сейчас, но одно время… и опять это не ва…

– Леди Филиппа, – перебила баронесса настойчиво. – Господи боже! Он не мой любовник…

Баронесса осеклась. На лице были написаны паника, отчаяние и немалая доля страха.

– Он мой брат.

Глава 13

Кросс стоял в кабинете владельца «Падшего ангела», наблюдая за происходящей внизу игрой. Там делала ставки половина Лондона. Очень богатая половина Лондона.

В зале было полно людей. Женщины в дорогих шелках и атласах, с лицами, скрытыми изящными масками, сделанными специально для этого случая. Мужчины с тысячами фунтов, прожигавших карманы. Всем не терпелось играть и выигрывать, и наслаждаться теми моментами, когда удавалось перехитрить казино.

Пять лет, с первого Столпотворения, мужчины становились жертвами искушения «Ангела» и ставили на карту все, призывая удачу. И каждый год большинство этих мужчин проигрывало. Выигрывали владельцы «Ангела».

Чейз любил повторять, что они выигрывают, поскольку им особенно нечего терять. Но Кросс считал: они выигрывают потому, что больше ничего не оставалось. Они продали свои души и теперь обыгрывают лондонских джентльменов.

Однако сегодня Кросс засомневался. Засомневался в их постоянной неукротимой способности выигрывать.

Засомневался в себе.

Слишком многое происходило сегодня на Столпотворении. Слишком много того, чего он не мог контролировать. Слишком много того, что заставляло его отчаянно желать выигрыша.

А отчаяние всегда вредно влияет на возможность выигрыша, даже когда его план срабатывал.

Кросс положил руку на витраж. Широкая ладонь покоилась на бедре сатаны. Он продолжал наблюдать за игрой. Двадцать одно и рулетка. Хезед и пикет. Калейдоскоп брошенных карт и катящихся костей, крутящихся колес и темно-зеленого сукна.

В обычном случае Кросс бы уже подсчитывал выигрыш: тысяча на хезеде, двадцать две на рулетке. Одиннадцать – на двадцать одном. Но сегодня он сосредоточился на тех пятидесяти, от которых зависела его судьба.

Пятьдесят самых богатых игроков Найта разошлись по всему залу. Пятьдесят человек, которым никогда бы не позволили делать ставки в этом клубе. Если бы не специальные приглашения. Пятьдесят человек, недостойных играть здесь, но тем не менее игравших.

По воле Кросса.

Салли сдержала слово и доставила джентльменов в зал казино. Здешние служащие свое дело знали: если игрок держал в одной руке деньги, другая была занята полным бокалом. Если игрок казался одиноким или скучающим, вскоре к нему присоединялась дама в маске, из тех, которым хорошо платили за то, чтобы они заботились об игроках. Такие игроки должны были покидать казино с легкой душой и облегченными карманами.

«Ангел» славился тем, что исполнял самые заветные мечты и фантазии мужчин… а сегодня особенно.

И Найт поймет, что не сможет победить «Ангела».

Не сможет победить Кросса.

Дверь позади него открылась и закрылась, но Кросс не обернулся, чтобы проверить, кто там. Очень немногим был позволен доступ в кабинет владельца. Только тем, кому Кросс без колебания доверил бы жизнь.

Он продолжал наблюдать за колесом рулетки, за шариком слоновой кости, прыгавшим по краю колеса. Раз за разом Ставка за ставкой. На одном конце стола молодой человек лет двадцати пяти поднял маску, наблюдая за вращением шарика дикими глазами. Это выражение Кросс видел много раз. За много лет. Обычно он не увидел бы в таком поведении ничего, кроме выгоды. Но сегодня – на секунду – увидел больше.

– Лоу, – тихо пояснил Темпл, подходя ближе.

Кросс взглянул на друга:

– Ты знал, что он один из них?

Темпл решительно затряс головой:

– Не знал, иначе не допустил бы его в клуб.

– Ты ему не нужен. Всякий может это видеть.

Шарик упал на колесо рулетки, и молодой человек поморщился, отвернувшись от стола, как в приступе боли. Но тут же собрался с силами и снова уставился на колесо, уже сунув руку в карман за деньгами, чтобы опять сделать ставку.

Темпл покачал головой:

– Он не остановится.

– Мы можем его остановить.

– Тогда он просто вернется к Найту. Пусть с таким же успехом проигрывается сегодня у нас. Пока не наделал неприятностей.

Кросс бросил взгляд на Темпла:

– Какие неприятности? Мы будем защищать тебя до самой смерти.

Темпл пожал плечом:

– Защищайте или нет, но парень, с которым так несправедливо поступили, представляет собой опасность.

Кросс снова уставился на Кристофера Лоу, не сводившего глаз с колеса.

– Поэтому ты здесь? Скрываешься?

– Нет, я пришел за тобой.

– А что такое?

– Похоже, твой план срабатывает.

Кросс прижал руку к прохладному стеклу:

– Мы не узнаем, пока не получим доказательства, что клуб Найта сегодня пуст.

– Обязательно узнаем, – пообещал Темпл, прежде чем надолго замолчать, после чего добавил: – Я слышал, его дочь прибыла сегодня утром.

Кросс слышал то же самое. Что Меган Маргарет Найт поселилась в роскошном доме на границе Мейфэра.

– Она не останется надолго. Если мы сумеем одурачить Найта.

Темпл не ответил. Ни к чему было. Слишком пристально он наблюдал за игрой.

– Борн и Пенелопа тоже здесь.

Кросс обратил взгляд на дальний конец зала, где сидел партнер без маски и весело переговаривался с женой, игравшей в двадцать одно. Та решительно постукивала по столу, требуя очередную карту. В какой-то момент она повернулась к мужу и подняла лицо для поцелуя.

– Вижу, она выигрывает. Как обычно.

– Уверен, что карты крапленые. Борн об этом позаботился, – с улыбкой в голосе сказал Темпл.

– Если я когда-нибудь получу доказательство этого, обязательно с ним поговорю, – пообещал Кросс.

– Поосторожнее с осуждением, друг мой. – рассмеялся Темпл. – Когда-нибудь появится леди, на которую и ты захочешь произвести впечатление.

Кросс не нашел это замечание забавным:

– На свете всякое бывает. Но сомневаюсь, что такая найдется.

Этого не будет.

Даже если он касался их, никакого будущего с ними быть не может. Он слишком много задолжал Лавинии. Слишком много задолжал Бейну.

Он не мог их вернуть. Не мог дать им жизнь, которую оба заслуживали. Но мог сделать так, чтобы дети Лавинии получили все, что должен был иметь Бейн. Мог сделать так, чтобы они никогда не узнали грызущего разочарования неутоленного желания.

Он оставил бы им королевство. Выстроенное на грехе, но тем не менее королевство.

Сгрудившиеся около столов для игры в хезед разразились восторженными воплями, чем привлекли внимание остальных. На одном конце стола стоял Дункан Уэст, владелец трех известных газет и полудюжины скандальных листков. Уэст был богат, как Крез, и удачлив, как сам грех. Он играл, что более важно, и увлек стоявших рядом.

Кросс вспомнил это чувство: удовольствие от предчувствия выигрыша.

Которого сам давно не испытывал.

– Я бы побеспокоил Борна насчет этого, – сказал Темпл так небрежно, словно они были в любом месте, кроме кабинета владельца самого легендарного казино в Лондоне.

– Но поскольку он так занят со своей дамой, я думал, может, ты вмешаешься.

Кросс расслышал веселые нотки в голосе Темпла.

– Я слишком занят для твоих игр, Темпл.

– Не мои игры. Чейза. Я просто посланец.

Кроссу стало не по себе. Тихо выругавшись, он стал взглядом искать основателя «Ангела». Которого, конечно, нигде не было видно.

– Мне и игры Чейза ни к чему.

– Для этого может быть слишком поздно, – хмыкнул Темпл.

И в этот момент взгляд Кросса упал на одинокую фигуру в центре зала. Единственную, стоявшую неподвижно. Ну конечно.

Она всегда шла своей дорогой. Не совпадающей с основным населением Вселенной. Планета, вращавшаяся в обратную сторону. Солнце, встававшее на западе. И теперь она стояла в центре казино, окруженная развратом и разгулом. Не стоило видеть ее лицо, чтобы это понять.

Как не стоило видеть Пиппу без маски, чтобы понять: она неотразима. Не так неотразима, какой казалась в том кресле в его кабинете неделю назад, полуобнаженная, в поисках наслаждения, искушающая своей фигурой, и звуками, и запахом, но тем не менее неотразимая.

После того как Пиппа оставила его в ту ночь, он подолгу сидел на полу кабинета, часами глядя на кресло, вспоминая, как она извивалась на нем. Напрягался, чтобы слышать эхо стонов ее наслаждения, и, наконец, прислонялся лбом к холодной коже кресла. С проклятьем клянясь держаться от нее подальше.

Потому что не мог устоять перед ней.

Но она вернулась, одетая в сапфировый шелк. Волосы сверкают серебром. Фарфоровая кожа. И вот она стоит в центре его клуба, под угрозой греха, порока и разврата. Но самая страшная угроза исходит от него.

Со своего наблюдательного пункта Кросс прекрасно видел бугорки ее прекрасных грудей: прелестные изгибы и темные, обещавшие наслаждение тени. Достаточно, чтобы бросить мужчину на колени.

Рука на витраже сжалась в тугой кулак.

– Какого черта она здесь делает?

– А, ты заметил нашу гостью! – обрадовался Темпл.

Еще бы не заметить! Любой мужчина, имеющий глаза, заметил бы ее. Она приковывала взоры.

– Не заставляй меня спрашивать снова.

– Эзриел говорит, у нее было приглашение.

О, в этом нет ни малейшего сомнения. Это Чейз, который нашел весь сценарий довольно забавным.

– Она совершенно неуместна в этом зале.

– Не знаю… мне нравится, – возразил Темпл.

Кросс наконец-то повернул голову к своему здоровяку-партнеру.

– Так пусть тебе разонравится.

Темпл ухмыльнулся и стал раскачиваться на каблуках:

– Но мне может очень понравиться.

Кросс едва сдержался, чтобы не стереть кулаком ухмылку с физиономии партнера. Драться с Темплом бесполезно – он слишком огромен и непобедим, – но неплохо бы попытаться. Растратить в поединке гнев и досаду, одолевавшие его всю последнюю неделю. Кросс был уверен, что по меньшей мере разобьет противнику нос. Или поставит фонарь под глазом.

– Держись подальше от Филиппы Марбери, Темпл. Она не для тебя.

– Значит, для тебя?

«Да, черт возьми!»

Но Кросс проглотил слова:

– Она – ни для кого из нас.

– Чейз с тобой не согласится.

– И она уж определенно не для Чейза.

– Значит, сказать Борну, что она здесь? – ехидно осведомился Темпл, очевидно зная, что Кросс не сможет ничего поделать.

Ему следовало согласиться. Следовало позволить Борну и Пенелопе как-то урезонить свою заблудшую сестрицу. Пусть кто-то другой заботится о Филиппе Марбери, прежде чем та окончательно погубит себя и заодно половину Лондона.

Месяц назад он так и сделал бы. Неделю назад.

Но сейчас…

– Нет.

– Я так не думаю! – весело объявил Темпл.

Кросс пронзил его взглядом:

– Ты заслуживаешь хорошей трепки.

– Да? – коварно усмехнулся Темпл. – Уж не от тебя ли?

– Нет, но ты своего дождешься. И тогда уж мы все посмеемся.

Что-то сверкнуло в черных глазах Темпла.

– Такие обещания искушают, дружище.

Он драматично прижал руку к груди:

– Искушают.

Кросс, не тратя больше слов на своего идиота-партнера, вышел из комнаты и быстро направился к задней лестнице «Ангела». Ему не терпелось найти Пиппу. Поскорее забрать в плен, прежде чем кто-то другой это сделает.

Если этот другой коснется ее, Кросс его убьет.

Он толкнул дверь маленькой пустой комнаты по одну сторону от главного зала и вышел в зал, наполненный смеющимися людьми в масках. Не то чтобы он с трудом мог ее найти. Он нашел бы ее среди тысяч.

Но ему не пришлось слишком долго искать.

Пиппа тихо взвизгнула, когда они столкнулись, и Кросс поспешно сжал ее плечи, чтобы не дать упасть. Ошибка. На нем не было перчаток, а в этом непристойном платье, похоже, не хватало ткани. Кожа казалась мягкой и теплой, такой теплой, что обжигала.

И ему не захотелось отнимать рук.

Кросс не выпустил ее, даже когда ее руки легли на его грудь. Сапфировые юбки запутались в их ногах, точно как ее запах спутал его сознание. Свежий, яркий и совершенно неуместный в этом мрачном порочном мире.

Кросс поспешно затащил ее в комнату, из которой пришел, и резко спросил:

– Почему на вас нет перчаток?

Вопрос удивил обоих, но Пиппа очнулась первой.

– Я их не люблю. Они уменьшают чувствительность.

Трудно было представить, что он потеряет чувствительность, когда она оказывалась рядом, когда была готова воспламенить его. Он проигнорировал ответ и попытался снова:

– Что вы здесь делаете?

Его голос звучал так мягко… слишком мягко. Он собирался приструнить ее. Испугать.

– Меня пригласили.

Ничто не испугает Пиппу Марбери.

– Вам не следовало приходить.

– Никто не увидит моего лица. Я в маске.

Кросс потянулся к маске, провел пальцем по изящным изгибам. Конечно, Чейз подумал о ее очках. Чейз учитывал все.

В груди Кросса стала развертываться спираль раздражения, добавляя резкости следующим словам.

– Что на вас нашло? Принять это предложение? Здесь может случиться все.

– Я пришла увидеть вас.

Слова были мягкими, простыми и неожиданными, и Кросс не сразу понял их смысл.

– Увидеть меня, – повторил он, как идиот, в которого превращался каждый раз, когда Филиппа оказывалась рядом.

Она кивнула:

– Я сердита на вас.

Но в голосе совсем не слышалось гнева. И потому он понял, что это правда. Пиппа Марбери даже злится не как другие женщины. Нет, она разовьет эмоцию, рассмотрит ее со всех углов и только тогда начнет действовать. И с необыкновенной точностью застанет противника врасплох, так легко, словно устроила внезапный штурм в ночной тишине.

– Простите, – сказал он.

– За что? – спросила она.

Кросс помедлил. Ни одна женщина не спрашивала его об этом. Он и не ответил.

– Вы не знаете, – добавила Пиппа.

Не обвинение. Факт.

– Не знаю.

– Вы мне лгали.

Он лгал.

– Насчет чего?

– Я понимаю ваш вопрос как то, что вы делали это не однажды, – фыркнула она.

Кросс не видел ее глаз в прорезях маски, и ему захотелось сорвать ее с Пиппы.

Чтобы поговорить.

Нет. Он вовсе не хотел этого разговора.

Кросс хотел отправить ее домой. В постель. Пусть ведет себя как нормальная аристократка. Он хотел, чтобы ее заперли в комнате, пока она не станет леди Каслтон. Не покинет навсегда Лондон и его мысли.

Похоже, он лгал и себе.

Он выпустил ее плечи, ненавидя себя за то, что лишился прикосновения к ее нежной коже.

– Вы граф, – тихо сказала Пиппа. Но осуждение в ее словах было явным.

– Я не люблю слишком много думать об этом.

– Граф Харлоу.

Кросс едва не поморщился:

– Еще меньше мне нравится слушать это имя.

– Вам нравится делать из меня дурочку? Конфузить меня? Все эти «мистеры»… А когда я заявила, что будь вы аристократом, я бы не попросила у вас помощи? Очень громко смеялись после моего ухода той ночью?

После ее ухода той ночью он был совершенно уничтожен и отчаялся, потеряв всякую надежду снова оказаться рядом с ней. Ему в голову не приходило смеяться.

– Нет, – сказал Кросс, зная, что должен добавить что-то еще. Зная, что нужно сказать больше. Но не мог найти слов и поэтому повторил:

– Нет.

– И мне стоит этому верить?

– Это правда.

– Как правда и то, что вы граф.

Он не мог понять, почему это обстоятельство так ее раздражает.

– Да. Я граф.

Пиппа невесело рассмеялась:

– Граф Харлоу.

Кросс сделал вид, будто это его не беспокоит. Не беспокоит его имя в ее устах.

– Не то чтобы это было тайной…

– Для меня было, – отрезала она.

– Половина Лондона это знает.

– Но не моя половина, – разозлилась Пиппа.

Он тоже разозлился:

– Вашей половине и знать необязательно. Вашей половине это просто ни к чему.

– Я должна была знать. Вам следовало сказать мне.

Ему не стоило чувствовать себя виноватым. Не стоило чувствовать себя ей обязанным. Не стоило терять самообладание.

– Почему? У вас уже есть граф. На что вам два?

С чего это у него такое вырвалось?

Пиппа выпрямилась, и Кросс почувствовал себя низким, подлым и неправым.

И он ненавидел то обстоятельство, что она вызывает в нем подобные чувства.

Он хотел видеть ее глаза.

– Снимите маску.

– Нет.

И вот когда он услышал обиду в ее голосе. И оттенок печали.

– Ваша сестра была права.

Слова шокировали его.

– Моя сестра?

– Она советовала не приближаться к вам. Говорила, что вы никогда не держите слово… советовала никогда вам не верить.

Голос был едва слышен, словно Пиппа говорила не с ним, а с собой.

– Мне и не следовало верить в вас.

Кросс услышал это «в». Ненавидел его. И сорвал зло на ней.

– Почему же поверили? Почему поверили в меня?

Она, казалось, удивилась его словам.

– Я думала… – начала Пиппа, но остановилась и перефразировала слова: – Вы видели меня.

«Какого черта это означает?»

Он не спросил.

Она уже объясняла:

– Вы слышали меня. Вы «слышали меня». И не возражали против моих странностей. Мало того, вам, похоже, это нравилось.

Ему действительно это нравилось. Богу известно, он наслаждался этим.

Пиппа покачала головой:

– Я хотела верить, что кто-то способен на все эти вещи. Возможно, если бы вы были способны, тогда…

Она осеклась, но Кросс услышал слова так громко, словно она их прокричала.

«Тогда способен и Каслтон».

Если бы он уже не чувствовал себя полным ослом, сейчас точно почувствовал бы.

– Пиппа.

Кросс снова потянулся к ней, зная, что этого делать нельзя. Зная, что на этот раз не устоит и коснется ее. И может не удержаться от того, чтобы взять ее.

Она отступила, подальше от его рук. И вернулась к настоящему. К нему.

– Нет.

Прежде чем он успел пошевелиться, дотронуться, исправить, она глубоко вздохнула и заговорила:

– Нет. Вы, конечно, правы. У меня есть граф, добрый и хороший человек, который скоро станет моим мужем, и ничто в вашем прошлом, или в вашем настоящем, да и будущем тоже, не должно ничего для меня значить.

Она снова отступила, и Кросс последовал за ней. Как собака на поводке. Ненавидя каждое слово, которое она произнесла. Ее логику и рассудительность. Пиппа действительно не похожа на всех женщин, которых он знал, и никогда еще в жизни ему так сильно не хотелось понять женщину.

Она продолжала говорить, глядя на свои руки, на сцепленные кривоватые пальцы.

– Насколько я поняла, ничто во мне вас не интересует. От меня больше неприятностей, чем я стою, и не следовало рассказывать вам о моих экспериментах,

Кросс остановил ее:

– Это не эксперименты.

Она смотрела на него глазами, казавшимися черными. Ему хотелось сорвать маску с Пиппы, растоптать, а затем отхлестать Чейза хлыстом за то, что устроил все это.

– Конечно, эксперименты.

– Нет, Пиппа. Вовсе нет. Это желание знаний. Потребность в них. Более того, вам необходимо понимание того, что вы собираетесь делать. Того, что вы отказываетесь остановить. И это вас пугает. Вы отчаянно хотите помешать себе чувствовать сомнение и досаду, и страх того, что можете испытать. Вы говорите, что желаете понять, что происходит между мужчиной и женщиной. Между мужьями и женами. Однако вместо того, чтобы идти к тем, кто знает лучше, кто знает по собственному опыту, вы приходите ко мне. В темноте.

Она продолжала отступать. Кросс наступал.

– Я пришла к вам посреди дня.

– В «Ангеле» всегда ночь. Всегда темно.

Он помедлил, наслаждаясь тем, как ее губы слегка приоткрылись. Словно ей не хватало воздуха. Впрочем, ему тоже.

– Вы пришли ко мне, потому что не хотели этого. Обыденности. Пошлости. Вы не хотели его.

– Это неправда, – покачала Пиппа головой. – Я пришла к вам, потому что не понимала, из-за чего вся эта суета.

– Вы пришли ко мне, поскольку заподозрили, что это не стоит суеты с ним.

– Я пришла, думая, что вы человек, которого я больше не увижу.

– Лгунья!

Слово прозвучало резко в маленьком пространстве. Одновременно обвинение и похвала.

Пиппа глянула на него черными пустыми глазами:

– Вы должны были знать. Но лгали мне с самого начала. Обманывали утяжеленными костями. Фальшивыми обещаниями. И вашим «мистер Кросс».

– Я никогда не лгал, любовь моя.

– Даже это ложь.

– Я с самого начала твердил вам, что я негодяй. Вот моя правда.

Пиппа так и ахнула:

– И это отпускает вам грех?

– Я никогда не просил отпущения.

Кросс потянулся к ужасной маске, стащил ее с лица Пиппы и пожалел об этом в тот момент, когда увидел огромные, голубые, переполненные эмоциями глаза.

Нет, не пожалел.

Преисполнился обожания.

К ней.

– Я просил вас оставить меня. Приказывал никогда не подходить ко мне.

Он подался вперед, изводя обоих. Так близко, и так далеко…

– Но вы не устояли. Хотели, чтобы я научил вас вещам, которым вам следовало научиться у него. Вам требовался мой опыт. Мой грех. Мой поцелуй. Не его.

Пиппа не отрывала взгляда от его рта. И Кросс едва сдержал стон при виде голода в ее глазах. Боже. Он никогда не хотел кого-то так сильно, как хотел ее.

– Вы никогда не целовали меня, – прошептала она.

– Я хотел, – вырвалось у него. Простые слова походили на ложь. «Хотел»… и близко не выражало его чувства. Как она прикасалась к нему… какова была на вкус… какой была сама…

«Хотел» – пылинка во вселенной его желания.

Пиппа покачала головой:

– Снова ложь. Вы даже не можете коснуться меня, не отдернув руку, как от ожога. Вам явно неинтересно касаться меня.

Для кого-то, кто гордился преданностью научным исследованиям, Филиппа Марбери заблуждалась самым роковым образом.

И пора ее просветить.

Но прежде чем он успел это сделать, она добавила:

– По крайней мере Каслтон поцеловал меня, когда я попросила.

Он замер. «Каслтон ее поцеловал».

Каслтон взял то, чему противился Кросс. То, от чего он отказался.

«То, что должно было принадлежать мне».

Свирепая ревность загорелась в нем, и шесть лет контроля рассыпались прахом.

Он прижал ее к себе без колебаний, поднял на руки, прислонил к обтянутой шелком стене и сделал то, что следовало сделать с первого момента, когда он ее увидел.

Стал целовать, наслаждаясь вкусом ее губ, тем, как она сразу растаяла у него на груди, словно ее место было в его объятиях, его, и никого другого.

И так оно и было.

Филиппа издала тихий удивленный звук, когда Кросс предъявил права на ее губы, приняв своими ее вздох и проводя языком по изгибу ее полной нижней губы, пока удивление не сменилось наслаждением и она не вздохнула… отдаваясь ему.

И в этот момент Кросс понял, что не остановится, пока она не будет принадлежать ему вся. Пока не услышит тихих вскриков и вздохов, пока не попробует на вкус каждый клочок ее кожи, пока не проведет жизнь, изучая изгибы и впадины ее тела и разума.

Во всем виноваты годы целомудрия. После шести лет каждый поцелуй имел бы на него такое воздействие. Словно земля разверзлась.

«Ложь.

Это она».

И всегда будет она.

Отстранившись, Кросс прошептал:

– Ты обжигаешь меня, Пиппа. Воспламеняешь.

Он притиснул ее к стене своим телом. Чтобы… сжать ее подбородок в одной руке и приподнять лицо, получая лучший доступ к губам. И снова завладел ее ртом, бросившись в огонь, желая поглотить ее, стереть из ее памяти все воспоминания о другом мужчине.

Провел зубами по ее нижней губе и прикрыл глаза, когда Пиппа вздохнула и обвила руками его шею. А потом, боже милостивый, стала целовать Кросса. Она, его синий чулок, обладающий блестящим умом, сначала повторяя его движения, потом постепенно обучаясь, пока ученик не превзошел учителя в этой сладостной пытке.

Она извивалась, пожираемая тем же желанием, что и он. Раскачивала бедрами, обещая больше, чем, возможно, сознавала сама. Он со стоном прервал поцелуй… низким, мучительным стоном, эхом пронесшимся в крохотной комнатке.

Осыпал поцелуями ее щеки и подбородок, шепча:

– Пусть он целовал тебя, любимая, но его поцелуи ничто по сравнению с моими, так?

– Так, – выдохнула она.

Он вознаградил ее честность, лизнув раковинку ее уха и прикусив зубами мягкую мочку, и теребил ее, пока она не прошептала:

– Кросс…

Он поднял руку к ее вырезу и дернул ткань вниз, обнажив прелестную белую грудь и обводя пальцами сосок, пока он не затвердел. Пиппа завороженно наблюдала. Он стал щипать закаменевший кончик. Голова Пиппы бессильно откинулась. Она снова выдохнула его имя.

Кросс нежно поцеловал ее шейку и долго лизал это местечко.

– Его поцелуй не заставляет тебя выкрикивать его имя.

– Не заставляет, – согласилась она, вдавливая грудь в его ладонь. Словно его приходилось просить.

Кросс наклонил голову, взял сосок в рот и стал сосать. Пиппа пронзительно вскрикнула, но звук заглушили портьеры и говор игроков, которые понятия не имели, что происходит в нескольких футах от них.

Кросс вознаградил ее глубоким, страстным поцелуем и поднял юбки, обводя пальцем сначала край шелковых чулок, а потом и шелковистую кожу, поднимаясь выше и выше. Ее пальцы запутались в его волосах, притягивая ближе его голову, и она охнула.

– Скажи, прекрасная честная девушка, – прошептал Кросс, – заставляет ли его поцелуй захотеть поднять юбки и отдаться наслаждению здесь? Сейчас?

– Нет, – выдавила она.

Его рука скользнула еще выше, найдя то, что искала: пушистые волосы и роскошный влажный жар.

