Татьяна Михеева

Две дороги — один путь

Вольные Бродяги Заколдованного леса

— 1 —

Елизавета Петушкова мыла окно, напевая под нос незатейливую мелодию из какого-то мультфильма, а слова на ходу сочиняла сама. «Что вижу, то пою». Недаром язвительный дядюшка зовет ее акыном.

Совсем скоро будет лето,

А пока ещё апре-ель,

Трава зеленая уже-е

И одуванчики везде-е…

Окно засверкало. Елизавета придирчиво осмотрела свою работу и выглянула во двор.

Двор был окутан светло-зеленой дымкой — это лопнули почки на деревьях. Через всю поляну тянулись бельевые веревки с простынями. Ветер надувал простыни, как паруса. На железной горке грелась акимовская кошка, красивая, но вредная (вся в хозяев). На качелях сидел Морюшкин. Елизавета по-разбойничьи свистнула. Морюшкин вздрогнул и оглянулся. Но Елизавета уже соскочила с окошка. Морюшкин человек тихий, скромный, во дворе ни с кем не общается, из него даже «привет» не вытянешь, не то что поболтать по-человечески.

— Елизавета! Что за свист! — раздалось из соседней комнаты: это дедушка.

— Простите, простите! — подхватив ведро с водой и тряпки, пропела Лизавета.

— Твои мальчишеские замашки удручают деда, ты не находишь? — спросила мама.

— Угу, — согласилась Лизавета, откусывая пряник.

Мама обняла ее за плечи, покачала из стороны в сторону.

— Ох, Ветка, тебе 11 лет, пора бы взрослеть.

— Ага! — беззаботно отозвалась Елизавета.

Одиннадцать ей исполнилась в начале апреля. Тот день был по-настоящему весенним. С Горы мутными глинистыми потоками неслись ручьи. После чая, который устроили по случаю тепла на балконе, все отправились на Гору, строить плотины. Как было весело! Только Олежка промочил ноги и немножко заболел…

— Дождалась бы обеда, — сказала мама, — а то всё всухомятку.

— He-а, за мной зайти должны.

Елизавета метнулась в свою комнату, вспомнив, что обещала Генке альбом с марками. По пути чуть не сбила с ног старшую сестрицу.

— У, рыжая бестия! — взвизгнула та.

— Сама такая! — огрызнулась Елизавета, хотя в Иринкином облике и намёка на рыжесть не было. Не то что в Елизаветином.

Альбом Елизавета нашла в коробке из-под телевизора, где хранились её сокровища. И не успела пролистать, как затренькал звонок в передней. Елизавета бросилась к двери, но её опередила Галка и важно провозгласила:

— К тебе твои гвардейцы!

— Знаю!

— Лиза, надень курточку, — это, конечно, бабушка.

— Ага!

— Лизок, милая, и я тебя прошу, — остановил её около самой двери дедушка. — Не позволяй ты своим друзьям называть тебя этим именем. Всё-таки ты — девочка!

— Ну конечно, дедушка! — она ласково чмокнула деда где-то около носа и выскочила за дверь.

— Курточку, Лиза, курточку! — понеслось вслед.

— Потом, бабушка!

И Елизавета с друзьями уже неслась вниз по ступенькам.

— Что, Петька, опять баталии? — участливо спросил Генка.

— А-а, ерунда! — отмахнулась она, — Держи марки. А где Лёшка?

— Придёт к камню. Бежим, Петь. Олежка ждать будет. А ещё за Ленкой.

И они побежали.

— 2 —

Все друзья звали Елизавету Петушкову Петькой, и это сильно сердило её дедушку.

— Разве я виновата, что у меня фамилия такая? — обижалась на деда Петька.

— Петя, Петя, Петушок, маслена головушка…

— Ну, Лизок, у меня такая же фамилия, однако и речи быть не может, чтобы мои друзья дразнились…

— Тебе повезло больше, — парировала Петька.

— У неё вообще не друзья, а охламоны, — сказать такое может, конечно же, только дядюшка Иван.

— На себя посмотри, — огрызалась Петька. — И вообще это моё дело, как меня зовут!

— Действительно, — вставлял папа.

— Оставьте её в покое, пусть как хочет, так и называется.

Петька озирала всех победным взглядом.

— Но позвольте, — и дедушка снимал очки в роговой оправе, — Петя — это мужское имя. Пётр — с древнегреческого переводится как скала, утёс, каменная глыба. Лизок, что общего у тебя и глыбы?

— Фамилия, — мрачно заявляла Петька.

А Ирина неизменно ехидничала:

— Это папа виноват: слишком мальчика хотел. Вот вам и пожалуйста — ни то ни сё.

После этого Петька бросала на сестру полный презрения взгляд и уходила к себе в комнату, громко хлопнув дверью.

— Зачем ты так, — укоризненно говорила мама.

— Да ну её, пошутить нельзя. Психует по каждому поводу.

— Возраст такой, — философски отвечал папа и шёл готовить примирительный кофе.

Впрочем, Петька не обижалась на сестру. Это она так, для профилактики. И вообще жила со всеми домашними относительно мирно. Домашних было много. Во-первых, мама с папой и две Петькиных сестры: старшая Ирина, мечтающая поскорее выйти замуж и уехать из «этого зоопарка» («курятника», — невозмутимо поправлял Иван; «петушатника», — хихикала Петька), и младшая, семилетняя Галинка. Ещё в большой петушковской квартире в узком «кабинетике», где всегда было сумеречно от столетнего тополя, который рос под окном, жил папин папа, Петькин дедушка. Дедушка был ещё не очень старый, но очень седой, высокий и сутулый. Он носил старинные очки в роговой оправе и смеялся дробным заразительным смехом. Дедушка часто рассказывал Петьке разные истории из своей жизни и про маленького папу и, кажется, любил её больше других.

— Видишь ли, Лизок, в тебе особенно видна петушковская порода. Это хорошо. Право, это очень хорошо, даже замечательно!

Ещё с ними жила мамина мама. Подвижная, невысокая, везде успевающая и всезнающая. Раньше она жила в большом южном городе и служила в театре ведущей актрисой, а потом преподавала в театральном училище. В конце концов бабушке «надоела суета сует», и она приехала в этот маленький городок, к своей единственной дочери. Но бабушка до сих пор осталась такой — ведущей. У неё была модная стрижка, громкий голос, в ушах крупные сапфировые серьги (подарок страстного поклонника). Ещё она курила трубку, и за это во дворе её прозвали Капитаншей.

С мамой они, как подружки, часто секретничали, сидя на кухне. Мужчины и дети в такие часы на кухню не допускались. В последнее время к ним присоединилась Ирина. Петька независимо пожимала плечами и уходила в детскую играть с Галкой. Правда, чаще всего они устраивали такую кутерьму, что юный дядюшка, папин брат, выскакивал из своей комнаты и, скрежеща зубами, просил удалиться из дома тех, кто тихо играть не умеет.

Дядюшка Иван был громадного роста, широк в плечах и огненно-рыж. Он играл в теннис, всегда язвил, был на пять лет старше Ирины и третий год подряд пытался поступить в институт на гидролога.

— В кого ты такой великан? — спрашивала Петька дядюшку, дыша ему в живот. — Дедушка же и папа не такие!

— А это, Лизонька, он в моего отца, — отвечал за Ивана дедушка. — Тот был настоящий богатырь из русских былин…

Петька слушала, раскрыв рот. Её прадед — личность легендарная. В какую-то войну его взяли в плен и угнали в Африку, и он девять лет добирался до дома. Добрался. У папы в столе хранились прадедовы дневники — пожелтевшие старинные тетради с ломкими страницами, исписанные ровным красивым почерком: прадед был учителем. Иногда вечерами, когда у дедушки было соответствующее настроение, он доставал эти дневники, усаживался на старом диванчике между Петькой и Галинкой и читал прадедовы записи, дополняя своими воспоминаниями. Папа с мамой, бабушка и даже Ирина с Иваном тоже часто слушали эти чтения. Это были самые тихие минуты в жизни семьи Петушковых.

— 3 —

Но кроме этой домашней жизни с тихими вечерами и заботами, ссорами с Ириной, спорами с бабушкой, играми с Галкой была у Петьки и другая жизнь — звонкая, радостная, разноголосая, разноликая. Это была жизнь двора и его обитателей. Иван недаром называл Петьку ребенком улиц: гулять она была готова с утра до вечера и даже ночью.

Дом, где жила Петька, был двухэтажный, старый, с огромными окнами и высокими крылечками у всех трех подъездов. Балкон был общий, один на всех, широкий и просторный. Его перила были раскрашены в разные цвета еще маленьким Иваном и его приятелями.

К этому дому с северной стороны примыкал вплотную другой дом, почти такой же, только без балкона. В народе он носил название «директорского», потому что в нем раньше жили директора городского завода. А теперь в нем проживали Генка, Лёха и Ленка. Дом, в котором жили Петька и Сашка, по неизвестным причинам назывался «Крайним».

Напротив Крайнего дома высилась Гора, у его подножья стоял Камень, из-под которого бил родник; напротив Директорского — тянулась липовая аллея. Её заложили еще тогда, когда Петькин дедушка учился в школе. Сейчас она утратила очертания, заросла травой и кустарником и мало напоминала аллею. Ребята называли ее Лесом. В Лесу жили ручные филины и вредные летучие мыши. А ещё — гномы-волшебники и добродушные бамбуруки. Лес, конечно же, был заколдованный и таил в своей чаще множество приключений и опасностей. Но наши друзья не боялись — у них был волшебный Камень-великан. Каменная глыба неподвижно лежала у подножья Горы много веков и знала все, что творилось на этом свете. В Камне заключалась магическая сила. Если дотронешься до его отшлифованных ладонями боков, то никакое зло тебя не тронет, и можно свободно идти не только в Лес, а вообще куда угодно. Сила Камня распространялась и на пустырь, и на город, и на весь мир; от него начинались все дороги.

За Горой был пустырь, вытоптанный тысячами ребячьих и взрослых ног: из года в год здесь играли в футбол и догонялки.

Вот и все царство наших друзей. Они называли себя Вольными Бродягами из Заколдованного Леса. Камень был местом сбора. Вот и сейчас собрались здесь Сашка, Генка, Ленка, Петька, прибежал запыхавшийся Леха. Только Олежка опаздывал. Олежка жил в другой части города, пока он добежит!

Ребята ждали его у Камня. Солнце припекало.

— Хорошо-то как… — промурлыкала Ленка.

Владения Вольных Бродяг простирались перед ними во всей красе. Оживал под солнечным теплом Лес, зеленела молодая трава на Поляне, и от этого всё на ней выглядело праздничным: и старенький деревянный столик с высокими скамейками, и железная покосившаяся горка, и качели с широкой длинной доской, и родник, и ручей, исчезавший в овраге за Лесом.

— Что-то долго Олежки нет, — забеспокоилась Петька.

— Может, он и не придет, — грустно сказала Ленка.

Да, Олежка мог и не прийти. Были на то причины.

— Я, когда звонил, — сказал Сашка, — спросил, сможет он или нет. Он сказал, что обязательно.

— Мало ли что могло случиться…

— Может, и ждать не стоит, — буркнул угрюмый Лешка.

— Нет, подождем, — сказал Генка. — Сейчас еще мой папа придет, у него к нам дело.

Все сразу оживились.

— А что за дело?

— Сейчас, сейчас, — хитро улыбался Генка, и по его лицу было видно, что дело приятное.

— Вон он! — крикнул Санька.

Через поляну к ребятам шел Генкин отец — Антон Владимирович Сумятин.

Он был маленький, кругленький, как колобок, и очень представительный. Какое у него может быть дело к шайке Вольных Бродяг из Заколдованного Леса?

— Будьте здоровы, хлопцы и дивчины, — странно поздоровался Сумятин.

— Здрасте… — ответил ему нестройный хор.

— Пойдемте-ка присядем, — предложил Сумятин.

Все расселись у стола. Антон Владимирович посмотрел на каждого строгим взглядом и сказал:

— Скажите-ка мне, други мои, долго ли вы будете вот так носиться в вольнице, без общего дома, без своего места?

«Все, — обреченно подумала Петька, — разгоняет».

— А нельзя, что ли? — хмуро глянул на него Лешка.

— Нельзя, друг мой Алексей, нельзя, — покачал головой Сумятин и повысил голос: — Вы посмотрите на себя!

Все посмотрели. Друг на друга.

— Учитесь в одном классе, живете в одном дворе, играете в одни игры… Вы, я смотрю, здороваетесь друг с другом как-то по-особенному, у вас шифры есть. Так?

— Так, — ответил за всех Сашка.

Никто не мог понять, к чему клонит Генкин отец. Только Генка радостно и хитро улыбался: он-то все знал!

А раз так, — продолжал Сумятин, — то вы — команда, община, отряд, семья, — как угодно назовите. А у семьи должен быть дом, а у отряда — штаб.

Все повскакали с мест. Потому что, что бы ни предложил сейчас Антон Владимирович, о своем штабе мечтали давно! Они даже соорудили в Лесу шалаш, но он не был защищен ни от холодов, ни от разорения.

— Я вот что вам предлагаю, — сказал Сумятин-старший и переглянулся с сыном. — Мы тут с Геннадием подумали. Есть у нас дома на потолке один очень интересный люк. Ведет он на чердак. Чердак чудесный. Правда, небольшой, он перегорожен со стороны второго подъезда. Но это не суть важно. Вас тоже немного. Кроме этого люка, на чердак ведет пожарная лестница… ну вполне безопасная. Если вы бы там навели порядок, я думаю…

Какая радость обрушилась на ребят! Штаб на чердаке, откуда никто не выгонит — это же настоящее чудо!

— Мы прямо сейчас пойдем туда, да? Прямо сейчас! — загорелась Петька.

— А Олежка? — напомнила Ленка. — Он, наверное, уже на подходе.

— Оставим записку, — решил Санька. — Генка, пиши!

Шифром, который он сам придумал, Генка написал Олежке послание мелом на Камне, и ребята отправились к Сумятиным.

— 4 —

Люк протяжно заскрипел. Все, задрав головы, смотрели вверх. Генка принес стремянку и первым скрылся в темноте и пыли чердака.

— Ой, можно я теперь! — затанцевала у стремянки Петька. Ей не терпелось попасть на чердак.

Будущий штаб Бродяг ей заранее нравился. Но единственное, что Петька увидела, когда Генка втянул её за руки на чердак, это груды мусора и слой пыли.

— Здорово… — выдохнул над Петькиным ухом забравшийся следом Сашка.

— Ага, если убраться, — заметила Ленка.

— Тогда давайте начнем! — предложила Петька.

Работа закипела тут же. Разгребали, выносили мусор, выметали пыль, мыли, скребли, оттирали. Петька взобралась на ящик и дотянулась до окна, закрытого ставнями. Она отогнула ржавый гвоздь, толкнула ставню и… У Петьки даже дыхание перехватило от света и красоты. Солнце золотым снопом ворвалось на чердак, заплясала в его лучах пыль.

— Идите сюда! — позвала друзей Петька.

Ребята столпились у окна. За ним было нагромождение крыш: плоских и покатых, горбатых, крытых железом и шифером, разноцветных, с путаницей труб, телевизионных антенн и проводов.

— Как в «Карлсоне», — сказала Ленка.

Закончили уборку чердака только к вечеру. Уставшие, чумазые, расселись на полу.

— Надо стулья какие-то… — неуверенно сказала Ленка.

— Папа обещал скамейки сколотить или табуретки, — сказал Генка. — А еще у нас есть большой сундук. Он старый, стоит и мешается. Может, принести?

— Конечно! — вскочила Петька. — Мы в него будем складывать костюмы и оружие…

— Какие костюмы? — не понял Лешка.

Все посмотрели на Петьку удивленно, она смутилась и уселась снова.

У Петушковых дома тоже был сундук. Огромный такой, окованный железом. В нем бабушка хранила свои старые театральные костюмы и множество разных вещичек: старинные бокалы, зеркальца, гребни, шкатулки и даже шпагу, правда, ненастоящую. Все это называлось одним словом — реквизит. Петька просто не представляла, что можно что-то еще хранить в таких сундуках.

— А что, неплохо, — сказал вдруг Сашка.

— Что?

— Ну, костюмы и оружие. Давайте играть!

Когда Сашка говорит: «Давайте играть!», — значит, дальше будет что-то очень интересное.

— Мы же Вольные Бродяги, да? А у них должны быть плащи, шляпы…

— И мечи, — вставил Лешка.

— Мне мама плащ сошьет, — сказала Ленка. — И вам тоже.

— А мечи мы сами сделаем из дерева, — решил Генка.

Ребята ударили по рукам, а Петька благодарно улыбнулась Сашке.

Когда Вольные Бродяги выбрались с чердака, оказалось, что на улице теплый синий вечер, со щекочущим ветром и запахами почти наступившего мая.

Петька набрала полные легкие вкусного воздуха и с шумом выдохнула.

— Здорово…

— Все равно, как-то пусто там, — думая, что она говорит про чердак, сказал Сашка.

— Конечно, пусто, — хмыкнул Лешка. — Надо ещё обставить. Вот Генчик сундук притащит и табуретки…

— Надо всем что-нибудь принести, — сказала Ленка. — У меня этажерка есть деревянная, я принесу. Можно на неё книги ставить. Соберем библиотеку.

— А я шкуру оленью принесу, — пообещал Сашка, у которого дедушка был охотником. — Мы её на пол постелим, тепло будет.

— Я тоже что-нибудь посмотрю, — сказала Петька.

На том и порешили. Постояли ещё немножко у Камня, глядя в синее небо, потом стали прощаться.

— Где же все-таки Олежка? — спросил Санька.

— 5 —

Олежка пришел поздно вечером к Петушковым. Аккуратно постучал в дверь.

— Олежек! — вскочила Петька.

— Опять… — вздохнула мама, уронив руки.

Папа скрежетнул зубами и углубился в газету. Петька открыла дверь.

— Лега…

Олежка был хмур. Кроме того, он стеснялся. Так же хмуро и стеснительно Олег посмотрел мимо Петьки на ее маму и спросил:

— Тетя Лера, можно я у вас переночую?

— Ну, о чем ты спрашиваешь, Олег! Конечно!

Из своего кабинета вышел дед, привлеченный шумом. Увидев Олега, он, как папа, скрежетнул зубами и сказал:

— Здравствуй, Олег. Зайди после всех… м-мм… процедур ко мне, хорошо?

— Ага, — понуро кивнул Олежка.

А дед крикнул на всю квартиру:

— Иван, Митя, идемте-ка ко мне!

Папа тут же отложил газету и пошел в кабинет, а Иван, выскочив из комнаты, начал возмущаться:

— Папа, ну что опять? Я же сотню раз просил не отрывать меня от заня… — но тут он увидел Олежку и умолк. Так же, как папа и дед, скрежетнул зубами.

— Лерочка, — попросил дед, — займись ребенком.

— Займемся, займемся, — раздался громовой бабушкин голос. — Не ваша забота. Ну-ка, умывайся и на кухню! — скомандовала она Олегу.

Олежка облегченно вздохнул и юркнул в ванную. Петька за ним.

— Опять? — спросила она, присаживаясь на край ванны.

— Угу, — мрачно ответил Олежка, умываясь почти что кипятком.

— Сильно?

— Да он не успел. Я из окна выпрыгнул. Стекло разбил.

— Ой, мамочка! — округлила глаза Петька, — ты хоть живой?

— Как видишь…

— Мамочка…

Олежка был Петькиным двоюродным братом, дедушкиным внуком, сыном его единственной дочери — Катеньки. Катенька была молодая и красивая. Она рано вышла замуж за Олежкиного отца, у которого, по словам бабушки, «поехала крыша». Скорей всего, бабушка была права, потому что в последнее время в него как черт вселился: он стал часто пить и буянить. Олежке попадало больше всех. Характер у него был взрывной и непримиримый. Он терпеть отца не мог. Недаром Ленка сказала как-то:

— Я с отчимом лучше живу, чем Олег с родным отцом.

Так и было. Обычно Олежка убегал из дома и бежал через весь город к Петушковым. Выдерживал все процедуры: ванну, чай с молоком, расспросы, разговор с дедом и дядюшками. А потом падал на диванчик в детской и болтал с Петькой. И если бы не мама с сестренкой, то никогда бы он отсюда не уходил. Дед, папа и Иван уже не раз забирали Катеньку с детьми к себе, грозили её мужу судом. Но Катенька плакала, жила у отца три дня, а потом собирала вещи и детей и уходила обратно к мужу, который клялся, что «больше не повторится», что это «спьяну и сдуру». Но проходило время, и все начиналось сначала. Приходил злой и заплаканный Олежка, звонил в полночь телефон, и плачущая Катенька говорила, что Олег куда-то пропал, а дедушка её успокаивал, что он здесь, где же ему еще быть, и что он настоятельно просит её подумать о разводе. Опять был мужской совет в дедушкиной комнате, и казалось, не будет этому конца.

После чая и разговора в кабинетике Олежку оставляли в покое. Они с Петькой усаживались в детской на старом протертом ковре со слонами и пальмами. Галчонок повисала на Олежкиных плечах. Олежка Галку любил не меньше своей Марьяшки, и Петька даже немножко ревновала. Она так привыкла с раннего детства, что Олежка всюду с ней, всегда рядом, что считала его чуть ли не своей собственностью. Она знала его сокровенные тайны, доверяла ему свои. Если бы спросили Петьку:

— Какой он, твой брат Олег?

Она бы без запинки ответила:

— Самый добрый.

Потом бы подумала и сказала:

— Он всегда помогает, и его не надо просить об этом, он сам чувствует. Стоит мне заскучать — он тут же приходит. И если мне плохо, он всегда знает, что нужно сказать, чтобы мне стало лучше. А ещё… ещё он умеет устраивать сюрпризы!

Потом бы Петька, вспомнив мамины слова, добавила:

— Он, правда, вспыльчивый и легко попадает под чужое влияние… но зато он — сильный. Он сильный, как медведь! Вот такой у меня брат!

— 6 —

Всю неделю Вольные Бродяги обустраивали свою Хижину — так они стали называть чердак над сумятинской квартирой. Полы были выкрашены, стены обиты фанерой, в окна вставлены стекла, ставни починены. Чердак стал похож на уютный дом. Все принесли то, что обещали: Ленка — этажерку и стопку книг впридачу, Санька — шкуру, Генка — сундук, светильник и низкие табуреты, Олежка — чайник и кружки, Леха — старую, но действующую печатную машинку, а Петька — настоящую гитару и обогреватель, похожий на камин. Теперь в Хижине было тепло и уютно. Хоть всегда тут живи! Ребята не могли нарадоваться.

Ленкина мама начала шить Бродягам плащи. Она работала в ателье, и скоро у каждого был плащ своего цвета: у Генки — серебристый, у голубоглазого Сашки — цвета морской волны, у Лешки — коричневый, у светлоголового Олежки — изумрудный, у Ленки — голубой, у Петьки — алый.

— Мама сказала, что ты рыженькая и тебе красный цвет идет, — сказала Ленка.

Петька своим плащом не могла налюбоваться. Он был такой легкий, летящий, такой красивый. Ей захотелось похвалиться перед домашними и посмотреть на себя в зеркало.

— Девчонки есть девчонки, — презрительно фыркнул Лешка, за что чуть не получил тумака от этих самых девчонок. Но Сашка перехватил Петькину руку и сказал:

— Давайте по домам. А то завтра в школу, а ещё Олежку провожать.

Ребята сложили свои плащи в сундук и спустились на улицу по шаткой пожарной лестнице. Только Петька со своим сокровищем расставаться не захотела и пошла провожать Олега в алом, развевающемся на ветру плаще.

— 7 —

Дома восторженную Петьку встретили тяжелым молчанием. Галчонок смотрела на сестру устрашающе круглыми глазами. В Петькино сердце закралось тревожное предчувствие. Предчувствие её не обмануло. Все домашние собрались в Большой комнате. Ирина с Иваном застыли на пороге в одинаковых позах: прислонившись к косяку и сложив руки на груди. Мама опустилась в кресло, Галка устроилась на его подлокотнике, положив светлую головку на мамино плечо. Бабушка с чашечкой кофе села в другое кресло (взгляд осуждающий). Дед с папой переглядывались, стоя у книжного шкафа. Папа выглядел очень сердитым, а дедушка — растерянным. Оценив обстановку, Петька захотела укрыться в детской, но тут папа громко позвал:

— Вета!

Она чертыхнулась шепотом и, состроив невинную рожицу, вышла в Картинную. Папа посмотрел на деда. Тот кашлянул, потер ладони, суетливо снял очки:

— Скажи-ка мне, Лизок, где наш обогреватель? — спросил он.

— И гитара, — добавил Иван.

— И гитара, — согласился дедушка.

Петька опустила глаза. Это был знак признания своей вины — сигнал к тому, чтобы начать Петьку ругать. И все начали. Солировал сначала папа, изредка прерываемый Ириниными замечаниями, потом его сменили бабушка и Иван, потом дед и даже мама. Петька стояла, опустив глаза и глотая горькие слезы вины и стыда. Правда, как она могла забыть, что это любимый дедушкин обогреватель и что зимой около него так чудесно читать интересные книжки! А гитара! Конечно же, она знала, что это бабушкина гитара, что ей полвека и Иван на ней играет!

Петька все это знала, но как-то забыла. Тогда казалось, что Бродягам все эти вещи нужнее. И только сейчас она поняла, как была неправа.

— Ну, набросились, набросились на ребенка, — попыталась смягчить обстановку мама.

— Что ты ее защищаешь? — возмутился папа. — И она уже не ребенок, если позволяет себе такое!

Петьке совершенно нечего было сказать в свое оправдание.

— В общем, так, — сказал, наконец, папа, — чтобы гитара и обогреватель вернулись на свои места. Последний срок — завтрашний вечер. Ясно?

— Ясно, — прошептала Петька.

Грустные думы навалились на неё: как теперь забрать гитару и обогреватель у друзей? Она вспомнила, как им все обрадовались! Санька так бережно держал на руках гитару, будто птицу, а Генка и Лешка скакали вокруг обогревателя и тут же уговаривали Сумятина-старшего провести розетку на чердак. А теперь что же? Прийти и отнять? Горькие слезы обиды за треснувшее счастье покатились из Петькиных глаз. Но делать было нечего. И речи не могло быть о том, чтобы уговорить домашних подарить ребятам гитару и обогреватель.

Весь вечер Петька думала, что сказать друзьям, а наутро, еще до школы, понуро поплелась в Хижину. Забралась по пожарной лестнице. Толкнула дверь.

— Ой, Ленка, ты чего?

Ленка сидела на высоком Генкином сундуке, обхватив острые коленки руками, и думала. Думы были невеселые. Она вздохнула. Петька села рядом и оглянулась. Куда-то исчезли новенький Олежкин чайник и Генкин светильник.

— А… — начала было Петька и посмотрела на подружку.

— Ага, — отозвалась Ленка. — Им, наверное, влетело, как и мне.

— И тебе?

— Такой скандал из-за какой-то этажерки допотопной!

— У меня тоже, — сокрушенно призналась Петька и приврала чуть-чуть: — папа сказал, чтобы без гитары и обогревателя домой не являлась.

В это время на чердак ворвались Лешка и Санька. Увидев девчонок, они смутились и затоптались у порога.

— За шкурой? — понимающе спросила Петька Саньку.

— Да… Дома такое было! — сказал Сашка и начал деловито сворачивать шкуру.

— И у нас, — хором вздохнули девчонки.

Лешка независимо сунул руки в карманы, сощуря глаза, сказал сердито:

— А у меня батя орал, орал… только я все равно машинку не понесу обратно. Это мамина. Мама бы мне разрешила.

Лешкина мама умерла четыре года назад. С тех пор он с отцом жил неладно. Все помолчали.

— Никакой жизни с этими взрослыми, — сокрушенно вздохнула Ленка.

— 8 —

В школе Петьку тоже ждали неприятности. Анна Матвеевна, глядя в журнал поверх очков, тяжело вздохнула и стала искать глазами Петьку. Петька это сразу поняла, потому что только у нее не было по математике ни одной приличной оценки. Петька попыталась спрятаться за тощую спину Шурика, но это ей не помогло.

— Елизавета Петушкова пойдет к доске, — сурово сказала Анна Матвеевна.

Класс сочувственно вздохнул. Помочь Петьке было невозможно. У Петьки заныли коленки (они всегда первыми отзывались на неприятности). Она всеми силами души ненавидела математику. И все, что с ней связано.

— Та-ак, — зловеще протянула Анна Матвеевна. — Плохи твои дела, Петушкова. Конец года, а тебе, кажется, и дела нет! Тетрадочку захвати, я твою домашнюю работу проверю.

Совсем плохо — домашние примеры Петька ни сделать, ни списать не успела.

Закончилось все весьма плачевно: Анна Матвеевна влепила Петьке очередную двойку и написала в её дневнике огромное и гневное послание родителям.

На перемене у Петькиной парты собрались все её друзья.

— Ладно тебе, не переживай, — сказал Лешка, — подумаешь, двойка по математике!

— Ага, подумаешь! У меня там и так не праздник. Ненавижу математику! — сердилась Петька.

— От родителей попадет? — спросил Сашка.

Петька задумалась. Не должно попасть. Петькиной учебой редко интересовались. Если только мама спросит, а Петька ей соврать не сможет, или дедушке вздумается её дневник посмотреть. Но и тогда навряд ли попадет: все знают, что Петька с математикой не дружит.

— Ладно, переживем, — вздохнула она.

Но пережить оказалось не так-то просто. Папа с работы пришел мрачнее тучи, с порога позвал Петьку и, пока раздевался, отчитал её. Когда он шел с работы, ему встретился Иван Григорьевич, Петькин учитель физкультуры, который очень недоволен Петькиным поведением на его уроках; будто бы у неё гиперактивность и она всем мешает. Мало того! После Ивана Григорьевича папа встретил завуча школы Маргариту Павловну, и она сказала, что недавно Петька прямо-таки сбила её с ног в школьном коридоре, играя в догонялки, и даже не извинилась.

Про Маргариту Павловну Петька не помнила, а Иван Григорьевич всегда к ней придирается, и к тому же физкультуру на то и придумали, чтобы вся энергия у людей выходила. А попробуй-ка она стоять, как столб, что бы тогда Иван Григорьевич сказал?

— Ладно, ладно, — прервал её папа.

— Покажи-ка мне, голуба, дневник.

— Может быть, сначала поужинаем? — спросила мама из кухни.

— Нет, потом, — отмахнулся папа. Петька безропотно пошла за дневником. Если неприятности валятся тебе на голову, то все сразу. И бороться с этим почти бесполезно.

— Та-ак, — совсем как Анна Матвеевна протянул папа, прочтя запись в дневнике.

— Ну, чего? — буркнула Петька. — Не понимаю я все эти глупости.

— Математика не глупость!

— Ага, королева наук… — уныло провозгласила Петька любимую фразу Анны Матвеевны.

Папа помолчал, критически глядя на дочь, и сказал:

— Вот что, Елизавета, мне кажется, пора тебе отдохнуть от улицы, игр и своих друзей. Посиди-ка ты недельку дома.

— Сколько?! — ужаснулась Петька.

— Ну хорошо — пять дней. И чтобы после школы — сразу домой, а то я попрошу Ивана тебя встречать и под конвоем доставлять домой.

— Так ведь завтра суббота! Выходные!

— Тем лучше.

Папа ушел, а Петька осталась стоять посреди коридора, ошарашенная таким наказанием. Пять дней дома! В то время, когда на улице — середина мая, совсем лето! Когда солнце целый день и все друзья еще здесь, никуда не разъехались!

— Вета! Накрывайте на стол! — крикнула мама.

В Петьку от этого крика и папиного наказания вселилось что-то очень злое и упрямое. Её никогда еще не наказывали лишением улицы и свободы! Она топнула ногой и прошептала сквозь зубы:

— Не пойду я накрывать ваш дурацкий стол! И вообще никуда не пойду, раз так!

Петька бросилась в свою комнату, буркнула Галке:

— Тебя мама зовет!

— Зачем?

— Откуда я знаю!

Галка пожала плечами и убежала к маме. Петьке стала стыдно за себя и обидно, что никому нет до неё дела, и она, уткнувшись носом в игрушечного косматого пса, всхлипнула. Ей так хотелось, чтобы кто-нибудь её сейчас пожалел, понял, что она не в состоянии учить математику и вести себя по-другому на физкультуре. И отменил бы папино наказание.

Встреча в Лавровом переулке

— 1 —

Петька крепилась все утро. Она не звонила друзьям, помогала Ирине с уборкой, а когда ей позвонил Генка, сказала честно:

— Я чуть-чуть под арестом, Ген. Но вечером попробую отпроситься.

Она искренне надеялась, что к вечеру, когда придет из Большого города Иван, папа подобреет и отпустит её. Только до вечера-то как дожить? Петька с тоскою посмотрела в окно. Как ярко там светило солнце! И как здорово было там, на вольной воле! Взять бы свой деревянный меч, надеть плащ, крикнуть Сашку и потренироваться на Поляне.

Но папа смотрит строго, не разговаривает и, конечно же, не отпустит. Петька тихонько закрыла свою дверь: бабушка с мамой и Иринкой на кухне — разговаривают, папа у деда, Галка на улице. Все чем-нибудь заняты, и если Петька ненадолго (совсем на чуть-чуть) пропадет, никто и не заметит! Ведь уже целый час к ней никто не заглядывает!

Все! Решено! Петька открыла окно и выпрыгнула на балкон-террасу, перелезла через перила и, обхватив столб руками и ногами, прижавшись к нему животом, скользнула вниз. Теперь нужно было подальше отойти от двора.

Петька иногда любила гулять одна по городу. Вроде бы все знакомо, но то и дело открывалось Петьке что-нибудь новое: то заросший сиренью и лопухами переулок, то улочка с колодцем, в котором вода ключевая, вкусная, то огромная сосна, от неё пахло теплой, янтарной смолой… Когда бегаешь с друзьями, не всегда на такое обратишь внимание. Вот дырявая лодка на берегу пруда, перевернутая, потемневшая от времени, похожая на уснувшего зверя. Вот лестница из каменных плит, вросших в землю, очень старая, помнившая сколько всего…

Петька все дальше уходила от дома. И чем дальше уходила, тем больше её переполняло ощущение, что вот-вот случиться что-нибудь замечательное. Чувство свободы, которую Петька сама себе подарила, несло ее по улицам и переулкам…

Петька сразу увидела его, как только свернула в Лавровый переулок. Мальчишка стоял около зелёной калитки и длинным прутиком что-то чертил на пыльной дороге.

Мальчишка как мальчишка. Тощий, остролицый, с жестким ежиком черных волос и узкими азиатскими глазами. Но Петька, увидев мальчишку, вытянулась в струнку и, забыв обо всем на свете, направилась прямо к нему. Она обошла вокруг незнакомца, как вокруг новогодней елки. Мальчишка был хорошо воспитан. Он не толкнул её плечом: дескать, чего уставилась?

Он просто смотрел из-под черных бровей, как она им любуется.

Впрочем, любовалась Петька, конечно же, не мальчишкой. Любовалась Петька его рубашкой… Это была настоящая матросская форменка: ослепительно белая, с голубым воротником, с погонами старшего матроса. Мальчишке она была велика, болталась на нем, как на вешалке, да в этом ли дело? Ведь она настоящая! Это сразу видно!

— Ну? — насмешливо произнес мальчишка. Петька посмотрела, наконец, ему в лицо и смутилась. У него были ехидные глаза-щелочки, два черных полумесяца.

— Здорово… — выдохнула Петька, — твоя?

— Моя. А что?

— Ничего, — Петька забралась на забор.

Не объяснишь ведь незнакомому мальчишке, что вот о такой форме всю жизнь мечтала! Но он, видимо, понял. Сказал чуть виновато и совсем без хвастовства:

— Это дедова. Мне бабушка подарила. Дед умер давно ещё. Я его не помню. А вот рубашка в наследство осталась.

Он так говорил, будто объяснял, почему не может подарить Петьке свою рубашку. Петька прониклась благодарностью и решила, что незнакомые мальчишки с соседних улиц тоже бывают ничего себе.

— Он был моряком? — спросила она, глядя на мальчишку с высоты забора.

— Ага. В Севастополе. Всю жизнь там…

— Ух, ты!

Мальчишка бросил свой прутик и тоже забрался на забор. Петька посмотрела на него искоса хитрыми глазами и спросила:

— А ты откуда такой? Тебя раньше не было.

— Это тебя не было. Мы здесь уже два месяца живем.

— Фью! Два месяца! А я всю жизнь! Ты с юга приехал?

— Н-нет… — почему-то смутившись, ответил мальчик. — С Волги.

— А-а-а… Я думала, с юга, такой загорелый.

— Я не загорелый. Я всегда такой, — насупился вдруг мальчишка.

Петьке он нравился все больше. Она уже представляла, как приводит его в свой двор, знакомит с ребятами, как в Хижине он рассказывает о своем деде моряке и дает померить форменку…

— Чего ты дуешься, — толкнула его плечом Петька, — я просто так спросила.

Мальчишка рассмеялся.

— Я не дуюсь. Я просто. А тебя как зовут?

— Петька.

— Ух, ты! Ты же девчонка!

— Ну и что? Петька — «она моя». Женский род.

Мальчишка с уважением посмотрел на Петьку женского рода.

— А тебя как зовут? — спросила она.

— Денёк.

— Денёк? Это маленький день?

— Нет, — рассмеялся он. — Это сокращенный Денис.

Иван на ходу вскочил в дребезжащий полупустой трамвайчик. В городе был всего одни трамвайный маршрут — Городское кольцо. Зато он шел через весь город, от вокзала и по всем улочкам, заросшим полынью, репейником, крапивой, и по шумному центральному проспекту. Шел по мосту через речку Ямолгу, мелкую, неширокую. Шел трамвайчик между покосившихся заборов, новеньких домов, мимо сквера. Шел, постукивая колесами, и воображал себя большим поездом.

Иван садиться не стал, хоть и устал с дороги. Заплатил кондуктору тете Ане за проезд, расспросил о последних новостях и стал смотреть в окно на неспешно проплывающие улицы детства… Иван ездил в областной город и сейчас отдыхал от его шума, суеты и многолюдности.

«Большие прелести маленького города», — усмехнулся он, оглядел салон трамвая и увидел свою рыжую племянницу. Она сидела, по привычке забравшись на сиденье с ногами (как ей тетя Аня позволила?), а рядом стоял незнакомый мальчишка. Иван улыбнулся: где она только находит друзей-мальчишек?

Петька что-то говорила, говорила, мальчик внимательно слушал, то и дело улыбался широкой белозубой улыбкой. Петька вдруг стала серьезной, приподнялась и, обхватив мальчика за смуглую шею, притянула к себе, зашептала ему на ухо. Мальчик слушал и кивал. Что-то трогательное, трепетное было в этой картинке. Ивану стало тепло и грустно, защекотало в горле неизвестно почему. Посмотрел еще, как мальчишка жмурится, потому что Петькины волосы щекочут ему шею, как Петька заглядывает ему в глаза, и выскочил не на своей остановке.

Захотелось пройтись пешком по этим заросшим улицам с редким движением, почувствовать еще острее всю прелесть надвигающегося лета в маленьком городе и вспомнить, как в детстве гоняли мяч с мальчишками на пустыре, а вечером жгли у Камня костры. Просто так, чтобы пропахнуть дымом и вернуться домой разгоряченным и счастливым.

— 2 —

Петька забралась на диван рядом с мамой. Положила рыжую голову ей на колени.

— Ветка! Опять с ногами на диван, — сказала мама недовольно.

— Мамочка, я люблю свои ноги ничуть не меньше других частей тела. Почему же они должны быть на полу?

Мама улыбнулась и погладила Петьку по волосам. Ей нужно было готовить ужин, но она чувствовала, что дочери хочется поговорить.

— Ма-ам, — протянула Петька.

— Что, Ветка?

— А я с мальчиком познакомилась.

— С хорошим?

— У него рубашка матросская.

— Ты с мальчиком познакомилась или с рубашкой? — смешливо фыркнула мама.

— Ну ма-а-ма… С мальчиком, конечно! Он знаешь какой?

— Какой?

— Светлый.

— Светленький?

Петька рассмеялась.

— Нет, мама, нет. Он очень тёмненький.

— Как это «очень»? — удивилась мама.

— Ну, он не совсем русский. Он — дитя всех народов. Ну, не смейся, он сам мне так сказал. В нем всякой крови намешано.

— Почему тогда светленький?

— Нет, он тёмненький, но какой-то светлый. Ты разве не понимаешь?

Петьке трудно было объяснить маме, что значит «светлый». Она просто чувствовала себя очень уютно рядом с Деньком, будто от него, как от печки, исходит тепло и свет. А улыбка? Будто маленькое солнышко!

Мама улыбнулась своим мыслям и спросила:

— А как его зовут?

— Денис. Нет, Денёк! Все зовут его Денёк. Видишь, у него даже имя светлое.

— Почему?

— Ну, Денёк — это ведь день, только маленький. А фамилия знаешь какая? Хорса. А Хорс — это языческий бог солнца. Вот и получается солнышко — со всех сторон.

Мама опять улыбнулась, растрепала дочкины волосы и спросила лукаво:

— А когда же ты с ним познакомилась?

— Я? Давно ещё, до папиного наказания, — не моргнув, соврала Петька, но в душу ей закралось подозрение: вдруг, пока она гуляла, мама увидела, что её нет? Но нет, навряд ли. Мама бы сказала. А тут ещё Иван приехал, всем не до Петьки… Да и обратно она пробралась незамеченной.

— Ну и чем вы занимались с Денисом Хорсой? — спросила мама.

— Ну-у… Мы сидели у него на заборе, потом пришла его мама и мы пошли к нему. Он мне показывал свои рисунки. Ой, мамочка, знаешь какие рисунки? Как у настоящих художников! А потом мы стали есть блины, а потом катались на трамвае…

— Лиза! Разве так можно? — расстроилась вдруг мама.

— Что? Кататься на трамвае?

— Только познакомилась и сразу на блины? Кто так делает?

— Ну, он так звал, мамочка! И вообще они меня не отпускали.

— И насильно заставили есть блины?

— Ну да! — рассмеялась вслед за мамой Петька.

— Надеюсь, ты прилично вела себя за столом?

— Да, — не очень уверенно сказала Петька. Она плохо представляла, что значит «прилично вести себя за столом», но не рассказывать же маме, как они с Деньком брызгали компотом и стреляли косточками от вишен, и что разбили миксер. Хорошо, что его мама в это время уже ушла.

— Ветка, а ты познакомила его со своими Бродягами?

Петька смутилась. Ещё утром, когда они только встретились с Деньком, она решила, что обязательно подружит его с Ленкой и мальчишками, со всеми чердачными жителями, но день пролетел, как не было, а она так и не вспомнила, что хотела привести Денька в Хижину. Ей стала стыдно и перед новым другом, и перед Бродягами, и перед мамой, и перед собой.

— Я познакомлю, мамочка, обязательно познакомлю. Они подружатся.

Но почему-то Петька вздохнула, будто ей предстояла тяжёлая работа.

— Ну и славно, — сказала мама. — Поможешь мне с ужином?

— Конечно! — вскочила Петька.

Мама улыбнулась, глядя на своё «рыжее чудо». Петька порывисто обняла её за шею и зашептала в ухо:

— Я тебя очень-очень люблю!

— Я тебя тоже, — сказала мама, уклоняясь от её горячего шёпота, щекочущего ухо. И вдруг спросила:

— Веточка, а Саша не обидится, что у тебя появился новый друг?

— Вот ещё! — вспыхнула Петька и, вспомнив насмешливые синие Сашкины глаза, дёрнула плечом: — С чего это?

— 3 —

С Сашкой Петька подружилась во втором классе. Сначала он был просто одноклассник и сосед. Но однажды после школы Петька гуляла по пригородам, где шумит маленькая речка Чечёра, впадающая в Ямолгу, и увидела Сашку Строева, который по узенькому брёвнышку переходил с берега на берег.

Туда-сюда, туда-сюда, много-много раз. Делал он это ловко, хотя бревно было скользкое, и Петьке тоже захотелось попробовать. Она побежала, скинула ранец на непрогретую мартовскую землю, крикнула:

— Привет, Строев!

И пошла по бревну. Сашка смотрел на неё снисходительно, будто знал, что она всё равно упадёт. И Петька упала! Дошла почти до конца, но поскользнулась и плюхнулась в воду. Чечёра — речка неглубокая, Петьке по пояс. Но вода в ней холоднющая, да и упала Петька плашмя, на живот. Пальто сразу намокло и потяжелело. Сашка кубарем скатился с высокого берега прямо к воде и помог Петьке выбраться. Спросил:

— Ты чего не ревёшь?

Петьке очень хотелось заплакать, но плакать при мальчишке она считала делом недостойным и поэтому только плечами в ответ пожала.

— Ничего, — сказал тогда Сашка, — в лесу и не такое случается.

— В каком лесу? — распахнула глаза Петька.

Тут Сашка смутился и сказал:

— Ну, мало ли где…

Но Петьку не проведёшь, она не отстала от Сашки, пока тот не признался:

— Я из дому сбежать хочу.

— Зачем? — не поняла Петька. Они были соседями, и Петька знала, что дома Сашку не обижают. — Разве тебе плохо дома?

— Нет, не плохо совсем! Просто… интересно ведь! Представляешь, одному в лесу пожить, как Робинзон. Или как партизаны. Можно шалаш построить или землянку выкопать. А есть ягоды или грибы. А растения? Знаешь, сколько в лесу съедобных растений! Помнишь, Ольга Яковлевна рассказывала?

Петька кивнула.

— Только вот лета дождаться… — мечтательно протянул Сашка.

Так мечтательно, что Петька сказала:

— А можно мне с тобой?

После падения в Чечёру Петька простыла и пролежала в постели целую неделю. Мама лечила её мёдом и чаем с малиной. Почти каждый день забегал Сашка:, приносил домашние задания и рассказывал, что в школе твориться.

— Ничего, — успокаивал он Петьку, — выздоровеешь, и начнём тренироваться по-настоящему. Там как раз каникулы, время будет.

И Петька с нетерпением ждала выздоровления.

На каникулах они и правду тренировались каждый день, готовясь к суровой лесной жизни. Петька уже легко переходила по любым бревнышкам через речку, летала на тарзанке, как Маугли на лианах, прыгала с камня на камень через ручей, училась стрелять из самодельного лука, лазила по деревьям. С Сашкой они страстно ждали лета, когда можно уйти в леса навстречу полной приключений и опасностей жизни.

Только одно беспокоило Петьку — родители. Она представляла, какой переполох начнётся дома, если вдруг однажды она пропадёт. А у дедушки больное сердце, ему волноваться нельзя.

Как-то она робко спросила у Сашки:

— Неужели даже нельзя записку им оставить?

— Нет, нельзя, — непреклонно ответил Сашка.

— Но ведь они нам ничего плохого не сделали, — заспорила Петька. — Из дому сбегают, когда дома плохо, бьют или ещё чего-нибудь. А нас ведь с тобой не бьют.

— Да не в этом же дело, — объяснял терпеливо Сашка. — Мы ведь не от них уходим, не от родителей, а просто, чтобы себя проверить, закалиться. Представляешь, вдруг война случится? А нам с тобой в партизаны уйти — как к себе домой, потому что мы натренированные. Понимаешь?

Петька понимала. Но ещё понимала, как расстроится мама. Плакать, наверно, будет…

В общем, в назначенный для побега день Петька всё-таки написала записку домашним.

Они с Сашкой ушли рано-рано утром. У каждого был рюкзак за плечами.

В рюкзаке — мешочек сухарей, куртка, одеяло. Это всё, что Сашка разрешил взять с собой. Петька взяла ещё толстую тетрадку и ручки.

— Будем вести путевой дневник, — сказала она.

Сашка идею одобрил и признался:

— Я, знаешь, Петь, своим записку оставил, что мы с тобой ушли. А то, правда ведь, потеряют.

И Петька с облегчением вздохнула.

Конечно, сняли их с первой же электрички и так отругали, что ребята и думать про леса забыли. Вечером того дня мама пришла в комнату к заплаканной Петьке, села на краешек кровати. Осторожно погладила её по волосам. Петька жалостно всхлипнула:

— Мам… мы же правда не хотели вас пугать. Я же записку вам оставила!

— Ох, Ветка… Записку… «Мы с Сашкой уходим в лес, вы нас не ищите, мы потом вернёмся» С каким Сашкой, в какой лес, когда потом? У дедушки чуть инфаркт не случился.

Петька опять всхлипнула — из-за дедушки. Она прижалась к маме и пообещала:

— Мамочка, я тебе честно-пречестно клянусь, что никуда больше не сбегу!

С Сашкой они встретились только через три дня.

— Беда с этими взрослыми, — сказал Сашка.

— Беда, — откликнулась Петька.

— Никакой самостоятельной жизни…

— Нет уж! — решительно сказала Петька, — пусть уж лучше совсем без жизни этой… са-мо-стоятельной, чем они так из-за меня убиваться будут!

Санька посмотрел на Петьку синими глазами и улыбнулся.

— Я тоже так решил, — сказал он. — Уж больно они переживательные, эти взрослые.

Вот так они и подружились. Сашка заходил за Петькой в школу, иногда помогал нести ей портфель, но никто в классе не дразнился «жених и невеста», потому что у Сашки и Петьки было полное равноправие: Сашка мог треснуть подружку между лопаток от избытка чувств, а она огреть его учебником по лохматой голове. Петька никогда с ним не кокетничала, Сашка за Петькой не ухаживал. Только однажды, уже в третьем классе, Сашка принёс Петьке на день рождения охапку подснежников, протянул и сказал:

— На вот! Они из леса только что… Самые первые.

Петька, смутившись, взяла цветы, а Сашка засиял белозубой улыбкой и сказал:

— С днём рождения!

Дом над обрывом

— 1 —

Денёк и Петька сидели на крыше высокого гаража. Внизу желтела одуванчиковая поляна. Отсюда, сверху, она казалась мягкой и пушистой. Петька вдруг сказала:

— Вот возьму и прыгну.

Денёк посмотрел на неё недоверчиво.

— Не веришь? — глаза у Петьки стали колючими. — А я вот возьму и прыгну!

Денёк ещё совсем недолго дружил с Петькой и не знал, что, когда у неё такие глаза, то лучше с ней не спорить. Вот Олежка, увидев такое упрямое Петькино лицо, тут же стащил бы сестру с гаража и увёл подальше. Но Денёк только сказал неуверенно:

— Высоко же…

— Пфе! Подумаешь! Я и не с такой высоты прыгала!

— Да ну тебя, — отмахнулся Денёк. И Петька тут же скользнула вниз.

— Петька-а-а! — рванулся за ней Денёк.

Приземлился он удачно и услышал, как Петька смеётся:

— А ты не верил!

Она вскочила на ноги, но тут же взвизгнула по-щенячьи и, схватившись за щиколотку, упала на траву и одуванчики.

— Петь! Петь, ты чего, а?..

Петька жалобно и сердито всхлипнула, растирая ладошками ногу:

— День… у меня, наверное, перелом.

До Петькиного дома было четыре квартала. Денёк нес её на закорках. Нёс молча, а Петька хныкала:

— Денёк, ну поругай меня, ну скажи, что я дура набитая… Чего ты молчишь?

— А чего говорить? Сама же знаешь, что… не очень умная. Нашла откуда прыгать.

— Я думала, мягко… Ты же вот нормально!

— Я три года прыжками в воду занимался, я приземляться умею.

— Ой, правда? А меня научишь?

— Сиди спокойно! — прикрикнул Денис. Петька замерла, а потом снова захныкала:

— Денёк, ну брось меня здесь, я сама… доползу!

— Ну тебя! — буркнул Денёк.

Дома была только бабушка. Денёк неловко затоптался на месте под её строгим взглядом:

— Вот… Она тут немножко покалечилась.

— Очень мило! — сказала бабушка. — Мило с вашей стороны, молодой человек, что вы её доставили. Несите в комнату, — а Петьку спросила:

— Где ты так умудрилась?

— Я споткнулась и упала. Там проволока железная торчит. Бабушка, у меня перелом, да?

— Глупости! Даже растяжения нет. К вечеру танцевать будешь, — сказала бабушка и ушла за эластичным бинтом.

— Ну, ты и врёшь, — восхитился Денёк, — без запинки!

Петька подняла на него насмешливые глаза и сказала:

— Я не вру. Я выкручиваюсь. Чтобы меньше ругали. Взрослым совсем необязательно знать всю правду.

Потом пришли папа и дедушка, все сели пить чай с печеньем, благодарили Денька за спасение Петьки, которая «как всегда, бегает и под ноги не смотрит», приглашали в гости. Денёк краснел, пил чай большими глотками и исподлобья смотрел на Петьку, которая уже беззаботно жевала печенье и смеялась над папиными шутками.

— 2 —

Денёк прибежал утром, растрепанный и весь как на иголках.

— А-а, Денис Хорса! — воскликнул папа. — Входи, входи, спаситель!

Денёк смущенно остановился у порога.

— He-а, мне Петьку… — вскинул глаза, — Лизу.

Папа хмыкнул.

— Петьку-Лизу, — и крикнул: — Елизавета!

Петька, сонно потягиваясь, вышла в коридор:

— Привет… Ты чего у порога торчишь? Проходи!

Но Денёк замотал головой, поманил её и что-то зашептал на ухо. Папа улыбнулся и ушёл в Картинную. Через минуту Петька пронеслась мимо него в свою комнату, крикнув:

— Па-ап, я на улицу!

— А завтрак?

— Потом!

Натягивая на ходу шорты и футболку, она выскочила на площадку и вместе с Деньком побежала, щёлкая подошвами, в сторону старого пруда.

— А как ты туда попал? — спросила Петька на бегу.

— Да просто гулял, гулял, смотрю — каменная кладка разобрана, а там — пустота… Ну и полез.

— И пролез? — Петька сбавила скорость.

— Ну, я ещё разобрал немножко…

— А если кто-нибудь туда уже проник?

— Да нет, — Денёк перешёл на быстрый шаг. — Там же обрыв и крапива с человека ростом. Там и не видно, если со стороны.

— А тебя чего в крапиву понесло? — удивилась Петька.

Денёк сердито стрельнул глазами:

— Ну чего-чего, сама, что ли, не понимаешь? Кустов-то вокруг нет…

Город, в котором жили Петька и её друзья, был старым, с большими деревянными купеческими домами из тяжёлых брёвен, с покосившимися от времени заборами и кривыми улочками. Кривыми, потому что со всех сторон город был зажат невысокими, поросшими сосновым лесом горами. Улицы сбегали с гор и карабкались по ним опять, огибая каменные нагромождения, уходили к берегу речки Ямолги и к старому, заросшему камышом, кувшинками и осокой пруду. Около пруда дома были особенные. Петьке это место нравилось. Они часто здесь гуляли вдвоём с мамой и обо всём разговаривали. Мама жила здесь, когда была маленькой. Берег пруда круто уходил к воде, а фундаменты окружающих домов были сложены из больших плоских камней коричнево-серого цвета. Весь квартал казался из-за этого очень древним и каким-то нездешним. Будто из старых фильмов про далёкие города.

И была в этом квартале тайна. Дом над обрывом. Он стоял на самом краю оврага, был тёмный и хмурый, без признаков жизни. Петька никогда не видела в его окнах света, хоть, бывало, допоздна следила за домом. Никто никогда не выходил оттуда, и почтовый ящик давно покосился и покрылся бурой ржавчиной. Дом Петьку привлекал, как самая большая тайна на свете. Со стороны обрыва к дому было трудно подобраться, зато с другой стороны к дому вела лестница. И какая! Под стать дому! Как и фундаменты домов, она была выложена каменными плитами, отшлифованными тысячами дождей и ног. По обеим сторонам лестницы — заборы садов, только были они не из проволоки и не из дерева, а тоже каменные. Один сад был того самого дома, и в нем росли столетние лиственницы, а другой сад — соседнего дома, из-за его забора над лестницей склонялись яблони. Лестница плавно изгибалась в тени деревьев, поэтому издалека она была незаметна и даже в самый солнечный день казалась сумрачной.