Его палец проник в ее мягкость. Пиппа была влажной и исполненной желания, а ему не терпелось дать ей все, что она желала. Кросс продолжал ласкать ее, шепча в темноте.

– Мои поцелуи заставляют тебя поднять юбки как можно выше. И я дам тебе все, чего ты достойна. Я научу тебя греху и наслаждению, несмотря на то, что половина Лондона сейчас в нескольких футах от нас.

– Да, – выдохнула Пиппа и одной рукой подняла юбки выше. Верный слову, Кросс проник пальцем еще глубже. Обводя большим пальцем затвердевший напряженный центр ее наслаждения.

– Это не ложь, Пиппа. Это правда. Порочная, но неопровержимая правда.

Она вцепилась в его руку и стала двигаться, не зная, что делать дальше.

А он знал. Прошло шесть лет, но он ждал этого момента.

Ждал ее.

– Возьми свои юбки, дорогая.

Пиппа подняла юбки. Он встал перед ней на колени, как несколько ночей раньше, только на этот раз позволил себе коснуться ее. Погрузиться в ее жар и запах и великолепие тела.

Кросс поднял ее ногу, прижался поцелуем к обратной стороне колена, провел языком по тонкому шелку, прежде чем положить ее ногу на плечо и припасть губами к прелестному холмику. Проник внутрь сначала одним, потом двумя пальцами, подул на то место, которое гладил большим пальцем. Она шумно втянула в себя воздух.

– Кросс… пожалуйста…

Он услышал эту мольбу и пропал.

– Да, любовь моя, – сказал он, вдыхая ее пьянящий аромат. – Я дам тебе все, что пожелаешь. Все, в чем нуждаешься.

Он снова стал ласкать ее, поражаясь тому, как она всхлипывала, не зная, что он мог дать ей, не зная, что мог сделать с ней, и все равно желая этого.

– Я хочу… – начала она и смолкла.

Кросс повернул голову. Прикусил мягкую внутреннюю поверхность ее бедра. Наслаждаясь этой мягкостью. Этой шелковистостью.

– Скажи, – потребовал он.

Он даст ей все. Все, что в его силах. И гораздо больше.

Пиппа смотрела на него. Голубые глаза сияли желанием.

– Я хочу, чтобы ты хотел меня.

Кросс снова закрыл глаза. Только Пиппа способна быть столь откровенной, даже сейчас, когда она открыта его глазам. Губам и рукам. Только она способна сорвать покровы с последних тайн.

Боже, помоги ему, он скажет ей правду. Потому что не сможет солгать.

– Я хочу, любимая. Хочу тебя больше, чем ты представляешь. Больше, чем я мог мечтать. Моего желания хватило бы на двух мужчин. На десятерых.

Пиппа рассмеялась:

– Мне не нужны десять. Только ты.

Хотя Кросс знал, что никогда не будет ее достоин, слова запали в сердце, и он понял, что никогда не сможет устоять перед ней. Особенно когда она просила, со страстью в мягком мелодичном голосе и искренностью во взгляде.

Он подался вперед и сказал:

– И ты меня получишь.

И с этими словами оказался там, где целую неделю хотел быть. Нет, гораздо дольше. Отнял руку от того места, где ритмично ласкал ее, отнял медленно, убивая обоих, пока Пиппа не шевельнулась, ища его. Он не мог сдержать коварной усмешки, получив доказательство, что она хочет его.

– Легче.

– Нет, – отчаянно выкрикнула она. – Сейчас, Кросс.

– Так требовательна, – поддел он, хотя кровь уже кипела. – Сейчас так сейчас.

Он осторожно развел ее бедра, обнажив средоточие женственности. Влажное. Горячее. Совершенное.

Поцеловал ее, как обещал в ту ночь в своем кабинете. Так, как он мечтал по ночам, когда лежал в темноте, представляя, как это прелестное видение поднимается над ним. Открытое и готовое к его поклонению.

В точности как сейчас. Пиппа стояла над ним, держа одной рукой сапфировые юбки. Другая зарылась в его волосы, удерживая голову на месте, когда он вдавливал язык в ее мягкость, наслаждаясь вкусом, лаская медленно, неторопливо, отчего она вздыхала, извивалась, стараясь податься вперед.

Она сама была наслаждением и жаром, и страстью: первый глоток чистой воды после многолетнего пребывания в пустыне.

Кросс нашел сердцевину ее желания и стал гладить, сначала медленно, потом быстрее, пока время не исчезло. Его окружали ее звуки, ощущения тела, ее вкус. У него не было желания отстраниться. Он обещал ей много часов таких ласк и мог поклоняться ей, стоя на коленях целую вечность.

Пиппа давно выпустила юбки, и ее бедра дрожали под его прикосновениями. Она выгнулась, предлагая себя. Он взял предлагаемое и одним сильным выпадом проник в нее пальцами. Глубоко.

Она мгновенно рассыпалась под его пальцами и губами, выкрикивая свое наслаждение, и он перенес ее через край пропасти, через ее страсть, продолжая ласкать рукой и поцелуем, со всем желанием и порочностью, которым противился последние шесть лет… нет, гораздо больше. Кросс наслаждался ее мягкостью и звуками, не желая покидать ее. Желая испытать с ней все.

Пиппа выдохнула его имя, вцепившись в его волосы, и он кончил вместе с ней, обильно и жарко. В этот момент он должен был почувствовать смущение или стыд, или что-то бесконечно более низкое. Но вместо этого понял, что ждал этого момента. Ждал ее.

И тут, в темноте, когда ее тихие крики заглушались возбужденным ревом игроков, Кросс перевел дыхание и провел ладонями по ее бедрам, поправляя юбки и обдумывая пугающую возможность того, что Пиппа Марбери может оказаться его спасительницей.

Мысль пронзила его, такая же быстрая и неожиданная, как разрядка, и Кросс склонил голову, глядя на маленькие туфельки цвета сапфира и наслаждаясь ощущением ее рук в его волосах.

Именно в эту минуту их обнаружил Темпл.

Вошел и остановился в дверях. Шесть футов мышц словно окаменели, лицо, покрытое шрамами, потрясенно вытянулось:

– Я не…

Руки Пиппы молниеносно поднялись, и Кросс без ее прикосновения словно оказался голым.

– Ваше сиятельство, – сказала Пиппа, и титул Темпла испугал его. Напомнил о том, где они находятся. О недопустимости ее пребывания здесь.

– Я… мы…

Ему нужно время подумать.

Понять, что сейчас произошло.

Как все изменилось.

Кросс встал:

– Убирайся.

– Я? – ахнула Пиппа.

Не она. Никогда. Но он не мог заставить себя что-то сказать ей. Пока. Не знал, что скажет. Как скажет. Она уничтожила его. Полностью. А он не был готов к этому. К ней.

К тому, какие чувства она в нем вызывала.

К тому, какие вещи заставляла делать.

К будущему, которым его искушала.

– Думаю, он имеет в виду меня, миледи, – вмешался Темпл.

«Почему же он еще здесь?»

Темпл ответил так, словно Кросс говорил вслух:

– Приехал Найт.

Глава 14

Научный дневник леди Филиппы Марбери

О боже! (зачеркнуто).

Похоже, всякие дискуссии о грубых животных и плотской похоти в тексте свадебной церемонии предназначены не только для жениха.

Я никогда в жизни не испытывала чего-то столь…

Удивительного (зачеркнуто).

Великолепного (зачеркнуто).

Эмоционального (зачеркнуто).

Ненаучного.

30 марта 1831 года.

Шесть дней до свадьбы

Кросс немедленно покинул Пиппу, предоставив ее покровительству Темпла, хотя ненавидел саму мысль о том, что она осталась в клубе с другим мужчиной. Не под его защитой. Вне поля его зрения.

Вне кольца его объятий.

Он хотел, чтобы она поехала домой. Оказалась в безопасности, подальше от этого места и этих грубых животных. Он хотел быть с ней.

Кросс задержался ровно настолько, чтобы сменить брюки. И тут новая мысль поразила его.

Он хотел быть с ней вдвоем. В своем доме.

Не в этом захламленном кабинете, на его неуютной импровизированной постели. В его городском доме, куда он никогда не приводил женщин. Где редко бывал. Где демоны никогда не уставали его преследовать.

«Пиппа не встала бы на сторону демонов».

Кросс коротко усмехнулся. Пиппа изгнала бы всех демонов своей логикой и непрестанными вопросами и нежными прикосновениями. Прикосновениями, по которым он уже истосковался.

Кросс хотел, чтобы она касалась его. Всюду. Хотел касаться ее. Всюду. Хотел ласкать ее и держать, и целовать, и сделать своей всеми возможными способами.

Пиппа собиралась понять, что такое вожделение? Он может показать ей. Время еще есть. До Каслтона осталось шесть дней.

«Этого так мало…»

Что-то сжалось в его груди при этой мысли.

«Она собирается выйти за Каслтона».

Кросс сел, чтобы с яростной силой натянуть туфли.

«Я сделаю это, потому что согласилась и не люблю нечестности».

Черт бы все это побрал! Она помолвлена с ординарным, скучным, ничем не примечательным идиотом.

Не таким уж идиотом. Догадался же он сделать предложение Пиппе. Выхватил ее перед самым носом остальной Англии, когда эта самая Англия отвернулась.

Но она растаяла в объятиях Кросса. От прикосновения его губ. Неужели это ничего не значит?

Он ничего не может поделать. Не может остановить. Филиппа заслуживает идеальной свадьбы с ее красивым, пусть и не слишком умным графом. Она заслуживает человека, которого не мучают демоны. Человека, который даст ей дом. Лошадей. Собак. Семью.

И детей. Маленьких светловолосых детишек. И все в очках. Все улыбаются матери. Ему…

Кросс решительно прогнал видение, встал и одернул фрак.

«Невозможно!»

Филиппа Марбери не для него. Ни в коем случае. Он мог дать ей все, что она просила сейчас… мог рассказать ей все о ее теле и желаниях, и нуждах… подготовить ее к тому, чтобы она просила всего, чего хочет.

Просила своего мужа.

Кросс проглотил проклятие.

«Шести дней должно быть достаточно».

Он распахнул дверь своего кабинета, едва не сорвав ее с петель, и направился в библиотеку «Падшего ангела», где его ждал Найт.

Отпустив охранника, стоявшего у двери, Кросс набрал воздуха в легкие и вошел. Он уже успел взять себя в руки и сосредоточиться на предстоящем разговоре.

Найт едва не лопался от злости. На щеке дергалась мышца. В ледяных голубых глазах стыла ненависть.

Кросс наслаждался зрелищем. По крайней мере это прошло как по маслу. Над этим он еще сохранил контроль. Однако победу омрачала тень неуверенности. Найт пришел не один. Молодая женщина чинно сидела на стуле с высокой спинкой в центре комнаты. Руки сложены на шерстяных зеленых юбках, глаза опущены, словно она пытается сделаться невидимой. Довольно хорошенькая: светлая кожа, тугие черные завитки и маленький красный ротик бантиком. Хотя она ни на минуту не выглядела счастливой.

Именно по униженному виду он все понял.

Закрыв за собой дверь, Кросс спокойно глянул на Найта:

– Вас нельзя назвать хорошим отцом. Тащить дочь в игорное заведение, да еще посреди ночи!

Найт не ответил на оскорбление и, игнорируя девушку, спросил:

– Думаешь, выиграл? За одну ночь?

Кросс уселся на другой стул, вытянул длинные ноги и сделал все, чтобы принять скучающий вид.

– Я знаю, что выиграл. Ваши пятьдесят лучших игроков прямо сейчас проигрывают за моими столами. И достаточно одного слова, чтобы я удержал их здесь навсегда.

Найт скрипнул зубами:

– Тебе они не нужны. Слишком вульгарны для твоего драгоценного клуба. Остальные никогда не позволят подобным отщепенцам играть за столами «Ангела».

– Остальные сделают то, что я потребую. Ради того, чтобы привести вас к гибели, убедиться, что вы поняли, где ваше место. Вы – продукт нашего попустительства, Диггер. Существуете только потому, что мы не видели причин с вами расправиться. Пока. Но настала пора понять, насколько мы могущественны. И не вам с нами бороться. Найт существует только по моей доброй воле. Если я захочу вас уничтожить, то сделаю это. И не позволю себя испытывать.

Найт прищурился:

– Тебе всегда нравилось думать обо мне как о враге.

Кросс и глазом не моргнул:

– Я об этом вообще не думаю.

– А было время, когда от тебя отвернулись многие. Но не я.

– Я этого не помню.

Найт пожал плечами. Очевидно, не желая воскрешать прошлое.

– Забыл о долге Лавинии? Она по-прежнему должна мне. Так или иначе, я свое получу.

Звук имени сестры на губах Найта вызвал в Кроссе желание кого-то убить, но он остался на месте:

– Я уплачу долг. А вы оставите мою сестру в покое. И навсегда.

Найт изогнул черные брови и поднял трость с серебряным набалдашником, чтобы рассмотреть тонкую работу.

– Иначе что?

Кросс подался вперед, впервые проявив признаки гнева:

– Или я заберу всех. До последнего игрока.

Найт дернул плечом:

– Придут новые.

– Я и их заберу, – пообещал Кросс и, помолчав, добавил: – Я продолжу опустошать кошелек Найта до тех пор, пока у вас не останется денег, чтобы содержать столы.

В глазах Диггера блеснуло восхищение:

– Из вас выйдет прекрасный зять.

– Раньше я увижу вас в аду.

Мэгги поспешно вскинула голову. Глаза огромные, испуганные, как у оленя, завидевшего охотника.

– Хотите, чтобы я вышла за него?

Она не знала.

Кросс подавил порыв что-то сказать девушке. Успокоить.

– Не позволяй его грубости тебя одурачить, – посоветовал Найт, мельком взглянув на нее. – Он сделает тебя графиней.

– Но я не хочу быть графиней.

– Ты захочешь того, что я прикажу тебе хотеть.

– Боюсь, одним желанием цели не достигнуть, – сказал Кросс, и, заканчивая разговор, встал и направился к двери. – Мои извинения, мисс Найт, но я не женюсь на вас.

– Какое облегчение! – выдохнула она.

– Не правда ли? – усмехнулся Кросс.

– Облегчение несколько преждевременно, – вмешался Диггер. – Мы давно знаем друг друга, не так ли. Кросс? Дольше, чем вы знаете тех аристократишек, которых называете партнерами.

– Сегодня здесь весьма впечатляющее собрание игроков, Диггер. Больше, чем я планировал вначале. Боюсь, у меня нет времени на ностальгию. Завтра получите долг Данблейда. Иначе я заберу бизнес Найта. Игрока за игроком. Кирпичик за кирпичиком.

Он потянулся к ручке двери, уже думая, куда пойдет дальше.

«К Пиппе».

Думая о том, как она пахла. Какой была на вкус. О ее нежных губах и сверкающих глазах, о ее любопытстве. Она где-то здесь, в этом здании. Скорее всего, играет, или расспрашивает проститутку, или делает что-то еще, наверняка скандальное. И он хотел быть рядом.

Отчаянно.

Она была опиумом.

Всего один глоток, и он не может остановиться.

Что-то изменилось в темноте в начале сегодняшнего вечера.

Неправда.

Что-то изменилось раньше.

И он жаждал проверить, так ли это.

«Шесть дней».

Он не потратит и секунды лишней в этой комнате.

Кросс открыл дверь.

Меньше недели. А потом он оставит ее.

Она будет его наслаждением. Единственным глотком.

Единственной ошибкой.

А потом он вернется к своей жизни.

– Вижу, я должен подсластить пилюлю. Мне добавить леди Филиппу Марбери?

Слова послали ледяной озноб по спине Кросса. Он медленно обернулся, забыв про открытую дверь.

– Что вы сказали?

Найт ухмыльнулся. Теперь в его глазах светилось холодное понимание.

– А, теперь ты весь внимание. Не стоило оставлять Салли в клубе. Шлюх так легко превратить в предательниц.

Кроссу стало не по себе.

– Пусть я не великий гений, подобно тебе, – продолжал Диггер, – но знаю, как обращаться с потаскушками. Несколько лишних монет, и Салли рассказала мне все, что я должен был узнать. Ваш план заманить моих лучших игроков на Столпотворение. Имена всех девушек, которые помогали вам, – всех выбросили на улицу, – и что важнее всего, имя той аристократки, которая находилась в твоем кабинете, пока ты замышлял мое падение. Блондинка. Очки. Ужасно странная.

Найт раскачивался на каблуках. Фальшивый акцент вернулся.

– Звучит очень знакомо.

Кросс видел будущее крушение. Взбесившиеся лошади, понесший экипаж… слишком поздно его остановить.

– Филиппа Марбери. Дочь маркиза Нидем и Долби. Будущая графиня Каслтон. Ее сестры… боже! Одна должна выйти за Тотнема, вторая – леди Борн.

Найт присвистнул, длинно и тихо, отчего Кросс разозлился еще сильнее.

– Впечатляюще. Не хотел бы погубить всех. Бьюсь об заклад, Борн тоже этого не позволит.

– Как ужасно для незамужней леди Филиппы, если обнаружат, что она разгуливает по казино! Да еще с таким негодяем, как ты… это с твоей-то репутацией?! Да ее больше никогда не допустят в высшее общество. Вне всякого сомнения, старая ворона Каслтон не позволит своему малышу жениться на ней.

Кросс замер, осознав весь ужас положения.

Ему стоило раньше подумать об этом.

Он вдруг вспомнил Диггера, наклонившегося над полумертвым Кроссом шесть лет назад, после избиения палачами Найта.

«Страховка».

Ему следовало знать, что у Найта будет запасной план. Политика страхования. И следовало знать, что он нацелится на Пиппу.

И Кросс не ожидал, что придет в такую ярость.

Тремя длинными скачками он настиг Найта и вцепился в его горло. Одна большая рука обхватила шею и швырнула Найта на буфет, отчего задребезжали стаканы, а графин со скотч-виски свалился на пол. Испуганный возглас девушки он проигнорировал.

– Держитесь подальше от Филиппы Марбери, или я убью вас. Такова моя игра…

Найт быстро восстановил равновесие и улыбнулся. Словно они обсуждали погоду, а не его неминуемую кончину.

– Я бы на твоем месте не стал волноваться. У меня не было времени подобраться к ней, особенно учитывая волнение вокруг свадьбы девушки.

– Мне все равно следовало вас убить.

Найт ухмыльнулся:

– Но ты не убьешь меня. Я спас твою жизнь, мальчик. Без меня ты бы спился и давно уже спятил бы от сифилиса, если бы с полдюжины владельцев казино сами не сбросили бы тебя в Темзу. Без меня ты был бы мертв или заживо сгнил. Ты должен мне, даже без твоей прелестной игрушки в моих лапах. Ты был бесполезен. Слаб. Ничтожен. А я дал тебе шанс.

Он говорит правду.

Кросс вздрогнул.

Найт вынул из кармана платок, промокнул губу, посмотрел, нет ли крови.

– Ты должен благодарить меня за всю свою империю. Твоя трагедия в том, что ты слишком благороден, чтобы это игнорировать. И считаешь, что в долгу у меня.

Кросс покачал головой, уже понимая, что Найт прав.

– Только не это.

– Конечно, это, – фыркнул Найт. – Пора бы понять, что аристократы или нет, деньги или нет, модная французская кухарка или нет, я шел по этой дороге до тебя. И всегда буду знать местность лучше, чем ты. Ты не можешь меня победить. Я слышал, здесь присутствует Дункан Уэст. Интересно, успеет ли леди попасть в «Скэндал Шиит» к среде?

Игнорируя уничтожающий взгляд Кросса, Найт указал на Мэгги, потрясенно смотревшую на мужчин.

– Ты женишься на моей девушке, или я уничтожу твою. Вот моя игра.

«Твоя девушка».

Слова пронзили его… отчасти издевка, отчасти зависть… и все правда.

Большую часть жизни Кросс славился своей способностью видеть все возможные исходы ситуации. Он мог поглядеть на карты и предсказать следующую взятку. Мог предвидеть следующий удар в боксерском матче, где дрались голыми руками. Мог просчитать шахматную партию на несколько ходов вперед.

Играет ли Пиппа в шахматы?

Но сейчас не время думать об этом. И больше никаких мыслей о Филиппе Марбери. И никаких прикосновений.

Его пальцы зачесались от желания коснуться ее. Он так долго лишал себя этого… И сумел исполнить свое желание, но только на мгновение.

И Кросс знал, как знают те, кто так долго контролировал свои желания, что будет страдать по ней вечно.

Но он смирится с болью, лишь бы спасти ее.

Единственный раз в своей жалкой ничтожной жизни он спасет кого-то, кого любит.

«Мне не стоило верить в вас».

Слова Пиппы будто издевались над ним.

Но он спасет ее.

– Мэгги хорошая девушка, Кросс. Она родит тебе красивых наследников.

Кросс не сразу понял, что имеет в виду Найт. Поднял голову и встретился с глазами Мэгги, увидев там шок и разочарование. Она хотела стать его женой не больше, чем он хотел на ней жениться.

Он ответил серьезным взглядом:

– Ваш отец безумен.

– Я начинаю видеть это сама, – ответила она, и Кросс подумал, что будь ситуация иной, он бы улыбнулся.

Но ситуация не была иной.

Поэтому он мог сделать только одно.

Приблизился к дочери Найта, девятнадцатилетней девушке со средним французским, упал на одно колено и сказал:

– Боюсь, у меня нет выбора.

Он стольких потерял. На этот раз спасет одну.

Самую важную в его жизни.

Мэгги кивнула:

– Похоже, что так, милорд. По крайней мере в этом у нас много общего.

Непролитые слезы переливались в ее карих глазах, и Кросс пожалел, что не сказал чего-то другого. Такого, чтобы она почувствовала себя лучше.

Но, по правде говоря, Меган Маргарет Найт считала его бесчувственным человеком, который управлял гнездом разврата и делал деньги на грехе. Считала, что он водится с негодяями, проститутками и распутниками вроде ее отца. А брак с ним, когда будет заключен, станет результатом шантажа и вымогательства, и между ними не возникнет привязанности…

Меган Маргарет Найт, которая знала его меньше часа, уже услышала больше истин, чем Филиппа Марбери за все это время. Поэтому вместо того, чтобы утешить ее, Кросс поднял ее руку в перчатке, вцепившуюся в складки юбки, и сказал:

– Мисс Найт, окажите мне честь, станьте моей женой.

Пиппа прекрасно проводила время.

Пусть большую часть недели она провела в плохо освещенном тихом «Падшем ангеле», но сегодня наконец поняла, чем он притягивает людей. К ночи клуб наполнялся светом, звуками и атмосферой греха, которую Пиппа никогда бы не представила, не стань она свидетельницей происходящему.

Ночь вдохнула жизнь в большое каменное здание, темнота сменилась ярким дерзким светом, водоворотом цвета, и звука, и восторга, и все это Пиппа впитывала с пьянящим возбуждением.

Она стояла в центре зала, окруженная веселившимися людьми в масках: мужчинами в темных костюмах и ярких жилетах, по случаю сегодняшнего празднества, и женщинами в шелковых и атласных платьях со скандальными вырезами.

Отдавшись шуму и движению толпы, Пиппа позволила себе плыть по течению, на другой конец комнаты, куда сбежала от сопровождающего, которого дал Темпл, в центр веселья. Мимо столов, за которыми играли в пикет, рулетку и хезед, мимо смеющихся, замаскированных красоток и их представительных компаньонов. Пиппа знала, конечно, что каждое это тело имело недостатки, вполне возможно, значительные. Но в масках все казались прекрасными. Даже она сама.

Но она не обманывала себя, воображая, будто это маска заставляла ее чувствовать такую силу, такое могущество. И не комната.

Нет, все дело в мужчине.

Сердце билось чаще при воспоминании о том, что произошло несколько минут назад, о хмельном прикосновении, которого она не ожидала, но которого жаждала.

И поцелуе.

Рука Пиппы сама собой поднялась при мысли об этой ошеломляющей ласке, той, которая, как она знала, была всем, о чем мечталось, и ничего лучшего она не испытает.

Пальцы ее коснулись губ, и она мгновенно об этом пожалела. Это прикосновение стерло другое, то, которое она лелеяла…

Жаль, что она не может снова найти его и попросить вернуть память о его поцелуе.

Новое ощущение медленно разворачивалось в животе при воспоминании о том моменте. О мягкости его волос, о прикосновении губ.

Языка.

В комнате сразу стало теплее. Тело налилось приятной болью при мысли о его прикосновении. Поцелуе. О нем.

Но боль осела в том глубоком потаенном месте, о существовании которого Пиппа никогда не подозревала.

Кросс показал ей вещи, которых она не знала. Те, в которых, как она считала, не разбирается. И ей это понравилось, хоть и испугало.

И заставило сомневаться во всем, что она считала истиной.

Пиппа противилась подобным мыслям, рассматривая витраж, на котором тезка «Ангела» попадал из рая в ад, из добра в бездну зла, из святости в грех. Пиппа впервые видела такой прекрасный витраж. Настоящий шедевр в красно-золотых и фиолетовых тонах, одновременно уродливый и прекрасный. Ее завораживал сам ангел, огромный, красивый, летевший к земле без даров, которые так долго имел. В руках более слабого художника детали были бы менее изысканны. Руки и ноги изображались бы с помощью одноцветного стекла, но видно, этому художнику был небезразличен сюжет, и вихри тьмы и света на панелях прекрасно передавали движение, форму и даже эмоции.

Пиппа не могла не смотреть на лицо падавшего вниз головой ангела, изгиб бровей. Челюсти. Губ. И помедлила перед витражом, думая о других губах. Другом падении. Другом ангеле.

Кросс.

В ней поднялся вихрь эмоций, которые Пиппа не сразу распознала.

И глубоко вздохнула.

Она хотела его. В самом запретном смысле. Так, как должна была хотеть другого. Мужчину, которому предназначено стать ее мужем. Отцом ее детей.

И все же она хотела Кросса.

Падшего ангела.

Было ли это только желанием?

Сердце заколотилось – физическое проявление мысли, к которой она не была готова. Той, которая ошеломляла, манила, влекла.

– Великолепно, не так ли?

Пиппа повернулась на тихий голос. За карточным столом сидела высокая гибкая леди в самом прекрасном на свете платье цвета глубокого, королевского пурпура, просто светившегося на ее золотистой коже. На шее висел большой топаз на тонкой золотой цепочке, привлекая всех, кто заглядывался на огромный вырез. На ней была черная маска с перьями, закрывавшая почти все лицо, но в прорезях поблескивали карие глаза, а темно-винные губы изгибались в широкой улыбке.

Улыбке, исполненной невысказанного обещания.

Того обещания, которое Пиппа видела на губах мисс Тассер всего неделю назад.