Петька всегда поднималась по лестнице с лёгкой дрожью в коленках. Лестница упиралась в высоченную (до неба!) ограду с тяжёлыми воротами. На воротах была звёздочка. Когда-то она была красная, но теперь сливалась с деревом ворот. Сбоку — шаткая калитка. Дом — громада, молчаливая, грозная, полная тайн и загадок. Прошлой осенью Петька решилась. Всё равно дом пустой, это же ясно! А калитка так соблазнительно приоткрыта! И если выйти через сад к обрыву, то будет видно всё: пруд, и мамин квартал, и ближайшие горы, и дорога, ведущая в Новый город. А потом можно разбежаться и ухнуть с обрыва в обморочную пустоту стремительного полёта. Там такой скат, будто сотни ребят прокатились!

Петька зажмурилась и открыла калитку. Но не успела сделать и двух шагов, как непонятно откуда выскочил высокий старик с палкой наперевес, в широкой вылинявшей блузе, в соломенной шляпе на всклоченной седой шевелюре. Нос у него был орлиный, а глаза такие, что Петькино сердце дрогнуло.

— Ну?! — грозно спросил старик.

Петька бросилась наутёк. Может быть, это было малодушием (так Петька сама себе потом и сказала), но объяснить старику, что ей надо, она всё равно бы не смогла.

Петька добежала до колодца, села около него и расплакалась. Так было обидно! Такой дом! И вот кто там живёт! Да какая разница, кто! Главное, что живёт! Что дом не пустой! И нет в нём никаких тайн! И старик какой-то сумасшедший…

Потом Петька успокоилась и поняла, что старик тоже загадочный, а то, что он так набросился, тоже понятно: кому понравится, что без спроса к тебе кто-то в сад суётся? В общем, этот эпизод не лишил дом таинственности, и интерес Петьки к нему ещё больше возрос.

И вот прибегает Денёк! И что говорит! Тайный лаз в каменном фундаменте того самого дома!

Перед обрывом, на котором стоял дом, был пустырь. Небольшой, с жёлто-рыжей землёй, клочками блёклой полыни и сухой травы. Перед зарослями крапивы Петька и Денёк остановились. Оба были в шортах и футболках.

— Да… — выдохнула Петька. — Ты чего меня не предупредил, что такая крапива? Не пройти не проехать…

— Да я сам-то… забыл как-то, — буркнул Денёк и сказал жалобно, — может, вырубить? Найдём палки…

— Ага! И все увидят!

Выход был один. Не идти же переодеваться! Ещё не пустят… Ребята переглянулись.

— Ну? Была не была? — сказал бодро Денёк и протянул Петьке руку. Та вцепилась в неё и, закрыв лицо другой рукой, рванула вслед за другом в крапивный лес. Будто пчелиный рой набросился на Петьку и Денька. Но Петька только зубы сжала. Она загадала: если не пикнет ни разу, то всё будет хорошо, они исследуют тайный лаз и раскроют тайну дома. Краем глаза Петька глянула на Денька. Закрываясь рукой лицо, он прорывался вперёд, и лицо у него было такое, будто вокруг не крапива, а пули и огненные стрелы. Когда они выскочили из зарослей и уткнулись в камень фундамента, кожа на руках и ногах горела адским пламенем. Денёк хихикнул:

— Будем теперь в крапинку.

— Ага, — выдохнула Петька и тут же потребовала: — Ну, веди!

Она не пикнула в крапиве, всё теперь должно быть так, как загадано!

— Да куда вести-то? Вот…

В каменном фундаменте зияла дыра. Как раз такая, чтобы мог пролезть одиннадцатилетний тощий мальчишка. Все жилки у Петьки дрожали: то ли от страха, то ли от предвкушения.

— Идём? — стрельнул глазами Денёк.

На секунду у Петьки к горлу подкатил комок. Это был противный комок страха, что их поймает тот старик и — палкой их, палкой! Ну, не палкой, но всё равно. Ещё в милицию отведёт, всё-таки чужая собственность. Но Денёк смотрел на неё нетерпеливо и ничего не боялся, и Петька тряхнула головой, загоняя страх подальше.

— Идём!

Денёк полез первым, спрыгнул в неведомую темноту, высунулся оттуда. Протянул Петьке руку, помогая забраться.

Внутри было не так уж и темно. Прохладно. Земляной пол, а стены обиты грубыми досками. Сразу ясно, что хозяева сами этот ход сделали. Может, хранят здесь соленья-варенья. И никакой романтики! Ни клада, ни пленников жуткого старика, ни привидений…

— Пойдём? — горячим шёпотом спросил Денёк и щёлкнул фонариком. Тонкий лучик заскользил по полу, по бурой земляной пыли, по стенам и потолку.

Ребята двинулись вглубь подвала. Легкая дрожь под коленками у Петьки совсем прошла. Чего бояться-то? Не полезет же старик в это подземелье, тем более с утра пораньше. А они только посмотрят и уйдут. Темнота поредела. И вдруг… Петька даже присела! Луч Денькиного фонарика столкнулся с другим лучом.

— Попались! — пискнула Петька. Она даже хотела рвануть назад, но Денёк схватил её за руку, буркнул:

— Куда бежать-то уже.

Луч фонаря приблизился, ослепил.

— Ну что, голубчики, вам надобно? — спросил голос, молодой и веселый, как у Ивана.

— 3 —

Уже в сумерках Петька и Денёк возвращались домой, перебирая в который раз события этого дня. Тот, кто поймал их в подвале, оказался парнем лет девятнадцати-двадцати, смуглым, высоким, веселым. Звали его Егором. Он сначала вывел их из подвала в дом, отчитал как следует, а потом усадил за стол, налил по кружке (громадной, глиняной) чая, поставил на стол тарелку с пряниками и цукатами из арбузных корочек. Петька и Денёк сначала отказывались, но Егор грустно возмутился:

— Эгоисты! Я так сильно чаю хочу, но один же я не буду его пить, да еще с пряниками! Быстро за стол!

Пришлось забраться на высокие самодельные табуреты, тем более что желудки тихонько урчали от голода.

Сам Егор сел напротив и сказал:

— Ну, рассказывайте.

Петька и Денёк переглянулись. Что рассказывать?

— Зачем пожаловали? Просто так люди в чужих домах не оказываются.

Так-то оно так, но как об этом рассказать? О тайне, которая живёт в доме и притягивает как магнит? Денёк, запинаясь, рассказал про лаз в каменной кладке фундамента. Егор, кажется, понял их, улыбнулся. И перепуганные ребята улыбнулись в ответ.

Потом, после чая, Егор показал им Дом. Весь-весь, от чердака до подвала. Дом и внутри был необыкновенным.

— Ему на следующей неделе исполнится 111 лет, — сказал Егор, — его ещё мой прадед построил.

— Ух ты! — сказала Петька. — Почти наш ровесник. Без ста лет.

Егор развеселился, взлохматил ей волосы, сказал серьёзно:

— Приходите, отпразднуем.

— А… Можно?

— Ну, конечно! Справим ему настоящий День Рождения! С подарками, фейерверками…

— Ой, а… — заторопилась Петька, — Егор, а можно мы не вдвоём придём? Можно мы ещё с друзьями? Только нас много…

— Да конечно! И хорошо, что много! Всё, в четверг я вас жду, по рукам?

Они ударили по его жёсткой ладони, и Петька наконец-то решилась спросить про того старика.

— А, это дедушка, — ответил Егор. — Он сейчас на рыбалке. К вечеру подойдёт.

Петьке как-то неуютно сразу стало, даже зябко. Егор это заметил и спросил:

— А что, у тебя с ним связаны неприятные воспоминания?

Давясь от неловкости, Петька рассказала. Егор слушал серьёзно, потом махнул рукой:

— Ничего страшного, у него это бывает. А вообще-то он добрейший человек и талантливый. Вот пойдёмте, покажу.

Егор повёл ребят по сумрачному длинному коридору, потом по крутой скрипучей лестнице, залитой солнцем, потом толкнул обшарпанную дверь.

— Заходите.

Но Петька застыла на пороге. В светлой большой комнате с окном во всю стену всюду были духовые инструменты: трубы, саксофоны, флейты, тромбоны.

Была у Петьки мечта: научиться играть на горне. Тысячу раз видела себя в мечтах со сверкающим на солнце горном, в глубине которого живут стремительные, звонкие сигналы. После третьего класса даже поехала для этого в лагерь. Но пионерия уже распалась, в их городке как-то очень быстро исчезли красные галстуки, обязательное и поголовное вступление в ряды Всесоюзной детской организации отменили, и горны вместе с флагами и другими атрибутами были убраны в шкафы и кладовки. Правда, по настоятельной просьбе пожилого директора линейки проходили как раньше, горны и барабаны достали (а флаг сшили новый — трёхцветный), но в горнисты набирали только старших и только мальчишек. И вот в этом старом доме, в комнате почти под самой крышей — целый склад горнов и его собратьев. Но Петьку интересовали не кларнеты и саксофоны, а только незамысловатый горн, на котором, кроме сигналов, и не сыграешь ничего. Но зато как они взлетают в небо! А как звучит сигнал тревоги! У Петьки сразу сердце начинало бешено биться, будто она мчится на коне.

Егор усмехнулся, глядя на притихших ребят, взял в руки саксофон, заиграл. Казалось, музыка разбудила дом. Где-то на чердаке заворковали голуби, заскрипели половицы, тихо зазвенели окна, ожил за стенами дома запущенный старый сад. А у Петьки сладко и незнакомо заныло от тихой мелодии сердце.

— Как здорово, — выдохнул Денёк, когда Егор опустил саксофон.

— Ну что вы! Я вообще, можно сказать, играть не умею. Вот дед у меня! Он самоучка, но играет так, будто консерваторию закончил. На любом инструменте. И музыку сам пишет. Раньше он в городе духовым оркестром руководил. Помните оркестр?

— Конечно! — подпрыгнула Петька. Раньше оркестр каждое воскресенье играл в парке, выступал на всех праздниках и демонстрациях. Когда маленькая Петька слышала стройную, немного торжественную музыку, то сразу бросала все дела и бежала к золотым трубам, огромному гулкому барабану, к серьёзным людям, владеющим этим серьёзным чудом. Папа в такие минуты говорил:

— Что, Лизавета, труба зовёт?

Потом оркестр куда-то исчез. Папа как-то проворчал, что, мол, развалили оркестр, но толком ничего объяснить не мог. Петька тогда долго тосковала по звукам медных труб.

— А где он теперь, оркестр? — спросила Петька Егора.

— Вот он, — показал Егор на инструменты. — Только трубы без людей не запоют.

— А где люди-то? — спросил Денёк, как добрую собаку, поглаживая крутой бок барабана.

— Кто где… Дедушка долго служил в военном оркестре, а вернулся потом — стал собирать людей, которые хоть как-нибудь умеют играть на духовых инструментах. Потихоньку инструменты покупал. Он даже квартиру продал, чтобы их купить. Ну, поначалу всё здорово было: репетиции, выступления, поездки, конкурсы. А потом… потом как-то все повзрослели, постарели, кто уехал, кто женился, кто просто решил, что глупо на это время тратить, раз ничего не платят. Старики умерли или слегли, а замены им не было. Вот так вот… К тому же кто-то из о-очень важных людей решил, что духовой оркестр — это «пережиток прошлого»… Дедушка потом работал в музыкальной школе, но оркестра больше не получилось.

— Как жалко… — прошептала неслышно Петька. Если бы оркестр был, она бы обязательно туда попросилась!

И научилась бы играть на горне! Она бы даже опять в музыкальную школу пошла!

— Ладно. Зачем мы о грустном? — встряхнулся Егор. — Пойдёмте, — и он тихонько вытолкнул ребят из комнаты.

И Петька не решилась сказать ему о своей мечте. «Может, как-нибудь в другой раз», — подумала она.

Потом они ещё залезли на пустой пыльный чердак, где сушились веники для бани, побегали по саду, пообщались со свирепым на вид, но добрейшим псом Чеком, ещё раз попили чай, помогли Егору ужин для дедушки приготовить и только тогда заметили, что уже вечереет. Стали прощаться.

— Егор, а почему в доме окна никогда не горят?

— Да просто окна жилых комнат во двор выходят. Дом-то огромный! Ну, я жду вас в четверг, — напомнил Егор, — на День Рождения дома.

— Ага, мы придём.

— И друзей зовите! И вообще, если что — приходите.

Егор ещё долго стоял у калитки и махал им рукой, а Петька с Деньком то и дело оборачивались и махали в ответ.

Денёк спросил:

— А про каких друзей ты говорила?

Петька споткнулась о ступеньку лестницы и сказала:

— Ой, это мои друзья с нашего двора. Я вас познакомлю. Они все — знаешь какие? Во! — и она показала большой палец. — Хочешь, прямо завтра познакомлю?

— Ну, ладно…

Они помолчали немного, и Денёк спросил:

— А тебе не попадёт, что так поздно?

— Пф-фе! Я всегда так гуляю! — она искоса посмотрела на погрустневшего друга. — А тебе?

— Наверное, нет. Но скорей всего, да. Просто мама не любит, когда я к обеду не прихожу. И вообще, когда так надолго.

Петька тут же приняла решение.

— Пойдём, — сказала она, поворачивая в сторону его дома.

— Куда?

— К тебе.

— Зачем?!

— Ну, я скажу, что всё из-за меня, и тебя ругать не будут.

— Ну, вот ещё! Не надо…

— Надо! А то тебя больше ко мне не отпустят.

— Да, Петька, отпустят меня! И ругать не будут.

— Ага! А кто говорил, что попадёт?

— Я сказал «может быть».

— Ты сказал «скорее всего», а это почти всегда «да».

— А вот и нет!

— А вот и да!

Денёк вдруг замолчал и внимательно посмотрел на Петьку.

— Ты чего? — смутилась она.

— Петька… Мы что, ссоримся?

— Вот ещё! — дёрнула Петька плечом. Посмотрела на Денька и улыбнулась.

И он тоже.

— Ладно, — сказала она. — Я не пойду тебя провожать. И ты меня — не ходи. Пока.

И она побежала по пыльной дороге. Потом она остановилась и помахала Деньку рукой. И он замахал ей в ответ.

— 4 —

С Ленкой Апрелевой Петька познакомилась в детском оздоровительном лагере, куда её родители отправили «набраться сил и здоровья перед первым классом». Петька попала в самый малышковый отряд и поначалу очень тосковала. Ещё бы! Все отряды купаться на речку, а они в бассейн-лягушатник, где даже маленькой Петьке воды по пояс! Все отряды в лес — за ягодами, а они в песочницу и на качели. Для всех отбой в десять часов вечера, а их спать укладывают чуть ли не сразу после ужина. В общем, при такой жизни Петькиного терпения хватило на неделю. А потом она тихонько собрала вещи и рванула через лес домой. В каком направлении расположен город, Петька знала весьма приблизительно, но она твёрдо была уверена, что любая дорога куда-нибудь выведет.

Лесная тропинка вывела к шалашу из сосновых веток.

В шалаше было весело: там смеялись от души и рассказывали что-то очень интересное. Петька не удержалась и сунула туда свой любопытный нос. Так она познакомилась с тремя девчонками и двумя мальчишками из соседнего отряда. Приняли Петьку необыкновенно радушно, удивились, что ей в лагере не нравится, ещё больше её смелости (одна! по лесу! домой!) и уговорили остаться. Да Петьке уже и не хотелось домой. Потому что жизнь в лагере в один миг стала интересной! Потому что её новые друзья столько всего знали и умели! Потому что, оказывается, в лагере есть столько замечательных мест! И Петьку везде брали на равных, во все игры, хоть она и была младше ребят на целый год. И когда мама с папой приехали на выходные к дочери, то застали её уже не зарёванной, а счастливой.

Но ещё больше счастья было у Петьки, когда I сентября она увидела среди незнакомых ребят свою лагерную подружку.

— Ленка!

— Ой, Вета…

— Ты в каком классе?

— В 1-м «Б».

— И я! Вот это да!

А потом выяснилось, что Апрелевы переезжают в Петькин двор. Ленке было уже почти 8 лет, она была самой старшей в классе, и Петька очень гордилась, что у неё есть такая замечательная подруга.

— Леночка удивительно красива, — сказала как-то Петькина бабушка, — у неё такие египетские глаза.

— Вета, ты бы с Лены пример брала, её на собраниях всегда хвалят, — говорила мама.

Петька бы и рада, но у неё не всегда получалось, потому что Ленка всё умела и всё могла — Петька была в этом уверена.

А ещё Ленка была честная и справедливая.

— Она — моя совесть, мамочка. — искренне признавалась Петька.

И правда, иногда хочется увильнуть от каких-либо неприятностей, что-то не совсем честное сделать, а потом, как подумаешь, что Ленка по этому поводу скажет, вся охота пропадёт.

И Ленке первой решила рассказать Петька про Денька и старый дом. К Ленке и пошла она на следующий день после школы. Ленка помогала маме купать трёхмесячную сестрёнку. Маленькая Катя купаться любила, была не капризной, и Ленку мама отпустила. Петька одним глазком всё-таки заглянула в ванную, щёлкнула языком Катюшке и пошла с Ленкой на балкон.

На балконе у Ленки была настоящая комната: аккуратный шкафчик у стены, два низких табурета и столик, узкая кушетка, на полу лежали старые цветастые половики. Как только становилось тепло, Ленка перебиралась на балкон жить. Вытаскивала надувной матрас и тёплые одеяла — так спала ночью, днём всё это складывала в ящик. Тётя Лариса, Ленкина мама, пыталась с этим бороться, но потом махнула рукой: все равно в однокомнатной квартире не развернёшься, тем более когда появилась Катюшка.

Петька очень любила эту Ленкину комнату. Она уселась на кушетку, скрестив ноги по-турецки, и погрузилась в раздумья. Петьку уже давно мучила совесть, что она ничего не рассказывает Бродягам о своём новом друге, а Денька не знакомит со своими одноклассниками. Почему она их сразу не познакомила, Петька теперь и не помнила, а выкручиваться уже сил нет. Вот сейчас Ленка спросит, где она вчера целый день была, а Петьке опять придётся что-нибудь сочинять, будто дружить с Деньком — это великая тайна или преступление. Нет, всё, хватит!

— Ты где вчера была? Мы мечи весь день делали, за тобой три раза бегали, а тебя не было, и Ирина ничего вразумительного сказать не могла.

Петька решительно тряхнула головой и сказала:

— Ленок, ты только не обижайся, что я сразу не сказала, зато я сейчас всё расскажу! Знаешь, во мне сколько накопилось!

И Петька на одном дыхании всё выложила подружке — как на лыжах с горки съехала: и про знакомство с Деньком, и про матросскую рубашку, и про его замечательные рисунки, где корабли и неизвестные города, и про дом над обрывом, и про умерший оркестр.

Ленка слушала, открыв рот, а потом сказала:

— Ну-у, Петище! Ты чего раньше молчала?

Петька только плечами пожала.

— Веди его к нам!

— Прямо сейчас?!

— Конечно! А я пока всех соберу.

Петька вскочила:

— Нет, Ленк, пойдём со мной! А то мы опять увидим что-нибудь интересное и свернём. Так никогда не дойдём до Хижины. Мне нужна твёрдая рука, которая меня держать будет! — вспомнила Петька, что папа про неё говорит.

Ленка покачала головой и пошла звонить Сашке, чтобы тот собрал всех Бродяг в Хижине. Петька тяжело вздохнула, потому что больше всего она боялась из-за Сашки — он умеет так насмешливо посмотреть и улыбнуться, что у неё всё внутри сжимается. Ещё подумает что-нибудь ненормальное!

Ленка вернулась через пять минут в летнем красном сарафанчике.

— Ну, бежим? — весело спросила она.

— Бежим… — тяжело вздохнула Петька.

— 5 —

Денёк сидел на подоконнике. Глаза у него были грустные.

— Денёк, привет! Это Ленка.

Денёк заулыбался, перекинув ноги на улицу:

— Привет!

Ленка улыбнулась тоже, выразительно посмотрела на Петьку: зови, мол.

— Ты чего сидишь, как петух на насесте? Пойдём гулять! — сказала Петька.

Но Денёк тут же покачал головой.

— Почему? — удивилась Петька.

— Не пускают? — сразу поняла Ленка.

Денёк кивнул.

— Вот тебе раз! Тебя же всегда везде пускают!

— Да я тут… В общем, сам виноват.

Петька бесцеремонно перелезла через забор садика, забралась к другу на подоконник.

— Из-за вчерашнего, да? — спросила она. — Из-за того, что поздно вернулся? Я же говорила, надо было меня с собой взять!

— Да нет, Петь, это совсем не из-за этого.

В комнату заглянула мама Денька.

— Здравствуйте, Екатерина Дмитриевна! — отважно поздоровалась Петька. Вообще-то она Екатерину Дмитриевну побаивалась, но сейчас ей надо было во что бы то ни стало вызволить Денька на улицу, и весь страх прошёл.

— С кем ты, Денис? А-а, Лиза, здравствуй… Ты что через окно?

— Да я… — Петька смутилась, и тут же выпалила, — Екатерина Дмитриевна, а Денису совсем-совсем погулять нельзя? Мы бы немножко… — Денёк дёрнул её за рукав и нахмурился, но Петька сделала вид, что не заметила.

— А что он вчера так поздно, так это он нам помогал. У нас, знаете, Галя осталась на осень по математике, и он с ней вчера весь день примеры решал!

— Да? — удивилась Екатерина Дмитриевна. — А мне он про какой-то дом рассказывал.

— Нет, дом тоже был, но это в перерывах, а так всё примеры да примеры… Отпустите его погулять, а? А то он от математики зачахнет…

— Ну да, зачахнет он! Если бы он только вчера так, а то он совсем от рук отбился. Миксер вот мне сломал…

Петька открыла рот и посмотрела на Денька. Тот сидел, опустив голову, ногтём отколупывая краску от подоконника.

— Хотел, говорит, вертолёт сделать!

Медленно сползая с подоконника, Петька пробормотала:

— А вы знаете… Миксер — это тоже я… То есть мы вместе… хотели вертолёт. Только вы не расстраивайтесь, я вам новый принесу. Мы как раз новый купили…

Денёк сердито гнал по дороге камушек. Петька посматривала на него виноватым взглядом, Ленка на Петьку — укоризненным.

Все трое молчали, и Петька наконец не выдержала:

— Ну, чего ты дуешься, Денёк? Тебя же отпустили, и за миксер ругать не будут, раз это не ты.

— Ага, ты не слышала, что ли? «Мы договаривались, что ты всегда будешь только правду говорить». Мы ведь на самом деле договаривались, а я…

— А ты бы сразу правду говорил!

— Ага, как мы с тобой его грохнули! На тебя, что ли, все свалить, если уж правду?

— Ну и…

— Ну и… Еще и Галинку приплела.

— Ну и приплела. Моя сестра, хочу и приплетаю. Просто она мне под руку попала.

— Тогда уж не под руку, а под язык.

Ленка молчала, молчала и наконец сказала строго:

— Оба хороши. Пойдёмте быстрее, нас уже заждались все.

Но оказалось, что в Хижине ещё не все собрались. Как всегда, опаздывал Олежка. Генки не было дома. Сашка с Лёшкой пробовали новые мечи.

— Ух ты! — выдохнул Денёк, когда Ленка торжественно распахнула дверь Хижины. Здесь было так, как бывает в самых лучших фильмах: солнце в чердачные окна, старая циновка и половики на полу, на балке подвешен почти корабельный фонарь, старинный, потемневший от времени колокольчик у двери… Денёк смотрел на всё черными глазами-полумесяцами. В них были восторг и волнение. Петька тоже немного волновалась, но с ней была Ленка, а значит, всё должно получиться: Денёк понравится Бродягам, а они — ему. И Петьке не надо будет разрываться между ними.

— Это Денёк, — сказала Петька.

Сказала и посмотрела на мальчишек из-под густой рыжей чёлки, будто говорила: вот вам хороший человек, хотите — дружите, хотите — нет.

Сашка первым протянул Деньку руку:

— Я — Саня, а это — Лёха.

Скоро Денёк был посвящён во все дела Хижины и тут же придумал себе эмблему: летящий парусник на фоне рыжего восходящего солнца, а внизу — изогнутые в виде волн буквы — «Д» и «X».

— Ты так хорошо рисуешь, — восхитилась Ленка.

— Это ещё что, — похвасталась за друга Петька, — вы бы его рисунки видели… Денёк, принеси посмотреть!

— Да ну их… Они старые. Я их ещё в третьем классе рисовал.

— Ну и что? — рассудил Сашка. — Главное, что красивые.

В общем, через час, когда пришли и Генка и закипел чайник, Денёк стал полноправным обитателем Хижины.

Наши братья и наши враги

— 1 —

Герку Щеколдина все звали Щеколдой. Характер у него был противный, и внешность, и все его друзья, и всё, что с ним связано. В этом были уверены Петька и все её друзья. Потому что Щеколда был их заклятым врагом. Он жил в соседнем дворе, учился в восьмом классе и всячески вредил обитателям Хижины.

В Заколдованном лесу у Бродяг был построен шалаш из фанеры, веток и разного хлама. Здесь они летом играли в разбойников, и, несмотря на появление Хижины, шалаш оставался одним из любимейших мест. Но про этот шалаш узнал пронырливый Шик — Васька Шибаев из компании Щеколды. И началось! Разойдутся Бродяги вечером по домам, а утром приходят в шалаш и находят там окурки, битые бутылки, обёртки от чипсов и печенья, пустые пачки сигарет. Ребята злились, убирали шалаш, сжигали мусор, но утром всё повторялась снова. На узких скамейках, которые сколотил для шалаша Иван Петушков, появились выжженные спичками такие слова и рисунки, что на них и сидеть-то противно было. И запах по углам появился тот самый…

— Нет, с этим надо что-то делать! — уже в который раз гневно сказала Петька.

— Давно надо, — философски заметил Генка, — только что мы сделаем?

— Хоть дежурных на ночь оставлять, — сказал Сашка.

— А что? — Петька обвела друзей взглядом. — Давайте в самом деле дежурить.

— Ага, их вон сколько, и все здоровые, как быки, напинают только, и всё, — пробурчал Лёха.

— Да мы их сами! — тут же вспыхнул Олежка. — Ребята! Давайте, правда, их побьём!

— Спор кулаками не решается, — серьёзно сказала Ленка.

— А чем тут решать? — буркнул Олег, но спорить не стал, потому что драться с Щеколдой и его друзьями, и правда, бесполезно: они все во-он какие, одним пальцем раздавят.

— Может, с ними поговорить, — неуверенно предложила Ленка, заранее зная, что ей ответят, — они же тоже люди…

Все посмеялись: поговорить с Щеколдой. Ну-ну!

— Ну не родителям же жаловаться, — вздохнул Сашка.

— А что? — возразил Генка. — Уж взрослых бы они послушали.

— Да ну их, этих взрослых, — сказал вдруг молчавший до сих пор Денёк. — Надо с ними… хитростью бороться.

— Это как?

— А вот так…

К обеду всё для выполнения Денькиного плана было готово. Нашлись и верёвки, и вёдра, и краска. Сделали рогатки, стащили из дома целый пакет гороха, насобирали кусачих репейников. Для очистки совести написали на куске фанеры грозные слова: «Щеколда и его шайка! Ещё раз сунетесь в наш шалаш — вам не поздоровится!» Плакат повесили над входом в шалаш ещё до обеда.

— Вот, теперь хоть честно, — вздохнула Ленка. — Хотя всё равно мне эта затея не нравится.

— Придумай тогда что-нибудь другое, — сказал Сашка.

— Не переживай, всё будет здорово! — подбодрил Лёха. — Они у нас узнают, где раки зимуют!

Идея с ловушкой всем ребятам понравилась. Они весь день провозились, разводя краску, укрепляя ведро с ней над входом, протягивая верёвки-спотыкалки и тренируясь стрелять из рогаток.

— Всё равно они нас потом по одному отловят, — тоскливо сказал Генка.

— Не отловят, — успокоил его Сашка. — Мы ещё что-нибудь придумаем. Денёк, потяни-ка посильнее…

Пока делали в шалаше ловушку, Петька и Денёк рассказали ребятам про дом над обрывом, про Егора и спящий духовой оркестр. Передали приглашение на Дни Рождения.

— Если на День Рождения, то нужен подарок, — сказала Ленка. — Только я совершенно не знаю, что дарят домам на День Рождения.

— Да уж, — расстроилась Петька, но тут же придумала: — Ой, ребята, а давайте сделаем дом сами! Такой же, только маленький!

— Макет?

— Ага… Только можно всё напридумывать, будто он сказочный.

— А из чего делать-то? — спросил Олег.

— Ну, я не знаю… Из всего. Можно из пенопласта и деревяшки. Можно и старые коробки найти.

— И мох насобирать, траву всякую, чтобы обрыв сделать, — подхватил Денёк.

Сашка сказал:

— Голова — Петька! Айда на Утёс!

— А шалаш? — ревниво напомнил Генка.

— Посчитаемся, кто дежурить останется. Всё равно Щеколда днём не появится. А если что, то сразу за кем-нибудь взрослым…

— Ага, а за кем? — протянул Лёха так обиженно, будто его уже оставили дежурить.

— За Иваном нашим можно, — сказала Петька. — Он сейчас дома, он поможет.

— И за моим отцом тоже, — сказал Генка.

Сашка скомандовал:

— Всё, решено! Денёк, считай.

Дежурить выпало Генке. Он пороптал на судьбу и попросил друзей поскорее возвращаться:

— А то мало ли что…

— 2 —

Утёс был волшебным местом, там всегда что-нибудь находилось: сломанный самокат, механизмы от часов, мотки медной проволоки, разноцветные камушки, обрывки сетей.

Бродяги часто ходили на Утёс. Иногда на поиски сокровищ, иногда просто так, посмотреть с него на речку Ямолгу. Хорошо было сидеть на утёсовой макушке и смотреть, как речка неторопливо течёт внизу.

Дорога на Утёс не близкая: нужно пройти три квартала и потом ещё минут пятнадцать идти по берегу. Сейчас ребята неслись во весь опор, ожидание вечерних событий будто щекотало им пятки. Петька на бегу рассказывала Деньку про Утёс.

Вдруг Олежка резко затормозил:

— Вон он, Щеколда.

На скамейке у подъезда сидела почти вся Щеколдинская компания: и вертлявый Шик, и тощий, будто вечно сонный, Валька-заяц, и «приглаженный» мальчик Вова Уренский, и другие. И сам Щеколда — высокий, темноволосый, с орлиным носом и тёмным крылом волос.

Бродяги остановились, поглядывая издалека на них, будто примеряясь, справятся они с ними или нет.

— Вот, смотри, — толкнула Петька Денька в бок, — видишь высокого, в жёлтой жилетке? Это он, Щеколда.

Денёк смотрел как-то странно, потом опустил голову и нахмурился.

— Ладно, пойдёмте, — буркнул Лёха.

— Чего их разглядывать… Вечером наглядимся досыта, надоест.

И ребята пошли дальше. Но не успели они дойти до моста, Денёк остановился.

— Ребята… — сказал он, — вы извините. Но я сегодня вечером с вами не могу быть там, в шалаше.

— Сдрейфил! — не то удивился, не то возмутился Лёха.

— Да нет! Вы не понимаете…

— Где уж нам… — язвительно бросил в сторону Сашка.

— Он мой брат… — упавшим голосом сказал Денёк.

Сначала Деньку никто не поверил. Даже посмеялись, а Петька возмутилась:

— Какой ещё брат!

— Двоюродный… Папин племянник, Герман Щеколдин. Он в 40-ом доме живёт, да? В 15-ой квартире. А эту жилетку ему моя сестра сшила, между прочим.

— Да-а, история… — протянул Олежка.

— Разве я виноват, что он мой брат! — с отчаянием сказал Денёк.

— Никто тебе не винит, Денёк, — мягко сказала Ленка. — При чём здесь ты? Ты же не можешь отвечать за его поступки.

Лёха же спросил непонимающе:

— Ну, а почему вечером-то не сможешь?

— Ну, как же я… Он ведь брат.

— Подумаешь!

— Вот и подумай! — яростно вступилась за Денька Петька. — Тебе, Лёшенька, этого всё равно не понять, у тебя братьев-сестёр нету.

— Будто я виноват, что нету! — полушёпотом ответил Лёшка.

Петьку будто мокрым полотенцем хлестнуло по щекам: все знали, что Лёшкину маму с его еще не родившимся братишкой сбила машина. Случилась это пять лет назад, ещё до школы.

Шофёра той машины так и не нашли, да и не искали толком.

Ребята замолчали, глядя кто куда. Только Денёк, ничего не знавший про Лёшкину беду, спросил:

— Что же делать, ребята? Их, конечно, надо наказать. Они сами виноваты, но не могу я так… брату.

И Денёк тяжело вздохнул.

— Ладно, чего там… — сказал Сашка.

— Не можешь, так не можешь. Ясное дело, что не можешь. Нам-то Щеколда заклятый враг, а тебе — брат. Пойдёмте на Утёс, чего здесь стоять.

Идти совсем расхотелось, и радоваться тоже, поэтому, наверное, ничего нужного не нашли: Утёс не любил делиться своими сокровищами, когда тяжело на сердце. Когда пошли обратно, Денёк сказал:

— Ребята, я с ним поговорю! Я ему объясню, что он гадости делает. Ну, не дурак же он!

Лёха усмехнулся, все отвели глаза, а Олежка сказал:

— Он тебе, Денёк, конечно, брат, но он, извини, совершеннейший дурак.

— Тогда я… Ребята! Я с дядей Мишей поговорю! С его отцом! Он, знаете, какой… он что-нибудь обязательно сделает!

— Ты, главное, Щеколде не проболтайся, — хмуро сказал Сашка. — Потому что засаду мы всё равно сделаем.

Денёк сразу поник.

— Ну, тогда я пойду.

— Почему?! — вскинула голову Петька. — Не уходи, Денёк! До вечера же далеко!

Денёк потоптался на месте и тихо сказал:

— Вы же всё равно ловушку будете доделывать, а я не могу.

Петьке не хотелось, чтобы он уходил, да ещё вот так, как будто и не друг он вовсе. Она растерянно смотрела на друзей, будто ища поддержки. Олежка поймал её взгляд и не то спросил, не то сказал утвердительно:

— Ну, тогда… До завтра?

Денёк чуть-чуть улыбнулся:

— До завтра!

Все как-то сразу повеселели и разбежались в разные стороны, долго оборачивались, махали друг другу, пока Денёк не скрылся за углом многоэтажки.

Только Лёха хмуро щурил жёлтые глаза, пиная по дороге камушек. А Петька боялась посмотреть в его сторону.

— 3 —

А вечером случилось вот что.

Санька, Генка и Петька были лучшими стрелками двора, поэтому они сидели по углам шалаша с рогатками и горохом наготове. Леха грозился закидать врагов репьями так, что тем останется только постричься наголо. Ленка и Олежка стояли у порога, рядом с ними были вёдра с разведённой гуашью: красной и синей.

Перед самой темнотой Сашка поймал во дворе тихого Морюшкина и дал ему указания:

— Будешь стоять здесь и внимательно слушать: если я вот так свистну, — и он показал, как свистнет, — ты сразу, только сразу же беги к Петушковым. Знаешь Петушковых? Молодец! Беги к ним и зови всех к шалашу, а потом давай к Сумятиным. Пусть они тоже к шалашу придут. Ты всё понял?

Морюшкин испуганно кивнул.

— Ты точно всё понял? Не испугаешься? — на всякий случай уточнил Саня и оставил Морюшкина у Камня.

Сами Бродяги притаились в шалаше и стали ждать Щеколду с дружками. Ожидание это было томительным.

— Может, они вообще не придут сегодня? Сидят сейчас где-нибудь в парке, пиво пьют, а мы тут…

— Тсс! — прервала его Ленка. — Слышите?

— Идут! — прошептал Олежка. Петька почувствовала, как в ней все струнки натянулись, вот-вот лопнут. Она даже всерьёз испугалась, как бы не лопнуть!

В шалаш кто-то осторожно вошел. Во тьме и не разберёшь, кто. Впрочем, кто бы это ни был, ловушка сработала моментально: ведро с водой опрокинулось, загремело. Человек взвизгнул, метнулся в сторону, но споткнулся о верёвки. На него сразу же обрушились потоки синей и красной воды, гороховый обстрел и репейниковые бомбы. Человек тоненько завизжал, заругался, и наши мстители обомлели.

Это был не Шик! Не Щеколда! И никто из них! Это был Лёхин сосед, противный, вечно всем недовольный Ван Ваныч, которого все во дворе звали Скрипуном.

— Бежим! — крикнул Лёха, юркнув в специально приготовленную лазейку. И ребята, побросав рогатки, бросились наутёк. А за шалашом хохотали, улюлюкали и свистели им вслед все щеколдинцы.

— Они знали всё! — Санька пылал справедливым гневом.

— Конечно! Они и Скрипуна туда направили специально! — кипела Петька.

— Да как?

— Подумаешь! Попросили, да и всё.

— Щеколда такой, он может, — тоскливо протянула Ленка.

— Мы пропали, — подвел итог Лёха.

Генка возмутился в ответ:

— Да мы-то при чём? Мы же не его хотели… Ничего нам не будет!

— Ну, вам, может, и не будет, — вздохнул Лёха, — а моему бате он сегодня же напоёт.

— Сегодня не напоёт, — мрачно заметил Олежка. — Сегодня он отмываться будет.

Все тускло улыбнулись.

В дверь Хижины робко постучались.

— Это за нами, — обречённо сказала Ленка.

— Нет, за нами бы не стучались, — резонно заметил Генка, открывая дверь.

Пришёл Морюшкин. Он посмотрел на всех чистыми зелёными глазами и наивно спросил:

— Ну, мне куда? Бежать к Петушковым?

— Заходи. Морюшкин, — вздохнул Генка, — Никуда бежать уже не надо. Добегались.

На Морюшкина набросились с вопросами: что там и как у шалаша.

— Иван Иванович очень сильно ругался, сказал, что жаловаться будет, в милицию пойдёт… А Щеколдин и все там эти… Они в шалаше сидят и, — Морюшкин поморщился, — ну, всякие шуточки там отпускают. А что случилось-то? Я ничего не понял.

— Ты, Морюшкин, просто ещё немного не вырос, — грустно и ласково сказала Петька. — Подрастёшь — поймёшь.

Больше Морюшкин ничего спрашивать не стал.

— Странно всё это… — сказал Санька. — Ну откуда они узнать про ловушку могли? Морюшкин! Ты никому не говорил?

— Я?! — зелёные глаза Морюшкина стали как блюдца. — К-кому?

— Да когда бы он успел? — пробурчал Лёха. — Ты же его за пять минут до этого на караул поставил.

— Ну а кто тогда? — вспыхнул Санька. — Из нас ведь никто не…

Он не договорил, потому что всем в голову пришла одна и та же мысль. Всем, кроме Петьки. Но друзья смотрели на неё.

— Что? — не поняла Петька. — Вы что думаете, это я предупредила Щеколду?

— Не ты, — твёрдо сказал Генка. — А тот, кому это надо было.

— Да кому?

— Щеколда чей-то брат, — ехидно сказал Леха и сузил жёлтые кошачьи глаза.

— Денёк?!

— 4 —

Всю ночь Петька проворочалась, но так и не смогла уснуть. Вчера в Хижине Олежка сказал:

— Мне не хочется верить, что это он, но факты — вещь упрямая.

Факты — вещь упрямая. Денёк один из всех, зная про ловушку, мог связаться со Щеколдой. Он один из всех расстался с Бродягами ещё до прихода вечера; ему одному могло быть жалко Щеколду…

Петька встала ни свет ни заря. Тихо, чтобы не разбудить Галку и Иринку, выскользнула на балкон и постучалась в окно к Саньке. Ей не открыли. Она постучала погромче и понастойчивей. В окне показалась заспанная Сашкина физиономия. Сашка открыл окно:

— Ты чего?

Петька поманила его рукой. Сашка вздохнул и, стащив с кровати одеяло, выпрыгнул через окно на их общий балкон. Они сели рядом у стены. Оба сонные, взъерошенные, укутанные в одеяла. Петька сказала жалобно:

— Сашка… неужели ты взаправду думаешь, что это Денёк?

Сашке не хотелось Петьку огорчать. Он не любил, когда она плачет, когда ей грустно. Но что поделаешь?

— А кто ещё, Петь? Никто больше этого сделать не мог.

Петька вздохнула и тихонько заплакала. Потом вдруг резко замолчала, шмыгнула носом и сказала:

— Я к нему схожу и обо всём спрошу. Я одна схожу.

— Как хочешь, — пожал Сашка плечами и стал отколупывать от стены штукатурку.

Петька терпеливо дождалась завтрака и отпросилась «наподольше». Мама отпустила, но, вздохнув, напомнила, что через два дня конец учебного года:

— А что это значит?

— Каникулы начнутся! — радостно провозгласила Петька.

— Оценки подтяни!

— А-а, поздно, — беззаботно махнула рукой Петька.

Перед тем как отправиться в Лавровый переулок, Петька подошла к Камню. Прислонилась щекой к его холодному боку, погладила ладошкой и мысленно попросила: «Помоги мне, пожалуйста. Пусть это будет не он».

Петька шла медленно, шаркая ногами. Куда ей было торопиться? Как начать разговор с Деньком, она всё равно не знала. Сначала думала: «Вот приду и напрямую спрошу: „Ты нас предал?“». Но чем ближе был Лавровый переулок, тем больше сомневалась Петька. Не хотелось ей, чтобы Денёк был предателем. Но, с другой стороны, почему сразу предателем? Даже если это он рассказал Щеколде? Это ведь только для них Щеколда — враг № 1, а для Денька — брат Герман, Герка, с которым они, может, вместе в машинки раньше играли. «Если бы я знала, что кто-то моему брату, ну вот Олежке, такое готовит, разве бы я не рассказала? Конечно бы рассказала!

— Думала Петька. — Да… Только Олежка — это другое. Щеколда — он большой и противный. Ну и что с того, что противный? Он же всё равно брат! Он для Денька, наверное, как Иван для меня. Разве бы я Ивану не рассказала?»

Петька сильно задумалась. Действительно, рассказала бы она дядюшке, если бы на него готовилась ловушка? Если для этого надо предать друзей и навеки с ними рассориться? Но если не рассказать — это значит предать Ивана. Он, конечно, взрослый и часто Петьку ругает, и вообще они мирно не живут, но всё равно Иван — это Иван. Он ей песни поёт, а когда она зимой болела, каждый вечер читал ей «Чиполлино», будто она маленькая. А однажды они ходили за ягодами и попали в страшную грозу. Он посадил Петьку на закорки, ведёрки с ягодами взял в руки — и бежать. А у самого спина больная, сорванная… И много чего ещё вспомнилось Петьке. И она поняла, что Ивана бы она предать не смогла, рассказала бы… Значит, и Денёк не смог?

— Какая-то запутанная ситуация, — вздохнула по-папиному Петька.

— 5 —

Петька, конечно же, не могла знать, что Денёк тоже мучился весь вчерашний день и сегодняшнее утро. Как прийти теперь в Хижину? Все будут говорить про ловушку, обсуждать. Радоваться, если всё получилось… Нет, при нём радоваться не будут. И всё из-за этого Герки! Не успел найти новых друзей, как тут же потерял…

А ещё мучился Денёк оттого, что сам эту ловушку придумал. Что же получается? Что он сам своему брату устроил ловушку? Да ещё с каким азартом! Вечером папа спросил у Денька:

— Ты чего такой пасмурный?

— Да так… — вздохнул Денёк.

Он весь вечер слонялся по квартире, не зная, чем заняться и что предпринять. Отец осторожно наблюдал за ним. Наконец усадил сына рядом с собой и сказал:

— Ну, давай рассказывай, какие думы тебя одолели. Совесть нечиста?

Денёк повздыхал, повздыхал и всё рассказал.

— М-да, история… — отец потёр пальцем лоб, будто хотел разгладить морщины. — Да, не ожидал я такого от Германа… Но если честно, сын, то и от тебя не ожидал. Ловушка, согласись, не самый честный способ даже на охоте. А Герка и его приятели не звери — люди. С людьми-то всегда можно договориться.

— Да они пытались, пап! Всё бесполезно… Как с ним договоришься, он вон какой детина.

— И всё-таки, всё-таки это как-то не по-человечески…

— А если никак по-другому? — вскинул глаза Денёк.

— Ну уж, «никак», — усмехнулся отец. — Я сам с ним поговорю.

— Сейчас?!

— Ну-у… Сейчас уже поздно. Завтра. Ты давай-ка умываться и спать.

Денёк послушно умылся, лёг в постель, но разве тут уснёшь? С одной стороны, хорошо, что папа не сегодня пойдёт звонить Щеколдиным, а то бы Герка узнал про ловушку и Бродягам тогда несдобровать (уж в этом Денёк не сомневался). Но с другой стороны… с другой стороны, скоро Герка попадёт в ловушку, которую придумал и сам сделал его собственный брат! Денёк совсем запутался, измучился и скоро уснул.

Утром он первым делом бросился к отцу:

— Пап, ну ты позвонил Щеколдиным, ты же обещал?

— Позвоню, позвоню, только попозже. Я с дядей Мишей хочу по поводу этого поговорить, а он сейчас на работе.

— Что у вас за секреты? — спросила мама.

— Так, дела мужские! — отмахнулся отец.

Когда ещё дядя Миша придёт? А ему нужно сейчас, теперь! Тогда можно было бы бежать в Хижину, сказать ребятам:

— Я всё устроил, Герка к вам больше не сунется!

И увидеть, как вспыхнут Петькины глаза, как все обрадуются. Санька, наверное, хлопнет его по плечу: «Молоток, Денёк!» А Ленка засмеётся. А сейчас? Как он пойдёт туда, ничего не сделав?

И поговорить об этом было не с кем. К Петьке идти он не решился, а больше друзей у него в городе не было. Да и нужен был кто-то, кто не знает ни Герку, ни Бродяг, кто сможет посоветовать независимо от своих привязанностей. И вдруг Денёк вспомнил: Егор! Егор из дома над обрывом! А что? Он взрослый и, кажется, умный. Пусть поможет мальчишке разобраться! Он сам говорил тогда: «Если что, приходите». Денёк крикнул в окно:

— Мам, я скоро! — и помчался во весь опор в сторону пруда.

Петька, поглощенная своими нелёгкими думами, сама не заметила, как свернула в другой переулок и пошла в противоположную от Денькиного дома сторону. Скоро она оказалась перед своей любимой лестницей, ведущей к дому над обрывом.

«А что? — подумала Петька. — Пойти бы и рассказать всё Егору. Он взрослый, добрый, пусть мне поможет!»

По привычке робея, Петька поднялась по лестнице и постучала в ворота. Ей открыл тот самый страшный старик. Он посмотрел так сурово, что Петька попятилась и чуть не дала дёру, но старик сказал ласково:

— К Егору? Заходи.

Петька зашла.

— Он на кухне! — крикнул старик Петьке вдогонку и побрёл в сад.

Петька плохо помнила, где в этой громадине кухня, и пошла наугад. Вернее, на голоса: в кухне шел оживленным спор. Неудобно было врываться в чужой разговор, и Петька нерешительно замялась, прислушиваясь. И с удивлением узнала голос Денька. Она рассердилась на него. («Сидит тут, чай пьёт, а я мучаюсь!») И шагнула через порог. Разговор сразу прервался. Увидев Петьку, Денёк смутился, а Егор шумно обрадовался, усадил её пить чай с крыжовенным вареньем, начал расспрашивать про дела. Но Петька отвечала рассеянно, часто невпопад, а сама поглядывала на Денька. А он на неё. Оба друг друга молча спрашивали, и каждый о своём.

«Ведь ты не сердишься, что я ушёл вчера? — спрашивали чёрные глаза Денька. — Как я мог остаться? А теперь я дезертир какой-то получаюсь с обеих сторон, и что делать, не знаю».

«Ведь это не ты, Денёк? — спрашивали Петькины глаза. — Ведь, правда, ты не мог нас выдать? Я-то всё понимаю, я сама не знаю, как бы поступила, но ребята… Ведь это не ты, да?»

— Та-ак, друзья, — сказал Егор, посмотрев долгим взглядом на одного и на другого. — Давайте разбираться вместе. Лиза… Ой, прости, Петька, Петька, — рассмеялся он, увидев сердитый Петькин взгляд. — Мне тут Денёк рассказал кое-что про вашу борьбу с местным бандитизмом. Давай-ка ты теперь всю историю. И подробно. С чувством, с толком, с расстановкой.

И Петька начала рассказывать, «с чувством, с толком, с расстановкой», всё в ярких красках и чуть-чуть преувеличивая (недаром Иван всегда говорит: «Всё, что рассказывает Петька, уменьшайте вдвое, и тогда это будет правдой»). Она всё время смотрела на Денька, и когда дошла до места, как сорвалась засада, увидела, что глаза у него стали большими и совсем тёмными. И Петька сразу поняла, что ничего Денёк не знал, и никакой он не предатель, можно и не спрашивать. И не говорить, что ребята на него подумали.

— Прямо приключенческий роман, — вздохнул Егор. — Ну, а потом? Что было потом?

— Пока ничего. Но Лёху точно накажут. Скрипун — его сосед, он обязательно накапает. Да всем попадёт. Ну, может, под домашний арест посадят. Не убьют же!

Егор внимательно посмотрел на Денька и сказал:

— А знаешь, Денис, ведь ребята, наверное, теперь подумают, что это ты брату про ловушку рассказал.

— Уже подумали, — виновато выдохнула Петька.

— 6 —

Егор пошёл провожать ребят до Хижины. Было решено, что Деньку надо непременно там появиться, а то иначе получается, что он виноват и прячется, хотя на самом деле он никому ничего не говорил.

— Только как это твоим друзьям доказать? — озадаченно спросил Егор у Петьки.

— Вот ещё — «доказать»! Они и так поверят! Я же поверила. Думаете, они глупее?

Егор как-то странно усмехнулся, но ничего не сказал. А Денёк тяжело вздохнул: оправдываться он не умел.

По дороге к Хижине Петька совсем повеселела. Денёк не виноват, Егор поможет всё объяснить Бродягам, и сейчас они покажут ему Хижину и все их богатства: оружие, плащи, книги. Петька трещала без умолку, не замечая настороженного взгляда Денька и его волнения. Радостная, поднялась она по шаткой пожарной лестнице, толкнула дверь.

— Знакомьтесь все! Это — Егор! — весело провозгласила она. — Помните, мы про дом вам рассказывали?

— Ещё один, — едва слышно пробормотал Генка. Он сидел в углу и с остервенением колол орехи. Скорлупа разлеталась по всей Хижине, но никто почему-то ничего Генке не говорил.

— Проходите, раз пришли, — неулыбчиво сказал Сашка.

Это было уж чересчур! Петька почувствовала себя так, будто это она предала друзей и рассказала всё Щеколде. Сунув руки в карманы узких брюк, отчего острые локти её стали похожи на крылья сердитой птицы, она шагнула к Сашке.

— Чего это ты так говоришь? — кулаки у Петьки сами собой сжались.

— Как так? — сощурил синие глаза Сашка.

— Как будто мы враги и предатели!

— Ну не вы, а…

— Договаривай! — угрожающе придвинулась к нему Петька.

Но между ними встал Олег.

— Хватит! — сказал он. — Ты, Петька, сядь и успокойся. И ты, Саня, тоже сядь. Нельзя обвинять, пока вина человека не доказана.

Лешка усмехнулся:

— Как ты докажешь? Может, он тебе сейчас расскажет, как всё братцу разболтал?

— Не болтал я! — взвился звонкий голос Дениса.

На него посмотрели и тут же отвели глаза. И Петька поняла, что, пока она была у Егора, Бродяги тысячу раз всё обсудили и им уже ничего не докажешь. Глаза у Петьки предательски защипало, и она закусила пухлую нижнюю губу, чтобы не разреветься от обиды и беспомощной злости.

Но тут заговорил Егор. Он сказал:

— Вот что, ребята, я, конечно, вам человек совсем чужой и незнакомый, но всё-таки хочу, чтобы всё было честно.

— Кто же не хочет? — с сокрушительной силой разбивая орех, сказал Генка.

— Но, ругаясь, мы ничего не выясним.

— Чего тут выяснять-то? — буркнул Лёшка, но его никто не услышал.

— Давайте-ка устроим Круглый стол и всё спокойно обсудим.

«Круглый стол» — это звучало солидно. Ребята сели в круг на полу и приготовились слушать Егора.

— Я знаю вашу историю, — сказал тот. — Причём из двух уст. Что мы имеем? Вы устроили ловушку — Щеколдин про неё узнал. Вы думаете, что ему рассказал Денис, потому что он его брат.

Денёк отрицает это. Петька ему верит, вы — нет. Так?

Ребята закивали, только Генка, бросивший свои орехи, сказал:

— Я вот, например, тоже ему верю.

— Вот как? — развеселился Егор, а Денёк посмотрел на Генку с благодарностью. — Почему же?

— Потому что это нелогично, — объяснил невозмутимый Генка. — Ведь ясно же, что если всё сорвётся, мы на него подумаем. Если бы он захотел нас выдать, он бы не сказал, что Щеколда — его брат, а пошёл бы к нему и выдал.

— Вот он и пошёл, — упрямо твердил Лёха.

— Ну, это было бы совсем свинство! — возмутилась Ленка. — Выдать нас, а потом прийти как ни в чём не бывало!

— Здесь может быть другое, — задумчиво сказал Сашка. — Он мог не сам рассказать Щеколде, а, например, сказать его родителям, чтобы они на сыночка повлияли. А они не повлияли, а взяли да и предупредили…

— Да нет, — не выдержал Денёк. — Я всё расскажу, ладно?

— Откровенное признание смягчает наказание, — пропел Лёха.

— Мы не в суде, — резко оборвала его Ленка. — Расскажи, Денёк.

Волнуясь, Денёк рассказал. Как много он передумал за вчерашний день и вечером сказал отцу, но тот не успел позвонить, потому что была уже ночь, и позвонит, может быть, только сегодня.

— Но это ничего не объясняет, — пожал плечами Олежка. — Щеколда-то всё равно как-то узнал.

— А может, твой отец тихонько позвонил? Чтобы ты не услышал?

Денёк замотал головой:

— Нет, у нас телефон отовсюду слышно. Да и мы вместе спать легли.

— Ребята, — спросил Егор, — а не мог Щеколдин как-то случайно узнать? Увидеть, как вы готовитесь, надпись на шалаше прочитать или ваши разговоры услышать?

— Нет, не мог. Неужели бы мы не заметили, если кто-нибудь из щеколдинцев или он сам вертелась бы рядом?

— Стойте! — вдруг вскочил Олежка. — А Алёнка? Помните?

Ну, конечно, как же они могли забыть! Когда они рисовали плакат с гневной надписью, рядом играли со своими куклами Катюшка и Алёнка. А Алёнка — сестра Шика, щеколдинского адъютанта! Но Алёнку, в отличие от брата, все во дворе любили. Была она, пятилетняя, улыбчивая и ласковая, никогда никому не мешала. Вот и в тот день подошли они с Катюшкой, смотрели на всё восторженными глазами. Алёнка попросила:

— Можно, я тоже порисую?

И Сашка вручил ей кисточку — буквы разукрашивать. Алёнка нарисовалась вдоволь и спросила:

— А что это будет?

Лёха тогда рассмеялся:

— Вот у своего брата вечером и спросишь!

— Это ему?

— Ему, ему… Сюрпризик!

— …Вот она и спросила!

— Шик не дурак, он тут же смекнул, что тут что-то нечисто!

— Ну, Алёнка!..

— Она же ребёнок, она сама ничего не поняла. Спросила, да и всё.

— Посоветовал, Лёшенька!

— Ну давайте. Теперь всё на меня свалите.

— Да нет, это я так…

— Ребята! — перекричала всех Ленка.

— Мне кажется, мы должны извиниться перед Деньком. Ведь он не виноват.

Все неловко замолчали.

— А это ещё не доказано! — весело запротестовал Леха.

— Сейчас получишь по загривку, — пообещала Петька.

— Понял, заткнулся, упал, уполз…

— Да ладно, — сказал Денёк. — Вы же не знали… Я и сам… Только, знаете, давайте больше без этих… без ловушек всяких, а?

Хижина

— 1 —

На следующее утро Петька проснулась рано-рано, она вообще была ранняя пташка, а летом, когда солнце бьёт в глаза, вставала до петухов. Точнее, до одного петуха, который жил в домишке неподалёку и кукарекал ровно в 7:15. Правда, кукарекал на славу, по всей округе было слышно.