Когда она не сразу ответила, женщина показала пальцем с идеально отполированным ногтем на витраж:

– Ангел.

Пиппа обрела дар речи. Нервозность и волнение заставляли ее говорить быстрее, чем она намеревалась:

– Он прекрасен. Настоящая роскошь. Много красного и фиолетового стекла.

Улыбка леди стала еще шире.

– И цвета что-то значат?

Пиппа кивнула:

– Для того чтобы сделать красное стекло, добавляют золотую пыль. И фиолетовое – тоже.

Карие глаза широко раскрылись.

– Как вы умны, если знаете такое!

Пиппа отвела глаза. Эпитет «умная» вряд ли считался удачным комплиментом для женщины.

– Я где-то это прочитала.

– Неудивительно, что Кросс наслаждается вашим обществом, леди Ф.

Пиппа вздрогнула и уставилась на женщину. Она знает!

– Как вы…

– Женщины болтливы, миледи, – отмахнулась женщина.

Салли.

Стоит ли волноваться по этому поводу? Возможно.

– Какое заманчивое обещание. Не находите? – продолжала женщина.

– Обещание?

Женщина снова улыбнулась:

– Греха и порока.

Голова Пиппы шла кругом. Откуда эта женщина знает? Что они наделали? Неужели за ними шпионили?

– Кросс?

Незнакомка дружелюбно рассмеялась.

– Я говорила об ангеле. Честное слово.

Она показала на стул по левую сторону от себя.

– Вы играете?

Благодарная за смену темы, Пиппа рассматривала зеленое поле и карты, разбросанные перед женщиной и четырьмя мужчинами, сидевшими справа.

– Нет, – покачала она головой.

– А следовало бы.

Она понизила голос до заговорщического шепота:

– Это любимая игра Кросса.

Пиппа могла не соглашаться на игру, но едва прекрасная незнакомка упомянула Кросса, она не остановилась бы за все сокровища мира.

Пиппа села.

– Возможно, я понаблюдаю за парой партий.

Леди усмехнулась:

– Полагаю, некоторым очень важно понимание игры.

Пиппа рассмеялась:

– У меня нет больших денег на ставки.

– А мне кажется, у вас есть больше, чем вы думаете.

Пиппа не успела ответить.

Банкомет сдал по две карты каждому. Одну лицом, другую рубашкой вверх.

– Важно набрать двадцать одно очко, – пояснила дама, поворачивая карту – девятку бубен и осторожно поднимая уголок второй – восьмерки треф. – Валеты, дамы и короли – это десятки, – продолжала она, чуть повысив голос, чтобы все ее слышали.

Пиппа мгновенно поняла ее план.

– А тузы? – подыграла она.

– О, тузы – это лучшие карты, могут означать единицу или одиннадцать. Карты, дающие второй шанс.

– Хорошего вам старта, – кивнула Пиппа.

– Сдаюсь.

Один из джентльменов встал, забрал половину ставок и покинул стол. Таинственная незнакомка нагнулась к Пипе и сказала:

– Молодец. Тот, кто ближе к нам, неумеха, а тот, что дальше, – неудачник.

– А тот, что в середине?

Женщина оглядела красивого мужчину в центре стола.

– Это Дункан Уэст, владелец большинства лондонских газет.

Пиппа задохнулась. Если этот газетчик узнает, кто она, репутация будет погублена. И ее, и Оливии.

«Но, возможно, все не так плохо».

Пиппа проигнорировала эту мысль.

– Он так молод, – прошептала она, стараясь не смотреть на Уэста.

– Молод и богат, как король. Ни в чем не нуждается. Если не считать ночи с хорошей женщиной.

Пиппа расслышала желание в голосе леди.

– С вами, я полагаю?

Незнакомка повернулась к ней, сверкая глазами:

– Всякий может надеяться.

Несколько минут понаблюдав за игроками, Пиппа быстро поняла нехитрые правила.

Когда настало время делать ставку, незнакомка бросила взгляд на Пиппу:

– Что скажете, миледи? Взять карту или воздержаться?

Пиппа окинула глазами стол:

– Вам следует взять карту.

– Леди предлагает мне взять карту, – сказала дама банкомету.

«Пятерка».

Губы цвета бордо округлились.

– Как мило. Что же, я остаюсь.

Карты были открыты. Незнакомка выиграла. Собрав выигрыш, она улыбнулась сидевшим за столом:

– Удача новичка, не находите?

Двое джентльменов пробормотали поздравления. Уэст кивнул, оценивающе глядя на красавицу горящими глазами. Рука незнакомки снова потянулась за выигрышем, словно случайно коснувшись руки мистера Уэста. Задержавшись на секунду. Может, дольше. Настолько, чтобы взгляд Уэста стал жарким. Он смотрел на нее так, словно готов был проглотить. Словно они были одни.

Взгляд показался знакомым.

Именно таким Кросс смотрел на нее. Когда они оставались наедине.

Пиппа покраснела и отвела глаза в надежде, что новая знакомая этого не заметит. Но та если и заметила, то ничем себя не выдала.

– Откуда вы знали, что я должна взять карту?

Пиппа дернула плечом:

– Догадалась.

– Просто удача?

Пиппа покачала головой:

– Не совсем. Карты на столе – сплошные короли, дамы и тузы. По идее, должна была выпасть карта более низкого достоинства.

«Такой вещи, как удача, не существует…»

– Вы рассуждаете, как Кросс, – улыбнулась женщина.

То, что женщина озвучила мысли Пиппы, не волновало ее. Волновало другое – она произнесла имя Кросса так, словно слишком близко его знала.

– Вы играли с Кроссом, – заметила она, стараясь говорить небрежно. Но не смогла.

Леди повернулась назад к банкомету, показывая, что хочет сыграть еще партию.

– Будете играть на этот раз, миледи?

Пиппа рассеянно кивнула, потянувшись к своему ридикюлю и вынимая горсть монет:

– Пожалуйста.

«Вы друзья с Кроссом? – хотела спросить она. – Он касался вас? Целовал? Вы лежали с ним?»

Она ненавидела свое любопытство. Но еще больше ненавидела сдержанность.

Карты были сданы. Пиппа взглянула на свои. Туз и тройка. Она и другая женщина наблюдали, как банкомет сдавал карты джентльменам.

– Я играла с ним, – неожиданно сказала дама, прежде чем попросить еще карту. – Но вам не о чем беспокоиться.

– Я не… – начала Пиппа. Но осеклась. – Мне тоже карту.

Шестерка. Значит всего двадцать.

Карты были открыты.

– Выиграло двадцать.

Женщина вежливо зааплодировала. Мужчины застонали, а мистер Уэст отсалютовал им стаканом:

– Ученик превзошел учителя.

Незнакомка наклонилась к ней:

– Кросс не часто бывает в женских постелях.

Пиппа кашлянула, ослепленная потоком ощущений, одолевавших ее. Она помедлила, пытаясь определить, что это. Облегчение? Нет. Она этому не верила. Его репутация была слишком хорошо известна Но надежда… должна быть. И, судя по смятенным эмоциям, Пиппа не могла ее лишиться.

Выигрыш подвинули к ней через весь стол.

– Но это не мешает ему приглашать женщин в свою, – сухо заметила Пиппа.

Незнакомка рассмеялась:

– Не мешает, но я и этого тоже не видела.

Пиппа подумала о Салли Тассер.

– Видимо, плохо смотрели.

– О, вы удивитесь, узнав, что многие мечтают завлечь Кросса. Я знаю с десяток женщин, которые были бы счастливы очутиться с ним в одной постели. И большинство не взяли бы денег. Все в Лондоне жаждут получить кусочек Кросса. Жаждут много лет.

Пиппа уставилась на свой выигрыш, сосчитала монеты, притворяясь, будто не слышит. Не замечает ноющей боли в груди при мысли о женщинах, которые его знают. Касаются. Целуют.

Она ненавидела каждую.

Совершенно неразумно.

А она не любила сознавать, что поступает неразумно.

Незнакомка все продолжала:

– Ах, эти длинные ноги и густые рыжие волосы! Но он слишком хорош, чтобы обращаться с нами, как с остальными. Никто не бывал в его постели, и не верьте тому, кто скажет иначе.

Щеки Пиппы потеплели, и она обрадовалась, что на ней маска. Однако ее новая знакомая все равно заметила:

– Зато вы были там, не так ли?

Господи, да! И это было великолепно.

Пиппа покачала головой. Тело противилось предательству движения. Лжи.

– Я помолвлена.

Не то чтобы это что-то значило час назад.

Она вздрогнула при этой мысли. И от эмоции, которая пришла вместе с этой мыслью.

Сознания своей вины.

– Это не ответ.

Уголки красных губ поднялись вверх. Очевидно, незнакомка понятия не имела о ее мыслях.

– И кроме того, «помолвлена» не значит «замужем».

Почти замужем, разве не так? Очень близко к замужеству.

Горло сжимала невидимая рука.

– Вам необязательно признавать это, но, думаю, вы очень нравитесь Кроссу, миледи. Не каждый день встречается женщина такого блестящего ума.

Ей он тоже нравится.

Пиппа покачала головой, пытаясь мыслить связно:

– Я далеко не так умна, как он.

Будь она умна, не попала бы в такую историю.

В этот кошмар.

И теперь отчаянно желает мужчину, к которому и приближаться не должна. Которого не может иметь. Никогда и ни за что.

Если только…

Пиппа отказалась от мысли, прежде чем она успела принять форму. Она дала слово. И выйдет за Каслтона. Обязана.

Пиппа проигнорировала боль в груди, возникшую при этой непрошеной мысли.

– Если бы пришлось делать ставки, я бы поставила на то, что вы умнее. Сыграете еще партию?

– Не сыграет.

Они словно накликали его появление.

Пиппа повернулась к Кроссу, не в силах сдержать влечение к низкому голосу и запаху сандалового дерева.

И снова это неразумное желание броситься в его объятия, прижать к его губам свои и умолять отвести в его кабинет или просто темный угол и закончить начатое. Заставить ее забыть все остальное: все тонкие расчеты, все проводимые исследования. Тот факт, что у нее всего шесть дней, прежде чем она выйдет за другого.

За мужчину, не имевшего ничего общего с Кроссом.

И тут она заметила серые глаза, обращенные в сторону ее спутницы, выступившие на шее жилы и сжатые зубы. Губы стянутые в тонкую прямую линию.

Он был зол.

– Кросс!

Женщина со смехом произнесла его имя, очевидно ничуть не испугавшись гнева.

– Вам следует присоединиться к нам. Леди запоминает выпавшие карты так же хорошо, как вы.

– Нет, – отрезал он, прищурившись.

– Вот вам Кросс и его доброта!

Женщина отвернулась к зеленому сукну и подняла бокал с шампанским.

– Найдите себе другую компанию.

Женщина улыбнулась мистеру Уэсту, явно отказавшись от дальнейшего спора:

– С удовольствием.

Кросс обратился к Пиппе.

– Миледи, – процедил он, – игорные столы не место для вас.

Он сердился и на нее!

Как ни странно, Пиппа тоже обозлилась, хотя для ее гнева имелись все причины. Больше причин, чем у него. В конце концов, не его вот-вот заставят выйти замуж за абсолютно обыкновенного, скучного, не слишком умного мужчину. Не его жизнь превратится в хаос. Через шесть дней он останется в этом обиталище греха, порока. Денег и прекрасных женщин. Еды, которую готовит французская кухарка, обладающая большим талантом, чем заслуживает этот мужчина.

А она будет замужем за другим.

Нет, если кому и злиться, так только ей.

– Вздор! – воскликнула она, выпрямившись. – Женщины сидят за всеми столами. И если бы мне не позволялось играть сегодня, меня бы просто не пригласили.

Кросс наклонился ближе и резко сказал ей на ухо:

– Вас вообще не следовало приглашать.

Пиппа ненавидела чувство, которое вызвали в ней его слова. Ее наказывают, как малого ребенка!

– Почему нет?

– Это место не для вас.

– Собственно говоря, – раздраженно бросила Пиппа, – думаю, что сыграю еще партию.

Женщина, сидевшая рядом, обернулась к ней. И на мгновение изумленно приоткрыла рот, прежде чем ответить:

– Превосходно.

– Я не позволю вам находиться здесь, – прошептал он. – Не сейчас.

– Я просто играю в карты, – возразила Пиппа, пытаясь сморгнуть выступившие на глазах слезы. Она отказывалась взглянуть на него. Слишком боялась, что он увидит, как действует на нее.

Кросс вздохнул, тихо, но досадливо. И она едва не вздрогнула, когда его дыхание коснулась оголенного плеча.

– Пиппа, пожалуйста!

Что-то в его мольбе остановило ее. Она снова повернулась к нему, заглядывая в серые глаза, и увидела то, чего раньше не замечала: боль. Исчезнувшую так быстро, что она не была уверена, будто вообще ее видела.

Пиппа положила руку ему на плечо, ощущая твердость мускулов, и прошептала в ответ:

– Джаспер.

Она понятия не имела, откуда взялось это имя, и никогда не думала о нем как о Джаспере. Но на всю жизнь запомнит, как широко открылись его прекрасные глаза. И тут же закрылись, словно она ответила мощным ударом. Он отступил, и Пиппа, не выдержав, последовала за ним. Встала и подошла ближе, пытаясь загладить, что бы ни сделала ему.

Потому что она явно что-то ему сделала.

То, что все изменит.

– Подождите, – попросила она, не обращая внимания на то, что ее может слышать половина Лондона.

Он остановился и отстранил ее:

– Езжайте домой. Ваши исследования закончены.

Боль почти согнула ее. Хотя она знала, что это для ее же блага. Кросс прав.

И это вовсе не исследование. Это страх, паника, и досада, и нервы. Но не исследование.

Это желание. Искушение. Потребность.

И более того.

Но если это скоро не кончится, она сама никогда не сможет положить конец…

Вот только она не хочет положить этому конец. Она хочет остаться. Хочет говорить и смеяться, и делить с ним все. Учиться у него. Учить его. Хочет быть с ним.

«Хочет невозможного».

Пиппа покачала головой, отказывая ему:

– Нет.

– Да, – возразил он. Слово упало льдинкой, прежде чем он повернулся и исчез в толпе. Оставив ее. Снова.

Несносный человек. Богу известно, с нее достаточно!

Пиппа последовала за ним, следя за его продвижением, что было легко, поскольку его удивительные волосы выделялись на фоне всех остальных. Он сам выделялся из всех остальных.

Пиппа толкалась и работала локтями, распихивала назойливых и пыталась догнать его. Наконец она приблизилась настолько, что дотянулась до его руки, радуясь тому факту, что оба они были без перчаток.

Ее мгновенно охватило жаром.

Значит, Кросс тоже чувствует что-то.

Пиппа знала это, потому что они остановились в ту секунду, когда их руки соприкоснулись, потому что теперь глаза его приобрели цвет девонширского дождя. Знала, потому что он с болью прошептал ее имя, так тихо, что слышала только она одна.

И она знала это, потому что его свободная рука поднялась, сжала ее подбородок и приподняла лицо. Он нагнулся и украл ее губы, дыхание и мысли в поцелуе, которого она не забудет всю оставшуюся жизнь.

Поцелуй был для нее едой и питьем, сном и дыханием. Пиппа нуждалась в нем с той самой примитивной силой. И все равно, пусть видит весь Лондон. Да. Она в маске. Но значения это не имеет. За этот поцелуй она готова раздеться до сорочки. Остаться в чем мать родила.

Их пальцы по-прежнему были переплетены. Кросс притянул ее к себе и снова завладел ртом, лаская губами. Зубами и языком. Накладывая свое тавро долгим, страстным поцелуем, который продолжался и продолжался, пока она не решила, что сейчас умрет от наслаждения. Ее свободная рука зарылась в его мягкие локоны, наслаждаясь шелковистым обещанием.

Пиппа была потеряна, утонула в исступленности его поцелуя и впервые в жизни отдалась эмоциям, вливая все свое желание и страсть, и страхи, и ее потребность в этот момент. Эту ласку.

Этого человека.

Человека, бывшего всем, о чем она могла мечтать.

Человека, заставившего ее верить в дружбу. В партнерство.

В любовь.

Шокированная этой мыслью, Пиппа отстранилась, прервав поцелуй, счастливая, что Кросс дышит тяжело и прерывисто, не обращая внимания на свистки и аплодисменты, доносившиеся со всех сторон.

Но она не обращала внимания на собравшихся. Смотрела только на него. Ждала его прикосновения. Этой минуты.

И не хотела останавливать его. Останавливать это… но выхода не было. Нужно сказать ему. Немедленно. Но что она может сказать, когда он целует ее, хотя Пиппа надеялась вернуться к поцелуям как можно скорее.

И даже попыталась снять маску, думая только о нем.

– Кросс…

Но он поспешно перехватил ее руки и сжал:

– Вы погубите себя.

Он кивнул головой в сторону толпы:

– Вам нужно уйти. Сейчас. Прежде чем… – настойчиво начал он.

Пиппа недоумевала. Он отталкивает ее, хотя только что прижимал к себе. Она так хотела рассказать ему все, что чувствует, объяснить эти странные, храбрые, новые эмоции. И слова уже были готовы сорваться с языка.

«Я люблю вас».

Она собиралась это сказать.

«Собиралась любить его».

А после ее исповеди решится все остальное.

Но прежде чем Пиппа успела заговорить, вмешался вкрадчивый голос:

– Похоже, все были приглашены на Столпотворение в этом году. Леди-будущая-графиня, какое удовольствие снова вас видеть, да еще в такой скандальной ситуации.

Если бы даже голос не был знаком, омерзительное прозвище сразу указывало на Диггера Найта, внезапно возникшего за плечом Пиппы. Она закрыла рот и повернулась к Найту, стоявшему рядом с хорошенькой девушкой без маски, слишком молодой и чопорной, чтобы быть одной из его женщин.

– Мистер Найт, – сухо приветствовала Пиппа. И сама того не сознавая, отодвинулась от ярко одетого мужчины поближе к Кроссу, теплому, надежному, созданному для нее…

Найт улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы:

– Вы меня помните? Я польщен.

– Вряд ли вас можно легко забыть, – холодно ответила Пиппа.

Он проигнорировал укол.

– Вы получите особенное удовольствие этим вечером, Леди-будущая…

Найт замолчал, позволив Пиппе вернуться мыслями к поцелую, отчего ее щеки вспыхнули.

– Вы будете первой, кто поздравит Кросса.

– Диггер, – вмешался Кросс, и Пиппа поняла, что он заговорил впервые с появления Найта. Она взглянула на него, но он намеренно отводил глаза. – Это не относится к делу.

– Учитывая то, что сейчас наблюдала половина Лондона, думаю, что относится, – сухо процедил Найт и вновь обратился к Пиппе.

Одновременно Кросс пронзил ее взглядом.

– Идите домой, – настойчиво потребовал он. – Поспешите. Сейчас.

В глазах сквозило столько тревоги, что Пиппа уже почти готова была послушаться и шагнула к выходу.

– Чушь, – вмешался Найт. – Она не уйдет, пока не услышит ваши новости.

– Новости? – переспросила Пиппа с любопытством.

Кросс серьезно покачал головой, и в животе Пиппы осела огромная тяжесть. Что-то не так. Ужасно не так.

Она взглянула на Найта и на девушку, с несчастным видом стоявшую рядом.

– Его новости.

Найт рассмеялся, громко, нагло, режущим уши смехом. Словно услышал забавную шутку.

– Боюсь не дождаться, пока он скажет сам. Слишком я взволнован. Поэтому не уступлю ему такой чести.

Пиппа чуть прищурилась, радуясь, что маска мешает ему увидеть ее глаза.

– Вряд ли мне удастся вас остановить.

– О, как я люблю дам с острыми язычками! – воскликнул Найт. – Видите ли, дорогая, не одна вы вскоре станете графиней. Этот граф просил руки моей дочери. Она, конечно, согласилась. Я думаю, вам будет приятно поздравить эту парочку.

Диггер указал на молодых людей, вовсе не выглядевших счастливыми:

– Вы первая узнали об этом.

Пиппа открыла рот. Это, конечно, неправда. Быть такого не может.

Она повернулась к Кроссу, который смотрел на кого угодно, кроме нее.

Она не так расслышала. Должна была не так расслышать. Кросс не женится на другой. Он сам говорил… что не создан для брака.

Но она увидела правду в его отчужденном взгляде. В том, как он не поворачивался, чтобы взглянуть на нее. В том, как молчал. В том, как не спешил отрицать слова Найта, слова, обжигавшие ее как самое страшное обвинение.

Пиппа в панике взглянула на девушку: черные локоны, голубые глаза, фарфоровая кожа и хорошенькие красные, сложенные бантиком губки. Выглядит так, словно занята счетными книгами. Ничего похожего на невесту.

«Она выглядит так, как ты – при мысли о браке с Каслтоном».

Пиппе не следовало спрашивать, но она не могла сдержаться.

– Вы выходите за него?

Черные локоны закивали.

– Вот как, – выдавила Пиппа, не в силах найти другое слово. – Вот как…

Кросс не смотрел на нее, когда заговорил. Голос звучал так тихо, что она не расслышала бы, если бы не следила за его губами… теми губами, которые изменили все. За мужчиной, который изменил все.

– Пиппа…

«Женитьба не для меня».

Еще одна ложь. Одна из скольких?

Боль, прострелившая ее, была почти невыносимой. Грудь стеснило так, что она не могла дышать. Он женится на другой.

И это ранило.

Пиппа подняла руку, потерла то место, где гнездилась боль, словно прикосновением могла ее стереть. Но, глядя на человека, которого любила, стоявшего в обществе будущей жены, поняла, что боль так легко не уймется.

Всю свою жизнь она слышала о любви. Смеялась над любовью. Считала ее глупой метафорой. Человеческое сердце сделано не из фарфора. Оно сделано из плоти и крови и выносливой, удивительной мышцы.

Но здесь, в этой комнате, окруженная смеющимися, веселящимися аристократами, она узнала об анатомии больше.

Похоже, существует такая вещь, как разбитое сердце.

Глава 15

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Человеческое сердце весит в среднем одиннадцать унций и бьется приблизительно со скоростью тысяча ударов в день. В Древней Греции была широко распространена теория о том, что, как самая сильная и жизненно важная часть тела, сердце в некоторых случаях играет роль мозга: собирает информацию от других органов через кровеносную систему. Аристотель включил мысли и эмоции в свою гипотезу, касающуюся вышеуказанной информации, – факт, который современная наука находит весьма странным в свете понимания основных принципов анатомии.

Есть сведения о том, что еще долго после того, как человека посчитали мертвым, а ум и душа выходят из оболочки, сердце может продолжать биться. Может ли оно при этом и чувствовать? А если так, чувствует ли оно больше или меньше боли, чем сейчас ощущает мое?

31 марта 1831 года.

За пять дней до свадьбы

В эту ночь Пиппа не спала.

Лежала в постели и смотрела вверх, на игру лунного света в розовом атласе балдахина. К ее боку прижималась теплая, надежная Тротула.

Как же получилось, что она так неверно судила о Кроссе, себе, их отношениях, и почему никогда не замечала этот ненавистный розовый атлас?

Эту ужасную женственную штуку – сплошные эмоции.

Одинокая слеза сползла по виску и упала в ухо – какое неприятное ощущение.

Она шмыгнула носом. В эмоциях нет ничего продуктивного.

Пиппа глубоко вздохнула.

«Кросс женится на другой».

Она любит его, а он женится на другой.

Она тоже выходит замуж за другого…

Но по какой-то причине именно его женитьба разительно меняла все. Означала больше. Представляла собой больше.

Ранила больше.

Дурацкий розовый атлас. Дурацкие балдахины. Абсолютно бесполезные.

Тротула подняла голову, когда по виску скатилась еще одна слеза. Розовый язык собаки последовал за проложенной слезой дорожкой, и собачье сочувствие вызвало бурю соленых слез. Пиппа всхлипывала, икала и никак не могла остановиться.

Пиппа повернулась на бок, слезы застилали глаза, и серебряная маска, лежавшая на ночном столике, расплывалась. Ей не стоило принимать приглашение в клуб. Не следовало верить, что за все это не придется платить, что все это сойдет ей с рук.

Пиппа смотрела на пламя свечи, почти не колеблющееся и продолжавшее стоять в глазах, даже когда она зажмурилась.

Пиппа глубоко вздохнула, жалея, что боль в груди никак не унимается. Жалея, что мысли о нем никак не исчезают. Жалея, что не приходит сон.

Жалея, что не может вернуться в то утро, восемь дней назад, когда решила прийти к нему…

Как могла одна неделя все изменить?

Что же она наделала?

В душе бушевала мучительная тоска.

Пиппа сама не знала, сколько проплакала. Может быть, две минуты. Может, семь. Может, час.

Достаточно долго, чтобы пожалеть себя. Недостаточно долго, чтобы почувствовать себя лучше.

Когда она открыла глаза, свеча по-прежнему горела невыносимо ярко. И тут пламя поколебалось от неожиданного сквозняка.

Сквозняк сопровождался громким «тяф». Пиппа соскочила с кровати. Хвост Тротулы бешено вилял, когда Пиппа бросилась к дверям, ведущим на узкий балкон, примыкающий к спальне. Еще недавно закрытые двери открылись. В проеме стоял человек, которого любила Пиппа. Высокий, серьезный, трогательно растрепанный.

Глубоко вздохнув, он провел ладонями по густым рыжим волосам. Откинул их с лица.

Кросс был невероятно красив: высокие скулы, длинный прямой нос, серые глаза… она в жизни не хотела кого-то так сильно, как хотела его. Он обещал научить ее всему о соблазне и желании и преуспел в этом. Сердце Пиппы колотилось при одном взгляде на него, от звуков тяжелого дыхания. И все же… она не знала, что будет дальше.

– Ты прекрасна, – сказал Кросс.

Что будет дальше? Все, что он захочет.

Тротула поднялась на задние лапы и поставила на него передние, дрожа от возбуждения. Он поймал собаку сильными руками, удерживая в таком положении и отдавая ей всю ласку, на которую она рассчитывала. Почесал шейку, и спаниелька мгновенно растаяла. Заскулила и прижалась к нему, сгорая от любви.

Впервые в жизни Пиппа пожалела о присутствии собаки:

– Ну какой из нее защитник?

Кросс замер, и все трое долго молчали.

– Вы просите защиты у меня?

«Да».

– Тротула, довольно! – прикрикнула Пиппа вместо ответа.

Псина вернулась, но не отвела от своей новой любви печального задушевного взгляда.

– Похоже, ты ей нравишься, – пояснила Пиппа, в душе оправдывая предательницу.

– У меня особый талант обращения с дамами, – сказал Кросс теплым голосом, который она одновременно любила и ненавидела. Перед ней всплыло видение Салли Тассер. И проститутки за карточным столом в тот вечер. И хорошенькой дочери Найта.

Она спустила ноги с кровати.

– Я видела.

Он вскинул голову, но Пиппа сменила тему:

– Эта комната на третьем этаже.

Другой мужчина поколебался бы. Не понял бы сразу.

– Я бы поднялся и выше, чтобы видеть тебя. Я должен был видеть тебя.

Боль вернулась.

– Ты мог бы упасть. Покалечиться.

– Лучше это, чем ранить тебя.

Пиппа глянула на руки, сложенные на белом полотне сорочки, и прошептала:

– Ты однажды сказал мне, что если Каслтон причинит мне боль, значит, делал это неправильно.

– Да…

Она взглянула ему в глаза:

– Ты делаешь это неправильно.

Кросс мгновенно оказался рядом, на коленях, и взял за руки, посылая сквозь нее реки возбуждения, жара и восторга. Пиппа знала, что нужно оттолкнуть его, выбросить из окна, вернуть туда, откуда он пришел. И пропади пропадом три этажа!

– Мне не следовало быть здесь, – прошептал Кросс. – Я должен быть везде, где угодно, но только не здесь.

Он прижался лбом к ее ладоням,

– Но я должен был видеть тебя. Объяснить.

Пиппа покачала головой:

– Тут нечего объяснять. Ты женишься на другой.

Она услышала, как перехватило голос: легкое колебание между первым и вторым слогом слова «другой». И ненавидела себя за это.

Закрыла глаза, мысленно заставляя его уйти.

Ничего не вышло.

– Ты сказал, что никогда не женишься. Очередная ложь.

Но Кросс словно не слышал ее. И ничего не отрицал.

– Ты плакала.

– Это случайность.

Он криво усмехнулся:

– Не думаю.

Что-то в его тихих, полных иронии и чего-то еще словах неожиданно вызвало неудержимое раздражение.

– Это ты заставил меня плакать, – обвинила она.

Кросс мгновенно посерьезнел:

– Знаю.

– Ты женишься на другой.

Эти слова она повторяла, похоже, в сотый раз. Миллионный. Словно если будет твердить их снова и снова, они потеряют смысл. Способность причинять горе.

– Ты тоже, – кивнул он.

Пиппа была помолвлена все время их знакомства. Но его женитьба почему-то казалась более жестоким предательством. Она понимала, что это нелогично, но логике здесь не было места.

Еще одна причина, по которой ей все это не нравилось.

– Ненавижу себя за то, что заставил тебя плакать, – прошептал Кросс, сжимая ее руки.

Пиппа смотрела туда, где переплетались их руки, и любовалась веснушками на его коже. Мягким пушком рыжих волос, между первой и второй костяшками. Его большой палец потирал ее указательный, и Пиппа рассеянно наблюдала, как эти волоски двигаются и гнутся перед тем, как вернуться на прежнее место.

Она обратилась к этим волоскам:

– В детстве у меня был друг по имени Бивин.

Пиппа помедлила, не глядя на него. Кросс молчал, поэтому она продолжала, сама не зная, куда клонит:

– Он был добрым и нежным и так умел слушать! Я рассказывала ему тайны, которых больше никто не знал. Которых больше никто бы не понял.

Кросс крепче сжал ее руки, и Пиппа наконец встретила его взгляд.

– Но Бивин понимал. Он исследовал Нидем Мэнор вместе со мной, помог мне открыть мою любовь к науке. Он был со мной в тот день, когда я украла с кухни гуся и разрезала, чтобы изучить внутренности. Я винила в этом его, и он не возражал.

Глаза Кросса потемнели.

– Я понял, что мне не слишком нравится слушать про этого идеального компаньона, Пиппа. Где он сейчас?

Пиппа покачала головой:

– Ушел.

Он свел брови:

– Куда?

– Куда уходят воображаемые друзья? – улыбнулась Пиппа.

Кросс громко выдохнул и, подняв руку к ее виску, откинул с лица гриву светлых волос.

– Он был воображаемым.

– Я никогда не понимала, почему никто, кроме меня, его не видит. Пенни иногда притворялась, будто говорит с ним, но никогда в него не верила. Мать пыталась пристыдить меня. – Пиппа пожала плечами и просто сказала: – Но он был моим другом.

Кросс улыбнулся:

– Мне понравилось, как вы с воображаемым другом препарировали гуся.

– Там было столько перьев!

Улыбка превратилась в смех:

– Представляю!

– И далеко не столько крови, как можно было подумать. Хотя я перепугала горничную до полусмерти.

– Во имя науки.

– Во имя науки, – согласилась Пиппа.

Кросс подался вперед, и она поняла, что ее сейчас поцелуют. Но при этом знала, что не должна этого позволять. И поэтому откинула голову прежде, чем их губы встретились. Он немедленно отпустил ее и присел на корточки.

– Прости.

Она поднялась, пытаясь отодвинуться подальше. Тротула стояла возле нее как часовой. Пиппа теребила мягкие уши собаки, не в силах взглянуть на Кросса.

– Не знаю, почему я это рассказала.

Он встал. Но не подошел ближе.

Пиппа упорно смотрела в пол.

– Это глупо, но я не знаю, почему подумала о нем. Разве что…

Он долго ждал, прежде чем поторопить:

– Разве что…

– Я всегда была не такой, как все. И у меня было мало друзей. Но… Бивин не возражал. Он никогда не считал меня странной. И я никогда не встречала человека, который понимал бы меня. И уже не думала, что встречу.

Пиппа слегка пожала плечами:

– До тебя.

И теперь ты тоже уйдешь.

А это ранит куда сильнее, чем потеря воображаемого друга.

Она не уверена, что сможет это пережить.

– Не могу не думать, – начала Пиппа, но осеклась. Зная, что не должна этого говорить. Зная, что после этого все станет еще сложнее. – Не могу не думать, что если бы только я не…

Кросс тоже это знал.

– Не надо.

Но Пиппа уже не смогла остановиться:

– Если бы только я нашла тебя первым!

Слова были тихими и печальными. И она ненавидела их, хотя они привели его к ней. Кросс сжал ладонями ее лицо и запрокинул, чтобы поцеловать. И этот поцелуй лишил ее сил и воли и, наконец, способности думать.

Его длинные пальцы запутались в волосах Пиппы. Он встретил ее взгляд и прошептал ее имя, прежде чем снова приникнуть к губам. Лаская, целуя, покусывая. Воспламеняя.

Если бы она только знала, что найдет кого-то вроде него!

Ровню себе.

Союз любви.

Такие существовали. И вот доказательство – здесь, в ее спальне. В ее объятиях. В ее мыслях.

«Навсегда».

Пиппа изо всех сил зажмурилась, хотя по щекам уже лились слезы. Кросс снимал их губами, опять и опять, снова и снова шепча ее имя.

– Пиппа… не плачь, любимая… я этого не стою… я ничтожество…

Он был не прав, конечно. Он был всем.

Всем, что она не может иметь.

При этой мысли Пиппа отстранилась и прижала ладони к его груди. Наслаждаясь силой, теплом. Наслаждаясь прикосновениями.

Глядя в страдающие серые глаза, она выдохнула:

– Вся моя жизнь… Два и два – получается четыре.

Кросс кивнул, полностью сосредоточившись на ней. И она любила его еще больше за то, что он все понимает.

– Но сейчас… все пошло не так. Больше два и два не четыре. А ты.

Его глаза полыхнули жаром, и он снова потянулся к ней. Но Пиппа отступила.

– Теперь ты женишься на другой. И я не понимаю. – Огромная слеза поползла по щеке. – Не понимаю и ненавижу себя за это.

Кросс смахнул слезу и сказал, нежно, едва слышно:

– Теперь моя очередь рассказывать тебе сказку. Ту, которую я никогда никому не рассказывал.

Сердце билось где-то в горле. Пиппа уже знала, что сказанное им снова изменит все.

Но даже не представляла, что именно он скажет.

– Я убил своего брата.

Кросс впервые произнес это вслух, но почему-то исповедаться перед Пиппой оказалось легче, чем он ожидал.

Рассказать все Пиппе – означает ее спасти.

Она должна понять, почему они не могут быть вместе. Должна видеть, почему он совершенно, абсолютно ей не подходит. Даже если всеми фибрами души стремится сделать ее своей. Навсегда.

И единственный способ показать ей все – это обнажить худшее в нем.

Пиппа застыла, услышав его. Дышать становилось труднее. Но она ждала, пока он продолжит. Кросс почти рассмеялся, поняв, что до него не доходила простая истина: она не собирается сразу выгонять его из комнаты. Она захочет дальнейших объяснений.

Потому что может поверить в него.

Так мало людей в него верили…

Но она ждет, что он скажет дальше. Спокойная, серьезная, увлеченная науками Пиппа, ожидающая, пока ей представят все доказательства, прежде чем сделать выводы.

«Идеальная Пиппа».

При этой мысли у Кросса сжалось сердце. Он отвернулся от нее, воображая, будто способен отвернуться от правды. Подошел к открытой двери и осторожно закрыл, прежде чем почти прошептать следующие слова:

– Я убил брата.

Другая женщина засыпала бы его вопросами. Пиппа просто наблюдала за ним. Широко открытыми глазами. Ошеломленными и не закрытыми очками. Именно ее прямой взгляд подстегнул его.

Кросс прислонился спиной к окну. Холод немного успокаивал.

– Бейн был идеален. Идеальный сын, идеальный наследник, идеальный брат. Он был исполнен чести и достоинства, подобавших будущему графу Харлоу. Никто о нем дурного слова бы не сказал.

Теперь слова находились легче. Кросс широко раскинул руки:

– Я, с другой стороны, был идеальным младшим сыном. Любил порок и ненавидел ответственность. Прекрасно умел тратить отцовские деньги и владел искусством запоминать выпавшие карты. Мог превратить десять фунтов в тысячу и делал это при всякой возможности. У меня оставалось мало времени для друзей и еще меньше для семьи. – Кросс помолчал. – Тогда мне в голову не приходило, что однажды я пожалею об этом.

Пиппа была так близко, что он мог дотронуться до нее, если бы пожелал. Но он не сделал этого. Не хотел, чтобы она оказалась рядом с этой историей, с мальчиком, которым он был когда-то. Не хотел, чтобы она находилась рядом с человеком, которым он теперь стал.

Она внимательно слушала рассказ, и на какое-то мимолетное мгновение Кросс позволил себе взглянуть на нее. На распущенные волосы, голубые глаза, полные знания и лучшего понимания, чем он заслуживал.

Кросс не мог представить, почему когда-то считал ее обыденной или некрасивой. Она была неотразима. И, словно ее красоты было недостаточно, еще и умна. Чрезвычайно умна. И так отличалась от всех его знакомых.

«Два и два равняется ему…»

В других устах это прозвучало бы абсурдом, но в устах Пиппы звучало чистейшим соблазном.

Кросс хотел ее. Достаточно, чтобы желать стать кем-то совершенно иным. Лучше.

Достаточно, чтобы пожалеть о том, что приходится все это рассказывать.

– Начался первый сезон Лавинии. Она получила допуск в «Олмак» и была на седьмом небе от счастья, в полной уверенности, что скоро ее провозгласят королевой общества.

– Она прекрасна, – согласилась Пиппа.

– В восемнадцать она была несравненна.

Кросс с мукой вспоминал огненноволосую сестру: сплошное кокетство и победные улыбки.

– Это был ее первый вечер в «Олмак»; за неделю до того ее представили ко двору.

Кросс остановился, подбирая слова, но вмешалась Пиппа:

– Ты ее сопровождал.

Он горько рассмеялся:

– Предполагалось, что это буду я. Но мне вовсе не хотелось проводить вечер в «Олмак». Я ненавидел само название этого места. И не желал иметь с ним ничего общего.

– Ты был молод. Конечно, не желал.

Их взгляды встретились.

– Я ее брат. И это мой долг.

Пиппа не ответила. Поняла, что не стоит. Умница.

– Я отказался. Заявил Бейну, что не поеду.

Кросс помолчал, вспоминая тот день, когда смеялся и издевался над старшим братом.

– В конце концов, сестра не являлась моей проблемой. Я был средним ребенком… вторым сыном. Запасным наследником… и благодарил за это Бога.

Бейн был в бешенстве – редкий случай, – у него имелись свои планы… женщина. Греческая оперная певица, искавшая нового покровителя.

– Понимаю, – кивнула Пиппа.

Она не понимала. Совсем.

«– Увидишься с ней другой ночью, – со смехом говорил Кросс. – Уверяю, еще несколько часов не испортят ее достоинств. Никто и никогда не ожидает, что я держу слово».

Кросс навсегда запомнил ярость и разочарование во взгляде Бейна.

«– Тут ты прав…»

– Мы поспорили, и я победил. Мне было абсолютно все равно, найдется ли для Лавинии сопровождающий, а поскольку Бейну было не все равно, ему пришлось везти ее в «Олмак». А я отправился к Найту.

– К Найту? – ахнула Пиппа.

– К Найту, а потом…

Кросс поколебался, зная, что после его слов она станет его презирать. И одновременно понимая, что это спасет ее надежнее, чем любые другие слова.

– А потом к оперной певичке Бейна.

Пиппа на мгновение закрыла глаза, и Кросс возненавидел себя с новой силой. Даже сейчас, семь лет спустя. О предательстве по отношению к брату теперь знал другой человек – Пиппа.

Но ведь такова его цель, верно? Добиться, чтобы она была подальше от Найта, подальше от него. В объятиях графа.

Все его существо протестовало против этого, но Кросс годами учился управлять своим телом и теперь держался уверенно и спокойно.

– Я нежился в объятиях будущей любовницы Бейна, когда у его экипажа на повороте слетело колесо, – бесстрастно продолжал Кросс. – Бейн, кучер и один лакей погибли на месте. Второй лакей скончался на следующий день.

– И Лавиния, – тихо сказала Пиппа.

– Лавиния была искалечена. Ее блестящее будущее погублено.

Кросс сжал кулаки:

– И это я сделал с ней. Будь я там…

Пиппа потянулась к нему и сжала кулаки:

– Нет.

Кросс покачал головой:

– Я убил Бейна так же жестоко, как если бы поднес к голове пистолет и нажал курок. Будь я на его месте, он остался бы жив.

– А ты бы умер, – хрипло выдавила Пиппа, глядя на него глазами, в которых переливались непролитые слезы. – А ты бы умер!

– Разве не видишь, Пиппа… я это заслужил. Это я был порочным и дурным сыном и братом. Я играл, жульничал и воровал. Бейн был прекрасным человеком, Лавиния была чиста, в отличие от меня. Сам ад преследовал меня в ту ночь, полагая, что найдет меня в том экипаже. А когда вместо меня нашел их – почти всех забрал с собой.

Пиппа покачала головой:

– Нет. Ты тут ни при чем.

Боже, как он хотел ей верить!

– Я даже не остановился после случившегося. Продолжал посещать игорные заведения, продолжал выигрывать. Пытался похоронить свой грех под грудой новых.

Кросс впервые говорил это кому-то. И не знал, почему именно ей. Возможно, чтобы объяснить, кто он. Почему он ей не подходит.

– Разве не видишь, Пиппа, на его месте должен был оказаться я.

По ее щеке скатилась слеза.

– Нет, – прошептала она, бросаясь к нему. Позволяя поймать ее и обхватить длинными руками. Позволяя поднять себя с пола и прижать к груди. – Нет, – повторила она, и от тоски в ее голосе у Кросса сжалось сердце.

– Так сказал мой отец. Он ненавидел меня.

Пиппа попыталась прервать его, но Кросс остановил ее.

– Нет. Он так сказал. А после аварии… не мог смотреть на меня. И мать тоже. Мы не знали, выживет ли Лавиния или умрет. Нога была сломана в трех местах, и она горела в лихорадке. Мать не разговаривала со мной неделю, а отец…

Кросс поколебался. Боль воспоминаний обжигала.

– Отец произнес те же семь слов. Повторял их снова и снова. «На его месте должен был оказаться ты».

– Джаспер, – прошептала Пиппа в темноте, и какая-то часть его души, давно погребенная, отозвалась на звук. – Твой отец скорбел. Он не это имел в виду. Он не мог…

Кросс проигнорировал ее слова. Боль этих слов.

– Они не могли смотреть на меня. Поэтому я ушел.

В ее глазах по-прежнему светилось понимание.

– Куда ты пошел?

– Единственное место, о котором мог подумать.

Кросс остановился. Зная, что эта часть истории сыграла самую большую роль. Взвесил свои слова.

Он не должен ничего скрывать от Пиппы. Она уже здесь.

– В заведение Найта. Я играл там много дней подряд. Без сна. Переходил от столов к постелям наверху, пытался забыться в игре и женщинах.

Он ненавидел свой рассказ. И того мальчишку.

– Я поклялся не оглядываться назад.

– Орфей, – заметила Пиппа.

Он грустно усмехнулся:

– Ты слишком умна, на свою же беду.

– Помогает то, что я с тобой, – улыбнулась Пиппа.

Кросс так любил эту женщину. Вернее, не стоило так любить эту женщину!

– Орфей наоборот. С земли в ад. Боль и грех, и все пороки на свете. Я недостоин дожить до того, чтобы рассказывать эту историю.

– Но ты жив и рассказываешь.

Кросс кивнул:

– Я жив, а Бейн – нет. Я жив, а Лавиния страдает.

– Но в этом нет твоей вины.

Пиппа снова очутилась в его объятиях и, уткнувшись ему в грудь, повторила:

– Ты не виноват.

Он очень хотел ей верить. Но это неправда.

– Я виноват.

Кросс прижал ее к себе и, уткнувшись в прекрасные шелковистые волосы, сказал:

– Я убил брата. И должен нести этот крест.

Она услышала… и замерла, глядя на него.

И потом его гениальная Пиппа поняла.

– Крест, который ты несешь… именно поэтому ты взял имя Кросс?[2]

– Чтобы помнить, до чего я дошел. Чтобы грехи прошлого всегда преследовали меня. Ненавижу это имя. – Он отпустил ее. – Ты не пробудешь рядом слишком долго, любимая.

Ее прекрасные голубые глаза подернулись дымкой печали. Словно это он ненавидел… ненавидел эту ночь и их отношения, и себя.

Кросс негромко выругался.

– Я не мог их спасти, – признался он и тут же поклялся: – Но, черт возьми, я могу спасти тебя.

Пиппа дернулась:

– Спасти меня?

– Найт знает, кто ты. Он погубит тебя, если я не остановлю его.

– Остановить его? Но как?

Кросс посмотрел ей в глаза, и она все поняла.

И не мог слышать, как она повторяет вопрос:

– Остановить его? Но как?

– Я женюсь на его дочери. Он сохранит твои тайны.

Пиппа оцепенела в его объятиях. Брови сошлись.

– Мне совершенно все равно, если Найт раскроет мои тайны хоть всему свету.

Ну конечно, ей все равно. Но будет не все равно, когда Найт пустит слухи об их отношениях по всему Лондону. Дойдет до Каслтона. Пиппе станет не все равно, когда помолвка окажется разорванной, а ее будущее и будущее сестры – разрушенным. Ей станет не все равно, когда родители не смогут нигде показываться.

– Тебе не должно быть безразлично. Перед тобой целая жизнь. Нужно подумать о родных. Выйти замуж за графа. Я не позволю, чтобы из-за меня ты погубила себя. Достаточно я натворил в жизни.

Пиппа выпрямилась во весь рост, невзирая на то что была полуодета и плохо видела. Конечно, это неважно. Она королева.

– Меня не нужно спасать. Я прекрасно обойдусь без этого. Для порочного человека ты слишком рвешься принять на себя бремя ответственности.

– Ты – моя ответственность.

Неужели она этого не видит?

– Ты стала моей ответственностью в тот момент, когда пришла ко мне.

«Она принадлежала мне с самого начала».

Пиппа прищурилась:

– Я не ищу опекуна.

Раздражение охватило его. Кросс сжал ее плечи.

– У тебя нет выбора. Я много лет расплачивался за свои грехи, пытаясь не навредить близким больше, чем уже навредил. И не позволю, чтобы ты была замешана во все это. Не позволю, чтобы тебя коснулось зло. Черт побери, Пиппа! Я должен сделать это, неужели не видишь?

Последние слова были вызваны отчаянием.

– Не вижу.

В ее голосе тоже звучала паника, судя по тому, как она вцепилась в его руки.

– А как же я? Как насчет моей ответственности? Думаешь, я не чувствую тяжести, оттого что ты женишься на женщине, которой не знаешь, из ложно понятого чувства чести?

– Тут нет ничего ложного. Это все, что я могу тебе дать.

Кросс снова прижал ее к себе. Если бы только он мог держать ее так всегда…

– Неужели не понимаешь, любимая? Моя цель – спасти тебя. Я так старался…

– Для чего?

Он не ответил.

– Джаспер? – позвала Пиппа.

Возможно, это его имя на ее губах заставило его сказать правду. А может… тихий вопрос… или просто ее присутствие.

Но он сказал:

– Для того чтобы расплатиться за грехи. Если бы не я… Бейн был бы жив, а Лавиния здорова.

– Лавиния выбрала свою жизнь. У нее есть муж и дети, – возразила Пиппа.

– Муж задолжал Найту. Дети должны расти в тени своего ничтожного отца. Брак Лавинии – результат опасений моего отца никогда не избавиться от искалеченной дочери.

– Тут нет твоего греха.

– Конечно, есть! – взорвался Кросс, отворачиваясь от нее. – Грех только на мне. Последние шесть лет я старался все исправить, но это мое прошлое. Мое наследие. Я забочусь о девушках «Ангела». По своей воле. Пытаюсь уберечь их от опасности. Если они захотят уйти, выбирают себе другую жизнь, я помогаю им. Помог десяткам девушек. Нашел работу, которую можно выполнять, стоя на ногах, а не лежа на спине. Загородные поместья, где они могут спокойно жить.

Ради сестры, которую он не мог спасти, чью жизнь уничтожил. Ради брата, жизнь которого он отнял так же точно, словно сам разбил чертов экипаж.

– Это не твоя вина, – в который раз повторила Пиппа. – Ты не мог знать.

Кросс сам думал то же самое сто раз. Миллион. Но это его не утешало.

– Будь Бейн графом, у него родились бы наследники. Сыновья. Была бы жизнь, которую он заслуживал.

– Жизнь, которую заслуживаешь и ты.

И Кросс представил себе эту жизнь: маленьких очкастых светловолосых девочек и смеющихся мальчиков, занятых ловлей лягушек в жару девонширского лета. Их мать. Свою жену.

– Тут ты ошибаешься. Я не заслужил этой жизни. Я украл ее у Бейна. Украл у него, лежа в объятиях его любовницы.

Пиппа насторожилась:

– Его любовницы? Поэтому ты так боишься дотронуться до меня? Поцеловать? Поэтому ты не… с другими женщинами.

«Откуда, черт возьми, она это знает?»

Пиппа ответила прежде, чем Кросс успел спросить.

– Дама за карточным столом и мисс Тассер… они обе намекали… что…

«Черт побери».

– Обе.

Это не было вопросом.

Пиппа пригвоздила его к месту понимающим голубым взглядом.

– Это правда?

Кросс мог солгать. Шесть лет он убеждал Лондон, что погряз в разврате. Что женщины играют главную роль в его жизни. Он мог солгать, и Пиппа никогда не узнала бы правды.

Но он не хотел лгать ей. Только не в этом.

– Когда ты в последний раз спал с женщиной?

Кросс молчал. И в самом молчании заключалась правда.

Пиппа продолжала допытываться:

– Когда ты в последний раз спал с женщиной? – Она была шокирована. – С любой женщиной. Но… твоя репутация. Ты легендарный любовник.

Кросс наклонил голову:

– Я же говорил, не стоит верить всему, что слышишь в дамских салонах.

– Прости, но, если я верно запомнила, ты раздел меня, не притронувшись ко мне.

Пиппа, в его кабинете, с ногой, перекинутой через подлокотник кресла. Раскрасневшаяся… Более желанная, чем он готов признать.

– Удача, – обронил Кросс.

– Ты не веришь в удачу.

Она была невероятна. Его вторая половинка.

– Шесть лет не прикасаться к женщинам! – благоговейно ахнула она.

– До сегодняшнего вечера, – добавил Кросс.

– До меня, – добавила она.

Он хотел делить с ней дыхание, касаться ее снова и снова.

– С тобой я не могу сдерживаться.

Губы Пиппы изогнулись в улыбке чисто женского удовлетворения. И плоть Кросса мгновенно затвердела, хотя он поклялся себе, что не возьмет ее. Не потеряется в ней. Даже сейчас, хотя она завладела им. Дюйм за ничтожным дюймом.

– Это твое наказание? Твое покаяние? Целибат?

– Да.

В ее устах это звучало идиотизмом. В присутствии Филиппы Марбери целомудрию нет места. Потому что она создана для него.

Четверти часа в маленькой комнатке «Ангела» оказалось недостаточно.

«Всей жизни будет недостаточно».

– Не могу. Не с тобой, Пиппа. Ты выходишь замуж.

– За другого, – поколебавшись, прошептала она.

Кросс поморщился. Как от боли.

– За другого.

– Как и ты.

– Да…

Его приговор.

Пиппа подняла руку, коснулась мягкой ладонью его щеки, и он не смог устоять. Сжал ее, удерживая на месте. Наслаждаясь.

– Джаспер.

Как он любил звук своего имени на ее устах! Как хотел слышать его снова и снова! До конца жизни. Будь он другим человеком, решил бы рискнуть.

Но он обязан покинуть ее.

Он не имеет права ее коснуться.

– Джаспер, – снова прошептала Пиппа, приподнимаясь на носочки и обнимая его. Прижимаясь своим прекрасным телом к нему. Между его руками и ее мягкой кожей – ничего, кроме клочка ткани.

«Я не должен…»

Кросс рвался к ней всей душой – поскольку слишком долго ждал. Ему хотелось подхватить ее, бросить на кровать и овладеть… только раз.

«Но этого было бы недостаточно».

– Если ты действительно хочешь спасти меня… – прошептала она. Как опасно близко ее губы!

– Хочу. Боже, помоги мне… я не вынесу, если тебе причинят зло.

– Но ты уже ранил меня. И ранишь даже сейчас.

Пиппа говорила тихо и мягко, но так соблазнительно, что он не смог противиться.

Его руки обвили ее талию, наслаждаясь жаром ее тела.

– Скажи, как это остановить, – попросил он, уже зная ответ.

– Хочешь меня?

– Да.

Он хотел ее с момента первой встречи. И даже раньше.