Петька потянулась и вскочила. В ней звенела беспричинная радость. Хотя нет, причины, конечно были. Во-первых, история с Деньком хорошо закончилась. Во-вторых, сегодня последний школьный день, да и тот коротенький: сказали прийти сдать учебники и получить новые. Это тем, у кого всё в порядке с оценками. У Петьки — в порядке. Даже Анна Матвеевна вывела Петьке по математике «4». Со скрипом, но всё-таки. Этой скрипучей четвёркой Петька вчера хвасталась папе — и это третья причина для радости. А ещё сегодня все Бродяги пойдут к Егору в гости. И самое главное — Егор вчера пообещал научить Петьку играть на горне.

В общем, такой день стоило начать пораньше. Петька быстро убрала постель (одним комом затолкала её в ящик), засунула за пояс старую тетрадь; в потрескавшихся корочках и тихонько, чтобы никого из домашних не разбудить, вышла из квартиры.

В подъезде было пыльно, прохладно и сумрачно. Но вот Петька толкнула подъездную дверь, и на неё обрушилось раннее летнее утро. Тихое ликование охватило Петьку. Она рассмеялась, подпрыгнула, пытаясь достать ветку тополя и, подумав немного, куда бы направиться, побежала в Хижину.

Петька ещё ни разу не была в Хижине одна, без ребят. Тихонько поскрипывал дощатый пол, где-то в углу ещё пел сверчок — не понял пока, что уже утро. Петька распахнула ставни, впуская на чердак солнечный свет. Постояла, подставив лучам лицо и глядя на столпотворение крыш. Где-то внизу дворник мёл тротуары — мерное шарканье метлы долетало до чердака. Ещё слышался гомон воробьев, рокот проезжающих изредка машин и звуки пианино. («Кто-то явно сумасшедший! В такую рань!») Играли упражнения по сольфеджио, монотонно и нудно. Петьке эти упражнения были знакомы и ненавистны, как зубная боль. Три года назад Петьку с треском отчислили из музыкальной школы. Ленка ходила тогда чуть-чуть виноватая, а Петька была счастлива.

Дело в том, что именно Ленка затащила ее «в эту преисподнюю». Когда 1 сентября они оказались в одном классе, то решили «никогда не расставаться и дружить вечно». А после уроков выяснилось, что Ленка идёт сейчас сдавать экзамен в музыкальную школу. И стала уговаривать Петьку пойти с ней. Вообще-то Петька знала, что такое «музыкалка» — Ирина как раз там училась последний год. Но Ленка сделала жалобные глаза:

— Пожалуйста, Петь, я так волнуюсь, когда одна, а мама на работе…

Петька повеселела: поддержать подружку на экзамене — это пожалуйста! Но по дороге Ленка так здорово расписывала учёбу в «музыкалке», говорила, как они будут вместе ходить в школу, разбирать гаммы, играть в четыре руки… В общем, когда дошли до школы, Петька не прочь была уметь играть на пианино. Но она не собиралась тратить на обучение лучшие годы своей жизни. Так она и сказала Ленке.

— Ну, как хочешь, — вздохнула та.

Однако в школе Ленка опять сделала умоляющие глаза:

— Давай ты зайдёшь первая, а потом мне всё расскажешь!

— Да пожалуйста! — рассмеялась Петька.

Она была абсолютна уверена, что у неё ни слуха, ни голоса, и её всё равно не возьмут. Поэтому безбоязненно и даже насмешливо она спела комиссии песенку, отстучала ритм, поотгадывала ноты. И с ужасом услышала:

— Какое чувство ритма у ребёнка! Ну, и на чём же ты хочешь играть?

Тут-то Петька испугалась и слабеющим голосом пролепетала:

— На пианино…

— Очень хорошо! Ты зачислена в первый класс. Завтра в 12 часов общее собрание с родителями. Не опаздывайте! Ольга Михайловна, поздравляю с новой ученицей! — это уже полноватой молодой женщине в очках. Она качнула головой с белыми локонами и ласково улыбнулась Петьке.

Знала бы милая Ольга Михайловна, что скоро устроит Петька!

Домой Петька пришла понурая.

— Ты где была? — накинулась на неё мама. — Мы тебя обыскались! Гена уже давно дома, и Олежка!

— Я в школу отдалась. В музыкальную, — обречённо, но с гордой ноткой сказала Петька. — У меня это… чувство ритма. И Ленка поступила. У неё голос. Завтра собрание.

Этим заявлением Петька разом переменила обстановку. Никто не стал её ругать, а все только хвалили и про всё расспрашивали. Только Ирина простонала:

— Дитя неразумное! На что ты себя обрекаешь?

Но на Ирину цыкнули, а Петьке велели сесть за пианино.

— Смотришься! — оценил папа.

На этом радость от поступления в музыкальную школу закончилась.

Ольга Михайловна, Петькина учительница по специальности, обнаружив на втором месяце обучения у своей новой ученицы ненависть к басовому ключу, нотному стану и «этому чёрному ящику», не рассердилась, не обиделась и не стала спрашивать с нерадивой ученицы строго. На уроках разбирала с ней домашние задания, потому что дома Петька к ним не прикасалась, задавала нетрудные пьески. Но не все учителя были столь же понятливы и милосердны. Сольфеджио Петька стала безбожно прогуливать.

— Мам, я в музыкалку! — папку под мышку и слоняться по городу в то время, как сознательные одноклассники поют «А кто у нас умный…» С хором Петька боролась еще отчаяннее. Татьяне Дмитриевне почему-то очень нравился ее голос, и доставались за это Петьке самые сложные партии. Но к тому времени Елизавета Петушкова научилась падать в обморок. Не по-настоящему, а так, понарошку. Петька выдумывала про себя что-нибудь очень страшное (например, что ей прямо в сердце выстрелили враги), и так верила себе, что бледнела, тяжелела и медленно сползала на пол. Ох, и переполох тут начинался! Но злоупотреблять этим нельзя: после двух таких обмороков мама потащила Петьку в поликлинику. Врач её посмотрел, пожал плечами и выписал витамины.

Петька была уверена, что просто так музыкальную школу бросить нельзя. И она стала «терять» школьные учебники и сборники нот. В конце года она с треском провалила экзамены по всем предметам и была вызвана к директору.

Директор (пожилой, с палочкой, похожий на черепаху) напоил её чаем и спросил:

— Не хочешь учиться?

— Нет, — честно сказала Петька.

— А Татьяна Дмитриевна тебя хвалит. И Ольга Михайловна тоже… Ну, нет так нет.

Он выписал ей справку, что она, Елизавета Петушкова, проучилась в ДМШ № 1 один год, и сказал:

— Локти кусать будешь.

— Нет! — уверила Петька, не веря такому лёгкому освобождению.

— Учебники верни.

— Верну!

— Ну, до свиданья, Елизавета Петушкова.

И Петька чуть не бросилась ему на шею.

Вспомнив сейчас всё это, Петька усмехнулась, посочувствовала невидимому горемыке, третий раз долбившему по клавишам «Гей, ты Висла голубая…», и спрыгнула с ящика. Устроилась на коврике, достала из-за пояса толстую тетрадь. Это был песенник одной маминой подруги. Она подарила его маме давным-давно, когда ещё даже Ирины на свете не было, и песни все были старые. У некоторых мама помнила мелодии и пела Петьке, но в основном на Петькины приставания отвечала:

— Ой, доченька, это так давно было… Слова вроде бы знакомые, а мелодию я, кажется, и тогда не знала.

Но Петьку это не огорчало. Она сама придумывала мелодии ко всем песням в тетради. Они не запоминались, и каждый раз Петька пела по-новому. Но больше всего привлекали в тетради Петьку не песни, а рисунки. Рисунков было много. Что и говорить, мамина подруга тётя Нина была настоящей художницей.

На самой первой страничке были нарисованы мальчик и девочка. Они стояли по разные стороны гигантской (совсем как Камень в Петькином дворе) ракушки-рапана. Девочка прислонилась к ракушке спиной и заплетала косу. А мальчишка (с пушистой белой головой, как у Олежки) лёг на ракушку пузом, растопырив руки, будто хотел её обнять. Рот его был смешно округлён. От удивления, что ракушка такая большая. Или что в ней поёт море. На верхушке раковины-громады сидела кошка и умывалась. Рисунок был очень четкий, детальный, как фотография. Каждый волосок вырисован у мальчишки, каждый узор на девочкином платье. И травинки, и камушки… Много было рисунков в тетради: сказочные города, влюблённые пары, быстроногие олени… Было четыре больших портрета. Самый любимый — мамин. На весь лист — молодое мамино лицо. Полуулыбка, взгляд насмешливый, брови вразлёт. Мама здесь чуть старше Иринки. И не скажешь, что МАМА.

Ещё был суровый моряк в порванной тельняшке. Девочка в панамке (закусила пухлую нижнюю губу и куда-то тянется рукой, и Петьке казалось, что девочка гладит дельфина). Был портрет Ихтиандра из кинофильма «Человек-амфибия». Петька в который раз подумала, что Ихтиандр похож на Денька, такой же узколицый, смуглый, с острыми скулами. Петька улыбнулась. Как хорошо всё вчера закончилась! Теперь Денёк тоже будет Бродягой Заколдованного леса. Надо попросить Ленкину маму и ему сшить плащ. И тогда можно будет устроить настоящее посвящение в Бродяги! Как раньше посвящали в рыцари. Как хорошо, что Денёк оказался ни в чем не виноват, что он такой честный и добрый, настоящий друг, что однажды Петька забрела в Лавровый переулок!

Петька захлопнула тетрадь и огляделась. В Хижине был порядок, устроенный и поддерживаемый Ленкой. Но Петьке так хорошо было здесь среди тишины и уютных знакомых вещей, что захотелось сделать что-нибудь полезное.

Она замурлыкала песенку из старой тетради, стала расставлять «по росту» книги на этажерке. Потом вытрясла половики, подмела пол самодельным веником. Полюбовалась своей работой и решила сходить за Ленкой. Эх, вот бы устроить сигнальную систему, как в «Тимуре и его команде»! Крутанул штурвал, и все Бродяги в сборе, не надо ни за кем бежать!

От порога Петька ещё раз оглядела Хижину. Ласковая радость прокатилась по Петьке, будто солнечный ливень. Как здорово в Хижине! Какая она уютная, родная! И как хорошо, что она есть! Что можно прибежать сюда, когда дома становится неуютно или когда хочется побыть одной! Как замечательно собираться здесь всем вместе, зажигать свечку, рассказывать страшные истории про далёкие миры и придумывать сказки, в которые они будут играть. В Хижине не хочется ссориться, и быть злым не хочется. Петька от избытка чувств широко качнула колокольчик, висящий у двери, и побежала вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Солнце припекало уже вовсю, время шло к полудню, и Петька знала, что дома ей попадёт за то, что убежала до завтрака, никого не предупредив, но даже это не испортило ей настроение. Пробегая через двор, она потрепала за уши дворовую собаку Найду, подобрала по дороге блестящую гайку, кивнула весело Морюшкину, сидящему на железной горке.

— Петь! Петя, подожди! — окликнул её Морюшкин.

— Чего тебе?

— Петь, там Лёшка ваш… С Алёнкой разбирается.

— Че-его?

— Ну, за то… за шалаш.

— Где?!

— У ручья… Петь, подожди!

Но Петька ждать не стала. Ну, Летите! С Алёнкой разбираться! С такой маленькой! Вот бессовестный! Ну, Петька ему даст!

— 2 —

Петькино знакомство с Лёшкой Ахмеджановым началось с драки. Было это сто лет назад, ещё до школы. Весёлая Петька прыгала в новых валенках по снегу и смотрела, какие следы остаются. Прыгала она по-разному: с места, с разбега, как зайцы и как олени. До тех пор, пока чуть не сбила с ног угрюмого незнакомого мальчишку в стареньком, но аккуратном и чистеньком тулупчике, с огромным красным шарфом на шее (сразу видно, одевала мальчика заботливая мама).

— Куда прёшь? — огрызнулся мальчишка тонким голоском. Петька застыла на месте от такого напора. В их дворе задиристых не было. А этот вообще нездешний! Но Петьке ссориться не хотелось. Она заглянула в мальчишкино лицо и увидела, что глаза у него мокрые. Совсем недавно плакал незнакомый мальчишка.

— Ты плакал, да? — участливо спросила Петька.

— А тебе-то что?

— Бедненький! — пожалела его Петька.

— Сама ты бедненькая! — вдруг закричал мальчишка. — Как вот врежу сейчас.

Этого Петькина гордость стерпеть не смогла. Без лишних разговоров Петька ударила мальчишку в плечо. И тут же они, сцепившись, покатились по снегу. Чем бы всё закончилось, неизвестно, если бы из Лёшкиного кармана не выпала пачка этикеток от лимонадных бутылок. Этикетки были новенькие, хрустящие и пахли, как новые книжки. Такие бы подошли для разных игр, которые они устраивали с Олежкой и Генчиком!

— Ух, ты! — выдохнула Петька. — Где взял?

— Где надо, там и взял.

Петька рассердилась:

— Ну, чего ты такой противный? Я же с тобой по-хорошему!

— Да-а… — вдруг жалобно протянул мальчишка. — У тебя бы собаку отобрали…

И он рассказал, что раньше они жили в своём доме, у вокзала, и был у него, у Лёшки, верный пёс Пират. Но недавно папе дали квартиру в Директорском, и старый дом решили продать.

— А Пират? — спросила Петька, сама мечтавшая о собаке.

Они говорят: «Ты не понимаешь, это дворовый пёс, он в квартире жить не сможет…» А он везде сможет, если со мной!

— Они — это родители?

— Ну да.

— Пошли! — решительно дёрнула его за руку Петька.

— Куда?

— К твоим родителям. Им надо объяснить, что собак бросать нельзя.

— Да объяснял я, — устало и горько сказал Лешка. — Всё бесполезно. Папу не переубедишь. Он уже продал его вместе с домом. Говорит: «Он к конуре привык, пусть там и живёт. Нам он зачем в квартире, никакой пользы. А здесь он на свежем воздухе, ему хорошо будет, в своём дворе». А я вчера к воротам подошёл, Пират воет. И я ничем помочь не могу.

Петька тоже не могла, но её готовность Лёшка оценил. Они подружились. Лёшка сказал, что его отец работает на газ-заводе. Волшебные слова «газ-завод» означали завод, где делают газированную воду. Это было одноэтажное серое здание за высоким забором на берегу Ямолги. Лёшка в тот же день повёл туда Петьку — «пить газировку». Они смотрели, как выстраиваются в ряды на конвейере зелёные бутылки, как едут под мойкой, как наполняются шипучей душистой водой, как потом железная рука запечатывает их крышками. Они брали с конвейера прохладные мокрые бутылки без крышек, выпивали, бегом несли их к началу конвейера и снова и снова сопровождали их по всему пути. Лёшку здесь все знали.

— Лёш, и что, даже платить не надо? — восхищённо спросила Петька.

— He-а! Вообще-то я иногда помогаю… штампы на этикетки ставлю, бутылки составляю.

— А можно, я тоже?

— Ну… можно, наверное.

Они проторчали на заводике целый день, а назавтра пришли уже вчетвером — с Олежкой и Генкой. Девять женщин, работавших под началом Лёшкиного отца, давали им несложные задания, угощали газировкой, благодарили за помощь. Лёшка прикипел душой к спокойному, немногословному Генчику, и скоро они стали неразлучны.

— 3 —

Петька нашла Лёшку и Алёнку у ручья, в Заколдованном лесу, как и говорил Морюшкин. Алёнка прижала к себе маленькую плюшевую собачку, глаза её подозрительно блестели. Петька подошла, не здороваясь, села рядом с Алёнкой на скамейку. Лёшка, что-то говоривший, сбился. Смутился и подтолкнул Алёнку:

— Иди отсюда…

— Не пойду, — чуть не плача, но упрямо сказала Алёнка, — я первая здесь сидела, а не ты! Сам вот и иди…

— Ну, ты даёшь! — восхитился её дерзостью Лёха.

— Ты чего к ней пристаёшь? — угрожающе спросила Петька.

— Не пристаю я.

— Пристаёт! — начала плакать Алёнка. — Он пристаёт! Петь, скажи ему!

— Да чего ты, дура, заголосила! — крикнул с досадой Лёшка.

Алёнка заплакала в голос, а Петька набросилась на Лёшку:

— Что ты кричишь? Пристал к маленькой! — она порывисто и грубовато обняла Алёнку. Та хотела вырваться, но Петька не замечала, только сильней прижала её к себе. — Что ты от неё хочешь?

— Знать хочу, говорила она своему брату чего про шалаш или нет!

— Дурак ты, Лёшенька! Зачем тебе это понадобилось?

— Потому что… Потому что я хочу знать, кто виноват, вернее, что этот твой Денёк ненаглядный не виноват!

Петька даже не обиделась на «ненаглядного», до того ей грустно стало:

— Ну почему тебе так не хочется, чтобы человек оказался честным?

Жёлтые Лёшкины глаза сузились. Стали совсем кошачьими.

— Потому что если кое-кто в этого человека влюбился по уши, то это ещё ничегошеньки не значит, — насмешливо, с растяжечкой сказал Лёшка, резко повернулся и пошёл прочь.

Петька так и застыла на месте от этих слов.

Прошлой зимой Бродяги часто катались на санках. Эта забава была самая любимая. Сядешь верхом на старые заслуженные санки, верёвку натянешь, как вожжи, и — вниз! вниз! по укатанной горке. Бывали и весёлые неудачи — санки сворачивали в мягкий пушистый снег. Но однажды Петька врезалась в заледенелый сугроб. Голова загудела ровно и муторно, а лицо жгло, будто в кожу вонзились тысячи ледяных игл — вроде бы и лёд, а лицо горит.

И сейчас, после Лёшкиных слов, Петька будто бы снова на большой скорости врезалась в ледяной сугроб: лицо вспыхнуло, загорелось огнём, а голова загудела. Алёнка стала дёргать Петьку за рукав, но она только головой помотала — ничего, мол, всё в порядке, — и со всех ног бросилась бежать. Через Заколдованный лес, через Поляну, по лестнице в Хижину. Слава Богу, никого! Петька с разбегу повалилась на коврик. Что он такое сказал?! Неужели все так думают? Разве она, Петька, ведёт себя так, что про неё такое думают? Неужели и Денёк тоже думает, что она влюбилась?!

Что ей делать теперь?

— Петь, Петь? Что с тобой? — это неслышно пришла Ленка и осторожно тронула подружку за плечо.

Петька оторвала ладони от лица, посмотрела на Ленку огромными блестящими глазами, сказала торопливо и жалобно:

— Лен, Лёшка сказал, что я в Денька влюбилась. Он ненормальный какой-то, с Алёнкой разбирался…

— С Алёнкой разбирался?

— Да… И про меня такое сказал… Зачем он так сказал?

Ленка покачала головой, села напротив Петьки.

— Чумовой какой-то, — вздохнула она. Подняла на Петьку глаза: — Ну, а если бы влюбилась, что с того?

— Да не влюбилась я! — вспыхнула Петька. — Мы просто дружим! Будто нельзя просто дружить… Со всеми остальными можно, а с ним нельзя? Выходит, я и в Сашку, и в Генку влюбилась? И в Олежку, своего брата? И в самого Лёшеньку… — у Петьки вырвался смешок. — И ты тоже!

— Да он сам в тебя влюбился, этот Лёшка, — сказала проницательная Ленка.

— И ты туда же! — уже весело возмутилась Петька. — Вы что, сериалов насмотрелись?

— Да ну тебя, — отмахнулась Ленка.

— Будто в одиннадцать лет человек влюбиться не может.

— Может, — убежденно сказала Петька, — но не собираюсь я ни в кого влюбляться. И вообще пойдём, а то в школу опоздаем. А с Лёшкой я сегодня весь день разговаривать не буду. И назло ему не буду с Денька глаз сводить.

— Назло не надо. А Денёк к Егору придёт?

— Придёт. Слушай, Лен, а твоя мама может сшить ему плащ?

— Ну, наверное… Я спрошу.

— Слушай, я вот что придумала…

И Петька поведала ей свою идею о посвящении Денька в шайку Вольных Бродяг.

— 4 —

Весь день, с самого раннего утра, Петька ждала вечера, чтобы пойти к Егору, в дом над обрывом. Но когда она пришла домой из школы, случилась такая большущая и долгожданная радость, что Петька забыла всё на свете. Папа сказал торжественно:

— Несмотря на все твои мелкие прегрешения, год ты закончила хорошо, и… — он улыбнулся и добавил чуть-чуть виновато: — Вообще-то мы обещали тебе на день рождения, но тогда совсем не было денег. Впрочем, я думаю, такой подарок лучше к лету.

Под эту речь Иван втащил в комнату велосипед. Петька не верила своим глазам. Это был не просто какой-то там велосипед! Это был долгожданный «Аист»: изумрудного цвета, невысокий, лёгкий. Петька целый год на него любовалась в магазине, но он стоил неимоверно дорого — целое состояние. И вот это чудо, её мечта — у неё! Петька взвыла от восторга и повисла у папы на шее.

— Пусти, сумасшедшая!

Петька бросилась к своей «лошадке». Погладила седло, изогнутый руль, тренькнула звонком. Она была так счастлива, что чуть не заплакала. До сих пор у Петьки не было никакого велосипеда. Вернее, с тех самых пор, как она ласково попрощалась с детским «Лёвушкой» и отдала его Галке. У всех Бродяг были, а у нее не было. У Ленки — маленькая тяжёлая «Кама», у Олежки и Сани — стройные, совсем взрослые «Уралы», у Генки — оранжевый «Таймыр». У Лёшки велосипед был самодельный, собранный из старых, купленных на базаре или выменянных у мальчишек частей, но ход у него был получше, чем у остальных. Петьку, конечно, всегда катал кто-нибудь из мальчишек. Сашка даже специальное маленькое седло на раму прикрепил. Но одно дело, когда ты пассажир, и совсем другое, когда всадник. Да ещё если под тобой любимый долгожданный «Аист»!

— Лошадёнок мой, — мурлыкала над ним Петька. — Я покатаюсь, да?

Иван ещё раз проверил тормоза и колёса, затянул все гайки и помог племяннице доставить подарок во двор. Петька присела перед велосипедом на корточки, вдыхая густой запах свежей смазки, резины и нового железа.

— Долго не катайся, на большие дороги не суйся, — предупредил Иван. — А то мама с бабушкой вмиг отберут игрушку.

Он похлопал Петьку по плечу и пошёл домой, а Петька осталась наедине со своим счастьем.

Чуть-чуть волнуясь, она села на велосипед. Вышло у неё это неловко. Но ничего, она ещё научится! Медленно, не торопясь, Петька обогнула двор, а потом выехала на улицу. Она решила сначала испробовать велосипед, а потом вернуться во двор. К этому времени Бродяги уже наверняка соберутся у Камня, и вот она, гордая и счастливая, грациозно въезжает во двор…

— О-ля-ля!

В велосипеде Петьке нравилось всё: и тихое шуршанье упругих, не очень больших колёс, и изогнутая линия рамы, и педали, и звонок, и имя — «Аист».

— Аистёнок мой…

С улицы Декабристов Петька свернула в парк. Там после ночного дождя стояли глубокие лужи. Подняв ноги, Петька врезалась с разгона в их коричневую воду.

— У-ух!

После лужи от колёс на асфальте оставался ровный след рубчиков. И это тоже нравилось Петьке.

— Вперёд! — скомандовала Петька и с бешеной скоростью закрутила педали. Дорожки парка, ворота, Центральная площадь, улица Северная, Часовая, Чайная площадь, школа, переулок без названия, мосток через ручей. Нет, Петька не просто гоняет на велосипеде. Она многое видит. Вот воробьи подрались из-за крошки. Вот коричневый лист оторвался от ветки тополя, но это не осенний лист, просто его высушило жаркое солнце; вот золотой луч скользнул по консервной банке и солнечный зайчик заплясал на заборе. Промчались мимо незнакомые мальчишки на велосипедах, потренькали Петьке звонками: не зевай на дорогах. Одноклассница Юлька помахала рукой из своего окна.

У моста Петька встретила тётю Катю с Марьяшкой.

— Тётя Катя! Здравствуйте! Привет, Марьяшка! — соскочила Петька с велосипеда.

— Здравствуй, Лиза. Марина, что же ты не поздороваешься?

— Здравствуй, — тихо, как мама, улыбнулась Марьяшка.

Тётя Катя была очень красивой. Петьке она казалась самой красивой женщиной на свете после мамы. Она была высокая, худенькая и стройная, как девочка. Руки с длинными пальцами делали только плавные движения, а ходила она так, будто под ногами не было земли. Густые белокурые волосы тётя Катя всегда носила распущенными, и они развевались на ветру, как крылья. А глаза у тёти Кати были прохладные, серо-зелёные, большие и всегда грустные. Такие же глаза с пушистыми чёрными ресницами были и у Марьяшки, и у Олега.

— А мне велосипед подарили, — похвасталась Петька и дунула в Марьяшкины волосы. Светлые, лёгкие, пушистые, как у брата, они поднялись и медленно опустились. Марьяшка засмеялась от щекотки.

— Хочешь, прокачу! — предложила Петька.

— Нет, нет, Лиза, мы торопимся, в другой раз. Ты приходи к нам в гости.

Петька кивнула обрадованно: если тётя Катя приглашает, значит, дома у них все в порядке и дядя Миша не пьёт.

— Передавай привет нашим! — крикнула тётя Катя вслед уезжающей Петьке.

— Пока! — замахала рукой Марьяшка.

Опять замелькали, заплясали деревья, дома, заборы, светофоры, вот опять лужа… Петька резко затормозила: в луже отражались купола и кресты городской церкви. Не то чтобы Петька была очень верующей. Её, конечно, крестили в детстве, и она твёрдо знала, что Бог всё-таки есть, она любила Рождество и Пасху, но после крещения в церкви не была ни разу, обрядов не соблюдала и даже крестик не носила, потому что боялась потерять. А велосипед перед лужей остановила просто оттого, что стало жалко изображения — красиво. Постояла, посмотрела в лужу, потом на всамделишные купола. Церковь стояла на пригорке перед пустырём, и поэтому за ней было только синее небо. Петька слышала от взрослых, что отец Алексий хлопочет, чтобы на месте пустыря заложили сад…

Петька пригляделась. Вот это да! Из ворот церкви выбежал Морюшкин. Бежит, подпрыгивает, в шортах и яркой майке, беззаботный и радостный.

— Ну и ну… Эй, Морюшкин!

Морюшкин резко затормозил (чуть искры сандалиями из асфальта не выбил), заозирался, увидел Петьку, смущённо улыбнулся и подошёл.

— Привет, Морюшкин.

— Привет…

— Ты откуда такой… праздничный? — спросила Петька.

Морюшкин неловко кивнул на церковь — оттуда, мол.

— Ничего себе, — удивилась Петька.

— А чего ты в таком виде неподобающем?

— Я в подобающем, — улыбнулся Морюшкин. — Я же не на службу. И вообще не к Богу, я к папе ходил.

— А… А он у тебя где?

— Папа? В церкви. Он работает батюшкой. Отец Алексий.

— Отец Алексий твой папа?! — выдохнула Петька. Отца Алексия, который восстановил в городе церковь, художника и проповедника, знали все. Говорили, что он настоящий батюшка. — Врёшь!

— Да не вру я, — снова улыбнулся Морюшкин, — почему вру-то?

— А потому что… почему я тогда никогда во дворе его не видела?

— Ну, они же не живут с мамой. Мама развелась с ним, когда он сан принял. Сказала, что всё это дурь, а она быть попадьёй не желает.

«Вот дура!» — подумала Петька, а вслух сказала:

— Ты не расстраивайся…

Морюшкин снова заулыбался:

— Да я не расстраиваюсь. Я же все равно к нему каждый день хожу сюда. И ночую иногда у него.

— Это не то…

— Не то. Но всё-таки лучше. Он сначала совсем уезжать хотел. Я его насилу уговорил остаться.

— А как?

— Ревел беспробудно день и ночь, — бесхитростно признался Морюшкин. Он протянул руку к рулю велосипеда, погладил и сказал, как про собаку:

— Какой у тебя велосипед хороший…

— Ага, — выдохнула счастливая Петька. — Сегодня подарили.