– Я хочу каждый дюйм твоего тела. Хочу твой ум и душу. – Кросс поколебался, прежде чем добавить: – Я никогда не хотел чего-то так сильно, как тебя.

Ее пальцы скользнули в его волосы:

– Коснись меня.

Кросс не смог отказать. Не смог противиться соблазну оглянуться.

«Один взгляд. Одна ночь».

Все, что у них будет. Больше, чем он заслуживает.

Одна ночь – и он предоставит ей вернуться в ее идеальный, совершенный мир.

– Я не разрушу твою жизнь, Пиппа. Не позволю тебя уничтожить.

Она прижалась губами к его губам, лишая его разума, и прошептала так тихо, что он едва расслышал:

– Я люблю тебя.

Кросс не выдержал. Подхватил ее на руки и дал им обоим то, чего они хотели. То, что изменит все и в то же время ничего. Прижал ее к себе, наслаждаясь тем, как она прильнула к нему, осыпая поцелуями. Воспламеняя.

Ей нельзя было любить его.

Он того не стоил.

Не стоил ее.

– Ты удивительный человек, – прошептала Пиппа ему на ухо. – Я ничего не могу с собой поделать.

«Одна ночь уничтожит его».

Но он не мог противиться ей. Ее блестящему уму. Ее прекрасным глазам.

Никогда не мог.

Глава 16

Кросс не касался женщин шесть лет. И мог устоять против них… до сегодняшнего дня.

До того момента, когда он поднял Пиппу и понес к кровати, где она спала всю свою жизнь. Уложил и придавил к перине своим мощным телом и обещанием наслаждения, которого она никогда не знала. Восемь дней назад она стояла в его кабинете и просила научить всему, что он знает о погибели, и вот теперь получит урок, о котором просила, сама того не понимая. Тот, которого так отчаянно хотела.

Кросс поцеловал ее по-другому, не тем поцелуем, от которого перехватывало дыхание. Но таким же опустошающим. Медленные ласки губ и языка, которые заставили ее прильнуть к нему, жаждать наслаждения, которое мог дать только он.

Пиппа довольно вздохнула. И он поймал звук очередным поцелуем, прежде чем поднять голову и встретить ее взгляд.

– Ты самая невероятная женщина из всех, кого я знал, – прошептал Кросс. – Вызываешь во мне желание научить тебя всем низким, порочным вещам, которые я когда-либо делал… о которых мечтал.

Слова овеяли наслаждением и жаром. Они разожгли в ней бушующее пламя, заставив закрыть глаза.

Кросс коснулся губами ее щеки и прошептал:

– Тебе это понравилось бы?

Пиппа вздохом выразила согласие.

– Комната кружится…

Его губы прихватили мочку ее уха.

– Думал, что только я это заметил.

– Но в чем причина?

– Мой маленький ученый… если у тебя есть время задумываться над этим, значит, я недостаточно хорошо выполняю свою роль.

А потом Пиппе уже было все равно, кружится комната или нет, поскольку земной шар слетел с оси, губы Кросса завладели ее ртом, а руки гладили ее бедра, поднимая сорочку. И Пиппа не хотела ничего другого, кроме как касаться его везде, где только можно.

Рука Кросса скользнула под сорочку и сжала ее попку, и он приподнялся, прежде чем развести ее бедра.

Когда он устроился между ними и твердый жар прижался к ее пульсирующей сердцевине, Пиппа подумала, что умрет от наслаждения. И стала извиваться под ним, пытаясь стать еще ближе, думая только о том, как бы прижаться еще теснее.

Кросс оторвал губы от ее губ и выдохнул ее имя. Снова прижал своим телом, пронзая молниями наслаждения.

На мгновение застыл, и она открыла глаза, чтобы встретиться с его взглядом. И прижался к ее лбу своим.

– Ш-ш-ш, дорогая. Я дам тебе все, что ты хочешь, но ты должна лежать спокойно. Если твой отец услышит, твоей репутации настанет конец.

– Мне все равно, – прошептала Пиппа, снова начиная раскачиваться. И это было правдой. Она готова навеки погубить себя. Зато будет свободна от Каслтона и сможет остаток жизни провести с Кроссом, в его логове греха. В его объятиях. Где он только захочет.

«Он никогда этого не допустит», – прошептал практичный внутренний голосок. Но Пиппа постаралась его заглушить. Все возможно сейчас, сегодня ночью, с ним. Завтра она окажется лицом к лицу с остатком своей жизни. А сегодняшняя ночь принадлежит ей.

Сегодняшняя ночь принадлежит им.

Сегодня ночью нет места для практичности.

– Покажи мне все. Все, что ты знаешь. Все, что любишь. Все, что желаешь.

Кросс закрыл глаза. Лицо исказилось приливом того, что могло быть болью или наслаждением, и Пиппа приподнялась на локтях, прижимаясь к нему. Грудью к теплой груди. Наслаждаясь тем, как ее бедра обнимают его, узкие и сильные, как тяжелая, твердая плоть уткнулась в ту ее часть, которая мучительно хотела его принять.

Пиппа извивалась, проверяя, подходят ли они друг другу, и Кросс что-то прошипел, чуть приоткрыв глаза, сиявшие оловом в свете свечей.

– Ты заплатишь за это.

– Не можешь же ты винить меня за желание экспериментировать, – улыбнулась она.

Кросс тихо рассмеялся:

– Не могу. В конце концов, без этой твоей особенности я бы не был здесь. Сейчас.

Он снова поцеловал ее, быстро и крепко.

А когда они снова ловили губами воздух, он поднял голову:

– Чем еще могу помочь в ваших исследованиях, миледи?

Пиппа молча смотрела на него.

«Останься со мной, – хотелось сказать ей. – Позволь мне остаться с тобой».

Но она понимала, что это бесполезно. И вместо этого развела лацканы его фрака и прижала ладони к жилету.

– Думаю, исследования прошли бы лучше, будь ты обнаженным.

– Правда? – делано удивился он.

Пиппа укоризненно вскинула брови, но Кросс усмехнулся, скатился с нее, вскочил и мигом избавился от фрака, жилета и рубашки, прежде чем вернуться к ней.

– Это поможет?

– С точки зрения факта, добрый сэр, – сказала она, кладя руку на гладкую кожу его спины. Ей очень понравилось, как он застыл от ее прикосновения. – Поможет, и даже очень. Но вы не обнажились до конца.

Он прижался поцелуем к ее шее, слегка прикусил, так что Пиппа вздрогнула и вздохнула.

– Ты тоже.

– Но вы не выражали желания видеть меня… без всего.

Кросс поднял голову:

– Поверьте, леди. Я хочу видеть вас без всего каждый момент каждого дня.

– А как же балы и званые ужины? – ахнула она.

Его белые зубы блеснули в коварной улыбке, и Пиппа еще больше полюбила его за это.

– Ни ужинов. Ни балов. Только это.

Словно чтобы подчеркнуть эти слова, он поднял подол ее ночной сорочки, и вскоре белое одеяние уже летело через всю комнату, приземлившись на Тротулу, которая испуганно фыркнула. Оба уставились на собаку, и Пиппа рассмеялась:

– Может, отослать ее?

Глаза Кросса весело сверкнули, и одно это послало по ней озноб наслаждения.

– Возможно, так будет лучше.

Пиппа деловито подошла к собаке, подвела к двери и открыла ровно настолько, чтобы Тротула протиснулась в щель. Закрыв дверь, Пиппа вернулась к Кроссу и долго оглядывала его мускулистое тело.

Он ждал ее.

«Он само совершенство».

Кросс был само совершенство, и она стояла перед ним обнаженная, окутанная светом свечи. И тут же смутилась, смутилась больше, чем в ту ночь в его кабинете, когда коснулась себя, следуя точным указаниям. По крайней мере тогда на ней был корсет. Чулки.

Сегодня ночью на ней не осталось ничего. Сплошные недостатки, которые только подчеркивались его совершенством.

Кросс долго смотрел на нее, прежде чем протянуть мускулистую руку, ладонью вверх, в приглашении, против которого было невозможно устоять.

Пиппа шагнула навстречу ему без колебаний, и он перекатился на спину, притянул ее к себе, пристально глядя в глаза.

Она нервно попыталась прикрыть груди руками:

– Когда ты смотришь на меня так… это слишком.

Кросс не отвел глаз:

– Как я смотрю на тебя?

– Не знаю, как сказать… но чувствую себя при этом так, словно видишь меня насквозь. Словно… если бы мог, проглотил бы меня.

– Это желание, любовь моя. Желание, которого я не испытывал доселе. Меня просто трясет от него.

Пиппа перестала сопротивляться. Потому что это обещало неземные наслаждения.

Когда она оказалась достаточно близко, чтобы коснуться, Кросс поднял руку и стал гладить ее пальцы, скрывавшие груди от его взора.

– Я дрожу от желания, Пиппа. Пожалуйста, любимая, позволь тебя увидеть.

В голосе звучало столько муки, что она не смогла отказать. И медленно положила ладони ему на грудь, на жесткие рыжие волоски, припорошившие кожу.

Ее отвлекли эти волоски, их игра над мышцами, дорожка, которая сужалась до чудесной темной линии через плоский живот.

Кросс лежал неподвижно, пока она касалась его твердых, совершенных мышц.

– Ты так прекрасен, – прошептала Пиппа, проводя по его рукам от плеч до запястий.

– Счастлив, что вы одобряете, миледи.

Она улыбнулась:

– О да, милорд. Вы удивительный образец мужской красоты.

Белые зубы блеснули снова, когда Пиппа набралась мужества и стала водить пальцами по мышцам его груди, плеч и предплечий, повторяя про себя латинские названия. И продолжая исследовать изгибы и впадины его тела. Он со всхлипом втянул в себя воздух, выгибаясь от ее прикосновений. Тогда она застыла, гордая своей властью. Как он наслаждался ее прикосновениями. Хотел их. Она снова провела по его телу большим пальцем.

Кросс зашипел от удовольствия и положил руку на внутреннюю сторону ее колена, послав сквозь нее волну жара.

– Не останавливайся, любимая. Меня еще в жизни не обольщали столь искусно.

Он положил палец на ее колено:

– Скажи, что это?

– Коленная чашечка.

– Мммм…

Пальцы скользнули выше:

– А это?

– Прямой мускул.

Пальцы скользнули к внутренней стороне ее бедра.

– Умная девочка. А это?

– Приводящая мышца.

Еще выше…

– Грацильная…

Пиппа, задыхаясь, развела ноги, чтобы дать ему лучший доступ. Он вознаградил ее тем, что двинулся еще выше, едва прикасаясь.

– А здесь, любимая? Что это?

Она покачала головой, отчаянно желая большего:

– Это… это не мышца.

Кросс чуть усилил нажим. Достаточно, чтобы свести ее с ума.

– Нет?

– Нет, – выдохнула она.

Он отнял руку, оставив вместо прикосновения неутоленное желание.

– Вижу.

Пиппа сжала его пальцы.

– Не останавливайся.

Кросс тихо рассмеялся и, приподнявшись, прильнул к ней сводящим с ума поцелуем, сосал, лизал и предъявлял свои права, пока она не потерялась в нем… в его ласках. И только когда снова прижалась к нему, задыхаясь, почти потеряв голову от нахлынувшего желания, он дал ей то, чего она жаждала.

Он стал гладить ее пульсирующую плоть, сначала нежно, потом страстно, давая ей именно то, что она хотела.

– Джаспер! – охнула она, и он вознаградил ее тихий крик. Большой палец обводил то место, где сосредоточилось желание.

Снова этот потаенный грешный экстаз, который он показал ей раньше… И Пиппа хотела получить его в объятиях Джаспера, в его тепле. С ним.

«С ним».

– Нет.

Она сжала его руку, мешая двигаться.

– Только с тобой.

Его взгляд смягчился.

– Прелестная Пиппа… я хочу тебя больше, чем ты представляешь. Но я не могу взять тебя. Не могу погубить.

– Мне все равно, – вырвалось у нее. – Я так хочу.

Кросс покачал головой, но так и не отнял руки от ее потаенного места.

– Ты не захочешь этого. Уже завтра. Когда поймешь, что наделала.

Она легла на него, поцеловала грудь, с удовольствием услышав тихий стон.

– Не пожалею. Я так хочу, – прошептала Пиппа в его волосы. – Если мы не можем иметь… – «друг друга»… Последнего она не сказала. – Сегодняшний вечер наш.

Она подняла голову, умирая от желания, неутоленной потребности в низменного рода любви.

– Пожалуйста, – взмолилась она, гладя его волосы, плечи, живот. – Пожалуйста, Джаспер!

Он закрыл глаза. Мышцы на шее напряглись.

– Пиппа, я пытаюсь поступать как надо. Быть порядочным.

Она, как никто, понимала его. Однажды Кросс обвинил ее в том, что она живет в черно-белом мире. Но в этот момент к этому миру примешались и оттенки серого. Она видела, что его «правильно» было совсем неправильным. Что порядочность не принесет утешения никому из них.

Завтра он может вспомнить о чести и порядочности.

Завтра все вернется к правильному и неправильному. Черному и белому. Правде и лжи.

Но сегодня все изменилось.

Пиппа подалась вперед, прижавшись голой грудью к его голой груди. Прижавшись губами к губам в долгом поцелуе. Отказываясь слышать о порядочности.

– Вот это правильно, Джаспер. Одна ночь с тобой. Моя первая ночь… моя единственная ночь. Пожалуйста.

Кросс сжал ее грудь, и она почувствовала, какой конфликт бушует в его душе. И полюбила его за это еще больше.

– Ты пожалеешь об этом. Ты и твоя нелюбовь к нечестности.

Она не пожалеет. Пиппа знала это абсолютно точно.

– Никогда. Никогда не пожалею о встрече с тобой.

Именно в этот момент до нее дошло, что это правда. Что до конца жизни, став женой Каслтона или старой девой с погубленной репутацией, она будет знать, что эта ночь была самой прекрасной в ее жизни. И навечно запомнит этот момент. И будет наслаждаться им.

– Это и твоя первая ночь, – продолжала она. – Твоя первая ночь за шесть лет.

Его глаза потемнели. И она увидела в них обещание наслаждения.

– Пусть это буду я, Джаспер. Пусть она будет моей. Пожалуйста!

Большой палец обводил ее сосок, посылая молнии наслаждения. Прямо в то место, где лежала его рука – невыносимое искушение. Она охнула, и он поцеловал ее, прежде чем отстраниться.

– Я с самого начала пытался тебе противиться. И каждый раз безуспешно.

– Не стоит и сейчас добиваться успеха, – прошептала она. – Я этого не вынесу.

– У меня не было ни единого шанса, – ответил Кросс, широко раздвигая ее бедра, и потянул ее на себя, пока она не оседлала его. Ее голая попка прижималась к твердому свидетельству его возбуждения. Он привлек ее к себе и стал целовать долгими мучительными поцелуями, от которых сладкая боль распространялась повсюду: в груди, в бедра, в мягкое местечко между ними.

Пиппа стала раскачиваться. Он оторвал от нее губы. Глаза под тяжелыми веками сверкали наслаждением.

– Но я погублю тебя, Пиппа. Покажу тебе наслаждение, которого ты никогда не знала. О котором никогда не мечтала. Снова и снова, и снова, пока не будешь молить, чтобы я не останавливался.

– Я уже прошу: не останавливайся.

Кросс улыбнулся и стал перекатывать соски между пальцами, пока они не затвердели и не заныли.

– Я даже не мечтал об этом.

Он притянул ее к своему рту и стал брать губами, зубами и языком, пока Пиппа не обезумела от ощущений.

Человеческое тело действительно поразительно.

– Джаспер… – прошептала она, вкладывая в это имя все свое желание, наслаждение и изумление, и он, продолжая сосать, проник в нее одним пальцем и стал мучительно медленно двигать.

– Ты такая тугая там… истосковалась по моим губам.

Но в эту игру могут играть двое.

– Вы тоже тверды, милорд.

Он прижался к ней. Раз. Другой. Пиппа вздохнула от наслаждения.

– Это ты делаешь меня твердым, мой маленький ученый.

Она не смогла устоять.

– Я бы с удовольствием исследовала это необычное явление, если бы могла.

Он взял ее руки и положил на то место, где ткань едва не лопалась.

– Кто я такой, чтобы мешать твоим исследованиям?

Ее пальцы играли на твердом возвышении, и ей очень захотелось его увидеть. Ощутить. Быть с ним любым возможным способом.

Пиппа коснулась пуговицы и встретилась со свирепым взглядом Кросса.

– Можно…

– Я только об этом и мечтаю, – тихо засмеялся он.

И Пиппа так и сделала. Расстегнула его брюки и ахнула, увидев его, твердого, длинного и…

– О господи, – прошептала Пиппа, не в силах сдержаться и потянулась к нему, гладя и лаская. Кросс ответил тихим стоном, и она неуверенно замерла.

– Тебе бо…

– Это невероятно, – прошептал он в ответ и взял ее руку, показывая, как правильно касаться его. – Когда я впервые встретил тебя, – выдохнул Кросс, – хотел ощутить твои пальцы на мне. Не мог не смотреть на них. Был ими одержим.

Пиппа безошибочно читала в его глазах желание.

– Они кривые.

Он снова поцеловал ее.

– Они идеальные. Я никогда еще не чувствовал себя так близко к раю.

Тем временем его пальцы скользили внутрь и обратно с шокирующей легкостью.

– Это еще ближе к небесам. А вот это уже рай.

Пиппа приподнялась, чтобы предоставить ему лучший доступ, позволить его пальцам проникнуть еще глубже.

Волна за волной ощущений накатывала на нее, пока она не потеряла силы. Руки легли на его грудь.

– Ты так прекрасна, – сказал он. – Такая нежная и скользкая… само совершенство.

Пиппа кричала и не могла остановиться, когда он вышел из нее. Не могла перестать двигать бедрами, прижимаясь к нему, моля о наслаждении, которое он показал раньше… наслаждении, которое научил ее находить и требовать. Кросс проник вторым пальцем в нее, и она выгнула спину, приветствуя ощущения.

– Такая тугая. Такая мокрая, – шептал он, и эти слова лишали ее остатков стыда.

– Я хочу быть в тебе, когда ты кончишь.

Пиппа никогда не слышала таких странных, непонятных выражений. Но вдруг поняла, что тоже этого хочет.

– Пожалуйста…

– Пожалуйста, что?

Ей следовало бы сгореть от унижения. Но она слишком сильно хотела его.

– Пожалуйста… возьми меня.

Кросс тихо выругался.

– Я больше не могу ждать ни минуты.

Она подумала, что он подомнет ее под себя, и попыталась слезть с него, чтобы было удобнее сменить позицию, но он остановил ее.

Сбитая с толку, Пиппа взглянула на него.

– Но не стоит ли нам…

– Нет.

Пусть она неопытна, но знала примерную позицию. Поэтому Пиппа уперлась ладонями в его грудь, чувствуя, как сильно бьется его сердце.

– Ты уверен? Я никогда не читала о… Я должна быть под…

– Кто из нас делал это раньше?

Пальцы продолжали двигаться, подчеркивая его искусство, и Пиппа только вздохнула, ощущая, как кости превращаются в желе.

Когда наслаждение стихло, оставив ее опустошенной и сгорающей от желания, вернулась логика.

– Все было только для меня, – указала она.

Кросс усмехнулся:

– Доверьтесь мне, моя умная леди.

Он шевельнул бедрами, и кончик его плоти вошел в нее, даря почти невыносимое наслаждение.

– Я помню основные движения.

Он медленно скользнул в нее, и Пиппа подумала, что сейчас умрет от невыносимого жара, от ощущения того, что он растягивает и наполняет. Немного больно, немного странно, и все это вместе составляет наслаждение. Ее глаза широко раскрылись, когда Кросс вошел до конца и замер, с беспокойством глядя на нее. Руки легли на ее бедра.

– Пиппа! Тебе больно, любимая? Мне остановиться?

Она убьет его, если он остановится. Эта была самая поразительная вещь, которая с ней случилась. Все страхи, и вопросы, и тревоги, которые Пиппа питала по этому поводу, оказались необоснованными. Теперь она это понимала: и выражение лица, и румянец, и знающие улыбки, которые она наблюдала у сестер, у лондонских дам. И она хотела. Хотела всего.

– Не смей останавливаться, – прошептала она. – Это удивительно.

Пиппа приподнялась, и Кросс тихо выругался.

– Это так и есть, правда? – согласился он. – Это ты удивительная.

Его руки вели ее, поднимали, позволяли скользить по его твердой жаркой длине.

– Боже… Пиппа, это так… ты такая…

Кросс снова приподнял ее, и они оба застонали, когда она вобрала его в себя. Боль прошла. Ее прогнало невыразимое наслаждение.

– Все хорошо, любимая?

Она любила его еще больше за то, что заботился о ее комфорте. Приподнялась, проверяя, раз за разом повторяя движения. Словно объезжая его.

– Да… это чудесно. Замечательно, – благоговейно прошептала она и снова стала раскачиваться, глядя ему в глаза.

Кросс снова показал ей, что делать, шепча, когда она нашла свой ритм:

– Так, любимая, так, не делай ничего, что не кажется правильным. Получай наслаждение, дорогая.

Каждое слово подчеркивалось мощным выпадом. Он гладил все ее тело, изгибы грудей и живота, нежные тайны бедер и то место между ними, где изменил все. Где она изменила все. Где он передал ей власть и контроль и дал шанс обрести свое наслаждение.

Он был так обольстителен. Во всем. В том, как наблюдал за ней, сузив глаза, лаская ее в ритме движений. Ритме, который быстро привел обоих на край. Пиппа не могла сдержаться, хотя знала, что не стоит это говорить.

– Я люблю тебя, – прошептала она, глядя на него, охваченная эйфорией, чувствуя себя королевой.

«Чувствуя себя так, словно наконец, наконец-то все сделала правильно».

Хотя сделала наименее правильную в своей жизни вещь.

Кросс снова стал двигаться, входя глубоко. Пиппа поднималась и опускалась, раскачиваясь сильно и быстро, когда он стал ласкать то местечко между бедер. Только он знал, где коснуться, как предъявить на нее права, как уничтожить… Его большой палец двигался уверенными кругами, пока она гналась за его и своим наслаждением.

– Да, любовь, бери его себе. Бери… ради меня.

– Я хочу этого, – призналась она, горя честным неукротимым желанием. – Хочу ради тебя.

– Знаю.

Кросс стал сосать вершинку ее груди, чуть прикусывая зубами, и Пиппа вновь ощутила удивление и страсть и разлетелась на тысячу осколков в его руках. Ее тело дрожало от напряженности этого момента. Она положила руки ему на плечи, глядя в глаза. Голубое против серого.

– Я люблю тебя, – снова вырвалось у нее.

Это признание, казалось, окончательно лишило его самообладания. Кросс прижал ее бедра к своим, и стал врываться в нее, выгибая спину, снова унося ее ум и тело в буре страсти.

– Пиппа! – выкрикнул он, и звука ее имени на его губах было достаточно, чтобы снова послать ее через край, прямо в океан наслаждения. Но на этот раз он был с ней. Сильный и уверенный.

«Совершенство».

Пиппа упала ему на грудь, и Кросс обнял ее и прижал к себе.

– Пиппа, – прошептал он у ее виска. – Филиппа…

Благоговение в его голосе заставило сжаться сердце, и она почувствовала, как он отстранился, хотя и оставался в ней, ближе, чем кто-то когда-либо был. Более важным, чем кто бы то ни было.

Она любила его.

А он собирался жениться на другой.

Из-за нее.

Она не может этого допустить. Должен быть какой-то выход. Решение, которое сделает обоих счастливыми.

Пиппа закрыла глаза, наслаждаясь прикосновением его теплой груди под щекой, и на какое-то мимолетное мгновение представила, что это такое – узнать счастье с ним. Быть его женой. Его женщиной. Его спутницей.

«Его любовью».

Больше эта таинственная эмоция не являлась мифом. В ней нельзя было усомниться. Она реальна и имеет силу, о которой Пиппа до сей поры не знала. Которую не могла отрицать.

Кросс шептал ей в волосы. И слова были скорее дыханием, чем звуком.

– Ты такая замечательная. Я мог бы лежать здесь вечно, с тобой в моих объятиях, укрывшись от всего мира. Даже сейчас я жажду тебя, любимая. И буду страдать по тебе вечно.

Пиппа подняла голову:

– Но это вовсе не обязательно.

Кросс отвел глаза:

– Обязательно. Ты – моя главная забота, Пиппа. Тебя я могу спасти. Обеспечить твое счастье. И так и будет. И этого будет достаточно.

Она ненавидела каждое сказанное им слово.

– Достаточно для чего?

Что-то сверкнуло в серых глазах. Боль? Сожаление?

– Достаточно для нас обоих.

Но этого недостаточно! По крайней мере, для нее!

– Нет, – прошептала она. – Недостаточно.

Кросс провел ладонью по ее обнаженной спине, посылая озноб желания.

– Придется довольствоваться этим.

– Но ты не обязан жениться на ней, – тихо сказала Пиппа, расслышав мольбу в этой фразе. И презирая себя за это.

– Обязан, дорогая. Если я не сделаю этого, ты будешь опозорена. А я такого не позволю.

– Мне все равно. Ты можешь жениться на мне, и если я должна выбрать, за какого графа выходить замуж, тогда…

– Нет, – попытался перебить Кросс.

Но Пиппа окончательно разошлась:

– Я выбираю тебя.

Голос ее сорвался. Кросс прижал ее к себе, поцеловал в висок и прошептал ее имя, перед тем как сказать:

– Нет. Ты выбираешь не меня.

Но она выбрала.

– Почему?

– Потому что ты выбрала Каслтона.

Это была одновременно правда и ложь.

– Как ты выбрал дочь Найта?

«Хотя лежишь здесь со мной».

Его руки замерли.

– Да.

– Но ты ее не знаешь.

– Не знаю,

«Ты любишь меня?»

Она не может спросить его. Не может услышать ответ.

Но Кросс, похоже, услышал и приподнял ее подбородок. Заглянул в глаза.

«Да», – похоже, подумал он.

Он уложил Пиппу на спину, так и не выйдя из нее, и снова стал любить ее ум, и душу, и тело, двигаясь в ней со спокойной уверенностью, глядя ей в глаза. Целуя холмики ее грудей и колонну шеи и прикусывая мочку уха. Шепча ее имя в долгой, прекрасной литании.

«Во всем этом нет ничего грубого. Ничего животного».

Это было медленно и обольстительно, и Кросс двигался в ней, казалось, часами, изучая ее, касаясь и исследуя, целуя и гладя. И когда наслаждение омыло Пиппу приливной волной, поднимая все выше, она не смогла больше сдержать его. Он ловил ее крики губами. И, наконец, обрел свою развязку, ошеломляющую и великолепную, прежде чем заговорить снова. И снова шептал ее имя. Но Пиппа уже не слышала слов. И ловила только значение.

Он прощается с ней.

Они лежали несколько долгих минут, пока дыхание не выровнялось, пока мир не вернулся. Больше игнорировать действительность было невозможно. Мир сиял красками рассвета, огромными алыми стрелами за окном.

– Тебе нужно поспать, – шепнул он, целуя ее в голову.

Пиппа отвернулась от времени и его марша и припала к его жару.

– Я не хочу спать. Не хочу, чтобы это кончалось. Не хочу, чтобы ты уходил. Никогда.

Не отвечая, Кросс обнял ее и держал, пока Пиппа уже не чувствовала, где кончается она и где начинается он. Где он выдыхал и где она вдыхала.

– Не хочу спать, – повторила она, качаясь на волнах дремоты. – Не позволяй мне заснуть. Одной ночи недостаточно.

– Ш-ш-ш, любимая, – бормотал Кросс, гладя ее по спине. – Я здесь. Со мной тебе ничего не грозит.

«Скажи, что любишь меня», – мысленно умоляла она, зная, что он не скажет, но отчаянно желая этого.

Желая этого, даже если не могла получить его. Но, может, ей останется его сердце?

«Останется его сердце».

Словно Кросс мог вырвать его из груди и отдать на хранение.

Разумеется, не мог.

Хотя она сама сделала бы именно это.

Хотя знала, что у него ее сердце будет в опасности.

Этому не бывать.

Кросс долго ждал, прежде чем заговорить, но она уже заснула.

– Одна ночь – все, что у нас есть.

Когда Пиппа проснулась, его уже не было.

Глава 17

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Бывают эксперименты с совершенно неожиданным, ошеломляющим результатом. Но бывают эксперименты, которые уверенно выполняет рука ученого.

Кросс… Джаспер (зачеркнуто). Великий человек однажды сказал мне, что нет такой вещи, как удача. Хорошенько это обдумав, я нахожу, что больше не собираюсь оставлять свою работу на волю удаче.

И свою жизнь тоже.

2 апреля, 1831 года.

За три дня до свадьбы

Два дня спустя Пиппа и Тротула прошли две мили по Беркли-сквер до красивого городского дома Каслтона. Словно для леди было совершенно обычным явлением прийти в дом жениха с собакой в качестве сопровождения.

Игнорируя любопытные взгляды, бросаемые в ее направлении на улице, а также удивление на лице дворецкого, открывшего дверь, Пиппа объявила о своем приходе. Тротула без приглашения шмыгнула в фойе. Пиппу вместе со спаниелем препроводили в чудесную желтую приемную.

Пиппа подошла к окну и взглянула на площадь, рассматривая фасады домов, окружавших ухоженный квадрат земли, и представляя свою жизнь здесь в качестве графини Каслтон. Все эти дома принадлежали самым знатным аристократам. Рядом жила сама леди Джерси!

Пиппа не могла представить, чтобы дама-патронесса «Олмак» нашла время или захотела навестить новую соседку или поинтересоваться странными занятиями Пиппы. В этом роскошном ухоженном доме не было места анатомии или цветоводству.

Мимо проехала виконтесса Тотнем, с привычной гордой осанкой, высоко держа голову. Еще бы! Она мать одного из самых влиятельных в Британии людей, будущего премьер-министра, который через три дня женится на Оливии, самой прелестной из дочерей Марбери.

Пиппа вдруг подумала, что эта комната, светлая, с роскошной обстановкой, в здании на самой известной лондонской площади, – идеальный дом для Оливии. И как удачно, что сестра скоро будет жить этой жизнью. Счастливо.

Но в этом месте не было ничего, что сделало бы его идеальным домом для Пиппы.

В его хозяине не было ничего, что бы сделало его идеальным мужем для Пиппы.

Ничего, что влекло бы ее в это место.

«Здесь не было Кросса».

Нет. Кросс, похоже, жил в захламленном кабинете на первом этаже казино, в окружении документов и всякого хлама, глобусов и счетов, и неприятных старых картин. И большего количества книг, чем должен иметь человек в одной комнате. Там едва можно было протиснуться. И все же там ей было более удобно, чем здесь.

Она бы с радостью жила там. С ним.

Собака села и вздохнула, чем привлекла внимание Пиппы. Она почесала Тротулу за ухом. И получила за все труды едва заметный взмах хвостом.

Наверное, Тротула тоже жила бы с ними.

Только их никто не приглашал.

Кросс исчез из ее постели в ночь Столпотворения, после того как овладел ее телом и душой и уверился, что она отчаянно его любит. Два дня Пиппа ждала его возвращения. Две ночи лежала в постели, вздрагивая при каждом звуке, уверенная, что Кросс снова взберется на балкон и придет к ней. Не оставит же он ее.

И наверняка передумает.

Кросс не передумал.

Оставил ее одну. Обдумывать свое будущее. Ее выбор. Все, что лежало у нее на сердце.

Оставил ее одну, дав возможность прийти к ясному пониманию того, что не она нуждается в спасении.

– Две прелестные леди!

Веселое приветствие Каслтона вернуло Пиппу к действительности, и она повернулась к своему красивому улыбающемуся жениху. Тротула поспешила к нему, приседая в ожидании, что ее погладят.

В обществе Каслтона невозможно было не улыбаться. Он был добрым, хорошим человеком, довольно красивым, очень богатым и титулованным. Мечта любой аристократической матери. Было и еще несколько качеств, о которых только могла молиться молодая девушка.

Все, кроме любви.

И неожиданно это странное, неуловимое, неопределимое слово стало для Пиппы всем. Куда большим, чем все остальное.

Как она превратилась в такую плаксу? Она, которая никогда не верила в эмоции? Которая всегда считала духовное менее реальным, чем факты… Которая всегда игнорировала сантименты. Как получилось, что она стоит тут, в приемной дома, который должен стать ее домом, с человеком, который намерен стать ее мужем, и думает о любви?

Кросс изменил ее.

Даже не пытаясь сделать это.

– Милорд, простите, что пришла без предупреждения.

Каслтон, сидевший на корточках рядом с Тротулой, поднял глаза.

– Предупреждения необязательны. В конце концов, меньше чем через неделю этот дом станет вашим, и тогда предупреждений вообще не понадобится. Хотя, полагаю, помолвка само по себе предупреждение.

Вот она, ее подсказка!

Пиппа придумала тысячу способов начать этот разговор. Мягкий, дипломатический, уклончивый. Но поскольку она была Филиппой Марбери, то и выбрала честный:

– Милорд, я не могу стать вашей женой.

Каслтон не перестал гладить Тротулу, и на секунду ей показалось, что он ее не расслышал. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он встал и сунул руки в карманы жилета.

Они стояли так целую вечность. Пиппа отказывалась отводить взгляд от этого славного человека, который сделал ей предложение, хотя мог найти невесту получше. Более нормальную. Замечательного человека, который ухаживал за ней, хотя она была самой странной в Лондоне женщиной.

– Простите, – добавила она.

– Вы считаете, из нас не выйдет хорошая пара? – спросил Каслтон.

– Думаю, из нас получилась бы прекрасная пара, – ответила она. – Но все пошло не так.

– Не так?

Пиппа судорожно вздохнула:

– Я думала, что смогу… думала, что буду…

«Я думала, что буду просто изучать брак. Исследовать наслаждение. И не страдать при этом от последствий».

– Вам требуется еще время? Чтобы все обдумать? Нам необязательно венчаться так скоро.

У нее было больше года. Пиппа рассматривала Каслтона со всех ракурсов. Планировала жизнь с ним. Она готовилась к этой жизни. И всего за одну неделю… один день… одну минуту… все изменилось.

Пиппа покачала головой:

– Мне не нужно дополнительное время.

– Понимаю, – кивнул он.

Она была готова поклясться, что он ничего не понимает.

– Думаю, нам нужно научиться любить друг друга, – продолжал он. – Я наверняка смогу научиться любить вас.

Как любезно с его стороны. Он и вправду хороший человек.

Раньше этого казалось достаточно. И его самого казалось достаточно. Более чем. Граф был готов стать ее партнером, спутником, позволить жить той жизнью, которой она заслуживала. Дать ей брак. Детей. Безопасность. Все, чего требовали молодые женщины в 1831 году.

Раньше.

До того как она решила, что ей нужно больше.

Пиппа взглянула в его теплые карие глаза:

– К сожалению, я не смогу научиться любить вас.

Каслтон широко раскрыл глаза, и она поняла, что обидела его своими необдуманными словами.

– Я не хотела… просто…

Она не знала, что сказать. Как все исправить.

Пиппа замолчала, ненавидя это состояние, те чувства, которые весь мужской род вызывал в ней последнее время.

И она сказала правду. Снова.

– Мне очень жаль, милорд…

И это было правдой.

– Но обеты. Я не могу дать их вам.

– Обеты? – удивился он.

Дурацкая церемония. Та, из-за которой все началось.

– Покорность и послушание, почитание, болезнь и здравие… все это мне по силам.

Понимание мелькнуло в карих глазах.

– Я согласен со всем этим. Полагаю, главная проблема – это любовь.

Он слегка усмехнулся.

– Отречься от всех остальных, – произнесла она.

Пиппа не могла отречься от остальных. Даже от того единственного, который так много для нее значил.

Она глубоко вздохнула:

– Милорд, боюсь, я влюбилась в другого: случайная и несчастная любовь.

Его лицо смягчилось.

– Понимаю. Это многое меняет.

– Верно, – согласилась Пиппа, прежде чем передумать и добавить: – Нет, не совсем. Он…

Она осеклась.

«Он женится на другой…»

– Это чувство не взаимно.

– Как такое возможно? – нахмурился Каслтон.

– Не стоит так поспешно защищать меня. В конце концов, я только что разорвала нашу помолвку. От вас требуется ненавидеть меня.

– Но я не могу ненавидеть вас. И не стану. В современном мире приходится идти на риск. – Каслтон помедлил, гладя прижавшуюся к его ноге Тротулу. – Если бы только браки заключались при рождении!

– Мы скорбим о прошлом, – улыбнулась Пиппа.

– А я хотел бы жить в средневековом замке, – весело признался граф. – И думаю, вы бы стали превосходной хозяйкой. Всегда окруженной собаками. Скачущей верхом с мечом на поясе.

Пиппа рассмеялась, представив забавное видение.

– Спасибо, милорд, хотя вряд ли настоящие хозяйки замков были так же слепы, как я.

Он махнул рукой в сторону ближайшего диванчика:

– Не хотите ли сесть? Принести что-нибудь с кухни? Чаю? Лимонада?

Пиппа села.

– Нет, спасибо.

– Виски?

– Вряд ли леди пьют виски до одиннадцати часов утра.

– Я никому не скажу. – Он поколебался: – Мало того, я могу к вам присоединиться.

– Ради всего святого, милорд, я ни за что не препятствовала бы вам выпить, если хотите.

Каслтон так и сделал, налив янтарной жидкости на палец в стакан и усевшись рядом с ней.

– Наши матери будут вне себя, когда узнают.

Пиппа кивнула, поняв, что они впервые беседуют о чем-то серьезном. О чем-то другом, кроме погоды, собак и загородных поместий.

– Моя еще больше, чем ваша. Мне следовало бы подумать об этом.

– Ваша репутация будет уничтожена, – заметил он.

Она кивнула:

– Это я учла.

Репутация никогда не значила для Пиппы слишком много. Для девушки, которую считали странной, имевшей мало общего с представительницами своего пола и возраста, репутация никогда ничего не стоила. Она не гарантировала Пиппе друзей, приглашений или уважения.

Так что все это не так уж и важно.

– Леди Филиппа, – начал Каслтон, помолчав. – Если вы… э… то есть если вам понадобится… гм…

Она не сводила с него глаз, видя, как пламенеет его лицо, как он спотыкается на каждом слове.

– Милорд? – вежливо осведомилась она, не дождавшись пояснений.

Каслтон откашлялся. Попытался снова.

– Если вы окажетесь в затруднительном положении, – выпалил он, неопределенно махнув в сторону ее живота.

О господи!

– Я не в затруднительном положении.

Пиппа полагала, что может оказаться. Но это мостик, который она перейдет позднее. Если будет необходимо. Без Каслтона.

На его лице отразилось невероятное облегчение:

– Счастлив слышать это.

Оба успели немного успокоиться, когда граф добавил:

– Я бы все равно женился на вас, знаете ли.

Пиппа вскинула удивленные глаза:

– Правда?

Он кивнул.

– Почему? – не выдержала она.

– Большинство людей считают меня идиотом.

Пиппа даже не сделала вид, будто не поняла.

– Большинство людей сами идиоты, – заявила она, неожиданно ощутив потребность защитить этого человека, который мог бы злорадно вышвырнуть ее из дома, а вместо этого предложил выпить и поговорить.

Каслтон наклонил голову:

– Большинство людей считают вас странной.

Пиппа улыбнулась:

– В этом большинство людей правы.

– Знаете, раньше я был с ними согласен. Вы очень умны, питаете пристрастие к животным и невиданным цветам и всегда больше интересовались севооборотом в моем поместье, чем обстановкой моего городского дома. Я никогда не встречал такой женщины, как вы. Я знал, что вы умнее меня, знал, что вы это знаете, но никогда этого не показываете. И вы всегда старались напомнить мне о том, что между нами общего. Мы оба предпочитаем деревню. Оба любим животных. Я был счастлив сознавать, что вы станете моей женой.

– Я не считаю вас простаком, – сказала Пиппа, желая, чтобы он это знал. Желая, чтобы он понял: вся эта некрасивая история не имеет с ним ничего общего. Он уж точно не виноват. – Думаю, что вы станете кому-то прекрасным мужем.

– Но не вам, – вздохнул он.

– Не мне, – покачала головой Пиппа.

Было время, когда все это могло исполниться.

И это правда. Пиппа была бы счастлива прожить жизнь в деревенской идиллии, разговаривать о севообороте и разведении животных и давать советы мужчинам и женщинам, жившим на земле Каслтона.

«Несколькими днями раньше я была бы более чем довольна такой участью».

– Если вдруг передумаете… – пробормотал он. – Если проснетесь воскресным утром и захотите выйти за меня, я буду готов.

Он так благороден. Так заслуживает любви.

Пиппа серьезно кивнула:

– Спасибо, милорд.

Каслтон откашлялся:

– Что дальше?

Вопрос преследовал Пиппу каждую минуту с того дня, когда Кросс оставил ее спящую в постели, сделав свадьбу с Каслтоном невозможной. После того как сделал невозможным все, кроме любви к нему.

«Что дальше?»

Что теперь будет?

Пиппа подошла к проблеме тем же образом, каким подходила к каждой части своей жизни. Рассмотрела со всех ракурсов, поискала ответы, предположила исход… И наконец пришла к заключению, единственному, которое могло привести к желаемому результату.

Поэтому утром встала пораньше, оделась и пришла на Беркли-сквер. Постучала, встретилась с женихом, который оказался умнее, чем считала вся Британия, и разорвала помолвку.

А дальше начинался самый важный в ее жизни эксперимент.

– Признаюсь, я счастлива, что вы спросили.

Пиппа набрала в грудь воздуха, встретила взгляд Каслтона и ответила на его вопрос:

– Видите ли, для того, что будет дальше, мне нужна ваша помощь.

Два часа спустя Пиппа и Тротула стояли у черного хода в «Падший ангел», ожидая, пока им откроют дверь.

Когда никто не ответил на стук, Пиппа потеряла терпение и подошла к кухонной двери. На этот раз стук возымел действие. На пороге появился краснолицый мальчишка, который был одновременно счастлив увидеть собаку и сбит с толку присутствием ее хозяйки.

– Дидье! – позвал он. – Тут у двери леди. Настоящая! И собака.

– Я устала от твоих дурацких розыгрышей, Генри! – раздался знакомый громовой голос, владелица которого была не видна Пиппе. – А теперь возвращайся, пока из-за твоей лени я не испортила бешамель!

– Но Дидье! – возразил он, не отрывая взгляда от Пиппы. – Это леди! Та, которая приходит к Кроссу!

Пиппа даже рот приоткрыла от такого определения. Откуда они знают о ее встречах с Джаспером? Но прежде чем она успела спросить, кухарка оттолкнула мальчика и встретила Пиппу широкой улыбкой:

– Вернулись за моим сандвичем?

– Никто не открывал дверь черного хода, – улыбнулась в ответ Пиппа.

Дидье отступила, позволяя ей пройти в раскаленную кухню:

– Потому что швейцары мне осточертели. – Она бросила скептический взгляд на Тротулу: – Собака может войти. Но я не позволю ей крутиться возле моей еды.

Пиппа вошла, велела спаниелю сидеть в углу и отметила любопытные взгляды слуг, собравшихся вокруг большого стола в центре кухни.

– Я леди Филиппа Марбери, – представилась она.

Швейцар, которого она видела в тот вечер, когда пришла с Кроссом, поднялся из-за стола с крайне недовольным видом:

– Мы знаем, кто вы.

Пиппа кивнула:

– Превосходно. В таком случае не доложите ли вы его сиятельству о моем приходе?

Последовала пауза. На лицах многих отразилось недоумение.

– Кажется, вы называете его Темплом, – пояснила она.

Мальчик, открывший дверь, заговорил первым:

– Но вы – леди Кросса.

Леди Кросса.

На душе стало теплее.

И Темпл поможет ей найти все остальное.

Этим вечером Пиппа и Тротула прибыли домой после того, как исходили половину Лондона, и обе очень устали.

Проигнорировав упреки матери на тему «графини не покидают дом в сопровождении только одной собаки», и «Пиппа будет в отчаянии, когда проснется с простудой в утро свадьбы, а сейчас просто обязана съесть хоть что-то», она отказалась от ужина, поднялась к себе и немедленно заползла под крахмальные простыни, пахнувшие мужчиной, о котором она думала весь день. Всю неделю. Ей бы следовало заснуть, однако вместо этого она перебирала в голове подробности плана. Снова и снова. Вероятности, переменные, составные части, сам процесс, роли участников.

Гладя голову Тротулы, Пиппа думала о Джаспере Арлеси, графе Харлоу. Обо всем, что слышала про этого странного, таинственного человека. Она знала, что он не заседает в парламенте. Знала, что редко посещает балы, званые обеды или даже театр. Похоже, он не желает вращаться в обществе и имеет дело только с аристократами, играющими в его заведении.

И Пиппа знала, что он полный болван, вознамерившийся пустить свою жизнь по ветру в безумной уверенности, что спасает ее.

Но что всего важнее, она знала: Кросс ошибается. Это не она нуждается в спасении.

А он.

И она та женщина, которая это сделает.

Глава 18

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Время для наблюдений закончилось.

Настало время действовать.

Один день до свадьбы

Пиппа должна была выйти замуж завтра.

За другого.

И вместо того чтобы быть в ее спальне и в ее объятиях и дать им в последний раз попробовать запретное наслаждение, Кросс сидел здесь, в одном из самых темных углов Лондона, сейчас ярко освещенном в честь его собственной предстоящей женитьбы.

У Найта был торжествующий вид доброго папаши. Кросс должен жениться на Меган Маргарет Найт. Вскоре та станет графиней. Если это не оправдывало ночи греха и распутства, тогда что же?

Группа мужчин за ближайшим столом для хезеда возбужденно загалдела, когда выпало выигрышное количество очков, и Кросс обернулся, наблюдая, как виконт Денсмор поцеловал кости и снова бросил на стол. Тройка. Четверка.

Весь стол разочарованно застонал, только Кросс испытал извращенное удовольствие, услышав эти звуки. Никто не должен быть счастлив сегодня, если несчастлив он. Никто не должен получать удовольствие. Если не получит он.

Прошло четыре дня с тех пор, как он коснулся счастья. Мимолетно. Четыре дня после кратчайшей встречи с наслаждением. Четыре дня с тех пор, как он овладел Пиппой в одну идеальную, поразительную ночь. Четыре дня, тянувшиеся как вечность, и каждый момент издевался над ним. Мучил. Искушал пойти к ней. Похитить и держать подальше от уничтожающих слов и осуждающих взглядов.

У него было двадцать пять тысяч акров в Девоншире, где никто их не увидит, где она и Тротула могли гулять на воле. Он построил бы лабораторию для ее научных исследований. Дал бы все, в чем она нуждалась. Все, чего желала. И он бы гулял с ними. Он… и стайка их детишек, поскольку сельская местность способствует размножению.

Сделал бы все, чтобы Пиппа была счастлива.

Этого было бы недостаточно.

Никогда не будет достаточно. Он недостоин ее, как недостоин Бейна или Лавинии. Пиппа заслуживала лучшего.

При этой мысли острая боль пронзила сердце.

Каслтон не лучше. Он не ровня ей. Он не сможет соблазнить ее.

Не будет ее любить.

Кристофер Лоу нагнулся над рулеточным колесом и громко завопил, провозглашая свой триумф, когда маленький шарик остановился на красном поле.

Кросс недовольно зашипел. Рулетка – самый скверный вид игры, в котором выигрыш зависит от случайности. И никогда не стоит ставок, даже если игрок выигрывает. Игра для идиотов.

Он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчины хлопают Лоу по спине и бросают деньги на стол.

– Вот теперь начнется настоящая игра! – воскликнул кто-то.

Кросс раздраженно отвернулся.

Весь их мир, всякая игра, предназначенная, чтобы искушать и забирать деньги, – это для кретинов.

– Кросс.

В нескольких шагах от него стояла Салли Тассер.

– Мне следовало бы убить тебя за то, что ты сотворила. И будь ты мужчиной, я бы так и сделал, – прорычал он.

Она продала его Найту, вынудила жениться на женщине, которую он не хотел. Жить жизнью, которую он ненавидел. В этом мире, где властвовали наслаждение, грех и наказание.

Но поступок Салли не просто наказал его. Он угрожал Пиппе.

А этого он никогда не простит.

Кросс яростно наступал на проститутку, оттесняя ее спиной к толпе веселившихся между карточными столами, пока они не оказались на другой стороне, менее роскошной и заманчивой, чем главный зал.

– Скажи, чего стоило тебе мое будущее? Нескольких золотых? Нового платья? Нитки фальшивого жемчуга? И это после всего, что я для тебя сделал? Для твоих девушек? И ты мне отплатила вот этим? Угрозой единственному человеку, который мне дорог?

Салли покачала головой. Карие глаза сверкали.

– Тебе легко судить меня, верно? – выплюнула она.

– Ты покушаешься на то, что принадлежит мне! – бушевал он, едва сдерживаясь, чтобы не ударить кулаком в стену. За все шесть лет он еще ни разу не терял контроля настолько. Никогда еще так не раскисал. Мысль о том, что Пиппе грозит опасность, заставляла его трястись от гнева и страха, и других пугающих эмоций.

Что он будет делать, когда она выйдет замуж?

Салли спасла его от необходимости отвечать.

– Ты с твоей идеальной жизнью и горами денег, никогда не имевший необходимости вставать на колени, чтобы заработать следующий обед, и оставаться на них, чтобы благодарить какого-то чужака за монету… Если бы ты промахнулся…

– Если бы я промахнулся, сумел бы обеспечить тебе безопасность.

– Безопасность! – презрительно фыркнула она. – Отослал бы меня в деревню, как старую кобылу на пастбище. Доживать свои дни. Может, это и безопасно, но уж точно удовлетворения не приносит.

– Многие считают иначе.

– Только не я, – отрезала Салли. – Если бы ты промахнулся и Найт обнаружил мою роль в твоих планах, выкинул бы меня, и я бы работала на панели. У меня хорошая жизнь, Кросс, и я защищала ее. Ты сделал бы то же самое.

Он не сделал бы. Защищать свою жизнь означало, что нужно бросить Пиппу на растерзание Найту и отказать в требовании жениться на его дочери.

Но Пиппа для него всегда была на первом месте.

«И всегда будет».

– Если подумаешь хорошенько, поймешь, что я сделала тебе одолжение. Ты получишь жену. И наследника. Ты об этом не пожалеешь.

– Я буду жалеть об этом каждую минуту своей жизни, – бросил он.

– Кросс, – начала Салли. – Мне очень жаль. Особенно леди.

Кросс замер.

– Леди Филиппа была добра ко мне. Добрее любой аристократки. И в тот момент, когда все рассказала Найту, я поняла, что пожалею об этом.

– Ты недостойна произносить ее имя.

Она лучше, чем это место и все они, вместе взятые.

– Возможно, нет. Но от тебя это не зависит.

– А должно бы.

Салли слегка улыбнулась:

– Ни на секунду не думай, что я сделала это ради тебя. Только ради нее.

То есть Пиппа будет счастливее без него. И заслуживает больше, чем он мог ей дать.

Правда.

– Внимание! – громовым голосом воскликнул Найт.

Они обернулись. Найт, в сбитой набок шляпе с алой лентой, стоял на столе для хезеда, в центре казино.

– Внимание! – снова крикнул он, с силой колотя тростью с серебряным набалдашником по потертому сукну.

Музыка и пьяный смех мигом стихли.

– Мне нужно кое-что сказать, вы, непочтительный сброд!

Найт ухмыльнулся, когда по комнате пронесся смех, и Кросс стиснул зубы, зная, что за этим последует.

– Я все еще сердит на вас за то, что проводили время за столами «Ангела» на той модной вечеринке, которую они называют Столпотворением. Пили чай и ели пирожные с компанией аристократишек, которые не отличат туза от собственной задницы. Но сегодня я на радостях готов всех простить, крошки, отчасти потому, что по крайней мере один из этих джентльменов вот-вот станет моим родственником.

Диггер устремил смеющийся взгляд на Кросса.

Объявление было встречено оглушительными радостными криками. Головы всех повернулись к Кроссу. Который не кричал. Не улыбался. Не двигался.

Найт вскинул брови и потянулся к руке будущего зятя.

– Кросс, подойди ко мне на пару слов.

И снова приветственные крики, бьющие по нервам. От которых Кроссу хотелось кого-то убить.

Он сложил руки на груди, покачал головой и не шевельнулся. Глаза Найта потемнели.

– А-а-а, он не хочет украсть мою партию! Не волнуйся, мальчик мой. Шансы… – Он помедлил, позволив слову упасть между ними. – Пока что в мою пользу!

При этом намеке на женщину, которая занимала все его мысли, Кросс выпрямился. Ничего не поделаешь, придется подчиниться.

Он с деланым спокойствием направился к Найту, подавляя желание стащить его со стола и разорвать на части. И присоединился к человеку, который обыграл его. В конце концов.

Найт хлопнул его по спине, и Кросс вполголоса заметил:

– Завтра она выходит замуж, и ты потеряешь жертву.

Найт широко улыбнулся.