— Здорово. Ладно, я пойду, Петь. Пока.

— Пока, — Петька вскочила в седло и крикнула уже на ходу: — Морюшкин! А как тебя зовут?

— Виталик…

— Виталик… Хочешь, прокачу?

Виталик Морюшкин сдержанно кивнул, но его зелёные и большие, как блюдца, глаза засветились.

— Садись, — кивнула Петька на багажник.

Виталик взобрался на багажник, раскинув тощие незагорелые ноги.

— Поехали!

Вихляя передним колесом от тяжести, Петька с Морюшкиным доехали до своего двора и там распрощались.

А в это время Ирина вздохнула и сказала:

— Ну, теперь мы Петьку совсем видеть не будем…

— Кого-кого? — сделал страшные глаза Иван.

А бабушка разразилась хохотом:

— Ого! Придётся Сергею Арсеньевичу теперь и с тобой бороться!

— Кажется, дворовая Веткина кличка проникла в дом, — подвела итог мама. — Это опасно.

— Это неизлечимый вирус! — почему-то развеселился Иван. — Вот увидите!

— 5 —

После встречи с Морюшкиным Петькино ликование перешло в тихую ласковую радость. Она вдохнула жаркого летнего воздуха, с шумом выдохнула и закрутила педали. Проезжая мимо Лаврового переулка, Петька подумала, что неплохо было бы заглянуть к Деньку, узнать, есть ли у него велосипед. Но, вспомнив утреннюю встречу с Лёшкой, остановилась в нерешительности. Заехать? А вдруг и Денёк решит, что она в него влюбилась? Что она за ним бегает? Петька фыркнула. Но не заехать — совсем глупо. Почему это она должна раздружиться с Деньком из-за какого-то Лёшки? Петька вздохнула. «Как будто человек в одиннадцать лет влюбиться не может…» — вспомнила она. Нет, почему же… может, наверное. Но сама Петька никогда ни о чём таком не думала. Ей было скучно без Денька, и она бежала в Лавровый переулок; ей было с ним интересно, и она тащила его в Хижину. А любовь… Это что-то совсем другое. В книжках и кино от любви всегда страдают, ночами не спят, подвиги совершают и слёзы льют. Петька не страдала. Наоборот — она была очень рада, просто счастлива, что подружилась с Деньком. И никакая Лёшкина любовь тут ни при чём. И не раздумывая больше, Петька на скорости свернула в Лавровый переулок.

В окне Денькиного дома она увидела пухлогубого толстощёкого карапуза.

— Эй! — крикнула Петька. — Ты кто?

— Я — Алтём!

Петька рассмеялась и передразнила:

— Алтём, а Алтём, Денёк дома?

Карапуз обиженно надулся и скрылся. Через минуту он появился в окне вместе с Деньком и сказал отчётливо:

— Он мой бр-рат!

— Ух ты! — весело удивилась Петька.

— Привет, Денёк!

— Привет. Какая машина… Твой?

— Ага! А у тебя есть?

— Велосипед? У нас с братом один на двоих. Я сейчас.

Денёк исчез в окне.

— Алтём, а Алтём! — опять подразнила Петька карапуза. Тот погрозил ей кулачком и скрылся. Когда Денёк вышел из ворот, держа за руль изящный узкоколёсный «Салют», Петька спросила:

— Твоему братишке сколько лет?

— Которому? — рассмеялся Денёк, у которого было три брата и две сестры.

— Артёму? Четыре на днях исполнилось. А что?

— Он специально своё имя не выговаривает?

— Да нет! У него звук «р» почему-то только в слове «брат» получается. Прямо наказание какое-то! Мама с ним бьётся, бьётся…

— Ничего, получится.

— Конечно. Поехали?

Они оседлали велосипеды.

— Умеешь без рук? — спросил Денёк лукаво и отпустил руль.

— Ух ты! Нет, у меня не получится, — самокритично ответила Петька.

— Ерунда, получится! Дай руку. Не бойся.

Петька протянула ему одну руку, другой понадёжней вцепившись в руль.

— Отпускай вторую!

— Нет!

— Отпускай! Я же тебя держу.

— Я боюсь! У меня нет чувства равновесия!

— Всё у тебя есть… Столб! — крикнул Денёк, выпустил Петькину руку и вильнул в сторону. Ещё бы секунда, и их сомкнутые ладошки врезались в телеграфный столб.

— Фу-ух! — выдохнула Петька, остановив велосипед.

Денёк протянул Петьке руку ладошкой кверху и сказал серьёзно:

— Две дороги…

— Что? — не поняла Петька.

— Две дороги — один путь. Ты разве не знаешь? — удивился Денёк.

— Н-нет. А что? Какие дороги?

— Ну… Это примета такая. Мы ехали вместе, а потом из-за столба разъехались. И столб — между нами, ну вроде как разъединил. И чтобы не поссориться, надо руки сцепить и сказать: «Две дороги — один путь». Это, понимаешь…

— Нет! Не объясняй! — запротестовала Петька. — Я поняла…

В ней тревожно, как сигнал горна, отозвалась эта фраза: «Две дороги — один путь». И не хотелось, чтобы Денёк каким-нибудь неточным словом спугнул чувство небывалого простора, которое вдруг распахнулось в Петькиной душе.

— Я поняла, — прошептала она, опустив голову. Повторила про себя таинственное заклинание против случайной ссоры и протянула другу руку: — Один путь?

Денёк серьёзно кивнул.

Потом Петька научит так говорить весь двор и всю школу. А вскоре разнесётся эта примета по всему городу, и то и дело будет то тут, то там раздаваться: «Две дороги — один путь». И каждый раз Петька будет вспоминать этот день.

Петька и Денёк играли в город, где все ездят только на лошадях, где нет ни машин, ни автобусов, ни трамваев, зато в каждом доме найдётся конюшня. Лошадей здесь не выращивают, не покупают и не продают. Они сами приходят из далёкого леса: молодые, сильные, с влажными кроткими глазами. Дворы школ превратились в стоянки для путешественников. Там можно было отдохнуть, перекусить, накормить своего коня и выкупать его (несмотря на каникулы, мойки для обуви работали почти у всех школ). Расплачивались друзья с воображаемыми хозяевами стоянок самой ходовой валютой — гладкими листьями подорожника. Раз в месяц в этом Городе Лошадей устраивались соревнования, а тренировки проходили на ипподроме — футбольном поле Центрального стадиона.

Петька и Денёк так заигрались, что забыли и про Бродяг, и про встречу у Егора. И не вспомнили бы, если бы не встретили его самого.

— О! Конная дивизия! Привет! — поприветствовал их Егор.

— Ой, Егор, здравствуй!

— Вы не забыли, что сегодня у нашего дома День Рождения и мы ждём вас в гости?

Петька прикусила губу, она-то как раз забыла. Но Денёк сказал:

— Конечно, мы помним. Мы даже с подарком придём.

— О! — многозначительно улыбнулся Егор. — Ну, до вечера!

Они попрощались, и Петька спросила:

— Ты про какой подарок, у нас ведь ничего нет!

Денёк замялся и сказал смущенно:

— Ну, я кое-что приготовил… Макет мы уже не успеем сделать, но я его нарисовал.

— Дом?! Здорово!

— Ну… не знаю, как получилось.

— Покажи! — потребовала Петька.

— Так он дома!

— Тогда поехали!

— Нет, давай сначала в Хижину. За рисунком-то успеется.

Петька согласилась и поднажала на педали. Денёк ездил быстро.

— 6 —

Ставни на окнах Хижины были открыты.

— Смотри, Денёк, все, наверное, уже там. Поехали скорей!

— Ага… Петь! — Денёк резко затормозил. У пожарной лестницы, ведущей в Хижину, были свалены табуретки, полки, книги, Петькин старый коврик со слонами, Генкин сундук — небогатое хозяйство Вольных Бродяг. Петька и Денёк переглянулись: что всё это значит?

Дверь Хижины распахнута, оттуда доносятся голоса. Голоса незнакомые… Нет! Знакомые! Это Скрипун и кто-то ещё из взрослых…

— А, Акимовы! Они узнали про Хижину и выселяют оттуда Бродяг!

— Пе-етька-а! — разорвал летний воздух отчаянный Генкин крик. — Бегите за всеми! Нас громят!

Как по команде, Денёк и Петька бросили велосипеды и рванули в разные стороны.

— Я к Сане! — крикнул Денёк.

— Позвоните Олегу! — попросила Петька и помчалась к Ленке.

Все мысли, все настроение сразу сомкнулись вокруг самого главного: их выгоняют! У них отнимают Хижину! Это Скрипун — конечно, он! — мстит им за шалаш! А они-то хотели идти к нему извиняться, хотели все объяснить!

— Что ты стучишь, как ненормальная! — возмутилось Ленка. — У нас маленький ребёнок в доме!

— Лен… Я забыла, прости. Там Хижину… — и Петька вдруг всхлипнула и заплакала. Их замечательную Хижину! Где они собирались, как дома, и никто им не говорил: «Тише, дедушка спит! Иван занимается!» Где никто не ругал, если вдруг оставался беспорядок — всё равно они потом всё уберут! Где она, Петька, так замечательно сидела сегодня утром одна!

Ничего этого Петька не сказала Ленке. Но Ленка и так всё поняла (на то она и Ленка). Оделась, позвонила в соседнюю квартиру Лёшке, и пока тот собирался, заставила Петьку умыться и успокоиться. Ленка всегда такая: если вдруг сваливается беда, она остаётся спокойной и рассудительной. И никаких эмоций. И, как всегда, перед этим спокойствием Петька устыдилась своих слёз, умылась и побежала в Хижину. Не ждать же этого Ахмеджанова! Опять что-нибудь скажет ТАКОЕ!

Из Крайнего дома к Директорскому мчались Денёк и Санька.

— А где Сумятины? — спросил Саня на бегу.

— Геныч там воюет, а отец на работе, конечно, — сказала Петька. — Олежке позвонили?

— Да, он бежит.

Они взобрались по лестнице, через минуту прибежали Ленка и Лёшка. На Лёшку Петька не смотрела.

В первую минуту Петька даже не узнала Хижину, так голо и пусто было в ней. Сразу стали заметны не очень чистые стены и щелястый пол. Половики тёмной грудой лежали в углу, рисунки Денька (старый замок с башнями над морем, дворовая собака Найда, лопоухая и смешная, со щенятами, дорога среди степных холмов) и фотографию парусника «Седов» Генка прижимал к голому перепачканному пузу Видимо, он был дома и услышал шум и решил выяснить, в чём дело. А дело было плохо.

— А-а! — тонко заверещал Скрипунов. — Явились!

Грузный, страдающий одышкой (и как только забрался сюда?) Акимов приветственно заулыбался. Противно так, с издёвкой… Он поглаживал круглый живот под вылинявшей футболкой и то и дело смотрел на свою жену.

Бывшая директриса школы Антонина Артуровна Акимова («А» в кубе), худая и высокая, похожая фигурой на ножницы, знала всё про всех и всегда была права. Во всяком случае, она так думала. Глядя с высоты своего роста (и положения) на растрёпанных, притихших, тяжело дышащих от быстрого бега ребят, она веско заметила:

— Ничего удивительного, Иван Иванович, что эти подростки на вас напали. У них на лицах написано, что они склонны к девиантному поведению.

— Чего? — удивился Лёшка. Получилось у него угрожающе.

— Вот видите, вот видите! — заверещал Скрипун.

А взгляд «А в кубе» ясно выразил: «Ах, этот Ахмеджанов! Всем известный хулиган и двоечник!»

— Что вы здесь делаете? — сказала, наконец, Ленка, голос у неё был спокойный и ясный. Да, Ленка умеет разговаривать со взрослыми.

— Что мы делаем здесь? — насмешливо переспросил Акимов. — Выселяем мы вас, голубушка.

— Не имеете права! — взвился Сашка.

— Права! — закричала «А в кубе», вспомнив, видимо, как она была директором. — Права-то вы свои знаете, а вот обязанности!

Ребята переглянулись: сказано, что называется, «не в тему».

— Почему вы на нас кричите? — возмутился Денёк. — Что вам от нас надо?

— Это наш чердак! — перебила его Петька. — А вы… вы как грабители!

Что тут началось! Акимовы и Скрипун будто с цепи сорвались и начали кричать в три голоса. Чего только не услышали про себя Вольные Бродяги! Они и «отпетые хулиганы», и «колония по ним плачет». И, в общем-то, понятно, зачем им этот чердак. Ну, конечно, только пить, курить, нюхать всякую гадость. Чем ещё можно заниматься на чердаках и в подвалах? Сейчас ведь все дети старше пяти — психи и наркоманы! Только и слышишь о детской преступности!

Петька пыталась их перекричать, но Сашка хмуро остановил её:

— Да ладно тебе. Видишь же — бесполезно!

Его услышала «А в кубе»:

— Да, бесполезно! Продолжать разговор без присутствия взрослых я не намерена!

В таком случае можете продолжать, — раздался спокойный голос. — Надеюсь, моё присутствие вас удовлетворит?

Все обернулись. На пороге Хижины стоял Егор. Он держал за руку Олежку. В их спины било горячее июньское солнце.

— Лежик, ну расскажи ещё раз! Ну, трудно тебе, да? — канючила Петька.

Они лежали с Олежкой на балконе, на надувных матрасах, укрывшись Ивановым спальником и верблюжьим одеялом. Сегодня им разрешили ночевать на балконе, тёте Кате позвонили, чтобы она Олега не теряла. Ночи были тёплые, ясные, и обсудить было что. Сначала к ним присоединился и Саня, но его мама загнала домой, сказала, что он легко простужается. Сашка недовольно заворчал, но Петьке подмигнул: всё равно, мол, приду, когда родители уснут.

— Ну, Лежище! Я уже всё забыла! Расскажи!

— Ну, чего рассказывать-то? — сонно пробормотал Олежка. — Саня позвонил, я побежал, а по пути думаю: если там взрослые, то одних ребят слушать не станут, а если Щеколда, то всё равно нужен кто-то постарше. Ну и свернул к Егору…

— И как только ты его нашёл, ты же у него ни разу не был.

— Можно подумать, что кто-то не знает дом над обрывом!

Петька поближе придвинулась к брату и спросила замирающим шёпотом:

— А старика видел?

— Видел, — пожал плечами Олежка.

— Хороший дед, чего ты его боялась…

Петька сглотнула:

— Ну, ладно… А Егор?

Тут скрипнуло окно, и на балкон, кутаясь в одеяло, выбрался Сашка. Он прошлёпал босыми ногами по деревянному полу, кинул подушку, сказал Петьке:

— Подвинься, — и улёгся рядом.

Петька опять затеребила Олежку:

— А Егор? — и сказала Саньке: — Олег про Егора рассказывает.

— Ну, он мне сразу говорит: «Поехали». Вывел из гаража мотоцикл и — рванули с бешеной скоростью, — этот момент Олежка вспоминал с явным удовольствием, — без шлемов, прямо так… Хорошо хоть «гаишники» не попались.

У меня от скорости потом ещё полчаса в ушах гудело…

— Вы так вовремя примчались, — сказал Сашка.

— Ага, — поддержала восторженно Петька, — прямо как в кино!

— А, — махнул рукой Олежка, — всё равно зря.

— Нет, не зря! — пылко заспорила Петька. — Без Егора они бы нас выпихнули оттуда, вот и всё.

— Вот именно, — поддержал её Сашка.

— Выпихнут ещё, подождите…

— Посмотрим! — сказала жизнерадостная Петька.

… Конечно, Егору заявили, что он не взрослый (чем возмутили всех Бродяг), не из этого двора и вообще неизвестно кто! Но выселение приостановилось. Акимов закрыл чердак и сказал, что соберёт собрание жильцов и напишет жалобу в домоуправление. Выброшенные из Хижины вещи Бродяги бережно сложили у Сумятиных. К этому времени Генкин отец пришёл с работы. Он погладил лысеющий затылок и вздохнул:

— Нда-а… Ситуация. Надо переговорить с Всеволодом Андреевичем. Не горюйте, хлопцы… хм!., и дивчины, что-нибудь придумаем. Собрание — это хорошо. Надо только добиться, чтобы вы тоже присутствовали на этом собрании, а не только взрослые. Тем более обиженные взрослые, — сказал он многозначительно.

Егор тоже сказал: «Не горюйте!» На этом и разошлись. Ни о каком Дне Рождения старого дома не могло быть и речи: настроение было неподходящим, да и вечерело уже. Егор сказал, что можно и потом отметить, дом такого праздника сто лет ждал, подождет еще недельку.

Теперь, лёжа на балконе, Петька слушала посапывание брата и ровное дыхание Сашки и думала, какой длинный был сегодня день. И как в нём всё перепуталось: и хорошее, и плохое. Ей подарили велосипед, о котором она так давно мечтала, но их выселили из Хижины. Да ещё День Рождения сорвался, и она так и не начала учиться играть на горне.

А такое хорошее было утро, так здорово начинался день! Но самое плохое в этом дне было всё-таки не потеря Хижины (Петька твёрдо верила, что им её вернут), нет, самое плохое — это Лёшка. Петька вздохнула. Если бы они поссорились с Лёшкой и даже бы подрались (хотя, конечно, не стал бы Лёшка теперь драться с девчонкой), то было бы проще. Когда ссоришься, легче выяснить, из-за чего ссора, и помириться, а так…

И не ссора, и не дружба, и непонятно, как наладить отношения. Петькины глаза закрывались. Яркие по-летнему звёзды стали размытыми, звуки сливались в неясный шум, похожий на шум моря.

Море и приснилось Петьке в эту ночь. Неспокойное, вечернее, с белыми гребнями волн. Петька шла по песку, за ней тянулась цепочка следов и волочился воздушный змей. Он был намокший, тяжёлый и не мог взлететь.

Собрание жильцов должно было состояться через три дня, Бродяги ходили унылые. На дверях Хижины висел новенький амбарный замок (надо же, не поскупились!). Иногда, правда, ребята проникали на чердак через люк в Генкиной квартире, но вид разгромленного дома наводил на них ещё большую тоску. Егор пытался отвлечь ребят, ходил с ними на реку, в лес. Петьку спросил:

— Может, начнём учиться играть на горне?

Но Петька помотала головой: ей хотелось начать учиться с лёгкостью, с радостью, а сейчас это было совершенно невозможно. Егор её понял. Обнял за плечи: не грусти, мол, всё уладится. Но Петьке верилось в это всё меньше. Случайно она услышала папин разговор с управдомом дядей Севой.

— Как это я их проглядел? — озадаченно говорил дядя Сева. — Вы не подумайте, Дмитрий Сергеевич, что мне чердака жалко, но ведь это небезопасно.

Он был добрый, дядя Сева, и справедливый. Не дал гаражи строить на месте липовой аллеи, для сушки белья отвёл специальное место, чтобы не мешать ребячьим играм; регулярно доставал песок для песочницы и краску для детского городка. И на субботник всегда так зазывал, что все с радостью шли. Но сейчас он, кажется, не мог и не хотел помочь ребятам.

— Всё-таки надо было поставить меня в известность. И Сумятин тоже хорош! Всё бы ничего, но ведь чердак… А вдруг возгорание? Дети, они, знаете ли… дети. И потом, эта перегородка между подъездами, кто, когда её поставил? Ведь если пожарники придут с проверкой, это огромным штрафом пахнет! Ведь это же несоблюдение правил пожарной безопасности, и в случае эвакуации…

Петька понимала, что с правилами безопасности не поспоришь. Когда речь заходила о правилах, взрослые становились непрошибаемыми.

Был ещё один неприятный разговор, который Петька услышала. Точнее, подслушала. Сначала она не собиралась слушать, но мама с папой говорили о ней, и это дало Петьке повод навострить уши. Мама сказала:

— Нет, ты как хочешь, а я считаю, что всё как раз справедливо. Ты только подумай, что они придумали, Митя! Какую-то подлую ловушку, как на зверей, как на охоте!

— Они защищались, Лерочка. И я их понимаю и даже поддерживаю. Может быть, ловушка — не самый честный способ борьбы, но… — Петька почувствовала, что папа улыбнулся. — В детстве, когда тебя обижают, над этим не так уж задумываешься.

— Ну, знаешь ли!

— Нет, я не так сказал! Просто ими руководило даже не чувство мести, это была самооборона. Они защищали свой шалаш и были правы! Мы в детстве сделали бы то же, а то и похлеще.

— За-ме-ча-тель-но! — неприятно усмехнулась мама. — Борцы за справедливость! А пострадал невинный человек. Ну, а если бы ребёнок зашёл, а не Ван Ваныч?

— Ну… дети в такой час не гуляют. И знаешь, этот Ван Ваныч тоже хорош! Получается, что мы поощряем? Выходки этого Щеколдина и его дружков? — папа сердился всё больше. — А с их стороны разве не подлость, так издеваться над шалашом, который ребята строили с такой любовью! Ведь ты, Лера, туда даже не заходила. Это кошмар какой-то: вонь, грязь, похабщина. Вандализм! Да-да! И я счастлив, что моя дочь чувствует, как это скверно, противно, что у неё горячее сердце, и она с этим борется! — у подслушивающей Петьки затеплели уши. — И ты меня не переубедишь!

Мама вздохнула:

— Я и не буду… Но с Веткой всё-таки поговорю. Хочу объяснить ей, что даже со злейшими врагами бороться надо по-честному. Ведь всё можно было решить как-то по-другому.

— Ну-ну! — совсем как Лёшка, усмехнулся папа.

Вечером того же дня мама зашла в детскую. Поцеловала спящую Галку и присела на Петькину кровать.

— Вета… — тихо позвала она. — Я хочу с тобой поговорить.

Больше всего на свете Петька любила разговоры с мамой. Тем более вот такие, серьёзные, по душам, когда никого рядом нет (спящая Галка не мешает, а Ирина придёт ещё не скоро). В такие минуты всё самое плохое в Петьке пряталось где-то в самой глубине, и казалось, будто этого и нет вовсе — плохого. Ни в Петьке, ни вокруг. Ей хотелось в эти минуты всё-всё рассказать маме, про все свои сомнения, радости и страхи, про дурацкие Лёшенькины слова, которые терзали душу, про Денька, про то, как хочется собаку. Из бешеной непослушной Петьки она превращалась в тихую маленькую Вету, всеми силами души тянулась к соединению с маминой душой. Ей хотелось, чтобы мама погладила её, получше укрыла одеялом и подольше не уходила, а что-нибудь рассказывала…

Но сейчас Петька понимала, что этот разговор не сулит ей ничего хорошего.

— Весь двор бурлит, — сказала мама пока не строго, даже почему-то с виноватой и печальной ноткой. — Вот что вы натворили…

— Мы же не виноваты, мама! — не хотелось Петьке спорить, но что делать.

— А знаешь, что они нам наговорили? Этот Скрипун и Акимовы? А ещё взрослые…

— Не черни других, Ветка, тем более своих недругов, тем более взрослых.

— Взрослые, взрослые! — обиженно пробубнила Петька. — Только и слышишь: «Взрослые всегда правы! Не спорь со взрослыми!»

— Взрослые не всегда правы.

— Ага, смотри пункт первый.

— Какой ещё пункт? — не поняла мама.

— Шутка такая есть, — запальчиво объяснила Петька. — Пункт первый: «Взрослый всегда прав!» Пункт второй: «Если взрослый не прав, смотри пункт первый!»

— Ну, знаешь, Вета, — старательно возмутилась мама, хотя Петька почувствовала, что шутка ей понравилась. — Вы же не поняли самого главного: дело даже не Хижине вашей, а в том, что вы устроили в шалаше. Это не просто шалость, а самая настоящая подлость! Испугали старого человека! А если бы у него было больное сердце? И оно остановилось бы от вашей выходки?

— Мы же не знали, что это он. Мы думали — Щеколда! — растерянно пробормотала Петька.

Петька обиделась на маму, но сквозь обиду прорастало чувство запоздалого страха. Петьке, с её богатым воображением, нетрудно было прокрутить ещё раз сцену в шалаше, только с другим финалом. Вот выливаются на тёмный силуэт вода, краски, вот Бродяги щёлкают рогатками, а человек хватается за сердце и падает навзничь на пороге. Они подбегают и видят, что это Иван Иванович. Лёшкин сосед!

— Нет, нет, мамочка, мы же не хотели!

— Тише, тише, разбудишь Галчонка…

Мама помолчала. Потом сказала:

— Я же понимаю, что не Ивана Ивановича. Вот и папа считает, что вы правы в том, что хотели этих парней проучить, только метод борьбы выбрали неудачный. Лучше бы дрались один на один, как раньше…

Петька даже села в постели:

— Мама! Ты их видела? Они же из восьмого класса! — Петька хмыкнула:

— В прошлом году они поймали за гаражами Серёжку Огнева из нашей параллели и давай издеваться. Все деньги отобрали, учебники в грязи изваляли, в сумку насовали дождевых червей, а в волосы ему — репьёв, испинали всего. А ты говоришь, один на один. Попробуй-ка!

— О, Господи! Что за звери… Ну, а может, этот мальчик сам виноват?

— Огнев?! Ты его видела? Он и мухи-то не обидит. Они поэтому и лезут. Да и если бы виноват, что же они не один на один, а всей шоблой? — с хитринкой сказала Петька, подловив маму.

— Вета, ну что за слова! — возмутилась та, чтобы скрыть смущение. — Ты сама скоро не лучше этого Щеколдина будешь!

— Мама!

— Шучу, шучу! Ладно, спи… — вздохнула мама. — Не знаю, может быть, вы и правы. Может, и правда не было другого выхода… Но только вот невинный человек пострадал, а недруги злорадствуют.

Мама поцеловала Петьку в макушку, перекрестила лёгким движением, встала с кровати.

— Мам, а Хижину нам вернут?

— Не знаю, Веточка, завтра увидим… Спи.

Театр Капитанши Арины

— 1 —

Вечерело. Зажигались окна. Затихали улицы. У Камня стояли кони-велосипеды. Смешались их гривы, хвосты, стремена… Они ждали своих всадников, но Бродягам было не до них. Уже целый час шёл суд над Вольными Бродягами из Заколдованного леса.

Господа присяжные заседатели! Эти тёмные личности, именующие себя Бродягами, изволят утверждать, что их деятельность носит гуманный и даже благородный характер. Но мы не можем забыть избиения почтенного Дона Скрипуна в стенах Замка…

Мерно покачивались в такт словам перья на шляпах донов и веера в руках дам. Главный судья расправлял складки мантии. Не хотелось ему наказывать благородных Бродяг, но закон, знаете ли…

Петька встряхнулась.

— Это что же получается? — уже кричала в полный голос «А в кубе», — нападают на честных людей, на немощного больного старика, а потом преспокойненько устраиваются на чердаке! Чем они там только занимаются!

У Петьки от её крика и своей беспомощности зубы начинали болеть.

— Дети играют, — невозмутимо перебил её Сумятин. — Что в этом плохого?

— Играют?! Хороши игры! Куда только родители смотрят!..

И тут поднялся Петькин папа. Он был не очень высокий, но широкоплечий и красивый, а сейчас казался выше всех собравшихся. И Петьке представилось, что он в широкополой шляпе из серого фетра, с изогнутым пером, в развевающемся на ветру плаще и при шпаге. И будто какой-нибудь герцог. Очень хороший, справедливый герцог, который заступается за всех добрых и слабых. В папину речь Петька не очень вникала. Пап говорил примерно то же, что тогда маме: и про самозащиту, и про вандализм, и про справедливость. Его хорошо слушали, кивали, но когда он закончил, снова заголосила «А в кубе»:

— Шалаш вам, значит, жалко, а человека… — её палец уткнулся Скрипуну в живот, — живого человека, значит, не жалко?

— Сто-оп! — остановил всех дядя Сева. — Мы уже совсем не туда заехали. Не то дело разбираем, товарищи, собрание-то по поводу чердака.

— Послушайте! — выкрикнул вдруг Сашка. — Ну что вам, жалко, что мы там играем? Этот чердак никому не нужен был. Там только грязь и мусор… Мы всё убрали, вычистили, всё там устроили, а вы нас выгонять. Вы же сами детьми были…

«Ну, „А в кубе“ точно не была. Она родилась такой», — тоскливо подумала Петька.

— Дети не должны проводить свой досуг без строгого контроля со стороны взрослых. Это приводит к девиантному поведению.

После этой фразы над Поляной повисла тишина. Она, как паутинка в лесу, была соткана из множества нитей-звуков: из дыхания споривших людей, из музыки ночных кузнечиков, из лая собаки где-то неподалёку, из шороха шин по асфальту дороги там, за домами, из шелеста листвы. Петька задрала голову и смотрела на небо. Чтобы не расплакаться. Только одно поняла она из мудрёной фразы «А в кубе». Что Хижину им не отдадут.

И вдруг в этой тишине, сотканной из звуков летнего вечера, прозвучал спокойный голос Петькиной бабушки, Арины Аркадьевны Метельской:

— Почему же без взрослых? Я их контролирую. Разве вы не знали, что мы с ребятами организовали детский театр и на чердаке у нас были репетиции? Подтвердите, Антон Владимирович…

— А… Н-да… да, конечно! — немного запинаясь, подтвердил Сумятин и вытер платком свою лысеющую голову, хотя было совсем не жарко.

— Откройте сундук, если хотите, — голосом, полным достоинства, продолжила Арина Аркадьевна, — посмотрите: там наши костюмы и реквизит.

— 2 —

В конце зимы Петька любила приносить домой веточки тополя. Она бережно ставила их в воду и начинала жить ожиданием маленького чуда: недели через две лопались и распускались клейкие светло-зелёные листики. За окном ревели февральские метели, а на Петькином столе начиналась весна.

Точно такая же весна началась в Петькином сердце после бабушкиных слов. Ребята смотрели недоуменно, а Петька сразу всё поняла и возликовала: бабушка решила их выручить. И выручила! Дело сразу приняло другой оборот.

— Да? А что за театр?

— Как же он называется?

— Когда представление-то дадите?

— Вот уж не знал, что мой Лёха в артисты записался!

— Что же вы сразу ничего не сказали?

— Арина Аркадьевна, возьмите к себе моего оболтуса, может быть, поумнеет.

Заинтересовались все. «А в кубе» поджала губы и удалилась, за ней, как свита, проследовали Акимов и Скрипун. А бабушка, попыхивая трубкой, с достоинством отвечала, и Петька поняла, в кого она, Елизавета Петушкова, умеет так спокойно врать:

— Театр так и называется: «Театр Капитанши Арины».

Взрослые смутились, мальчишки хихикнули.

— Что-о?! Вы не знали, что весь двор зовёт меня Капитаншей? Ах… Думали, что я не знаю! Ну… Спектакль покажем через три недели. Бесплатно, конечно, только помогите с декорациями. Вашего Виталика, Ниночка, я возьму, он вовсе не оболтус. У меня для него и роль есть…

Дело было выиграно. Обвинители отдали ключ, обвиняемые ликовали, защитники обсуждали новость. А управдом дядя Сева немного обиженно сказал Капитанше Арине:

— Всё-таки, Арина Аркадьевна, надо было меня в известность поставить. Театр — это, знаете ли… театр. Дело-то нешуточное!

Вечером Петька благодарно прижалась к бабушке, сидящей на диване с солидным томом Шекспира.

— Что тебе, радость моя?

— Ба-а… А как ты догадалась нам помочь? Давно придумала про театр, да?

— Боже упаси. Я вообще в ваши дела не хотела вмешиваться. Только на собрание посмотрела и поняла, что положение безвыходное, надо на что-то решаться, чтобы вы не стали Щеколдами…

— Ну что ты говоришь такое, бабушка! — возмутилась Петька.

— Ох, Лиза, дружочек, всякое может случиться даже с самыми хорошими детьми, если им нечем заняться. Этот Гера Щеколдин ведь тоже не всегда был таким пакостником.

Петька задумалась. А ведь правда! Сначала все дети хорошие, кто-то покапризней, кто-то поспокойней, но никогда нельзя сказать заранее, какой из него вырастет человек. Все маленькие такие хорошенькие… Вот даже у животных! Гусята, козлята, крокодильчики становятся гусями, козлами, крокодилами. Все были маленькие. Но из кого-то вырастет папа, мама, Иван, а из кого-то Скрипун, Щеколда и «А в кубе».

Петька тряхнула головой.

— Я не знаю, от чего это зависит, — сказала она твёрдо, — но я точно знаю, что мы никогда не будем такими, как Щеколда!

— Ну и славно… Впрочем, Щеколда ещё не конченый человек, — усмехнулась бабушка и углубилась в Шекспира, но Петька опять затеребила её:

— Бабуль, а почему именно театр?

— Ну… если бы я сказала, что веду у вас секцию карате, мне бы мало кто поверил.

Петька хихикнула.

— А когда начнём репетировать?

— О, Господи, Лизок, я не собираюсь всерьёз открывать театр! Это просто чтобы вас оставили в покое… — бабушка наткнулась на Петькин взгляд. — Хотя, наверное, ты права, пообещали что-то там показать…

— Бабушка! — вскочила Петька. — Ты не можешь! Все ребята ждут! Весь двор ждёт! Ты обещала спектакль! И Морюшкина взять…

— Какого ещё Морюшкина?!

— Виталика!

— Ах, Виталика, — бабушка явно не ожидала такого поворота событий и растерялась. — Но, Лизок, театр, сцена, это было так давно!

— Вот и… тряхни стариной!

Бабушке задумалась:

— И впрямь, что ли, тряхнуть?

Петька бросилась ей на шею.

— Я всегда знала, что ты самая лучшая бабушка на свете! — вопила она.

— Лиза, я ещё не…

— Ну, Арина Аркадьевна, дорогая, боюсь, вы теперь не отвертитесь от этой банды, — насмешливо сказал дедушка, внезапно появляясь на пороге.

— Я и не думала отвертеться, дорогой Сергей Арсеньевич, — парировала бабушка, подмигнув Петьке.

— 3 —

Весь следующий месяц запомнился Петьке как сплошная безостановочная чехарда репетиций, занятий и поздних посиделок в Хижине. У Бродяг не было ни одной свободной минуты. Иногда Арина Аркадьевна усмехалась:

— Ну, вы ещё пожалеете, что я помогла вам!

Но напрасно она на это рассчитывала: всем Бродягам нравилась затея с театром, а Петька — та вообще была счастлива. Петька очень гордилась своей бабушкой, она и себя чувствовала причастной к великой театральной жизни. «Рампа», «мизансцена», «амплуа» не были для неё незнакомыми словами, и партер от амфитеатра она отличала, и задник с кулисами и занавесом не путала, и знала, где находится аванс-цена. Теперь Петька «заносилась» перед друзьями, козыряя профессиональными словами и театральными правилами. Генка однажды не вытерпел и сказал:

— Слушай, Петище, хватит задаваться.

Петька посмотрела внимательно на Генку и перестала строить из себя великую актрису.

Генка был её старым товарищем. Их мамы вместе в роддоме лежали и первое время вывозили их в одной коляске гулять. Петька с Генкой ходили в одни ясли. Потом в один детский сад. Потом стали учиться в одном классе. Даже путёвки в лагерь им брали на одну смену и в один отряд. Иногда Петьке казалось даже, что она с Генкой встречается чаще, чем со своим братом Олежкой. У Генки круглое лопоухое лицо, строгие серые глаза и волосы ёжиком. Он очень умный. Дело даже не в том, что он здорово задачки по математике решает или пишет без ошибок диктанты даже за седьмой класс, просто он хоть и редко говорит, но всегда толково и по делу. И никогда не врёт. Когда такой человек говорит: «Не задавайся», то хочешь-не хочешь, а задаваться перестанешь.

Долго мучились с выбором пьесы. Капитанша Арина хотела поставить что-нибудь из классики, «вечное», но ничего не могла подобрать. Наконец Егор предложил:

— Надо самим написать пьесу.

— Но, дорогой мой, это же вам не школьное сочинение, — бурно и насмешливо запротестовала Арина Аркадьевна, — и даже не стихотворение.

Драматическое произведение — труднейший жанр! Там должен быть конфликт, его разрешение, должно быть выверено каждое слово. И мораль, да, должна быть мораль, идея! Нет-нет, это нам не по зубам.

Егор пожал плечами: не хотите, как хотите — но через два дня пришёл к Петушковым с тоненькой тетрадкой в яркой обложке. Арина Аркадьевна прочитала и хмыкнула:

— Что ж! — сказала она. — Неплохо. Очень даже… у тебя есть дар слова, Егор; я, если честно, не ожидала. Извини, что сомневалась в твоих способностях. Елизавета! Труби общий сбор! Сегодня — читка пьесы.

Пьеса называлась «Жизнь и приключения Вольных Бродяг из Заколдованного леса», и была она про то… Ну, в общем, про то, как дети играют. Наверное, не только в этом дворе, но и в тысячах других. Во всех городах, больших и маленьких, и во всех странах мира. Так казалось Петьке в тот день, когда прочитали в Хижине Егорову пьесу. Она объединяла многих героев любимых ребячьих книг и была о вечном: о дружбе и предательстве, любви и ненависти, добре и зле. И добро, конечно, побеждало.

— Здорово, — тихо сказала Ленка, когда Арина Аркадьевна закончила читать. (Она хотела предоставить это право автору, но Егор смутился, застеснялся и отказался.)

— Чур, я буду Робин Гудом! — вскочил Сашка.

— Хи-итрый, — протянул Генка.

— Роли должен режиссёр распределять, — важно сказала Петька и посмотрела на бабушку: «Правильно я говорю?» А потом мельком на Генку: «Я не задаюсь, но ведь, правда, режиссёр должен».

А Арина Аркадьевна между тем задумчиво смотрела на ребят и постукивала пустой трубкой. («При детях не курим».)

— Ну, Александр Строев… попробуйте. Внешние данные ваши вполне соответствуют. Лена, я думаю, ты не против попробовать Русалочку? Отлично. Потрясающий образ злого пирата. Алексей?

— Капитанша Арина вопросительно подняла брови.

— Ну, как всегда! — в сердцах хлопнул себя Лёшка по коленке. — Что, у меня внешние данные тоже, того… соответствуют? Всяким злыдням, да?

— Мы тебя загримируем, — невозмутимо сказала Капитанша Арина. — Имей в виду, роль характерная, очень сложная.

— Злодеев вообще играть сложней, — вставила Петька.

— Да нет… я же не против! — почему-то просиял Лёшка.

А Генка сказал:

— Кто-то же должен отрицательных персонажей играть, иначе никакого спектакля не получится. Я Зловредным учителем могу быть.

— Гена, ценю твоё благородство.

Скоро все роли были распределены: Егор играл короля, а Морюшкин — королевского шута. Олежке досталась самая крохотная роль добродушного Лешего.

— Не бывает маленьких ролей, бывают маленькие актёры, — сказала бабушка. — К тому же у вас с Деньком, как у людей рисующих, полным-полно будет работы с декорациями и реквизитом.

— Значит, я играть не буду? — обрадовался Денёк. — А то я страшно боялся, что вы меня назначите, а у меня совершенно нет таланта… Но я могу музыку подобрать, я в школе раньше всегда на музыке сидел.

— Отлично! От музыки зависит многое.

Арина Аркадьевна Метельская оказалась строгим режиссёром. Репетиции длились по несколько часов, плюс актёрские тренинги и анализ работы. То и дело Денёк и Олежка носились на велосипедах в кулинарию за заварными пончиками (они были пустые внутри, лёгкие, и их на килограмм получалось много), а Генчик открывал люк и кричал, свешиваясь в свою квартиру:

— Ма-ам, пожалуйста, чай поставь!

Ночами Петька спала как убитая, так она уставала за день. Играла Петька Маленькую разбойницу из «Снежной королевы».

— Ха-ха-ха! — захохотал Иван, узнав про это. — Роль как раз для тебя. А я-то все думаю, кого ты мне напоминаешь?

Роль Петьке нравилась. У Егора разбойница была совсем другая, не как у Андерсена. Она отпустила на волю всех своих зверей-пленников, ушла от разбойников и стала жить одна в лесу, в шалаше, помогать лесным обитателям — спасала их от охотников, капканов, пожаров. И костюм свой Петька любила. Мама перешила ей старую Иринину жилетку на шнуровке, смастерила пёструю длинную юбку, дала свою белую рубашку. Волосы Петька заплетала в две косички, на шею вешала старый бабушкин медальон из кокосовой скорлупы. Иван сделал ей тонкий гибкий лук и стрелы, смастерил колчан. Но самое главное — это кинжал. Тонкий кинжал из светлой стали в узорчатых ножнах. Кинжал из бабушкиного сундука. Конечно, он был не настоящий, а театральный, с шариком на конце. Но только не для Петьки. Когда она брала его в руки, то в крови у нее зажигалось что-то такое что хоть сейчас в седло и мчаться во весь опор навстречу опасностям.

В последние дни перед спектаклем бабушка настаивала, чтобы все репетировали в костюмах, и каждое утро, наряжаясь перед зеркалом, Петька вздыхала:

— Почему нельзя всегда так ходить?

Дел было невпроворот. А тут ещё простудился дедушка. Он лежал в своём кабинетике и сильно кашлял. Мама и бабушка сердились на него, потому что он не позволял вызвать врача и не хотел принимать лекарства. Петька, глядя на взрослых, тоже ругала его:

— Ты как маленький, дед!

Дедушка хотел заспорить, но закашлялся, махнул рукой и уткнулся в подушку.

— Дед, дед… — задёргала она его, — давай я тебе молока с маслом погрею?

Не переставая кашлять, дедушка кивнул.

Счастливая Петька бросилась на кухню:

— Мама! Грей скорее молока! И масла, масла туда побольше!

— Ну, что за дурь, Ветка, — отмахнулась мама. — Не до тебя.

Все знали, как Петька любит молоко с маслом («Извращение» — передёргивался Иван) и каким упрямым становится дедушка, когда болеет. Петька надула щёки, поражаясь глупости и вредности взрослых, шумно выдохнула и сказала:

— Я, между прочим, уговорила дедушку лечиться, но если вам это не интересно…

— Ну, наконец-то! — и мама засуетилась у плиты.

— Ай да Петька! Ай да молодец! — протрубила бабушка, не вынимая трубку изо рта.

— Мама, если ты будешь называть Вету этим дворово-уличным прозвищем, деда хватит инфаркт, — предупредила мама. — И никакое молоко не поможет.

Мама моментально всё приготовила. Налила дымящееся молоко с золотистой масляной плёнкой в высокий стакан, поставила на поднос.

— Я, я, мамочка! — затянула Петька, — дай отнесу!

— Ты разольёшь.

— Нет, я буду аккуратно. Ну, мама…

— Тогда по пути всё выпьешь, — рассмеялась мама.

Петька сердито глянула из-под бровей.

— Это нечестно. Я уговорила деда лечиться, я и понесу.

И, ловко забрав у мамы поднос, Петька двинулась по коридору. Она шла осторожно, высунув от напряжения кончик языка, потому что стакан покачивался и чуть-чуть дрожал, как живой, и Петька правда боялась разлить. Дверь кабинетика она открыла ногой и к деду зашла уже выпрямившись, легко, как будто всю жизнь только и делала, что носила подносы.

Дедушка уже не кашлял, поморщился, увидев молоко, и сказал:

— Унеси, Лизок, не буду.

— Дед!

— Не буду, не буду! Это всё выдумки твоей бабушки, я знаю. Она актриса, ей кажется, что если человек чуть-чуть закашлял, то всё, конец света, всех врачей готова в дом собрать.

— Дед! При чем тут бабушка! — возмутилась Петька с грохотом ставя поднос на столик у кровати. — Я сама его согрела, сама донесла. Выпей, дед!

— Не буду, Лизонька. Это гадость такая, пить невозможно.

— Гадость?! — и Петька рассмеялась.

— Ну, ты, дедушка, даёшь! Да это же вкуснотища! Молочко домашнее! Маслице свежее. Ну, давай, выпей.

— Ах, вкуснотища? — лукаво улыбнулся дед. — Вот и пей сама.

— Я? С удовольствием, — Петька забралась на дедушкину кровать, уселась по-турецки и, обжигая пальцы, взяла в руки стакан. — Надо пить маленькими глотками. Давай — я половину и ты половину. Идёт?

— Ли-иза, что за торговля, — поморщился дедушка.

Петька сделала глоток.

— Вай, как вкусно!

Дедушка рассмеялся, а Петька уже разошлась. Она шумно отхлёбывала молоко из стакана, причмокивала, жмурилась от удовольствия и не скупилась на похвалы. Попутно ей удавалось влить в деда пару ложечек, но стакан пустел, дед смеялся, Петька тоже. И тут зашла мама.

— Вета, так-то ты дедушку лечишь! А ну марш отсюда!

— Мама, я лечу его!

— Ты не лечишь, ты сама молоко пьёшь! Брысь, я сказала.

— Нет, нет, Лерочка, она лечит, — попробовал заступиться дед, но мама уже вытолкала Петьку за порог и плотно закрыла дверь. Петька лягнула дверь ногой с досады.

— Не буянь, — донёсся из кабинетика спокойный мамин голос.

— Ну и пожалуйста, — обиженно вздохнула Петька и пошла в детскую.

Она не любила сердиться на маму, но всё-таки даже мама может ошибаться.

— Почему так несправедлива жизнь? — вздохнула Петька, растягиваясь на полу. Галка посмотрела на сестру сквозь пряди длинных волос.

— Пойдём к дедушке, — предложила Петька. Она надеялась, что с Галкой мама их не выгонит.

— Он болеет, — неуверенно ответила Галка.

— Значит, ничем не занят. Пойдём, Галчонок!

— Я дом строю.

— Ну ты и вредина, Галка! — вскочила Петька и пошла в Картинную. Мама в это время как раз выходила от дедушки. Она улыбнулась, увидев Петьку, подмигнула ей и сказала:

— Не дуйся, Ветка, я же не знала о твоём методе лечения.

— А ты бы меня послушала, я бы тебе объяснила.

— Теперь обязательно буду слушать.

Довольная Петька потянулась и обняла маму за шею.

— Можно, я у него посижу?

— Дала бы ему поспать, Веточка.

— Я тихонечко.

— И сняла бы костюм, истреплешь до спектакля.

— Не-а, я в образ вхожу.

Петька пробралась в дедов кабинет. Дед не спал. Он сидел на кровати, нацепив на нос старые очки, читал. На Петьку посмотрел строго, поверх очков. Он не любил, когда его отвлекают. Но взгляд его тут же смягчился, потеплел, и Петька прыгнула к нему на кровать.

— Читай! — потребовала она.

— Что?

— Вот это, — Петька показала на книгу в его руках.

— Вот прямо так с середины?

— Ага! — но Петька тут же спохватилась. — Нет, не читай, ты кашляешь, тебе нельзя горло напрягать. Давай я тебе буду читать, а ты слушай.

— Ну, давай…

Через двадцать минут мама заглянула в кабинетик. Дед спал, а Петька вдохновенно читала.

— Вета… Ветка! К тебе пришли.

— Кто? Саня?

— Нет, твой светлый тёмненький мальчик.

— Денёк! — вскрикнула Петька так, что дедушка проснулся и растерянно заморгал сонными глазами.

— Вета, Вета, тише… дедушку разбудила.

Но Петька была уже в коридоре. Денёк принёс эскизы декораций. Вместе с бабушкой они посмотрели их, кое-что подкорректировали (чтобы легче делать было) и одобрили. Бабушка стала звонить дяде Севе, чтобы узнать, не выделит ли домоуправление «Театру Капитанши Арины» что-нибудь для декораций, а Петька с Деньком побежали собирать народ на очередную репетицию.

Увлечённая спектаклем, Петька не забывала и ещё об одном деле: о принятии Денька в Тайное общество Вольных Бродяг. И, собрав однажды Саню, Генку, Ленку, Лёшку и Олега у Камня, она поделилась своей идеей.

— Зачем это? — пожал плечами Лёшка. — Глупости какие-то!

— Ничего не глупости, — бросилась в атаку Петька. За это время они вроде бы совсем помирились с Лёшкой, но если он вдруг задевал Денька, Петька вспыхивала, как порох.

— А что, интересно, — задумчиво сказал Сашка. — Почему бы нет?

— Он даже не из нашего двора! — активно запротестовал Лёшка.

— Ну и что теперь? — сказал Олежка.

— Я тоже не из вашего, не жить теперь, что ли, кто не из вашего?

— Ну ты… Ты другое дело!

— Такое же дело, — вставила справедливая Ленка. — Денёк всюду с нами, и он настоящий друг, а ни плаща, ни меча у него нет. Это нечестно.

— Почему-то нас никто никуда не посвящал, — ехидно заметил Лёшка, глядя Петьке в глаза.

— Лёшка, — Генка положил руку ему на плечо, — ну чего ты споришь, будто Денька терпеть не можешь? Он хороший парень, и нам хочется устроить ему праздник, разве плохо? Можно сразу после премьеры. Будет логично.

Генка молодец, он всегда умеет найти нужные слова. Уже никто не спорил, а Саня сказал:

— Надо с Егором поговорить. По коням?

— Ленка, а плащ твоя мама сможет сшить?

— Ой! — испуганно округлила глаза Ленка. — Нет… Она не может сейчас. У неё заказов очень много, и Катюша приболела.

— Ну, всё! — сокрушённо сказал Лёшка и вроде бы искренне расстроился, но Петька огрела его гневным взглядом и выпалила:

— Ну и… пусть! Я ему свой могу отдать!

Петька сказала это назло Лёшке, и на секунду ей стало жалко своего алого плаща, который развевается на ветру, как знамя.

— Какие жертвы! — Лёшка насмешливо сузил свои кошачьи глаза.

Петька спросила Ленку:

— Твоя мама потом сможет мне сшить второй? Да, Лен?

— Конечно! — уверила её Ленка. — Вот только Катюшка поправится.

— Всё, к Егору! — скомандовал Сашка.

Бродяги оседлали своих коней и помчались к дому над обрывом. Им открыл Егор.

— Здравствуй, есть дело, — сказал за всех Олежка.

— Заходите, — пригласил Егор, пропуская ребят с велосипедами во двор старого дома, широкий, светлый, всегда чисто выметенный.

— 4 —

Ленка ходила по Хижине, сжав бледные губы. Она то и дело наматывала на палец прядь светлых волос, поправляла костюм и каждую минуту спрашивала, всё ли у неё в порядке: не растрепались ли волосы, не размазался ли грим, и так без конца.

— Я страшно волнуюсь! — говорила она и вдруг спросила: — А ты разве нет?

Петька пожала плечами. Ей было весело и чуть-чуть страшно, как перед экзаменами, а Ленку она вообще не понимала: играла та замечательно, Петька была уверена, что все восхитятся ею, чего же зря волноваться?

— Я обязательно все слова забуду, — запаниковала Ленка и схватила тетрадку с пьесой. — Я уже ничего не помню. Петь, пойдём соку выпьем?

— Да я лопну сейчас! — возмутилась Петька. — Мы уже ведро сока, наверное, выпили.

— Ну, пожалуйста, Петенька, ну ради меня!

Петька вздохнула, пересчитала последние монетки и сказала:

— Ладно, пошли. Но в последний раз! Имей в виду.

Прямо в костюмах они спустились с чердака и побежали в ближайший магазин, где продавали соки в розлив.

— Два стакана сока, — выпалила Петька, опуская на влажное блюдечко монетки. — Тебе какой?.. Яблочный с мякотью и кизиловый.

Молоденькая невозмутимая продавщица поставила стаканы на мойку, достала трёхлитровые банки с соками. За сегодняшний день девчонки прибегали сюда пятый раз. На Ленке странно сказывалось волнение — её начинала мучить жажда. Они перепробовали уже все имеющиеся в продаже соки (томатный, персиковый и яблочный с мякотью, гранатовый, кизиловый), уже пошли по второму кругу, уже истратили все деньги. Ленка пила медленно, маленькими глотками и успокаивалась.

— Скорей бы уже начало, — сказала Ленка, допивая сок.

В магазин влетел Лёшка-Злой пират.

— А, вот вы где! Капитанша всех собирает. Стакан гранатового сока, пожалуйста.

Петька усмехнулась — заметно было, что Лёшка (нахальный Лёшка Ахмеджанов!) тоже волнуется.

— У тебя ус отклеился, — сказала Петька, — дай поправлю.

Она потянулась к Лёшке, но тот отскочил, как от огня.

— Чего ты дёргаешься?

Лёшка смутился, пробормотал:

— Нет, я просто… я сам поправлю.

— Тебе же не видно.

— Я перед зеркалом. Ну, не трогай! — он грохнул стаканом с недопитым соком о прилавок и выбежал из магазина.

— Чумовой какой-то, — растерянно пробормотала Петька.

Ленка смотрела на подружку пристально и весело — так смотрят на человека, когда знают про него что-то тайное.

— Тебе не кажется, что… — начала было Ленка.

— Нет! — резко перебила Петька, потому что ей как раз казалось. — Не надо, Лен… Ну что мне с этим делать?

Глаза у Ленки стали хитрые-прехитрые:

— Ай да Ахмеджанов!

— Входи в роль! — рявкнула на неё Петька. — Русалочка должна быть доброй и бесхитростной.

Петьку жгло странное чувство: смесь досады, жалости, вины и неловкости. Будто это она влюбилась в Лёшку, которому она нужна, как рыбе галоши, и будто все про это знают. Она посмотрела на Ленку.

— Я же не виновата… я же, наоборот, с ним всегда ссорюсь!

Голос у Петьки был такой страдальческий, такой жалобный, что Ленка не обиделась на крик, обняла подружку за талию и сказала серьёзно:

— Жизнь — сложная штука.

У Камня устроили сцену. Дядя Сева выделил театру несколько листов старой фанеры, вылинявшее полотнище светло-зелёного цвета, бумагу и краски. На фанере Олежка и Денёк нарисовали средневековый замок. Из полотна сделали занавес (на верхний край полотна Сашкина мама нашила колечки для штор, в них продели бельевую верёвку, которую натянули между качелями и горкой так, что занавес как раз отгородил условную сцену). Напротив Поляны поставили два ряда скамеек и три ряда стульев. Зрители уже потихоньку начали собираться, и Петька ощутила в сердце дрожь. Она назвала её «Ленкин синдром»: всё ли в порядке, ничего ли она не забудет, ничего ли она не перепутает? Петька поделилась своими переживаниями с братом. Олежка хмуро кивнул в сторону нарисованного замка, там стайкой стояли все артисты. Ленка у зеркальца, которое держал для неё Генка, поправляла волосы, Генка что-то бормотал (наверное, слова повторял), Лёшка и Сашка репетировали самую сложную свою сцену — дуэль, Арина Аркадьевна что-то объясняла Деньку, показывая то на декорации, то на занавес; Морюшкин, который на репетициях так здорово (лучше всех, даже лучше Ленки) играл весёлого шута, был совсем не весел. Уткнувшись в растрёпанную тетрадку с пьесой, он шевелил пухлыми губами, а колокольчик на его цветном колпаке позвякивал, будто Морюшкина бил озноб.

— Да-а, — пробормотала Петька, чувствуя, что её собственный страх куда-то уходит, а вместо него появляется решимость. А когда Олежка сказал: «Глупо, конечно, но я тоже страшно волнуюсь, даже в туалет постоянно охота…», — Петька поняла, что надо что-то делать. Она подошла к Егору и шёпотом потребовала:

— Дай мне горн.

— Вот тебе раз! — удивился Егор. — Ты же хотела у костра играть, для Денька.

— Ну, дай! Мне сейчас важнее. Что ты такой упрямый?

Весь этот месяц после репетиций Петька бежала в дом над обрывом. К Егору и к Леониду Степановичу, тому страшному старику. Там она осваивала нехитрый инструмент — горн.

Тренировала дыхание (держала подолгу то низкую ноту, то высокую), училась правильно сжимать губы и толкать воздух языком, разучивала сигналы. Леонид Степанович то ругал её, то вздыхал:

— Да. Слабоватая ты. Сил в лёгких мало. Трудно девочке на духовых играть. А может, лучше флейта, а?

Петьке уже и на флейте учиться хотелось, и на саксофоне, и на гобое, но главное — горн. Это в первую очередь.

И тогда на посвящении Денька в Бродяги она встанет у большого костра, вскинет начищенный горн (и огонь отразиться в нём золотом) и заиграет самый красивый сигнал — «Зарю». Пусть он не очень подходит для ночного костра, зато он у Петьки лучше всего получается. Вот все удивятся! Ведь никто не знал про её занятия, даже Ленка, даже Одежка, это был их с Егором секрет, сюрприз для всех.