– Вздор. Я могу погубить ее брак и репутацию детей одним словом, сказанным в наиболее подходящем месте в наиболее подходящее время.

Диггер повернулся к остальным: король, обращающийся к подданным.

– А теперь, прекрасная дама, завоевавшая его сердце! Оглашение прочтут завтра, и через три недели моя девочка будет принадлежать ему.

Мэгги тоже поставили на стол, и, нужно отдать девушке должное, она держалась прекрасно. Ни один порядочный отец не позволил бы дочери и близко подойти к этому месту. Ни один мужчина не позволил бы женщине, которая ему небезразлична, явиться сюда. Но эта женщина в розовато-лиловом, преисполненная смирения, стояла прямо и неподвижно, не ерзая и не жеманясь. Не краснея.

Она прямо посмотрела на Кросса.

– Милорд, – присела она и при этом казалась такой же грациозной и благопристойной, какой только можно выглядеть, стоя на игорном столе.

Кросс наклонил голову, напомнив себе, что она всего лишь пешка в этой игре. Именно Мэгги потеряет больше всех. Приобретет титул и огромное богатство, но никогда не получит любящего мужа.

Ее муж будет всегда любить другую.

– Роскошная конфетка, Кросс! – крикнул кто-то из толпы.

– Хотел бы я взяться за эти ножки!

Мужчина потянулся к ее туфельке и успел задеть большой палец, прежде чем девушка ахнула и отстранилась, прижавшись к Кроссу.

Пусть он не хотел жениться на ней. Но она такого не заслужила.

Он прижал подошвой запястье наглеца, припечатав его руку к столу.

– Коснись ее – и останешься без руки.

Найт рассмеялся:

– Видите, как он ее защищает? Не может оторваться от нее, этот Кросс! Они подарят мне красивых внуков. Бьюсь об заклад, виконт Бейн появится еще до конца года.

Звук имени Бейна на губах Найта послал сквозь Кросса волну жара.

– Ставлю двадцать золотых на то, что он уже в пути! – громовым голосом объявил кто-то.

Из толпы раздался смех и возбужденные крики.

– Поцелуй ее!

– Точно! Покажи, на что ты способен, Кросс!

– О, я согласен! – рассмеялся Найт.

– Еще бы не согласен, ублюдок, – прошипел Кросс под пьяные вопли. – Она будущая графиня и твоя дочь, и ты хочешь, чтобы ее репутация погибла в игорном заведении?

– Она моя дочь и твоя будущая графиня, – ответил Найт. – Думаю, поцелуй в игорном заведении – вещь вполне естественная. И я радушный хозяин. Все для гостей! Она не слезет с этого стола, пока не получит то, что они хотят.

Щеки Мэгги уже побагровели от стыда. Она взглянула на Кросса сквозь пушистые черные ресницы. Кросс услышал умоляющий шепот:

– Милорд, пожалуйста, давайте поскорее покончим с этим.

Он пожалел девушку.

– Простите, что это должно быть здесь.

Но и Мэгги пожалела его.

– Простите, что это должна быть я, – сочувственно ответила она.

Она тоже не заслуживает его.

Кросс печально усмехнулся:

– Похоже, я обречен разочаровывать женщин.

Мэгги не ответила. Он наклонился и чмокнул ее в губы. Но этого было достаточно, чтобы удовлетворить толпу, которая не заметила равнодушия в поцелуе.

Ложь. Вот что он чувствовал. Вину. Презрение к себе. Предательство. Всепоглощающее чувство несправедливости происходящего. Она не Пиппа. Она не принадлежит ему. И никогда не будет принадлежать…

Мэгги будет жить в тени этой умной, талантливой очкастой любви. Пленницей его желания сделать для одной женщины то, что казалось правильным, даже если при этом он уничтожит все надежды другой.

Черт бы все это побрал!

– А теперь…

Найт снова постучал тростью по столу. Удары вернули Кросса в настоящее.

– Продолжайте терять деньги.

Даже это заслужило одобрительные крики в эту ночь из ночей. Когда виски текло рекой, а столы звали. И все посетители Найта праздновали величайший триумф своего вождя.

Кросс еще постоял на столе, глядя, как спускаются Мэгги и Найт. Как прихвостень Найта с изуродованным оспой лицом отводит его в сторону по какому-то делу.

Кросс был счастлив избавиться от будущего тестя. И спокойно любовался, как летает рулеточный шарик. Как кости катятся по сукну. Как раздаются карты. Найт командовал казино в точности так, как Веллингтон командовал батальоном: делал деньги со всей скоростью и умением.

Именно стол, за которым играли в двадцать одно, привлек внимание Кросса. Напротив банкомета сидели пятеро. Каждый с тузом или картой лицом вверх. Игра шла быстро. Ни один человек не взял вторую карту. В итоге у каждого имелось двадцать очков.

Почти математическая невероятность.

Мысль тут же упорхнула, спугнутая радостным воплем слева, где игроки в хезед праздновали успешный бросок. Кросс проследил за следующим. Шестерка. Тройка…

– Снова девять, – крикнул крупье.

Его сердце забилось сильнее.

Он спрыгнул со стола. И, не в силах удержаться, подошел ближе.

Шестерка. Тройка!

– Черт! – вскрикнул кто-то из наблюдателей.

– Какая удача! – вскрикнул владелец костей, поворачиваясь к растущей толпе. Лица его Кросс не видел.

– Мне еще никогда так не везло!

– Кто это? – спросил голос у его плеча.

– Если сможете поверить – это Каслтон.

– Везучий, ублюдок! – с недоверием ответил голос.

– Ну… он завтра женится. И заслуживает одной беспутной холостяцкой ночи, не находите?

Каслтон.

Женится завтра.

На секунду Кросс забыл о подозрении, приведшем его сюда. Слишком грубо ему напомнили, что завтра Пиппа выходит замуж. За человека, стоявшего у стола, где играли в хезед.

«Шесть. Три».

Выигрыш.

Что-то тут не так.

Кросс поднял голову, осматривая толпу. Его взгляд остановился на двери в задние комнаты, где возвышалась огромная фигура.

Он свел брови.

Какого черта здесь делает Темпл?

– Двести пятьдесят фунтов на номер двадцать три!

Кристофер Лоу, стоявший справа от Кросса, сделал гигантскую ставку. И Кросс стал невольно наблюдать, как крутится шарик, пока не приземлился на красное поле. Двадцать три.

Весь стол разразился приветственными воплями. Лоу рискнул целым состоянием и выиграл почти девять тысяч фунтов.

Лоу, который ни разу в жизни не выигрывал!

– Что я сказал? – промурлыкал молодой человек. – Сегодня я на редкость удачлив.

«Нет такой вещи, как удача».

Что-то не так!

Кросс протолкнулся сквозь толпу, и каждый, с кем он встречался, был вне себя от хмельного восторга выигрыша. Возбуждения от победы. Никто не обращал внимания на Кросса. Наконец все расступились, и он увидел Темпла, стоявшего всего в нескольких шагах.

Гигант был не один. Рядом стоял стройный молодой человек в вечернем костюме, слишком свободно висевшем на плечах. На лоб была надвинута кепка, скрывавшая лицо. В его манере держаться было что-то знакомое. Тревожащее.

Только когда неизвестный что-то шепнул на ухо одной из девушек Найта и передал маленький кошелек, Кросс увидел блеск золота на его виске.

Очки.

Филиппа.

Она повернулась к нему, словно он назвал ее по имени, и улыбнулась широкой, сияющей улыбкой, от которой кровь загоралась в жилах и ныло сердце. Она выглядела неприлично прекрасной. И абсолютно неотразимой. И он вдруг отчаянно захотел подойти к ней. Коснуться ее. Поцеловать. Защитить.

Не то чтобы от этого он меньше хотел ее убить.

Кросс инстинктивно потянулся к Пиппе. Но Темпл загородил ее собой:

– Не сейчас. Если коснешься ее, все догадаются.

Кроссу было все равно. Он хотел уберечь ее от опасности. Но Темпл был не только силен, но и прав. Наконец Кросс сказал:

– За это я вызову тебя на ринг.

– С удовольствием, – ухмыльнулся Темпл. – Если у нее все получится, полагаю, ты будешь благодарить меня за это.

– Получится? Что ты наделала, Пиппа?

Она улыбалась так, словно они сидели за чаем. Или в Аскоте, на скачках. Или гуляли в парке. Абсолютно спокойная, абсолютно уверенная в себе и своих действиях.

– Разве не видишь, глупыш? Спасаю тебя.

Крики за столами становились оглушительными, их уже невозможно было игнорировать. Ему не требовалось смотреть, чтобы понять, что она сделала.

– Ты «зарядила» столы?

– Чепуха! – улыбнулась Пиппа. – При том, что я знаю о Диггере Найте? Я бы поклялась всем, что у тебя есть: эти столы уже были заряжены. Я их разрядила.

Она безумна. И Кросс обожал это.

– Все, что у меня есть? – переспросил он.

Пиппа пожала плечами:

– У меня самой есть не слишком много.

Она, конечно, ошибалась. У нее было больше, чем она представляла. Больше того, о чем он мечтал.

Боже, как он хотел ее.

А если бы она попросила, он поставил бы на кон все, что имел.

Кросс огляделся, отмечая раскрасневшиеся, возбужденные лица игроков. Никого не интересовали трое, стоявшие в стороне. Тот, кто не играл, не стоил ни малейшего внимания. Особенно когда все так много выигрывали.

Пиппа «разрядила» столы одного из самых успешных казино Лондона. Он повернулся к ней.

– Как ты…

Она улыбнулась:

– Это ты научил меня утяжелять кости, Джаспер.

На душе сразу потеплело от звуков его имени в ее устах.

– Но я ничего не говорил о крапленых картах.

Пиппа приняла оскорбленный вид:

– Милорд, ваше отсутствие веры в мой ум ранит меня. Думаете, я сама не могла догадаться, что карты тоже можно метить?

Кросс проигнорировал шутку. Найт убьет их, когда узнает.

– А рулетка?

– Тут очень помогают магниты, – сообщила она.

Слишком умна себе на беду. Он повернулся к Темплу:

– И ты это позволил?

Темпл пожал плечом:

– Леди может быть очень… решительно настроена.

Бог видит, это правда.

– Она знала, чего хочет, – продолжал великан. – И мы тоже хотели этого.

– Темпл очень великодушен. Как и мисс Тассер, – добавила Пиппа.

Кросс был окончательно сбит с толку.

Мисс Тассер? Салли помогла?

«Ни секунды не сомневайся: все, что сделано, сделано для нее. Не для тебя».

Вот что имела в виду Салли! Разгром Найта. Не помолвку Кросса.

«Безумный план Пиппы».

Но они не учли всего. Не учли, что произойдет, если ее обнаружат. Когда Найт вернется в зал и поймет, что они сделали.

– Тебе нужно немедленно уйти. Прежде чем Найт все поймет и начнется хаос. Прежде чем он обнаружит тебя. Ты будешь уничтожена, и все, ради чего я трудился…

Паника охватила его при мысли о том, что ей могут причинить вред. Что Найт нанесет ответный удар.

– Я не уйду, – покачала головой Пиппа. – Должна досмотреть все до конца.

– Не будет конца. Пиппа…

Он снова потянулся к ней, и Темпл снова его остановил.

Кросс выпрямился. Взял себя в руки.

– Черт возьми. Найт – лучший в бизнесе.

– Не лучше тебя, – заявила она.

– Лучше, – возразил он. – Нет того, что он любил бы больше этого места. И заботится он только о процветании казино. А все, о чем забочусь я…

Он осекся, зная, что не стоит это говорить. Зная, что не сможет остановиться.

– Все, что мне дорого, – это ты, безумица.

Пиппа снова улыбнулась, прекрасное лицо смягчилось.

– Разве не видишь, Джаспер? Ты тоже все, что мне дорого.

Ему не следовало радоваться этим словам. Не следовало тосковать по ним. Но он, конечно, обрадовался.

Пиппа шагнула к нему, и он открыл бы объятия и унес ее в постель, если бы между ними не встал Темпл.

– Не можете ли вы выяснять отношения в укромном месте? И чтобы меня не было рядом?

Они сразу вспомнили, где находятся. И об опасности, в которую она попала. Кросс повернулся и нашел глазами Найта. Тот был вне себя от ярости, почувствовав чутьем завзятого мошенника, что дело неладно. Что клиенты слишком радуются. И слишком многие выигрывают.

Диггер уронил взгляд на Кросса и, кажется, что-то понял. Он повернулся и дал команду своему распорядителю, который пустился бежать, возможно, за новыми костями и колодами. Найт решительно направился к ним.

– Пиппа, ты должна уйти, – прошипел Кросс. – Завтра ты выходишь замуж. Я обо всем позабочусь.

Она покачала головой:

– Ни за что. Это мой план, разработанный специально для тебя. Для Лавинии. Чтобы убедиться: Найт больше никогда никому не навредит. Я закончу все за тебя.

– Пиппа! – гневно начал он. – Тебе такое не по плечу. Ты не спланировала уход. Найт не беспокоится. Он знает, что все восстановит сегодня же. И все эти люди останутся и проиграют выигранное. Игроки не останавливаются в разгар везения.

– Думаешь, я этого не знаю? Нужно ли напоминать, что я много узнала о соблазне от самого прославленного учителя?

Сейчас не время думать об их уроках. Кросс усилием воли отогнал видение и вздохнул:

– Думаю, ты совсем не подготовлена к отходу. И никакие планы не помогут, если только не сжечь это место до основания. Никто не способен убедить пятьсот помешанных на игре человек покинуть эти столы.

Кросс повернулся к Найту. Тот был уже совсем близко.

– И разговоры окончены. Ты вернешься домой с Темплом, завтра выйдешь замуж и заживешь жизнью, которую заслуживаешь.

– Я не хочу этого.

– У тебя нет выбора. Это последнее, что я могу тебе дать. И единственное, что попрошу у тебя.

Пиппа покачала головой:

– Ты сам не знаешь, чего просишь.

– Я точно знаю, чего прошу.

«Прошу уйти отсюда, прежде чем я пойму окончательно, что не могу без тебя».

Но он боялся, что уже слишком поздно.

– Уходи, Пиппа, – взмолился он, охваченный волной паники. Эта женщина лишала его самоконтроля, и он за это себя ненавидел.

«Ложь».

– Я все улажу.

Она снова покачала головой:

– Ты однажды обещал, что, когда будем делать ставки за моими столами, будем играть по моим правилам.

Ему хотелось встряхнуть ее:

– Это не твои столы!

– Зато мои правила, – усмехнулась она и обратилась к Темплу: – Ваша светлость! Не окажете ли мне честь?

Темпл поднял палец к трижды сломанному носу и почесал кончик. От стола, за которым играли в хезед, донесся громкий наивный голос:

– Клянусь богом! Вот это выигрыш!

Каслтон. Простак Каслтон тоже посвящен в план! Да они просто спятили!

Кросс глянул на ухмылявшегося Темпла. Тот пожал плечами:

– Всем распоряжается леди.

– Леди заслуживает хорошей трепки.

– Ты этого не имеешь в виду, – бросила Пиппа, не глядя на него.

Он не имел, но какая разница?

– Я слышал, Найт не держит здесь много наличных, – продолжал трещать Каслтон. – Надеюсь, он выплатит мне деньги.

За столом воцарилось мгновенное молчание, пока смысл слов не дошел до игроков. После чего все ринулись получать выигрыш к кассам. Через несколько секунд в зале поднялись крики.

– Найт не может выплатить выигрыш!

– Забирайте деньги, пока не поздно!

– Не останьтесь с пустыми руками!

– Потеряете все, если не поспешите!

Столы вмиг опустели. Все рвались к кассам, где два перепуганных кассира колебались, не зная, как поступить.

Пиппа обдумала отход. Этого стоило ожидать, конечно. Кроссу следовало знать, что Филиппа Марбери поведет войну, как делала все, – блестяще. Он потрясенно уставился сначала на Пиппу, потом на Темпла. Тот хмыкнул, сложил руки на груди и промолчал.

Поразительно.

Она это сделала!

Она потрясающа.

Кросс поймал взгляд широко раскрытых от шока глаз Найта, прежде чем тот взглянул на Пиппу и ахнул, сначала узнавая ее, потом разражаясь бешенством.

Но владелец клуба не мог действовать в гневе, особенно когда был близок к потере всего, чего достиг. Он снова вскочил на стол:

– Джентльмены! Джентльмены! Вы у Найта! Мы не мошенники! И платим долги. Вернитесь к столам! Поиграйте еще!

Его широкая улыбка соблазняла.

Последовала пауза. Овцы повернулись к пастуху, и на какой-то момент Кросс подумал, что желание выиграть перевесит.

Но Каслтон спас всех. Громкий, обезоруживающий голос графа снова поднялся над толпой:

– Я бы предпочел получить деньги сейчас, Найт, и тогда буду твердо знать, что вы держите слово!

И давка у касс возобновилась. Мужчины кричали и толкались. Похоже, начинался мятеж.

Найт не сможет выплатить все выигрыши.

Они разорили его.

Пиппа разорила его.

Потому что любила Кросса.

Потому что заботилась о его будущем.

Его будущем, которое пусто и уныло без нее.

Однако Кросс недолго задерживался на этой мысли. Их осадила толпа игроков, пробивавшихся к кассам и отчаянно пытавшихся получить деньги. Они отнесли от него Пиппу на несколько футов. Кросс потянулся к ней, пытаясь поймать за руку и прижать к себе. Но она упала, и ее немедленно поглотила толпа.

– Пиппа! – заорал Кросс, кидаясь в самый хаос, отталкивая людей с того места, где последний раз видел ее, расшвыривая их в стороны, пока не отыскал Пиппу, свернувшуюся клубочком, прикрывавшую руками голову. Кто-то пнул ее сапогом в живот.

Кросс взревел от гнева и, схватив ничего не подозревавшего оскорбителя за воротник, ударил в лицо. Дважды. Прежде чем их разнял Темпл.

– Предоставь его мне. Пригляди за своей леди, – приказал он.

Своей леди.

Пиппа его леди.

И всегда будет его.

Кросс толкнул мужчину к Темплу и нагнулся, чтобы открыть лицо Пиппы. Одна линза очков разбилась, и на щеке уже цвела страшная красная царапина.

Сдерживая ярость, он осторожно погладил то место, куда пришелся удар.

– Ты можешь двигаться?

Пиппа нерешительно кивнула, и Кросс поднял ее на руки, не заботясь о том, что подумают окружающие.

Она прижалась лицом к его шее.

– Моя шляпа.

Шляпа потерялась в суматохе, и светлые волосы рассыпались по плечам.

– Слишком поздно, – пробормотал он, отчаянно пытаясь найти выход.

Но идти было некуда. Вокруг бушевало море рассерженных людей: игроки желали получить выигрыш. Жадность и досада превратили их в озлобленную, буйную орду.

Кросс быстро согнулся и толкнул Пиппу под стол для игры в хезед и получил за это сапогом в ребра. Но сумел примоститься рядом, закрывая ее голову руками, чтобы уберечь от случайных ударов.

– Темпл, – прошептала Пиппа, барахтаясь под ним.

– С ним все будет в порядке, – заверил он, восхищаясь тем, что Пиппа заботится о его друге. – Он профессиональный боксер и обожает подобные вещи. По крайней мере пока у меня не будет времени разорвать его на части за то, что позволил тебе привести в действие этот совершенно безумный план.

Он погладил Пиппу по спине.

– Давай я посмотрю.

– Он вовсе не безумный, – запротестовала она, поворачиваясь раной к нему, и ойкнула, исследуя опухоль под глазом.

Кросс снова провел пальцем по красному рубцу, и у него сжалось сердце, когда Пиппа поморщилась.

– Волшебница, – прошептал он, снимая ее очки и прижимаясь губами к виску, уголку губ, мягкой коже на шее. Она в безопасности.

Он прерывисто вздохнул и сказал:

– Мне следовало бы поколотить тебя.

– Почему меня? – удивилась Пиппа.

Он бросил взгляд на топчущиеся ноги.

– Ты начала восстание.

– Не нарочно, – оправдывалась Пиппа. – Я думала, они просто уйдут, а не устроят свалку.

В другое время он бы меньше волновался за ее безопасность и даже улыбнулся бы ее словам. Но не сейчас.

– Видишь, твоя гипотеза оказалась неверной.

– Теперь я это вижу. И технически это ты начал мятеж.

– Я думал, ты…

Кросс осекся, дрожа от ледяного озноба.

– Пиппа, если бы что-то случилось с тобой… тебя могли убить, – прогремел он, дрожа от волнения, тревоги и желания сделать что-то, вернуться в схватку и сражаться. Пока не пройдет страх. Пока она не будет в безопасности.

– Я была с Темплом, – прошептала она.

– Темпла недостаточно. Темпл не способен тебя уберечь, – пробормотал он ей в волосы. Позволив себе почувствовать радость за то, что нашел ее, прежде чем случилось что-то серьезное. Прежде чем Найт или с полдюжины его негодяев-молодчиков обнаружат ее.

– Темпл не любит тебя.

Пиппа замерла под ним и подняла руку к его щеке:

– А ты? Любишь?

Он не мог этого произнести. Не должен был даже думать о таком. Это только все ухудшит. Это еще хуже, чем просидеть бог знает сколько под столом во время общей свалки с самой неотразимой женщиной в Британии. В Европе. На земле.

«Да, да, я люблю тебя. Да. Я хочу тебя».

– От тебя одни неприятности.

Когда он открыл глаза, Пиппа широко улыбалась.

– И так было всегда.

Прежде чем Кросс успел ответить, Мэгги упала на колени в нескольких шагах от них, очевидно сбитая с ног новой атакой игроков. Она оперлась на руки и встала на четвереньки. Пиппа охнула. Кросс поколебался, зная, что должен защитить Мэгги, но не желая покидать Пиппу.

– Ее затопчут! – крикнула девушка, и Кросс попытался вылезти из-под стола, когда другой джентльмен пришел ей на помощь. Сильные руки подхватили Мэгги, и джентльмен помог ей залезть под ближайший стол. Это был Каслтон.

Кросс изогнул бровь:

– Похоже, твой жених совсем иной человек, чем его представляют.

Пиппа улыбнулась Каслтону, отчего в животе Кросса что-то неприятно повернулось.

– Он хороший человек.

«Я лучше».

Как бы Кросс ни хотел сказать это вслух, слова прозвучали бы фальшиво.

Он не был лучше Каслтона, и теперь тот доказывал это своими героическими поступками.

«С ним она будет в безопасности».

– Ты целовал ее, – осуждающе сказала Пиппа.

– Целовал.

– Мне это не нравится.

– Пришлось.

– Знаю, – кивнула она. – Но мне все равно это не нравится.

И тут она поцеловала его, прижав розовые губки к его губам, обводя нижнюю, пока Кросс со стоном не откинул голову. Один последний момент. Один последний поцелуй. Последний вкус Пиппы, прежде чем он остаток жизни проведет без нее.

Пиппа отстранилась, когда обоим не хватило дыхания.

– Я люблю тебя, Джаспер, – прошептала она ему в губы, и ее слова полностью обезоружили его силу воли.

– Не нужно, – прошептал Кросс. – Я не для тебя. Моя жизнь, моя история, мой мир… все это не для тебя. Любовь ко мне тебя погубит.

Но ему следовало бы лучше знать Пиппу, чтобы понять: его страстная мольба ничего не изменит. Вместо этого его идеальная Пиппа закатила глаза и сказала:

– Ты идиот. Я уже погублена. Ты погубил меня еще в то утро в своем кабинете. Я не выйду за Каслтона. Только за тебя.

Да!

Всем существом он стремился прокричать согласие.

Но жалкие остатки порядочности все еще прятались глубоко в душе.

– Для женщины с таким умом ты поступаешь на редкость глупо. Неужели не видишь, какой ужасный муж из меня выйдет? Хуже, чем Каслтон.

– Мне все равно, – твердо ответила Пиппа. – Я тебя люблю.

Кросс закрыл глаза, наслаждаясь честностью и обещанием, прозвучавшими в этих трех словах.

– Нет, не любишь, – ответил он, хотя жаждал схватить ее в объятия и клясться в любви снова и снова. Он бы остался жить здесь, под игорным столом, если бы ему гарантировали, что Пиппа будет рядом.

Но смотрите, что он с ней сделал!

Она здесь. В игорном заведении самого низкого пошиба, предназначенном для всякого отребья. Кросс ненавидел то обстоятельство, что она здесь, чуть меньше, чем ненавидел себя за то, что стал причиной ее прихода сюда. Она вела игру за столами так, словно всю жизнь обманывала и жульничала.

И Кросс любил ее за это еще больше.

Но это он превратил ее в обманщицу и шулера, и когда-нибудь Пиппа возненавидит это. Возненавидит его за это. Однажды она это поймет, а он зайдет в любви настолько далеко, что будет страдать без нее.

– Это самая нечестная вещь, которую ты когда-либо делала. Ради бога, однажды ты сказала, что не одобряешь нечестности, но совершить набег на казино, вызвать мятеж, обворовать человека… Взгляни, во что я тебя втравил. Взгляни, как безвозвратно я погубил тебя.

– Ты ничего такого не сделал. Ты доказал мне, что, кроме белого и черного, есть еще много цветов. Заставил меня осознать, что жизнь – это больше, чем честность и нечестность, чем ложь и правда. Найт… он пытался украсть твою жизнь. Шантажировал тебя. Навязывал будущее, которого ты не хочешь… все это и есть нечестность. А честность – это то, что я люблю тебя. И сделаю все, чтобы помешать ввергнуть тебя в жизнь, которую ты ненавидишь. Я сделаю это снова, снова и снова – без малейшего сожаления.

– Ты не это хочешь сказать.

– Перестань объяснять мне то, что я хочу сказать, – твердо заявила Пиппа, кладя руки ему на грудь. – И перестань указывать, что для меня лучше. Что сделает меня счастливой. Я точно знаю, что сделает меня счастливой, – ты. Ты принес мне новую жизнь, великолепную, поразительную жизнь. И это делает меня счастливой, Джаспер. Сделает меня счастливой. Потому что эта жизнь неразрывно связана с тобой.

– Две недели назад ты бы так не утверждала. Не стремилась бы зарядить столы казино. Фальсифицировать выигрыши. Погубить человека.

– Две недели назад я была другой женщиной, вот и все. Такой глупой и бесхитростной.

Кросс никогда не считал ее глупой.

– И ты был другим человеком, – добавила она.

И это правда. Пиппа сделала его бесконечно лучше. Но Кросс оставался бесконечно хуже, чем она заслуживала. Она заслуживала кого-то лучшего, чем он.

– Нет, – солгал он, жалея, что не может уйти сейчас. Жалея, что прижат к ней, отчаянно хочет ее.