Но сейчас Петька выхватила из сумки горн, вставила мундштук и сыграла «Слушайте все!» Сигнал — проще некуда, но какой фурор он произвёл!

Все бросились к Петьке.

— Ух, ты!

— Откуда?

— Ну, Петище — партизанка!

— А дай мне!

Но Петька сказала строго:

— Значит, так: начало спектакля через пять минут. Зрителей много, но мы не должны трястись, как кролики перед удавом. Артист должен волноваться самую малость. САМУЮ МАЛОСТЬ, слышишь, Ленка! ВОЛНОВАТЬСЯ, а не бояться, Морюшкин! И это я не задаюсь, Ген, я серьёзно говорю. Зрители — это наши соседи, наши родители. Даже если мы ошибёмся, они нам простят. Да и вообще, никто из них не знает, как должно быть! А может, у нас так задумано? Но мы не ошибёмся, мы же столько репетировали! Каждого из нас ночью разбуди, он свою роль отыграет. Так что всё — баста! Будем бояться — провалим спектакль, провалим спектакль — потеряем Хижину.

Петька отдышалась. Разжала стиснутые кулаки. Трудно ей было говорить первую в своей жизни речь. Это Сашка Строев мастер выступать с речами, а она нет. Но сейчас ей, кажется, удалось встряхнуть ребят (и самой встряхнуться), а бабушка, та вообще захлопала в ладоши:

— Браво! Быть тебе, Елизавета Дмитриевна, оратором, — она посмотрела на часы. — Всё, пора. Все по местам. Денёк, я махну рукой — включай музыку. Олег, на занавес. Ну, начнём, помолясь.

— 5 —

Зря волновались Бродяги, спектакль пролетел, как стройная песня, как звонкий льющийся сигнал горна. Когда закрылся занавес, все бросились обниматься, а всегда тихий Морюшкин прыгал, как козлёнок, и подбрасывал свою звенящую шапку. Аплодисменты не смолкали, артисты вышли на второй поклон, и Генка, держа Петьку за руку, сказал:

— Странная штука, я такого Злыдня играл, что самому противно, а ведь и мне хлопают и «браво» кричат.

Алёнка и Юлька, две девчонки-кнопочки, подбежали к артистам с охапками цветов и стали совать всем без разбора колокольчики, васильки, пионы, ромашки, тигровые лилии.

Когда аплодисменты стихли, на сцену вышел управдом дядя Сева. Он подарил Арине Аркадьевне солидный (взрослый) букет бархатно-багровых роз и сказал, заметно волнуясь:

— Вот, значит, как всё вышло… Согласитесь, мы с вами даже не подозревали, что у нас во дворе такие таланты живут. Особенно Виталик нас всех удивил, — дядя Сева спохватился. — Нет, все молодцы, конечно, сыграли на «ура». Мы вас поздравляем с премьерой от всей души. Мы вами гордимся. Да, — тут дядя Сева сделал многозначительную паузу, — конечно, Арина Аркадьевна, дорогая, без вас ничего бы не состоялось. Подумать только, теперь в нашем дворе есть кружок, мало того — театр! А театр — это, знаете ли… Не каждый двор может этим похвастаться.

Дядя Сева ещё бы долго говорил. Но зрители и артисты захлопали. Дядя Сева поклонился, и все стали расходиться.

Петька искала глазами родителей, ей хотелось увидеть их лица, услышать, что они скажут, но почему-то ни папы, ни мамы не было. Петька точно знала, что на спектакле они были. Может, им стало скучно, и они ушли? А тётя Лариса Апрелева вон обнимает Ленку, помогает ей грим стирать, тётя Нина тормошит своего Виталика, что-то говорит ему и смеётся. Сашкина мама помогает снимать и складывать занавес, то и дело ласково улыбается сыну. Даже тётя Катя здесь, обняла Олежку и раскачивается из стороны в сторону…

Петька собрала реквизит и поплелась в Хижину. Резко навалилась усталость. Это из-за волнения, наверное. На сердце у Петьки было тепло, спокойно. А в голове — пусто. Где же мама с папой? Петька бормотала себе под нос известную песню:

Жизнь — игра

И в ней сюжет — любой

Может нам нести печаль и боль,

Но пока игра только для добра,

То прекрасна наша роль.

Это была финальная песня в их спектакле, они сами её пели под гитарный аккомпанемент Егора.

С двух сторон подлетели к Петьке Денёк и Сашка.

— Ну, настроение каково?

— Во!.. — машинально показала Петька большой палец.

— Что-то незаметно, — усомнился Сашка.

— Устала… Саш, ты моих родителей не видел?

— Я своих-то потерял. Мама вроде бы только что на сцене была, пропала куда-то. Ладно, пойдём, Капитанша сказала, что сейчас разбор будет.

— Какой разбор? — удивился Денёк.

— Спектакля, — объяснила Петька.

— Все ошибки будем разбирать, кто что не так сказал и сделал.

— Так спектакль же уже отыграли. Зачем разбирать?

— Не знаю, так полагается, — устало сказала Петька.

Но никакого разбора не состоялось. В Хижине был накрыт праздничный стол, и чего только на этом столе не было! И хрустящие сладкие бутерброды, и разные пирожные, и пирожки со всевозможными начинками, румяные, аппетитные, и любимые Петькины бисквиты, желе, мороженое, заварные пончики, яблоки… В центре стола возвышался огромный трёхэтажный торт. В углу на тумбочке закипал пузатый электрический чайник, мамы суетились у стола, папы расставляли стулья. Ирина Петушкова играла с Катюшкой Апрелевой и младшим Сашкиным братом Вовкой. Дядя Сева ходил по Хижине большими шагами и не переставал восхищаться:

— Ну, артисты! Ну, мастера на все руки! И ставни починили… Тут прямо настоящая квартира, а не чердак.

Арина Аркадьевна стояла у окна в вечернем тёмно-синем платье. В ушах у неё сверкали сапфировые серьги (те самые, от страстного поклонника, которым, по смутным Петькиным догадкам, был её дедушка, мамин папа), и была она вся такая… даже не бабушка, а просто не очень молодая, но ещё очень красивая актриса. Петька смотрела на неё и радовалась, что из-за них такой праздник получается, потому что не было бы ничего, если бы не сегодняшняя премьера. А премьеры бы не было, если бабушка бы не придумала Театр Капитанши Арины, а она бы никогда не придумала, если бы не история с Хижиной. А не будь Бродяг, не было бы и Хижины.

Так что это они всем праздник устроили.

— Ветка! Что вы застыли на пороге? Проходите, рассаживайтесь.

И Петька увидела маму, она уже разливала чай и улыбалась Петьке ласково и весело. Всю Петькину усталость и пустоту как рукой сняло. Она посмотрела сначала на Денька, потом на Сашку, и сказала:

— Честное слово, если меня сейчас попросят, я ещё один спектакль отыграю.

— Ой, нет, сначала поедим! — запротестовал Сашка.

— А чем кормят? — протиснулся в Хижину Генка и присвистнул, увидев стол.

А Сашка выразительно посмотрел на Петьку и стрельнул глазами в сторону Денька: «Ты не забыла?»

Денёк Хорса

— 1 —

Уже выпита была не одна чашка чая, спета не одна песня, но никто не хотел расходиться. Денёк почти спал, приткнувшись к своей маме, и не заметил, как Егор кивнул Сашке: «Пора». А Сашка дёрнул за рукав Генку, и они скрылись в темноте июльского вечера. Через пять минут Петька подошла к Лёшке и Олежке, показала глазами на дверь — и снова никто не заметил их исчезновения: народу в Хижине в этот вечер было много. Ленка потихоньку достала из сундука какой-то свёрток и с ним выскользнула из Хижины. Виталик Морюшкин напрягся, у него было ответственное задание — он должен был вместе с Егором отвлекать взрослых, чтобы они не заметили отсутствия своих чад. Егор вышел подышать свежим воздухом и, вернувшись через десять минут, показал Петьке раскрытую ладонь. Это был знак, что всё готово.

В сердце у Петьки словно что-то щекотало. Она изо всех сил старалась сдержать улыбку, которая всё лезла и лезла наружу. Чтобы стать серьезной, Петька больно ущипнула себя и подошла к Деньку.

— Денёк, тебя Саня зовёт.

— Куда?

— Да у него цепь с велосипеда слетела, что ли… Он один не может никак сделать, а ты ведь разбираешься.

— Ох уж! — самокритично вздохнул Денёк, уже вставая. Его мама укоризненно сказала:

— Куда опять на ночь глядя? Сейчас уже домой пойдём.

— Да я только велосипед помогу починить. Это быстро, мам!

Денёк выскочил из Хижины вслед за Петькой, но не успел он спуститься по лестнице, как на него обрушилась душная темнота, и чья-то рука зажала рот. Несколько секунд Денёк пытался понять, куда его тащат, накрыв кусачим пыльным одеялом, потом дёрнулся. И ещё раз! Нет уж, его, Дениса Хорсу, просто так не взять! Он вырывался, кричал, пробовал даже кусаться. Неужели это Теркины шуточки? Хорош братец! Денёк дёрнулся изо всех сил и услышал, как тот, кто держал его за левую руку мёртвой хваткой, прошипел сердито:

— Да тихо ты! Весь двор перебудишь.

Лёха?! Денёк притих. Игра! Ну, конечно, это игра. Интересно, а куда его тащат? И что от него хотят? Деньку очень хотелось по-настоящему крепко подружиться с Бродягами. Они и с Петькой уже договорились, что Денёк поступит в их школу, будет учиться с ними в одном классе. Только как стать своим в этой дружной команде, совсем своим?

— Крутой обрыв, иди осторожно, — сказал зловещий голос, но Денёк узнал Олежку. И обрыв, конечно, не обрыв, а бордюр, но сердцу и холодно, и жарко одновременно. Весело и жутко. Наконец остановились. Сквозь одеяло к Деньку просочился свет. Костёр?

Да, это Сашка с Генкой развели у Камня костёр и ждали Денька. Все Бродяги были в своих плащах и при оружии. Увидев процессию, они выстроились у Камня — Генка, Сашка, Ленка и Петька — серьёзные, молчаливые, а Сашка зарычал страшным голосом:

— О, духи Заколдованного леса! Кого привели вы ко мне, Властелину всех дорог и лесов, в этот поздний час? Зачем потревожили и что за спешное дело у вас?

— О, Великий Властелин Заколдованного леса! — ответил серьёзный Олежка. — Мы, верные братья из Тайного общества Вольных Бродяг, просим тебя внять просьбе нашей… — он сделал выразительную паузу.

Замер в томительном ожидании Денёк под одеялом, притихли у Камня девчонки, даже костёр, казалось, затих на секунду.

— Этот отважный воин — наш друг, и мы просим тебя допустить его в наше Братство.

Теперь все должны были по очереди сказать что-нибудь про Денька, одно только слово, но честно, не кривя душой.

— Он справедливый, — сказала Ленка.

— Он весёлый, — сказал Олег.

— Он всегда готов помочь, — сказал Лёшка.

— Он верен своему слову, — сказал Генка.

— Он здорово рисует, — сказал Сашка.

Петька зажмурилась и сказала:

— Он, как солнце, с ним приходит праздник.

Она очень боялась, что кто-нибудь спросит её: «Почему?», — но никто ничего не спросил.

— Ну что ж… — величаво сказал Сашка, — становись на колени, рыцарь.

Денёк опустился на колено, наклонил голову, с него стащили колючее одеяло. Петька взяла из Сашкиных рук меч, возложила его на плечо Деньку и сказала:

— Денис Хорса! Отныне ты навсегда становишься нашим другом и братом. Храни же вольному Братству Вольных Бродяг. Клянёшься?

— Клянусь! — тихо сказал Денёк.

— Испей тогда волшебного нектара и прими из рук Лауры свой будущий меч.

Ленка поднесла к губам Денька пиалу с вишнёвым компотом, в который Лёшка положил, не пожалел, восемь ложек сахара, а после подала ему длинную палку: меч каждый Бродяга должен сделать себе сам. Денёк принял палку, покачал её на ладонях, вопросительно посмотрел из-под чёрных бровей: «Что ещё?», — но все Бродяги уже выдохнули, и Генка по-свойски сказал:

— Айда к костру.

Они расселись у костра полукругом, Лёшка сбегал за Егором и Морюшкиным, и скоро все взрослые из Хижины перекочевали к костру. Сашкин папа принёс аккордеон, стал играть.

— Вальс, вальс! — вскочила Петька.

— Сашка, пойдём!

— Я не умею…

— А я научу!

Несколько взрослых пар уже кружились по Поляне. Егор подсел к Деньку, обнял его за плечи.

— Ну что, Вольный Бродяга, рад?

— Спрашиваешь! — выдохнул Денёк, поглаживая свой будущий меч. — Я об этом всё время мечтал.

Когда разошлись все взрослые («Чтобы через пять минут были дома!» — «И не забудьте костёр потушить!»), ребята стайкой расселись вокруг Егора.

Егор рассказывал:

— То, что вы зовёте себя Бродягами — это здорово, но напрасно вы думаете, что это игра. Совсем даже не игра. Бродяги действительно существуют.

Их судьба — дорога, их дома — шалаши и палатки, их друзья — костёр и охотничий нож. Жизнь их в скитаниях и странствиях, полна приключений, трудностей и вольного счастья. Жизнь, равная свободе. Они живут среди людей, готовые в любой момент прийти на помощь каждому доброму человеку, потому что их предназначение — помогать тому, кто в этом нуждается. Они идут по миру, неся людям веру в свободу, веру в чудо, веру в себя, и каждому, не скупясь, они отдают частичку души. Часто собираются Бродяги все вместе в какой-нибудь старой Хижине в лесу, поют свои необыкновенные песни, рассказывают своим детям сказки, кормят с рук диких косуль и своих верных собак. А утром расходятся вновь в разные стороны, неугомонные странники, сыновья дорог. И, прощаясь друг с другом, они так же, как вы, сцепляют руки и говорят: «Две дороги — один путь». А встречаясь в пути, вспоминают свой девиз:

«Пусть дорога станет судьбой твоей, Пусть костёр станет другом твоим, Пусть мир станет вместилищем души твоей, А идущий рядом — братом твоим».

— Пусть, — тихонько шепнула Петька.

Наверное, её услышал стоящий рядом Денёк, потому что он тоже прошептал:

— Пусть.

А когда Бродяги хотели принять нового человека в своё братство, нужно было, чтобы кто-то за новичка поручился. И тот, кто поручался, дарил новичку свой охотничий нож в знак дружбы и доверия…

Петька вскочила: плащ! Как же она могла забыть! Все выжидательно смотрели на неё.

— Денёк, — сказала Петька, — Денёк, это я привела тебя сюда, да? Помнишь, как мы познакомились? Мне очень твоя матросская рубашка понравилась. И сейчас я думаю: хорошо, что на тебе была эта рубашка, а то я прошла бы мимо, и мы бы не подружились. Вот… И я хочу… — Петька сбилась, смутилась и, наконец, просто сдёрнула с себя алый плащ и накинула на плечи Денька. — В общем, это тебе. Ножей у нас нет, но зато есть плащи.

— А как же ты? — спросил Денёк.

— А, — махнула рукой Петька и хотела объяснить, что тетя Лариса ей ещё сошьёт, но Сашка её перебил:

— А вот об этом спрашивать не полагается.

А Ленка добавила:

— Это уже не твоя забота, Денёк.

— 2 —

В городе наших Бродяг есть большой завод. Не было бы завода, не было бы и города. Поэтому вся жизнь этого маленького городка зависит от завода.

В 7 часов утра раздается первый гудок на заводе. Громко гудит. Весь город слышит и все его окраины. «Вставайте! Вставайте!» Идёт на работу дневная смена, идут ученики в школу, ведут мамы и папы малышей в детский сад. Ребята в школе с нетерпением ждут обеденных гудков: значит, недолго до конца занятий.

Сейчас лето. А гудки всё равно гудят. Отпускают мамы детей гулять, говорят:

— До второго гудка!

И часы не нужны — второй вечерний гудок в половине девятого, никто не ошибётся. Заводские часы — самые точные.

Но самый важный гудок — в половине пятого. Заканчивает работу дневная смена, заводчане спешат домой, а к проходным торопятся ребята, рассаживаются стайками на заборе, и то и дело слышится:

— Мама!

— Ладно, пока, вон мой батя!

— Ну, где мои-то?

Те, кто помладше, обнимают, не стесняясь, кто постарше — подходят чинно, сохраняя независимость, и идут рядышком, будто и не ждали никого вовсе, а так, мимо шли. К четырём часам дня все дворы пустеют и все игры стихают в маленьком городке на берегу Ямолги, и вся жизнь сосредоточивается у трёх заводских проходных.

Петьке встречать у проходной некого. Её мама работает в детской библиотеке и всегда приходит домой в разное время, а папа хоть и работает на заводе, но в Особом отделе, и график работы у него тоже особый. Правда, однажды Петька попыталась встретить Ивана. Сидела вместе со всеми на заборе у проходной, ждала. Дядя, конечно, не мама, но всё равно сердце у Петьки подпрыгнуло, когда она увидела в толпе родное лицо.

Иван глянул на племянницу:

— О, и ты здесь, Акын? — и прошёл мимо.

Петька его догнала, взяла за руку:

— Ваня, ты чего, я же тебя встречаю!

— Да? — как-то рассеянно отозвался Иван. — Ну, пойдём скорее.

Они не просто пошли — побежали, лавируя в толпе.

— Ваня, ну как ты сегодня поработал, как день прошёл? — Петьке казалось, что обязательно про работу надо спросить.

— День как день. Шире шаг, Ветка-Палка!

Сосредоточенно вглядываясь в толпу, Иван почти волоком тащил племянницу. Очень скоро Петька поняла, что они какого-то догоняют. И скорее всего, вон ту белокурую девушку в белом жакете. Ну да, так и есть! Только почему-то как только они к ней приближались, Иван замедлял шаг и глаза у него становились грустными.

«Всё понятно», — усмехнулась про себя Петька и больше Ивана встречать не ходила.

Это у детей летом все дни — выходные, а у взрослых продолжаются рабочие будни. И как всегда, в четыре часа дня Бродяги пошли к проходной, а Петька осталась одна во дворе. Домой идти не хотелось. Петька покачалась на качелях, побродила по липовой аллее, попрыгала через ручей. Решила сходить к Егору, но на пол пути раздумала и вернулась во двор, села на траву у Камня.

«Интересно, почему Денёк сегодня не пришёл?» — подумала она, и, будто в ответ на её мысли, из окна высунулась Ирина и крикнула:

— Лиза! К тебе Денис приходил, какой-то пакет оставил. Очень торопился и очень расстроился, что тебя не застал.

— А что в пакете?

— Я в чужие пакеты не заглядываю, — сказала Ирина так, будто Петька только этим и занимается.

— Вот вредина, — пробормотала Петька и побежала домой. В самом деле, что за пакет? И почему Денёк подождать не мог?

Дома было так же скучно, как и во дворе. Что за день!

— А дедушка где?

— За ягодами поехал, ты могла бы, между прочим, с ним съездить. А то носишься целыми днями, дурака валяешь.

— Какая ты зануда, — вздохнула Петька. — Где пакет?

— В детской, — фыркнула Ирина обиженно и скрылась на кухне. Оттуда донеслось: — Могла бы и спасибо сказать, что я тебя позвала!

— Могла бы, могла бы…

Петька ничего не понимала. В пакете лежала аккуратно сложенная, выстиранная и выглаженная матроска Денька. И рисунок на большом листе твёрдого ватмана. На рисунке — костёр, у костра на бревне сидели Денёк и Егор. Егор положил руку Деньку на плечо. На Деньке огнём горел алый Петькин плащ. Конечно, это вчерашний вечер: вот она, Петька, танцует с Сашкой вальс, а Лёшка набыченно из-под бровей смотрит на них, насупившись. Тут же у костра Олежка катает Ленку на велосипеде, а Генка оседлал Камень и, кажется, распевает песни. Совсем близко к костру на корточках сидит Морюшкин.

Нарисовано было замечательно (и когда он только успел? всю ночь рисовал, что ли?), но Петьке стало тревожно и грустно. Зачем Денёк всё это принёс? Что-то случилось, что-то случилось… Петька перевернула рисунок. Обратная сторона была исписана старательной мальчишеской рукой.

«Петька! Я уезжаю! Меня увозят навсегда. Сегодня. Сказали только утром, чтобы не расстраивать раньше времени. Я не мог предупредить. Этот рисунок — моё посвящение. Наверное, коряво получилось, но я торопился. Спасибо тебе большое, что ты забрела в Лавровый переулок тогда. Я вас никогда не забуду. Матросскую рубашку я тебе дарю, ты же хотела её померить, а вот не получилось. Наш поезд уходит в 16:50. Если сможете, приходите на вокзал. Передавай всем привет. До свидания! Денёк».

— Ирина! Я на вокзал!

— Зачем?!

Некогда отвечать Ирине. Петька на ходу переоделась в матросскую рубашку, ей хочется проводить Денька именно в ней. Некогда и Бродяг искать, поезд уйдёт через двадцать минут (вот и гудок), они обидятся, но поймут. Скорей, скорей! Какой медлительный трамвай! Где этот поезд? Как узнать? Она даже направления не знает!

— Объявляется посадка…

16:50 — Москва-Владивосток, 4-й путь. Быстрее, ноги, ну!

Денёк в алом плаще стоял посреди платформы. Его было видно издалека. Наверное, он надел плащ специально, чтобы быть заметнее. Он оглядывался по сторонам своими глазами-полумесяцами, искал знакомые лица в толпе. Неужели не придут? Мама то и дело выходила в тамбур, смотрела на него и вздыхала, старший брат Юра ждал его у вагона, но Денёк делал вид, что не замечает их. Он тоже ждал. Ждал, что разрежут чужую пёструю толпу четверо мальчишек и две девчонки в ярких плащах, и он успеет попрощаться с ними по-человечески. Что за ерунда — говорить об отъезде в последний момент! «Мы не хотели омрачать твоих каникул. Ты так привязался к здешним ребятам…» Мелькнула знакомая рубашка…

— Денёк!

— Петька! Ух ты! Ты одна? А ребята? Петь, мы уезжаем насовсем.

— Куда?

— К Океану.

Какое широкое слово — «Океан». Оно распахнулось перед Петькой, как необъятный простор, пахнуло влажным песком и водорослями, обдало ветром, криком чаек, привкусом соли… И Петькина душа рванулась навстречу всему этому. Но ей уже не восемь лет, теперь она не скажет, как когда-то Сашке: «Возьми меня с собой!» Да и куда она поедет? От мамы с папой? От своего двора? И Петька смутилась, закусила губу, стала смотреть в сторону. Наконец выдавила из себя:

— Денёк, ну зачем ты уезжаешь?

— У меня же папа военный врач, мы всю жизнь с места на место переезжаем.

— Ой, ну почему обязательно теперь надо ехать куда-то!

— Ну… Петь, это же не от нас зависит.

— Как же теперь быть… — растерянно и уныло пробормотала Петька.

Пока она читала письмо, пока ехала на вокзал, искала поезд, ей казалось, что надо только успеть найти Денька, и он останется. Только сейчас она начала понимать, что ничего не изменить. Её лучшего друга Денька увозят навсегда к Океану.

— Ну, чего ты, Петька, не плачь…

— Я?! Нет, я не плачу. Денёк, а ты мне напишешь?

— Конечно. Я и адрес твой взял у Ирины, думал, вдруг вы не успеете. А остальные?

— Их не было никого, они все родителей встречать ушли. А Ирина мне ничего не сказала про адрес. Ты точно взял?

— Да взял, взял. Даже наизусть выучил: улица Луговая, 15–7.

— 456040. Индекс.

— Да. Я знаю.

Опять между ними повисло молчание. Петька теребила кончик косы, Денёк смотрел на неё из-под чёрных бровей. Потом улыбнулся:

— Померила рубашку?

— Ой, Денёк! — вскинула Петька глаза, — тебе же влетит за неё!

— Нет, что ты! Мама сама…

Петька опять смутилась:

— Спасибо.

А что ещё скажешь?

Из вагона вышла Екатерина Дмитриевна.

— Денис! Заходи, сколько можно… А, Лиза! Прибежала?

— Здравствуйте.

— Здравствуй. Денис, отправление через семь минут.

— Да, я сейчас, мам, — Денёк нетерпеливо дёрнул острым плечом, а Петьке сказал: — Ну, будем прощаться, Петь?

Петька слабо улыбнулась, дедушка всегда ей говорил, что если хочется заплакать, а нельзя, надо улыбнуться.

«Конечно, — подумалось Петьке, — Деньку не грустно совсем. Человек к Океану едет!» Но она посмотрела на Денька и увидела, что он улыбается по той же причине, что и она. И Петька сказала:

— Наш Иван говорит: «Надо прощаться так, будто уезжаешь на день, а встречаться, будто не виделись год».

— Ну… — Денёк протянул Петьке ладонь, — тогда до завтра?

Петька вцепилась в его жёсткую мальчишечью руку, и глаза её стали грустными. Ну как же так? Ну что же это, в самом деле?! Они так подружились, столько дел вместе сделали, и вот на тебе! Денёк ещё и не слышал толком, как она на горне играет, и про собаку Найду и её щенков не знает, Петька ещё не показала ему пещеру в Змеиной горе! Вчера только посвятили человека в Бродяги, а сегодня его берут в охапку и увозят на край земли! И Петьке захотелось крикнуть: «Не уезжай, Денёк!», — но она только сказала негромко:

— А меч ты всё-таки сделай.

— Обязательно, Петь! Я и палку с собой везу, — Денёк улыбнулся. — Мама ругалась сначала, говорит: «И так багажа много, а ты тащишь с собой дубину какую-то, как будто там деревья не растут». Но я всё равно…

Петьке нравилась Денькина мама, но сейчас она рассердилась: увозят человека за тридевять земель, да ещё меч с собой взять не дают! Конечно, там не растут такие деревья!

Объявили отправление.

— Денис! — крикнул Денька из дверей вагона отец.

— Ну всё, Петь, я напишу. Обязательно. Ты мне ответь только. Мы адреса ещё не знаем, я сам напишу, да?

Денёк всё ещё держал Петькину руку. И вдруг сжал её посильнее и сказал очень серьёзно.

— Две дороги, Петька.

— Один путь, Денёк, — улыбнулась она в ответ.

Денёк уедет, будут у них разные дороги. Потом Петька часто будет проходить мимо дома в Лавровом переулке и говорить, что здесь жил её большой друг — Денёк Хорса. Ну и что с того, что знакомы они были всего одно лето? Не в этом ведь дело. Над Петькиной кроватью будет висеть рисунок с посвящения Денька в Бродяги, у Егора — рисунок дома над обрывом. Денёк, конечно же, напишет Петьке, и она ему ответит. Все Бродяги будут ждать прихода почтальонши тёти Зои и Петькиного возгласа:

— Нам письмо от Денька!

Сбор в Хижине, читка, совместный ответ… Потом они повзрослеют, и Денёк станет писать уже не всем Бродягам, а только ей, Петьке, и письма будут приходить отовсюду.

И, может быть, когда-нибудь они встретятся. Недаром ведь каждая девчонка и каждый мальчишка в маленьком городке на берегу Ямолги знает, что если сцепить ладошки и сказать заветное: «Две дороги — один путь», то сколько бы ни было дорог, две или тысяча, всё равно они сойдутся в один-единственный путь.

Content

Татьяна Михеева
Две дороги — один путь

Вольные Бродяги Заколдованного леса

— 1 —

— 2 —

— 3 —

— 4 —

— 5 —

— 6 —

— 7 —

— 8 —

Встреча в Лавровом переулке

— 1 —

— 2 —

— 3 —

Дом над обрывом

— 1 —

— 2 —

— 3 —

— 4 —

— 5 —

Наши братья и наши враги

— 1 —

— 2 —

— 3 —

— 4 —

— 5 —

— 6 —

Хижина

— 1 —

— 2 —

— 3 —

— 4 —

— 5 —

— 6 —

Театр Капитанши Арины

— 1 —

— 2 —

— 3 —

— 4 —

— 5 —

Денёк Хорса

— 1 —

— 2 —