– Я остался тем же, Пиппа. Не изменился.

Он старался ударить ее побольнее. И это получилось. Прежде чем он смог извиниться, увидел, как потемнели ее глаза. Как она поверила ему. Его лжи. Самой большой лжи, которую он когда-либо произносил.

Наконец Пиппа заговорила, и каждое слово будто застревало в горле.

– Это я украла твою жизнь. Вынудила принять будущее, которого ты не хочешь. Это все сделала я, правда? То, что сделала бы, если бы заставила тебя жениться на мне. Я не лучше Найта.

Кросс хотел сказать правду. Что она не украла его жизнь, а бесконечно улучшила. Что она не заставляла его… а он просто влюбился в нее. Свою прекрасную умницу. Но он понимал, что этого нельзя говорить. Что она заслуживает кого-то, кто сумеет предложить ей больше, чем игорное заведение и запятнанный титул. Пиппа заслуживает человека честного, порядочного, который даст ей все, что она хочет. Все, в чем она будет нуждаться.

Все, кроме любви.

Никто не будет любить ее так, как любил он. Никто не будет почитать так, как почитал он. Никто не будет радоваться каждой минуте с ней, как радовался он.

И потому Кросс сделал то, что считал правильным. Вместо того, что отчаянно хотел сделать.

Вместо того чтобы притянуть ее к себе, перекинуть через плечо и унести навсегда… он отдал ей жизнь, которой она заслуживала.

– Все это сделала ты, – подтвердил он, и слова отдавали горечью на языке. – Я уже говорил однажды, что женитьба не для меня. Что любовь не для меня. Я не хочу ничего этого.

Ее лицо омрачилось, и Кросс возненавидел себя за то, что ранил ее. Но ведь он стремился ее спасти! Его поступок даст ей жизнь, которой она достойна.

И это единственное, чем он будет гордиться.

Даже если боль невыносима.

– Каслтон женится на тебе завтра, – сказал он, возможно – ей, возможно – себе. – Он сумеет тебя защитить.

Кросс устремил взгляд на графа, скорчившегося за соседним столом и закрывшего руками голову Мэгги.

– Он ведь сумел защитить тебя сегодня, верно?

Пиппа открыла рот, чтобы сказать что-то, но остановилась и покачала головой. В голубых глазах стыла печаль.

– Я не хочу его, – прошептала она. – Я хочу тебя.

Она почти хрипела, очевидно, ей было трудно говорить. И на секунду Кросс подумал, что умрет от желания и любви. Но последние шесть лет он учился укрощать желания и поэтому вонзил нож, не зная сам, чье сердце ранит.

«Я так люблю тебя, Пиппа.

Так люблю.

Ты заслуживаешь большего.

Но я недостоин тебя».

– Обо мне не может быть и речи.

Пиппа долго молчала, не вытирая слез, переполнявших прекрасные голубые глаза. Слез, которым она не позволила упасть.

И тогда она сказала именно то, что, как он надеялся, скажет.

То, как он надеялся, не скажет ни за что.

– Значит, пусть будет так.

Глава 19

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Открытие.

Логика не всегда руководит нашими поступками.

4 апреля 1831 года.

Утро свадьбы

На следующее утро Кросс стоял у окна своей комнаты, наблюдая, как служанки внизу гасят свечи, погружая казино во мрак. Он часто наблюдал за их работой, наслаждаясь организованным процессом. Тем, как большие хрустальные люстры спускаются до самого пола, как гаснут огоньки. И как заменяют свечи в подготовке к вечернему веселью.

В этом был определенный порядок. Тьма сменяла свет свечей в то же время, как солнечный свет сменял ночную тьму за окнами. Основные истины.

Кросс снова прислонил ладонь к витражу, другой рукой крутя хрустальный стакан с янтарным виски. Он налил себе выпить часом раньше, когда тайком вывел Пиппу из заведения Найта и оставил на попечении Темпла, доверив другу вернуть ее домой.

Зная, что никогда не сможет сделать то же самое.

Он прижал лоб к прохладному стеклу, глядя на главный зал и наблюдая, как Джулиан аккуратными рядами расставляет кости вдоль одного из столов в хезед.

Пиппа спасла его в этот вечер. Спасла благодаря своему острому уму и утяжеленным костям, крапленым колодам и магнитам под колесом рулетки. Словно проводила очередной опыт. Она разорила Найта с легкостью опытного игрока.

И сделала это ради него.

Она любит его.

Но далеко не так, как любит ее он.

Кросс закрыл глаза в тот момент, когда в дверь постучали. Он повернулся к уже открывшейся двери. На пороге стоял Чейз. Кросс не видел глаз партнера, но чувствовал его осуждающий взгляд.

– Ты идиот.

Кросс прислонился к окну:

– Похоже, что так. Который час?

– Половина восьмого.

Меньше чем через два часа она выйдет замуж. Сердце судорожно сжалось.

– Темпл вернулся.

Кросс шагнул к Чейзу, не в силах сдержаться:

– Она…

– Готовится к свадьбе не с тем женихом, полагаю.

Кросс отвернулся:

– Ей будет лучше с Каслтоном.

– Чушь, и тебе это известно.

Не дождавшись ответа, Чейз продолжал:

– Но это неважно. Важно то, что леди Филиппа заработала нам сегодня новое казино.

Непонятно, что тут важного. Кроссу было наплевать на все казино мира. Или на безумную цену, которую он за это заплатил.

– Я должен был вывести ее оттуда. Ее могли покалечить, или еще что похуже.

– И ты выкупил долги Найта.

Чейз изогнул бровь:

– Триста тысяч фунтов – большие деньги, потраченные на казино… и на женщину.

Кросс заплатил бы в пять раз больше. В десять раз.

– Это казино больше не будет низкопробным. Во всяком случае в наших руках.

– Мы всегда можем отдать его леди Филиппе в качестве свадебного подарка, – небрежно заметил Чейз. – Похоже, у нее просто талант управлять казино!

Кросс, поморщившись, отвернулся:

– Именно поэтому ей лучше с Каслтоном. Я превратил ее в нечто темное. Такое, о чем она пожалеет.

– Леди не показалась мне той, которая принимает решения, не думая о последствиях.

Хоть бы Чейз оставил его в покое!

Кросс наконец осушил стакан.

– Она именно такая, как ты описываешь.

– Не думаешь, что сделаешь ее счастливой?

В ушах Кросса зазвучали ее слова: «Я знаю, что сделает меня счастливой – ты».

Это не может быть правдой.

Он в жизни никого не сделал счастливым.

Всю жизнь только разочаровывал.

– Нет.

Последовала долгая пауза. Настолько долгая, что Кросс подумал, не ушел ли Чейз. Но когда повернулся, оказалось, что основатель «Ангела» сидит на низком стуле почти рядом.

– Именно поэтому ты идиот.

– Кто идиот? – спросил появившийся Темпл.

Превосходно. Только этого не хватало.

– Кросс, – жизнерадостно пояснил Чейз.

– Чертовски верно. Так и есть. После вчерашней ночи я уже наполовину влюблен в Пиппу.

– Для тебя она леди Филиппа! – набросился Кросс на Темпла. – И я сломаю любую часть твоего тела, которая ее коснется.

Темпл стал раскачиваться на каблуках:

– Если ты так яростно ее защищаешь, значит, ты точно идиот.

– С ней все благополучно?

– Синяк под глазом… не самый подходящий аксессуар для невесты.

И все равно она будет самой красивой.

– Я не про глаз. Я о…

Что он имел в виду?

– Хотел спросить, рыдала ли она по дороге домой?

О боже! Неужели?

Ему стало дурно.

Темпл пожалел его,

– Нет. Собственно говоря, она была мрачна как гранит. И вообще молчала.

Темпл не мог этого знать, но он не мог сказать ничего худшего. Мысль о любопытной, болтливой Пиппе, сидевшей без единого слова всю дорогу до дома, ранила сердце сильнее кинжала.

– Ни слова?

Темпл встретился с ним взглядом:

– Ни одного.

Он обидел ее. Оскорбил.

Она умоляла его остаться. Любить ее. Быть с ней. А он отказался, зная, что не годится для нее. Зная, что кто-то другой сделает ее счастливой. Что она исцелится. Должна исцелиться.

– Она исцелится, – тихо сказал Кросс, будто произнесенные вслух слова могут стать правдой.

Пиппа исцелится и будет счастлива.

И для него этого довольно.

«Довольно ли?»

Чейз прервал молчание:

– Она может исцелиться… а ты?

Кросс вскинул голову и встретился сначала со взглядом Чейза, потом – со взглядом Темпла.

И впервые за целую вечность сказал правду:

– Нет.

Он в самом деле думал, что сможет противиться ее чарам. Вспомнил первое утро в его кабинете. Когда они обсуждали спаренные маяки, стальные капли, двигавшиеся сначала в разные стороны, потом навстречу друг другу.

Он хотел ее.

Навеки.

Он уже направлялся к двери.

Чейз и Темпл смотрели, как Кросс выходит из комнаты. Отчаяние несло его к женщине, которую он любил. Пока еще не стало слишком поздно.

Чейз налил виски в два стакана и передал один Темплу:

– За любовь?

Темпл долго смотрел на дверь, прежде чем молча выпить.

– Даже без тоста?

– Только не за любовь, – сухо ответил Темпл. – Женщины могут быть теплыми и нежными… но доверять им нельзя.

– Теперь, когда ты так сказал, знаешь, что это значит?

Темпл удивленно посмотрел на Чейза, который с ухмылкой отсалютовал ему стаканом.

– Ты следующий.

Кросс объездил половину Лондона. Прежде всего он направился в Долби-Хаус, решив, что успеет застать Пиппу до того, как она поедет в церковь. Прежде чем она сделает самую большую ошибку в жизни обоих.

Когда он прибыл туда, очень суровый дворецкий объявил, что семейства нет дома. Не «уехали праздновать свадьбу молодых леди», даже не «уехали в церковь». Просто их нет дома.

Если бы Кросс не был так перепуган, что не успеет застать ее, посмеялся бы над ситуацией. Но вместо этого вернулся в свою коляску с одной целью. Поскорее добраться до церкви. Немедленно.

Немедленно? Лондонским утром? Легче сказать, чем сделать. К тому времени, как он свернул на Пикадилли, попав в нескончаемую линию едва двигавшихся экипажей, Кросс понял: с него довольно. Неужели никто в этом городе не понимает, что женщина, которую он любит, выходит за другого?

Поэтому он сделал то, что сделал бы любой уважающий себя джентльмен: оставил чертов экипаж посреди улицы и со всех ног помчался по улице. Уже через несколько минут он свернул за угол под последние удары колоколов, означающие призыв к службе в часовне Святого Георгия.

Он ринулся туда, останавливая движение решительными шагами, огромным ростом и, скорее всего, тем фактом, что никто не носится стремглав по Мейфэру.

Очень немногие торопились по столь срочному делу.

Очень немногих подгоняла любовь.

Кросс взбежал на церковное крыльцо, перепрыгивая через ступеньки. Отчаянно боясь пропустить тот момент, когда священник спрашивает, не знает ли кто препятствий к браку, и если не отверзнет уст сейчас, должен молчать вечно.

А что, если уже поздно?

Но он покинет церковь только с Филиппой Марбери в объятиях. Которая вскоре станет Филиппой Арлеси, графиней Харлоу, если от него хоть что-то зависит.

Его рука поднялась к стальной ручке, и с глубоким вздохом Кросс открыл дверь. И услышал, как священник что-то тихо бубнит.

Свадьба началась.

– Черт возьми! – прошептал он, готовый побежать по проходу прямо в объятия Пиппы. И к дьяволу Каслтона, прихожан и священника, если кто-то попытается его остановить!

– Не стоит ругаться в церкви.

Кросс оцепенел. Голос раздался за его спиной.

Пиппа стояла в нескольких футах от него, у одной из гигантских каменных колонн, ограждавших внешнюю галерею церкви.

Не внутри.

Не у алтаря.

Не выходила замуж за Каслтона.

Дверь снова закрылась, оставив их в холодной серой тишине, и Кросс не смог удержаться. Притянул ее к себе, подхватил на руки, держа так близко, чтобы чувствовать ее жар сквозь многочисленные слои одежды. Достаточно близко, чтобы наслаждаться ее ароматом и тяжестью, и тем, как она отдавала себя, едва он касался ее. И тут, на ступеньках часовни Святого Георгия, на глазах у Бога и Лондона, он поцеловал ее, радуясь тихим вздохам и игре пальцев в его волосах, и забыл, что их видит весь город.

Кросс прервал поцелуй, пока оба не воспламенились, отстранился и сжал ее лицо в ладонях:

– Я люблю тебя.

Пиппа тихо ахнула, и он осторожно провел пальцем по уродливому синяку, окружавшему глаз.

– Боже, – прошептал он, пожираемый эмоциями, прежде чем повторить: – Я так тебя люблю.

Пиппа покачала головой, едва сдерживая слезы:

– Ты никогда этого не говорил.

– Я идиот.

– Согласна.

Он засмеялся и снова поцеловал ее в губы нежным долгим поцелуем, жалея, что они здесь, в самом оживленном месте Мейфэра.

– Я не верил, что достоин, – начал Кросс, прижав палец к ее губам, когда она попыталась заговорить, поправить его. – Я никогда не верил, что достоин своей семьи, своей сестры… счастья. А потом пришла ты и заставила понять, что я абсолютно недостоин тебя.

Пиппа схватила его палец. Оттянула.

– Ошибаешься.

Он улыбнулся:

– Вовсе нет. Есть сотня мужчин – многие сейчас в этой церкви, – которые заслуживают тебя куда больше. Но мне все равно. Я жалкий ублюдок и хочу, чтобы ты была только моей. Не могу представить жизни без тебя и твоей неумолимой логики, и твоего прекрасного ума, и твоей собаки с ужасной кличкой.

Пиппа улыбнулась, и он снова сумел свободно дышать, подумав на секунду, что может завоевать ее. Что сможет добиться успеха. Эта мысль побудила его продолжить:

– И мне все равно, что я недостоин тебя. Что, возможно, делает меня худшим из людей, именно таким, за которого ты не должна выходить замуж. Но клянусь здесь и сейчас, что я сделаю все возможное, чтобы стать достойным тебя. Твоей честности, доброты и любви.

Кросс замолчал. Пиппа тоже молчала, глядя на него глазами, казавшимися огромными за линзами очков.

Его спасение. Его надежда. Его любовь.

– Ты нужна мне, Пиппа… – прошептал он. – Будь моим Орфеем. Выведи меня из ада.

Слезы в ее глазах наконец пролились. Она бросилась в его объятия. Он обхватил ее руками, и она выдохнула:

– Неужели не видишь, как нужен мне? Две недели я шаталась под тяжестью того, что ты сделал со мной. Того, что заставлял чувствовать. Сознания того, что ты владеешь мной. Сердцем и душой. Ты мне нужен. Кросс, Джаспер или Харлоу, кем бы ты ни был, мне нужно, чтобы ты меня любил.

И он будет любить ее. Вечно.

Кросс снова поцеловал ее, вкладывая в ласку все, что испытывал в эту минуту, все, во что верил. Все, в чем клялся.

Когда поцелуй кончился, оба тяжело дышали. Он прижался к ее лбу своим.

– Ты не вышла за него.

– Я же сказала, что не могу. А… а что ты собирался делать?

Кросс обнял ее, желая одного: быть рядом. Быть как можно ближе.

– Что бы ни понадобилось.

– Неужели остановил бы свадьбу Оливии? – ахнула Пиппа.

– Как думаешь, она простила бы меня?

– Ни за что, – улыбнулась она.

– А ты? Простила бы?

– Разумеется. Но я уже остановила свадьбу.

Пиппа, морщась, кивнула в сторону двери.

– Когда все поймут, начнутся злобные сплетни, и… Зато Оливия по крайней мере к тому времени станет виконтессой.

Он все исправит. Сделает Тотнема премьером и Оливию – самой влиятельной в Лондоне женщиной.

И сделает Пиппу графиней. Навсегда.

– Ты не вышла бы за него, – сказал Кросс, распираемый благодарностью за ту высшую силу, которая привела ее к нему.

– Я однажды сказала тебе, что не люблю нечестности. И нет ничего более нечестного, чем клясться в любви одному мужчине, когда твое сердце принадлежит другому.

Она любила его.

– Кажется невозможным, – прошептал Кросс, – что ты можешь меня любить.

Пиппа привстала на носочки и прижалась поцелуем к его подбородку. Никто до этого не целовал его в это место. Никто никогда не любил его, как она.

– Как странно, – сказала она, – а мне кажется невозможным, что я могла не полюбить тебя.

Они снова целовались, пока Кросс не почувствовал, что у него два выхода: либо закончить поцелуй, либо бросить Пиппу на большие каменные ступеньки мейфэрской приходской церкви и немедленно овладеть. Но пришлось все же выбрать первый вариант и прервать поцелуй.

Ее глаза долго оставались закрытыми. Он смотрел на эту прекрасную женщину, которая будет принадлежать ему вечно, и спокойное удовлетворение, доселе незнакомое, разливалось по нему, теплое и ласковое.

– Я люблю тебя, Филиппа Марбери, – прошептал он.

Она вздохнула, улыбнулась и открыла глаза.

– Знаешь, люди часто говорят, что в момент, когда испытывают наивысшее счастье, слышат церковные колокола, но я всегда считала это преувеличением. И все же… сейчас…

Кросс кивнул, задыхаясь от переполнявшей его любви.

– Я тоже их слышу, – подтвердил он и поцеловал ее.

Самая красивая в Лондоне пара тоже слышала колокола: счастливую какофонию, отмечавшую конец брачной церемонии, соединившей новобрачных виконта и виконтессу Тотнем. Церемонии, о которой Пиппа и Кросс, похоже, забыли.

Но вынуждены были вспомнить, когда двери церкви открылись и члены общества стали выходить в серое апрельское утро. Наконец-то они могли посплетничать о самой важной части двойной свадьбы – одной пропавшей невесте. Но смогли обнаружить вышеуказанную даму, которая вовсе не пропала. Мало того, оказалась прямо у церкви. В объятиях мужчины, с которым не была помолвлена.

Игнорируя дружные возгласы шокированной публики, Кросс поцеловал кончик ее носа и исправил ситуацию.

Джаспер Арлеси, граф Харлоу встал на одно колено и перед всем миром сделал предложение прекрасному очкастому синему чулку.

Эпилог

Научный дневник леди Филиппы Марбери

Если моя работа и научила меня чему-то, могу сказать, что усвоила истину. Хотя очень много явлений можно объяснить, проведя научные исследования и применив логическое мышление, многие из них противятся такой легкой гипотезе. Эти тайны обычно относятся к человеческой душе. И они самые важные.

Главная из них – любовь.

10 августа, 1831 года.

Через четыре месяца после свадьбы

Кросс проснулся в роскошной кровати в городском доме, принадлежавшем многим поколениям графов Харлоу. И тут же потянулся к жене.

Но рука нащупала пустоту. Он, не колеблясь, вскочил, накинул шелковый халат, который она подарила ему в брачную ночь, и отправился на поиски.

Далеко идти не пришлось. Когда они стали жить здесь, в этом доме, Пиппа прогнала всех демонов, прятавшихся по темным углам, напоминая снова и снова, что он достоин ее, их любви, этого места, этой жизни.

Мало того, чтобы окончательно изгнать демонов, она превратила покои, когда-то принадлежавшие Бейну, в маленький домашний садик. Роскошный зеленый Эдем, спрятанный в семейных апартаментах, пахнувший землей, солнцем и жизнью.

Когда Кросс вошел в комнату, Пиппа низко склонилась над рабочим столом. На ней все еще была ночная сорочка. Волосы забраны в неряшливый узел на затылке. Зато Пиппа была окружена розовыми розами. Кросс тихо подкрался, двигаясь в такт шороху пера по бумаге, замеченный только Тротулой, охранявшей хозяйку. Длинный розовый язык весело болтался в пасти.

Он обнял жену за талию и притянул к себе. Визг удивления превратился во вздох, когда он припал губами к нежной шейке.

– Доброе утро, – прошептала Пиппа, гладя его волосы.

Боже, как он любил ее прикосновения! Его язык лизнул то местечко, где шея соединялась с плечом. Кросс улыбнулся, ощутив жар ее тела, наслаждаясь тем, как колотится ее пульс. Для него. Только для него.

– Доброе утро, графиня.

Кросс заглянул поверх ее плеча в дневник и оглядел груду корреспонденции, громоздившуюся рядом.

– Ты рано принялась за работу.

Пиппа повернулась в его объятиях, подняла лицо, ожидая настоящего поцелуя, который он был более чем счастлив ей подарить. Последовали долгие пьянящие ласки, но она с улыбкой отстранилась:

– Я не могла спать.

Кросс усадил ее на стол, провел рукой по телу, еще не привыкнув к тому невероятному факту, что она принадлежит ему.

– Знаешь, я всегда готов помочь тебе с этой проблемой. Если хочешь остаться в постели.

Пиппа звонко рассмеялась:

– Или вне ее, как я заметила.

– Но я так стараюсь быть лучшим партнером по исследованиям, – сказал он, потянувшись к подолу ее сорочки и гладя тонкую щиколотку. – Над чем ты работаешь?

Похоже, Пиппа совсем об этом забыла, и Кроссу понравилось, что он имеет силу затуманить ее ясный ум. И понравилось, что, вместо того чтобы задуматься над ответом, она просто поцеловала его. Крепко. Пока он тоже не потерял способность мыслить.

Именно поэтому, когда Пиппа подняла голову и сказала «розы», он не сразу понял, о чем речь.

Она изогнулась, чтобы достать со стола брошенный листочек бумаги.

– Королевское садоводческое общество рассмотрело результаты моих исследований и сообщило, что никто не выводил этот сорт розы раньше. Они приглашают меня на заседание общества в следующем месяце и просят представить мою работу. И еще просят как можно скорее сообщить о названии, которое я выбрала для розы.

Кросс преисполнился обожания и гордости.

– Я ни в коем случае не удивлен, мой прекрасный ученый. Меньшего я не ожидал. Но знают ли они, что ты отвратительно подбираешь названия?

Он глянул на Тротулу, лежавшую в тени большого папоротника в горшке.

– Неправда! – засмеялась Пиппа, проследив за направлением его взгляда.

– Абсолютная правда! Собака Каслтона никогда не была так счастлива, как в тот день, когда Меган Найт дала ей кличку.

В ночь разгрома Найта между Мэгги и Каслтоном вспыхнула любовь, и после непродолжительного ухаживания он на ней женился. Найт потерял клуб, зато обрел титул для дочери.

– Тротула, он тебя поносит, – сказала Пиппа. Хвост спаниеля мгновенно завилял.

Кросс глянул на собаку:

– Она могла назвать тебя как-нибудь по-другому. Дейзи. Антуанетта. Хризантема.

– Хризантема? – вознегодовала Пиппа.

– Все лучше, чем Тротула.

– Не лучше.

Они нежно улыбнулись. Оба сознавали, что идеально подходят друг другу.

– В любом случае я уже назвала розу. Подумала, что ей очень подходит название Бейн.

У Кросса перехватило дыхание. Потому что она обнажила перед ним душу и подарила ему самый простой, самый совершенный подарок, который только могла.

– Пиппа, – вздохнул он, покачав головой. – Не знаю… любимая… не знаю, что сказать.

Пиппа улыбнулась:

– Тебе не нужно ничего говорить. Думаю, это увековечит память твоего брата.

Ему вдруг стало трудно глотать.

– Согласен.

– И станет превосходным наследием для нашего сына.

Ему снова стало трудно дышать.

– Нашего… сына.

Она улыбнулась. Рука легла на его руку и подвела к мягкому, почти незаметному бугорку живота.

– Это может быть и дочь, – заметила она, будто обсуждая погоду, – но мне нравится думать, что это сын. Красивый рыжеволосый мальчик.

Кросс смотрел на то место, где лежала его рука. Так, словно она принадлежала другому. Просто невозможно, что это его… что эта жизнь принадлежит ему.

Он встретил взгляд жены.

– Ты уверена?

– Есть научные истины, милорд. Одна из которых гласит: исследование, которое мы проводим, имеет вполне определенный результат.

Пиппа наклонилась и прошептала ему на ухо:

– Не говоря уже о том, что я вовсе не закончила эту линию опытов.

– Счастлив это слышать.

Она закинула ногу ему на бедро, притянула к себе и приникла поцелуем. Они долго целовались и разъединились, только когда оба задохнулись.

– Ты счастлив?

Кросс взял в ладони ее лицо и честно ответил:

– В жизни не был счастливее. Я чувствую, что на этот раз удача окончательно стала на мою сторону.

– Я думала, ты не веришь в удачу.

Он покачал головой.

– Даже я не настолько хорош, чтобы заряжать столы.

Его пальцы снова провели по ее щиколотке, икре, и Пиппа мгновенно открылась для ласк.

– Кстати, о столах. Что, по-твоему, случится, если ты ляжешь спиной на этот?

– Полагаю, что в ближайшее время не смогу закончить письмо Королевскому садоводческому обществу.

– Не смею возражать, – прошептал он, прикусывая мочку ее уха. – В конце концов, ты один из величайших научных умов наших дней.

– Очень сложная область исследований… – Пиппа вздохнула, когда его пальцы переместились выше, на внутреннюю поверхность ее бедра, – но такая плодотворная!

Кросс снова поцеловал ее, крепко и пылко, поднимая подол полотняной сорочки и устраиваясь между ее бедрами. Она ахнула и вцепилась в пояс его халата, широко распахивая полы. И наконец, наконец касаясь его.

Он прерывисто вздохнул и посмотрел в прекрасные голубые глаза.

– Твое прикосновение по-прежнему лишает меня сил, дорогая.

Пиппа улыбнулась, провела пальцем по его торсу, обещая… обещая…

– Не беспокойтесь, милорд, у вас впереди много лет, чтобы привыкнуть к моим прикосновениям. Вполне возможно, что когда-нибудь вы будете воспринимать их как должное.

– Этого не произойдет никогда.

Кросс сжал ее руку, поднял пальцы к губам и поцеловал кончики, прежде чем уложить на стол.

– Но, если хочешь, я буду счастлив продолжать исследовать теорию.

Пиппа рассмеялась, запустив руку в его волосы:

– Во имя науки, конечно.

Кросс покачал головой:

– Пропади пропадом наука.

Его серые глаза пылали страстью, обещанием и чем-то гораздо, гораздо большим.

– Во имя любви.

Примечания

1

Вид старинной азартной игры в кости.

2

«Cross» – крест (англ.).

Content

Сара Маклейн
Невеста желает знать

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Эпилог

Примечания